Медведев. Пограничье

Глава 1

Спасение

Мне бы и в голову не пришло этим вечером взламывать охранную защиту парка, да еще ночью, когда поблизости не было ни одного егеря. Но, как это часто со мной бывает, всё решилось не умом, а чем-то другим. Чем-то, что не даёт равнодушно пройти мимо чужой беды.

Я неспешно прогуливался вдоль Большого Сада, когда услышал, что за оградой кто-то плачет. Это были не крик и не истерика, а тихие, усталые всхлипы. Такие, что вырываются тогда, когда уже и слёз нет, а остановиться всё равно невозможно.

На секунду я замер. Всмотрелся в темноту, и через мгновение заметил, как между деревьями показалось что-то белое, словно ткань, подхваченная ветром. Силуэт, который явно был женским, мелькнул и мигом исчез.

— Барышня? — негромко позвал я, стараясь говорить как можно мягче, чтобы не напугать бедняжку. Но ответа не было. Только ветер шелестел листьями на верхушках деревьев. А через мгновение снова донёс тот же несчастный всхлип.

Я ещё раз огляделся по сторонам. Возле ограды было пусто. Ни патруля, ни ни звука шагов в темноте за пределами уличных фонарей. Только ограда с наложенной защитой. Плетение, удерживающее зверей за оградой, оказалось слабым. Так что вскрыть его было парой пустяков. Что я и сделал, осторожно разомкнув магическую способность на небольшом участке. А затем создал плетение, и внезапный порыв ветра перенес меня на другую сторону. Подошвы ботинок ударились о мягкую землю. Быстро осмотрелся, но между деревьев никого не было. А затем я услышал едва слышный плач. Тихо ступая пошёл в сторону звука. И вскоре увидел её.

Девушка сидела под старым раскидистым дубом. На ней было длинное платье, некогда белое и длинное, с вышивкой по подолу и на груди. Сейчас же ткань была порвана, подол грязен и кое-где испачкан землёй. Мне подумалось, что девица бежала или ее тащили. От прически остались только спутанные пряди. Только несколько сатиновых лент чудом остались в волосах. Девушка спрятала лицо в ладонях и глухо всхлипывала. Плечи чуть подрагивали от сдерживаемых рыданий.

Я остановился в паре шагов от нее. Было в этой картине что-то странное, даже противоестественное. Слишком неуместным было это белое платье в темноте среди деревьев, поздним вечером, когда сюда и днём-то мало кто заглядывает. Поэтому я некоторое время просто стоял и смотрел на плачущую девушку. А затем понизив голос, произнес:

— Каким ветром вас сюда занесло…

Девушка вздрогнула, убрала от лица ладони и затравленно уставилась на меня. Попыталась встать, но запуталась в подоле и застыла, как олень в свете фонаря. Лицо её было бледным. Глаза показались испуганными, будто она и сама не до конца понимала, где находится. Или зачем она здесь.

Я не двигался. Просто стоял на месте, опустив руки, чтобы не казаться опасным. Незнакомка смотрела на меня напряженно. Будто ждала, что я либо исчезну, либо подойду и сделаю что-то дурное.

— Как вы сюда попали? — спокойно спросил я.

Она оглянулась, будто только сейчас осознала, где находится. Затем вновь посмотрела на меня и едва слышно ответила:

— Н… не знаю.

Голос её был слабым, словно она и сама не до конца верила своим словам. И от этого стало ещё тревожнее. Ни порезов, ни ран на ней я не увидел. Да и хмельным от нее вроде не пахло. Передо мной была обычная испуганная девушка в платье, которое никак не вписывалось в эту часть Сада.

Я нахмурился, но не стал больше задавать вопросов. Что бы ни случилось, сейчас было ясно одно: ей была нужна помощь. И это место, несмотря на всю его кажущуюся тишину, не было безопасным.

— Не стоит здесь оставаться, — сказал я и протянул руку. — Пойдёмте.

Девушка не ответила. Только чуть помедлила, как будто взвешивала, можно ли мне доверять. Потом всё же вложила свои дрожащие пальцы в мою ладонь. И поднялась на ноги.

Она была невысокой и на вид совсем юной. Если бы не это странное белое платье, я бы подумал, что ей не больше семнадцати. Волосы спутались, в них застряли листья и тонкие веточки. Как будто она долго шла через лес, не разбирая дороги.

Она была на голову ниже меня, щуплая, хрупкая. Мне вдруг подумалось, что она сейчас улыбнется и скажет, что все это часть какого-то розыгрыша. Что приятели устроили шутку, в которой проверяли мое благородство. От этой мысли стало легче, хотя тревога так и не покинула меня.

Я уже собирался что-то сказать, когда она вдруг сжалась. Подняла глаза, и взгляд её стал совсем другим. Напряжённым и очень внимательным. Будто она уловила то, чего я ещё не заметил.

В следующее мгновение за моей спиной раздался звук. Он был низкий, тягучий, почти ленивый, но с таким ворчливым недовольством, что по позвоночнику побежали мурашки. Словно сама земля за моей спиной решила ожить. Огромная тень встала у меня за плечами.

Я понял, кто это даже не оборачиваясь. Единственный зверь, о котором писали во всех газетах столицы. Он не боялся огня, не чувствовал боевой магии, не отступал ни перед чем. Его звали особенным, невероятным и непобедимым. Медведь-гигант, привезённый из Сибири. Та самая гордость местного заповедника, одновременно диковинная и опасная.

И теперь он был здесь. Стоял за моей спиной, наверняка размышляя, стоит ли сожрать заблудившегося путника, или просто разорвать его ради забавы.

Я медленно выдохнул. Мне бы хватило времени рвануть с места при помощи силы, перемахнуть через ограду и спастись. И я даже мысленно уже совершил рывок и оказался вне досягаемости зверя. Но у плана была проблема. Незнакомая девушка, которая доверчиво вложила свою руку в мою ладонь. И магической силы в ней совсем не чувствовалось. Даже если она и могла бежать, то не быстро и не далеко. А уж с таким преследователем… Шансов почти не было. Если я её брошу, она станет легкой добычей зверя.

Она тоже всё поняла. Но не двинулась с места. И я понимал, почему. Парализующий страх делает тело неподвижным и застывшим, как слепок изо льда. Это было плохо. Очень плохо.

Девушка не издала ни звука. Лишь пальцы сжались крепче, будто я был её единственным якорем в этом мире. И мне показалось, что дрожь прошла от неё ко мне не по коже, а глубже.

— Послушай, — прошептал я, почти не открывая рта. — Нам надо бежать. Быстро. Как только можешь. Иначе он нас догонит. Поняла?

Она вздрогнула, будто только сейчас поняла, что я рядом. Глаза её чуть прояснились, и она едва заметно кивнула. Как человек, который ещё не вернулся полностью в себя, но уже понял, что медлить нельзя.

Я сжал её ладонь чуть крепче, чтобы она почувствовала, что я ее не брошу. Вдохнул, позволил силе развернуться внутри, и в следующее мгновение порыв ветра подхватил нас, потянул вперёд, будто мы скользили по воздуху, а не бежали.

Под ногами мелькала дорожка. Я слышал рядом неровное, сбивчивое девичье дыхание. А через мгновение, сзади донёсся рык. Глухой и наполненный злобой. Земля вздрогнула под мягкими лапами. Оставалось лишь надеяться, что нам хватит времени. Моего таланта мастера воздуха было достаточно для меня одного, но было нелегко нести второго человека, и способность впитывала мою силу словно губка.

Мимо мелькали деревья. Тёмные стволы сливались с ночным воздухом. По обе стороны дорожки вспыхивали крохотные магические светлячки, которые взвивались вверх при моём приближении, будто в приветствии. Ну или прощаясь. И небо Большого Сада осветилось разноцветными всполохами, которые не уступали по красоте Императорскому Салюту.

Если бы не страх, разгоняемый злым ревом за спиной, я бы остановился и посмотрел. Потому что это было красиво. Но на созерцание красот не было времени.

Плетение ускорения закончилась. Резко, будто кто-то подрезал мне крылья. Мы со спутницей почти сразу замедлились. А преследователь все также несся следом. Он бежал так, будто земля сама подталкивала его вперёд. И с каждой секундой был всё ближе.

Я отпустил руку девушки, развёл пальцы, собрал остаток силы, активируя броню, и выдохнул. Воздух поддался. Ладони вспыхнули тёплым светом, и я мягко толкнул воздух перед собой.

Порыв ветра подхватил девушку и понёс к ограде. Она тихо вскрикнула, но не от страха, скорее от неожиданности. Едва не врезалась в металлические прутья. Но успела ухватиться за них и с новым потоком ветра легко, словно сорванный с дерева лист, перелетела через верх забор. Она упала в траву за оградой и перекатилась, обхватив себя руками. Я отметил это почти автоматически, буквально в следующее мгновенье рванул следом. И почти успел.

Удар пришёлся в спину. Он был тяжёлый и крепкий, словно меня наотмашь хлестнула гигантская ладонь. Я не сразу понял, что именно меня толкнуло. Просто полетел вперёд, потеряв опору, словно кто-то выдернул землю из-под ног. В следующее мгновение совсем рядом раздался рёв — глухой, с хрипотцой, слишком близкий, чтобы можно было надеяться, что зверь остановится.

Я вскочил на ноги и, не оборачиваясь, метнулся к забору. Попробовал снова притянуть к себе на вдохе остатки силы Но внутри было пусто. Остатки силы выгорели, и Плетения не слушались.

Я побежал без поддержки, на морально-волевых. Так быстро, как мог. Едва ощущаемый силовой щит держался на тонком остатке воли и пульсировал в такт биения моего сердца. Он дрожал, как мыльная плёнка, но всё ещё был, и теоретически мог спасти меня от одного удара хищной лапы. А может быть, даже от двух.

Я никогда в жизни не бежал так быстро. Земля едва касалась подошв, каждый шаг отдавался толчком в позвоночник, кровь стучала в ушах, а легкие словно раскалились. Но я не останавливался.

Позади раздался очередной оглушительный рев. Оглядываться не было необходимости. Я знал, что медведь с каждой секундой был все ближе к тому, чтобы схватить меня и подмять под огромной тушей. Казалось, затылок обдало жаром. Будто дыхание зверя уже касалось кожи. Тёплое, тяжёлое, с запахом шерсти, земли и чего-то едкого, мускусного. Этот запах вбивался в ноздри, проникал глубже, чем хотелось бы.

Дорожка уходила в сторону, но я не свернул. Просто побежал по прямой, срезая угол т рискуя запнуться о торчавший из земли корень дерева или угодить ногой в чью-нибудь нору. Но впереди уже виднелся забор. Он всё ещё казался слишком высоким, но выбора не было. Я чувствовал, как тело напряглось до предела. Руки, ноги работали сами, будто на автомате. А в голове билась только одна мысль: только бы успеть.

Я ускорился. Отменил плетение силового щита, и кровь закипела от остатков силы. В несколько широких шагов я подбежал к ограде, активировал плетение рывка, земля ушла из-под ног. А меня словно подхватил порыв ветра. И я с трудом поднялся над оградой. Пролетел над острыми пиками, которые венчали кованые прутья. Внизу мелькнула трава, чёрные линии тени.

И я тяжело приземлился с другой стороны забора, уходя в кувырок, чтобы погасить энергию прыжка. Мне показалось, что в позвоночнике что-то хрустнуло, но обращать внимания на такие мелочи мне не хотелось. Я просто распластался на спине, тяжело дыша и раскинув в стороны руки на влажной и прохладной земле.

Надо мной качались светлячки. Те самые, разноцветные магические. Они медленно кружили в воздухе, как будто наблюдали. Некоторые зависли почти над лицом и мерцали в такт тому, как стучала кровь в висках.

Где-то сбоку, за границей этого полубессознательного покоя, послышались голоса. Потом хлопки. Не сразу понял, что это аплодисменты. Кто-то стоял рядом и смотрел. Оценивал мое спасение. Мне лень было поворачивать голову, чтобы смотреть на то, кто подошел. Возможно, это был жандарм. Или кто-то из местных егерей. Но я просто улыбаясь лежал на земле. Мне было всё равно. Главное было в том медведь остался по ту сторону забора. А я был по эту. И был жив.

— Молодой человек, зачем вы так рисковали?

Прозвучавший рядом голос был ровным. Спокойным. В нем не было укора или претензий. Просто вежливая необходимость, с которой обычно общаются малознакомые аристократы.

Я медленно повернул голову. Первым делом увидел черные, начищенные до зеркального блеска ботинки, которые стояли довольно близко. Если бы я протянул руку, то мог бы пощупать их и определить, из чего они сделаны. Я поднял голову, чтобы рассмотреть человека чуть лучше и увидел слугу с гербом семьи Кировых. Ровная осанка, сдержанное лицо, короткая стрижка Даже стрелки на штанах брючного костюма, казалось, были выверены до миллиметра. Мужчина смотрел на меня с той самой выученной нейтральностью, которую слуги в доме оттачивают с юности.

Слуга протянул мне руку. Это движение было скорее ритуальным, чтобы не нарушить приличий. Я взялся за его сухую, холодную ладонь, и поднялся. Охнул, чувствуя, как в коленях всё ещё отзывается недавний бег. А все тело отзывалось дрожью.

— Мне ничего не грозило, — выдохнул я, всё ещё стараясь дышать ровно.

— Конечно, — кивнул мужчина, словно отметил это как факт, не споря, но и не соглашаясь. — Хотя эта зверюга, похоже, была иного мнения.

Он скользнул взглядом за мою спину. Я не сразу обернулся. Как будто внутренне не хотел видеть зверя. Но всё же повернулся через плечо.

За забором, в нескольких шагах от нас, стоял медведь. Большой. Даже огромный. Настолько, что я невольно задержал дыхание.

Зверь топтался у самой решётки, раздувая ноздри. Шерсть лоснилась, плечи тяжело поднимались и опускались. Он шумно дышал, и казался недовольным. Вся его громадная туша выражала раздражение за то, что добыча ушла. Морда в складках, глаза чёрные, почти без белков. Он не рычал, не бросался, просто смотрел. С укором. Словно хотел сказать: «Ну и зачем ты сбежал? Так хорошо играли…»

Я подумал, что хорошо, что не видел его вблизи, когда бежал. Потому что тогда, возможно, не побежал бы вообще.

— А он хорош, — пробормотал я и провёл ладонью по голове. Пальцы зацепились за спутанные волосы. Кожа была горячей и влажной.

— Его привезли из Сибири, — произнёс слуга. Голос был ровный, словно бы объясняющий. — Доставка обошлась в целое состояние. Он почти не поддаётся магическому воздействию и эликсирам, так что охотиться на него было… непросто.

— Я заметил, — сказал я, с усилием выдохнув. Голос получился сиплым. И снова провёл рукой по волосам, разглаживая мокрые пряди.

На мгновение повисла тишина. Я чувствовал, как воздух вокруг начинает уплотняться от чужого присутствия. Это прибывший явно был не очень доволен моему здесь нахождению.

— Поэтому, — раздался недовольный голос, — никто в здравом уме не пошёл бы через парк без сопровождения егерей.

Этот голос был другим. Он звучал надменно, выверенно, с лёгкой снисходительностью, как у тех, кто привык, что их слушают прежде, чем видят. Я обернулся, хотя и узнал по голосу прибывшего человека.

Глава 2

Проблемы

К нам подходил полноватый мужчина в голубом спортивном костюме с белыми лампасами. Его лицо было гладким, с румянцем, губы были сжаты в довольную линию, глаза скользнули по мне с ленивым интересом.

Позади него, чуть в отдалении остановилась его свита, которая почти одновременно в знак уважения едва склонила головы. Слаженно, будто отрепетировано.

— Кто бы сомневался, — произнёс мужчина, глядя прямо на меня, — что именно вы окажетесь во владениях этого хищника этим вечером.

Я едва заметно усмехнулся и натянул на лицо вежливую улыбку и протянул ему ладонь:

— Мастер Киров. Рад встрече.

Собеседник крепко пожал мою руку и с улыбкой уточнил:

— Итак, мастер Медведев, — не торопясь продолжил Киров, как будто заранее знал, что диалог будет ему в удовольствие, — зачем вы проникли ночью на частную территорию? Неужели так хотелось воочию оценить красоту и мощь сибирского медведя?

Он приподнял бровь, чуть склонил голову, глядя на меня с вежливым любопытством, в котором слышалась прикрытая официальным обращением насмешка. Окружение за его спиной едва слышно переговаривалось, но мигом замолкло, когда я поднял взгляд.

— Вовсе нет, мастер, — ответил я спокойно. Голос немного хрипел. — Про меня действительно ходит немало слухов, и многие из них не самые лестные. Но даже самые ядовитые из них не рисуют меня глупцом. Я полез в парк не из праздного интереса. А просто хотел помочь. Спасти девушку, которая оказалась в беде.

Киров чуть качнулся, будто от слов стало прохладнее. Потом медленно поднял бровь:

— Девушку? Ночью? В охраняемом парке, за закрытым периметром? — он помолчал, позволяя своим словам осесть в сознании. — С вами точно всё в порядке, Николай Арсентьевич?

Я немного помедлил. А затем коротко кивнул:

— Да.

Одновременно с этим я оглянулся. Она должна быть здесь. Девушка в белом платье. Та, которую я держал за руку и которую я перебросил через ограду, потратив последние силы. Однако, сейчас её нигде не было.

— Я видел, как она падает в траву, — едва слышно пробормотал я.

— По периметру сада идёт защитный круг, — произнёс Киров. — Хотя вы и так в курсе. Вы же сами сняли плетение с участка ограды.

Он говорил так, как будто перечитывал рапорт охраны. В его голосе не было осуждения или издевки. простое перечисление фактов.

— Когда кто-то срывает защиту, сигнал поступает на центральный пост, и егеря выезжают на место. Это процедура, — хозяин парка развёл руками. — Всё фиксируется.

— Только приехали они не сразу, — заметил я не слишком громко.

Киров покачал головой.

— Они были на дальнем участке. И уложились в норматив в семь минут. Просто вы за это время успели устроить себе… ну, скажем, нестандартное приключение.

Он помолчал, будто хотел посмотреть, дойдёт ли до меня смысл, и затем добавил, глядя мне в лицо:

— За весь вечер защита срабатывала только один раз. В тот момент, когда вошли вы. И больше тревога ни разу не поднималась. Так что официально заявляю, что никакой девушки там быть не могло.

Он легко и без злобы усмехнулся.

— Но звучит, конечно, великолепно. Николай Арсентьевич Медведев, спаситель незнакомки. Рыцарь на белом коне. Очень живописно. Газеты это оценят.

Я пожал плечами просто чтобы чуть развернуться, стряхнуть напряжение, сбросить остатки неловкости, и сразу почувствовал, как что-то остро, хлёстко полоснуло между лопаток. Не жаром, не болью в полном смысле, а скорее холодной, пронзительной линией, которая пронеслась под кожей. Я чуть дернулся, не успев скрыть реакции.

— Что случилось? — спросил Киров. Голос у него был резкий, как будто он вздрогнул вместе со мной. Спустя секунду он уже обошёл меня, окинул быстрым взглядом и, не дожидаясь ответа, повернул голову:

— Лекаря сюда. Срочно.

Меня удивило что он произнес это коротко, без обычной нарочитой вальяжности. Так говорят, когда по-настоящему встревожены.

Я снова чуть повернул голову, хотел что-то сказать, но в горле вдруг стало сухо. Всё вокруг будто разом потеряло резкость. Люди, звуки, движение — всё стало чуть в стороне. Словно отодвинулось.

— Почему вы не сказали, что ранены? — голос Кирова был ближе остальных звуков.

— А разве я ранен? — спросил я, не сразу сообразив, где именно болит. Всё тело уже становилось ватным. Мир перед глазами дрогнул.

Сзади, за оградой, вдруг снова раздался рев. Глухой, натужный — зверь не успокоился. Я повернул голову на звук и успел увидеть, как медведь встал на задние лапы. Он возвышался, почти касаясь верхушки забора. Его дыхание было тяжёлым, лапы подрагивали.

И тут забор вспыхнул, переливаясь огнями. Синим, глухим сиянием, которое расплылось по прутьям. Как волна. Магическая ткань натянулась и пошла кольцами, не позволяя зверю сделать ни шага дальше. Металл дрогнул, но устоял. Его словно удержали пальцы невидимой руки. Зверь не смог пройти. А я больше не смог стоять.

— Хороший зверь, — пробормотал я негромко.

А потом всё стало темнеть. Плавно, снизу вверх. Как будто кто-то затянул окно плотной тканью. Сначала я перестал чувствовать ноги. Я ещё успел подумать, что это просто усталость. И тут же провалился в темноту.

* * *

Сознание возвращалось медленно, будто я неспешно поднимался с глубины. Сначала я услышал, как где-то рядом шелестит бумага. Потом ощутил тепло, тяжесть одеяла, запах отваров и эликсиров с примесью сушёных трав.

Я открыл глаза и какое-то время смотрел в потолок. Свет в комнате был рассеянным и мягким. Окно было прикрыто тяжелыми шторами, практически не пропускающими солнечные лучи, только между неплотно сомкнутых портьер падала на паркет тонкая полоса света. Деревянная резная спинка кровати была похожа на ту, что стояла в гостевой комнате нашего особняка. Значит, я дома.

Повернув голову, я заметил, что в кресле у изножья сидит темноволосый мужчина лет сорока, в свободной белой рясе. Он сидел с прямой спиной, закинув ногу на ногу, и читал книгу, аккуратно перелистывая страницы. Бумага сухо хрустела под пальцами. Я почти сразу узнал её обложку из тех, что я возил с собой, но старался держать подальше от посторонних глаз. В Империи такие книги не печатали и уж точно не продавались в книжных магазинах.

Лекарь не сразу заметил, что я пришёл в себя. Перестал читать, аккуратно закрыл том, положил его на край стола и повернулся ко мне. Негромко спросил:

— Как вы себя чувствуете? Голова не кружится?

Я попробовал было ответить, но язык будто прилип к нёбу. Губы пересохли, горло саднило. Но с трудом я всё же хрипло выдавил из себя:

— Чувствую себя… нормально. Не кружится. Но… пить очень хочется.

Он кивнул, будто ждал именно этого ответа. Потянулся к столу, взял графин с чем-то тёмно-красным, налил в простой стеклянный стакан и, не торопясь, подал его мне.

— Клюквенный морс, — пояснил он, едва я принял стакан. — Пейте небольшими глотками, пожалуйста.

Я обеими руками обхватил стакан. Он оказался прохладным, гладким и тяжёлым. Прислонил тару к губам, сделал маленький глоток. Напиток был кислым, чуть вяжущим, с намёком на мед. И очень холодным. При первом глотке горло отозвалось болью, но потом стало легче.

Я пил аккуратно, стараясь, чтобы зубы не стучали о стекло. Руки всё ещё слегка дрожали.

— Спасибо, — сказал я, возвращая лекарю пустой стакан. Голос был все еще немного сиплым, но уже более уверенным.

Мужчина молча забрал пустую посуду, поставил обратно на поднос. А затем заметил, кивнув на лежавшую на столе книгу, которую еще недавно с интересом читал:

— Любопытную литературу вы читаете, юноша.

Я перевёл взгляд на лежавший на столике том.

— Я бы на вашем месте держал подобные издания на закрытой полке, — продолжил лекарь с ленивой интонацией, — подальше от любопытных глаз. Особенно в таких домах, как этот. А то не ровен час кто-то спросит, что вы нашли в этих крамольных текстах. Автор сего произведения, к примеру, всерьез сомневается в силе молитв. А это, без сомнений, ересь.

Я чуть приподнял брови и нехотя отозвался:

— Это не моя книга. Верните её туда, где ей место.

Лекарь усмехнулся. Не зло, скорее, так, как усмехаются взрослые, когда слышат от юноши нечто в духе «я просто мимо проходил, когда старшие дымили». Но спорить не стал. Просто аккуратно поднял книгу, не торопясь, как будто смаковал момент, и сунул её в свой саквояж. Потом потер ладони. И я сразу почувствовал едва уловимый всплеск силы, тонкий, будто по коже пробежал очень слабый электрический разряд.

Мужчина сделал несколько простых движений пальцами, и рядом с кроватью, в полушаге от меня, медленно выросла прозрачная, словно сотканная из легкого тумана фигура, похожая на анатомический атлас. Внутренние органы подсвечивались мягким красным светом, будто тихо пульсировали в такт дыханию.

— Повезло вам, — не отрывая взгляда от фигуры произнес лекарь. — Медведь едва зацепил вас со спины, практически пробив силовой щит. Повезло, что в поместье Кирова оказался весьма способный лекарь, который талантливо закрыл раны. Так что шрамов не останется. Вам стоит поблагодарить князя за то, что он не оставил вас в беде.

Я слушал, не перебивая. Пульс уже выровнялся, голова не кружилась, но слабость пока держала тело в постели. Лекарь тем временем продолжал:

— Вы потеряли много крови. Но организм молод и со всем справится. Всё остальное в пределах нормы. Даже проверка на алкоголь не дала результатов.

Я нахмурился:

— Какая ещё проверка?

Он взглянул на меня со снисходительной улыбкой.

— Ваш папенька был уверен, что вы от зверя убегали в состоянии… ну, скажем, глубокой рассеянности сознания. Я не спрашивал, откуда у него такие мысли. Но проверку он потребовал не один раз.

Лекарь говорил спокойно, без иронии, почти между делом. Но взгляд бросил выразительный. Прямой, внимательный, чуть выжидающий.

Я усмехнулся, и пояснил без удовольствия:

— Возможно, у него были на то причины.

— То есть вы впрямь в здравом и трезвом уме решили сократить дорогу через закрытую территорию, — проговорил лекарь. — Где живут дикие животные. И вам особенно «повезло» попасть прямо на участок, где обосновался тот самый неприятный медведь.

Я повернул голову на подушке, не спеша, и посмотрел на него поверх плеча. И поинтересовался, стараясь, чтобы голос прозвучал ровно.

— А бывают приятные медведи?

Лекарь хмыкнул, видимо, догадавшись, что я не собираюсь каяться:

— Именно с этим на редкость сложно работать, — вздохнул он. — Сила на него практически не действует. Таких зверей почти не осталось, и именно потому его и доставили сюда. Мастер Киров имеет слабость к таким вот… экспонатам.

Я вяло кивнул. Нахмурился, покосился на стоявший на столике графин, но, поняв, что всё равно не дотянусь, только тяжело вздохнул. Почти все в Империи знали: князь Киров коллекционировал редких животных с тем же вкусом, с каким другие собирали оружие, фарфор или миниатюры. Его парк был закрыт, но при этом хорошо обустроен. Никакой жестокости, с животными. Даже наоборот, простор, защита, присмотр. Никто не мог упрекнуть князя в халатности. Даже этот медведь, несмотря на всю опасность, содержался в идеальных условиях.

Лекарь чуть подался вперёд, поправил поднос с графином на столике, и менторским тоном добавил:

— Судя по всему, вы не заметили табличку на входе.

Голос мужчины был спокойным, как у лектора в университете, который терпеливо обьяснял недалекому студиозусу очевидные вещи. Я не ответил. Просто чуть отвёл взгляд. Потому что таблички на ограде парка не было. Ни предупреждающей, ни запретной. Но я почти не сомневался, что она появится. И окажется ровно там, где положено, если я вдруг решу вернуться и пересмотреть маршрут.

— Я не собираюсь жаловаться, если вы об этом, — тихо сказал я.

Лекарь кивнул, будто и не ждал другого ответа.

— Господин Киров тоже не станет предъявлять вам претензий, — послышался голос от двери.

Я невольно поморщился. Гаврила умел появляться неожиданно. Ни шагов, ни скрипа дверей. Просто в какой-то момент слуга в этом доме оказывался рядом. Как будто был в комнате всё это время.

Я повернул голову. В дверном проеме, сложив за спиной руки, стоял высокий мужчина, как всегда прямой, сдержанный, почти без эмоций на лице.

— Ладно, мне пора, — тут же отозвался лекарь. Он говорил быстро, уже в движении. — Если будут жалобы на самочувствие — зовите.

Он не стал прощаться. Просто поправил рясу, перехватил саквояж и направился к выходу. У двери разминулся с Гаврилой, чуть кивнув, в знак приветствия. Слуга проводил его взглядом, коротким и нейтральным, как будто просто отметил кто вышел из комнаты и в каком состоянии.

И как только лекарь исчез в коридоре, Гаврила вошёл в комнату, едва слышно прикрыв за собой дверь.

— Угораздило же вас, мастер, — качая головой, негромко проговорил слуга, подходя к кровати.

— Главное, что остался жив, — махнул рукой я. — И даже, вроде бы, цел.

— Святая правда, — с лёгким вздохом отозвался он. Уточнил:

— Как вы себя чувствуете?

Я не сразу ответил. Осторожно подвигал сначала плечами, потом шеей. Всё отзывалось нехотя, но почти без боли. Сел, на кровати опустив ноги на пол, который оказался довольно прохладным. И тихо ответил.

— Я в порядке. Только тело затекло. Но в целом ничего не болит. Лекарь говорил, что мне сильно повезло. Его предшественник успел прочистить и закрыть рану ещё на месте.

Гаврила кивнул:

— Вы потеряли много крови. Почти сутки были без сознания. Лекари по очереди вливали силу, разгоняли кровоток, чтобы не было провала. И следили за вашим состоянием.

Я кивнул, не сразу. Потом, помедлив, поднял на него взгляд:

— А та девушка? — спросил негромко. — Что с ней?

Вопрос прозвучал почти машинально, но внутри поднималась тревога — не вспышкой, а глухим эхом. Как будто я снова стоял у забора, сжимая чужую ладонь в темноте.

Гаврила нахмурился. Лоб пересекла неглубокая складка, но взгляд остался ровным. Несколько секунд он молчал, будто что-то обдумывал, а потом проговорил:

— Про девушку мне ничего не известно. С вами хочет побеседовать Арсений Сергеевич.

Я на мгновение прикрыл глаза. Потом осторожно открыл их снова и, не слишком надеясь на чудо, уточнил:

— Он уже в курсе, что я пришёл в себя?

Слуга медленно покачал головой:

— Лекарь, что дежурил у вашей постели, наверняка уже доложил, что вы очнулись. Так что да, мастер, он уже знает.

Я с трудом удержался, чтобы не выругаться. Лекарь наверняка был обязан доложить старшему семьи то, что нерадивый сын очнулся. Неохотно кивнул. Вставать не хотелось. Но откладывать тоже было нельзя. В доме такие вещи не прощались. Даже если ты только что очнулся после встречи с медведем.

Я сел на кровати, нащупал стопами обувь. Опёрся ладонью о матрас, выпрямился. Тело отзывалось плохо, но более-менее слушалось. Дал себе пару секунд, чтобы просто постоять, привыкая к новому положению.

— Что же, — выдохнул я негромко. — Идём.

Гаврила коротко кивнул и шагнул к двери. Я последовал за ним, стараясь идти ровно, не держась за стены.

Глава 3

Назначение

Глава семьи, Арсений Сергеевич, ждал меня в своём кабинете. Гаврила остановился у двери, как и положено, трижды постучал и выждал, и дождавшись приглушенного «войдите», открыл дверь:

— Арсений Сергеевич, ваш сын прибыл, — произнёс он, чуть склонив голову.

Из-за его плеча я увидел, как отец поморщился. Коротко, едва заметно, но достаточно, чтобы уловить настроение. По его виду было заметно, что ему тоже не была приятна эта встреча и от этого осознания на душе стало немного легче.

— Пусть войдёт, — бросил князь, и я шагнул внутрь.

Кабинет встретил меня тишиной. Здесь никогда не было ощущения человеческого тепла и домашнего уюта. Только запах кожи, чернил и чуть уловимой пыли. Ее протирали здесь каждый день, но мне казалось, что от этого пыли становилось только больше.

Справа от входа тянулся до самого потолка высокий, массивный книжный стеллаж. Он заполнял стену, и казался больше частью здания, чем мебелью. Книги стояли впритык, ровно, без перекосов. Все корешки располагались строго по краю полки, будто были вымерены по линейке. Я с детства помнил: если хоть один том слегка выдавался вперёд, отец замечал это с порога.

В центре комнаты, ближе к окну, стоял тяжелый рабочий стол из темного ореха с чуть закруглёнными краями. Углы были потёрты, но отполированы до зеркального блеска. Отец не любил менять вещи, но всегда следил, чтобы следы времени выглядели аккуратно.

На столешнице царил идеальный порядок. Массивная чернильница с бронзовым обрамлением, тяжелое пресс-папье в виде львиной головы. На правом углу лежала ровная стопка бумаг. Именно те документы, которыми отец занимался в данный момент. Остальное, как всегда, хранилось в ящиках или в папках на полках.

В самом центре стола лежал вскрытый конверт из белой, плотной бумаги, с чётким сгибом и аккуратным надрезом. Чуть сбоку были свежие газеты. Отец держал скорее чтобы быть в курсе последних новостей столицы и Империи. Особое внимание он всегда уделял первой полосе, которая имела для него особенное значение.

Отец сидел кресле у окна. Высокий, широкоплечий, в костюме тёмно-серого цвета, сшитом безупречно по фигуре. Несмотря на возраст, он не выглядел старым. Скорее зрелым, собранным, как человек, который каждый день напоминает себе, что должен быть в форме.

Лицо его было резким. Прямой нос, подбородок с жёсткой линией, выдававший упрямство, которое я знал с детства. В глазах читался хитрый прищур. Не наглый, скорее, изучающий, настороженно оценивающий. Густые черные волосы были зачесаны назад, и лишь у висков тронула их ровная серебристая седина. Он перевёл на меня взгляд, и в этом взгляде не было ни тепла, ни отстранённости.

Позади, с лёгким звуком, закрыл дверь Гаврила, и мы остались в кабинете наедине. Я остался на месте, не спеша подходить ближе. В комнате повисла гнетущая тишина.

— Как самочувствие? — спросил он наконец, чтобы соблюсти формальность.

Я пожал плечами:

— Как видишь, жив. Хотя, подозреваю, ты этим фактом не слишком доволен.

Я не смотрел ему в глаза, но краем взгляда заметил, как у него дернулась скула, а под кожей начали ходить желваки. Так бывало всегда, когда он старательно сдерживал раздражение, желая казаться спокойным. На щеках выступили знакомые красные пятна.

— Тебе повезло появится в семье высокорожденных, потому что это дало тебе резкий старт в жизни, — ровным голосом начал он. — Без труда поступил в один из лучших лицеев. Получил университетский диплом. Правда, я появлялся в том университете чаще, чем ты. И делал всё, чтобы тебя не выкинули с позором. А чем ты занимался? Ах да. Прожигал дни и ночи со своими друзьями. Лечился от скуки. Пил. Влезал в скверные истории. Хотя, имея доступ к моим счетам, это было делом нехитрым. Так ты и стал городской легендой. Но не в том смысле, которым можно гордиться.

Он умолк. На пару секунд в комнате повисла тишина. Потом он вздохнул и махнул рукой, будто отметив, что говорить дальше бессмысленно.

— Это были ошибки юности, о которых я, поверь, сожалею. — спокойно ответил я, понимая, что напрасно сотрясаю воздух. — И уже сделал выводы. Стараюсь исправиться. Хотя, полагаю, тебе это всё равно неинтересно. Потому что, насколько я знаю, первое, что ты потребовал, это анализ на алкоголь. И назначил ты его скорее всего раньше, чем справился о моем самочувствии.

— Ты же юрист. Сам понимаешь, что проникновения ночью на частную территорию не проходят без последствий, — произнес Арсений, и его голос стал чуть громче, хотя отец все еще пытался контролировать гнев. — Вообще никто бы в своем уме не полез в место, где держат диких зверей. Так что просто ответь мне: зачем ты туда пошёл?

Я посмотрел на него чуть дольше, чем обычно, но голос не менял:

— Зачем? Ты все равно не поверишь.

Отец медленно выдохнул, пытаясь удержать внутри раздражение. Потом заговорил, стараясь говорить ровно:

— Если твоя история будет звучать логично, я постараюсь отнестись к ней серьёзно. Обещаю.

Я чуть пожал плечами:

— Я хотел спасти девушку, которая была в беде.

Он фыркнул, без смеха, почти с жалостью:

— Девушку? Которую никто, кроме тебя, не видел? И ты решил рассказать это вслух, при свидетелях? Тебе не пришло в голову придумать что-нибудь менее… сказочное?

Он потянулся к лежащей на столе стопке прессы и взял верхнюю газету. Развернул, аккуратно, по всем сгибам, и, не глядя на меня, повернул в мою сторону титульную полосу.

На первой странице крупным планом красовалась моя фотография. На ней я стоял в неестественной позе недалеко от ограды парка, чуть растрепанный, с затуманенным взглядом. И я отметил, что репортеру удалось сфотографировать меня явно в не самый удачный момент.

— Можешь попросить, чтобы они перевыпустили тираж? — негромко заметил я, разглядывая снимок. У меня тут лицо немного… неумное. Таким денег не дают. То есть, говоря твоим языком, «в таком виде я позорю семью».

Он ничего не ответил, только чуть приподнял брови и развернул газету. Нашёл нужную страницу и начал читать вслух. Голос у него был ровный, но с тем особенным оттенком, с которым читают для того, чтобы подчеркнуть нелепость происходящего:

— «Сегодняшней ночью юный княжич Медведев вновь оказался в центре скандала. Мастер Николай Арсеньевич взломал защиту частного парка, принадлежащего мастеру Кирову, и без самовольно пробрался на территорию. Но этого ему показалось мало: наследник семьи Медведевых решил побежать наперегонки с сибирским медведем. Секретарь семьи Медведевых пока не даёт официальных комментариев. В своё оправдание мастер Медведев заявил, что пытался спасти девушку, однако никакой особы женского пола на месте обнаружено не было. Даже медведь, как выяснилось, оказался самцом»…

Он замолчал и просто уставился в текст, будто перечитывал это про себя.

— Это они намекают, что ты мог флиртовать с медведем, — все же пояснил князь.

Я криво усмехнулся:

— Такое поведение можно расценивать как прямое оскорбление семье. И поводом вызова на дуэль.

— Статья написана двусмысленно, — согласился отец. — Но обвинить редакцию газеты не получится. Репортеры не выставляют тебя ни преступником, ни героем. Просто… человеком, потерявшим связь с реальностью. Скандалистом. Шутом.

— Не первый раз, если подумать, — отметил я.

Отец сложил газету вдоль прежних сгибов и положил её на край стола. Лист слегка соскользнул, чуть вывернулся, и заголовок оказался наполовину скрыт.

— И такое вышло во всех сегодняшних изданиях, — сказал отец, глядя не на меня, а в сторону окна. — От «Имперских Ведомостей» до самых никчемных бульварных листков. Везде одно и то же. Скандал, сенсация, домыслы. Где же всё это время пропадал наследник семьи Медведевых? Служил ли он, не приведи Всевышний, в монастыре Синода… или, как предполагают особенно творческие репортёры, проходил курс лечения от хмельной зависимости.

Я чуть склонил голову, не пытаясь спорить. Вместо этого сдержанно усмехнулся:

— Идея с монастырём, кстати, не так уж плоха. Если подать правильно, прозвучит почти благородно.

Отец не отреагировал, а я вытянул перед собой руку, провёл ладонью в воздухе, как будто чертил заголовок:

— «Искупление через покаяние». Согласись, звучит убедительно. Увлекательно. Можно будет даже нанять художника для иллюстраций — я в рясе, на фоне восхода…

Он утомленно вздохнул. Словно решил не спорить, потому что не видел в этом смысла. Медленно откинулся в кресле, положив одну руку на подлокотник, а другую на колено. Пальцы чуть подрагивали от сдерживаемой усталости.

— От тебя стало слишком много неприятностей, — сказал он негромко, без обвинений, скорее просто констатируя факт. — И каждый раз прикрывать эти неприятности становится всё труднее. Возможно, ты этого не чувствуешь, но времена меняются. Сейчас за такое поведение легко можно потерять место, не только в канцелярии, но и в любом ведомстве. А кому-то и вовсе попасть под надзор. Или того хуже…

Я слушал не возражая. И когда Арсений закончил, спокойно ответил:

— Как юрист могу тебя заверить, что я уже совершеннолетний. И полностью дееспособный. Так что за свои поступки отвечать готов сам. Без твоей опеки.

— И пока до этого не дошло, — продолжил отец, не повышая голоса, — отправляйся-ка ты, Николай, подальше от столицы.

Он говорил спокойно, даже чуть мягче, чем прежде, будто принял какое-то решение и теперь просто ставил меня перед фактом. Я посмотрел на него, ожидая продолжения, и он устало добавил:

— Пока ты валялся без сознания, пришло письмо с назначением. Ты временно утверждён в должности регента в небольшом княжестве на границе империи.

Я удивленно приподнял бровь. Назначение на такую должность не делалось легко. И уж точно происходило такое не по доброй воле совета. Регент — это не просто административная фигура. Это человек, который принимает практически все решения, касающиеся княжества. Я явно не подходил на эту роль. Потому что был молод и только закончил университет. А опыта в управленчестве у меня практически не было. Поэтому я спокойно уточнил:

— Это как?

Отец молча потянулся к столу, взял один из листов, аккуратно расправил его:

— Всё просто, — отозвался он, протягивая мне документ. — Пару дней назад скончался твой дядюшка.

— Эвона как, — нахмурился я, точно зная каждого своего родича до пятого колена. Великих князей в роду нашей молодой семьи вроде не было.

— Третья вода на киселе, по материнской линии, — отмахнулся отец. — У него не осталось прямых наследников. Ни детей, ни признанных бастардов. Ты — ближайший родич по крови. Возраст у тебя подходящий. Статус позволяет. Так что совет счёл возможным назначить тебя регентом.

Я взял лист. Бумага была плотной, с характерным сухим запахом свежей типографии. В верхнем углу красовался герб совета. Внизу стояли подписи и печать. Всё официально. Временная должность сроком на полгода.

Отец, не дожидаясь, пока я дочитаю, продолжил:

— Если за шесть месяцев твоего регентства объявится бастард или близкий родственник, ты уступишь ему свое место. А если нет — ну, будешь исполнять обязанности до тех пор, пока не назначат кого-то постоянного. Временная мера, как они выразились. Чтобы не нарушать традицию правления по праву крови.

Я рассеянно кивнул, всё ещё держа в руках письмо. Теплую от пальцев бумагу, с сухим, канцелярским текстом о назначении. Почерк был размашистый, но чёткий. Судя по нему, решение не было спонтанным. Всё выглядело продуманным и согласованным. Именно это и вызывало наибольшие подозрения.

Право крови действовало в Империи с древнейших времён. По праву крови наследовался даже императорский престол. Каждое княжество, каждая территория имела свой род с историей, уходящей на сотни лет назад, во времена, когда на пустынной территории была воздвигнута первая крепость, вокруг которой основывались деревни переселенцев. Этот род должен был править непрерывно, поколение за поколением. Так было принято.

Наследовать титул мог только прямой потомок. Или признанный бастард. Закон был строг: даже незаконнорожденный сын князя имел больше оснований занять место правителя, чем дальний родственник, каким бы знатным он ни был. Если назначение пришло мне, это значило только одно: никого ближе попросту не нашлось. Ни сыновей, ни признанных бастардов. И при таком раскладе я оказался пусть не самым лучшим, но единственным кандидатом.

— Не повезло княжеству, — совершенно искренне пробормотал я.

Перевернул письмо, машинально провёл пальцем по линии сгиба и подумал, что в этой истории было что-то почти случайное. Необъяснимое. Странное. Словно я был частью какого-то хитрого плана.

— Ссылка, — кивнул я, всё так же держа в руках лист бумаги. — Вполне подходящее наказание. Спас девушку — получи билет на болота. Все логично.

Я откинулся на спинку стула, чуть потянулся, будто разминая плечи, и добавил, не меняя интонации:

— У меня только один вопрос. Ты не боишься, что я, такой непутёвый, всё испорчу? Развалю это твоё маленькое забытое богами княжество окончательно?

Я не насмешничал. Скорее просто хотел услышать, что он скажет. В глазах отца промелькнуло что-то отдаленно похожее на удовлетворение. Он едва заметно улыбнулся, но улыбка вышла кривой, холодной, без тени участия.

— Увы, — ответил он, — Там всё испорчено задолго до тебя. ТАк что ты не навредишь.

Он чуть подался вперёд, опершись на стол локтем:

— Княжество бедное. Леса, болота и немногочисленные тихие деревни, в которых по старому укладу живут. Половина тамошних до сих пор верит в домовых и болотных, другую половину пугает сама идея дороги с гладким покрытием. Любой прогресс у них вызывает подозрение. Зато слухов, ритуалов и недоверия — хоть отбавляй.

Он откинулся в кресле, снова выровнялся. На столе слегка скрипнуло пресс-папье.

— Назначение уже подписано. Формально на полгода ты становишься регентом. В случае чего Совет решит всё без тебя. Так что никто от тебя ничего особенного там не ждет. А потому…

Он не закончил фразу, но это и не было нужно. Итак было ясно: решение принято, обратного хода нет.

Он хлопнул ладонью по столешнице, как бы подводя черту. Я спокойно, без вызова усмехнулся. Встал, поправил полы пиджака и отвесил поклон. Не слишком низкий, но с нужной долей театральности. Получилось скорее насмешливо, чем почтительно.

— Всё для семьи, Арсений Сергеевич.

Отец взглянул на меня с лёгким удивлением, будто не сразу понял, что услышал. Потом чуть приподнял бровь, медленно, как человек, который привык ожидать худшее, и осторожно уточнил:

— То есть… ты даже не будешь спорить? Не устроишь бунт? Не объявишь голодовку, на худой конец?

Я чуть склонил голову и посмотрел на него с недоумением:

— А зачем?

Пауза получилась короткой, но достаточно выразительной. Я не торопился с продолжением — просто перевёл взгляд на окно, где за стеклом едва заметно шевелились кроны деревьев.

— Ты всё равно не отстанешь, — сказал я мягко. — Можно, конечно, демонстративно уйти, хлопнуть дверью, собрать чемодан и рвануть куда-нибудь… Хотя бы в Москву… Но ты ведь просто отзовёшь все средства с моих счетов. Сделаешь пару звонков и в городе не найдётся ни одной конторы, куда меня возьмут, даже на должность юрисконсульта третьего ранга. Мы оба знаем, как это работает.

Он молчал, и я продолжил, уже чуть легче, почти с улыбкой:

— А Петербург, если честно, мне поднадоел. Всё пестрое, но все же серое. Люди вечно куда-то торопятся. А в новостях то одного бедолагу найдут по частям в Неве, то другого. В общем, не лучшая атмосфера для вдохновения.

Я пожал плечами, развёл руки, как бы показывая, что это не театральная поза, а просто факт:

— А там свежий воздух, леса, реки. Деревни с домами, в которых топят печи. Да и для резюме это не худшая строчка. Посмотрю, как живут люди за пределами Императорского Дорожного Кольца. Вдруг пригодится. А может быть даже окажусь чем-то полезен для этого княжества.

Арсений смотрел на меня внимательно, чуть прищурившись, с тем напряжением, которое появляется, когда ждёшь скрытого мотива. Я поймал его взгляд и спокойно добавил:

— Хватит искать подвох. Всё просто. Я поеду и постараюсь не подвести.

Я говорил без лукавства. Мне и правда не хотелось ничего доказывать ни себе, ни ему. Петербург давно перестал быть новым. Всё казалось знакомым до тошноты: лица, разговоры, вечеринки, одинаковые интерьеры, одинаковые вечерние светильники в одинаковых кабинетах. Я видел, как мои знакомые топчутся на месте, и понял, что тоже стою. А мне этого больше не хотелось.

Так что я просто кивнул, развернулся и спокойно вышел из кабинета, не дожидаясь, пока отец что-то добавит. Дверь за мной закрылась почти бесшумно.

Глава 4

Сборы

— Как прошла беседа, мастер Медведев? — негромко поинтересовался Гаврила, когда я вышел в коридор.

Слуга неподвижно стоял у стены, хотя я не слышал ни шагов, ни скрипа пола. В голосе слышалась обычная вежливость, за которой тщательно скрывался личный интерес.

— Отец решил отправить меня в ссылку, — вздохнул я, облокотившись плечом о дверной косяк.

Я сказал это буднично, как человек, которому уже нечего обсуждать, потому что всё решено.

— В городские квартиры? — уточнил Гаврила, подняв взгляд. Голос слуги остался ровным, но в глазах мелькнуло лёгкое беспокойство. — Неужто вам придется опять питаться в ваших этих забегаловках бутербродных? Так ведь и до хворобы не далеко.

— Нет, — покачал я головой. — Я отправлюсь куда-то в Северское княжество. Правда, я даже не представляю, где это.

На долю секунды Гаврила замер. Даже рот приоткрыл от удивления. Но уже через миг он вновь стал прежним: лицо приняло нейтральное выражение, спина чуть выровнялась.

— Слышал что-нибудь о таком месте? — спросил я, не отрываясь от стены.

— Только то, что это далековато, — ответил Гаврила, и губы его чуть скривились в попытке улыбки. Не насмешливой, а скорее напряжённой. Как будто он что-то вспомнил, но решил не делиться знаниями.

Я молча кивнул. Вопросов было много, но задавать их сейчас не хотелось.

— Когда вы собираетесь отправляться? — мягко сменил тему слуга, уже привычно переходя к делу.

— Думаю, сегодня, — ответил я. — Попроси собрать необходимые вещи. По минимуму. Документы, одежду, и… ну, ты сам знаешь.

— Понял вас, мастер, — коротко кивнул он и почти сразу развернулся, направляясь к лестнице. Я же остался стоять в коридоре, ощущая, как стены родного дома начали казаться чуть дальше, чем прежде.

* * *

Я неспешно спустился в гостиную. Деревянные ступени едва слышно поскрипывали под ногами. А внизу, в залитом дневным светом углу, у невысокого чайного столика, сидела моя младшая сестра. На ней было лёгкое домашнее платье в цветочек, волосы заплетены в две косички, одна из которых чуть расплелась, спускались на грудь. Девушка сидела, поджав ноги, чашка в одной руке, в другой была тонкая ложечка, которой она негромко постукивала по фарфору.

Мне вдруг подумалось, что вчерашняя девушка, которая встретилась мне в том ночном парке, была такого же возраста как Марина.

Сестра смотрела телевизор с привычным вниманием, в пол-оборота к экрану, на котором мелькали кадры какого-то светского обзора: чьи-то выходы, интервью, очередная хроника бала.

— Рада, что ты пришёл в себя, — произнесла она, не отрывая взгляда от передачи. Говорила как бы между делом, но голос был по-настоящему тёплым. — Я вернулась из гимназии, когда тебя уже проводили к отцу. О чём вы с ним говорили?

— Всё как всегда, — отозвался я и подошёл к столу. Чел в кресло, взял пустую чашку, налил себе чаю из чайника, в котором напиток уже слегка остыл, и только тогда заметил, что рядом лежали дольки лимона и коробочка с сахаром. Марина знала, что я пью с лимоном и положила его в чашку заранее.

Сестра повернулась, посмотрела на меня. Лицо у неё было спокойное, но глаза внимательные.

— Сильно ругался? — спросила она негромко.

Я пожал плечами и, отпив глоток, ответил:

— На удивление — нет.

Она улыбнулась. Легко, немного даже с торжеством, как человек, который заранее угадал результат и теперь это приятно констатирует.

— Я так и знала, — довольно сказала она. — Папенька иногда может быть чересчур резким, но на наше счастье он быстро отходит от гнева. Это, наверное, и к лучшему. Потому что… — она чуть понизила голос, будто переходила к самой сути, — сегодня вечером приём у Кристины Вяземской. Её родители уехали в Сербское княжество, и она устраивает вечер. И мне, — тут сестра посмотрела на меня из-под длинных пушистых ресниц, чуть склонив голову вбок, — нужен спутник. Если я приду одна, это будет выглядеть странно.

Я знал этот взгляд. Именно так она смотрела всегда, когда хотела от меня чего-то добиться — с лёгкой каплей обиды и почти неуловимой игрой в беспомощность.

Я вздохнул. Отставил чашку и посмотрел на неё прямо.

— Увы, сестрёнка. Сегодня я не смогу. Потому что отбываю в добровольную ссылку, — спокойно ответил я. — В Северское княжество.

Она нахмурилась, не сразу сообразив.

— Ссылка? Зачем?

Я снова поднял чашку, сделал глоток и, не опуская глаз, ответил с самой нарочитой торжественностью, на какую только был способен:

— Всё ради семьи.

Сестра застыла с чашкой в руке. Губы приоткрылись, взгляд остановился на мне, будто она пыталась уловить, шучу ли я. На лице у неё отражалась не столько растерянность, сколько надежда, что я вот-вот усмехнусь и скажу: «Поверила?»

Но я не усмехнулся. Только медленно покачал головой.

— Нет, — спокойно сказал я. — Арсений Сергеевич решил на полгода спрятать меня подальше от столицы.

Она моргнула, будто не сразу осознала, что услышала. Потом фыркнула, чуть сдвинув плечо:

— Скорее, от цивилизации. Ты вообще знаешь, где это Северское княжество? Там, наверное, на все княжество живет десяток благородных семей. Один-единственный город, и тот наполовину в болоте. Остальное деревни по пять-шесть дворов, в лучшем случае с электричеством. А в худшем…

Она понизила голос и заговорщицки прошептала:

— Там по вечерам свечи жгут. Или экономят и спать ложатся!

— Тебя послушать это очень страшное место, — кивнул я и сделал глоток остывающего чая. — Почти страшная сказка.

Она не рассмеялась. Наоборот: нахмурилась, быстро поставила чашку на блюдце и уже собиралась встать, как будто решение вызрело мгновенно.

— Я поговорю с папой, — решительно сказала она. — Пусть передумает.

Я протянул руку и легко коснулся её запястья, чтобы остановить. Никакой силы, только жест.

— Не надо, Марина, — сказал я мягко, чуть понизив голос. — Ссылка добровольная. Я сам согласился.

Она застыла, но не сразу села обратно в кресло. Постояла несколько секунд, глядя на меня снизу вверх, а потом вернулась на подушку и сердито тряхнула головой. Косички качнулись, словно маятники.

— Вот объясни мне — зачем? — глядя прямо в глаза, спросила она. — Только давай без этого «всё для семьи». Прости, но у тебя это звучит… ну, как реплика из дешёвого романа. Неубедительно.

Я ответил не сразу. Слишком уж хорошо я ее знал, и понимал: сейчас она не договорила. И оказался прав:

— Хочешь, чтобы отец оттаял и перестал тебя шпынять? — продолжила она после паузы. — Так начни с простого. Перестань называть его как на заседании суда. Скажи уже наконец: «папа». Хоть разок. Что от тебя убудет что ли? Повторяй за мной: «Папа».

Последнее слово она протянула почти игриво, утрируя, но в голосе была настоящая забота. И обида за меня. А может быть, немного за него.

— Такое должно идти от сердца, — тихо сказал я, отпив ещё немного уже остывшего чая. — А притворяться я, как ты справедливо заметила, не умею.

Марина фыркнула, как будто спорить не собиралась, но и соглашаться не спешила.

— И поэтому ты отправляешься… на болота, — с чуть наигранной драматичностью заключила она, опуская плечи. — Кем ты там вообще будешь?

Я чуть повёл плечом, подыскивая слова:

— Регентом. Пока Император не назначит Великого князя.

— Регент… — она протянула это слово, как будто пробовала его на вкус. Губы сложились в лёгкую улыбку. — Красиво звучит. Почти как титул из старой пьесы. Или из романа.

Потом она подняла глаза и уточнила:

— А когда ты вернёшься?

Я на секунду замолчал. Затем, глядя на чай в своей чашке, спокойно произнёс:

— Арсений Сергеевич…

— Братец! — тут же перебила она, насупившись, и я заметил, как её брови слегка сошлись. Но я продолжил:

— … сказал, что обычно такое назначение длится до полугода. Если всё идёт спокойно.

— То есть к началу зимы? — уточнила она, и в голосе прозвучало уже не удивление, а тревога. Такая тихая, внутренняя, которую не показывают в открытую, но по глазам видно.

— Ну, не знаю, — сказал я с лёгким выдохом. — Может быть… мне там понравится.

Она не ответила сразу. Только посмотрела, прищурившись, будто пыталась понять: я всерьёз, или опять шучу. А затем шутливо ткнула меня в бок кулачком. Не сильно, скорее так, чтобы обозначить своё недовольство.

— Я тебе дам «понравится», — фыркнула она. — А я тут что буду делать одна? Ты уедешь, отец никуда меня без сопровождения не отпустит. Этикет, традиции, честь семьи. В общем всё как ты любишь.

Я усмехнулся, и сделал глоток почти остывшего чая. А затем мягко ответил:

— Ничего страшного. Скоро он подберёт тебе кого-нибудь «достойного», и вы будете вместе ходить по приёмам. Правда, уже не на вечеринки Золотой молодёжи, а скорее на балы с фуршетом и чтением докладов о финансовой устойчивости земельной аристократии…

— Всё, хватит, — перебила она, фыркнув и откидываясь на спинку кресла. — Не порти мне настроение.

— Прости, — сказал я, улыбнувшись. И в этой улыбке было всё: и извинение, и немного грусти, и признание того, что расставание будет нешуточным.

Сестра вздохнула, покрутила ложечку в чашке и покачала головой.

— Ох, братец…

Я посмотрел на неё чуть внимательнее.

— Будешь по мне скучать? — спросил, стараясь, чтобы прозвучало не слишком серьёзно, но с долей настоящего любопытства.

Она на секунду замялась, но всё же кивнула. Ответила просто:

— Буду.

Я усмехнулся, немного лукаво:

— Ну тогда, может, будешь приезжать в гости? Ну хоть изредка. Хочу верить, что в княжестве всё-таки есть мосты, а не только болота и лодки с шестами.

Марина наигранно строго нахмурилась:

— И не мечтай. Я, конечно, тебя люблю, но сутки в дороге до Всевышним забытого городка — нет уж. Меня в такую глушь даже за вишневым пирогом не заманишь.

Я усмехнулся, отставил пустую чашку на блюдце. Молча встал, потянулся, словно разминался перед чем-то важным. Вздохнул и произнес:

— Жаль. Ладно, пойду собираться.

Она ответила не сразу. Только немного опустила голову и чуть скривилась в усмешке. Но в этой усмешке была грусть. Такая, которую прячут, чтобы не выглядеть слишком чувствительной. Я заметил, как дрогнули уголки её губ. А взгляд стал чуть рассеянным. Пальцы продолжали держать ложку, но уже без цели, а просто чтобы не оставлять руки пустыми.

Я не стал ничего добавлять. Просто неторопливо направился к лестнице. И молча поднялся в пахнущую чистым льном и мелом комнату, где всё уже было готово к отбытию в ссылку. Гаврила, как всегда, сделал все без шума и вопросов. Точно в срок.

У дверей стояли два чемодана, тёмных, с укреплёнными уголками. Поверх чемоданов лежал аккуратно сложенный плащ и кожаная сумка, в которую обычно клали документы и вещи первой необходимости.

Гаврила стоял в центре помещения, глядя в окно. Заслышав меня, он обернулся и произнес:

— Арсений Сергеевич распорядился…

— Прощаться с ним у меня нет желания, — сказал я спокойно. — До Северска поеду поездом?

Гаврила слегка качнул головой, будто удивился самому вопросу:

— Не по рангу регенту ездить на поезде. Только самолёт или кортеж. Но, — он чуть замедлил речь, — в Северске нет аэропорта.

Я вздохнул тихо вздохнул и кивнул, начиная понимать, о чём говорила Марина. Сутки по дорогам, пусть даже и с кортежем, — это не утренняя прогулка по проспекту.

— Принято, — тихо сказал я.

Гаврила не стал больше ничего уточнять. Подхватил поклажу за ручки, легко, будто вещи почти ничего не весили, и направился к выходу. Я бросил последний взгляд на комнату — на подушки с ещё тёплыми вмятинами, на небрежно брошенный плед на кресле, на распахнутую створку шкафа — и молча пошёл следом.

* * *

Кортеж уже ждал у ворот. За кованой оградой особняка стояли три машины, все с чужими номерами, незнакомыми, без эмблем, без обозначений. Две первые были неброскими., чёрные, с матовыми боками и тонированными стёклами. Возле них стояли люди, по виду походили на дружинников. Но форма у них была странная. Не привычные, строгие костюмы, а нечто вроде курток со вставками и высокими воротниками и широкие штаны, заправленные в ботинки военного образца. Довершали наряд черные перчатки без пальцев. Бойцы что-то тихо обсуждали, переговаривались короткими фразами, и в их речи звучали слова, которые я не сразу распознал. Не нарочито грубые, но не из обычного лексикона. То ли профессиональный жаргон, то ли просто их манера говорить.

Я подошёл ближе, но даже тогда половина сказанного прошла мимо ушей — как будто они говорили вполголоса и не для меня.

Гаврила первым вышел за ворота, и едва его фигура показалась на улице, дружинники замолкли на полуслове. Переглянулись, а затем разом, будто по команде, обернулись в нашу сторону. Их взгляды легли на меня цепко, внимательно, но без враждебности. Скорее с тем молчаливым интересом, с которым люди оценивают того, с кем им теперь придётся ехать рядом. Затем, без суеты, они разошлись по машинам.

Третья машина стояла немного в стороне. Чёрная, с мягким глянцем, в два раза длиннее остальных. Очевидно, она была предназначена для регента. То есть, для меня.

Возле капота стоял водитель. Высокий, в аккуратно подогнанной форме. На груди был вышитый герб семьи. Он казался собранным: взгляд, стойка, даже то, как он держал руки, скрещенные за спиной. Но больше всего меня удивило другое.

Он был высокорожденным.

Такое чувствовалось сразу: по выправке, по тому, как он смотрел, не опуская глаз. Обычно на такие должности ставили бастардов или простолюдинов из тех, кто не задаёт лишних вопросов. А этот человек, судя по всему, был мне почти ровня. И служил по собственному выбору. Это настораживало.

Гаврила между тем подхватил мой чемодан, открыл багажник главной машины и, не торопясь, уложил поклажу внутрь. Потом обошёл машину и остановился рядом со мной.

— До встречи, Николай Арсеньевич, — сказал он негромко.

— До встречи, — ответил я и уже было потянулся к ручке задней двери, чтобы сесть в салон.

И тут за спиной прозвучал знакомый голос:

— Братец!

Я обернулся.

Марина почти бежала по дорожке от ворот — волосы в косах слегка выбились, легкое пальто она, кажется, накинула наспех. Щёки у неё были румяные от холодного воздуха или от спешки, а в глазах таилось всё сразу: обида, тревога и упрямство.

— Решил уехать не попрощавшись? — выдохнула она, и прежде чем я успел что-то ответить, обвила меня руками за шею и прижалась. Крепко. По-настоящему.

Я почувствовал, как её пальцы сжались у меня на спине, как вздох прервался на полуслове. Она стояла молча, не двигаясь, и только тихо, почти шёпотом, прошептала мне на ухо:

— Не сгинь там, в этих болотах. Пожалуйста.

Я не ответил сразу. Только поднял руку и погладил её по спине — осторожно, как в детстве, когда ей снился дурной сон.

Сейчас она уже не была ребёнком, но обнимала так же — крепко, с нажимом, будто могла удержать, если захочет.

Мы стояли неподвижно, прижавшись щекой к щеке, как будто время на секунду замерло между вдохом и выдохом. Воздух был прохладный, пахло пылью с дороги, листвой и чем-то домашним. Может быть, её духами, знакомыми с детства.

Марина не отпускала. Плечи её чуть дрожали, не от холода, а скорее от чего-то, что она не хотела показывать. Я не торопил. Просто стоял, пока она не отпустила сама.

Спустя несколько долгих секунд она с неохотой ослабила хватку. Сделала полшага назад, посмотрела на меня снизу вверх и, не говоря ни слова, быстро поцеловала в щёку. Лёгко, но так, что на коже остался едва ощутимый след.

Потом развернулась и направилась к особняку. Быстро, почти торопливо. Пальто развевалось сзади, волосы выбились из косичек. Она не обернулась. Ни разу. Просто шла — прямая, решительная, как будто если обернётся, то всё сорвётся с места.

Я стоял ещё мгновение, глядя ей вслед. Потом открыл заднюю дверь и сел в машину.

Салон был тихий, глухой, пах новой кожей и деревом. Кресло оказалось мягким, с плотной поддержкой под поясницей, обитое тёмной кожей без лишних швов. Я откинулся на спинку, положив ладони на колени.

Спереди, через зеркало заднего вида, на меня взглянул водитель. В глазах — ровное ожидание, ни суеты, ни вопросов.

— Едем, мастер регент? — уточнил он.

— Едем, — ответил я и прикрыл глаза. Веки налились тяжестью, и стало вдруг по-настоящему тихо.

* * *

Арсений Сергеевич медленно поднялся с кресла, опираясь ладонью о подлокотник. Движения были сдержанными, точными, как у человека, привыкшего контролировать каждое своё проявление — даже когда он один.

Он подошёл к окну и, не спеша, двумя пальцами отодвинул край тяжёлой шторы. Тотчас открылся вид на подъездную аллею.

Кортеж уже отъезжал от особняка. Машины одна за другой медленно катились по гравию, почти бесшумно, фары резали утренний свет. На крыше одной из машин едва заметно колыхался флажок.

Арсений Сергеевич смотрел, не моргая, как будто хотел зафиксировать в памяти этот момент — не из сентиментальности, а скорее для порядка. Затем пробормотал:

— Счастливого пути, Николай.

В голосе прозвучало облегчение пополам с усталостью.

Он на секунду задержался у окна, следя, как машины скрываются за воротами. Потом опустил штору, аккуратно разровнял складку и вернулся к креслу.

Сел не торопясь, положив руку на подлокотник, закинул ногу на ногу. Лицо оставалось спокойным, но в глубине взгляда мелькнула тень. Коротко. Как неуловимая догадка, что не всё в этой истории так надёжно, как хотелось бы.

Пока всё шло по плану. Договорённости были соблюдены, нужные люди дали добро. Никто не задал лишних вопросов, никто не стал указывать на возраст или неопытность нового регента. На то, что род его ещё слишком молод, чтобы в одиночку удерживать земли.

Все сделали вид, что поверили. А может, им и не нужно было верить — им нужно было своё.

У каждого был интерес. И каждый из тех, кто участвовал в продвижении, ожидал выгоды. Не немедленно, но вовремя. Николай, с его манерой держаться в стороне, с его привычкой жить отдельно от системы, подходил для этого как нельзя лучше. От него требовалось лишь одно: не мешать.

Если он просто останется собой, если не начнёт лезть туда, где не нужно, — всё сложится. Все получат то, что хотели. Или почти все.

Арсений Сергеевич провёл ладонью по подбородку, откинулся в кресле и нажал на встроенную кнопку у стола. Почти сразу в дверях появился слуга.

— Голубчик, принеси-ка мне чаю, — негромко сказал хозяин особняка.

Глава 5

Дорога

Кортеж летел по дороге так, будто за нами гнались черти. Машина мягко вписывалась в повороты, будто скользила, а не ехала. Но скорость была такая, что иногда появлялось то странное ощущение, когда разум говорит «всё под контролем», а тело кричит «притормози, пока жив».

Я с опаской покосился на дорогу как раз в тот момент, когда водитель с лёгким движеием руля уверенно обогнул многотонный тяжеловоз, который перевозил бревна на открытой платформе, нырнул между отбойниками и вырулил обратно на главную дорогу. Машина даже не дрогнула.

— Будьте спокойны, мастер регент, — сказал он негромко, не отрывая взгляда от трассы. Голос у него был ровный, сдержанный, как у человека, который уже привык, что рядом с ним часто волнуются.

— Надеюсь, — усмехнулся я, чуть короче, чем обычно. Я пытался скрыть страх, но мой голос предательски дрогнул. — Потому как другого регента вам найти будет не так просто.

Он кивнул, будто с этим никто и не спорит:

— Тут вы правы. У нас выбора нет. Нам Великий князь позарез нужен. А вы, мастер, по крови родич. Это главное. А что молодой — так дело наживное. Опыта наберётесь.

— Я не Великий князь, — отозвался я больше по инерции, чем из желания спорить.

В моем голосе не было раздражения, но и поддержки беседы я особо не выражал. Хотя в глубине сознания промелькнула мысль: уж больно разговорчив у нас водитель. И позволяет себе чуть больше, чем принято. Впрочем, я сейчас не в столице. А до княжества путь неблизкий. Может, в Северске так заведено.

Водитель махнул рукой, будто это всё мелочи и простодушно продолжил:

— Что регент, что Великий князь — мне всё едино. Я человек простой. Мне важно, чтобы был тот, кто за землю отвечает. Без хозяина на земле начинается сумятица. А у нас и так всё на нитке держится. Люди не знают, к кому идти, за кем слово последнее. ТАк и до анархии с хаосом недалеко.

Я чуть повернул голову, взглянув на него внимательнее. Он говорил спокойно, без нажима. Не как тот, кто хочет втереться в доверие, а как человек, который просто высказывает то, что думает. Может, и правда ему всё равно, кто сидит в кресле князя — лишь бы не пустовало.

— Думаете, я подойду? — спросил я тихо, скорее для себя.

— А вы не думайте, — ответил он. — Просто делайте. Подойдёт или нет — это не сразу видно. Но если человек встал на место, его время проверит, а жизнь все расставит по местам. Не разговоры, не родословная, не указ имперский после человека не остается. Остаются дела.

Машина мягко взяла очередной поворот. За окнами потянулись темнеющие деревья. Небо клонилось к вечернему, и дорога стала чуть уже, старее, с трещинами и краями, заросшими мхом.

— А как же Совет? — спросил я с лёгкой улыбкой, чуть прищурившись. Вопрос был больше проверочным, чем спорным.

Водитель будто не сразу понял, к чему я клоню. Потом глянул в зеркало заднего вида и пожал плечами:

— А что Совет? — голос у него был удивлённо-простой, будто я задал что-то очевидное. — В Совете пара десятков человек. Как им до одного мнения договориться? У каждого свой интерес, свои люди, свои представления о правильном. Один за старину держится, другой — за промышленность. Один про мастеровых печётся, другой о дорогах переживает. Третий думает, как бы купеческие интересы протолкнуть Все вроде за общее дело ратуют, но каждый тянет в свою сторону. А так к согласию не быстро придёшь.

Он замолчал на секунду, будто позволив словам осесть, а потом добавил уже спокойнее, но с тенью убеждённости:

— Решать один человек должен. На то мы и Империя.

Я покачал головой:

— Только вот не просто так почти сто лет назад Император отдал часть полномочий Государственной думе, — отозвался я, стараясь, чтобы голос не звучал как лекция. — И Совет княжества создаётся не для красоты. А чтобы уравновешивать власть. Чтобы решения принимались не по воле одного, а с учетом разных сословий. А мы не скатились в то, от чего когда-то ушли.

Водитель хмыкнул, не язвительно, скорее с оттенком привычного несогласия:

— Это вы, мастер, из книг всё берете. Из тех, где бумага тонкая и шрифт мелкий. Я таких даже в руках не держал. Не по уму мне учебники, да и не по нужде. Я человек маленький. Поэтому говорю как есть.

Он выровнял руль, обогнал тихо ползущий микроавтобус, и снова заговорил всё тем же ровным голосом:

— Но, мастер регент, я давно на этом свете живу. И вижу, что, когда десять человек пытаются к согласию прийти, дело стоит. Потому как один боится, другой тянет, третий не понял, а четвёртому выгодно, чтобы ничего не вышло. А когда один отвечает, тогда всё ясно становится. Коли сделал, то отвечай в случае чего, перед людьми, перед Империей, перед Небом. А если уж совсем загордился, заигрался — не беда. Дойдёт до самого Императором, глядишь, и приедут к князю кустодии. Без пафоса, без предупреждения.

Он замолчал. Только пальцы чуть крепче сжали руль. А я заметил в зеркале, как у него на миг блеснули глаза. Не весело и не злорадно, а как у человека, который знает, о чём говорит.

— А там и до острога недалеко, — добавил он уже тише, как будто фраза сама слетела с губ. Просто чтобы закончить мысль.

Я чуть подался вперёд, приваливаясь локтем к подлокотнику, и, не отводя взгляда от дороги, тихо произнёс:

— Логично.

С этим спорить было не с руки.

По действующему укладу, Империя оставалась парламентской монархией. Власть Императора была уравновешена институтами, и Совет в каждом княжестве формировался на основе представительного принципа. Члены Совета избирались из разных сословий: от аристократов и крупных землевладельцев до мастеровых, городских гильдий, помещиков, старост деревень и даже торговых объединений. Каждому слою отводилось место, и считалось, что в этом равновесии — сила Империи. Что власть становится честной, когда за одним столом сидят и вельможа, и кузнец, и земледелец, и владелец мельницы.

Так было на бумаге. В учебниках, в речах присяг и в докладах на приёмах.

На деле же, между этими слоями редко бывало согласие. Кто-то вставал за традиции, кто-то — за удобство и доход. Один голос знал цену зерну, другой — магии, третий — железу и налогам. И каждый считал, что понимает лучше других, как жить дальше. Потому и Совет редко становился настоящей опорой или угрозой для князя. Скорее — ширмой, через которую можно было прикрываться, не теряя власти.

— Право крови ведь не просто так было введено, — произнёс вдруг водитель, будто продолжая мои мысли вслух.

Он покосился на меня в зеркало. Лицо его оставалось невозмутимым, а взгляд стал немного внимательнее обычного.

— Особенно у нас. Северское княжество особенное, — добавил он. — Со своим укладом. Со своим духом. Там долго не продержится тот, кто пришёл со стороны. Земля у нас непростая. И люди такие же. Не примут сразу, не поверят и заставить себя слушать не получится. Кланяться будут, улыбаться и поддакивать, а вот слышать не станут. У нас по-другому всё. Не как в столице. Ежели сможете показать люду, что за правоту ратуете, то за вас каждый живота не пожалеет.

Он снова глянул на меня, и в его взгляде не было угрозы или сомнения. Как будто он предупреждал меня не из долга, а по-человечески.

Я хотел было сказать, что для местных я и есть чужак. Что для них я не князь, не регент, а присланный из столицы молодой мальчишка в дорогом пиджаке и с модной прической. Что ни имени моего, ни рода, ни поступков никто там не знает. Что на таких обычно смотрят настороженно, и доверия не будет долго. Но промолчал.

Не потому что боялся спора, а потому что и сам всё это понимал. Лучше молча принять и идти своим шагом, чем оправдываться заранее.

Водитель, как будто почувствовав, что я не отвечу, больше ничего не сказал. Только чуть прибавил скорости, и кортеж понёсся дальше, оставляя за спиной окраины столицы.

Шоссе вытянулось вперед, ровное, под утренним светом. Машина шла плавно, уверенно. А я смотрел в окно, где город медленно отступал. Камень сменялся полем, рекламные щиты — пустыми перекрёстками. И где-то там, за горизонтом, начиналась земля, которая теперь была под моей ответственностью. Хотел я того или нет.

* * *

Машина проехала мимо знака «Добро пожаловать в Северское княжество» уже затемно. Дорога шла сквозь темноту, освещаемую только светом фар. По встречной полосе не проехало ни одной машины. От города до границы я насчитал только пяток деревень. Они казались словно разбросанные случайно. О каждой деревушке давали знать только таблички у дороги, несколько скромных домов да пара фонарных столбов.

— Не густо у вас с населёнными пунктами, — заметил я, когда машина наконец въехала в черту города. Асфальт сменился булыжником, а по обе стороны дороги потянулись дома, в окнах в которых ещё горел свет.

Водитель будто удивился моим словам. Глянул на меня в зеркало заднего вида и спокойно ответил:

— А зачем им быть вдоль дороги? Люди у нас не такие, как в столице. Тут всяк старается убраться подальше от шума, да поближе к своей земле. К роднику, к лесу, к тем местам, где деды жили. К корням. А дорога — это суета ненужная. То проезжие, то чиновники, то лихие люди. Всё это только жить мешает.

Я кивнул. В простых словах водителя чувствовалась правда.

— А расскажете мне про город? — поинтересовался я, когда за окнами появились первые уличные фонари и таблички с названиями улиц.

— Расскажу, — отозвался водитель, не раздумывая. — Отчего не рассказать?

Он замолчал на миг, будто собираясь с мыслями, а потом заговорил — неторопливо, как будто делился чем-то очень важным:

— Княжество было основано ещё при Императоре Петре. Тогда всё это были дикие земли. Леса, болота да речушки. Люди сюда не шибко шли. А потом первопроходцы здесь крепость построили, да несколько фортов вокруг. Простенькие, из дерева. Чтобы держать рубеж от басурман, от набегов. Говорят, первые бойцы тут первым делом тренировали силовой доспех на себе днями носить. Всё ждали, что нападут.

Он замолчал, перевёл дыхание, а потом продолжил уже спокойнее:

— А как рубеж закрепили, то потянулись простые люди. Кто с семьями, кто один, кто в поисках земли, кто в бегах от чего-то. Так и вырос Северск. Вокруг крепости сначала деревни были, потом дома слепили поближе, лавки открыли, кузницы, постоялые дворы. Городом его назвали лет через тридцать после основания.

Он снова глянул на меня в зеркало:

— Город наш тихий, неказистый, но с характером. Люди здесь осторожные. Долго к чужакам присматриваются. Но если поймут, что ты пообжился и принял местные правила, тогда уже как к родному станут относится. Главное им не врать и не спешить. Тут такое не любят.

Я молча кивнул. За окнами, сквозь слабый свет фонарей, уже начали мелькать узкие улочки, вывески на старых лавках, окна с простыми занавесками и редкие прохожие, которые неторопливо прогуливались по тротуарам.

И это показалось мне куда честнее, чем аплодисменты раненому человеку, который чудом спасся от медведя. Отчего-то я снова вспомнил спасенную девушку в белом платье. И от этих воспоминаний я невольно поморщился. И в который раз подумал, что не мог ее придумать. Быть может, все было куда проще: девицу хотели обидеть, а ей удалось сбежать. И после того, как я ей помог, она просто спряталась. Оставалось лишь надеяться, что теперь с ней все в порядке.

Я молча смотрел в окно, облокотившись на подлокотник и позволив глазам скользить по улицам, мимо которых нас неспешно везла машина. Невысокие дома с аккуратными ставнями и тусклым светом в окнах словно проплывали в тишине.

Вывески заведений не светились. Ни одной яркой витрины, ни скандальной афишы. Даже фонари горели глухо, как будто экономили свет. На тротуарах, выложенных старой, добротной брусчаткой, неспешно прогуливались редкие фигуры и небольшие компании. Кто-то из них смеялся, тихо, почти приглушённо, как будто не желая потревожить ночь. В проулках проезжали редкие раритетные машины, которые словно бы попали на улицы из прошлого века.

Я машинально отметил, что городовых почти не видно. Ни патрулей, ни дежурных у поворотов. Возможно, потому что мы ехали по «белой» части города, в которой не жили простолюдины. А может, потому что тут просто всё иначе устроено.

— Город поделен на три района, — продолжил водитель, не глядя на меня. — Белая сторона, Городище и Портовая окраина.

Я чуть нахмурился, уловив в этих названиях нечто странное. Обычно в любом административном центре, будь то столица губернии или уезд, обязательно был промышленный район. Иногда его называли по имени мануфактуры или хозяина, реже просто — Промышленный, Мануфактурный. Здесь же было иначе.

Я пригляделся в окно внимательнее в поисках рядов высоких труб, кирпичных корпусов заводов, контор с яркими вывесками. Но не нашёл ничего подобного.

— А мануфактуры? — уточнил я. — Они все за городом?

Водитель хмыкнул и покачал головой, будто я спросил что-то совсем неожиданное:

— Нет у нас никаких мануфактур, — отозвался он. — Зачем они здесь? У нас лес, да река с рыбой. Вот этим и живём. Лес пилим, рыбу ловим. А дельцам да мануфактурщикам здесь не рады.

Я от изумления даже приоткрыл рот. Мысль о том, что при обилии леса здесь никто не занимается глубокой переработкой древесины, показалась мне абсурдной. Ни лесопилок, ни мебельных мануфактур, ни бумажных фабрик. Это было… странно. Даже слишком. В Империи почти не осталось мест, где до сих пор жили «по старинке». Где не торопились заводить современные линии, не выстраивали экономику на прогрессе.

За окнами проскользнуло старое здание с гербом, над которым медленно качался фонарь. И я вдруг понял, что Северск не стал частью громкой цивилизованной Империи. Он остался в своём времени.

Машина тем временем мягко вырулила на кованый мост. Внизу, журчала широкая река, тёмная, с едва уловимыми бликами от фонарей. И едва мы пересекли мост, водитель пояснил:

— Это Городище. Здесь в основном кузнецы живут, да мастеровые. Мелкие ремесленники, ткачи, гончары, плотники. Кто сам себе хозяин. У кого мастерская под домом, или рядом.

Я выглянул в окно — и правда. Дома были плотнее, с пристроями, выложенными из камня, с массивными ставнями. Где-то горел огонь в горне, в окне мелькала тень человека в кожаном фартуке. Здесь не было фабрик, но чувствовалась простая жизнь, которая заключалась в стуке молотов, скрипах станков и запахе дыма.

— А Портовая сторона — это, я так понимаю, порт и прилегающие к нему улицы? — предположил я.

Водитель кивнул:

— Верно, мастер. Причал, склады, рыбный рынок, закусочные. Правда, причал уже обветшал, да ремонта требует. Там шумнее. И народ поразношерстнее. Те, что с воды приходят, они люди простые, но не всегда правильные. В Портовом с ними разговор короткий.

Он замолчал, а я всё ещё смотрел в окно, где за сплошными фасадами чувствовалась жизнь — не витринная, не показная, а настоящая.

— А много ли человек в городе живёт? — спросил я, всё ещё глядя в окно, где за стеклом мелькали редкие прохожие да тени от фонарей.

— Человек? — переспросил водитель, будто уточняя неосознанно.

— Ну да, — удивился я. — Кого же ещё?

Он усмехнулся, уголком рта, будто услышал в моих словах какую-то наивность. Помолчал пару секунд и всё же ответил:

— Людей тысяч семьдесят, — сказал он спокойно, но как-то подчеркнуто выделил слово «людей». Не с поддёвкой, а скорее с интонацией, как будто в этом слове есть что-то особенное. — А всего в княжестве — тысяч пятьсот, может, чуть больше. Большая часть живут в деревнях, на хуторах, в поместьях. город идут только те, кому нужно. Да и то ненадолго.

Я молча кивнул. Семьдесят тысяч — это немного, особенно для административного центра. В столице с таким населением район не заполнишь, не то что город. И мне вдруг стало понятно, почему улицы здесь пусты даже вечером. Почему нет привычной столичной суеты, плотного потока машин.

— В городе живёт ровно столько, сколько нужно, — продолжил водитель. — Чтобы княжество не посчитали выморочным, не решили присоединить к соседям. А так душа у местных в деревне. В доме, где печка топится, а не батарея шумит. Где растет трава у порога, а в колодце холодная вкусная вода.

Я чуть усмехнулся и протянул, уже скорее про себя:

— Вот оно что… Тогда понятно, почему на улицах так мало народа.

Водитель не оборачиваясь кивнул. Машина мягко ехала дальше, по узкой улице, вдоль которой старые дома чередовались с низкими лавками и мастерскими. За окнами плыла успокаивающая тишина.

Машина тем временем незаметно покинула город. Последние домики остались за спиной, огни стали реже, а за окном снова потянулся лес. Густой, плотный, будто специально подступивший к самой дороге, чтобы напомнить, что здесь, за пределами городской черты, уже другая жизнь.

Я на мгновение задумался, а потом спросил:

— Куда мы?

Водитель не обернулся. Только чуть скосил глаза в зеркало и спокойно ответил:

— Известно куда. В семейное поместье Великого князя.

Я чуть нахмурился и переспросил:

— Поместье? Я думал, меня поселят в городской квартире. Поближе к управе. Чтобы, как говорится, быть на месте.

Он пожал плечами:

— Как решите, княже, так и будет. Никто вас силой в поместье держать не станет. Но по обычаю сперва вы должны там побыть. Пожить хотя бы немного. Осесть, стало быть. А прежде всего пройти обряд Синода.

Я насторожился:

— Обряд?

— Обычный, — успокоил водитель. — Ничего страшного. Просто традиция. Хоть у вас и есть бумаги, и кровь великокняжеская, но без обряда не положено. У нас это важно. Так повелось. Без благословения вас ни к Совету, ни к управлению не подпустят. И печать не выдадут.

Он говорил спокойно, без нажима, но в голосе чувствовалась твёрдость. Я чуть откинулся на спинку сиденья, смотря в темнеющую чащу за стеклом. Нахмурился. Обычай проверки крови был почти забытый. В большинстве княжеств от него давно отказались потому что в нём попросту не было нужды. Теперь всё подтверждалось зачарованными документами, гербовыми грамотами и отпечатками силы, зафиксированными в магической канцелярии. Их было невозможно подделать. Здесь, в Северске, всё было по-старому. Или как принято говорить «по покону».

Я тихо вздохнул. Обряд так обряд. Скрывать мне было нечего. Я знал, кем являюсь по крови. И пусть усопший князь мне очень дальним родственником, но связь между нами была.

Откинулся на спинку мягкого диванчика. Подголовник пах чем-то еловым, будто салон машины давно пропитался северским лесом. В окне мерцал лес, выныривая из темноты кронами, отливавшими серебром в свете фар.

— Здесь недалеко, — не оборачиваясь, спокойно сказал водитель. — За полчаса домчим. Усадьба старинная, с садом, террасой и каминой. Вам понравится.

Я не ответил. Просто продолжил смотреть в окно.

Водитель был прав, и спустя двадцать минут кортеж свернул с шоссе, Мы поехали по петляющей дороге, что вела сквозь лес. И в какой-то момент деревья расступились, открыв вид на каменную ограду.

Ещё через минут десять, из темноты вынырнули высокие, кованые ворота с потемневшими от времени створками. Над аркой виднелся герб, выложенный каменной мозаикой: щит с перекрещенными дубовыми листьями и массивной головой медведя. Старый родовой знак великокняжеской семьи. Простой и упрямый. Без изысков, всем своим видом как будто говорящий: «Мы здесь давно. И никуда не уйдём.»

Свет фонарей падал на камень, придавая ему мягкий янтарный оттенок. Мы проехали через арку, и машина мягко вывернула во внутренний двор и остановилась у крыльца.

Водитель молча вышел, обошёл авто, открыл мою дверь.

— Приехали, мастер, — сказал он и как мне показалось с облегчением выдохнул…

Я кивнул, поблагодарил и выбрался из салона.

Холодный воздух ударил в лицо. Пахло влажной землёй, хвоей, старым камнем.

Поместье Великого князя действительно выглядело основательно. Фасад был сложен из гладкого, округлого светло-серого камня, с редкими вкраплениями тёмных жил. Камень явно местный, тёплый, пористый, но при этом крепкий. Его укладывали плотно, без лишней отделки, будто дом вырос сам, как валун из лесной земли. В солнечную погоду он, должно быть, отливал серебром, а сейчас, в ночной тишине и свете фонарей, выглядел почти живым, как будто только что обтёрся от росы.

От фундамента и до ската крыши, тянулся широкий дымоход, камни в кладке которого были крупнее. Они делили фасад на две почти симметричные части, придавая зданию строгую основательность.

Большие окна особняка были с деревянными рамами, тёплого мёдового цвета. Древесина была обработана маслом, но не лакирована, и на солнце, вероятно, чуть золотилась. Сейчас стекла отражали мягкий свет дворовых фонарей.

На углу крыльца приютился низкий каменный фонарь, который, будто бы оберегал вход. Строение выглядело надежным. И мне вдруг показалось, что дом ждал меня. Будто мне здесь было самое место.

У входа в дом тянулась широкая терраса на крепких деревянных столбах, с вырезанными вручную перилами, украшенными лаконичным, но аккуратным орнаментом. Резьба была старой, местами потемневшей, но ухоженной. Доски пола были чуть потёртыми от времени, но не скрипели, а только тихо отзывались под шагами.

У стены стояла пара простых кресел, сбитых из толстой древесины. Одно кресло слегка накренилось, как будто в нём кто-то часто сидел, проводя здесь вечера в молчании или за неспешным разговором. На столике между ними расположился старый жестяной фонарь, в котором едва теплился огонь.

На террасе нас уже ожидали люди. Очевидно, княжеская дружина. Только на привычных бойцов они были непохожи. На них не было привычных строгих костюмов. Эти люди были облачены в странные, обшитые по краям мехом тонкие куртки из выделанной тёмной кожи, которые выглядели скорее как охотничьи. На ногах бойцов были широкие, чуть укороченные штаны, заправленные в высокие сапоги из мягкой кожи. Всё было удобным, не сковывающими движения.

Некоторые из бойцов носили длинные волосы, заплетённые в косы или убранные кожаными шнурами. На шеях у нескольких дружинников висели ожерелья из костей, зубов или обломков рога. И только гербовые нашивки семьи с тем самым щитом, дубовыми листьями и головой медведя подсказывали, что это не просто охотники, а дружинники дома. Люди, присягнувшие семье.

Я открыл было рот и хотел с иронией уточнить, что за карнавал устроили в честь моего прибытия. Уж больно нарочито всё выглядело: и терраса с вырезными перилами, и молчаливые воины в мехах и ожерельях, будто сошедшие со страниц древних летописей. Но не успел.

Водитель вдруг шагнул вперёд, выпрямился, и склонил голову в знак приветствия.

— Добро пожаловать домой, мастер Медведев. Меня зовут Владимир Морозов. Я воевода вашей дружины.

Я замер, не сразу осмыслив услышанное. Воевода? Ведь всё это время я воспринимал его просто как водителя, говорливого, но понятного. А он, оказался, одним из ключевых людей княжества.

Морозов тем временем обвёл рукой собравшихся:

— Это ваша дружина. Я познакомлю вас с ними чуть позже. А сейчас прошу за мной. Представители Синода уже ждут вас.

Он развернулся и пошёл по широким ступеням, ведущим в дом. Остальные дружинники расступились без слов, с легкими кивками приветствия.

Я задержался на долю секунды, потом тронулся следом. Поднявшись, я наклонился ближе к Морозову и, убедившись, что рядом никто не слушает, тихо уточнил:

— Неужто сам воевода решил привезти регента в княжество?

Он не сразу ответил. Только шагнул через порог, а потом, не глядя на меня, произнёс серьёзно, даже чуть жёстко:

— Я не мог доверить это никому. Слишком много поставлено на карту.

Я хотел было усмехнуться и пошутить, мол, не такой уж я и ценный груз. Но отчего-то не стал. Просто промолчал.

Мы вошли в холл. Свет здесь был мягким, рассеянным — его давали редкие светильники, закреплённые на стенах и под самым потолком. Они горели ровным, тёплым пламенем.

Помещение оказалось просторным. С высокими потолками и открытыми балками из тёмного дерева, покрытого маслом до глухого, почти чернильного оттенка. Между балками прятались старинные крепления, в которых когда-то, возможно, висели на цепях светильники.

Пол был набран из широких, плотно подогнанных друг к другу дубовых досок. Местами древесина потрескалась, рассохлась, но доски оставались надёжными. Сразу у входа виднелась крутая лестница из тёмного дерева, которая. вела на открытую галерею второго этажа, ограждённую перилами из того же потемневшего дуба.

Я с интересом осмотрелся, разглядывая холл. Первым, что бросилось в глаза, был сложенный из крупного серого камня камин. Он занимал почти всю торцевую стену напротив входа. Портал у него был высокий, почти в человеческий рост, с массивной дубовой полкой наверху. Полка была грубо отёсанной, со следами долота и старых сучков, как будто её не украшали, а просто положили как есть. Над камином висел герб семьи.

У самого камина стояла пара массивных кресел с высокими спинками, с подлокотниками в виде лап. Между ними расположился невысокий резной столик, на котором стояла керамическая лампа с приглушённым светом.

В центре комнаты стоял длинный деревянный стол без скатерти. Тяжёлый, на широких ножках, с застарелыми вмятинами и потёртостями. Вокруг расположилось несколько кресел с прямыми спинками, обитыми грубой, тёплой шерстью. Сиденья были чуть продавлены.

Я машинально вынул из кармана телефон. Посмотрел на экран, повертел аппарат в руке. На дисплее горело предупреждение: «Сети нет». Морозов, стоявший неподалёку, шагнул ближе:

— Представители Синода уже ждут вас в кабинете, — спокойно сообщил он. — Идёмте.

Он повернулся и неторопливо пошёл через гостиную. Я убрал телефон в карман и двинулся следом. Дерево под ногами отзывалось едва заметным скрипом.

Чтобы разрядить паузу, я сказал:

— Красивое поместье.

Морозов не обернулся, но ответил почти сразу:

— Этому дому очень много лет, мастер. С тех пор здесь почти ничего не менялось. Ни планировка, ни фасады, ни внутреннее убранство.

— Почему? — спросил я спокойно.

Морозов не сразу ответил. Только, проходя мимо старинного шкафа с коваными петлями, чуть замедлил шаг:

— Таковы традиции, — сказал он. — Мы следуем им не из упрямства. Это уважение к предкам. К тем, кто основал это княжество. Кто мы без памяти о них?

— Жаль, что связи здесь нет, — пробормотал я, снова вынимая из кармана телефон.

Экран по-прежнему показывал всё ту же картину: ни одной полоски сигнала. Будто я оказался не просто в другом городе, а где-то за пределами привычного цивилизованного мира. Телефон вдруг стал бесполезной пластиковой игрушкой.

— На первом этаже, в кабинете, есть стационарный телефон, — спокойно отозвался Морозов. — А если сильно нужно, на втором связь ловит. Правда, слабовато и только в трех местах. У окна в северной комнате, в хозяйской спальне и на лестничной площадке.

Я удивлённо поднял брови:

— Почему?

Морозов пожал плечами, будто речь шла не о чём-то серьёзном, а о погоде:

— Вышек мало. На всё княжество всего пара штук. Операторы, вроде, пытались ставить магические усилители. Даже привозили оборудование. Но, как ни старались, работают они здесь из рук вон плохо. То сигнал пропадает, то искажается. Говорят, лес мешает. Густой очень. А может, и не лес. Тут ведь… свои особенности. Скоро и сами поймете, Николай Арсентьевич.

Я ничего не ответил. Просто убрал телефон обратно в карман. Было в этом что-то странное и одновременно закономерное. Как будто само место противилось внешней суете и прогрессу.

Мы остановились у одной из дверей с тёмной латунной ручкой с едва заметным узором по краю. Морозов протянул руку, открыл её и, чуть склонив голову, пригласил меня внутрь.

— Прошу, мастер Медведев. Вас уже ждут.

Глава 6

Обряд

В полутемном кабинете у прямоугольного стола сидели трое мужчин в белых рясах. Немолодые, с чуть сутулыми плечами и усталыми лицами, словно бы они уже долго ждали, пока регент прибудет в поместье. Один из синодников неспешно перелистывал страницы книги, Двое других о чем-то вполголоса переговаривались.

При нашем появлении все трое оживились. Один из жрецов, тот, что сидел посередине, чуть склонил голову и спокойно ответил:

— Мир дому вашему, мастер Медведев.

— Добрый вечер, — ответил я.

На секунду повисла тишина. Морозов жестом пригласил меня пройти в кабинет. Что я и сделал, оставив воеводу у двери. Взглянул на стол, в центре которого стояла широкая металлическая чаша с выгравированными по ободу знаками. Металл поблёскивал в мягком свете стоявшей сбоку лампы, отчего чаша казалась старой, потемневшей от времени. Внутри чаши виднелась налитая до краёв вода.

Я встал напротив жрецов, выпрямившись, как того требовала обстановка.

— Николай Арсентьевич Медведев. Волею закона и крови вы претендуете на право стать регентом Северска. Но только Память рода может подтвердить или отвергнуть ваше притязание, — чуть хриплым голосом произнес один из синодников с зачесанными назад седыми волосами.

Я молчал, не зная, что нужно ответить.

— Подайте руку, мастер, — тихо, но чётко велел жрец.

Я протянул ладонь. Жест получился немного напряжённым, хотя виду я старался не подавать. Я просто не любил, когда ко мне прикасались чужие люди Особенно в ритуальных обстоятельствах.

Жрец взял мою руку, неожиданно сильно сжал ее. Его пальцы были сухими, крепкими, как у плотника или кузнеца, а не как у того, кто проводит дни за молитвами. В руке жреца что-то блеснуло, а затем он резким движением провёл по моей ладони остриём ножа. Я еле заметно поморщился. Боль была терпимой, но резкой, будто холодная вода резко коснулась кожи. Из пореза сразу выступило красное. Я сжал ладонь, и несколько капель скатилось с ладони и упала в чашу, оставив тонкий след.

Вода в чаше дрогнула. Секунду ничего не происходил, но потом жидкость вспыхнула мягким серебром, начала мерцать, как ртуть под солнечным светом, хотя в комнате не было ни солнца, ни окон.

— Опустите руку в чашу, мастер, — продолжил синодник, не поднимая на меня глаз. — Так мы узнаем, кто перед нами. А вы поймете, кем были ваши предки. И кем можете стать вы.

Голос его звучал буднично, как будто речь шла не о судьбе, а о передаче книги по наследству. Я ещё раз взглянул на свою руку, а затем молча кивнул и опустил пальцы в воду. И вдруг мир качнулся.

Воздух в комнате словно бы сгустился, а меня неожиданно подхватил порыв ветра, будто чьи-то невидимые ладони мягко, но уверенно приподняли и унесли вверх. Воздух зашумел в ушах, и в следующее мгновение земля начала удаляться.

Я увидел княжество с высоты. Как будто кто-то развернул передо мной живую магическую карту. Подо мной растянулись массивы густых, тёмно-зелёных лесов, между которыми, блестя, струились голубые ленты рек и зеркальные чаши озёр. А на севере, чернели пятна болот. Там была граница со Скандинавской Империей.

Редкие деревни, как прижатые к земле, укрывались среди деревьев — крохотные пятна скошенных крыш, дымящих печных труб, тонкие нити дорог, теряющихся в чащах. Где-то вдалеке широкая река отсекала Северск от соседних княжеств. Вдоль её берега стояла одинокая избушка, крохотная, словно детская игрушка. А чуть дальше, в лесу, я заметил огромный, раскидистый старый дуб. И мне показалось, что его ветвях на секунду мелькнула большая, смутная тень, почти звериная.

А в самом центре всего, окружённый лесами, реками и тишиной, стоял Северск. Тихий, собранный, как узел на шее родового платка.

И тогда ветер прошептал:

«Ты должен сохранить это. Следовать традициям предков.»

И я хотел было спросить: что значит сохранить? кого? от кого? Но не успел.

Ветер снова схватил меня, и резко швырнул к земле. Мир качнулся, как на волне, и всё потемнело. Пространство сжалось. Воздух стал вязким, глухим, тяжелым.

Я оказался на земле. На пороге руин поместья. Камни были разбросаны, как будто кем-то вырваны из земли. Крыша провалилась, обнажив почерневшие, обгоревшие ребра стропил. Черепица валялась под ногами. Я осмотрел себя. Одежда на мне была порвана, руки испачканы в чем-то красном, липком.

Я сделал шаг, и услышал, как под подошвой хрустнуло стекло. Всмотрелся за ограду.

Вдали пылал лес. Черный дым тянулся к небу, будто хотел закрыть собой весь свет. Горячий воздух обжигал горло. Дышать становилось трудно.

Из-за клубов дыма, на самом краю видимости, шевелились странные силуэты, лишь отдалённо похожие на людей. Они стояли и молча смотрели, словно ожидая чего-то. И в их напряженной неподвижности было что-то тревожное. Не враждебное, скорее, по детски растерянное.

Небо тем временем сжималось. Чёрные, неровные тучи медленно, но неотвратимо надвигались с запада.

Я повернулся туда, где должен быть город. И замер.

Над линией горизонта высились десятки кирпичных мануфактурных труб, из которых поднимался густой дым. Он не тянулся ввысь, а словно стелился по земле. Где-то вдалеке гудели машины. Светились окна, блестели ленты новых дорог. Слышался шум стройки. Это был уже не Северск.

— Мастер Медведев…

Голос жреца пробивался будто сквозь толщу воды. Он был приглушённый, но настойчивый, и с каждой секундой становился всё яснее, вытаскивая меня из лап наваждения, как за нитку вытаскивают пакетик чая из кипятка.

Я замотал головой, будто пытаясь стряхнуть липкую пелену сна. Картина пожара, рухнувшего поместья и чернеющего неба исчезла, растворилась. Перед глазами снова был кабинет. Всё стояло на своих местах.

Я по-прежнему стоял у стола, вокруг меня были все те же трое жрецов в белых рясах. Их лица были напряжёнными. Один, тот, что сидел справа, всё ещё держал мою ладонь. От его кожи шли слабые, едва видимые белые искорки целительной магии. Она ползла по моей коже, оставляя лёгкое покалывание и ощущение прохлады.

— Мастер Медведев, с вами всё хорошо? — спросил он, с беспокойством глядя мне в лицо.

Я глубоко вдохнул, убедившись, что воздух в лёгких настоящий, без запаха дыма и гари. Затем кивнул:

— Да. Я в порядке.

Голос получился хриплым, но ровным. Я слегка наклонился вперёд, будто тело на мгновение потеряло точку равновесия. Всё вокруг оставалось на своих местах: кабинет, жрецы, мягкий свет ламп. Морок спал, оставив только ощущение какой-то напряженной опасности. Как будто между мной и настоящим оставалась тонкая, почти прозрачная пелена.

Я сделал шаг, чтобы собраться, и в этот момент почувствовал, как чья-то рука легла мне на плечо. Движение было уверенным как будто тот, кто стоял рядом, не впервые помогает кому-то прийти в себя.

Я повернул голову и встретился взглядом с Морозовым, который стоял за моей спиной. Он смотрел на меня спокойно, с той же невозмутимостью, к которой я уже привык, но что-то в нём всё же было другим. Мне почудилось, что в нем мелькнуло торжество. Как будто он знал, что я увидел то, что не каждый должен видеть.

Воевода не задавал вопросов. Он дождался пока я кивну ему, давая понять, что не собираюсь падать. И лишь после этого убрал руку и снова отступил на шаг в сторону.

Жрецы переглянулись с явным удивлением. Как люди, которые привыкли к к отработанному обряду, где каждый шаг привычен, а исход предсказуем. И вдруг что-то пошло не по схеме.

— Я прошёл обряд? — спросил я, чтобы разрядить повисшее в комнате молчание. Оно тянулось чуть дольше, чем было нужно, и становилось неловким.

Старший из синодников торопливо произнёс:

— Да, мастер Медведев. Кровь признала вас. Церемония вступления на княжение состоится завтра в здании Совета.

Я едва заметно кивнул в ответ. Голова ощущалась тяжёлой, будто наполовину ещё находилась в том, что я видел в чаше.

— Хорошо, — тихо отозвался я.

— Не будем вас отвлекать, — сказал тот же жрец, разглаживая рясу на груди. В голосе чувствовалась вежливая поспешность, желание оставить меня в покое. — До свидания

— До свидания, — отозвался я рассеянно, не сразу осознавая, что ко мне обратились по новому.

Синодники не стали затягивать прощание. Один за другим они направились к двери. Я же устало подумал, что не отказался бы от чая. Простого черного чая с листиками мяты, которые обычно добавляла Марина. Тело уже подсказывало, что день выдался долгим. А вечер был полон чудес, и что-то мне подсказывало, что эти чудеса еще не закончились. Только сейчас я смог спокойно осмотреть хозяйский кабинет. Тот, что на ближайшее время станет для меня рабочим местом.

Кабинет оказался просторным, но здесь не было излишнего лоска, как в кабинете моего отца, где каждая вещь будто выставлялась напоказ, чтобы напомнить о статусе и власти. Здесь всё было проще.

Пол был набран из широких досок, потемневших от времени, но натёртых до мягкого матового блеска. В местах, где стояла мебель, древесина стерлась сильнее. Особенно это было заметно под ножками стола и кресел. Рабочий стол стоял у окна. На столешнице не лежало ничего лишнего: набор для письма, несколько бумаг, старый перочинный нож с резной ручкой. Перевернутая рюмка на ножке из темного металла.

Кресло за столом соответствовало стилю. Оно было массивное, с прямой спинкой, обитое плотной тканью, немного вытертой на подлокотниках. В углу, ближе к стене, стояла старая тёмная от копоти буржуйка. Рядом с ней виднелось металлическое ведро с углём и совок.

Книги занимали почти всю дальнюю стену. Полки были заставлены до самого верха, кое-где тома стояли в два ряда. Некоторые — потертые, с потрескавшимися корешками, другие — новее, аккуратно подписанные. Всё это не напоминало библиотеку, собранную для вида. Скорее рабочую коллекцию.

На стене, над креслом, висела карта княжества, нарисованная когда-то очень давно. Вручную, с тщательным вниманием к каждой мелочи. Бумага пожелтела от времени, кое-где покрыта сетью тонких трещин. Край у неё был обожжён — видно, её когда-то спасали из огня.

Повернулся к Морозову. Он всё ещё стоял у двери и ждал, что я заговорю.

— Этот обряд… — начал я, не зная, как подобрать слова. Всё, что произошло, было слишком чудным, чтобы объяснить это в двух фразах.

Морозов не двинулся с места, только слегка приподнял подбородок.

— Вода должна была принять кровь и вытолкнуть её на поверхность. — сказал он спокойно. — Именно в этом и заключается обряд.

— Вот только случилось другое, — тихо возразил я.

Я подошёл к окну, отдёрнул в сторону тяжёлую штору. За стеклом царила глубокая, почти вязкая темнота, и в окне не было видно ничего, кроме собственного отражения. Но я знал, что где-то там, за домом мрачной оградой возвышается лес. Тот самый, что я видел сверху в огне. И в тишине.

— Я видел…

— Вы увидели то, что должны были, — перебил Морозов и сжал кулаки. — Как истинный князь Северска.

— Регент, — негромко поправил я и нахмурился. — Я здесь до тех пор, пока не объявится настоящий князь. Пока Совет не решит.

Морозов устало усмехнулся, как человек, который знает больше, чем говорит.

— Конечно, — сказал он, но мне показалось, что он согласился лишь чтобы не спорить.

— Где мои покои? — спросил я, чувствуя, как усталость после дороги и обряда начала брать свое. — Мне бы немного отдохнуть…

Морозов чуть склонил голову, выпрямился и ответил с сдержанной вежливостью:

— Прошу прощения, князь, но я должен ввести вас в курс дел. Есть вещи, о которых вы должны знать сейчас.

Я посмотрел на него и с надеждой уточнил:

— Это не может подождать до завтра?

Он покачал головой.

— Нет, мастер. Надо сегодня. До того, как вы отправитесь отдыхать.

Я тяжело вздохнул. Желание лечь, закрыть глаза и просто побыть в тишине не отпускало. Но Морозов смотрел серьёзно. И по его взгляду было понятно — вопрос был не в том, удобно мне или нет.

Я кивнул, устало, немного обречённо произнес:

— Ладно. Хорошо.

— А потом еще и повечерить можно. Вы ж сегодня ничего не ели, — напомнил воевода

Я хотел было сказать, что не голоден и вполне могу обойтись остатками галетного печенья, которым перекусывал в пути. Однако в животе внезапно заурчало.

Мужчина указал рукой на кресло за рабочим столом:

— Присаживайтесь. В ногах, как говорится, правды нет. А разговор предстоит не на пять минут. Кстати, где-то у вашего родича здесь хранилась наливка, — сказал Морозов, проходясь по кабинету и потирая ладони, будто отогревая их. — Он её берег для особых случаев.

Он подошёл к стене, заглянул за тяжёлую штору в углу комнаты. Там, в полумраке, скрывалась узкая полка, аккуратно вмонтированная в нишу. Морозов нащупал рукой и достал початую бутылку: тяжёлое, немного запаленное стекло, сквозь которое была заметна густая, рубиновая жидкость. Свет от лампы мягко проходил сквозь стекло, окрашивая тень на стене в тёплый бордовый тон.

— Достаньте чарки из верхнего ящика, — попросил он, не оборачиваясь, и подошёл к столу.

Я взялся за ручку ящика, и тот на удивление легко поддался, с тихим скрипом. Внутри действительно лежали две тяжёлые стеклянные чарки с толстыми стенками. Простые, но добротные. Поставил их на стол.

Морозов с привычной уверенностью вынул пробку из бутылки, легко, без лишнего шума. Плеснул наливку — ровно, не жадничая, но и без излишка. Аромат сразу наполнил воздух — вишня, немного пряностей, еле заметная нота дерева.

Он взял свой стакан, уселся в кресло напротив, поудобнее устроившись, и оперся одной рукой о подлокотник. В комнате стало чуть тише — словно разговор готовился к новому повороту, спокойному, но важному.

— Ваш родственник уважал эту наливку, — сказал Морозов, легко покачивая стекло в руке. — Пьянство порицал, конечно. Но порой позволял себе немного согреться глотком-другим. Особенно после обрядов Синода.

Он говорил ровно, будто вспоминал что-то личное. Затем взглядом скользнул по моей руке, остановившись на свежем следе тонкой светлой полоске от ножа на ладони.

— Как, например, сегодняшний, — добавил он и чуть приподнял брови. — В нашем княжестве появился молодой князь.

— Регент, — поправил я, без нажима, почти машинально.

Морозов сделал вид, что не услышал. Всё так же спокойно взглянул на меня, затем поднял чарку.

— В честь назначения, — сказал он, и сделал глоток.

Я кивнул и выпил вслед за ним. Наливка оказалась крепче, чем ожидалось, но мягкой. В ней чувствовалась немного терпкости и горечи.

— Ваш дядя сделал многое для Северска, — сказал Морозов, слегка поворачивая в руках тяжелую чарку. Голос его оставался спокойным, но в нём проявилось что-то личное. — А поверьте, работать здесь очень сложно. Это не чин в столице. Это титанический труд.

Я постарался, чтобы это прозвучало не вызывающе и заговорил негромко:

— У меня, признаться, небольшой опыт в управлении. Но, если честно, пока сложностей не вижу.

Он не перебивал, ждал. Я продолжил, глядя в сторону карты на стене:

— Княжество живёт на дотации. Промышленности — почти нет. По тому, что я видел в городе, производство отсутствует как класс. Всё держится на ремесле, да на частных лавках.

Я перевёл взгляд на Морозова:

— Помещики вряд ли платят в казну такие уж налоги или создают сколько-нибудь значимые рабочие места. Жизнь здесь размеренная, почти неподвижная. И пока не видно, отчего тут можно так уставать.

— В этом и сложность, мастер Медведев, — протянул Морозов, сделав ещё один глоток наливки. Говорил он, не торопясь, как человек, который знает, что спешить тут не к месту. — Видите ли, это княжество… непростое. И не стоит пускать сюда разные сетевые лавки и мануфактуры.

Глава 7

Блуждают тени

Он повертел в пальцах чарку и поставил ее на стол.

— Поэтому я и хотел поговорить с вами именно сегодня, пока вы не пообщались с Советом. Потому что Совет будет убеждать вас, что прогресс необходим. Что пора строить мануфактуры, объясняя это благом. И все это будет звучать правильно. Логично. Быть может вы подумаете, что так будет лучше…

Я чуть подался вперёд:

— И в чём они неправы? Ваше княжество имеет столько возможностей для роста… — начал я, но Морозов перебил, негромко, спокойно:

— Наше княжество, — поправил он назидательно. — Не моё, не их. Теперь оно и ваше тоже. Официально.

Я замолчал. Он сделал паузу, потом продолжил, уже чуть мягче:

— Так уж сложилось, что вы первый наследник, который не воспитывался здесь, в Северске. Вы выросли в столице, среди книг, строгих правил и чётких границ. А здесь всё иначе. Здесь многое существует по своим законам. По старому покону.

Он говорил просто, без нажима. Но в его голосе зазвучал металл.

— Потому многое из того, что я расскажу вам, будет звучать чудно. Может быть, даже сказочно. Но это не значит, что это выдумка или какая-то игра. Это просто Северск. И таким он остаётся уже много поколений.

Воевода встал, неторопливо направился к полке у противоположной стены. Он на мгновение замер, провёл пальцами вдоль корешков книг, будто что-то вспоминая, а потом вытащил из глубины полки толстую тетрадь в кожаной обложке.

Обложка была тёмная, мягкая на вид, с замятой от времени верхней частью. Морозов повернулся, подошёл к столу и бережно положил тетрадь передо мной.

— Ваш дядя делал записи, — тихо сказал он, — чтобы передать знания о Северске тому, кто придет после него. Чтобы вы смогли понять, куда попали и какой мир теперь вас окружает. Почитайте. Хотя бы немного. Потом поговорим предметно. Так нам станет проще понять друг друга.

Я кивнул и взял тетрадь в руки. Немного помедлив, я все же открыл первую страницу. Бумага внутри была плотная, с желтоватым оттенком. Строчки написаны аккуратным, чуть наклонным почерком.

На первой странице было выведена фраза:«Тому, кто возглавит Северск. И да не познает его сердце хаоса этого мира.»

Я провёл пальцем по строчке, будто проверяя, не сотрется ли она от прикосновения. Хотя и понимал, что чернила давно впитались в бумагу и высохли. И в этих словах чувствовалась надежда. Как будто человек, писавший это, верил, что тот, кто придет после него, поймёт. На мгновение стало неловко от того, что Морозов смотрел на меня будто видел перед собой настоящего князя. Не регента. Не случайного парня, которого отец сослал подальше от столицы, чтобы наказать за недостойное поведение.

Я перевернул страницу. На развороте нашелся карандашный рисунок. Сделан он был с вниманием к деталям: фигура высокого старика с длинными руками, растрепанной шевелюрой и спутанной бородой, в которой проглядывали листья, сухие веточки и сухая хвоя. Лицо мужчины было узким, словно вырезанным из дерева. из под кустистых бровей на меня смотрели черные угольки глаз. Подписи не было, но сбоку шли строки, написанные всё тем же неровным, живым почерком:

«Леший. Хозяин леса. В Северске обитают два представителя этого вида. Территории между ними строго поделены, но иногда возникают споры. Лешим служат лесовики, которые помогают хозяину присматривать за угодьями.»

Я некоторое время просто смотрел на рисунок, не зная, как реагировать. Появилась странная досада. Может я и городской обыватель, но не настолько наивен, чтобы купиться на подобные шутки. Я разочарованно вздохнул и закрыл тетрадь. А затем холодно взглянул на Морозова и спокойно произнес:

— Очень интересный розыгрыш.

Воевода не улыбнулся. Только чуть наклонил голову, будто ждал, что я скажу что-то подобное. А затем невозмутимо ответил:

— Это не шутки, Николай Арсентьевич. Прозвучит странно, но именно здесь сходятся два мира. Наш, человеческий, и тот, что существовал задолго до людей. Мир тех, кого у нас принято называть нечистью. О них слагают сказки и легенды. Большинство считает их выдуманными, но есть те, кто точно знает — сказочный мир существует. Он ближе чем кажется.

Я усмехнулся и недовольно выдал:

— Ага, все так. Именно здесь сказка становится былью.

— Так и есть, — подтвердил мужчина и кивнул в сторону окна. — Взгляните сами.

Я нехотя поднялся с кресла и подошёл к окну. Не потому, что надеялся увидеть нечто необычное — скорее наоборот. Хотел убедиться, что всё это глупая шутка. И потому беседу можно спокойно закончить и, наконец, уйти отдыхать.

Я сдвинул штору, наклонился ближе к стеклу и сощурился, вглядываясь в темноту.

И отпрянул, едва не вскрикнув.

На лужайке, в неверном свете фонаря, действительно что-то было. По траве вышагивали полупрозрачные силуэты, очень похожие на каких-то чудных зверей. Они то проявлялись, словно из тумана, то исчезали, оставляя после себя лишь лёгкое мерцание, будто воздух в тех местах становился плотнее. Некоторые были похожи на оленей, но с тонкими, вытянутыми мордами и странно изогнутыми рогами. Другие напоминали птиц, но с плавающими контурами крыльев. И почему-то все это не напоминало шоу. Всё происходящее было слишком тихим и естественным, как будто эти существа были здесь всегда.

— Это духи леса, — спокойно пояснил Морозов, оставаясь сидеть в кресле. — Они любопытные. И любят сплетничать. Прознали, что в доме появился новый князь. Вот и пришли поглядеть.

Я не обернулся. Всё ещё смотрел в окно, пока не сказал сипло, почти шёпотом:

— Это фокусы. Такого не бывает.

Но в тот же миг возле стекла появилось что-то светлое. Я инстинктивно отступил на полшага.

Снаружи, прямо на уровне моего взгляда, зависла… бабочка. Только когда она развернулась, стало ясно: это не насекомое, а небольшая полупрозрачная белка. У неё были крылья, тонкие, как у летучей мыши, но полупрозрачные, с лёгкой золотистой каймой. Она упёрлась передними лапками в стекло, мордочка приблизилась вплотную, и на стекле остался тёплый, запотевший след от дыхания.

Иллюзии так себя не вели. Потому что не могли дышать.

Я молчал. Морозов тоже. И в этой тишине, которая теперь казалась совсем другой, я понял — это место действительно живёт по своим законам. И моё «не может быть» здесь ничего не значит.

— Что за чертовщина… — пробормотал я, отступая от окна на пару шагов.

Воздух у стекла казался чуть прохладнее, и даже после того, как я отвернулся, у меня перед глазами всё ещё стоял образ той странной белки с любопытными глазами и крыльями. Сердце стучало чаще, чем хотелось бы, но я пытался не выдать волнения ни голосом, ни движением.

Рука машинально дернулась вверх, чтобы повторить жест, заложенный с детства. Хотелось осенить себя священным знаком. Я вовремя остановился, опустил ладонь. Последнее, чего мне хотелось, это выглядеть в глазах Морозова паникером.

— Вы не сошли с ума и не отравлены. Вы начали видеть нечисть, — спокойно пояснил он. — Обряд открыл для вас истинное зрение. Рано или поздно всё равно бы поняли: это княжество хранит свои секреты. Мир нечисти и впрямь существует. И я готов рассказать вам обо всем подробно. ничего не скрывая.

Я вздохнул и прошёл обратно к креслу. Остановился рядом, чувствуя, как разум судорожно ищет хоть какое-то объяснение, за которое можно зацепиться. Что-то знакомое и логичное.

— А может, это всё фокусы, — пробормотал я, косясь в сторону окна. — Кто-то в городе, наверное, подобным промышляет. Местный мастер иллюзий шутит, чтобы развлечь деревенских.

Голос звучал ровно, но даже самому себе я не слишком верил. Владимир не возражал, давая мне возможность успокоиться.

— Мастер Медведев…

Негромкий, но чёткий голос прозвучал от двери, прервав мои размышления. Я обернулся. В дверном проёме стояла девушка лет восемнадцати. На ней была уже знакомая куртка из выделанной кожи с меховой оторочкой, какие носили местные дружинники, высокие сапоги, ремень с пряжкой. На поясе у неё висел нож в плотных ножнах. Вид у неё был спокойный, собранный, взгляд уверенный и прямой.

— Я пришла сообщить, что дружина готова присягнуть новому князю, — сказала она, чуть склонив голову.

— Да… — начал было я, но вдруг запнулся.

Что-то в её облике меня насторожило. Неуловимое, но настойчивое ощущение, будто передо мной не просто человек. Словно за привычным силуэтом дружинницы проступало что-то иное — не угрожающее, но чуждое. Взгляд девушки был слишком пристальным, чересчур внимательным. Как будто она не просто смотрела, а изучала, вглядываясь глубже, чем стоило.

И ещё я заметил деталь, от которой внутри что-то сжалось: от девушки тянулись две тени. Одна — обычная, чёткая, как и полагается при свете лампы. А вторая была чуть смещённой, как будто от другого источника освещения, которого в комнате не было. Эта вторая тень отставала, двигалась с запаздыванием и дрожала иначе.

Я перевёл взгляд на Морозова. Он стоял спокойно, будто всё видел и ничего необычного в этом не находил. На его лице не было ни удивления, ни тревоги — только сдержанное внимание. Как у человека, который привык к таким вещам и не считает нужным их объяснять.

— Спасибо, Лада, — спокойно сказал за меня Морозов.

Я всё ещё смотрел на девушку, не в силах подобрать слова. В груди свернулась тугая пружина и я осознал, что моя привычная реальность треснула как ненадежный весенний лед…

— Это… — выдохнул я, не закончив.

Морозов чуть повернулся ко мне, голос его остался ровным, почти будничным:

— Лада, дружинник вашей семьи.

Он говорил так, будто всё это не требует дополнительных объяснений. Но через паузу добавил:

— Она двоедушница. В ней живут две сущности: душа самой Лады и очень древний лесной дух. Это старая история, проклятие её рода. С рождения каждый ребёнок в семье носит в себе… нечто. Сначала они сливаются, а потом учатся жить вместе. Или не учатся. У каждого свой путь.

Я перевёл взгляд на девушку. Она не двинулась с места, стояла спокойно, чуть вытянувшись по стойке. Лицо у неё оставалось без выражения, но не пустое. Просто сосредоточенное. В глазах по-прежнему было то странное — не злобное и не дикое, а как будто не совсем человеческое внимание.

— Девушка старается, — продолжил Морозов. — Она учится держать дух под контролем. Но выходит не всегда.

Он замолчал. Не для того, чтобы напугать, а потому что больше, по его мнению, говорить не нужно. Всё, что происходило, было частью здешнего уклада. И мне предстояло либо принять это, либо продолжать удивляться.

— Меня не нужно контролировать, — вдруг резко произнесла Лада, сузив глаза.

Её голос изменился. Он стал словно расслаивавшимся, как если бы говорили сразу несколько голосов — низкий, хриплый и несколько почти шепчущих под ним.

Я невольно попятился и тяжело опустился в кресло. Сердце учащенно забилось, руки дрогнули. Я открыл рот, чтобы что-то сказать, но не смог… Да и что тут сказать? Я потер переносицу и вдруг подумал, что дома сегодня подают макароны. С сыром. Пока меня знакомят здесь с нечистью.

— Возьми себя в руки, Лада, — сурово приказал Морозов. — Знай свое место.

Его голос прозвучал ровно, но в нём была сила, от которой захотелось опустить голову, закрыть лицо ладонями, но я сдержался, усилием воли и остался сидеть, стараясь дышать ровно.

А вот Лада… Она тотчас склонилась. Почти до самого пола. Резко, как будто что-то сильное придавило её сверху. Волосы соскользнули вперёд, закрыв лицо, плечи дрогнули.

— Прости, воевода, — едва слышно прошептала она.

— Жди в коридоре, — коротко велел Морозов.

Лада молча развернулась и вышла, не оглядываясь. Она не выглядела сбегающей, скорее послушной дружинницей.

Дверь закрылась тихо. В комнате повисла напряжённая тишина. Я всё ещё сидел, чувствуя, как по спине бегают мурашки.

— Это сложно принять, если с рождения живёшь во внешнем мире, — спокойно сказал Владимир, уже обращаясь ко мне. Он чуть кивнул, будто подтверждая нечто давно понятное. — Поэтому я и предложил вам сперва наливку старого князя. На трезвую голову в такое не верится. Легче подумать, что пора в дом скудоумия. Или что галлюцинации пришли вместе с усталостью.

Он взял со стола опустевшую чарку и перевернул ее. По толстому стеклу изнутри потекла красная вязкая капля. Она легла на деревянную поверхность и замерцала в свете лампы как магический светлячок.

Я всё ещё чувствовал, как напряжение дрожит где-то под кожей, но слова сами сложились и вырвались наружу.

— Допустим, — пробормотал я. — В это тяжело поверить… но допустим, это не розыгрыш. И всё, что вы говорите… все, что мне продемонстрировали — правда. Я…

— Вы встаете на непростой путь, князь, — спокойно закончил за меня Морозов, без нажима, как будто просто подхватил мысль, которую я не успел сформулировать. — Потому что знают про нечисть многие. Но видеть то, что скрыто, могут не все. И в Северске живут те, кто давно отвернулся от настоящего мира. Считают, что всё это… — он указал в окно, — что это все басни, да обычные страшные сказки, которые рассказывают перед сном детишкам. А некоторые и вовсе кричат о бесовщине.

Он выждал паузу, а потом добавил:

— А нечисть… нечисть людей не особо-то жалует. Не за страх. А за равнодушие, за шум, за железо и дороги. Они не против нас, но и не с нами. Им свой мир важен. И никакого прогресса они не примут. Вам придётся жить между двумя мирами: человеками, многие из которых будут ждать изменений, и теми, кто этих изменений боится. Сохранить равновесие — вот ваш путь, князь. И никто, кроме вас, его не пройдёт. Никто другой не осилит.

Он тяжело вздохнул, словно подводя итог, и посмотрел прямо.

— А теперь идёмте. Дружина ждёт. Бойцы готовы принести присягу новому князю.

На непослушных ногах я пошёл за Морозовым и Ладой — двоедушницей, как он её называл. Девушка шла чуть впереди, не оборачиваясь. Я старался держать темп, но мысли вязли в голове, как в тине.

Всё происходящее казалось слишком странным, чтобы принять это сразу. Не укладывалось в голове. Весь мой опыт говорил, что меня пытаются обмануть. Хотелось за что-то зацепиться, найти объяснение, хоть какое-то.

«Это всё розыгрыш,» — упрямо стучало в голове. — «Мастер иллюзий. Представление, чтобы проверить или запугать. Показать силу, сыграть на нервах. Придуманный спектакль…»

— Если бы Лада была ненастоящей, — вдруг сказал Морозов, не сбавляя шага и даже не оборачиваясь, — вы бы почувствовали всплеск силы. Иллюзиям требуется подпитка. А изменение облика — особенно такой точный и устойчивый — оставил бы след. Поверьте, князь, вы бы это заметили.

Я посмотрел ему в спину. Он говорил тем же тоном, что и прежде, будто обсуждал не мистику, а особенности местного климата.

— Здесь есть вещи куда более сложные для понимания, чем балаганные фокусы, — продолжил он. — И, в отличие от иллюзий, они вполне реальны.

— Я пытаюсь… поверить, — сдавленно сказал я.

Мы шли по коридору, и шаги отдавались в стенах глухим эхом. Лампы под потолком светили мягко, желтовато, как будто дом сам не любил резкий свет. Воздух был тёплый, пах старым деревом, сушёными травами и горящими в камине поленьями. Всё это казалось слишком обыденным для разговора о леших и двоедушниках.

Морозов остановился и обернулся ко мне.

— Это будет непросто, — сказал он. — Но мы вам поможем. Да, Лада?

— Поможем, — ответила она просто, почти бесцветно. Но не равнодушно. В голосе слышалась уверенность, как в чём-то давно решённом.

Мы продолжили идти — я, всё ещё пытающийся удержать равновесие между привычным и непонятным, Морозов — ровный, собранный, будто знающий, куда именно ведёт. А между нами шагала Лада. Молчаливая, с выпрямленной спиной, с двумя тенями, одна из которых отставала от другой на полшага.

Глава 8

Клятва

Мы вышли на террасу. Ночной воздух оказался прохладнее, чем я ожидал. Под ногами поскрипывали доски, и этот звук будто растворялся в напряжённой тишине, повисшей над двором.

Бойцы молча стояли перед террасой. Как только мы вышли из дома, они склонили головы и застыли. Лада без слов сошла по ступеням вниз и заняла своё место в строю, ничем не выделяясь, будто никакого странного разговора в коридоре не было.

Морозов обвёл взглядом стоящих перед ним людей. В этот момент во дворе не было ни звука — даже ветер будто стих.

Воевода выждал пару секунд. А потом заговорил. Голос его звучал спокойно, негромко, но слышался отчётливо:

— Дружина. Мы потеряли князя, которому служили. Того, кто держал порядок и не позволял миру рассыпаться.

Он замолчал на мгновение, и это молчание оказалось гулким. Как будто все ждали, затаив дыхание.

— Когда он ушёл, — продолжил Морозов, — вместе с ним исчезла сила, что держала границу между мирами. Он не был героем из легенды. О нём не будут слагать песни. Но он защищал княжество, пока мог.

Мужчина снова оглядел строй. И от этой тишины, от сдержанных лиц и ровных тел вдруг стало по-настоящему тревожно. Будто каждый из них знал то, что мне пока еще было неведомо.

Морозов поднял взгляд, оглядел всех ещё раз.

— И в наших сердцах, и в сердцах тех, кого он когда-то спас… он останется. И будет всегда.

Я невольно перевёл взгляд в сторону. Чуть поодаль, ближе к границе света, отбрасываемого фонарями, стояли духи. Те самые, полупрозрачные, мерцающие, будто сотканные из тумана. Раньше я видел их мельком, но сейчас… сейчас выходило, что они настоящие, а не иллюзия.

Духи стояли почти неподвижно, как и дружина, только едва покачиваясь, словно от несуществующего ветра. Их очертания дрожали, сливаясь с ночным воздухом, но черты становились различимее. Один был высок и тонок, почти как человек, но с длинными, извивающимися пальцами и лицом, скрытым под дымкой. Другой был приземистым, с короткими лапами и круглой мордой, похожей на барсучью, только с глазами, светящимися изнутри мягким голубым светом. И я вдруг понял: они внимательно слушают воеводу, внимая каждому его слову.

Морозов, не торопясь, повернулся в сторону духов. Он чуть склонил голову, будто приветствуя их. И духи отозвались. Несколько из них придвинулись ближе, другие лишь наклонили головы в ответ.

— Вы пришли стать свидетелями новой клятвы, взамен той, которая больше не держит порядок, — Морозов будто разговаривал с соседями по двору. — Сегодня в наш край явился новый князь. Он прошёл обряд. И кровь показала: он может править.

Я стоял чуть позади и невольно напрягся. Хотел было напомнить, что я — только регент и временщик, пока не найдут нового князя, Но Морозов продолжил мягко и спокойно:

— Он молод. Прозорлив. И умеет слушать. Сердце его открыто и глаза способны видеть. А остальное — приложится.

Духи кивали. Кто-то еле заметно, кто-то глубже, сдвинув полупрозрачные плечи. И в этом движении, лишённом человеческой мимики, почему-то читалось одобрение. Или, по крайней мере, признание факта. Они приняли сказанное.

Я поёжился. От ночного воздуха или от того, что всё это происходило слишком спокойно, без моего участия. Будто решения давно приняты, и меня просто ставят в известность.

Воевода наконец обернулся ко мне. Глаза его показались черными.

Он медленно склонил голову… и не просто кивнул из вежливости, а действительно поклонился. Глубоко, до самого пояса. Жест не был наигранным.

— Благодарим тебя, княже, — сказал он, всё ещё склонившись. — За то, что откликнулся. За то, что принял правление нашими землями. Благодарим, что не отказал и не отвернулся. Благодарим, что остался и поддержал нас.

Я вдохнул, собираясь возразить, что являюсь лишь регентом. Но не успел.

Потому что в ту же секунду вся дружина, стоявшая у подножия террасы, как один человек, выкрикнула:

— Благодарим!

Голос был сильный, хрипловатый, не строевой и парадный, и оттого ещё более живой.

И в этот момент будто ветер подхватил слово и понес его дальше, разнося его эхом над лесом, утаскивая к реке, к болотам, к тем местам, о которых я пока только слышал и заметил в видении. Где-то вдали, на верхушках деревьев, взметнулись птицы. Тень от их крыльев скользнула по небу, а в следующий миг всё снова затихло.

Я стоял, не двигаясь. Морозов бросил на меня непроницаемый взгляд. Затем повернулся к дружине и заговорил:

— Мы больше не сироты после смерти старого князя, — сказал он. — Теперь у нас есть новый владыка. И пришло время принести ему клятву.

Он сделал короткую паузу, оглядев строй.

— Если кто из вас не желает оставаться в Северске — скажите об этом сейчас. Мы не станем держать зла. Проводим как дорогого гостя. Из казны выплатим отступные, как и положено. Каждый волен выбирать свою дорогу. Вы честно отслужили свой срок.

Все остались на своих местах. Кто-то лишь чуть выпрямился, кто-то сжал руки крепче на поясе. Но ни одного слова, ни малейшего намёка на сомнение.

И в этот момент я ощутил, как тревога, прочно осевшая в груди с самой дороги к поместью, впервые немного отступила. Не ушла совсем, а просто стала тише. В этих людях было что-то надежное, как гвоздь в старой доске. Они могли не улыбаться, не выражать чувств, но всё же… остались.

А если никто не бежит — значит, тут не всё так плохо. Быть может, и правда, ближайшие полгода не станут такими гнетущими, как мне казалось вначале.

Сейчас, в ночной тишине, всё вокруг отчего-то казалось мрачноватым. Тени лежали густо, свет фонарей едва пробивался сквозь темноту, а лес у границы двора казался непроницаемым. Но я поймал себя на мысли: завтра, может быть, всё будет иначе. При дневном свете это место может оказаться не таким уж угрюмым. Может, даже уютным.

Я представил, как высплюсь наконец на мягкой перине. И проснусь с утренним солнцем. Как поем нормальной еды, со свежим хлебом, который только вынули из печи, с чаем из лесных трав. Может, даже найду что-то интересное для себя. Или увижу ту самую нечисть, о которой писал старый князь в своей тетрадке.

А может, и вовсе стоит воспринимать всё это путешествие, как своего рода каникулы от привычной жизни. Отдохну от столичной столицы и вечной настороженности. Здесь, среди лесов можно хотя бы попробовать перестроиться. А потом вернусь в столицу другим человеком.

От этой мысли вдруг стало легче. Где-то даже радостно. Я представил, как прикачу в Петербург и расскажу сестре о том, что видел. Она, конечно, не поверит. Посмеётся, скажет, что я всё это придумал. Но будет слушать внимательно. Потому что сказки она всегда любила.

Пока я думал, Морозов вышел вперёд и начал произносить клятву для тех, кто стоял перед ним. И для меня. Того, кто теперь должен был её принять.

— Клянемся держать строй. Не предавать, не лгать и не отворачиваться. Не укрывать измену, не покрывать ложь, — произнёс Морозов. В каждом слове чувствовалась основательность — будто он произносил не текст, а часть древнего, вписанного в саму землю ритуала.

— Клянемся, — в один голос ответили бойцы.

— Клянемся помнить, чья кровь на нас, и чья над нами, — продолжил Морозов. — Слушать зов, если князь позовёт. И идти, куда прикажет. Будь то дремучий лес или река бездонная или нора зверя или скала неприступная. И сражаться с князем — бок о бок, вместе и до конца.

— Клянемся, — снова повторили дружинники.

В этот раз голос их звучал глубже, словно клятва ложилась не на язык, а куда-то под кожу.

— Пусть земля отвергнет нас, если солжём. Пусть лес откажет в пути, если предадим. Пусть наши имена сотрутся с камня, если нарушим слово, — закончил Морозов, и снова строй дружины вторил ему тем же ритмом, тем же тоном, будто говорил один голос на всех.

Когда всё стихло, наступила неожиданная тишина. Глухая, почти звенящая. И в этой тишине на мгновение показалось, что воздух вокруг дрогнул. Словно мир принял то, что прозвучало.

Я стоял молча, не зная, что чувствую. Но внутри стало тише. Как будто теперь кто-то, а не я взял на себя ответственность. И сделал это уверенно.

Подумалось, что обряд в доме был только началом. И сейчас происходило что-то не менее важное.

Бойцы подняли головы и посмотрели на меня, как на того, кого признали. Как на того, кто теперь должен что-то сказать.

Их было тринадцать. Семь парней и шесть девушек. Кто-то с тенью усталости в глазах, кто-то совсем юный, с ясным взглядом. А я стоял перед ними, пытаясь понять, что должен делать. Что вообще говорят в такие моменты? Как себя вести? Куда деть руки?

Ситуацию спас Морозов. Он подошёл ко мне сбоку и почти шёпотом произнёс:

— Вы должны сделать шаг вперёд и сказать: «Принимаю вашу клятву. Не предам, не отступлюсь, не забуду». Главное — говорите уверенно. Этого хватит.

Я коротко кивнул. Бросать взгляд по сторонам не стал — просто собрался с духом и сделал шаг вперёд. Вроде бы всего один, но он дался нелегко. Ноги стали тяжелее, мышцы подрагивали, как будто я не регент, а переодетый студент, случайно оказавшийся не на том балу. Неудобно было за это волнение, но я шагнул.

— Принимаю вашу клятву. Не предам, не отступлюсь, не забуду,., — голос мой прозвучал глухо, словно говорил кто-то другой.

Когда слова стихли, повисла странная тишина. Даже деревья, до того тихо шелестевшие в темноте, вдруг замерли. Воздух стал плотным, словно ждал, что вот сейчас произойдёт что-то важное.

А потом налетел ветер. Он взъерошил мне волосы, тронул воротник, пошевелил ткань пиджака на плечах. С лужайки поднялась лёгкая дымка, которую тут же унесло в сторону. Казалось, сам лес сделал вдох.

Вдург я ощутил, будто между мной и этими людьми — теми, кто стоял сейчас внизу, ровно, плечо к плечу, возникла какая-то незримая, необъяснимая связь. Что теперь мы вместе и до конца.

Морозов кивнул. Его лицо оставалось строгим. Но в глазах мелькнуло что-то другое. Тихое, сдержанное одобрение, знак, что я сделал всё, как нужно.

Я наконец расслабился, решив, что все закончилось. В тот самый момент передо мной мелькнула какая-то тень. Что-то лёгкое и пушистое с глухим шлепком свалилось прямо на пол террасы. Я отпрянул, не успев понять, что это было, но не ощутив опасности.

На досках распласталась та самая белка с крыльями, которую я уже видел раньше за окном. Она несколько мгновений полежала на спине, раскинувшись в позе звезды. А затем словно опомнилась, быстро вскочила на лапы, встопорщила шерсть, выгнулась дугой, застрекотала — возмущённо и громко, как будто кто-то посягнул на её достоинство. Но довольно быстро поняла, что никто её трогать не собирается, и стихла. Только хвост у неё ещё какое-то время подрагивал, словно от обиды.

— Кто-нибудь, уберите Мурзика, — недовольно пробурчал Морозов, не оборачиваясь. — И проследите, чтобы он снова не пробрался на кухню и не налакался вчерашнего чая.

Кто-то из бойцов хмыкнул, двинулся вперёд, а Морозов повернулся ко мне и развёл руками, словно извиняясь за произошедшее.

— Для этой мелочи вчерашний чай — как хмельное, — объяснил он уже спокойнее. — Стоит ему добраться до остатков в чашке — и всё. Начинает носиться по дому, летать куда не просят, под ноги падать и провоцировать на драку. Забывает, что он не медведь, а обычная белка. Ну, почти обычная.

Я ничего не сказал. Только смотрел, как один из дружинников бережно поднимает Мурзика на руки, словно того самого шумного, неразумного младшего, за которым все привыкли ухаживать. И вдруг стало по-домашнему тепло. Будто это место действительно жило своей, пусть и странной, но настоящей жизнью.

Воевода поднял руку, и этот жест был почти незаметным, но дружина отреагировала сразу. Вперед без лишних слов шагнула Лада. Она остановилась рядом, не слишком близко, но достаточно, чтобы дать понять, что ждёт указаний. Лицо её оставалось спокойным, голос прозвучал ровно, без тени эмоций:

— Вас ждут покои, князь. Вам нужно отдохнуть. Завтра будет тяжёлый день.

Усталость уже стягивала плечи, голова немного шумела — не от напряжения, скорее от перенасыщения всем, что случилось за день. Мир за последние часы будто повернулся в другую сторону, и я ещё не успел за ним.

— Первый день на новой должности всегда тяжёлый, — отозвался я.

Лада не ответила и пошла вперед. Я двинулся с места, и шаги по деревянному полу показались вдруг удивительно мягкими. Словно после клятв даже дом признал меня хозяином.

Лада беззвучно поднялась по лестнице на второй этаж, ступая уверенно и легко. Я следовал за ней, чувствуя, как шаги становятся тише, а мысли медленнее. Девушка остановилась у одной из дверей в конце коридора, слегка толкнула её плечом. Щелчок замка, лёгкий скрип — и дверь отворилась. Но внутрь девушка не вошла. Просто повернулась ко мне и указала рукой.

— Это покои князя, — сказала она ровно. Но в голосе на короткое мгновение мелькнула едва уловимая грусть. — Его личные вещи уже вынесли…

Она не закончила фразу, будто не хотела говорить, что теперь от старого хозяина остались только воспоминания. Но собралась и продолжила:

— Теперь это ваши покои, Николай Арсеньевич. На столе ужин. И еще там стоит колокольчик. Если что-то понадобится — просто позвоните.

Я хотел было в шутку спросить, не появится ли от этого какой-нибудь волшебный дух, готовый исполнять приказы, как в сказке. Но вовремя прикусил язык. Здесь, в Северске, подобные шутки могли оказаться вовсе не шутками. Да и Лада… кто знает, как воспримет. Или, хуже того, как отреагирует та часть, что живёт в ней.

— Доброй ночи, регент, — сказала Лада, голосом всё таким же ровным, как и прежде.

Она направилась к выходу, шаг её был почти бесшумным, и я уже подумал, что на этом наша беседа закончена. Но на пороге она неожиданно остановилась, обернулась через плечо и добавила:

— Если вы ночью услышите скрип — не пугайтесь.

Я поднял брови, усмехнулся, стараясь сгладить усталость:

— Хотите сказать, что дом тоже живой?

Лада чуть покачала головой. Лицо её оставалось спокойным, но взгляд стал чуть внимательнее, словно она на мгновение приоткрыла нечто, что обычно держат за замками.

— Нет, — ответила она тихо. — Но в нём обитают те, кто предпочитает работать по ночам.

Я хотел было уточнить, кого она имеет в виду, духа ли, человека, или что-то между. Но она уже отвернулась и мягко прикрыла за собой створку двери.

В комнате повисла тишина, и я невольно прислушался — как будто уже ждал этот самый скрип.

Но его не последовало.

Обстановка спальни оказалась простой и без излишеств — всё на своём месте, всё основательное. Деревянная кровать с прямой спинкой, аккуратно заправленная шерстяным покрывалом. Небольшой письменный стол с притёртым углом, кресло с обитыми кожей подлокотниками, старый, но крепкий шкаф с латунной ручкой и мутноватым зеркалом на двери.

На стене висела еще одна карта княжества. Она не была закрыта стеклом и оказалась нарисованная рыжей тушью. Края у неё были выцветшими, кое-где пожелтевшими, а на полях виднелись мелкие приписки, сделанные рукой, с датами, стрелками и непонятными значками. Вглядываясь в неё, можно было легко представить, как старый князь сидел здесь, изучал границы, делал пометки, чертил маршруты, раздумывал.

Я медленно прошёлся по комнате. Заметив, что кто-то уже разобрал мой багаж, разложив вещи в шкафу и в комоде.

Оценил небольшой камин, дополнительную трубу от которого видел снаружи дома. Осторожно коснулся оконной рамы и слегка ее приоткрыл, впуская в комнату свежий воздух.

За окном мягко мерцали фонари, освещая лужайку. Свет падал пятнами на сочную траву, не слишком яркий, чуть желтоватый. Дальше, за оградой, начинался лес. Чёрные силуэты деревьев, сплетающихся ветвями, будто намеренно прятали то, что за ними.

И отчего-то именно сейчас мне впервые отчётливо подумалось: вот она, граница, и она проходит прямо здесь, за этим окном. Граница между привычной жизнью, где всё делится на логичное и вымысел, и этой — где можно встретить двоедушницу, духов, леших, болотных… Всех тех, кого я ещё совсем недавно считал частью фольклора. Условной сказки.

Я продолжал стоять у окна, глядя в темноту, и понимал: разум ещё не принимает всего увиденного, всё пытается объяснить, перевести на понятный язык. Мелькнула странная мысль, что обратного пути нет. Я тут капитально обосновался.

— Какая глупость, — произнес я вслух и подошел к столу, на котором стоял ужин.

Я снял с подноса тяжёлую, стеклянную крышку. Под ней оказался нехитрый, но удивительно домашний ужин. На большом глиняном блюде стояла миска с густой похлёбкой. Овощи и кусочки мяса плавали в наваристом бульоне, от которого поднимался мягкий, сытный запах лавра, чеснока и чего-то ещё — знакомого, но давно забытого. Рядом лежал ломоть тёмного хлеба, подрумяненный по краям, с хрустящей коркой посыпанной семечками.

На маленьком блюдце меня ждал аккуратный продолговатый кусочек пастилы, присыпанный тонким слоем сахарной пудры. И чуть в стороне — стакан чая, вставленный в старый металлический подстаканник. Его венчала стеклянная тяжёлая крышечка — точно такая, какую используют, чтобы чай не выдыхался.

«Защита от Мурзика», — подумал я, усмехнувшись про себя, вспомнив про летающую белку с крыльями.

Под крышкой оказался душистый чай — густой, насыщенного цвета, с пряными нотками мяты и, кажется, сушёных яблок. Я вдохнул аромат, и только тогда понял, как же на самом деле был голоден. До этого усталость забивала ощущения, но теперь, когда передо мной стояла простая, тёплая еда — всё тело отозвалось голодом почти с благодарностью.

Тем не менее, я не стал сразу садиться. Всё же нашёл в себе силы пройти в ванную комнату, которая примыкала к спальне. Свет включился неяркий, тёплый. Ванная оказалась просторной, чистой. Белая раковина с блестящими кранами, ванна на старинных изогнутых ножках, стилизованных под звериные лапы. Без роскоши, но ухоженно, по-домашнему.

Я быстро принял прохладный душ, и с неожиданным удовольствием надел махровый халат, который вынули из моего чемодана. Он пах тем же порошком, что и раньше. Это почему-то особенно тронуло.

Вернулся в комнату, уселся за стол, аккуратно разложил на коленях свернутую льняную салфетку и взялся за ложку. Еда была простой, но вкусной. Или может я слишком проголодался с дороги. Я и сам не заметил, как доел все до крошки. Выпил чай, плотно прикрыл стакан крышкой и выставил поднос за дверь, решив, что именно так и следует поступить.

Чтобы отвлечься от мыслей, я нащупал в кармане пиджака телефон и достал его. Экран сразу же засветился тусклым светом. Связь на втором этаже действительно была — слабая, но живая. Одна-две полоски сигнала, не больше. Этого хватало, чтобы принять сообщения, но вряд ли ее будет достаточно чтобы вести долгие разговоры.

Через пару секунд на экране посыпались уведомления. Пропущенные вызовы и сообщения. Глаза пробежались по списку. Большая часть из них была от старых столичных знакомых. Я бегло просмотрел имена и, не раздумывая, смахнул их в сторону. Наверняка там оказались очередные приглашения на закрытые вечеринки, шумные сборища или разговоры о чём-то, что уже перестало касаться меня. Всё это осталось в прошлом. Даже если и хотелось бы — вернуться туда уже не получится. Не с этим титулом, не с этой реальностью.

— Не сейчас, — произнес я вслух.

В списке мелькнули и другие сообщения. Несколько от сестры. Последнее было короткое, почти строгое, но с её привычной прямотой: «Ты куда пропал? Доехал до своей вотчины?»

Я улыбнулся уголками губ. Стиль у неё был узнаваемым. Моя сестра была ироничной и шумной но всегда обо мне заботилась.

Пальцы зависли над экраном. Хотелось ответить, но слов сразу не нашлось. Не потому что не знал, что сказать, а потому что не был уверен, с чего начать. Что объяснить, а что оставить за скобками. Всё, что происходит здесь, не влезает в привычный столичный разговор. Здесь другой ритм. Другая логика. И, кажется, немного другим другим я сам.

Я улыбнулся и перезвонил Марине. Ответили почти сразу:

— Не поверишь, Медведев, но я только-только взяла в руки телефон, и тут же прилетают сообщения, что мой братец наконец доступен для звонка.

На заднем плане играла какая-то музыка, очевидно сестренка уже была у кого-то в гостях.

— Здесь связь не везде стабильная, — улыбнулся я в ответ.

— Боже мой, в какую глушь тебя направили, — притворно ахнула девушка.

— Да брось. Здесь красиво.

«А еще интересно», — хотел было добавить я, но вовремя замолчал.

— Ну, добрался, жив здоров, и отлично, — подытожила собеседница. — Завтра позвоню, сейчас я занята.

— До завтра, — попрощался я и завершил вызов.

После разговора с сестрой мир показался удивительно тихим. За приоткрытым окном что-то мелькнуло. И я от греха подальше закрыл раму. Не хватало мне тут еще злой белки, ищущей опохмела. Я разделся и забрался в кровать. Простыни пахли сухими травами. Подушки оказались мягкими, а матрас упругим. Или это была туго набитая перина. Но мне понравилось. Я уставился в потолок, рассматривая едва заметные трещины в потолочных балках. И не заметил, как задремал.

Дорогие читатели.

Каждый комментарий вдохновляет нас писать БОЛЬШЕ и с удовольствием)

Поддержите нас добрым словом, сердечком и хорошими мыслями.

Будем рады знать, что наши истории нужны.

Всем, кто подарит награду любого номинала, отправим мохнатого чибика на удачу.

Глава 9

Ночные гости

Я стоял на крыльце дома, босыми ступнями ощущая под ногами горячие доски. В лицо дул обжигающий ветер, и воздух дрожал, словно над раскалённым металлом. Ещё недавно зелёная и живая лужайка превратилась в выжженную равнину. Земля растрескалась, словно давным-давно лишилась влаги. Ни травинки, ни звука.

По ту сторону забора высился тот самый лес. Только теперь он выглядел иначе: деревья стояли, скрючившись. Пышные кроны стали скрюченными и какими-то обугленными, стволы потрескались от жара. Между ними мерещилось движение. То тут, то там мелькали неясные силуэты, шевелящиеся, будто разглядывающие меня из-под сухих ветвей. Я вглядывался, стараясь различить лица, формы, но чем больше смотрел, тем меньше видел.

И только спустя несколько долгих мгновений, когда сердце начало колотиться чаще, я осознал, что это всего лишь сон. Он не подчинялся логике. Не объяснялся. Но был таким осязаемым, будто все происходило наяву.

В этот момент из плывущего вдалеке марева, вышла девушка в белом платье. Она двигалась уверенно, не торопясь, будто шагала не по пеплу, а по обычной траве. За её спиной следовал медведь. Тот самый, которого я видел в парке. Большой, тёмный, тяжелый. Его шаги были твёрдыми, как у охранника или старого спутника, который давно уже ничего не боится.

Девушка остановилась в нескольких шагах от крыльца. И посмотрела прямо на меня. В её взгляде не было угрозы, но было что-то тревожное.

— Ну вот ты и дома, князь, — произнесла она негромко.

Я открыл рот, и голос дрогнул:

— Ты… ты…

Слова застряли. Я узнал её, хотя раньше видел лишь мимолётно — в парке, когда всё ещё казалось обычным. Тогда она была испуганной, но сейчас казалась спокойной, почти торжественной.

Девушка мягко улыбнулась, без тени насмешки:

— Всё было предопределено. Ты должен был оказаться в этом месте. Это твой дом. Твоя судьба.

Я чуть прищурился, вглядываясь в неё сквозь дрожащий воздух.

— Выходит, моё предназначение — защита этих земель? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал твёрже.

Она покачала головой.

— Тебе решать, какой будет эта судьба, регент. Такой, какой ты видишь её сейчас, или…

Она развернулась, не дожидаясь вопроса, и подняла руку. И в ту же секунду лужайка передо мной начала меняться. Исчезли жар и выжженные пятна. Земля покрылась свежей зеленью. Листья на деревьях стали сочными, жизненными. Ветер донёс прохладу, чистый запах травы и чего-то цветущего. Воздух наполнился движением — тихим, едва заметным, но живым.

— Или такой, — сказала она, обернувшись вновь. Её голос не стал громче, но от него внутри что-то дрогнуло.

Она шагнула ко мне. И вслед за ней приблизился медведь. Его движения было плавными, но в нём чувствовалась сила. Как будто он не защищал её, а был ею… Единое существо, двоичное и цельное одновременно.

Зверь остановился. Уставился прямо на меня. В глазах сверкнул янтарный свет, но в нем не был звериной ярости. Медведь зарычал — едва слышно. И в этом звуке не было угрозы. В нем было приветствие. Как будто теперь медведь тоже знал, кто я. И понимал, что мне придётся выбирать.

— Это малая часть тех событий, которые могут произойти с этими землями. Тебе нужно понять, — продолжила она, делая едва заметный шаг вперёд, — что это не просто дальний край Империи. А граница между их миром и вашим. Между старым и новым. Между тем, что забыто… и тем, что ещё не понято. И ты должен сохранить равновесие

— Кто ты? — спросил я, и голос мой прозвучал тише, чем хотелось. Растерянно. Слишком по-человечески.

Она оказалась совсем близко. И ее холодные пальцы коснулись моей щеки, оставляя морозный ожог.

— Ты узнаешь, — сказала она. — Но не сейчас. Сейчас… слишком рано.

Она посмотрела в сторону, и в её взгляде впервые появилась тревога. Как у человека, который слышит шаги за спиной, ещё до того, как они раздались.

— А теперь тебе пора возвращаться в реальность, князь, — тихо добавила она, словно жалея, что говорит это.

И всё вокруг снова начало меняться. Воздух сгустился, шум леса потянулся обратно, и мир начал отплывать — как сон, что слишком долго держался, но всё же отпускает.

Реальность подёрнулась, словно рябь на воде. Всё поплыло, границы сна растворились, и в следующий миг я резко открыл глаза. Грудь вздымалась от неровного дыхания, будто я только что пробежал длинную дистанцию.

Я сел, с трудом откинув одеяло, и машинально коснулся щеки. Той самой — где во сне до нее дотронулась девушка. Кожа там будто всё ещё хранила холод её пальцев. Словно они были изо льда.

Комната была та же, и всё в ней стояло на месте. Ни одного скрипа, которые обещала Лада, не доносилось.

Я глядел в эту знакомую теперь темноту и старался понять: был ли это просто сон. Или часть чего-то большего. Того, что уже началось, даже если я ещё не готов это принять. Но так не до чего и не додумавшись, медленно поднялся с кровати, стараясь не шуметь. Пол был прохладным под босыми ступнями, и это помогло окончательно прийти в себя. Приблизился к окну, отдёрнул занавеску.

На лужайке, освещённой бледным светом луны, стоял человек. Невысокий, плотный, в широкополой соломенной шляпе, украшенной пучком засушенной травы. Мне подумалось, что он сам смастерил головной убор из того, что попалось под руку. Шляпа отбрасывала на плечи тень, делая фигуру ещё более приземистой, почти сливающейся с землёй.

Одет человечек был в свободный, выцветший кафтан и широкие штаны, которые слегка колыхались от ветра. Он был без обуви, спокойно стоя босыми ступнями на прохладной земле.

Он был ко мне спиной, опершись на длинную, потёртую рукоять метлы и наблюдая, как ветер сдувает скошенную ранее траву с лужайки. И было в его позе что-то сосредоточенное, будто он не столько смотрел, сколько управлял движением ветра, как дирижер управляет оркестром. Травинки не просто летели куда попало, а аккуратно собирались в одну сторону в небольшой стог на краю сада.

Я не шелохнулся, просто стоял у окна и наблюдал. Но, словно почувствовав на себе мой взгляд, человек вдруг обернулся.

Теперь я увидел его лицо. Морщинистое, загорелое, с широкими скулами и тяжёлым, крепким подбородком, будто его и правда вытесали из корня дерева. Глаза прищурены, но живые. А уши… уши были чуть вытянутыми, с лёгким изгибом вверх, похожие на звериные. Не карикатурно, а немного не по-человечески. Как у старой лисы, которую не так-то легко обмануть.

Заметив меня у окна, он вдруг расплылся в широкой, добродушной улыбке и замахал рукой, как старому знакомому. Будто бы он каждый вечер кому-то машет отсюда, с лужайки.

Я испуганно отпрянул от окна. Штора мягко качнулась, скрывая меня от взгляда этого… существа. Или человека. Или того, кто оказался где-то между.

— Интересно, в этом городе ещё остались… человеки? — пробормотал я под нос и покачал головой, как будто мог тем самым стряхнуть с себя остатки сна.

Перевёл взгляд на часы, висящие на стене. До рассвета было ещё добрых три часа. Но сон окончательно ушел.

Поэтому немного подумав, я открыл шкаф и вынул свои вещи. Быстро натянул рубашку, брюки, накинул тёплый жилет. Запоздало подумал, что такого в моем гардеробе никогда не было. Но вещь казалась на удивление уютной, и я решил ее оставить. Как и домашние туфли из мягкой кожи, которые кто-то заботливо поставил у моей кровати.

Я старался осторожно ступать, чтобы не поднимать шума. Но всё равно одна из досок под ногами неожиданно громко скрипнула. Этот звук, резко прозвучавший в тишине, заставил меня вздрогнуть.

— Я теперь здесь хозяин, — тихо пробормотал я себе под нос. Просто чтобы услышать собственный голос.

Решительно шагнул к двери, открыл её, и мягко ступая, вышел в коридор.

Мне не давало покоя то, что я недавно увидел в окне. Да и сон был очень уж странным. Слишком зачастила в мои сны девушка в белом. Хотелось хотя бы попытаться разобраться. Узнать побольше о том, как устроено это княжество, что в нём правда, а что лишь след старинных легенд. Хотя если быть честным, я всё ещё отказывался до конца верить в то, что Северск был границей двух миров. Даже несмотря на собственные глаза, на духов во дворе, на двоедушницу и странного мужичка в шляпе, который собирал скошенную траву в ночи.

Разум всё ещё пытался найти объяснение, зацепиться за что-то привычное. И если где-то и могли храниться хоть какие-то следы правды, найти их я смогу только в одном месте. В кабинете моего предшественника. Прежнего князя Северска.

Я направился в сторону западного крыла. Дом в это время был особенно тих. Скрип половиц под ногами казался громче, чем следовало, но в остальном всё спало. Свет в коридоре был тусклым, лампы горели через одну.

Кабинет располагался в конце длинного прохода. Я шёл, не торопясь, стараясь не думать о странных тенях на полу и о том, что или кто мог наблюдать за мной в темноте.

У самой двери я остановился, как перед чем-то важным, собираясь с мыслями. Отчего-то показалось, что воздух в этой части дома чуть холоднее. А затем глубоко вздохнул, потянул руку и тихо толкнул дверь. Щелчок замка, лёгкое движение створки, и я вошёл внутрь.

В помещении пахло бумагой, пылью и чем-то ещё. Я нащупал ладонью на стене у входа выключатель и зажег свет. Лампочка под потолком загудела, вспыхнула тускло и выдала мягкое жёлтое свечение. Комната ожила и стала чуть теплее.

Подошёл к столу, провёл ладонью по крышке, ощущая под пальцами гладкую поверхность. Мелкие царапины, пятна чернил, потертости по краям. Всё это выглядело не как беспорядок, а как свидетельство работы.

Сел в кресло, которое чуть скрипнуло подо мной, и взял в руки тетрадь в потёртой кожаной обложке. Ту, что оставил здесь перед тем, как выйти и принять клятву дружины. И принялся неспешно ее листать.

На старых, пожелтевших страницах темнели строчки аккуратного почерка. Встречались и зарисовки, простые, почти наивные, но удивительно точные. У каждого существа была своя подпись: краткая характеристика, описание поведения, отношение к людям.

На одной странице было старательно нарисовано существо с толстой шеей, короткими руками и запутанными в шевелюре птичьими перьями. Подпись:

«Ворован. Территориален. Умен. С людьми вступает в диалог, если не спешат и не шумят. Может вести счёт — до тридцати точно. В дождь не выходит. Не терпит, когда рушат гнезда. Может напасть и напугать. Но не способен убить — жалеет все живое».

На другой странице был изображен водяной, с выпуклыми глазами, круглым лицом и перепончатыми руками.

«Живет в старом пруду на дальней заимке. Ругается на рыбака Глеба, но в целом мирен. Один раз спас ребёнка — потом исчез на три недели. Вероятно, был наруган супружницей, которая не особенно любит человеков».

Некоторые рисунки были перечёркнуты тонкими линиями. Под ними стояли короткие пометки:

«Исчез»,

«Давно не встречался»,

«Стал враждебен — избегать».

«Прячется, но не ушел».

Я откинулся в кресле, провёл ладонями по лицу, стараясь сбросить ощущение, что всё это слишком реально. Будто это не просто записи, а долгая жизнь, прожитая в тени между двумя мирами.

Перевернул страницу.

Дальше начинались короткие рассказы. Написаны просто, почти буднично, но в этом и была их сила.

«Леший из Соснового бора подошёл к деревне. Дети испугались, женщины стали требовать защиты. Пошёл ночью на разговор. Леший злой, но не без ума. Был обижен лесорубами, которые погубили важные деревья. Обещал отругать подлецов. Дал ему соль, сушёных яблок и ножичек. Отступил. Договорился не подходить ближе версты. Пока держит слово».

«Водяной из Малого пруда вытащил Васю Пронина. Мальчишка провалился весной. Показал себя, отдал ребёнка. Молчит, когда прихожу. Установил запрет на ловлю рыбы сетями. После этого нашел на берегу венок из осоки. Думаю, благодарность».

«Болотная ведьма. Звали Настасьей. Не злая. Лечила. Варила травы. Бабки шли к ней, как на приём. Потом исчезла. Говорят, лес взял. Или ушла по своей воле. Оставила сушеный зверобой, перевязанный лентами у лесопилки. После этого был пожар и не пошел дальше оставленного подклада».

Страницы тихо шелестели под пальцами. А в душе крепло странное чувство: это не выдумки и не фантазии. А настоящий архив, собранный человеком, который знал цену каждому слову и каждой договорённости с теми, кто жил по другим правилам.

Я опустил взгляд. На полях страниц виднелись полустертые отметки карандашом, подчёркнутые даты, иногда обычные точки. И всё это говорило: мой дядя не просто правил. Он понимал этот мир. И теперь мне предстояло понять, смогу ли я пойти по его пути.

— Поздновато для чтения, князь, — послышался из-за спины знакомый голос Морозова.

Я медленно поднял взгляд от дневника и посмотрел на дверной проём. Там, как тень, вырисовывался силуэт воеводы. Воевода стоял спокойно, без осуждения, будто бы просто заглянул, чтобы убедиться, что всё в порядке.

— Не спится на новом месте, — ответил я так же просто.

Морозов вошёл в комнату, прошёл неспешно, точно не желая нарушить тишину, и сел на стул напротив. Он на секунду опустил взгляд на раскрытый дневник, а потом сказал:

— Понимаю. Место здесь… необычное. К нему сложно привыкнуть сразу. У нас всё немного не так, как в столице.

Я кивнул, всё ещё ощущая в пальцах шероховатость бумаги и живое дыхание слов, написанных дядиным почерком.

— И все местные видят это… необычное?

Морозов посмотрел в сторону, будто взвешивал ответ, а потом покачал головой.

— Нет. Видеть могут не все. Этот дар передавался по роду. Сначала — как естественная часть жизни, потом как редкость, а теперь и вовсе как исключение. Многие старые семьи исчезли. Кто в город уехал, кто род прервал. Кто-то просто перестал верить. А без веры… — он замолчал на миг, — дар угасает. Зрение — это не только глаз, но и сердце. Если оно становится слепым, но и глаза зрячие не помогут.

Я молча слушал, чувствуя, как эти слова ложатся ровно, без давления. Спокойно. Как будто Морозов рассказывает нечто обыденное, но от этого не становилось менее важным.

— А те, кто видит? — спросил я чуть тише.

— Они все, так или иначе, служат княжеству, — кивнул он. — Не потому, что обязаны, просто что понимают, зачем это нужно. Кто-то работает с архивами, кто-то лечит, кто-то охраняет границы. Кто-то просто идёт и говорит, когда назревает беда. Видящие — это не про власть. Это про равновесие.

Я перевёл взгляд на дневник и тихо перелистнул страницу.

— Значит, теперь я один из них?

Морозов немного усмехнулся, но в голосе не было иронии.

— А как вы думаете, Николай Арсеньевич, почему ваша кровь засияла в той чаше, князь? — сказал он мягко. — Этот дар просто напомнил, кем вы были всегда. Осталось только вспомнить, что с этим делать.

— Понять, — поправил я воеводу.

— Как скажете, — не стал он спорить.

— А нечисть? — спросил я после небольшой паузы.

Морозов кивнул, чуть опершись локтями на стол.

— Для обычных подданных они неотличимы от людей, — ответил он ровно. — Многие и живут, и работают рядом с человеками. Некоторые делают это по привычке или потому, что иначе не умеют. Домовые, дворовые… они, как правило, очень привязаны к месту. Если дом уважают — и они добры.

— Как тот, которого я видел ночью из окна? — уточнил я, вспомнив фигуру в шляпе, которую заметил сегодня на лужайке.

— Епифан, — сразу назвал его Морозов. — Хороший… человек, — с лёгкой улыбкой произнёс это слово. — Очень ответственный. Работает по ночам, когда все спят. Метлу свою бережёт, как военный саблю. А вот поговорить любит, да. Если беседу затеет, то попробуй прерви.

Он слегка развёл руками, с тем выражением, каким обычно говорят: ну что поделать, у всех свои странности.

— Но в целом домовые и дворовые не опасны. Если только не дичают. Шкодить могут, конечно. Тут уж кто на что горазд: у кого скот сбежит, у кого баня плесенью пойдет. Но серьёзного вреда они не причиняют. Пока не нарушен порядок.

— А в лесу?

Морозов помолчал чуть дольше.

— Там, на полях, в реках и на болотах всё иначе. Там нечисть другая. Старше, свободнее. Не всегда злая, но чужая. У неё своя логика и правила. Иногда они совпадают с человеческими. Иногда нет. Вот потому и нужны те, кто умеет разговаривать с обоими мирами.

Он говорил спокойно. Но за словами ощущался большой опыт. Не слухи, не легенды, а прожитые встречи, решённые вопросы, пройденные грани. И от этого на душе становилось спокойно. Появлялась уверенность в том, что я непременно справлюсь. Потому что я понимал, что тут не один. Есть те, кто уже давно живёт в этом пограничье. И готов помочь адаптироваться мне.

— Я думал, что все, кто здесь живут, вражды к людям не питают, — сказал я негромко, чуть растерянно. — Ну, за столько лет сосуществования… всех недружелюбных, наверное, уже истребили?

Морозов тяжело вздохнул, как человек, который уже не раз слышал такие слова, но всё равно вынужден объяснять заново.

— Это непростое место, князь…

— Регент, — мягко поправил я, по привычке.

Воевода не стал возражать. Просто кивнул.

— Северск — это островок старых земель, — начал было он, но вдруг осёкся на полуслове. Его взгляд скользнул в сторону окна, как будто что-то снаружи привлекло внимание. Владимир приподнялся чуть с места, глядя в темноту.

Это движение выдалось настолько естественным, но в то же время резким, что я и сам повернул голову, чтобы понять, что именно могло прервать его речь.

Окно отражало свет лампы, но в глубине ночного двора всё же можно было разглядеть лёгкое движение. Как будто кто-то прошёл между деревьями. Или не прошёл — а просто стоял, чуть дальше, за лужайкой. Тень в тени.

Я невольно задержал дыхание, потому что вдруг ощутил: мы разговариваем о живом. О том, что не осталось в книгах. Оно рядом. Слушает. Смотрит.

Воевода больше ничего не сказал. Только чуть сузил глаза, как будто старался понять, чьё именно присутствие чувствуется этой ночью. И на секунду в комнате стало особенно тихо. Тепло лампы, шелест страниц, даже дыхание — всё затаилось.

Я не знал, кто там, по ту сторону стекла. Но был уверен, что у этих земель своя жизнь. И мы с Морозовым — в ней только гости. Или временные хранители.

Территория за окном ещё минуту назад казалась тихой и пустой, освещённой ровным светом уличных фонарей, которые разметали тени по краю лужайки. Но теперь, на границе света и темноты, у самой ограды, начали один за другим появляться силуэты.

Сперва они казались пятнами, словно ветер играл с тенью деревьев. Но чем дольше я смотрел, тем яснее становилось: это фигуры. Высокие, вытянутые, как будто слишком худые для человеческого облика. Гости двигались странно — рывками, неловко, словно кто-то только недавно научил их ходить, но они ещё не до конца поняли, как это делается.

Некоторые шли на полусогнутых ногах, как марионетки с плохо натянутыми нитями. Другие резко дёргались, будто подгоняемые чем-то невидимым. Один из таких силуэтов попытался было перемахнуть через металлическую ограду — и подпрыгнул почти на метр. Вышло это у него очень уж легко, не по-человечески. За ним подпрыгнул ещё один. И ещё.

— К нам пытается попасть местная спортивная команда прыгунов в высоту? — не отрывая взгляда от окна, пробормотал я, пытаясь сохранить спокойствие, но даже собственный голос прозвучал слишком натянуто.

Морозов покачал головой. В его лице не было страха, но настороженность пронзила каждую черту.

— Нет, эти спортом не увлекаются, — пробормотал он и уже почти не в шутку добавил: — Они от природы такие прыткие.

Он резко отодвинул стул, и тот скрипнул о пол. Быстро шагнул к двери, походка стала напряжённой, точной.

— Оставайтесь здесь, — бросил он, уже на ходу, — и не приближайтесь к окнам, пока я не скажу.

Я обернулся к окну. Тени у забора всё ещё копошились, но теперь двигались увереннее. Как будто что-то внутри них проснулось. И я вдруг ощутил: дом, каким бы он ни был старым и странным, теперь казался единственным, что отделяет меня оттого, что ползёт со стороны леса.

Глава 10

Схватка

Я подскочил к окну, двумя пальцами осторожно отодвинул штору. И в этот самый момент один из силуэтов у ограды протянул руку, схватился за кованые прутья.

То, что произошло дальше, не укладывалось в голове. Тяжёлые металлические прутья, толщиной в палец, чуть потемневшие от времени, поддались с такой лёгкостью, будто были сделаны из старой лозы. Они изогнулись, хрустнули и просто разошлись, словно кто-то распахнул створку ворот.

Я почувствовал, всплеск силы от разрушенного защитного плетения, которое было наложено на ограду. А через мгновение где-то на территории послышался звон стеклянного колокольчика. Я запоздало понял, что это сработала сирена. Звук был тихим, но прорезал ночь так, что сердце дрогнуло, и всё внутри сжалось. Это сработал магический эффект от сигнализации.

Существо неспешно, но уверенно шагнуло вперёд. Потом на территорию проникло ещё одно. А за ними последовали остальные. И с каждым шагом, пройденным по лужайке, их движения становились всё более слаженными, точными.

Они уже не казались неуклюжими. Не спотыкались, не дёргались. Словно разогрелись, и чья-то недобрая воля соединила их в одно целое. Не бежали, но шли быстро, точно знали, куда направляются. И, судя по всему, этот путь вёл в сторону дома. Моего дома.

Я отпрянул от окна. Воздух в кабинете вдруг показался плотным, вязким. Где-то в коридоре скрипнула доска. И я не знал, это Морозов вернулся или кто-то уже оказался слишком близко.

Не раздумывая, шагнул к стене, где висело оружие. Что-то происходило. И сидеть в тепле кабинета, когда за окном кто-то гнёт железо голыми руками, казалось почти предательством. Не по-княжески это, не по-человечески. Ладонь потянулась к топору с волнистым лезвием, инкрустированным старой чеканкой. Рукоять была тяжёлой, но легла в руку, как будто ждала своего часа. Я сдёрнул его со стены и бросился к выходу.

Коридор пролетел мимо, лестницу я преодолел в пару скачков и оказался у двери, ведущей на террасу. Толкнул створку и выскочил наружу. Ночь ударила в лицо прохладой и запахом листвы. К которому неуловимо примешивалось что-то еще.

Во дворе уже появились первые дружинники. Они выходили с разных постов, быстро собираясь в центре. Даже не видя их лиц, я почувствовал в воздухе ощутимый всплеск силы, которая текла в каждом из них.

Почти все люди рождались с крупицей силы, только у высокорожденных типа бастардов, и тем более у аристократов она была родовой, накапливаясь, усиливаясь с последующими поколениями. Поэтому им было доступно больше: боевые стили, защита. Простолюдины могли использовать силу только в простейших плетениях, которые были пригодны лишь в быту.

Все, кто вышел во двор, были воинами. И они вышли с одной целью: удержать границу, которую кто-то уже начал переступать.

Я крепче перехватил топор, чувствуя, как к коже липнет сырость ночи. Большой палец лег на встроенную в рукоять активационную руну, и я почувствовал, как древко топора едва заметно завибрировало, откликаясь на силу в моей крови. И сделал первый шаг вперёд, навстречу той линии света, откуда к нам двигался пяток незванных гостей.

Пришлые заметили дружинников, их поведение резко изменилось. Они больше не крались, не петляли в полумраке. Рванули напрямик, с разгона, и почти сразу перешли на широкие звериные скачки. Они двигались порывисто, будто мышцы у них не знали усталости, а суставы работали иначе, чем у человека.

Я удивлённо поднял бровь. Это были не просто странные пришлые. В них совсем не ощущалось силы. Даже бытовой искры. Словно они были пустыми оболочками. Но при этом они бежали на бойцов, не ведая страха. Или, будто их гнало вперед что-то.

Одно из этих существ оттолкнулся от земли в паре шагов от ближайшего к нему дружинника. В прыжке потянулся к нему, явно желая сбить его с ног, прорвать строй. Я даже рот приоткрыл от удивления, настолько быстро двигался пришлый.

Но и дружинник сработал чётко. Просто вытянул перед собой правую руку, открытой ладонью вперед, и пространство на миг дрогнуло. В воздухе ощутимо хрустнуло. Летящее на бойца существо, замерцало. Под кожей пробежали тонкие жилки инея. Простейшая способность заморозки, рассчитанная на то, чтобы остановить врага на лету, которую активировал боец.

Но противника не превратилось в ледяную статую. Лишь замедлилось и чуть потеряло инерцию. И в тот же миг прозвучали два коротких, резких выстрела.

Гость дернулся, словно от удара, и отлетел назад. Из его спины выступили тонкие ледяные иглы — след от плетения, вложенного в боеприпасы.

Тело глухо ударилось об землю. Но остальных это не остановило. Второй гость приблизился слишком быстро. Я даже не успел среагировать, как он оказался уже вплотную к стрелку, который только что поразил первого из ружья. Боец, не растерявшись, отбросил ружье в сторону, и в следующую секунду в его руке появился топор, короткий, с широким лезвием, которое тут же затрепетало бледным сиянием. Это была работа криомастера: сила уходила в металл, пропитывая оружие и усиливая удары.

Пришлый метнулся вперёд, занося руку, но топор встретил атаку на полпути. Лезвие вошло легко, как нож в снег. Сначала отсекло руку, потом глубоко врезалось в плечо и грудь. Я, как и многие, по инерции ждал всплеска крови, крика, хоть какого-то признака боли. Но крови не было. Совсем. Существо застыло, пошатнулось и опустилось на колени, словно кукла-марионетка, которой перерезали нити. Но не упало. Через мгновение его тело дернулось и пыталось подняться. Беспорядочно, рывками как сломанный механизм.

Топор вновь сверкнул, и в следующий миг голова существа с глухим стуком упала и покатилась по траве. Но это тоже не остановило движения. Руки дёргались, туловище напрягалось, будто не желая сдаваться.

Пришлого заставил осесть только огненный капкан, поставленный одним из бойцов. Плетение сомкнулось точно под телом, и из земли с хлопком, как будто выгорали горючие пары, вспыхнуло пламя. Но вместо того чтобы охватить и испепелить тело, оно лишь прошлось по коже, обугливая одежду и немного подпалив плоть. Воздух тут же наполнился запахом горелого.

Боец выругался, сорвал с пояса короткую цепь с зазубренными звеньями. Размахнулся и метнул её точно в поднимающегося противника. Цепь обмоталась вокруг тела, звенья засеклись друг за друга. Из-под металла тут же пошёл дым, видимо, цепь была зачарована.

Существо, которое несколько секунд назад казалось мне человеком, зарычало, будто зверь. Низко, глухо. Задёргалось, извиваясь и стараясь освободиться. Но звенья держали крепко. Оно ещё попыталось встать, но в итоге осело на землю, сползая в бок, как тяжёлый мешок, в котором ещё что-то шевелилось.

Рядом прозвучало низкое, хриплое рычание. Я резко обернулся, и сердце сжалось. Пока я следил за боем у ограды, один из пришлых обошёл защитников и оказался всего в нескольких шагах от меня.

В свете фонаря он выглядел особенно жутко. Одежда — старая, будто с чужого плеча, перепачканная грязью и порванная в нескольких местах. Бледное лицо было словно вылеплено из глины, обмазано землёй, кое-где вперемежку с засохшей кровью. Светлые волосы свалялись в пряди, облепили лоб. Он двигался на согнутых ногах, как хищник, пригнувшись, всем телом подаваясь вперёд.

Слишком длинные для человека руки тянулись ко мне, и в их движении было что-то одновременно неуклюжее и пугающе точное. Пальцы заканчивались изогнутыми когтями, похожими на обломанные гвозди, только чересчур острые.

Но хуже всего были глаза.

Вернее, их отсутствие. Глаза существа были мутными, словно их затянула плёнка, полупрозрачная, как запотевшее стекло. А под ней мигали багровые огоньки. Существо не видело меня в привычном смысле, но точно знал, где я стою.

И он шёл прямо на меня.

Противник оказался рядом почти в ту же секунду, как я заметил его. Взмахнул рукой, когти прошли в нескольких сантиметрах от моей шеи. Я рефлекторно активировал силовой доспех — тонкая плёнка силы окутала тело, защищая уязвимые участки. Одновременно с этим создал плетение отталкивания и выпустил его вперёд, надеясь отбросить тварь хотя бы на пару метров.

Но удар оказался намного слабее, чем должен был.

И вместо того, чтобы отлететь на несколько метров, существо лишь качнулось назад, попятилось на пару шагов, но тут же восстановило равновесие. Плоть у него была вязкая, инертная, будто сама отталкивала часть силы. Миг — и он уже рванулся ко мне.

Я не стал дожидаться следующего удара. Вложил остатки энергии в «прыжок», и порыв воздуха подхватил меня, отбрасывая в сторону. Земля под ногами дрогнула, а когти существа рассекли только пустоту, где я стоял мгновение назад.

Тварь остановилась, взвыла, резко развернулась. Но теперь я был готов.

Большой палец вдавил активационную руну, и древко завибрировало, впитывая силу. Лезвие топора засветилось, вокруг него начали плясать крохотные вихри. Вспыхнули тонкие узоры, по ним пробежал холодный блеск. А я шагнул в сторону существа и замахнулся. Противник успел выставить руку, пытаясь отразить удар, но топор вошёл в плоть. Резко, со звоном, но не так глубоко, как должен был. Зубья-ветерки активировались, вонзаясь, разрывая, но и этого оказалось недостаточно.

Тело твари дрогнуло. Она дернулась, вырвав топор из моей руки. Оружие торчало в её ключице, будто воткнутое в бревно.

Тварь шагнула ко мне медленно, неуверенно, но упрямо. Замахнулась, но когтистая рука прошла мимо, со свистом рассекла воздух. Я уже отпрянул в сторону, легко, точно, на рефлексах. Впервые с начала боя мне показалось, что, возможно, её можно одолеть. Засевший в ключице твари топор будто бы замедлял ее. А если ее можно ранить, то можно и убить. Мне оставалось только вырвать из раны твари топор, и…

Ситуацию спасли несколько коротких, глухих выстрелов, прозвучавших где-то за спиной противника. Я даже услышал, как глухо врезались в плоть, с характерным треском пули. Существо дёрнулось, застыло на мгновение, будто не сразу поняло, что произошло.

Но всё же сделало шаг вперёд, упрямо, почти по инерции. И только потом, будто силы вдруг покинули тело, оно пошатнулось и с глухим стуком повалилось на доски террасы. Прямо к моим ногам. Я попятился, стараясь не дышать слишком шумно, не спровоцировать движение. Потому что тварь хрипела и тянулась ко мне, пытаясь ухватить за ноги.

В ту же секунду сбоку мелькнула тень — один из дружинников оказался рядом. Без слов, быстро и чётко, он взмахнул топором. Лезвие прошло сквозь плоть с чистым, уверенным звуком.

И голова существа отлетела в сторону, упала на доски, и ещё несколько секунд рот продолжал беззвучно разеваться и закрываться. Будто гость пытался что-то сказать. Потом замерла. И резко стало тихо.

С последним из противников расправился сам Морозов. Он шагнул вперёд, поднял руку — и в ту же секунду плетение вспыхнуло, охватывая тварь огнём. Пламя было не вспышкой, а сдержанным, тугим кольцом — оно не разлеталось в стороны, а сжималось, удерживая нападавшего. Пришлый взвыл, больше как зверь, захлёбывающийся в собственной ярости. Он дёргался, метался внутри огненной ловушки, но выйти не мог.

Пальцы Морозова слегка дрожали от напряжения, пока он удерживал плетение, но выражение лица оставалось спокойным. На нем не отразилось ни злости, ни жалости.

Существо сделало шаг, потом ещё один. Шло неуверенно, будто ослепло, или как пьяный, теряющий координацию. Ещё пару шагов, и ноги его подкосились. Оно рухнуло на траву, пламя медленно угасло.

Воевода тяжело выдохнул. Потом обвёл взглядом двор, остановился на каждом из своих бойцов. Голос его прозвучал спокойно, но твёрдо:

— Головы долой. Все в печь. Тела отдельно, головы отдельно. Не перепутать.

Он сделал короткую паузу, а потом добавил, уже холоднее:

— И если ещё хоть один оставит князя без прикрытия — будет иметь дело со мной лично. Всё ясно?

Ответа не потребовалось. Дружинники кивнули почти одновременно. Не хором, а как люди, хорошо понимающие, что допустили ошибку и промахов больше быть не должно.

Морозов ударил ладонью о ладонь, стряхивая пепел и остатки чужой крови, и неторопливо подошёл ко мне. В его взгляде не было упрёка, но напряжение чувствовалось в каждом слове:

— А вам, князь, я бы настоятельно советовал не вмешиваться в бой. Хотя бы до тех пор, пока не поймёте, по каким правилам живёт это княжество. И не узнаете всех тех, кто здесь обитает.

Он на секунду замолчал, присмотрелся ко мне внимательнее и тут же добавил, уже с куда большей живостью, обеспокоенностью:

— Как вы? Не ранены?

Я покачал головой:

— Нет. Всё в порядке.

Морозов выдохнул, будто действительно сдерживал это дыхание до моего ответа.

— Хорошо, — тихо произнёс он. — Но больше так не рискуйте.

— Но я же…

— Нас четырнадцать человек, — спокойно, но жёстко перебил он. — И каждый из нас умеет бороться с этими тварями. Мы знаем их повадки, слабости, знаем, когда ударить и когда отступить. А вы один. И без вас княжество осиротеет.

Он говорил спокойно, без нажима, но в этих словах чувствовалась твёрдость. Как в голосе командира, который знает цену жизни каждого в отряде — и понимает, какую цену может заплатить за ошибку их князь.

— А что это за твари? — спросил я, не сводя взгляда с тела, которое дружинники уже аккуратно поднимали с террасы.

— Упыри, — ответил Морозов. — Слабенькие, только переродившиеся. Видите, ещё плохо координируются. Хотели жрать, вот и пришли к ближайшему жилью из леса. Повезло.

— Кому? — ошарашенно спросил я.

— Людям. Если бы они пришли в деревеньку, то сожрали бы пару дворов. А то и больше.

Я кивнул, не сразу найдя что сказать.

— Вот оно что… — пробормотал. — Я-то думал, что вся нечисть здесь под контролем. Сотрудничает, подчиняется…

Морозов на мгновение задержался с ответом. Будто взвешивал, как сказать проще. Или честнее.

— Нечисть, она как люди, — произнёс он, наконец. — Бывает разная. Кто-то идёт на контакт, соблюдает старые договоры. Не потому, что любит нас, а просто потому, что жить всем спокойнее. Есть такие, кто пусть и скрипит зубами, но компромисс ценит… — он на секунду замолчал, — а есть те, кто нас только за помеху считает. За грязь на земле. За тех, кого надо вычистить, пока всё не испортили.

Он смотрел на труп упыря, но, казалось, говорил вовсе не о нём. А о чём-то большем. О том, что прячется в лесах, в болотах, за чертой карты, где уже не действуют указы и законы.

— Таких, как эти, — продолжил он, — приходится уничтожать. Быстро и без разговоров. Как бешеных псов. Но и с теми, что на первый взгляд мирные, нельзя терять бдительность. У нечисти память долгая, обиды острые, и правила у них не наши.

Он замолчал, а я только кивнул. Становилось ясно: жизнь на границе двух миров — это не сказка. Это работа. Постоянная и порой слишком тонкая, чтобы её можно было выучить по книгам.

— Почему? — тихо спросил я, всё ещё глядя на выжженную полосу земли у края террасы.

— Потому что раньше это были их владения, княже, — спокойно ответил Владимир, не глядя на меня. — А потом пришли люди. Принесли с собой законы, правила, покон. И тех, кто не согласился — вытеснили. В леса, в болота, подальше от дорог.

Я ничего не ответил. Просто кивнул. Что тут скажешь? Всё и без слов было слишком понятно.

На лужайке повисло молчание. Покой был хрупкий, будто тонкая корка льда, под которой ещё плескалась тревога. Запах гари в воздухе всё ещё напоминал о схватке.

Владимир первым нарушил тишину:

— Этих недавно прикопали, — бросил он, кивнув в сторону, где бойцы собирали тела. — Видимо, не глубоко. Они переродились и поднялись. Мы усилим на сегодня патрули. На всякий случай. Вдруг это не вся погань, которая укрывалась в лесу.

Он помолчал, будто подбирая слова.

— А вам, князь, нежно выпить успокоительного отвара и лечь спать. Завтра Совет. Лучше быть в форме.

С этими словами он сошёл с крыльца, шагнул в темноту, где уже собирались дружинники. Их фигуры мелькали в свете фонарей, сливались с тенью. Кто-то перетаскивал тела, кто-то укреплял заграждения у ворот.

Я остался на террасе один. С топором в руке, с шумом в ушах и с мыслью, что всё это только начало.

Глава 11

Утренние чаепития

Шатаясь на непослушных ногах, я зашагал к дому. Тело наливалось тяжестью, как будто только сейчас дало себе право устать. Воздух за спиной всё ещё пах гарью, землёй и стылой магией, как обычно бывает после боя, когда высвобождается и перегорает много силы.

У самого порога остановился и поставил топор на доски. Вносить испачканное оружие в дом показалось неправильным. Почти оскорбительным для самого места.

Кто-то из дружинников словно вышел из тени. Молодой, с усталым, но живым взглядом. Молча взял топор из моих рук.

— Вы хорошо себя показали, князь, — негромко сказал он. — Особенно для того, кто, раньше с подобным не сталкивался.

Я усмехнулся и покачал головой:

— Только при Морозове такого не говори. Он явно был недоволен тем, что я влез в схватку.

Парень резко выдохнул, почти фыркнул:

— Он испугался, — вырвалось у него. А потом замер, будто сам услышал, что ляпнул лишнего, и тут же пожалел об этом. Глаза чуть расширились, плечи напряжённо дёрнулись. — Я хотел сказать… вам надо себя беречь, — добавил уже тише, и тут же, не дожидаясь ответа, развернулся и быстро зашагал прочь.

Я остался стоять на пороге, глядя ему вслед. Слова прозвучали не по уставу, зато честно. И стало немного легче, что меня не осуждают за своеволие. Открыл дверь и вошел в дом.

В гостиной я старался ступать тихо. Прислушивался к каждому шагу, к каждому скрипу доски. Больше всего в этот момент хотел одного: не встретить в темноте ещё кого-нибудь… не совсем человека.

Я поднялся по ступеням и вошел в спальню. Первым делом направился в ванную. Свет там был ярче, резче, и отражение в зеркале заставило меня на мгновение задержать дыхание.

Из зазеркалья на меня смотрел усталый парень с побледневшим лицом, чуть потемневшими глазами. Но что-то во мне изменилось. Как будто за одну ночь я стал чуть старше. И многое понял.

Я молча снял с себя одежду, набрал полную ванну горячей воды и залез в емкость, чувствуя, остатки усталости и страха растворяются. Веки словно начали тяжелеть. И когда я вернулся в спальню, там было тихо, и даже темнота показалась уже не такой враждебной.

Я опустился на кровать. Лёг спиной на подушку — и только успел подумать, что не смогу заснуть. Но в следующий миг всё исчезло. Меня будто выключило.

В этот раз я спал крепко и непрерывно, без тревожных сновидений. Проснулся от лёгкого, но настойчивого стука в дверь и негромкого голоса:

— Князь, скоро заседание Совета.

Я с трудом открыл глаза и сел на кровати. Провёл ладонями по лицу, стараясь разогнать остатки сна. Голова была тяжёлая, но в теле чувствовалась хоть какая-то собранность. Глубокий сон без кошмаров явно пошел на пользу.

Стук повторился, чуть громче, и я торопливо произнес:

— Спущусь через пять минут.

— Хорошо, мастер, — отозвались за дверью, и я услышал, как шаги удаляются по коридору.

Я сел на кровати. Ноги коснулись холодного пола. Поднялся, зевнул и, немного помедлив, подошёл к окну. Лужайка была пустынной, без следов ночного побоища. Всё выглядело почти мирно. Над лесом стелился туман. Плотный, белесый, он покачивался между верхушками деревьев, как паруса, зацепившиеся за кроны.

Я направился в ванную, быстро умылся, причесался и привёл себя в порядок. Затем вернулся в спальню, достал из шкафа тёмно-синий костюм, с аккуратными золотистыми шнурами на плечах и застёжками, отсылающими к старым формам. Быстро оделся, отметив, что ткань была плотной, непривычной после дорожной одежды, но вполне сидела по фигуре.

Покинул комнату и, стараясь не торопиться, спустился в гостиную. Лестница чуть поскрипывала, а перила под ладонью оказались гладкими, прохладными и приятными на ощупь.

Морозов уже сидел в одном из тяжёлых кресел у камина, спокойно, почти непринужденно, с чашкой в руках.

— Доброе утро, мастер, — произнёс он, едва я переступил порог. В голосе — спокойствие и чуть заметное тепло. — Чаю?

— Благодарю, — ответил я и прошёл к креслу напротив.

Воевода налил мне из пузатого, старомодного чайника горячий настой янтарный, исходящий густым паром. От чашки сразу потянуло чабрецом, свежей мятой и чем-то терпким, чуть смолистым. Пахло лесом.

Я кивнул в знак благодарности, взял чашку обеими руками, сделал первый глоток и откинулся на спинку кресла. Огонь в камине потрескивал неспешно, мягко. Тепло струилось от камней и впитывалось в тело после холодной ночи и тревожного пробуждения.

Некоторое время, мы сидели молча. Морозов не стал упрекать меня за вчерашнюю вылазку. Не произнёс ни одного назидательного слова, не поднял брови, не посмотрел с укором. Хотя я ждал обратного и даже готовился, что сейчас он начнёт сдержанно, но твёрдо разбирать мои ошибки.

Но ничего этого не последовало.

Воевода спокойно пил чай, смотрел в огонь, будто в этом разговоре вообще не было нужды. Словно всё, что случилось ночью, уже стало частью прошлого и не требовало обсуждений.

Это было даже немного досадно. Будь на его месте отец, разговор был бы совсем другим. Батюшка не упустил бы шанса поставить меня на место. Он бы долго и методично объяснял, насколько глупым и беспечным было моё поведение, как я подвёл ожидания, как мог всё испортить одним неверным шагом. Ему важно было не только объяснить, но и подчеркнуть, что я разочаровал его.

А тут была тишина. Тёплый чай, потрескивание поленьев, и ни слова укора.

Я вдруг впервые, пожалуй, за всю жизнь поймал себя на странной мысли, что кто-то отнёсся ко мне как к взрослому. Не как к сыну, не как к воспитаннику, не как к юнцу, за которым нужен глаз да глаз, а как к человеку, способному принимать решения и отвечать за последствия.

И от этого неожиданного осознания я на миг застыл. Ко мне отнеслись с уважением, к которому я, кажется, не был готов.

— Снимите пиджак, князь, — неожиданно произнёс Владимир, отставив пустую чашку на стол.

Я вопросительно взглянул на него, а затем заметил, как он вынимает из-за пояса внушительный нож с широким, немного изогнутым лезвием и тёмной рукоятью.

— Опять резать меня собрались? — пробормотал я, чуть отстраняясь. — Не позволю. Хватит. Взяли моду пускать кровь при каждом удобном случае…

Морозов едва заметно усмехнулся. Не рассмеялся, но было ясно, что мои слова его действительно позабавили.

В этот момент на стол неожиданно запрыгнула рыжая тень. Я вздрогнул — но сразу понял, что это был Мурзик. Маленькое пушистое создание с крыльями, похоже, появлялось только тогда, когда само того хотело. Сейчас он стоял прямо на краю стола и потрясал крошечными кулачками в сторону Морозова, издавая угрожающее стрекотание. Казалось, он ругал воеводу. Или защищал меня. Аскорее всего, и то, и другое сразу.

Затем Мурзик попятился, распушился, поднял лапки, развернул крылья, будто стараясь прикрыть меня собой. Коротко, по-боевому пискнул, делая шаг вперёд, как настоящий телохранитель, вставший на пути угрозы.

— Что происходит? — тихо уточнил я, не сводя глаз с этой странной сцены.

— Это наш Мурзик, — невозмутимо пояснил Морозов, — решил спасти вас. На всякий случай. Вдруг вы его за это чем вкусным потом покормите. Или чаем угостите.

Я бросил взгляд на белку-дракончика, и мне показалось, что на его мордочке появилось удивлённое выражение, почти обиженное. Будто он спрашивал: «Ты же не думаешь, князь, что я ради награды стараюсь?»

— Зачем вам нож? — уже спокойнее уточнил я.

— Для дела, князь, — спокойно ответил Морозов. — Никто вас сегодня резать не собирается. Вы носите пиджак с гербом вашего отца. А вам по статусу теперь свой положен.

Мурзик ещё пару секунд постоял, бурча что-то себе под нос, потом сел прямо на стол, поджал лапки и, кажется, остался на всякий случай на страже. Я отдал питомцу булку, которую сам есть не стал. Тот с сомнением понюхал угощение и с печальным вздохом откусил кусочек и принялся жевать.

Воевода же сделал паузу, словно давая время осознать, а затем добавил чуть мягче:

— Герб этот стоит отпороть. Просто… как должно быть.

Я молча кивнул, почувствовав, как внутри что-то сместилось — почти незаметно, но ощутимо. Как будто ещё один невидимый шаг сделан. Я снял пиджак, аккуратно сложил рукава и протянул Морозову. Тот принял его без суеты и осторожно начал поддевать ткань лезвием, точно зная, где и как резать, чтобы не испортить основу. И я понял: это был некий ритуал. Тихий, скромный, но значимый.

Я следил за его руками, когда он аккуратно поддевал шеврон ножом. Острое лезвие легко входило между тканью и нитками. Стежки поддавались почти без сопротивления. Через пару минут нашивка уже лежала в ладони воеводы.

Ткань пиджака осталась целой. Морозов не зацепил ни одной лишней нитки. Он посмотрел на герб с уважением и, не торопясь, положил его в нагрудный карман самого пиджака.

— Не стоит забывать дом, в котором вы росли, — тихо сказал он. — Но теперь у вас есть другой.

— На время, — напомнил я, скорее себе, чем ему.

Воевода не стал спорить. Лишь кивнул и ответил так, будто подводил невидимую черту:

— Время — это всё, что у нас есть.

Он отложил пиджак в сторону и жестом указал вглубь комнаты:

— Вам приготовлена одежда для заседания Совета. Она будет к месту.

На спинке соседнего стула и впрямь висел строгий, тёмный китель, с серебряной тесьмой, аккуратно прошитой вдоль ворота. Запонки в форме дубовых листьев были небольшими, но выразительными, будто напоминание о гербе. Я снял его, расправил, надел, и ткань приятно легла по фигуре. Плечи сели точно, как будто шили по мне.

Я провёл ладонью по ткани, поправил ворот и невольно отметил, как непривычно спокойно чувствую себя в этой одежде. Не стеснял, не тянул. Просто был на своём месте.

— Достойно, — сдержанно произнёс Морозов, как будто поставил в списке дел галочку.

Он перевёл взгляд на старинные часы, висящие на стене, и перевернул чашку из-под чая, поставив ту на блюдце.

— Пора, ехать, князь.

Я повторил этот жест, чем вызвал недовольство Мурзика. Бельчонок как раз подбирался к чашке, чтобы проверить, нет ли на донышке остатков отвара.

Воевода бесцеремонно накрыл чайник тяжелым куполом крышки. И питомец изобразил самый натуральный на моей памяти обморок.

— Не подыгрывайте этому хитрецу, — посоветовал Владимир и направился к выходу.

Я с трудом проигнорировал тихие стоны Мурзика и вышел вслед за воеводой на крыльцо.

Утренний воздух был прохладным, с запахом тумана и влажной земли. Перед порогом уже стояла та же самая машина, что накануне привезла меня в поместье.

Морозов, не говоря ни слова, обошёл авто и спокойно сел за руль.

Я устроился на заднем сиденье. Кожа была чуть прохладной, но быстро нагрелась подо мной. Дверца захлопнулась с глухим, мягким щелчком, и машина плавно тронулась с места.

Мы ехали молча. Дорога уводила от дома — сначала мимо лужайки, потом через чугунные ворота, и, наконец, по разбуженному туманом шоссе. Усадьба медленно исчезла за спиной, будто пряталась в дымке.

Спустя несколько минут, не отрывая взгляда от дороги. А затем я осторожно уточнил:

— Эти твари вчера… кто они? Тот, что напал на меня, был весь перепачкан землей и кровью. А еще мне показалось, что от него пахло тленом.

Морозов посмотрел на меня через зеркало заднего вида:

— Вы наблюдательны, князь, — ответил он после паузы. — Это были упыри. Люди, которые умерли раньше своего срока и похоронены без покона, на неосвященной земле. Они переродились и вырылись из могил. И пошли в сторону ближайшего жилья, чтобы перекусить кровушкой. Хорошо, что они были слабыми. Иначе нам пришлось бы несладко. Несколько первых дней упыри пьют кровь, а потом, если их не уничтожить, уходят в могилу и впадают в спячку. А когда просыпаются, то становятся сильнее и быстрее. Да и могут куда больше, чем просто махать лапами.

— Например? — поинтересовался я.

— Насылать кошмары, изматывая людей и питаясь их страхом. Устраивать засуху или неурожай.

Я поежился.

— Дружинники уже ищут их могилы, — продолжил Владимир. — Чтобы понять, кто прикопал трупы в лесу.

— А как их убить? — уточнил я. — Видел, как им головы отсекают, а им хоть бы что.

— Железо и солнечный свет их ослабляют, — ответил Морозов. — Но уничтожить их может только огонь. Не магический, а обычный. Силовые плетения действуют на них крайне плохо.

Я кивнул, стараясь запомнить сказанное. Морозов несколько секунд помолчал, а затем произнес, меняя тему разговора:

— Готовы к совету, князь?

Я поймал его взгляд и чуть усмехнулся.

— Нет, — ответил честно. — Наверное, к такому нельзя быть готовым.

Воевода ничего не сказал. Только уголки его глаз чуть смягчились. Улыбка была сдержанной, почти незаметной, но в ней было больше поддержки, чем в десятке громких речей. И только после паузы, он тихо произнес:

— Это хорошее начало.

Сказано это было даже без тени иронии. И я вдруг понял: воевода говорил не из вежливости. Он действительно так считал.

* * *

За окнами неспешно проплывали домики, которые окутывал мягкий утренний туман. Тонкие струйки пара ещё поднимались из дымоходов, а на высокой траве вдоль дороги дрожала роса, переливаясь в первых солнечных бликах. Всё вокруг казалось будто немного замедленным,как в старом фильме.

Я приоткрыл окно, и в салон тут же ворвался прохладный, прозрачный воздух. Он пах сырой древесиной, свежей землёй и чем-то пряным, похожим на скошенную полынь.

Вдохнул полной грудью и, не отрывая взгляда от проезжающих улиц, едва слышно пробормотал:

— Хорошо здесь у вас… Тихо так. Неторопливо.

Морозов чуть заметно усмехнулся с лёгким согласием:

— Хотелось бы сохранить это спокойствие как можно дольше, князь.

Машина вильнула на повороте и запетляла по узким улочкам города, который только просыпался. Свет фонарей ещё не погас, а день уже начинал входить в силу. Я в который раз поймал себя на мысли, что здесь всё течёт иначе — медленнее, мягче.

На часах приближалось к восьми, но на улицах не было спешки. Люди только выходили из своих домов — кто-то поправлял калитку, кто-то подметал двор, кто-то задерживался у кирпичной арки, перебрасываясь фразами с соседями. Молодая женщина с корзиной в руках направлялась в кофейню, где уже собирались первые посетители. Всё происходило размеренной неторопливостью, как будто в этом месте все вдруг поняли смысл жизни и перестали спешить.

Здание Совета возвышалось над главной площадью. Серый камень, немного потемневший от времени и северной сырости, придавал ему особую основательность. У входа высились две колонны, поддерживающие фронтон, украшенный барельефом: медвежья голова и дубовые листья — герб Северского княжества. Всё это смотрелось сдержанно, но внушительно. Место, в котором важные решения принимались неспешно.

Машина плавно остановилась у широких каменных ступеней. Двигатель замолк. На мгновение повисла тишина. Морозов повернул голову ко мне:

— Прибыли, князь, — сказал он.

Я молча кивнул. Словно убеждая самого себя, что справлюсь. Внутри всё сжалось: через несколько минут я войду в зал, где каждый из сидящих за длинным столом будет видеть во мне не человека, а регента. Назначенного извне, молодого и, по их мнению, неопытного. И почти каждый, я был уверен, будет стремиться использовать меня в своих интересах.

Я выдохнул и потянулся к ручке двери.

— Всё будет в порядке, мастер Медведев, — произнёс Морозов, и в его голосе была та самая уверенность, которой мне сейчас не хватало. Он не давал обещаний. Просто знал: всё идёт как должно. И я кивнул ему уже по-настоящему.

Я вышел из машины и глубоко вздохнул. Просторная площадь перед зданием Совета постепенно заполнялась людьми. У ступеней уже стояли жандармы, оцепившие вход. Их вид не вызывал тревоги. Скорее, подчеркивал, что момент официальный. Позади охранной цепи, ближе к входу, выстроились советники — двенадцать человек, каждый в одежде, отражающей его происхождение и статус.

Двое были в простых кафтанах деревенских старост, с аккуратно вышитыми узорами по краю. Ещё трое были от гильдий мастеровых, видно по плотным курткам с кожаными налокотниками, руки у них были широкие, мозолистые. Купцы держались увереннее других, трое мужчин в богатых жилетах и шляпах, один с тростью, будто для веса. Четверо были представителями городской знати, одетые в строгие парадные мундиры, каждый со своей степенью важности и выправки. Служивые, привыкшие к просторным кабинетам, отчетам и большим собраниям.

Особняком стояли двое: мужчина в мундире жандармерии и женщина в чёрной мантии судьи. Они негромко о чём-то говорили, но между ними чувствовалось напряжение. Время от времени оба бросали неприветливые, осторожные взгляды на советников. Будто оценивали каждого из них.

Когда я подошёл ближе, начальник жандармов взглянул на меня и сдержанно улыбнулся, сверкнув чуть удлинёнными клыками. А его лицо на долю секунды вытянулось, как будто из-под человеческой кожи проявилась другая, звериная натура. Что-то волчье, дикое. Женщина-судья тоже посмотрела на меня, чуть склонив голову, точно птица. Из её глаз скользнула настороженность, смешанная с интересом. Затем она медленно кивнула в знак приветствия.

Я едва не открыл рот, до того был удивлен. Но тут же всё исчезло. Морок сошёл, лица вновь стали обычными: строгое, сдержанное выражение судьи и спокойная маска жандарма. Только глаза все еще оставались слишком блестящими.

Я поправил ворот кителя и сделал шаг в сторону Совета. Всё происходящее становилось всё интереснее. И чуть сложнее.

Морозов последовал за мной, его голос прозвучал чётко и громко:

— Князь Николай Арсеньевич Медведев прибыл.

Жандармы, стоявшие по обе стороны от входа, синхронно склонили головы и расступились, освобождая путь. Я шагнул на первую ступень, ощутив под подошвами тяжесть камня, и поднялся к дверям.

Вперёд вышел мужчина лет пятидесяти, худощавый, с острыми чертами лица и цепким взглядом серых глаз. Его движения были отточены, выверены — как у человека, привыкшего держать зал под контролем. Он слегка склонил голову в знак приветствия — не слишком низко, но и не пренебрежительно. Ровно настолько, насколько позволял его статус.

— Совет приветствует регента, — хрипло произнёс он, делая ударение на последнем слове.

Отчего-то именно в его устах моя должность звучала неправильно.

— Идёмте, — добавил он и сделал приглашающий жест.

Глава 12

Вступление в должность

Двое слуг в одинаковых камзолах отступили в стороны, распахнули массивные двери из темного дерева. Советники прошли внутрь. Мы с Морозовым последовали за ними. Замыкали процессию начальник жандармов и судья, и от их присутствия за спиной почему-то становилось спокойно.

Я шагнул в холл и невольно остановился, взгляд скользнул по внутреннему убранству. Помещение было высоким, с изогнутыми деревянными балками, уходящими под расписной потолок. Балки были тёмными, с благородной патиной времени. Я задрал голову — и задержался взглядом на фреске.

На потолке была изображена группа людей, которые шли по лесной тропе. В центре сцены была небольшая избушка, укрытая в кронах деревьев. А на её пороге их ожидали трое: двое мужчин и женщина.

— Первая встреча князя Северска с местными жителями, — негромко пояснил Морозов, заметив мой интерес. — Эту фреску писал один из служителей Синода. По памяти. Или, как он сам говорил, «с чужих слов, но чистым сердцем».

Я кивнул, продолжая всматриваться в лица на фреске. Там было что-то… настораживающее и в то же время притягательное.

Под самым потолком, на высоте, куда не дотянуться без крепкой лестницы, висела старая бронзовая люстра. Тяжёлая, массивная, с десятками ламп, стилизованных под свечи. Металл потемнел от времени, местами позеленел, но от этого только выглядел солиднее.

Стены в холле были отделаны гладким камнем — светло-серым, местами с жёлтыми и коричневыми прожилками. Пол под ногами был выложен квадратными плитами, на каждой из которых изображен свой рисунок, едва уловимый, словно тень. Шаги отзывались гулким эхом, будто строение прислушивалось ко всему происходящему внутри.

— Это здание — одно из самых старых в городе, — продолжил Морозов, чуть тише. — Его возвели вскоре после княжеской усадьбы и острога. Именно здесь собирался первый Совет Северска.

Место и правда чувствовалось старым, в хорошем смысле. Здесь было что-то неторопливое, основательное. Как будто стены сами помнили больше, чем могли бы рассказать.

Мы подошли к широким двойным дверям из светлого, почти золотистого дерева. По их поверхности шли тонкие резные узоры, простые, но уверенные. У дверей неподвижно стояли два дружинника. Они не двигались. Заметив советников, бойцы синхронно склонили головы, распахнули створки и быстро отступили в стороны.

И мы один за другим вошли в зал заседаний. Помещение было вытянутым, с высоким потолком, и оттого казалось ещё более просторным. Свет внутрь пробивался через узкие витражные окна под самый потолок, по обеим сторонам зала, которые преломляли утренние лучи, окрашивая пространство мягкими пятнами зелёного, синего и янтарного. От этого в зале царил полумрак, спокойный и даже немного торжественный.

Я замедлил шаг, рассматривая витражи. На одном был изображен темный лес с едва заметной тропой, уходящей вглубь чащи. На другом — широкая река, с изгибами и мельчайшими завихрениями на поверхности, словно вода там действительно текла. Далее шел витраж со сценой охоты: несколько всадников, натянутые луки, и кабан, несущийся вперёд, словно выбегающий за пределы стекла. А под последним окном — деревня, будто укрытая в глухих лесах, с тонкими струйками дыма над крышами домов.

С потолка свисали две кованые люстры, крупные, с металлическими рожками, на которых горели лампы. Свет они давали тусклый, ровный, потому как слишком яркое освещение было бы здесь неуместно.

В дальнем углу, над камином, в котором едва тлели угли, висел выцветший щит, на котором нашлись знакомые символы: дубовые листья, медвежья голова. Щит казался старым, но он был на месте, как свидетель из прошлого.

В самом центре зала стоял длинный массивный стол из тёмного дерева, отполированное руками и временем. За ним расположились одинаковые тяжёлые кресла с высокими спинками. Перед каждым местом на столе были закреплены аккуратные таблички с именами членов Совета, выведенными чёрными буквами на светлом металле.

Чуть поодаль, ближе к столу, возвышалась простая, но добротная, выкрашенная в тёмный цвет разборная трибуна. Перед ней, прямо на полу, был начерчен круг с едва заметными узорами по периметру. Но стоило взглянуть внимательнее, и можно было различить тонкие символы, сплетённые в кольцо, как будто защищающие или сдерживающие что-то важное.

Я остановился у порога, молча разглядывая всё это. Зал Совета встретил меня ожиданием.

Осипов, судя по имени на табличке, сухощавый, с холодным, пронизывающим взглядом — пригласил меня к одному из свободных кресел лёгким, почти ленивым жестом. Я молча подошёл и занял место. Под спиной ощущалась плотная обивка, и на секунду кресло показалось мне слишком большим, чужим, как будто всё здесь не мое.

«Еще не мое», — отозвалось в сознании.

В зал вошли двое служителей Синода. Один — пожилой, с прямой спиной и строгим взглядом из-под седых бровей. Второй был помоложе, с тетрадью под мышкой и свитком в руках. Их появление вызвало лёгкое волнение: несколько советников переглянулись, кто-то шевельнулся в кресле, а Осипов нахмурился.

Старший жрец не стал долго медлить. Он прошёл к столу, склонил голову и положил на гладкую поверхность свиток с печатью:

— Доклад, — сказал он спокойно. — С благословения Синода мы наблюдали за обрядом преемственности. Всё прошло в полном соответствии с древним порядком. Подтверждаем: сила рода признала Николая Арсентьевича Медведева как наследника великокняжеской крови.

Младший служитель поставил рядом с подписью печать. Щелчок сургуча прозвучал неожиданно громко.

— Нарушений не выявлено. Внешнего давления не оказывалось. Подкупа не зафиксировано. Обряд совершен по собственной воле мастера Медведева, — добавил старший, оглядывая собравшихся в зале. Голос был негромким, но твёрдым.

Я почувствовал, как у некоторых советников исчезла напряжённость с лица, но Осипов остался неподвижен. Он выпрямился, не глядя на бумагу.

— Совет принимает отчёт, — произнёс он наконец. — Благодарим за службу.

Синодники молча кивнули, почти синхронно, и столь же безмолвно покинули помещение, как и вошли. Двери за ними закрылись.

В зале на мгновение повисла тишина. А затем Осипов пристально взглянул на меня. Его взгляд стал чуть менее цепким, но в голосе прозвучала всё та же подчеркнутая вежливость:

— Совет признаёт ваши полномочия. Но я должен уточнить: Вы прибыли к нам без цели обмануть или использовать свое положение ради выгоды?

— Все так, — ответил я и слегка нахмурился.

— Вы не исполняете чужую волю?

— Только свою, — уверенно произнес я, и в этот момент позади вновь распахнулась дверь.

— Да что же такое. Не зал Совета, а проходной… — голос Осипова затих, а сам он внезапно побледенел.

В помещение, будто подхваченная порывом ветра, ворвалась старуха. На ней был выцветший плащ, по краям обтрепанный, а в руке она держала длинный, исцарапанный временем посох. Она двигалась быстро, но не суетливо. Судя по лёгкости движений, она была далеко не дряхлой, но стоило ей откинуть капюшон, как стало ясно: ей много лет. Лицо сухое, острое, с сетью морщин, будто вырезанное из старого дерева. Взгляд тяжёлый, цепкий, с той усталой ясностью, которая появляется только у тех, кто прожил слишком многое— Ты не имеешь права врываться сюда! — взвился Осипов, резко вставая со своего места.

Старуха не обратила на него внимания. Подняла посох, постучала им о плиту — звук глухо разнёсся по залу. Затем приложила палец к губам и произнесла:

— Мол-чать, — по слогам, спокойно, но так, что в голосе не осталось места для спора.

Она осмотрела собравшихся с какой-то горькой насмешкой и добавила, всё тем же холодным, ровным голосом:

— То, что я не состою в вашем Совете, вовсе не означает, что у меня нет прав. Их у меня куда больше, чем у вашего небольшого собрания. Просто я давно уже выросла из детских игр во власть.

И замолчала. В зале наступила тревожная тишина. И я, сам того не желая, почувствовал, как сжал кулаки.

Она оперлась на посох, будто бы и правда немного устала. Или просто хотела дать себе паузу. Подняла голову и медленно провела взглядом по столу, словно старая учительница, решившая проверить, кто из учеников прогуливал урок. Почти все сидящие тут же отвели глаза, делая вид, что внимательно изучают столешницу.

— Какой милый мальчик, — сказала она с легкой улыбкой и, наконец, посмотрела прямо на меня. — И как на нашего покойного князя похож. У того, правда, нос был длиннее. И в плечах он был поболе…

Женщина театрально развела руки в стороны, будто показывая размер лодки, а не человека. Жест вышел широким, почти величественным. И сама же не сдержалась, хихикнула — звонко, по-девичьи. Затем, не торопясь, заскользила ко мне по залу, шагая удивительно мягко, будто не касалась пола.

Я не встал, не двинулся с места. Не из упрямства, просто подумалось: а зачем? Сомневаюсь, что у неё в рукаве спрятан нож, и вряд ли она пришла меня уговаривать. А значит, пусть идёт. Посмотрим чего хочет.

— Скажи мне, мальчик, ты на самом деле княжеской крови? — с прищуром спросила она, наклоняя голову набок, как сова на ветке.

— Как оказалось — да, — подтвердил я, сам не вполне понимая, к чему ведет этот разговор.

Впрочем, несмотря на всю странность ситуации, в стоявшей передо мной женщине было что-то… чертовски любопытное. Она едва доставала мне до плеча, сухая, как старая лиственница, но с какой-то крепкой, несломленной осанкой. Волосы — седые, почти серебряные, собраны в длинную, растрепанную косу, в которой путались сухие листья, тонкие веточки и даже пара птичьих перьев. Как будто она нарочно не причёсывалась с весны.

Но больше всего запоминалось лицо. Морщинистое, с кожей, похожей на пергамент, но живое. Глаза так вообще казались будто бы не от неё — слишком яркие и молодые. В них искрилось озорство, как у девчонки, которая только что подложила лягушку в карман прохожего.

Я не сразу понял, что именно меня смутило. А потом заметил зрачки. Узкие, как у кошки, с серебристой, переливающейся, как вода на солнце радужкой. Но стоило пришлой моргнуть — и всё стало прежним. Она снова обрела человеческие черты. Да и взгляд ее был человеческим. Только вот уже не казалось, что передо мной просто старая дама с причудами.

— Нравлюсь? — прищурилась она, чуть склонив голову и, кажется, вполне осознанно позируя, будто старая актриса на сцене деревенского театра. Улыбка у неё была лукавая, взгляд испытующий. И, кажется, она в полной мере наслаждалась моим замешательством.

— Ещё не решил, — честно признался я. — Ты сначала накорми, напои, а потом спать уложи. И уж там и посмотрим.

Старуха на секунду застыла, точно не ожидала, что с ней станут флиртовать на полном серьёзе. Но затем губы её расползлись в довольной ухмылке, и она протянула с театральной интонацией:

— Какая прелесть…

А после вдруг расхохоталась. По-настоящему. Запрокинув голову, залившись таким оглушительным, раскатистым смехом, что у меня заложило уши. Казалось, этот смех прошёлся по залу, пробежался по витражам, и даже стены под ним натянулись от напряжения. В какой-то момент показалось, что стекла покрылись тонкой сетью трещин. Но, возможно, это была просто игра света.

— Прямо как твой дед, — выдохнула она, чуть отдуваясь и вытирая слезу с уголка глаза. — Тот тоже хотел на постели отогреться. А я его в печь попыталась…

Она резко осеклась, прижала к губам ладонь, будто проговорилась.

— Рано тебе, мальчик, знать такие истории, — мягко добавила она, уже чуть тише. — Но ты хорош. Быть может… и будет толк.

Она развернулась резко, как будто её тело стало частью вихря, и уставилась на Осипова. В зале повисла напряжённая тишина. Председатель Совета словно окаменел под её взглядом — цепким, изучающим, немного насмешливым.

— Помяните моё слово, — С какой-то ленцой протянула она, — с этим парнем вы намучаетесь. И это хорошо.

— Для кого хорошо? — осторожно уточнила судья, не сводя с ведьмы взгляда.

Та медленно обернулась, и глаза её заблестели серебром.

— Просто… хорошо, — ответила она, и голос её вдруг изменился. Стал шелестящим, как сухая листва, перекатывающаяся по лесной тропе. — Но я довольна. И вам придётся с этим считаться.

Она не ждала вопросов. Не нуждалась в одобрении. Гостья бросила на меня хитрый взгляд, в котором смешались и озорство, и что-то тревожащее. Подмигнула, будто мы с ней были заодно.

И, не оглядываясь больше ни на кого, направилась к выходу.

— Не провожайте, — бросила она через плечо. — Я знаю дорогу. Я все дороги знаю. Даже те, на которых вы никогда не побываете…

Я продолжал смотреть ей вслед, в эту прямую спину, в драный плащ с пёрышками, в лёгкую походку, в которой не чувствовалось ни старости, ни усталости. И с каждым её шагом становилось всё понятней: перед нами прошёл не просто человек. А что-то… древнее. И очень уверенное в себе

Старуха исчезла за створками дверей, как будто её и не было. И в зале снова стало тише обычного. Слишком тихо.

— Кто это? — спросил я, вполне резонно, как мне казалось.

Ответом была тишина. Знатная, выстраданная коллективная пауза. Советники переглянулись, как ученики, которых застали за чем-то сомнительным, и теперь каждый надеялся, что выскажется кто-то другой. Желательно не он. Даже судья вдруг отвела глаза.

Осипов откашлялся. Чуть театрально, с лёгким наигрышем, словно бы решал вернуть беседу в прежнее русло. И заговорил в манере учителя, который только что сделал вид, будто ничего не произошло.

— Вы прибыли, чтобы принять присягу как регент Северского княжества?

— Да, — кивнул я, стараясь не закатить глаза.

— Тогда займите место в круге, напротив трибуны, — продолжил он, будто ничего и не случилось.

А я, про себя подумал, что в этом городе мне придётся научиться игнорировать странности с тем же мастерством, с каким Осипов умеет притворяться, что в зал не врывались ведьмы.

Он указал рукой чуть в сторону, и я направился туда. Мои шаги отдавались глухим звуком по плитам. Встал в центр круга, начерченного тонкими линиями.

Чувствовалось, как на меня смотрят. Не только члены Совета, но и тени в зале.

Судья в чёрной мантии величественно взошла на трибуну. Подол ткани тихо скользил по дереву ступеней. Она выпрямилась, сложила руки перед собой, и её голос прозвучал неожиданно ясно — глуховато, но твёрдо:

— Мастер Медведев, согласно традиции, вы приносите клятву перед Советом и подданными Империи и княжества Северска. Повторяйте за мной:

Женщина подняла ладонь, и голос её прозвучал отчётливо, размеренно:

— Я, Николай Арсентьевич Медведев, — произнесла она, делая паузу.

Я повторил, чувствуя, как каждое слово отделяет меня от прошлого.

— Клянусь честью и кровью, служить Северскому княжеству верно, и без утаек.

Я снова повторил — тихо, но твёрдо.

— Хранить порядок, блюсти закон, защищать слабых и оберегать границы между мирами.

Слова ложились в душу, как камни в основание фундамента.

— Не предать доверия, не возжелать чужого, не допустить раскола между жителями…

Я повторил. Спокойно. Даже не думая — просто чувствуя, что это правильно.

— Быть голосом разума в Совете, и мечом, когда слова не спасают.

Я кивнул сам себе, повторяя эту часть особенно ясно.

— И если нарушу клятву — пусть лес откажет мне в пути, земля не примет следа, а духи предков отвернутся от моего имени.

Последние слова отдавались внутри особенно тяжело. Но я проговорил их до конца, глядя прямо перед собой, не опуская взгляда. За спиной скрипнуло кресло — кто-то из советников пошевелился. Возможно, с удивлением. Или с одобрением.

Судья кивнула и произнесла:

— Клятва дана. Да будет она услышана — людьми, землёй и духами.

И в ту же секунду по кругу под ногами пробежал слабое, едва ощутимое колебание. Как будто сам Северск принял мои слова. Или хотя бы согласился выслушать.

Едва я произнёс последнее слово клятвы, судья чуть склонила голову набок. Ее глаза едва заметно сверкнули. Она тихо, почти шепотом, но отчётливо произнесла:

— Услышано.

Слово отразилось от стен, прокатилось по залу ровным, глубоким эхом. Никто не пошевелился — будто все в этот момент слушали не её, а саму землю под ногами.

Осипов поднялся с кресла, выпрямился. Голос его прозвучал всё так же сухо, почти отстранённо, но без насмешки:

— Совет княжества Северского признаёт Николая Арсентьевича Медведева временным регентом до утверждения Империей нового Великого князя.

Члены Совета почти хором, но без особого воодушевления, повторили фразу — как данность, как часть ритуала, который необходимо соблюсти. Некоторые кивали, кто-то смотрел в мои глаза, другие прятали взгляды. Я ни на кого специально не смотрел, а просто молча ждал, пока слова улягутся в зале.

Церемония завершилась.

Судья встала, поправила складки мантии. Жандарм, тот самый, что вначале показался мне зверем в человеческом обличье, коротко кивнул. Они вместе, не оглядываясь, покинули зал.

Я вернулся к креслу. К тому самому, что теперь, судя по всему, принадлежало мне. Сел медленно, стараясь не шуметь, не выдать дрожь в теле.

Глава Совета заговорил первым. Его голос звучал с напускной вежливостью, за которой угадывалось раздражение:

— Князь Медведев, мы рады приветствовать вас в этих стенах. Вы прибыли в непростое время. Ваш дядя, при всём уважении, оставил княжество в весьма… удручающем состоянии.

Он выдержал паузу, словно давая мне возможность осмыслить сказанное, а затем, не дожидаясь ответа, продолжил:

— Как вы понимаете, основным источником пополнения местного бюджета является продажа всяческих… безделиц.

— Наша продукция считается лучшей в округе! — вдруг горячо перебил его мужчина с окладистой бородой. Его голос прозвучал резко, как удар молота по наковальне.

Осипов поморщился, но сдержался:

— К мастеровым-кузнецвм нет никаких претензий, мастер Климов. Я признаю ваш вклад. Но при всём уважении, этого мало. Мы не можем строить стабильную экономику на ремесле и продаже амулетов в лавках. У нас отсутствуют крупные производства, переработка сырья, у нас… — он тяжело вздохнул, — даже система логистики устарела лет на пятьдесят.

— Каких безделиц? — спросил я, спокойно, но внятно, перебивая нарастающий спор. Хотелось ясности, без обходных формулировок.

Осипов чуть наклонился, словно обрадовался возможности развернуть тему:

— Круглый лес, налоги с кузнеческих мастеровых, отчисления гильдии купцов. Порт, который, как вы, наверное, уже знаете, дышит на ладан. Налоги с рыбацких деревень, охотничьи сборы и есть те самые «безделицы», на которых пока держится бюджет княжества. Но, сами понимаете, этих денег едва хватает, чтобы покрыть базовые нужды: охрану границ, содержание дружины, инфраструктуру, субсидии поместным, дороги, просеки, мосты…

Он помолчал, словно давая словам осесть. Затем продолжил:

— А ведь мы даже не говорим о развитии. У нас богатейший край. Здесь есть леса, полезные ископаемые, чистая вода, земля. Компании из столицы уже выстроились в очередь, чтобы получить право на освоение этих территорий.

Я нахмурился:

— Почему мы не можем делать это сами?

Осипов развёл руками, голос его стал чуть мягче, почти снисходительным:

— Потому что на это нужен большой капитал, князь. Инвестиции, оборудование, обученные кадры. У нас нет своих крупных мануфактур и банков. Только хозяйственные артели и мастера. Никто из них не потянет разработку. Зато, — он кивнул в сторону массивного шкафа, — в Совете лежит целая папка с щедрыми предложениями от солидных домов. Новые дороги, рабочие места, налоги в казну. Город оживет. Люди перестанут уезжать. Княжество больше не будет числиться как «вымирающее региональное образование».

Он вновь помолчал, а потом добавил, уже с оттенком упрёка:

— Ваш дядя отказывался даже обсуждать это. Говорил, мол, «так не по-нашему». Но теперь… — он развёл руками, не договарив, но посыл был ясен.

Теперь слово за мной.

Я поднял руку, призывая Осипова не продолжать:

— Хорошо. Мы обязательно вернёмся к этому вопросу и рассмотрим его на голосовании. Но прежде я хочу увидеть полный отчёт о текущем состоянии дел. До последней копейки. Мне нужно понимать, чем живёт княжество и с какими трудностями сталкиваются его жители. Без прикрас, без витиеватых формулировок. Только факты.

На несколько мгновений в зале повисла тишина. Осипов, не опуская взгляда, чуть поморщился — быстро, почти незаметно, но я всё же уловил эту реакцию. Видимо, рассчитывал, что молодой регент будет больше слушать, чем спрашивать.

Старосты и мастеровые переглянулись. В их взглядах мелькнуло что-то похожее на удивление, вперемежку с интересом. Кто-то из купцов тихо откашлялся.

— Это займёт какое-то время, мастер регент, — ровно, но с тугим нажимом произнёс Осипов. — Но ваша воля — закон. Мы соберём нужные данные. Вы получите отчёт.

Он слегка склонил голову, обозначая согласие. Я в ответ коротко кивнул, не добавляя ничего. Отчего-то я подумал, что старуха могла быть права — со мной не будет просто.

Глава 13

Княжеские заботы

Стало ясно, что заседание на этом должно закончиться. Все расслабились, стали переглядываться, обмениваться вежливыми улыбками. Но мне виделось, что выражение лиц некоторых членов Совета было таким, будто они сделали неудачную ставку и теперь пытаются быстро пересчитать шансы. И поэтому продолжал сидеть в кресле, чтобы оценить обстановку.

Осипов, глава Совета, собирал бумаги аккуратно, с таким видом, будто всё прошло строго так, как и задумывалось. Хотя я почти не сомневался, что план у него был совсем иным. Он не ожидал от меня ни рвения, ни твёрдости, и уж точно не рассчитывал, что Синод поддержит меня настолько однозначно. В какой-то момент даже показалось, что он хотел сделать из сегодняшней церемонии демонстрацию моей декоративности — временного регента на коротком поводке. Только вот все пошло совсем не так.

Слова Синода, их подтверждение права крови, которое давало мне власть, неожиданно изменили тон всей встречи. Несколько человек из Совета явно растерялись — кто-то даже взглянул на меня с новым вниманием, не то осторожностью, не то с лёгкой опаской. А уж визит той старухи… Это было что-то особенное.

Она появилась, как ветер. И ушла так же. Сказала ровно столько, чтобы зародить в голове одну мысль: «эта женщина знает больше, чем говорит». Только вот никто не спешил объяснять, кто она такая. Хотя, думаю, Морозов будет более словоохотлив.

С каждой минутой я всё больше понимал: в этой истории я не просто человек, оказавшийся не в то время и не в том месте. Я часть плана. Только вот чьего? И какую роль мне отвели — игрока или фигуры, которую собираются убрать с доски при первом удобном случае — пока оставалось под вопросом.

Наконец, Осипов негромко откашлялся, но с тем оттенком демонстративной усталости, который обычно используют, чтобы подчеркнуть: разговор затянулся.

— Прошу простить, мастер-регент, — произнёс он, выпрямляясь в кресле. — Но у Совета есть неотложные дела помимо заседаний. Поэтому…

Осипов говорил ровно, с вежливой миной. Всё в его тоне — и лёгкий кивок, и чуть приподнятые брови — намекало: у нас, мол, еще остались серьезные государственные дела, а не игры в новую власть можно оставить на потом. Я не сомневался — он хотел завершить всё на своих условиях.

Но я не дал договорить.

— Хорошо, — сказал я, опуская ладонь на подлокотник удобного кресла. — Тогда давайте на сегодня закончим. И назначим следующее заседание на…

Я сделал паузу, задержал взгляд на нём. В комнате повисло натянутое молчание. Несколько членов Совета заметно напряглись, кто-то чуть сдвинул бумажку, кто-то выпрямился. Осипов не заставил себя ждать.

— Вторник следующей недели, — с готовностью подсказал он, даже с лёгким намёком на расположенность. — В это же время, если для вас не слишком рано.

— В самый раз, — отозвался я чуть жёстче, чем собирался. — Не стоит считать, что столичная жизнь сделала из меня изнеженного аристократа, который спит до обеда.

В ответ он чуть приподнял уголки губ, изображая вежливость.

— Приятно знать, — произнёс глава Совета, опуская взгляд в бумаги. Тон был обтекаемый, почти нейтральный, но в нем слышался холод, как в воде лесного ручья.

Больше никто ничего не добавил. Люди молча начали подниматься из-за стола и направляться к выходу. И я вдруг понял — пока что ни один из них не принял меня по-настоящему. Они пришли посмотреть. Прицениться. Может быть, дождаться, когда я признаю власть Совета и оступлюсь. Или пока ветер не переменится. И регента не заменят на другого, более удобного князя.

А ветер здесь, казалось, знал, когда дуть в спину, а когда в лицо.

— И я очень надеюсь, что вы лучше подготовитесь в следующий раз, — заключил я ровно, с лёгким намёком на разочарование, который не требовал особого слуха, чтобы быть услышанным.

Осипов на мгновение замер, как человек, которому только что подложили подушку, но внутри оказался не мягкий, удобный пух, а кирпичная крошка.

— Что? — переспросил он, будто надеясь, что ослышался. Даже чуть привстал со своего кресла. Но уже в следующую секунду лицо его приобрело выражение благодушия — то самое, которым обычно прикрывают досаду и попытку быстро перевести разговор в более комфортное русло.

Только вот меня обмануть ему не удалось.

Осипову не хватало главного: выдержки. Той, которой Гаврила, например, владел в совершенстве. Мой старый домоправитель мог стоять с лицом выбеленной стены, даже если разгорался скандал вселенского масштаба, а земля под ногами была готова вот-вот провалиться в Преисподнюю, на лице слуги не дрогнул бы ни один мускул. Лишь в уголке глаза что-то чуть темнеет — и ты уже понимаешь, что тебя мысленно внесли в список непозволительно шумных.

А Осипов… Осипов был хорош, но явно не из этой школы.

— К следующей встрече подготовьтесь лучше, — уже мягче, по-соседски посоветовал я. — Очевидно же: вы не рассчитывали на серьёзный разговор. И, как следствие, просто потратили моё время впустую.

Я чуть наклонился вперёд, будто собирался доверительно поделиться чем-то важным, и, не меняя тона, добавил:

— Понимаю, в провинции неспешность в ходу. Да и некоторая леность, пожалуй, считается добродетелью. Привычка, наверное. Но всё же, от главы Совета я, увы, ожидал большего.

Он не шелохнулся. Только стиснул рукояти кресла, а веко дрогнуло. Совсем чуть-чуть. Но я заметил.

— Уж какой-никакой отчёт вы должны были приготовить, — продолжил я с вежливой, почти снисходительной улыбкой. — Хоть схематичный, хоть черновой. Хоть два слова, написанные на салфетке. Странно, что мне приходится это пояснять. Но… кому-то же надо.

Пауза, в которой можно было услышать, как шевелится пыль на краю стола. Справа кто-то кашлянул, словно случайно.

Я откинулся в кресле, не торопясь, будто тема была исчерпана, но воздух в зале оставался натянутым. Осипов молчал, но я видел, как он закипает. Не от возмущения, нет. От просчёта. Глава Совета точно рассчитывал на другого регента. На другиой темп разговора, и на другую тональность. Но получил холодный отпор. И ничего не мог с этим сделать.

И вот тогда я понял: впервые за всё время он действительно меня услышал. Не просто выслушал, а именно услышал. И, быть может, даже увидел.

Я развёл руки в стороны — не театрально, а так, чуть устало, будто пытался донести простую мысль: брать лишнее на себя я не хочу, но, видимо, опять придётся. И всё это под вежливой миной, с той самой интонацией, что у нас в семье использовалась в разговоре с особенно занудными знакомыми.

Осипов, похоже, собирался вставить ещё что-то, может, какое-то «пожелание плодотворного сотрудничества», но я не дал главе Совета опомниться. Резко встал из-за стола. Стул скрипнул в тишине, и звук показался громче, чем был на самом деле.

— Раз мы закончили на сегодня, то все могут быть свободны, — произнёс я тоном, которым мой отец в детстве объявлял конец семейным праздникам. После этой фразы даже торт не радовал. Всё внутри сжималось — и не от страха, а от безнадёжного понимания, что веселье кончилось. Надолго.

Последнее слово осталось за мной. И пусть оно прозвучало просто, но холод в нём был точен, как кромка стекла.

Но никто не двинулся. Ни один человек не потянулся к папке, не поправил бумаги, не вскочил с облегчением. Видимо, здесь по-прежнему действовал негласный порядок: зал покидает сначала князь. Потом все остальные, с разной степенью демонстративности.

Я на миг задержался, скорее для вида. Неспешно поправил ворот пиджака, провёл ладонью по волосам, будто проверяя, не встопорщились ли. Это была давняя привычка родом из тех времён, когда мать заставляла нас с Мариной быть «опрятными, как положено аристократам». Потом спокойно шагнул к дверям. Не слишком быстро, но и без показной важности. Просто как человек, который был здесь хозяином.

Спину мне сверлили взгляды. Тяжёлые, изучающие, разные. Кто-то смотрел с осторожностью. Кто-то — с холодным интересом. Но один взгляд жёг. Прямо, без прикрас, откровенно. Враждебный, как непрошеный сквозняк в старом доме.

Я не обернулся.

Возможно, я и правда не умел править. Не знал, как говорить громко, чтобы слышали все, и с горящим взором вести за собой людей. Но врагов… их я чувствовал безошибочно. С первого взгляда, с полуслова. Это было у меня в крови. Может быть, именно этой частью я и пошёл в покойного дядюшку. В его записях было о том, что он тоже редко ошибался в людях — особенно в тех, кто хотел ему навредить.

Наверное, именно это больше всего и бесило моего отца. Потому что я не стремился никому нравиться. Просто шел своей дорогой — той, на которой легко не будет. Но, по крайней мере, я по ней шёл сам.

* * *

Морозов ждал меня у дверей, будто надеялся, что я выйду другим человеком, чем тем, каким вошёл. Он стоял с прямой спиной, но с напряжённой челюстью.

— Как прошло первое заседание, мастер-регент? — спросил он с попыткой сохранить нейтралитет, но голос его выдал — нервничал.

— Неплохо, — отозвался я, направляясь к выходу. — Но это если в общем. А в частности… дела у Северска, мягко говоря, удручающие. И это понимаю даже я. Человек, который ещё недавно волновался, правильно ли подписал дипломную работу.

Морозов чуть скривился.

— Вы про источники доходов для казны? — уточнил он, будто хотел убедиться, что худшее я уже увидел.

Я кивнул и толкнул дверь. За ней хлынул прохладный воздух — с запахом влажных досок и далёкого дымка. На крыльце было пусто. И очень тихо.

— Княжество не развивается, — не оборачиваясь произнес я. — Нет рабочих мест, инфраструктуры и перспектив. Как следствие, люди уходят. А те, кто остаются, либо уже махнули рукой, либо ждут чуда.

Сделал шаг вперёд, спустился на нижнюю ступень, задержал взгляд на голубом небе. Солнце казалось нарисованным среди белоснежных облаков.

— Можно, конечно, обратиться в канцелярию Императора. Попросить повышенное финансирование, расширение программ, инициатив, — продолжил я. — Только за всё это надо будет отчитываться. Под роспись, с цифрами и с результатами.

Морозов подошёл ближе, но не стал перебивать. Он слушал, а я вдруг почувствовал, что говорю не только для него. А скорее, чтобы самому уложить в голове: куда я, собственно, попал. И с чего теперь начинать этот ремонт рухнувшего дома.

— Мне кажется, — сказал я тише, — мы все здесь немного живём на честном слове. На памяти о том, что когда-то было лучше. И на вере, что само не развалится. Только вот вера — штука тонкая. Если на неё долго опираться, она рассыпется в пыль.

Воевода не ответил сразу. Лишь вздохнул — тяжело, но как человек, который это уже знал. И который ждал, когда я сам к этому дойду.

Морозов галантно открыл передо мной дверцу машины, слегка кивнув. Я молча сел в салон. Воевода обошёл авто, занял место водителя и завёл двигатель. Машина вздрогнула, как будто тоже просыпалась после долгой дремы.

— Это всё решаемо, князь, — произнёс воевода, глядя вперёд, но с такой интонацией, будто хотел глянуть мне в глаза. — Сейчас вам нужно решить ещё один вопрос. Тем же занимался ваш предшественник.

— Хорошо, — отозвался я коротко. Не потому, что не хотел говорить, просто уже начинал уставать от подвешенных фраз без конкретики. Каждый здесь, похоже, считал нужным дозировать информацию, как яд — каплями.

— Есть какие-то пожелания по поводу обустройства в поместье? — уточнил Владимир после небольшой паузы, немного сменив тон на более практичный.

— Мне нужен секретарь, — сказал я, не поднимая глаз. — Постоянно. Желательно, чтобы жил в поместье и был на связи всегда. Даже ночью. Особенно ночью.

На секунду воцарилась тишина. Я отметил про себя, что Морозов никак не прокомментировал слова про «особенно ночью», и это, в общем-то, насторожило сильнее, чем если бы он переспросил.

— И… — продолжил я, прикрыв глаза. — Надо нанять экономку. Не домоправителя, не управляющего, а именно экономку. Такую, которая умеет вести хозяйство, разруливать текущие вопросы и не теряется, когда дружина требует то каши, то спирта, то чистого белья. Чтобы не ко мне с этим шли, а к ней. А она — ко мне, если что-то серьёзное.

Воевода кивнул.

— Если можно, найдите такую, чтобы не боялась, — продолжил я. — Ни привидений, ни дружины, ни меня.

— Это будет не так просто, — усмехнулся Морозов, но негромко, почти про себя. — Но попробуем. У нас тут женщины стойкие, чем попало не испугаешь.

— Ну вот и славно, — кивнул я. — Кстати, а где живут дружинники?

— Есть небольшая пристройка. Казарма. Готовят сами. Себя же обстирывают, беспокоятся о печи…

— Нужно, чтобы бытом они не занимались, — перебил я. — Я проверю условия их проживания и потом об этом поговорим отдельно.

Морозов повернулся ко мне, будто не поверил ушам и вопросительно поднял бровь — чуть слишком резко, как человек, привыкший к предсказуемым ответам, но вдруг получивший что-то с подвохом.

— Зачем? — спросил он, не раздражённо, но явно сбитый с толку. Словно хотел добавить: «Так ведь никто не делает».

Я пожал плечами, глядя вперёд, на дорогу, что неспешно петляла между домами.

— Потому что дружина по закону находится на попечении князя, — ответил я спокойно. — А значит, и забота о ней на мне. Неплохо бы создать бойцам человеческие условия. Кровать, еда, место для отдыха. Нет, если вы против…

Сделал вид, что говорю это в полушутку, но в голосе намеренно оставил паузу. Достаточно долгую, чтобы тот, кто слушает, успел напрячься. Морозов, правда, напрягаться особо не стал. Только усмехнулся уголком губ, будто почувствовал, что я поддел его — мягко, но с прицелом.

— Нет, что вы, — покачал головой он. — Не против. Просто… неожиданно как-то.

Я кивнул. Не потому, что хотел поддержать. Просто слишком хорошо понял эту «неожиданность». Видимо, тут не привыкли, чтобы о людях думали наперёд. Обычно — когда уже поздно и кто-то заболел, ушёл или ушёл насовсем.

Машина между тем петляла по узким кривоватым ухабистым улицам. На перекрёстках старые фонари склонялись друг к другу, как заговорщики.

Каждый думал о своём. Я — о том, во что вляпался и как теперь из этого лепить что-то рабочее. Морозов, наверное, пытался понять, кто я такой и с какой стати мне вздумалось делать всё не так, как было до меня. Может быть, он даже пытался прикинуть, сколько у меня продержится запал.

Я тоже не знал. Но пока он был — надо было что-то менять. Пусть с малого.

— Как вам Совет, князь? — нарушил тишину Морозов.

— Сложно сказать, — ответил я. — Большинство мне показалось ушлыми людьми, которые думают в первую очередь о себе. Ну, кроме мастеровых и старост. Но это первое мнение.

Воевода усмехнулся, но не стал комментировать мои слова.

— Хотя Осипов говорил про предложения промышленных организаций, — продолжил я. — Можно их рассмотреть.

Владимир покачал головой:

— Они не приживутся здесь, мастер. И по итогу мы будем должны много денег, которые эти промышленники у нас отсудят. Вы говорили про проекты, на которые выделит деньги Император…

Я усмехнулся:

— Это так не сработает, мастер Морозов. У крупных промышленников есть друзья, которые сидят очень высоко. Канцелярия не подпишет проекты, сославшись на частные инвестиции. Плюс большая часть налогов со столичных компаний уйдет в столицу. То есть, Петербург получит деньги без вложений. А если мы будем упираться и не пускать сюда столичные капиталы, нам будут создавать проблемы. Промышленники, а может быть, и государевы люди.

— Это для нас дело привычное, — спокойно произнес воевода. — И всегда мы решали их сами.

— Проблемы бывают разные, — ответил я. — А у моего предшественника наверняка были друзья в столице, которые помогали ему эти проблемы решать. Я таких, увы, завести не успел.

— Не переживайте, князь, — успокоил меня Владимир. — Поверьте, здесь есть куда более серьезные вопросы, чем промышленники.

— Не сомневаюсь, — ответил я. — Но вопрос с пополнением казны нужно решать. И делать это срочно.

Морозов промолчал. Пейзаж за окном машины сменился. Малоэтажные дома пригорода мелькали все реже, а через несколько километров потянулся сплошной лесной массив.

— К слову об Осипове… Что он за человек? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал буднично. Без нажима. Будто между делом, хотя на самом деле каждое слово подбирал с осторожностью.

Морозов не ответил сразу, будто нарочно выдержал паузу. Словно проверял: действительно ли хочу знать или просто так, из вежливости спрашиваю.

— Привык всё держать под контролем, — наконец произнёс он. — В Совете давно. Возглавляет его уже лет двадцать, если не больше. Считается в городе важной фигурой. К его слову прислушиваются. Хотя не всегда охотно.

— А кем его считал мой дядюшка? — прищурился я, не скрывая любопытства. Вопрос был с подвохом, и мы оба это знали.

Морозов бросил на меня короткий взгляд через зеркало заднего вида. И к моему удивлению, в нем скользнуло что-то вроде уважения — лёгкое, но отчётливое. Будто я только что задал правильный вопрос.

— Не любил его старый князь, — сказал он после паузы. — Считал, что Осипов слишком ушлый. Всё пытался навязать Северску новый курс. Реформы, проекты, экономические обновления… Только вот всё это — с оглядкой на столицу. Под копирку, как у них. А князь считал, что нам такой путь не подходит.

— Нам… — повторил я, почти шепотом. Это слово зацепилось внутри. Оторвалось от общего фона.

Я медленно повернул голову к окну. За стеклом проплывали беленые домики, невысокие заборы и стройные деревья.

«Нам». Интересная формулировка. Не «им», не «здесь», не «людям Северска». А именно нам. Включая себя. Возможно, даже меня.

И всё же в этом «нам» чувствовалась хрупкость. Как будто Морозов сам не до конца был уверен, стоит ли меня в него вписывать. Или пока оставить за скобками — на всякий случай. Вдруг уеду. Не приживусь, или того хуже.

— Думаю, что неприязнь к этому человеку передалась мне по наследству вместе с титулом, — пробормотал я– Да и сам я, похоже, не сумел произвести на Осипова должного впечатления.

Хотя, если быть совсем честным, и не особенно старался. Иногда человеку хочется понравиться, иногда — быть понятым, а иногда достаточно, чтобы собеседник понял, что договориться не получится.

Владимир хмыкнул, и в этом звуке прозвучала почти тёплая нотка — как будто мы оба, пусть ненадолго, оказались в одной лодке.

— Неужто насыпали ему соли на хвост? — усмехнулся он, не отрываясь от дороги. — Ваш дядюшка, знаете ли, частенько выводил этого прохвоста из себя. У бедолаги аж глаз дёргался при одном виде князя.

Я чуть улыбнулся, невольно представив эту сцену: осанистый старый князь, холодный взгляд, ни одного лишнего слова — и Осипов, который пытается держать лицо, но не может справиться с собственным веком. Мелочь, но красноречивая.

— Приятно знать, что есть в роду преемственность, — пробормотал я, больше себе, чем Морозову. — Хоть в чём-то.

Машина чуть подпрыгнула на выбоине, и мы оба одновременно взглянули на дорогу, будто пытаясь не рассмеяться слишком явно. Напряжение спало. Не исчезло, но стало чуть легче дышать.

А про себя я подумал, что если уж Осипов и вправду дёргается при виде князей, то впереди нас ждёт весёлая история. С нервами, с недоговорённостями, с попытками расставить ловушки. Только вот я — не дядюшка. И правила, возможно, тоже немного изменились.

— А та старуха, которая заходила в зал, — вдруг вспомнил я, как будто мысль сама вынырнула из глубины, с лёгким шорохом шерстяного плаща.

— Какая? — резко, похолодевшим тоном спросил Морозов. Так спрашивают, когда уже поняли, о ком речь, но очень надеются, что ошиблись.

— Она пришла сразу после синодников, — уточнил я. — Странная. С посохом, в плаще, как будто из вороньих перьев. Смотрела, словно насквозь видит. Не производила впечатление буйной, если честно.

Машина чуть дёрнулась, и Морозов сжал руль чуть крепче.

— Она была в зале? — спросил он слишком громко. Откашлялся, будто пытался проглотить лишнее слово. Или страх.

Я нахмурился и повернулся к нему, уже чувствуя, что эта история не будет простой.

— Вы же стояли у входа, — напомнил я. — Не могли её не заметить. Она не из тех, кто сливается с интерьером.

Морозов смотрел вперёд, но взгляд был расфокусированным.

— Что она вытворила? — уточнил он. — Наверняка вела себя вызывающе. Может, даже грозила? Или прокляла? Она это любит.

— На удивление — нет, — пожал я плечами. — Мне она показалась вполне… адекватной. Спокойной. Даже вежливой. Да, странная. Да, говорила загадками. Но без криков и танцев с бубнами.

Морозов отреагировал так, словно я только что сообщил, будто из леса пришел медведь, который начал читать стихи.

— Ягиня? Адекватной? — почти поперхнулся воевода. — Да она даже когда спит, каверзу какую-нибудь вынашивает. Это у неё в крови. Не удивлюсь, если прямо сейчас где-нибудь на вашем затылке зреет проклятие средней тяжести. А вы говорите — «вежливая».

Владимир покачал головой и нервно провёл рукой по подбородку.

— Небось ещё и провоцировала. Она это умеет. То доброй прикинется, то немощной. А потом — бах, и кто-нибудь неделю с жабьим голосом ходит. Или кошмары. Или черепицу с крыши сдувает, когда что не по ней. Эта ведьма у нас на особом счету. С ней придется считаться.

— Нет, ну… — я чуть улыбнулся, — кошмаров пока не было. Хотя, может, они отложенные, с эффектом замедленного действия.

Морозов не засмеялся. Только вздохнул и глухо пробормотал:

— Надо будет съездить к ней.

Я посмотрел в окно. Лес на горизонте казался ближе, чем был. И мне внезапно подумалось, что старая женщина в чёрном плаще всё ещё не спеша идёт где-то рядом, по краю дороги, и внимательно слушает.

Машина мягко свернула с шоссе на просёлочную дорогу. Под колёсами захрустели мелкие камешки, и я по инерции приготовился к привычной тряске — той, что выбивает из позвоночника весь столичный гонор. Но, к моему удивлению, дорога оказалась вполне приличной. Не разбитая, не изрытая колеями, не из тех, где каждую лужу приходится преодолевать, как водную преграду в детской сказке.

— Смотрите-ка, — пробормотал я. — А я уже было собрался пугаться.

Местность вокруг была тихой. Поля с зеленой травой, частые деревья, пушные кусты. Вдали маячили ряды по-праздничному белых рубленых домов.

Машина остановилась у края одной из таких деревень. Морозов заглушил двигатель, и сразу стало слышно, как потрескивают ветки где-то в ближайшей чаще. Воевода повернулся ко мне, всё ещё сидя за рулём:

— Прибыли, князь, — произнёс он. — Дальше придётся сменить транспорт.

В его голосе было что-то едва заметно торжественное, как у человека, который готовит сюрприз, но сам не до конца уверен, как вы на него отреагируете.

Он открыл дверь и вышел из авто. Я задержался на пару секунд, вздохнул и тоже покинул машину, прикрыв за собой дверцу.

Морозов уже шагал ближайшим домам. Оглядываясь по сторонам, я последовал за ним.

У крайнего от дороги строения нас уже ждали. Мужчина лет пятидесяти стоял у ворот, прислонившись к столбу, с видом того, кто и рад гостям, и при этом не прочь, чтобы они задержались не слишком надолго. Как только мы подошли ближе, он улыбнулся — широко, по-сельски искренне — и вышел за калитку навстречу нам.

— Добрый день, мастер Морозов, — начал он, кивнув с уважением, а потом перевёл взгляд на меня. — А кто это с вами? Чай, кого-то путевого себе в подсобники нашли?

Морозов, не сбавляя шага, коротко представил:

— Это новый князь. Николай Арсентьевич Медведев.

— Регент, — поправил я его, спокойно.

Мужчина заморгал. Глаза его округлились так, будто он внезапно понял, что держал в руках не ветку, а спящую змею.

— Ох, мать… — вырвалось у него прежде чем он успел прикусить язык. Мужчина спохватился и торопливо добавил: — Прощения прошу, мастер-князь. Я-то по скудоумию, подумал, что мастер Морозов нового помощника нанял. Упаси, чуть было большей глупости не ляпнул. Простите, ежели чего.

— Ничего, — ответил я с лёгкой улыбкой

Ситуация напоминала старую комедию положений: одет я был по скромному, на князя не тянул, да и лицо у меня, по мнению сестры, «слишком мягкое для управленца». Возможно, если бы я стоял с табличкой «князь», и то бы сразу не узнали.

Мужчина почесал затылок и улыбнулся снова — теперь с чуть большей теплотой.

— Ну, коли вы не обиделись, то добро пожаловать, мастер-регент. У нас здесь тихо, но… бывает по-разному. Не скучайте, в общем.

— Спасибо, — кивнул я. — Я как раз за этим и приехал. Чтобы посмотреть, как у вас бывает.

Он хмыкнул, а Морозов тихо фыркнул, будто мысленно зачёл мне плюс за ответ.

— Вы на дальнюю заимку? — уточнил мужчина, понизив голос, как будто речь шла не о месте, а о каком-то полупридуманном направлении.

— Да, — подтвердил Морозов.

Хозяин дома не стал расспрашивать дальше, только кивнул чуть более серьёзно и отворил ворота, жестом приглашая пройти:

— Проходите.

Мы ступили на подворье. Всё здесь было как-то по-настоящему: слегка перекошенный колодец, свежевыбеленные стены, на верёвке сушилось бельё, из окна пахло жареным луком и чем-то печёным — таким, что невольно захотелось задержаться хоть на полчаса.

Мужчина повёл нас к одному из строений в дальнем углу. Там, видимо, и хранился обещанный «другой транспорт». Двор был большим, за ним явно ухаживали: сложенные дрова под навесом, ровные грядки у забора, следы от лап — кошачьих, собачьих и, кажется, чьих-то совсем уж странных.

— Если не торопитесь, то милости прошу отобедать, — предложил хозяин, бросив взгляд в сторону дома. — Жена как раз стол накрыла. Всё своё, с полей. Ни специй заморский, ни маргарина, честное слово, — он осенил себя священным знаком.

Голос у него был добрый, почти тёплый. Как у человека, который привык принимать гостей и искренне расстраивается, когда те отказываются.

— Спасибо, — вежливо, но с лёгкой грустью поблагодарил Морозов. — Времени у нас, к сожалению, нет.

— Ну, тогда на обратном пути, — не стал настаивать мужчина. Сказал это так, будто надеялся, что к обеду мы всё же успеем. Потом развернулся и направился к сараю, возле которого крутились двое мальчишек, подростков лет по двенадцать. Один с рогаткой, другой держал в руке самодельную удочку.

— Открывайте ворота! — прикрикнул он.

Парнишки вздрогнули, будто их застали за каким-то важным бездельем, и тут же, позабыв игрушки, бросились к большим деревянным створкам. Те со скрипом распахнулись, и мальчишки торопливо юркнули внутрь.

Я невольно улыбнулся. В детстве я тоже бегал по двору с ощущением, что от скорости моей реакции зависит судьба целой империи.

— А вы как, князь, доберётесь-то? — с лёгкой тревогой спросил меня хозяин, покосившись в сторону сарая.

Я было открыл рот, чтобы заверить, что справлюсь, но Морозов опередил:

— Я проконтролирую.

Сказано было твёрдо, почти с профессиональным спокойствием, но мне показалось, что в этой фразе была не только забота. Там читалось что-то ещё — вроде «и сам не уверен, но если что, ловить буду».

Глава 14

Хижина в лесу

Я кивнул и поежился от внезапного порыва прохладного ветра. Небо было чистым, но в самом воздухе оставалась лёгкая весенняя сырость, как будто погода ещё колебалась, не решаясь окончательно сдаться теплу.

Я обвёл взглядом двор. За невысоким деревянным забором простиралось большое ровное поле. Между тёмными бороздами уже показались первые ростки. Молодая зелень перекатывалась волнами от порывов ветра. И в этой дрожи, в мягком покачивании было что-то живое, будто земля дышала.

У самого забора сидели мужчина и мальчишка. Оба в простых рубахах, выцветших от солнца и вымазанных пылью. На головах были широкополые соломенные шляпы, тени от которых скрывали лица. Они сидели молча, будто отдыхали после долгой работы, вслушивались в то, как шумят растущие на поле побеги. Один жевал травинку, другой вертел в пальцах тонкий стебелёк. И казались они не просто крестьянами, а частью этого места.

Я смотрел на них и почувствовал, как от двоих тянется сила. Не обычная, а такая, какую я чувствовал от тех упырей, которые ночью атаковали поместье. Словно это были… не люди.

Заметив, что я смотрю на них, двое у забора обернулись. Старший прищурился, разглядывая меня с лёгким интересом, как человек, который не торопится делать выводы. Мальчишка тоже поднял голову, чуть наклонил её набок, будто хотел лучше меня рассмотреть. А потом старший неспешно прикоснулся пальцами к полям своей соломенной шляпы в приветственном жесте.

Морозов сдержанно склонил голову в ответ. Я почувствовал, как он незаметно шагнул вперёд, будто став между мной и этими двоими. И, немного подумав, я повторил его жест. Тоже склонил голову.

— Здрав будь, воевода, — тихо, но тепло начал Владимир.

— И тебе многих лет, — негромко ответил старший. Голос у него был хрипловатый, будто он долго молчал.

— Давно не виделись, Степан, — заметил Морозов

— У нас прописки нет, вот и стараемся на глаза не появляться, — хмыкнул молодой. В его голосе слышалась беззлобная насмешка. Он окинул меня цепким, чуть прищуренным взглядом, и я про себя отметил, что, глаза у него были ледяные, с прозрачно-голубым отливом. Цвета весеннего ручья, в котором еще плавают льдинки.

— Или нам и здесь не рады? — продолжил старший, и на этот раз его взгляд был обращён уже ко мне. Вопрос прозвучал вроде бы элементарно, но в нём чувствовалось что-то… весомое. Как будто он не просто интересовался, а испытывал.

Я чуть выпрямился, стараясь не выдать ни смущения, ни растерянности, и ответил спокойно, вспоминая строчку из дядькиного дневника:

— Мы всем рады, кто живёт по совести и соседей не тиранит.

Уголки губ Морозова приподнялись в подобии улыбки. Похоже, он узнал цитату и остался доволен. А Степан, заметив его реакцию, хмыкнул точно так же, будто зеркалил жест. Потом шагнул чуть ближе, встал, опираясь на посох, и глухо произнес:

— Жаль, старик не застал приезд наследника. Сдаётся, тот бы одобрил мальца.

— Жаль, что он помер, — подал голос молодой, и лицо его посуровело, на нём отразилась настоящая грусть, такая, какую редко увидишь у людей из города.

— Мне тоже жаль, — тихо отозвался Владимир. — Наш мир потерял хорошего человека.

— Для нас он был больше, чем просто человеком, — негромко, поправил воеводу Степан.

На мгновение всё будто изменилось. Пространство подёрнулось тонкой, зыбкой рябью, словно воздух дрогнул, как вода от неосторожного движения. И сквозь привычные очертания мужчины и подростка в пыльной одежде, проступило нечто иное.

Они стояли так же, как и прежде, но теперь я видел сухопарые силуэты, вытянутые, почти угловатые черты лиц, тусклые, но внимательные глаза. Волосы, цвета старой соломы, казались жёсткими, спутанными, будто никогда и не знали гребня. Рубахи были мешковатыми, потёртыми в нескольких местах, но аккуратно залатанными. Рукава были закатаны до локтей, обнажая серую, словно землистую кожу, будто высохшую на солнце и присыпанную дорожной пылью. Штаны были подвязаны простыми верёвками, а на ногах были лапти, как в сказках, или в старых иллюстрациях из книг о забытых временах.

Но несмотря на это, в них не чувствовалось угрозы. Только ощущение необъяснимой, нечеловеческой силы,

Я моргнул, и всё исчезло. Остались мужчина и мальчик, в пыльной одежде и простых соломенных шляпах.

— Приходите чаще, — сказал Морозов. Голос его прозвучал без напускной сердечности, но в этих словах была теплая, ровная искренность.

Степан усмехнулся, будто отыгрывая старую шутку, которую понимали только они двое. И в этот миг в его глазах на секунду вспыхнули лукавые жёлтые огоньки. Как у человека, который знает больше, чем говорит.

— Благодарю за приглашение. От вас оно особенно ценное, мастер-воевода — ответил мужчина и кивнул. Мальчишка в точности повторил его жест.

Они развернулись одновременно, без спешки, направились по полю. Не прощаясь, будто интерес к разговору угас так же просто, как и возник.

А ветер, который минуту назад почти стих, вдруг усилился. Сухая пыль закружилась в воздухе, поднявшись тонким столбом и скрыв фигуры.

— Готово, мастер, — раздался у меня за спиной детский голос.

Я обернулся и на секунду растерялся. Передо мной стоял мальчишка, который сжимал в ладони поводья. А рядом с ним переминалась с ноги на ногу вороная лошадь, с густой гривой и умными глазами.

— Настоящая рабочая лошадка, — произнес Морозов. — Такая, что и по болоту не спасует, и в сугроб не провалится.

— Вот, — произнёс мальчишка и протянул мне поводья, будто вручал нечто особенное.

Я машинально взял, бросил взгляд на воеводу, и тот, не спеша, кивнул:

— Путь по лесу неблизкий. Этот транспорт надёжнее. Да и местные к нему привычнее.

Я усмехнулся. Надёжность и привычка, видимо, были главными ориентирами в здешней жизни. Осторожно погладил лошадь по морде. Та дернула ухом, будто одобряя знакомство. И в целом казалась более приветливой, чем некоторые люди, которых я здесь успел встретить.

— Хотите, помогу? — с живостью предложил пацан и, не дожидаясь моего одобрения, уже держал стремя.

— Спасибо, я бы не отказался, — кивнул я, внутренне надеясь, что зрителей в этом театре будет как можно меньше.

С его помощью я как-то втащил себя в седло. Лошадь фыркнула и сделала резкое движение вперёд. Меня качнуло так, что я всерьёз задумался, не вылететь ли с достоинством, пока не поздно. Уцепился за поводья, словно за спасательный круг.

Морозов сдержанно усмехнулся:

— Мне тоже было тяжело с непривычки.

— Вы, если хотите, приезжайте к нам, князь, — добавил хозяин дома, опершись на вилы и глядя снизу вверх. — Мы вас враз научим. Хоть с нуля, хоть с середины.

— Подумаю, — отозвался я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно, а не так, как я сейчас сидел. — Но за приглашение благодарю.

— Седло простое, барин, — продолжил хозяин с добродушием знатока. — А подкладка мягкая, не выскользнете. Но помните: лошадь зверь умный. Чует, кто сидит у неё на спине. Ежели приглянетесь, то понесёт аккуратно. Не понравитесь — в канаву свалит. С душой, но решительно.

Я кивнул, чуть поджав губы. Умный зверь, значит. Что же, вот теперь я точно чувствовал ответственность.

Воевода, уже сидевший в седле, направил коня к воротам. Я последовал за ним, чувствуя себя несколько менее живописно: держался, будто меня приковали к лошади цепями.

Уже у ворот обернулся. Поле за домом было пустым. Чистым, как вымытая доска. Ни следа от двух человек, которые всего несколько минут назад ушли прочь. Только молодая трава чуть покачивалась на ветру.

— Не держись за поводья, как за последнюю надежду, — сказал Морозов, как только мы выехали за ворота. Голос у него был будничный, почти добродушный. — Лошадь сама идёт. Ваша задача просто мягко направить ее туда, куда вам надо. Не боритесь с ней, она не против.

— Прямо как с людьми, — пробормотал я и попробовал применить совет на практике. Удивительно, но лошадь и впрямь отозвалась легко. Будто ждала, когда я перестану держать её за глотку.

— Прямо как с людьми, — повторил Морозов уже с явной усмешкой. — Сразу видно, что вы не из тех, кто вырос в седле.

Я не обиделся. Скорее даже согласился про себя. Моё «в седле» ограничивалось парой прогулок по вылизанным дорожкам в пригороде, под присмотром тренера, который больше беспокоился о правильной посадке, чем о душевной связи с животным.

Воевода тем временем свернул на узкую, едва заметную тропу, скрытую между молодыми соснами.

Я тронул лошадь и последовал за ним.

— Аристократов учили, как держаться в седле, — сказал я, чтобы завести разговор. — Но у меня, видимо, с рождения какое-то странное недопонимание с лошадьми. Сразу не заладилось это дело. Возможно, они чуют во мне что-то подозрительное. Или просто сочувствуют.

Морозов усмехнулся едва заметно, не отвлекаясь от дороги.

— Всему этому можно научиться, — отозвался он с тем самым философским спокойствием, которым обычно утешают неудачников на первом уроке фехтования.

Я решил не углубляться в тему и сменил направление разговора:

— А кто эти… люди? — спросил я, нарочито неопределённо, но с интонацией, которая должна была подсказать, о ком именно идет речь.

— Обычные хуторяне, — ответил Морозов. — Большая семья. У них порядочный надел земли. Здесь вообще с землёй раздолье. Княжество её практически даром раздаёт тем, кто хочет работать. Только вот желающих немного.

Он говорил сдержанно, почти равнодушно, но я уловил в голосе нотку чего-то тоскливого. Будто за каждой фразой стояли десятки пустых дворов и заросших огородов, в которые так никто и не вернулся.

— Я не про них, — уточнил я. — А про того мужчину с мальчиком, которые у забора сидели. Они не просто так там оказались.

Морозов чуть замедлил шаг, будто отмерил в голове нужное расстояние для ответа.

— А, эти, — сказал он, почти буднично. — Это полевики.

Я удивлённо поднял бровь, но промолчал, ожидая продолжения.

— Они обычно стараются на глаза людям не попадаться, — добавил воевода. — Выходят в основном ночью, когда меньше риска, что кто-то их увидит или, хуже того, начнёт задавать вопросы. Но вас почуяли. Вот и пришли. Выразить почтение новому князю, так сказать.

— Почтение? — переспросил я, пытаясь понять, смеётся он надо мной или нет.

— Ну, как умеют, — пожал плечами Морозов. — Для них важен сам факт, что вы сюда приехали. Может быть местные существа и дикие на вид, но иерархию уважают. Вот и сидели. Молча. Как положено. Пока мы первыми не заговорили.

— Полевики? — переспросил я, немного растерянно. Слово звучало знакомо, но уверенно сказать, кто это такие, я не мог.

— Старшие духи земли, — спокойно, как будто речь шла о почтальонах или старостах деревень, пояснил Морозов. — Они часто помогают земледельцам. Если, конечно, те сами к земле с уважением относятся. Работают добросовестно, дары оставляют. Таких полевики поддерживают. Когда работники ленивые, землю портят, берут без меры, не отдавая — тогда могут и позлобствовать. То урожай начнется, то скот начнёт болеть. А если и после таких намёков человек не одумается…

Воевода пожал плечами и продолжил:

— Ну, бывает, и до смерти доходит. Без особой жестокости, просто по-своему.

Я молчал, переваривая услышанное, а в голове всё ещё вертелась та сцена у забора: тихо сидящие на границе между двором и полем два силуэта, которые будто просто ждали, чтобы я их заметил.

— А эти… полевики. Откуда они берутся? — спросил я, пытаясь связать в голове их с чем-то живым, понятным.

— По-разному, — ответил Морозов. — Эти двое, которых вы видели… когда-то были людьми. Старшего Лукой звали, а младшего — Сенькой. Жили здесь, дом поставили, хозяйство развели. Умерли, как все. Только вот не ушли на Ту сторону. Остались помогать своей семье.

Я слушал, и в этих словах было что-то до боли простое. И в то же время — невозможное. Как если бы невидимый дед после смерти продолжал колоть в сарае дрова.

— А бывает, — продолжил Морозов, — что полевики приходят из чужих земель. Вот те к людям относятся с настороженностью, а то и с враждой. Считают, что человек только берёт, ничего не отдавая. И не любят, когда их не замечают. Или, наоборот, слишком часто обращают на них внимание.

— Вот оно что, — пробормотал я, глядя в сторону, туда, где между деревьями проглядывало поле.

И теперь мне казалось будто кто-то всё ещё сидит у забора. Просто чуть дальше. И ждёт, что я тоже что-то пойму.

Едва заметная тропа петляла между деревьями, то исчезая в густой траве, то снова показываясь. Лошади шли ровно. Видно было, что для них эта дорога знакомой. Я же изо всех сил старался не выдать, что в седле чувствую себя так же уверенно, как кот на плаву.

— Так куда мы, собственно, едем? — спросил я, стараясь, чтобы вопрос прозвучал непринуждённо. — Какое дело может быть в лесу? Или это что-то вроде обряда посвящения, чтобы напугать городского?

— Сложно объяснить, когда вы здесь не росли и о местных правилах имеете весьма отдалённое представление, — терпеливо начал Владимир. — Но князь Северска должен разбирать споры не только между людьми. Между нечисти тоже бывают конфликты. И вот сегодня как раз такой случай.

Я посмотрел на него с лёгкой опаской. Судя по спокойствию его интонации, мы ехали не в игры играть и чай пить. Но я чувствовал: подвох будет. И он не заставил себя ждать.

— В этих лесах живут два леших, — продолжил воевода. — Один старый, местный. Второй — молодой, недавно к нам прибился. И между ними возник территориальный спор. Не поделили лес, если по-простому.

Он говорил спокойно, будто речь шла о споре за гараж между соседями. Только вот лешие, насколько я понял из записок старого князя, вежливостью особенно не славились.

— Такие дела, — добавил Морозов, — по обычаю должен решать князь. Вы, соответственно.

Я молчал. Секунды три. Может, четыре. А потом почувствовал, как у меня на затылке медленно приподнимаются волосы.

— Понятно, — выдавил я. — Семейные разборки у еловых бородачей.

Морозов усмехнулся, но ничего не сказал. Видимо, посчитал, что чувство юмора — это хорошая защита, даже если держится на честном слове.

Я глубоко вдохнул. Трава за тропой шевелилась, как будто лес уже знал, кто к нему идёт. И, честно говоря, мне это совсем не нравилось.

— И что я, простите, могу решить, когда в княжестве всего второй день? — вздохнул я. — Я тут ещё даже обжиться не успел и правил местных понять, а уже должен арбитраж вести между древними лесными сущностями?

Уголки губ воеводы чуть дёрнулись:

— Вам не нужно решать сегодня, — спокойно ответил он. — Просто выслушаете доводы сторон, проявите участие, кивнёте и скажете, что вам требуется подумать. Всё.

— Всё, — вздохнул я. — Ну конечно, всего-то и дел, что выслушать леших.

— Всё равно начинать когда-то нужно, — не слишком сочувственно, но по-доброму сказал Морозов. — Лучше уж с чего-то более… мягкого. Это не дело с жертвами, не исчезновение деревни, не порча на весь округ. Просто спор. Почти как у людей.

— Я бы лучше начал с инвентаризации кладовки, — буркнул я.

— Будьте спокойны, князь, — усмехнулся воевода. — Я рядом. Подскажу, если надо. А вы уж послушаете, подумаете и потом решите. Тем более, сегодня вашего ответа никто не ждёт. Они просто хотят быть услышанными.

Я чуть кивнул, глядя на тропинку. Лес становился гуще, ветви всё чаще касались плеча. Воздух пах свежей хвоей и влажной корой, и в этом всём было что-то… живое.

— Почему бы вам не разрешить спор? — осторожно уточнил я, хотя сам уже понимал, что эта слабая попытка сопротивления ни к чему не приведёт. Но попробовать всё же стоило.

— Потому что такие вопросы решает князь, — спокойно ответил Морозов. — Таков покон.

Сказано было без нажима, но с той твердостью, которую не проймёшь ни логикой, ни городскими уловками. Я вздохнул и, не сдаваясь окончательно, предложил:

— Я мог бы… ну, чисто теоретически… подписать доверенность. Делегировать. А сам бы посмотрел со стороны, как здесь у вас такие дела решаются. Так сказать, с безопасной дистанции.

Воевода усмехнулся и покачал головой:

— Такие бумажки здесь силы не имеют, князь, — сказал он. — Здесь всё по-другому. Только право крови. Местные это чувствуют. Бумаги они не признают.

Я нахмурился, лёгкой досады. Чувствовал себя школьником, которого вытащили на сцену в день, когда он пришёл без сменки и выученной роли. А за кулисами стоит учитель с доброй улыбкой и говорит: «Ты просто будь собой, Коленька. Главное — почувствуй образ».

Вот только образ, похоже, должен быть княжеским. А я всё ещё разбирался в тонкостях этой роли. И никак не годился для премьеры.

— Доверьтесь чутью, — догадавшись о моих сомнениях, посоветовал Морозов. — Ваша суть сама проявится, когда надо.

Мы выехали на поляну, окружённую со всех сторон высокими, плотными деревьями. Тень от них ложилась на траву ровным кольцом, как будто кто-то нарочно очертил границу. В центре стояла кривобокая избушка с проваленной крышей и покосившимся крыльцом.

Вокруг не было ни души. Но стоило нам оказаться на этой полянке, как я ощутил, что мы здесь не одни. Я словно бы ощутил на себе множество чужих взглядов, которые пристально за нами наблюдали. И так показалось не только мне. Лошадь тревожно фыркнула, мотнула головой.

Владимир глубоко вздохнул, будто собирался с мыслями и полез во внутренний карман. Вынул фляжку, открутил крышку и сделал несколько больших глотков. Потом, не говоря ни слова, протянул её мне:

— Держите, князь.

— Что это? — спросил я, принимая фляжку. Осторожно понюхал. Жидкость пахла чем-то терпким, настоянным.

— Лекарство, — ответил он с лёгкой, почти невинной лукавинкой.

Я сделал один небольшой глоток, затем второй. И сразу поморщился. Вкус был… непривычный. Как будто кто-то настоял полынь добавил туда сосновой коры. Горечь обожгла язык, и через пару секунд по венам прошла волна приятного жара. А в голове мигом прояснилось.

Тем временем Морозов уже спешился, привычно привязал коня к коновязи, вбитой между корнями сосны, и направился к дому. Спина у него была прямая, шаг — уверенный. Видно было, что он здесь не в первый раз.

Я задержался на пару мгновений, осмотрелся. Неожиданно, на глаза мне попался крупный желудь, который спрятался в траве. Он казался странным, учитывая, что не мог еще вызреть, но и не был прошлогодним. Повинуясь какому-то необъяснимому порыву, я взял его и сунул в карман.

Морозов не торопил и не подгонял. Я поднялся за ним по старым, серым ступеням, и как только оказался на крыльце, покосившаяся дверь скрипнула и распахнулась сама собой. Словно нас ждали. Мы с Морозовым переглянулись и шагнули внутрь.

Глава 15

Спор

В доме пахло лесными травами, печной гарью и чем-то ещё… Как будто мокрой землей после грозы. Единственная большая комната избушки была обставлена просто. Побеленная русская печь в центре — длинный, словно наспех сколоченный стол, и несколько колченогих стульев.

По обе стороны стола сидели два человека. А за их спинами стояли по несколько фигур. Они будто замерли в ожидании, каждый повернувшись чуть в сторону, избегая встречаться взглядами друг с другом.

Мы вошли, и в комнате мигом воцарилась гнетущая тишина. Никто не встал, не поздоровался. А на нас уставились десяток неприязненных взглядов.

Морозов сделал шаг вперёд. Я напряженно последовал за ним.

Стоящие по правую руку бойцы были одеты в одинаковый лесной камуфляж, будто лесники. Коротко стриженные головы, лица покрыты шрамами. Они стояли спокойно, цепко рассматривая нас. Руки у каждого были в пределах досягаемости до пояса, где висели небольшие топорики.

По левую руку гости были немного другими. Они были облачены в куртки, напоминающие одежду моей дружины.

На первый взгляд все они были обычными крепкими мужиками с тяжёлой жизнью за плечами. Но я видел больше. Точнее — чувствовал. Это были не люди. Существа, накинувшие людские личины. Однако среди них было двое, кто выбивался из этой честной компании.

Слева сидел на вид безобидный старик. Покрытое морщинами добродушное лицо, густые кустистые брови, длинная, нечесаная борода, из которой торчали соломинки и сухие еловые иглы. Даже одежда была простой, почти крестьянской, вся в тех же иголках. Будто мужчина только что вышел из чащи и решил сразу сесть за стол.

Второй был полной его противоположностью. Молодой, крепкий, с широкими плечами. Тоже коротко стрижен, как и бойцы, которые стояли за его спиной. Но в этом человеке чувствовалось больше нетерпения, чем у остальных. Он смотрел не в стол и не на Морозова. Он уставился на меня. Прямо, как-то уж слишком уверенно — будто проверял, выдержу ли взгляд, или сразу отвернусь.

Хотя старик казался тёплым и усталым, а молодой — хищным и острым, обоих объединяло одно: это были лешие. Без сомнений. Старый, из тех, кто здесь укоренился веками назад. И молодой, пришлый.

Я молча скользнул взглядом по их лицам. И внутри стало как-то тише. Словно я пришёл не на суд, а на совет. Только пока не знал — кто здесь попросит слова первым.

— Мир вам, — с уважением произнёс Морозов. — Меня вы все знаете. А это — новый князь Северска.

— Регент, — автоматически поправил я негромко, скорее по привычке, чем с упрёком. Но Морозов сделал вид, что не услышал, и продолжил:

— Он прибыл познакомиться с вами и выслушать стороны в вашем споре.

Молодой, тот самый, с острым взглядом, покосился на меня и недовольно поморщился. В его лице читалась та самая смесь: недоверие, раздражение и равнодушие, которым иногда смотрят на чиновников: вроде вежливо, но с лёгкой тенью презрения. Видимо, людей он особо не жаловал. И уж точно не считал меня кем-то, чьё слово может что-то решить.

Он не встал. Не потянулся за рукопожатием. Но всё же ответил, стараясь говорить вежливо. И, судя по всему, давалось ему это с трудом:

— Рады знакомству, мастер Медведев, — сказал он, чуть выделяя мою фамилию, будто пробуя её на вкус. — Меня зовут Иволгин. А это мой клан.

Он обвёл рукой своих людей, тех самых коротко стриженых, в камуфляже, с цепкими глазами. Они слегка склонили головы. Не низко, не дружелюбно — просто обозначили приветствие. Как будто признали меня не потому, что захотели, а потому что так велит порядок.

Я сдержанно кивнул в ответ. И вдруг подумал, что в этих лесах даже поклоны звучат по-другому — не как знак покорности, а как тихое «мы тебя заметили». И пока ты держишься ровно — к тебе присматриваются, но не кусают. Пока.

Затем Иволгин вынул из кармана что-то темное, величиной со спичечный коробок и положил на стол перед собой. Вещицей оказался костяной наконечник стрелы, покрытый трещинами. Леший с каким-то вызовом взглянул на своего сородича.

Старик, в отличие от молодого оппонента, поднялся. Медленно, с достоинством, но без показного величия. Как человек, который уважает не столько титул, сколько сам факт разговора. Склонил голову и, улыбнувшись чуть в сторону, произнёс:

— Меня Митричем кличут. А это мой клан.

Голос у него был тёплый, с хрипотцой. А в улыбке было что-то… человеческое. Наверное, та самая открытая доброта, за которой, впрочем, вполне может стоять целый век лесной хитрости. Затем старик снял с ремня небольшой ножичек и положил перед собой. И вопросительно взглянул на меня, словно ждал похожего жеста.

— Меня зовут Николай Арсентьевич. Добрый день, — ответил я с лёгким кивком, всё ещё пытаясь привыкнуть к мысли, что участвую не в деревенском сходе, а в собрании древних лесных существ.

Митрич фыркнул, покосился в сторону молодого:

— Да какой же он добрый, мастер, если нам вот с этими пришлось в одном доме собраться?

Интонация у него была не злая — скорее сварливая, как у старого соседа, который сто раз зарекался идти на собрание жильцов, но каждый раз приходил, потому что иначе никто не скажет то, что действительно важно.

— Прости, Митрич, — вмешался Морозов, разводя руками, как человек, который сто раз это уже объяснял, и, возможно, ещё столько же объяснит. — Такова уж процедура. Встреча, чтобы всё обсудить. Попытаться решить конфликт миром, без беды. А раз уж в город вы выбираться не любите…

Все собравшиеся за столом недовольно поморщились, как будто услышали что-то неприятное. Каждый из них по-своему выразил досаду: кто-то опустил глаза, кто-то сжал челюсть, а стоявший напротив Митрича парень с острым взглядом и слишком прямой спиной откровенно скривился и даже, кажется, собрался сплюнуть на пол. Но, поймав мой цепкий взгляд, сдержался. Только дернул щекой, будто проглотил что-то горькое.

Митрич же, в отличие от остальных, словно вообще не заметил ни чужих реакций, ни недовольства. Просто улыбнулся, как человек, которому и так всё давно ясно. Неспешно он вынул из внутреннего кармана резную деревянную трубку. Тёмную, гладкую, с узором, в который, казалось, были вплетены ветки и звериные следы. Затем достал тряпичный кисет, вышитый толстыми нитками — неаккуратно, по-домашнему, но с любовью.

— Город — это бетонные и асфальтовые леса, — сказал он негромко, чуть прищурившись. — Они наполняют разум шумом. Шумом ненужных и пустых телепередач, радиовспышек, чужих мыслей, что роятся в воздухе, как мошка в зной.

Он набивал трубку тщательно, как будто не просто табак клал, а собирал что-то важное, почти священное.

— Людей там много, — продолжал он, не поднимая головы. — И каждый хочет что-то знать. Но не для себя, а чтобы потом пересказать, приукрасить, разнести. И при этом щедро делятся своей отравой — пустыми разговорами, суетой, словами, за которыми ничего нет. Шумят, чтобы не слышать самих себя.

Он замолчал и поднёс трубку к губам. Ещё не зажёг, просто прикусил мундштук.

И я вдруг почувствовал, что за этими словами скрывается и усталость, и правда, и какая-то простая тоска по тишине. По той, которую в городе давно забыли.

— Обычаи и устремления мира людей займут всё жизненное пространство, — продолжил Морозов, глядя перед собой, будто видел за стеной не лес, а город, клокочущий за горизонтом. — И тогда ты утратишь душу… станешь, как все.

Он закончил с лёгкой улыбкой — не с насмешкой, скорее с пониманием. Видимо, когда-то давно, он уже говорил кому-то эти слова. Или себе.

Митрич довольно кивнул, будто услышал именно то, что хотел. Не перебивал, не дополнял, просто молча и раскурил трубку. Послышался сухой треск табака, лёгкое шипение, и к серому дощатому потолку неторопливо поплыли сизые кольца дыма.

— Да вы присаживайтесь, князь, — сказал Митрич, кивнув на свободное место во главе стола. — В ногах, как говорится, правды нет.

Интонация у него была ровная, почти домашняя. Как у деда, который рад, что гость, наконец, перестал топтаться у порога.

Я прошёл к столу, осторожно обошёл сидящих и устроился на скрипучем, немного расшатанном стуле. Он покачнулся, но выдержал. Почти сразу стало понятно, что этот стул видел многое — и тех, кто садился с лёгкостью, и тех, кто вставал тяжело.

На мгновенье я замешкался, а потом сунул руку в карман и вынул из него тот самый взятый из травы желудь. Ничего иного у меня с собой не оказалось. И я положил к двум другим вещам на стол свою находку. На секунду мне показалось, что пространство качнулось. Но почти сразу все встало на свои места.

Морозов тем временем шагнул вперёд, задержался на секунду, будто проверяя, все ли собравшиеся готовы. И, убедившись, что внимания к нему достаточно, начал:

— Итак, господа, начнём переговоры.

Иволгин не отвёл глаз, когда прозвучали эти слова. Напрягся, как зверь, чуя, что момент настал. Его взгляд был острым. А потом он хищно усмехнулся:

— Пусть Митрич уступит нам кусок леса, и всё, — произнёс он, будто бросая кость в центр стола. — Это будет честно.

Я выдержал паузу, чтобы не ответить слишком быстро. Но голос всё равно прозвучал чуть суше, чем хотелось бы:

— На каких основаниях?

Иволгин пожал плечами, словно удивлялся, что вопрос вообще возник.

— Клан растёт, — сказал он, всё тем же тоном, чуть насмешливым, чуть напористым. — А если растёт клан, должны расти и владения. Справедливо же, не правда ли, мастер?

Он говорил уверенно, будто репетировал эту речь заранее. Но за словами чувствовалась тщательно скрываемая угроза. Он не просил, не уговаривал, а пытался поставить меня перед фактом.

— Мы наблюдаем за своим участком уже давно. Добросовестно. Как завещали предки. Причем, присматриваем только за лесом, но и за людьми, — продолжал он. — Чтобы не заблудились, не лезли, куда не надо. Лихой люд на нашей территории не озорует. Браконьеров нет. Тишина и порядок.

На лицах клана Иволгина мелькала одобрительная тень — как будто их представитель говорил не только за себя, но за нечто большее, за их право быть здесь.

Я кивнул, показав, что услышал одну из сторон. А внутри понемногу нарастало напряжение. Словно где-то под полом натягивалась леска, которая вот-вот лопнет. Всё пока было внешне спокойно, но в самой сути этих уверенных слов сквозила молодая, напористая сила. И если не дать ответа… она может и не спросить в следующий раз.

— И куда браконьеры делись? — уточнил я ровно. Вопрос прозвучал почти буднично, но в нём звенел подтекст, и, судя по взгляду Морозова, он его тоже уловил.

Иволгин развёл руками — неторопливо, как человек, которому нечего скрывать, но и не особенно хочется объяснять.

— Разогнали, — просто сказал он и недобро усмехнулся.

— Прям-таки разогнали? — с лёгкой насмешкой уточнил Морозов, не отводя взгляда. — А если сводку по пропавшим людям поднять?

Я краем глаза заметил, как бойцы Иволгина чуть напряглись

— Может, и пропадали, — сказал он. — Зверью лесному тоже жрать надобно. А людей, в мире много. Уж простите за прямоту. Кто их считать будет? Да и кто знает, на каком участке леса они пропали? Может, их болотник прибрал к себе. А может, ещё кто. Тут каждый за своё отвечает. А поди теперь найди, где человек исчез… и кто не досмотрел.

Он не договорил, хотя этого было и не нужно. Намёк прозвучал достаточно ясно: не всё в этом лесу подчиняется порядку. А если что и случилось, то стоит винить не его.

Я перевёл взгляд на старика. Митрич недовольно поморщился, как будто кто-то только что бросил на чистый пол горсть грязи.

— Мой клан помогал Зубову, который жандармерию возглавляет, — продолжил Иволгин, по-прежнему глядя прямо на меня. Голос его оставался спокойным, но в нём проступала сталь, едва заметная, но жёсткая. Он говорил уверенно, как человек, которому нечего доказывать — только напомнить.

Я не успел спросить, что именно они делали, как заметил: при одном лишь упоминании имени начальника жандармов лицо Митрича помрачнело. Скривился он не резко, но отчётливо, как будто слово само по себе оставило на языке горечь.

— Выставили вешки, — продолжал Иволгин. — Там, где залётные, лихие люди, жертв прикопали. Всё, что нужно, мы в жандармерию сдали. Через третьих лиц, как положено. Душегубов поймали, и не без нашей помощи. А вот мастер Митрич, — он нарочно выделил имя, с нажимом, — нарушил правила.

Последние слова он произнёс чуть громче, как будто бросая вызов. Его клан молчал, но каждый стоял напряжённо, словно эти фразы репетировали заранее.

Митрич не заставил себя ждать. Он поднял голову, и в голосе у него не было ни дрожи, ни излишней злости. Только глухое, тяжёлое раздражение:

— Это он направил на мою территорию тех браконьеров, — сказал он громче обычного, — из соседнего княжества, которые сюда забрались. Без спросу. Без уважения. Да ещё и с техникой, будто мы тут для них пустое место. А ведь знали, где граница проходит.

— И что они сделали? — уточнил я, не повышая голос.

Митрич немного помедлил. Видно было, что говорить не хотелось — не потому, что скрывал, а потому, что внутри всё ещё кипело возмущение. Но всё же он неохотно выдохнул:

— Часть леса вырубили. Без разбора. Повалили деревья и техникой утащили.

Он опустил взгляд, будто вновь перед глазами встал тот срезанный лес. Потом поднял голову и продолжил, уже чуть напряжённее:

— Я зверьё туда отправил. Чтобы шум устроили и пришлых разогнали. А потом и сам с ребятами вышел — по скрытым тропам, чтобы лишнего не поднимать. Только это время заняло. Пока добрались — уже поздно было. Поваленное не поднимешь.

В голосе его зазвучала горечь. Без показного театрального гнева. Просто усталость старого хранителя, которого обидели.

— Только вот мануфактура, куда деревья увезли, — добавил он, — стоит аккурат на границе с землёй Иволгина. А там уже не мои владения. Так что догонять и отбирать — не моё право. И сам я правил не нарушал. Морозов не даст соврать.

Воевода со значением кивнул, подтверждая сказанное.

— Тогда позвольте вопрос, — вмешался я, не повышая голоса, — правду ли говорит Митрич? Или всё же лукавит?

Иволгин посмотрел на меня, не отводя взгляда, и ответил:

— Лукавит. Что я их подослал — это ещё доказать надо, — холодно бросил Иволгин. Его голос был ровный, без тени волнения. Но в этой ровности чувствовалось напряжение, будто он сам себе повторял: «держись».

Но в ту же секунду я заметил, как у Иволгина едва дернулся уголок глаза. Неуловимо, мелким штрихом на лице, которое вдруг перестало быть безупречным. Словно внутри что-то качнулось.

Я кивнул:

— Мой воевода подтвердил слова Митрича, — произнёс я ровно, почти буднично, как если бы подводил итоги отчёта, а не удерживал равновесие в разговоре, где каждое слово было, как шаг по тонкому льду. — А ему я верю. Выходит, Митрич правил не нарушал. А вы…

Я сделал паузу, давая понять, что есть слово, которое весит больше, чем чьи-то амбиции. Парень, сидевший напротив, усмехнулся и, не отводя глаз, бросил:

— Может быть, Митрич просто стареет? Не успевает за всем уследить. Участок-то большой.

— Всё я могу, — глухо отозвался Митрич насупившись. Говорил он негромко, но с таким спокойным раздражением, что спорить с ним не хотелось.

Иволгин чуть повёл плечами, будто пожалел, что ввязался в личную пикировку, и перешёл к сути:

— В общем, князь, — сказал он, опираясь ладонями на стол, — мы хотим расширить владения. Мы растём. И было бы правильно дать нам чуть больше простора. А то ведь… как бы беды не случилось.

Он выдохнул через нос, как бы невзначай, и продолжил:

— Мы, конечно, и сами можем всё меж собой урегулировать. Как привыкли. Но… — он приподнял брови, — решили к вам обратиться. Решить по правилам, раз уж вы теперь здесь.

Он сказал это с лёгкой тенью насмешки, но без оскала. Словно бросал вызов не мне лично, а самой системе. Пробовал на прочность.

Я смотрел прямо на него. Не моргая, не опуская взгляда. Спокойно. Долго. И он первым отвёл глаза, будто просто осмотрел комнату. Но я понял: выдержать эту паузу ему оказалось чуть труднее, чем он рассчитывал.

— Для этого Империя и поставила князя в этих землях, — спокойно, но жёстко сказал Морозов, не дожидаясь моего ответа. — Чтобы решать вопросы цивилизованно. А не «как привыкли». И представители высшей нечисти согласились с этим законом. Он здесь — власть. И по старому договору, заключённому ещё при вашем общем пращуре, именно князь должен разрешать споры по справедливости. Чтобы люди не страдали.

Я перевёл взгляд на Иволгина:

— Выходит, вы обвиняете Митрича в нарушении правил? И претендуете на часть его владений?

— Мы в своём праве! — резко выпалил он, не давая себе времени подумать. В голосе скользнуло нетерпение.

Я не стал отвечать сразу. Вместо этого повернулся к Митричу. Старик сидел, скрестив руки, взгляд у него был колючий, как морозное утро.

— А вы не хотите отдавать Иволгину часть леса? — уточнил я, уже зная ответ, но всё же позволяя ему сказать его вслух.

— Это наш лес, — нахмурился Митрич. — Мой род живет на этой земле, с тех пор как берёзы только пустились в рост. А этот… пришлый, пусть радуется, что ему хоть часть дали. Мы могли бы, как он сказал, «по-своему» решить. Но мы покон чтим. И раз уж ваш дед — мудрый был человек — упросил нас поделить границу, мы послушали. Приняли этот сорняк.

Он поднял голову, глядя прямо на меня, и в голосе его не было злобы. Только твёрдость.

— Я правлю этими лесами без малого почти пятьсот лет. И за это время здесь не случалось ничего дурного. Хотите — у окрестных синодников поспрашивайте, у жандармов, у тех, кто с разумом живёт. Они подтвердят. Пропавших без вести нет, утопцев не появлялось, задранных зверьём — единицы. Всё под присмотром. Всё — по совести.

Я обернулся, переводя взгляд на воеводу. Владимир всё это время молчал, стоя у входа с прямой спиной, будто охранял не дверь, а весь этот разговор.

Воевода коротко кивнул, подтверждая слова лешего. И этим кивком как будто добавил вес словам Митрича. Я поджал губы, принимая эти слова. И тут же, не давая паузе затянуться, раздалось насмешливое:

— Только охотники как мухи дохли, — вставил Иволгин, с кривоватой усмешкой.

— По Покону на них защита не распространяется, — вклинился в разговор Морозов, глядя строго, без попытки смягчить угол. — Охотники действуют на свой страх и риск. Но, — он сделал акцент, — в деревнях полно историй, как люди встречали в лесу зверье. И оно их не трогало, а просто проходило мимо. Потому что знало порядок.

Он обвёл взглядом собравшихся, потом перевёл глаза на Иволгина.

— А вот на вашей земле, мастер Иволгин, — продолжил воевода чуть тише, — люди пропадали. Не охотники. Не воры. Просто люди. Которые пошли за хворостом и не вернулись. Или дети, которые играли у края леса и не дошли до дома.

— Браконьеры, — процедил Иволгин. Его голос был жёстким, будто сам он себе повторял это слово как оправдание. Как щит. Словно эта короткая поправка могла перечеркнуть всё сказанное. И сделанное.

— Клан Митрича жил здесь задолго до нас. Ещё до того, как первый тракт прорубили, и до того, как карту этих мест нарисовали.

Он говорил, словно признавая: «да, старик упрям, но упрям не без причины».

— А вы, Иволгин… вы прибыли к нам недавно по обмену. Пусть даже с разрешением, с поконным подтверждением. Но это другое.

Он замолчал, и в тишине за его словами звенела простая мысль: кто здесь укоренился, а кто — только пускает корни.

— Допустим, — начал я. — Но мастер Митрич утверждает, что до этого случая ни разу не нарушал правил. И мой воевода это подтвердил. А вот вы…

— Вам почём знать? — резко уточнил Иволгин. — Вы правите княжеством без году неделя. Наверняка даже покона до конца не читали…

Я медленно повернулся к нему, встретился взглядом и больше ничего не сказал — просто смотрел. Долго. Молча. Холодно.

Пауза затянулась. Иволгин сначала держался, но потом, чуть заметно, моргнул. А следом — сглотнул. Непроизвольно. И этого было достаточно.

Я заговорил тихо. Не шёпотом, но с размеренной тяжестью, где каждое слово важное.

— Я покон знаю, — произнёс я. — И принес клятву этой земле.

Иволгин замер. А я не давал ему отвести глаза и держал взглядом, как в замкнутом круге.

— А ещё я знаю одну простую вещь: прежде чем говорить, стоит думать.

Я сделал паузу, поднял палец вверх — не резко, а как бы между прочим, но с акцентом.

— Думать, что говоришь… — продолжил я. — И самое важное — кому говоришь.

Последние слова прозвучали спокойно, без угрозы. Но в них была та самая ровная грань, за которой заканчиваются споры и начинаются последствия. Иволгин отвёл взгляд первым. А за его спиной кто-то из его клана шумно выдохнул, словно напряжение стало тяжёлым даже для них.

— И кому я говорю? — уточнил Иволгин ровным, почти ленивым голосом.

Вызова в его вопросе не звучало, но это тоже была проверка.

Я посмотрел на него прямо. Медленно вдохнул — и так же неспешно заговорил.

— Тому, кто этой очью бился с тварями, с теми которых накануне кто-то неглубоко прикопал, — произнёс я и сжал кулак. А затем резко опустил его на стол. Не с размаху, не для эффекта, а чтобы обозначить вес своих слов.

— Кто-то беспечно позволил мертвечине остаться без присмотра. Или, что хуже, намеренно. И трупы переродились. Выбрались из могил и пошли в сторону ближайшего дома, где никто не ждал беды. И хорошо, что на их пути оказался княжеский дом. Или так и было задумано…

Я чуть наклонился вперёд. Голос оставался спокойным, но слова стали острее.

— Я делаю вид, что не вижу в этом злого умысла. Пока. Не стану разбирать, кто виноват. Не потому, что не знаю покона. Не потому, что только приехал. А потому что хочу начать княжение с добра, а не с худа.

В избе воцарилась напряженная, тяжелая тишина. Даже дым из трубки Митрича застыл в воздухе, словно не решаясь подняться выше.

Никто не двинулся. Все смотрели либо на стол, либо в сторону, будто искали, на что можно отвлечься. А я просто молчал. И не спешил разряжать эту тишину.

Я знал, что такие паузы самые ценные. Именно в такие моменты человек начинает думать. А если повезёт, то и понимать.

— В следующий раз я не буду добрым, — сказал я негромко, но ровно, выверяя каждое слово, как удары по наковальне. — Я пойду по следам дикой нечисти. Найду виновных. А потом накажу.

Иволгин едва заметно вздрогнул. Это не был испуг, скорее, рефлекс: будто где-то глубоко в нём что-то уловило опасность, которую он ещё не до конца осознал. Он прищурился, словно хотел бросить колкую фразу, но слова застряли в горле.

— Накажешь, княже? — произнёс он с усмешкой, но голос его был уже не столь уверенным.

Я посмотрел на него холодно и спокойно.

— Не стоит недооценивать меня, только потому, что я молод… и вырос в столице, — произнёс я тихо, но так, чтобы каждое слово врезалось в тишину, висевшую над столом. — Кровь — не вода. И я потомок того, кто держал этот мир на плечах.

Я перевёл взгляд по кругу — на Митрича, на его клан, на молчащих спутников Иволгина. А затем вернулся к нему самому.

— Я хочу продолжить его путь. Я желаю хранить и мирить. Но… — я сделал паузу, и воздух будто стал плотнее, — если понадобится, то не стану вешать топор на стену.

Где-то за пределами дома закричала птица. И этот звук раздался в тишине так резко, что я едва не вздрогнул.

— Быть может, — добавил я, — я ещё не умею биться так, как должен. Но я обязательно научусь. Я на многое способен. И если есть желание проверить…

Слова ушли вглубь — как вода в сухую землю. И теперь всё зависело не от того, что я скажу дальше, а от того, запомнят ли они это.

Иволгин вскочил из-за стола. Резко, как зверь, что был спокоен ровно до того момента, пока его не задели за живое. Стул, на котором он сидел, с грохотом опрокинулся, ударившись о пол и покатившись в сторону. Звук выдал раздражение, которое уже не скрывалось.

Люди, что сидели рядом с ним, его клан, синхронно, как по команде положили ладони на рукояти висящих на поясе топориков. Не угрожающе, просто — на всякий случай. А этот случай, как чувствовалось в воздухе, начинал зреть.

Морозов не шелохнулся. Он стоял у стены, как будто то, что сейчас происходило, было частью старого спектакля, который он уже видел не раз. Он смотрел не на оружие, а на людей. И ждал, кто сделает первый неосторожный шаг.

— Это можно расценивать как попытку давления? — спокойно уточнил он.

И в этот момент внутри меня развернулась пружина и освободилась спящая до того сила. Я не спешил. Медленно отодвинул стул, на котором сидел. Скрежет ножек по деревянному полу получился невыносимо резким, словно кто-то провёл гвоздем по стеклу. Звук разрезал воздух — коротко, жёстко, неприятно.

Все присутствующие невольно скривились. Лишь Иволгин стоял, сжав челюсть, и не отвёл взгляда. А вот Митрич не поморщился, не вздрогнул — наоборот. Он спокойно смотрел на меня, как на кого-то, чьё поведение ему было знакомо и по-своему приятно. На лице у него мелькнула тёплая, чуть насмешливая усмешка. Будто он видел, как кто-то делает первый настоящий шаг на новую землю.

— Что у нас тут происходит? — спросил я, наигранно беспечно, почти лениво, скрестив руки на груди.

— Кто-то решил нарушить договор? — продолжил я, качнувшись с пятки на носок и обратно. — Или, может, кто-то решил проверить на прочность нового князя? — я сделал паузу и хрипло закончил. — Кто-то забыл покон?

Последняя фраза прозвучала негромко, но ударила точно в цель.

И в ту же секунду лежащие на столе небольшой ножичек Митрича, старый, потемневший, с рукояткой из рогатины, наконечник стрелы Иволгина и мой желудь — вдруг словно подпрыгнули сами по себе. Стол чуть дрогнул. Воздух в избе будто дернулся вместе с ними

За окном промелькнула тень. Скользнула вдоль стекла, как словно кто-то или что-то пронеслось мимо, невидимое, но тяжёлое. Деревянные стены заскрипели. Глухо, протяжно, словно сама изба напряглась.

Иволгин замер. Мгновение — и он уже молча сел за стол, подтянув под себя рядом стоящий стул Не глядя ни на меня, ни на своих людей. Его движения были чёткими, но в них не было вызова. Только понимание, что черта близка. И пока её не переступили, стоит отступить.

— Решение принимать князю, — спокойно сказал Морозов, словно ничего не заметил. Как будто мир только что не дрогнул.

Я выдохнул через нос. Медленно. И опустил руки.

— Мне нужно всё обдумать, — глухо произнёс я. — Такие дела не решаются с наскока.

Слова прозвучали просто. Почти обыденно. Но тишина, которая легла после них, была тяжёлой, как свинец. Все сидели тихо.

Иволгин встал из-за стола молча, забрал наконечник стрелы и сунул его в карман. Ни взглядом, ни жестом он больше никого не удостоил. Просто вышел прочь. За ним, один за другим, без слов покинули дом и его люди. Их шаги по дощатому полу были глухими.

— Можно считать, переговоры окончены, — подытожил Морозов, глядя в сторону распахнутой двери. Его голос звучал спокойно, но глаза всё ещё следили за уходящими.

— Видимо, он недоволен, — пробормотал я.

— Так бывает, — отозвался Морозов.

— Спасибо, — произнёс Митрич, чуть кивнув мне. В его голосе была простая благодарность, без пышных фраз, но от неё стало как-то теплее.

— Но за соседом ты всё равно присмотри, — посоветовал Морозов, обратившись к старику уже мягче, почти по-домашнему. — Как бы он чего дурного не натворил. Если начнёт шкодить — сразу шли весточку. Без стеснений.

— Сделаю, мастер, — кивнул Митрич. Спокойно. Словно пообещал не только Морозову, но и самому лесу. Затем взял свой нож и повесил на пояс.

— Идёмте, князь, — сказал воевода, обернувшись ко мне.

Я встал, провёл ладонью по шершавой поверхности стола, забрал свой желудь, который показался горячим, и сказал:

— До свидания.

Говорил я не только тем, кто остался, но и дому. Потом шагнул за Морозовым — на свежий, прохладный воздух. Где пахло хвоей, землёй… и чем-то неразрешённым. Но уже понятным.

Глава 16

Дорога домой

— Хорошо разрешили первое дело, князь, — сказал Морозов, когда мы, верхом на лошадях, выехали с поляны и неспешно тронулись по узкой лесной тропинке. И в голосе воеводы послышалось явное одобрение.

— Пока не разрешил, — возразил я, придерживая поводья. — Это ещё впереди. Хотя… признаюсь, я думал, первое время буду разбирать споры между помещиками. Но чтобы территориальный конфликт между двумя лешими…

Я покачал головой, чуть усмехнувшись.

— Зато сразу попробовали настоящую работу, которой мало какой великий князь может похвастаться, — отозвался воевода. — И, главное, показали себя как мудрый правитель. Выслушали обе стороны, вникли в суть… и ни у кого не пошли на поводу.

Где-то в кронах деревьев щебетали птицы, а копыта лошадей мерно ступали по мягкой земле. И мне казалось, что я все еще ощущаю запах дыма из трубки Митрича. Словно леший наложил на себя личину невидимости и теперь идет рядом с нами, вслушиваясь в нашу беседу.

Я молча кивнул. Слова в тот момент были лишними. Всё действительно только начиналось. Но в этом было и что-то… правильное.

— И судя по тому, как Иволгин покинул домик, он остался не шибко доволен… — произнёс я, глядя на извилистую тропу перед собой

Морозов нахмурился. Он какое-то время молчал, словно обдумывая, и только спустя несколько мгновений произнес:

— Иволгин пришёл не ради справедливости, — твердо, но без злобы ответил воевода. — Вы верно поняли, княже… что мертвяки, которые накануне явились к хозяйскому дому — его рук дело.

Он не повышал голоса. Но в этих словах было достаточно, чтобы по коже прошёл холодок.

Я чуть задержал дыхание, и внутри будто что-то сжалось.

— Считаете, он нарочно всё подстроил? — спросил я, стараясь говорить спокойно. Но голос чуть охрип. Воспоминания о той ночи, о бледных, обескровленных лицах и сладковатом запахе мёртвых тел вернулись резко, будто я только что уронил топор.

Морозов не сразу ответил. Посмотрел в глубину леса, будто проверяя, не подслушивает ли кто.

— Думаю, да, — ответил он наконец. — Может быть, не сам, но все делалось с его ведома. Я обратил внимание: на ночных гостях были следы серой глины. Такая в округе встречается только в одном месте — возле родника, что выходит из-под земли в паре километров от особняка. Мертвяки должны были уйти в сторону поселения. По следам живых. Но клятва, которую вы принимали, создала сильный всплеск силы. Это изменило их путь.

Он немного помолчал, а затем продолжил:

— Вот почему они свернули. Сделали крюк и пришли к нам.

Я на секунду замолчал, мысленно возвращаясь к событиям той ночи. А затем глухо ответил:

— Повезло.

— Вы сделали всё верно. Иволгин злился не на ваше решение. А потому что вы не испугались. И дали понять, что будете править по закону. Не по прихоти. А таких, как он, это пугает больше всего.

Я кивнул. Где-то внутри было всё ещё тревожно, но это чувство постепенно угасало.

— Хотя мне всё же думается, — произнёс я, поджав губы, — что он рассчитывал подставить Митрича. Сделать так, чтобы мы поверили: это старик натравил на мирную деревню ту стаю. Спровоцировал беду, а потом тихо отступил в тень.

Морозов чуть кивнул, будто эта мысль была у него самой первой. Но вслух он ничего не сказал. Только взгляд у него стал более сосредоточенным.

— Мне тоже так подумалось, — спокойно произнес воевода, чуть повернув голову в мою сторону. — Он молодой, в отличие от Митрича. Но характер… у него не сахар. Да и не бывает у нечисти иначе. Чем сильнее представитель этой братии — тем он опаснее. Тем тяжелее у него нрав.

Я кивнул. В голове ещё звучали слова Иволгина.

— Митрич мне показался куда спокойнее, — осторожно отозвался я. Не с уверенностью, а как бы проверяя, не обманулся ли в первом впечатлении.

— Спокойнее, — согласился воевода. — Но не слабее. Он старый, как сама земля. Таких мало осталось. И потому может себе позволить тишину, вместо гнева.

Он замолчал на пару шагов, словно давая словам осесть.

— А вот Иволгин силу ещё доказывает. Себе, другим… вам. Поэтому и дёргается. Опасен он не от злобы, а от желания доказать, что может держать территорию. А такие часто лезут в лоб, не думая о последствиях.

Я задумался. Лес вокруг был всё тем же, пахнущим хвоей и влажной корой. Но внутри стало немного тише. Как будто что-то встало на место.

— Митрич уже своё отвоевал, — спокойно продолжил Морозов, глядя вперёд, где тропа терялась в лёгкой дымке между стволами сосен. — Он прошёл длинный путь. От ярости и борьбы с человеками до понимания, что с нами лучше договориться, чем воевать. Не потому, что стал слабым. Просто спустя столетия понял: мир даёт больше, чем злоба.

Я молча слушал.

— Он знает цену времени, — продолжал воевода. — Понимает, что век у них не такой, как у людей, а куда длиннее. Но беда в другом. Нечисть, она хоть и живёт долго, но рождается крайне редко. Чтобы на свет появился новый леший — кто-то из братии должен уйти. А то и не один. Иногда целый род истончается, чтобы дать дорогу новому.

Он помолчал. Лошадь под ним тихо фыркнула, стряхивая с гривы насекомое. Воздух вокруг наполнился запахом нагретой хвои и влажной земли.

— Мы можем терять людей, наши ряды быстро восстанавливаются. Мальчишки взрослеют, становятся бойцами, женщины рожают. А вот лешак, погибший или ушедший — это дыра. Не только в их ряду, но и в природе. Если хранитель леса уходит и наследника не оставляет, лес словно бы сиротеет. Туда сразу лезет всякая дрянь.

Я кивнул, жадно вбирая в себя важные слова про новый чудной мир. И вдруг мысль, которая давно вертелась в голове, будто оформилась сама собой:

— Вот оно как… — пробормотал я и посмотрел на Морозова. — Значит, Иволгин пришёл оттуда, где места ему не было?

— Верно мыслите, князь, — не скрывая одобрения кивнул Морозов. — Иволгин бежал из мест, где ему не было житья. Где его или гнали, или не принимали. А здесь приняли. Выделили владения. Слово дали, место у костра указали. И Иволгин пустил корни. Стал обрастать помощниками из тех, кому по душе его взгляды.

Я вёл лошадь по тропе и молча слушал. Всё в голове потихоньку выстраивалось в более цельную картину.

— Он не любит людей, — произнёс я, больше для себя, чем в ожидании ответа.

Морозов посмотрел на меня и чуть кивнул.

— Он не знает, на что мы способны. Слишком молод и горяч. Чтобы быть добрым соседом, надо уметь сдерживаться. А он пока способен только идти напролом. Старого князя старался не задевать, потому что знал: тот и слова не скажет, просто встанет. И тогда ноги Иволгина станут короче. А вот с вами решил попробовать. Парень, который только прибыл из столицы. Совсем еще зеленый. Может, поддастся и уступит. Вот и норов полез.

— Я заметил, — сухо согласился я. — В этом лесу у каждого своё место. Но князь здесь один.

— Как оказалось, у вас с дядюшкой больше общего, чем кажется на первый взгляд. — заметил Морозов. — Тот тоже умел, не повышая голос, поставить на место зарвавшегося молодца. Не кулаком, не криком, а тоном. Взглядом. Словом, которое резало, точнее любого ножа. Хотя… мог, конечно, и в ухо двинуть, если совсем борзели. Но редко до того доходило.

Морозов усмехнулся чуть заметно, словно вспомнил что-то личное, из тех случаев, что не рассказывают.

— Мало кто решался с князем тягаться, — продолжил он. — Потому что за ним стояла не только дружина и поданные Северска, но и покон. Сила договора, заключённого в этих землях, — это не просто традиция. Не красивая легенда. Это настоящая, ощутимая сила.

Он сделал короткую паузу, давая словам осесть.

— Её нельзя измерить, но каждый нечистый нутром чувствует. Особенно если молчит. Это у нас, людей, век короткий. Мы забываем, нарушаем, думаем, что пронесёт. Надеемся на авось. А у них память долгая. Они каждую рану могут столетиями помнить, как свежую.

Я слушал не перебивая. В этих словах не было назидания. Только правда. Ровная, как дорога, по которой мы ехали. Путь ради мира, за который дядюшка когда-то держался. И который теперь держать придётся мне.

— Мне показалось, что Иволгин разозлился, — пробормотал я — Как бы это не аукнулось людям из окрестных деревень…

— Он молод, — вздохнул Морозов. — И самонадеян. Думает, раз пустили, значит, леший стал здесь своим. И позволили вести себя, как хочешь. А это ошибка. Надеюсь, он привыкнет к текущему положению дел. Поймёт, где проходит граница дозволенного.

Воевода замолчал, а потом добавил, чуть тише, почти без интонации:

— А если не привыкнет — придётся отправить его туда, откуда пришёл. Слишком хрупкий у нас покой, чтобы его разбалтывать из-за одного упрямого лешего.

Слова прозвучали просто. Но в них было всё: и опыт, и тревога, и готовность — если что, действовать. Как это всегда делается, когда речь идёт уже не о политике, а о людях.

— Считаете, он не станет идти против Митрича? — спросил я, стараясь держать голос ровным.

Морозов не сразу ответил. Некоторое время он ехал молча, будто прикидывал в уме не только слова, но и последствия.

— Не решится, — наконец произнёс он. — Пусть Иволгин и силён, но неглуп. И понимает: Митрич не показывает и десятой доли своей мощи. Старик держит на себе больше, чем кажется. И расправлять плечи ему незачем. Пока.

— Хорошо, если так, — хмыкнул я.

— Так что, думаю, территориальный спор скоро решится, — добавил воевода. — Без лишнего шума. Иволгин вспылит, может, ещё попытается качнуть вес… но пойдет на попятную. Либо его заставит отступить лес.

Я не стал отвечать. Просто кивнул, решив поверить воеводе на слово. Заёрзал в седле, стараясь устроиться поудобнее, потому что ноги затекли, спина ныла, а седло будто специально было сделано для кого-то более привычного к подобным поездкам. Вздохнул, провёл ладонью по бедру, чтобы немного размять мышцы.

— А почему нам нельзя было сразу приехать к этому дому на машине? — уточнил я, чтобы отвлечься и сменить тему.

Морозов скосил на меня взгляд, и губы его чуть тронула полуулыбка.

— Потому что местные обитатели этого не любят, — спокойно пояснил он. — Машины шумят, гремят, воздух портят. А для них это… как в храм с грязными сапогами.

— Так представители от княжеской семьи сюда не каждый день с визитом приезжают, — возразил я. — Ради такого случая… могли бы и сделать исключение.

Морозов хмыкнул и заговорил:

— Понимаете, князь… исключений они не терпят. Один проехал, потом второй. А дальше техника, люди, столбы, провода…

Я чуть выпрямился в седле, чувствуя, как-то непривычно от этих простых фраз

— Можно, конечно, приехать на машине, — протянул Морозов, будто соглашаясь, и тут же добавил: — Но потом может оказаться, что у машины… ну, скажем, пропали колёса. Или весь двигатель куда-то делся. Бывает и такое происходит. Леший и его лесовики — народ не злобный, но терпеть не могут лишнего шума. Особенно когда кто-то по их тропам на железном звере катится.

Он посмотрел на меня сбоку, и в голосе уже звучала явная ирония:

— И тогда нам пришлось бы возвращаться до деревни пешком. Радуйтесь уж, что комары не кусают.

Я приоткрыл рот, уже почти собираясь что-то сказать — и только теперь понял, что Морозов прав. Вокруг не было ни одного комара. Не слышно даже назойливого звона. И это в начале лета, когда обычно лезут в глаза, уши и за воротник. Странно. Даже немного тревожно.

Морозов заметил моё удивление и улыбнулся. Спокойно, как человек, которому уже не впервой видеть, как лес сам выбирает, кого тронуть, а кого оставить в покое.

* * *

— Как съездили? — с любопытством спросил хозяин дома, когда мы въехали во двор. Он стоял у ворот, подбоченившись, и выглядел так, будто уже всё знал, но всё равно хотел услышать от нас.

Морозов, не спеша, соскочил с лошади, передал поводья подбежавшему мальчишке и спокойно ответил:

— Всё хорошо. Правда, вышло некое… недопонимание.

Хозяин нахмурился. Не испугался, а сразу перешёл в расчетливый режим. Быстро, деловито уточнил:

— Последствий этих недопониманий ждать?

Морозов покачал головой, поправляя ворот куртки.

— Наверное, нет. Но лучше пока быть настороже. И в Западный лес не соваться. Особенно без нужды. Там сейчас… может быть неспокойно.

Мужчина кивнул с понимающей серьёзностью. Лицо у него было всё тем же спокойным, но взгляд стал чуть внимательнее.

— В Западный не соваться, — повторил он. — Спасибо, мастер. Так своим и передам. Пусть лучше сено в поле косят, чем по лесам шастают.

Мы передали лошадей в заботливые руки местной ребятни, отказавшись от настойчивого, по-доброму тёплого приглашения на обед.

— Супруга, как в воду глядела, — с лёгкой досадой сказал хозяин подворья, провожая нас к воротам. — Вы бы её проверили, мастер Морозов. Может, и впрямь ведьма. Тогда бы я уже точно перестал с ней спорить.

— А с чего ты это взял? — глядя исподлобья, поинтересовался Морозов.

Мужчина развёл руками, будто оправдывался перед самим собой:

— Да она мне после вашего отъезда и сказала — мол, не станут князь с воеводой у нас обедать. Не потому, что побрезгуют. У них, говорит, времени не будет. Уедут, как только с лошадей слезут.

— Прямо так и сказала? — хитро прищурился Морозов. — Таких, друг мой, прозорливыми кличут, а не ведьмами.

Хозяин почесал затылок, но тут же, чуть смутившись, добавил:

— Она вам ещё пирожков с собой собрала…

Он махнул рукой сыну, и тот, едва услышав, уже мчался с крыльца, держа в руках аккуратную плетёную корзину. За ним по пятам крался мелкий дворовый пёс, не сводя глаз с угощения и делая вид, будто просто так рядом оказался.

— Вы уж отведайте, — с ноткой смущенной гордости сказал мужчина. — От всей души.

— Благодарю, — кивнул я, принимая корзину, тепло от которой приятно жгло ладони, пахло свежей выпечкой и чем-то душевным, домашним. — Мы и впрямь проголодались. Но остаться никак не можем. Дела сами себя не разберут.

— Вы князь, — с пониманием кивнул он. — У вас завсегда дел полно. Будьте здравы, и пусть дорога гладкой будет.

— И вам мира, — ответил я, коротко, но от сердца.

Мы попрощались, шагнули за ворота и сели в машину. Время уже близилось к обеду, а дел у нас и правда было ещё предостаточно.

— И часто появляются такие споры? — спросил я, когда Морозов завёл двигатель. Машина тихо загудела, плавно тронулась с места, и я устроился поудобнее на пассажирском сиденье. — Ну как с этими лешими?

— Редко, — негромко ответил воевода. — Лешие это древний, гордый народ. Они в свои дела людей пускать не любят. Всё стараются решать по-своему, по-тихому. До князя доходят только если уже совсем зацепились бородами. Или когда поняли, что лучше прибегнуть к разрешению спора со стороны. В городе хватает других, рангом помельче. Они в Синоде должны на учет вставать, да только таких немного. А вот приблудной нечисти… целый котёл. Кто в бегах, кто просто с местом не определился. Кто решил, что в людской суете можно затаиться.

Я чуть усмехнулся, глядя, как за окном мелькают деревья.

— И все как на подбор: с непростой судьбой, гордым нравом и стремлением устраивать самосуд?

— Ещё бы, — отозвался он с кривой ухмылкой. — ТКе что в Синоде регистрируются еще более-менее предсказуемые. А вот те, что без бумажек, без договоров и без совести — вот с ними хлопот хватает.

Он чуть нахмурился, как человек, который к этому уже привык и просто берёт во внимание.

— Кто в бегах, кто после конфликта свой дом покинул, кто ищет, где потише. И у всех характер, старые обиды и привычки, которым сотни лет. И каждый из них считает, что его беда особая. Так что скучать точно не придётся, князь.

— Прямо как люди, — заметил я.

— Вот-вот, — подтвердил Морозов.

— Я уже заметил, — кивнул я, поняв, что унаследованное хозяйство оказалось… не просто большим. А живым и очень капризным.

— А откуда эта самая нечисть берётся? — спросил я как бы между делом.

Морозов пожал плечами, как человек, который тысячу раз слышал этот вопрос, но до сих пор не нашёл универсального ответа:

— По-разному. Кто-то, как домовые, полевые… — он махнул рукой, — получают второй шанс. Пожили свое, да и в посмертии остались сильно связаны с домом, с землёй. Вот и остаются помогать семье. Иногда ворчат, но по сути — добрые.

— Ага, — хмыкнул я, — такие себе пенсионеры с полезными привычками.

— Вроде того, — усмехнулся воевода. — А кто-то наоборот, не захотел уходить по-человечески. Или ушёл… не туда. После смерти такие перерождаются в упырей и прочих, кто человека за добычу считает.

Он чуть помедлил, а потом добавил:

— А ещё… многие просто приходят. Из леса.

Я повернулся в его сторону и удивленно уточнил:

— В смысле — из леса?

Морозов нахмурился, а затем глухо произнес:

— С той стороны.

— Получается…такая пришлая нечисть людям вредит?

Морозов бросил на меня короткий взгляд:

— Не вся, — спокойно ответил он. — Есть чёткая процедура. Если нечисть хочет жить среди людей, то обязательно должна встать на учёт. Получить регистрацию в Синоде. Но…

Он пожал плечами и продолжил:

— Они не могут выявить все случаи появления. Иногда нечисть сама до конца не понимает, что с ней происходит. Или скрывается. И тогда всё зависит от того, насколько она разумна и чего хочет.

Я задумчиво провёл ладонью по подбородку, чувствуя, как внутренне начинает складываться совсем другая картина. Менее сказочная, более живая. А затем пробормотал:

— Интересно. Выходит, здесь полно нелегалов, а Синод может даже не знать?

— Выходит, так, — спокойно согласился Морозов. — Представителей Синода здесь немного. А край большой. Всё не проконтролируешь.

— Вот оно что… — протянул я.

Потом, не поворачиваясь, спросил:

— А сейчас в княжестве есть лесозаготовительные мануфактуры?

— Конечно, — кивнул Морозов, понимая, к чему я веду. — Небольшие. Местные. Работают строго так, как им говорят… лесничие. Лесовики, которые с лешими в той избушке были. Только те это малая часть от клана. Люди здесь суеверные, да. Большинство лешего не видели, но верят, что он существует.

Я слегка кивнул.

— А если придёт крупная мануфактура, которая будет жить… ну, в балансе?

Воевода покачал головой:

— Такая обязательно попытается схитрить. Зайти чуть глубже, срубить побольше. А за такое в этих землях не штрафуют. Здесь сначала сгорает техника, затем исчезают люди. А потом приказчик приходит к вам требовать ответа. Потому что «договор был», а «их никто не предупреждал». Если вообще приходит. А может стать так, что его найдут повешенным за ноги на высоком дереве. Хорошо, если целого. Лешие ведь не для того созданы, чтобы лес раздавать. Они его хранят. Суть у них такая от природы. Ни один из них не позволит превратить лес в делянки, пусть даже в самых лучших намерениях. Хоть договора подпиши, хоть бумаги заверь. У них договор с самой землёй. А она не торгуется

Я снова кивнул.

— Этот мир не против людей, — продолжил воевода. — Он живет по своим законам, нарушать которые всё равно что ломать корни дерева, надеясь, что оно вырастет быстрее.

— А другие предприятия? — уточнил я.

— С агропромышленным комплексом будет то же самое, — спокойно ответил воевода. — Земля здесь хоть и плодородная, но у каждого участка свои старые порядки. Большие хозяйства начнут гнать технику, менять русла рек, заливать поля химией — и всё пойдёт наперекосяк. То корова сдохнет, то трактора в грязи увязнут так, что не вытащишь. Или начнёт людям всякое мерещиться… а потом и не только мерещиться.

Он вздохнул как человек, который уже не раз видел, как заканчиваются попытки «распахать мир по-новому».

— А строителям? — уточнил я.

— Северск им неинтересен, — пожал плечами Морозов. — Люди не торопятся сюда переезжать. Новые дома пустовать будут. А строить ради красивой картинки никто не станет.

Я кивнул, не сразу отвечая. В голове уже начали складываться планы. Неполные, зыбкие, но всё же — шаги.

— Всё равно, — сказал я спустя паузу, — по приезде посмотрю, какие ещё предложения от промышленников лежат на столе. Вдруг есть что-то разумное. Не ломающее покон. Может, получится договориться с местной нечистью.

Морозов посмотрел на меня краем глаза и чуть усмехнулся.

— Ну что же, князь… если кому это и удастся — то, может, и вам. Главное, помните: договариваться здесь можно. Но только если вы сами не забываете, с кем говорите. И зачем.

Я ничего не ответил. Но про себя решил, что говорить я буду. Но слушать придётся вдвое больше.

Глава 17

Домовой

В поместье мы прибыли, когда солнце уже стало клониться к закату. Мягкий свет ложился косыми тенями на лужайки, по оконным рамам ползли отсветы, а воздух наполнился вечерней прохладой и чем-то терпким, хвойным.

Машина остановилась у крыльца. Я неторопливо выбрался наружу, расправил плечи и довольно потянулся. Позвоночник отозвался тихим щелчком.

Откуда-то издали доносился ленивый хор лягушачьих голосов. В лесу, с той стороны, где тень уже сгущалась, кукушка мерно отсчитывала чьи-то годы. В этом ритме было что-то странное. Затягивающее. Настолько, что в какой-то момент я поймал себя на мысли: а сколько бы она насчитала мне?

И почти машинально захотелось спросить. Я даже открыл было рот, но вовремя остановился. Мало ли как здесь это работает? Не хватало ещё по собственной глупости заключить какой-нибудь дурацкий договор с какой-то птицей. А потом выяснить, что отдал ей: лет десять жизни… или полцарства.

Будто подтверждая мои мысли, кукушка внезапно умолкла. И в этом коротком молчании вечер стал ощутимей, как будто сам дом, лес и воздух прислушались: не сказал ли я чего лишнего.

Я тихо выдохнул. Покачал головой, медленно направился к крыльцу. Двор был пуст, дружинников не было видно. Но из-за дома доносились голоса, негромкий смех, будто кто-то рассказывал байку, да вполголоса комментировал.

Я поднялся по каменным ступеням, потянул на себя скрипнувшую тяжёлую дверь и вошел в особняк.

В гостиной было тихо. Уютно и как-то по-домашнему спокойно. Только в камине потрескивали поленья, отбрасывая на стены и потолок дрожащие золотые отсветы. Я уловил слабый запах чабреца и чего-то пряного.

На столике у камина уже стоял тяжёлый фарфоровый купол — тот самый, что обычно накрывает заварник. Судя по форме, внутри прятался чайник. Рядом расположилась аккуратная вазочка с печеньем. Всё выглядело так, будто меня здесь ждали. Или просто готовились к моему появлению.

Я медленно пересёк комнату. Тяжело опустился в кресло, которое мягко пружинило подо мной, будто подстраивалось. Руки легли на подлокотники, взгляд сам собой остановился на огне.

Пламя было неярким. Оно не столько грело, сколько успокаивало — будто за день ты сделал всё, что мог, и теперь можно просто сидеть, не думая ни о чем.

— Здравы будьте, мастер.

Незнакомый тихий голос прозвучал в тишине комнаты как удар колокола. От неожиданности я вздрогнул. Сердце ухнуло в пятки, и только собственная гордость не позволила вскочить с кресла, как мальчишке, застигнутому врасплох.

Обернулся. В нескольких шагах от меня стоял седоволосый мужчина. Он усмехался чуть насмешливо, но без злобы. На нём была просторная рубаха, подпоясанная верёвкой, и такие же широкие штаны. Простая одежда, будто с крестьянского праздника. Длинные волосы стянуты надо лбом лентой. Лицо… обыкновенное, даже добродушное. Если не смотреть слишком пристально.

Он, заметив, что я, наконец, обратил на него внимание, склонился в вежливом, чуть наигранном поклоне:

— Меня зовут Никифор. Я, как это… говорится…

Он замялся, подбирая слова, будто язык человеческий ему был неродной. Хотя я уже понял, с кем имею дело.

Через привычно сшитую людскую личину проступал подлинный облик собеседника. Невысокий, босой старик с растрёпанными седыми волосами. Всё в нём было будто бы обычным: простые черты лица, сутулость, мягкость походки. Но всё же… ногти. Слишком длинные. Пальцы — будто тоньше, чем должны быть. И глаза.

Вот глаза выдавали его настоящую суть.

Зрачки не просто отражали свет. Они слегка тлели, как угольки в золе.

Этот образ был точь-в-точь как на старом рисунке в дневнике прежнего князя. Даже мелкие детали сошлись: и ленточка, и босые ступни, не чужой, но точно не человеческий взгляд.

Передо мной стоял домовой. И пришёл он явно не ради приветствия.

— Мастер-распорядитель дома, — с достоинством произнёс Никифор, слегка выпрямив спину и всё ещё сохраняя ту самую, чуть лукавую улыбку.

— То есть… домовой? — прищурившись уточнил я.

Он тут же развёл руки в стороны, словно соглашаясь с очевидным, и чуть кивнул:

— Истинно так. Домовой, как вы изволили выразиться.

Помолчал на мгновение, оценивающе глядя на меня, потом добавил с лёгким наклоном головы:

— Молодой князь может видеть истинные личины? Сильный дар…

Последние слова он произнёс с особой интонацией. Сдержанно, почти уважительно, но… сквозь зубы. Не то раздражение, не то досада, не то просто факт, проглоченный без удовольствия.

Я нахмурился. Слова в дневнике дяди всплыли в памяти сами собой: «Домовой — существо старое, бывает привередлив. Любит порядок, но не терпит перемен. Особенно если не он в доме главный».

Я посмотрел прямо на Никифора. Его облик был всё тем же: чуть сутулый, с аккуратной добродушной маской, но в глазах оставался тот же угольный отсвет. Домовой молчал, не торопясь ожидая продолжения беседы.

Я решил не юлить. Говорить прямо — порой лучший способ прояснить обстановку.

— Скажи-ка, Никифор, я тебе не нравлюсь? — спросил я ровно, без нажима, но и без наивности.

Домовой чуть приподнял бровь, будто не ожидал такого лобового хода. А потом медленно выдохнул, точно оценивая, насколько откровенным стоит быть с тем, кто только вступил в права, но уже видит больше чем нужно.

— А должен? — внезапно оживился старик, и в голосе его прозвучала почти весёлая дерзость. Он скрестил руки на груди, качнулся с пятки на носок, будто примеряясь к новой роли в спектакле. — Вы ж не красна девица, чтобы нравиться. И не Мурзик, к слову. Тот хоть и вертлявый хвост, а всё ж полезный. Мышей гоняет, мух в дом не пускает. Мех у него на ощупь точно шелк, не иначе. И, заметьте, не линяет!

Я кивнул с преувеличенной серьёзностью:

— Сложно с таким конкурировать. Уступаю по всем параметрам.

Домовой нахмурился, взгляд стал чуть подозрительным, и он резко сменил тон:

— А чего вы с ним делать надумали? — спросил уже настороженно, глядя, как будто прямо в душу. — Мурзика обижать не надо.

Он погрозил мне пальцем, неторопливо, но очень осознанно, словно этим жестом ставил границу.

— Это вы у нас человек новый, хоть и наследник прежнего хозяина. А белка здесь давно. Он для меня не просто зверушка на подоконнике. Это член семьи. Пусть пьющий, но с этой хворобой борется. Я Мурзика в обиду не дам.

Я чуть откинулся в кресле и поднял ладони, давая понять, что не замышляю ничего против его пушистого любимца.

— Мир, — сказал я с лёгкой усмешкой. — Ни одно ухо в доме не пострадает. Даже если оно беличье.

Никифор ещё пару секунд подозрительно на меня смотрел, а потом кивнул — вроде как принял извинение, которого не было.

— А в записях дядюшки, — начал я ровно, слегка прищурившись, — упомянуто, что домовые служат дому. Он писал, что с хозяином вы всегда были в добрых отношениях.

Никифор тут же нахмурился, словно я ненароком задел за что-то личное. Поджал губы и буркнул, уже не таким весёлым тоном:

— Я служу. Но не прислуживаю, — отчеканил домовой. — И уж тем более не в рабстве. Между прочим, у меня есть характер.

Собеседник говорил с нажимом, но скорее с обидой, чем с гневом. Хотя что-то в облике домового чуть изменилось.

— И эти самые… — он замолчал, нахмурился ещё больше и потер лоб, как будто пытался вытащить нужное слово из недр памяти.

— Чувства? — осторожно подсказал я.

— И они тоже! — вскинулся он неожиданно резко, будто моя догадка только подлила масла в огонь.

На секунду в его глазах вспыхнули те самые тлеющие угольки, только теперь — с явным жаром. Фигура Никифора как будто на миг вытянулась, стала выше, шире, тень от него легла плотнее. И дом заметно замер.

— Или вы считаете, — громко произнёс он, — что у меня характера не должно быть⁈

Я невольно выпрямился в кресле, чувствуя, как между нами повисла та самая тонкая грань, что отделяет духа-хранителя от духа-обидчика. Слова звучали не как угроза. Скорее, как требование признания. Доказательство того, что за этой личиной есть не просто сущность, вполне живая личность. Пусть и не совсем человеческая.

— Наоборот, — ответил я спокойно, — я как раз уважаю тех, у кого есть характер. У меня он тоже имеется, чего мне батюшка простить не смог и сюда сослал.

Уголок рта у Никифора дёрнулся. И гнев начал спадать, как внезапно налетевший, но недолго державшийся ветер.

— Это что у нас здесь за бунт? — раздался от входа знакомый голос Морозова.

Я обернулся, а Никифор, услышав воеводу, сразу как-то поубавился в размерах. Угли в глазах потухли, спина чуть сутулилась, и взгляд стал скорее обиженно-укоризненным, чем гневным. Насупился, будто его застали за чем-то не вполне приличным.

— Никакого бунта, — буркнул он. — Просто регент задает вопросы. И Мурзику грозит… конкурированием.

Никифор бросил в мою сторону взгляд, в котором явно читалось: «мы всё записали».

— Вы уж ему поясните, — продолжал он, обращаясь к Морозову, — что такие вещи у нас не пройдут. Я не позволю. У меня тоже есть характер и эти самые… — он помолчал, расправил плечи, — чувства. Вот.

— Ну ты чего, Никифор? — добродушно усмехнулся Владимир, проходя вглубь комнаты. — Неужто Епифан опять на крыльцо сора намёл? Я ему передам, чтобы был аккуратнее.

Домовой фыркнул, но уже без настоящего раздражения, а скорее ради порядка. Он хотел ещё что-то добавить, но передумал, махнул рукой и исчез — не буквально, а просто вышел, как будто растворившись в доме.

Я усмехнулся и посмотрел на Морозова:

— Знаете, с таким распорядителем я даже за котёл в подвале спокоен. Если и там кто живёт — Никифор точно его под каблуком держит.

— Не сомневайтесь, — кивнул воевода. — Здесь, если кто и настоящий хозяин, так это домовой. А вам ещё придётся заслужить право в этом доме слова вставлять.

— В дневнике старого князя было сказано, что домовому нужно оставлять дары, — произнёс я, глядя в сторону, где недавно растворился в воздухе наш местный хранитель. — Но я не думаю, что Никифору нужно ставить в углу блюдце с молоком. Это… как-то не в его стиле. Не котенок ведь.

Морозов тут же обернулся ко мне, и видом, будто я предложил поджечь храм. Лицо увоеводы вытянулось с выражением почти священного ужаса.

— Не вздумайте даже в шутку такого сделать, — сказал он, понизив голос, как будто стены могли донести мои слова до кого не надо. — Мало того что Мурзик всё вылакает, так потом ещё начнёт животом маяться. Стонать будет на всю гостиную.

— Он и лактозу не переносит? — сдержанно уточнил я, всё же не удержавшись от лёгкой усмешки.

Морозов замер, как будто услышал заклинание. Потом чуть склонил голову и терпеливо пояснил, с тем самым видом, каким обычно разговаривают с особенно недалекими больными:

— Молоко он плохо усваивает. Пузо раздувает, и до лотка может не долететь. А вы потом объясняйте Никифору, что это был ритуал, а не издевательство. Вас за такое точно не похвалят.

Я кивнул с самым серьёзным видом, хотя губы слегка дёрнулись.

— Записал: молоко не оставлять. Белку не обижать. Домовому выражать уважение, но без кисломолочных продуктов. В общем, жить можно.

— А уж если Никифор догадается, что вы для него поставили еду как для домашнего питомца, — протянул Морозов, понижая голос до почти заговорщического, — то вовсе…

— Разозлится? — предположил я, приподняв бровь.

— Нет, — вздохнул воевода. — Куда хуже. Он обидится. А вот обиженный домовой — это уже не гостеприимный хранитель, а злопамятный сосед со скверным характером. Он не злобный, но память у него такая, что вам и не снилось. Будет эту миску с молоком вспоминать до конца ваших дней. И обязательно найдет способ напомнить.

— Типа чтобы сахар в чае с одной стороны таял, а с другой — нет? — уточнил я, уже слегка улыбаясь.

— Или чтобы часы отставали только тогда, когда вы опаздываете. Или чтобы свет моргал, когда о чём-то важном думаете. Никифор не навредит — не в его это правилах. Но мелочь за мелочью будет изводить, как капля, которая в подвале по железу стучит. Годами.

Я уселся удобнее, задумался.

— Значит, дядюшка ошибся? — удивился я. — Он прописал этот ритуал в тетради.

— Нет, — протянул воевода, задумчиво глядя в сторону, — старый князь как раз и не ошибся. Просто… он прописал ритуал приручения юного и дикого домового. Того, кто только появился, ещё не осознаёт ни своей силы, ни сути вещей. Когда они нарождаются, то бывают как котята. Любопытные, неуклюжие, диковатые. Их тогда и потчевать можно, и уговаривать, и баловать всякими вкусностями. Леденец на блюдечке для них целый жест. Лоскуток с вышивкой — почти признание. Они это ценят. Растут, учатся… привязываются. Но со взрослым домовым такие фокусы не пройдут. Он уже осознает потустороннюю реальность. У него есть дом, есть характер и… взгляды. В лучшем случае он решит, что человек просто добрый, но глуповатый. Такой, знаете, из тех, кто бабушке в автобусе конфету протягивает, потому что думает, будто это вежливо.

Я качнул головой.

— С такого взять нечего. Посмеётся да забудет. Но это ещё ладно.

— А вот в худшем… — Морозов покачал головой, — он сделает вывод, что человек его за зверушку домашнюю принял. Как Мурзика, только посерьёзнее. И за такое он обязательно накажет. Не злобно, в скорее… воспитательно. Чтобы в следующий раз знал, с кем за стол садится. И сколько стоит уважение.

Морозов горько вздохнул, который на себе испытал такое «воспитательное наказание».

— Ваш дядюшка знал, как подать дар, чтобы не обидеть, — продолжил он. — Там не в подарке суть. А в отношении. Хоть ты мед нечисти поднеси — если с уважением, с толком, да в нужное время, примет. А если из вежливости, как коту миску… считай, подписал себе головную боль на годы вперёд.

Я кивнул, запоминая. В этом доме, как выясняется, даже у дара должна быть интонация.

Морозов молча поднял крышку, под которой, как и положено в этом доме, прятался чайник. В воздух тотчас качнулся мягкий, тёплый аромат мяты, душицы и ещё чего-то еле уловимого, но незнакомого.

Владимир разлил отвар по чашкам с тем неторопливым уважением, с каким старожилы делят между собой последний кусок пирога.

— Напиток сегодня на редкость хорош, — довольно заметил воевода, устраиваясь поудобнее. — Это Никифор для вас расстарался. Чтобы вы поняли, какой он талантливый, заботливый и вообще в быту незаменимый. Даже несмотря на то, что вас пока ещё за важного не считает.

Я взял чашку, сделал осторожный глоток, который оказался горьковатым, но с лёгкой медовой нотой в послевкусии, и буркнул скорее для порядка:

— Я же клятву принёс.

Морозов криво усмехнулся:

— Вы принесли клятву дружине. А нечисть, что живет в доме, пока только к вам присматривается. Ваши с ними договоры еще впереди.

Я только покачал головой, делая ещё один глоток. Воевода же помолчал, глядя в огонь, потом тихо добавил:

— Но сдаётся мне, что он всё ещё скучает по старому князю. Они часто вечерами сидели в гостиной и беседовали. Иногда даже в шахматы играли. Порой доска покрывалась пылью, но никто не трогал фигуры до следующего хода. Иногда по неделе приходилось одному из них ответного хода ждать.

Я чуть нахмурился и признался с лёгким вздохом:

— А я вот в шахматы не особо умею.

Морозов тут же усмехнулся, глядя на меня с тем самым выражением, каким смотрят на человека, который только что наступил в тайную зону ответственности домового:

— Никифор может научить. Если вы ему по сердцу придётесь. Он, конечно, не всё сразу покажет. Сначала будет вам пешками выкладывать странные фигуры, потом на доске порядок менять… Но, если потерпите, он научит. А если совсем повезёт, то и по чуть-чуть поддаваться начнёт. Из уважения.

Я негромко рассмеялся:

— Поддавки от домового — это, пожалуй, признание на высшем уровне.

— Это уже почти договор, — подмигнул Морозов. — Даже куда крепче обычного договора.

— Я всё равно хочу нанять кухарку, — спокойно сказал я, глядя на чаинку, что кружилась на дне чашки. — Желательно не домового. Чтобы в ответственный момент опять исчезнет в стене. И секретаря тоже.

Морозов кивнул:

— Помню. Завтра займусь поиском персонала. Секретарь должен жить в особняке?

— Думаю, да, — кивнул я. — Или быть постоянно на связи. Чтобы я знал, кто куда и зачем.

Воевода приподнял бровь, усмехнулся:

— Это можно устроить. Кандидаты найдутся. Главное, чтобы у них было чутьё. А то ведь у нас здесь не канцелярия, а… — он оглядел комнату, — дом с характером. Не каждый выдержит.

— Я сам пока не уверен, выдержу ли, — заметил я, потягивая отвар.

Морозов встал, слегка потянулся и произнёс:

— Займёмся этим завтра. А сегодня пора спать, юный князь. День был длинным, и вы его отработали на полную. Даже с лешим успели пообщаться.

— С двумя, — напомнил я.

— Ну вот, — усмехнулся он. — А говорят, что первые дни на службе бывают лёгкими. Врут.

В этом я был полностью согласен с воеводой. Спорить не хотелось — ни с ним, ни с усталостью, которая словно мягким пледом легла на плечи. Я быстро допил горячий отвар, почувствовав, как он растекается теплом до самых пальцев. Перевернул чашку и поставил ее на блюдце, под одобрительный взгляд Морозова. Затем встал с кресла и направился на второй этаж.

Дом дышал ночной тишиной. Ступени не скрипели, только мягко отзывались под ногами. В своей комнате я почти на автомате разделся, сложил одежду на стул и прошёл в ванную. Холодная вода взбодрила, унесла с собой остатки дневной суеты и запах леса, костра, тревожных разговоров. Всё это оставалось позади, как будто и не со мной было.

Вернувшись в спальню, я на секунду замер у двери: на столе снова стоял ужин. Скатерть была ровно расправлена, приборы лежали точно, а запах — тёплый, домашний — разливался по комнате.

— Благодарю, — сказал я вслух, чуть громче обычного, точно зная, кто постарался. Пусть и не показывался.

Похлёбка была наваристой, с ароматными грибами, кусочками курицы и зеленью. Пирог с капустой — пышный, тёплый, будто его только что вынули из печи. На десерт было наливное яблоко, глянцевое, с тонким ароматом лета. Всё было просто. Но в этой простоте ощущалась забота. Такая, что становится немного теплее даже в совершенно незнакомом доме.

Я ел неторопливо, с благодарностью. Потом собрал всё на поднос, отнёс к двери и выставил в коридор. Не из лени — просто понял: так здесь принято.

Потом я завалился в кровать. Я вытянул руку к тумбочке, открыл ящик и достал дневник князя — тот самый, что стал мне путеводной нитью в этом странном крае. Кожа обложки потеплела в ладонях, страницы приятно шуршали, когда я перелистывал их. Записи были сделаны разным почерком, видно, писались в разные годы, под разное настроение. Где-то строго, где-то с иронией. Но все — с опытом.

Я принялся читать заметки о нечисти, что водится в этих местах. О тех, кого видят краем глаза. Кто выходит из леса только в сумерках, и тех, кто, наоборот, никогда его не покидает. Были упомянуты старые поконные правила, предостережения, наблюдения. И среди строчек — тихая мудрость: не бояться, а понимать.

Но почитать долго не удалось.

Усталость, словно терпеливый сторож, дождалась, пока я расслаблюсь, и мягко подтолкнула в спину. Веки тяжело опустились сами собой. Строки поплыли, мысли растаяли, и дневник выскользнул из рук, аккуратно упав рядом на одеяло.

Я провалился в сон без сновидений. Тихий, глубокий, будто сам дом, наконец, позволил мне отдохнуть, приняв за своего.

Глава 18

Инвентаризация

Меня разбудили падающие на кровать солнечные лучи. Я с неохотой открыл глаза и какое-то время просто лежал, слушая, как ветер колышет ветви за приоткрытым окном. Со двора доносились редкие, но уверенные голоса птиц. К слову, я не помнил, что распахивал раму.

Я зевнул, потянулся и сел на кровати. Зябко поежился: в комнате было прохладно. Потер ладонями лицо, быстро встал, наскоро оделся и направился в ванную, чтобы привести себя в порядок.

Холодная вода быстро согнала остатки сна. А пара капель, которые попали за ворот рубахи, придали мне бодрости. Я наскоро вытер лицо и направился к выходу из комнаты.

Открыв дверь в коридор, я на пару секунд замер. Воздух в нем был наполнен ароматом прогретого дерева, старого воска и чего-то свежего — будто в доме развесили пучки крапивы и мяты. Сквозняк неторопливо прошелся по ногам. А где-то внизу, в гостиной, приглушённо постукивала посуда. Скорее всего, Морозов уже был на ногах.

Я поправил ворот рубашки и зашагал к лестнице. И пока я спускался по поскрипывающим ступеням в голове медленно выстраивался план на день. Впрочем, для начала нужно выпить чаю. И желательно избежать компании Мурзика.

Воевода и правда уже был на ногах. Он сидел у камина в белой рубахе, поверх которой был надет потертый жилет. В руке воевода держал чашку с чаем. Лучи света пробивались через окно, высвечивая седину в его волосах.

— Доброе утро, князь, — не оборачиваясь, произнес он.

— Доброе, — ответил я, подошел к камину и сел в свободное кресло.

На столике уже стоял пузатый чайник, от которого поднимался тонкий аромат. Я взял его, налил в чашку янтарного, чуть терпкого, отвара. По комнате поплыл запах чабреца. Сделал глоток, чувствуя, как жидкость обжигает гортань. А еще отвар оказался крепким и бодрящим. На блюде лежали румяные ватрушки с творогом. Недолго думая, я взял одну.

— Какие у нас планы на сегодня? — обернувшись ко мне, уточнил воевода.

— Ну, если сегодня на повестке дня нет споров между лешими и водяными, то хотелось бы попасть в управу, — ответил я и сделал глоток чая. — Почитать предложения от промышленников, посмотреть какие объекты стоят на балансе, и понять, в каком они состоянии. А затем подумать, где и сколько взять денег на их восстановление. Но сначала…

Я вынул из кармана телефон и нахмурился: связи в гостиной не было.

— Ладно, с этим разберемся по дороге, — решил я и убрал аппарат в карман. Затем допил чай и уже привычным движением перевернул чашку. — Пора ехать в город, мастер Морозов.

Воевода кивнул и накрыл чайник фарфоровым колпаком.

— Я подгоню машину, — произнес он и направился к выходу. Я последовал за ним, захватив еще одну ватрушку.

* * *

Морозов вёл уверенно, почти лениво. Я же устроился на пассажирском сиденье и глядя в окно, вертел в руке телефон. За стеклом проплывали сосны и тёмные ели. На выезде на шоссе я заметил рыжую лисицу, которая быстро перебежала дорогу. У деревьев, зверек остановился, бросив на нас короткий взгляд янтарных глаз. А затем лиса скрылась в лесу.

— Тут зверья хватает, — усмехнулся воевода.

— Не бешеные? — на всякий случай уточнил я.

— А вы хотите от лисицы спасти кого-нибудь? — спросил Владимир, пряча улыбку.

— Вы читали про того медведя? — хмуро осведомился я.

— Грех такое было не прочесть, не стал отпираться мужчина. — Молодой князь не побоялся медведя

— Я же не сумасшедший, возразил я. — Конечно, я испугался. Но там и впрямь была девушка.

— Верю, внезапно заявил воевода. — И думается мне, что не каждый стал бы пытаться спасти кого-то в диких животных.

— Мне просто повезло, что я не видел ту зверюгу. Иначе… я не стал продолжать, потому как тут же подумал, что равно бы перебрался через ограду.

Морозов не стал продолжать разговор, вероятно, чтобы меня не смущать.

На подъезде к городу, экран телефона, наконец, показал две палочки связи. И я уточнил:

— Мастер Морозов, не подскажете номер секретаря Совета?

Мужчина нахмурился:

— Мы можем туда заехать, все равно по дороге.

Я на секунду задумался, а затем покачал головой:

— Мне нужны копии всех предложений от промышленников. Если это начнут копировать уже сейчас, что немного сэкономит нам время.

Владимир продиктовал номер, который оказался городским, стационарным, и я набрал его.

Трубку не брали долго. И когда я уже хотел было завершить вызов, в динамике послышалось раздраженное:

— Слушаю.

Голос был женским. И судя по тону, собеседница явно была не очень довольна тем, что ей навязывают диалог.

— Добрый день, — вежливо начал я.

— Да какой же он добрый, когда спозаранку названивают? — перебила меня дама. — Я даже утренний чай не успела заварить, а тут уже натряхивают настойчиво… жалобщики всякие.

Она сделала паузу, видимо, набирая в грудь воздуха для продолжения монолога. Я же усмехнулся: похоже, секретарь знала все голоса членов Совета. Им бы она так хамить не решилась. Хотя, кто знает, может быть эта дама и их построила. Мало ли какие в этом княжестве взаимоотношения между людьми? Местная знать же, наверное, попросту не звонит в Совет за ненадобностью. А может быть, секретарь знает и их. Поэтому я поспешно произнес:

— Мне нужны копии всех предложений промышленников. Доставьте их, пожалуйста, курьером в управу, и сделайте это как можно быстрее.

Динамик некоторое время молчал. А затем дама ехидно произнесла:

— А размер ботинок князя вам не сообщить, господин хороший? Или завтрак горячий? Вроде голос взрослый, а все равно болтает тут, хулиган телефонный. Утомили уже.

— Я…

— Ты кругом под колпаком! — грозно перебила меня женщина. — А все равно выходишь на связь и квакаешь. Я в жандармерию сообщу, она тебя быстро вычислит и управу на тебя найдет. Последний понедельник на свободе живешь!

Я вздохнул:

— Меня зовут Николай Арсентьевич Медведев, регент Северского княжества.

В динамике возникла тишина. И я усмехнулся, представив, как вытянулось от удивления лицо секретаря.

— Р-р-регент? — наконец неуверенно произнесла она. — Точно вы?

— Он самый. Исполняю обязанности великого князя, — весело ответил я. — И мне нужны эти копии для рассмотрения заявок.

— Простите, мастер регент, — голос в динамике сменился на извиняюще-заискивающий. — Нам просто тут хулиганы всякие названивать повадились. Звонят и болтают разную чепуху. Городской-то телефон только для обращений и жалоб граждан используется. А все в основном на мобильный звонят.

— Ну простите, я смог найти только городской, — ответил я.

— Тысячу извинений. Подскажите, а мастер Осипов знает?

— О чем он должен знать? вежливо уточнил я.

— Что вы… что вам копии… ну, что вам документы эти понадобились?

— Вы сможете мне отправить нужные документы? спросил я, добавив в голос холода. — Или мне надобно на это разрешение Осипова?

— Все копии направлю вам в управу. Через полчасика ждите доставщика, отчеканила секретарь.

— Спасибо, — поблагодарил я сотрудницу и завершил вызов. А потом обернулся к воеводе:

— Оказывается, все рабочие звонки у них идут на мобильный телефон. Ты знал об этом?

Воевода пожал плечами, но я заметил в его глазах знакомый лукавый огонек. Который намекал на то, что Морозов был осведомлен обо всем, и теперь был явно доволен результатом:

— Я нечасто в Совет звонил, мастер Медведев. Поэтому откуда мне знать про такие тонкости?

Я только кивнул и уставился на дорогу.

Город встретил нас в своём обычном виде. Узкие улочки, фасады со свежей штукатуркой, а по тротуарам неспешным прогулочным шагом шли по своим делам местные. Всё выглядело так, будто имперские реформы сюда не дошли. Или дошли, но вернулись обратно.

Управление княжества стояло на углу площади. Здание было двухэтажным, серым, широким, с двумя колоннами у входа и гербом, на котором медвежья морда почему-то казалась сонной. Ступени были чуть подбиты, на камне виднелись следы влаги и мха.

Морозов заглушил мотор, бросил взгляд на здание:

— Страшное место, — пробормотал он.

— Почему? — удивленно уточнил я.

— Потому что это памятник бюрократии. — просто ответил воевода.

Я усмехнулся и открыл дверь:

— Иногда она полезна.

Я вышел из машины, Владимир последовал за мной:

— Это когда она полезна? — уточнил он.

— Например, когда промышленники будут подавать заявки на размещение здесь своих мануфактур, — ответил я.

Воевода удивленно взглянул на меня, а затем рассмеялся:

— Это так не работает, мастер-князь. Когда надо, бюрократия быстро убирается.

Я только пожал плечами и поднялся по ступеням крыльца. Потянул на себя тяжелую деревянную створку и оказался в просторном холле помещения. Осмотрелся.

Складывалось ощущение, что здесь только недавно устроили ремонт. Причем делали все наспех, под прибытие в княжество регента.

Пол был выложен массивной плиткой серого оттенка, местами потемневшей от времени. От двери вглубь тянулся идеально чистый, новый красный ковровый дорожник с синими полосами по краям. Стены были выбелены вручную, но то тут, то там виднелись потеки. В нишах на постаментах стояли каменные головы с задумчивыми лицами. В общих чертах всех лиц угадывалось едва заметное сходство, так что, видимо, это были бюсты прежних правителей края.

Потолок подпирали выкрашенные в тёмный орех балки, между ними висела кованая люстра.

Ковровая дорожка тянулась к широкой лестнице с резными перилами, которая вела на второй этаж. А от верхней площадки в крылья здания уводили два коридора.

У стен стояли обитые коричневой кожей массивные скамьи. На спинке каждой был вытиснен герб княжества. А слева от входа стояла старая стойка, за которой со скучающим видом дежурил дружинник в черной форме. Он сидел в кресле и с интересом читал газету. Услышав стук входной двери, парень оторвался от своего занятия и мигом изменился в лице:

— Доброе утро, князь, — поспешно произнес он, вскакивая с кресла.

— Доброе, — ответил я. — Красиво тут у вас.

— Так вот, недавно ремонт сделали, — похвастался тот и слегка покраснел от смущения.

Я усмехнулся:

— Через полчаса из Совета прибудет курьер. Пропусти его ко мне.

— Будет сделано, — отчеканил дружинник. И я направился к лестнице.

Кабинет князя располагался на втором этаже, в углу здания. Я открыл дверь в приемную, которая оказалась пустой. В воздухе стоял запах пыли, дерева и сушеной герани.

Стены были обшиты панелями из светлой лиственницы. У окна стоял стол секретаря. Его поверхность была покрыта множеством мелких царапин, будто по нему раз двадцать водили пером в раздражении. На углу расположилось тяжёлое пресс-папье в виде бочонка с надписью «мед», а рядом стоял стационарный телефон. Позади столика высилась спинка кресла. А вдоль стен расположились пустые шкафы, в которых должны были храниться папки с текущими делами.

— Секретаря, наверное, сократили, — пробормотал я, направляясь в сторону кабинета.

— Предыдущий князь редко сюда заезжал, — отозвался Морозов. — В основном по княжеству мотался. Так что секретаря здесь скорее для порядка держали.

— Не удивлен, — ответил я и толкнул дверь кабинета.

Комната была просторной, но не парадной. Пол был покрыт новым ковром, а окна выходили сразу в две стороны: на площадь и на задний двор, заросший сиренью. Между окнами расположился тяжелый стол с резными ножками. Слева располагался узкий шкаф с бумагами. А чуть ближе к двери виднелись полки с книгами. В углу рядом с ним стояла вешалка.

Я прошел к столу и сел в высокое кресло:

— Присаживайтесь, Мастер Морозов.

Воевода устроился на стуле напротив, осмотрелся по сторонам и произнес:

— Неуютно здесь как-то. Не проще было вести дела из поместья?

Я покачал головой:

— Зря, что-ли, тут ремонт затеяли и тратили государевы деньги?

— И то верно, — согласился воевода с кислым выражением на лице.

Я задумался, а затем произнес:

— Мне не очень удобно просить вас, воевода, но не могли бы вы съездить в коллегию Имперского имущества? Мне очень хотелось бы получить список предприятий. И их состояние.

К моему удивлению, Морозов просто кивнул, встал с кресла и быстро направился к дверям. Видимо, кабинет ему и правда не нравился, и он очень хотел уйти отсюда как можно быстрее. Я же откинулся на спинку кресла и уставился в окно.

Через несколько минут в приемной послышались приглушенные шаги, а затем лёгкий стук в дверь.

— Войдите, — распорядился я.

Створка открылась, и в проёме появился худощавый парень, в форме Императорской курьерской службы. Через плечо у него была сумка на манер почтальонской. Он сделал шаг в помещение, склонил голову в приветствии и произнес:

— Документы из Совета, князь.

— Спасибо, — кивнул я.

Парень прошел к столу, вынул конверт, запечатанный гербовой печатью, и положил его передо мной.

— А еще вот, — он разместил рядом с конвертом какой-то сверток. — Альбина Васильевна просила передать лично.

Он замер, глядя на меня и ожидая указаний.

— Можешь быть свободен, — произнес я и вынул из подставки нож для бумаг. Курьер кивнул и покинул помещение. Я же сломал печать и вскрыл конверт.

Внутри оказались листы бумаги, сколотые по нескольку штук в пачку. Я вынул их и с интересом принялся изучать.

Каждая пачка листов была подписана от руки. На листе красивым почерком были выведены название организации, контактное лицо и номер телефона. Предложения были одно щедрее другого. Мануфактурщики выстраивали графики с количеством возможных трудоустроенных людей, пояснительные записки с прокладыванием дорог от нужных им мест до Северска, обещаниями строительства новых домов и сетевых лавок.

Предложения о заготовке и переработке древесины я отложил на самый край стола. Туда же я, немного подумав, отправил и производство бумаги. Рядом легли документы от агропромышленных комплексов. Особое внимание я уделил энергетическим мануфактурам, которые обещали настроить по княжеству магических станций по генерации электричества.

— Очень надеюсь, что местная нечисть хоть их пустит, — пробормотал я, отложив их в сторону.

Следующим сектором были желающие на добычу и переработку железа и камня и прочих полезных ископаемых, коих в княжестве оказалось на удивление много. Их я тоже отложил в сторону, решив посоветоваться с Морозовым.

* * *

Воевода вернулся ближе к обеду. Он вошел в кабинет, держа в руках папку.

— Вот, — произнес он и положил ее передо мной на стол. — Все объекты на балансе княжества. От мельниц до пристаней.

Он сел в кресло напротив, с интересом рассматривая разложенные на столе бумаги. Я же открыл папку и принялся перебирать документы.

Список был длинный. И очень унылый. Княжество имело достаточно промышленных объектов, но все они были крайне плохими. Водяные мельницы требовали починки и замены колес, две пристани обветшали и имели пометку: закрытые от посещения людьми ввиду ветхости. Еще был порт, который был в плачевном состоянии. Два элеватора для хранения зерна пустовали и были закрыты, а мукомольная мануфактура едва работала. То же самое было и с фабрикой «Северская Сладость». В более-менее хорошем состоянии были только немногочисленные лекарни, да школы.

— Судоремонтная мануфактура, — пробормотал я, читая очередную бумагу. — Закрыт, требует капитального ремонта.

Я отложил бумагу, вздохнул и взглянул на сидевшего напротив Морозова:

— Мы, кажется, беднее, чем я полагал, — пробормотал я. — На все требуются деньги. Включая трамвайное депо, автопарк, А как мануфактуры на баланс попали?

— Этих князь прижал за какие-то прегрешения, — просто ответил воевода. — И забрал мануфактуры в интересах Империи. Только вот приказчики, которых от княжества назначили, проворовались и попали в острог. А мануфактуры еле дышат и в долгах все.

— Чтобы всё это поднять, нужно найти клад, — со вздохом заключил я. — Или два. У вас есть какая-нибудь нечисть, которая может показать, где искать?

Морозов нахмурился. И в душе затеплилась было надежда, что такая нечисть и правда есть, но воевода покачал головой:

— Да нет. Вроде.

Беседу прервал зазвонивший в кармане телефон. Я вынул аппарат. На экране высвечивался незнакомый номер. Я нахмурился, но нажал кнопку приема вызова:

— Слушаю.

— Мастер Медведев? — голос в динамике был мягкий, немного хриплый, со знакомым столичным акцентом. — Меня зовут Илья Петрович Голубев. Я представляю одну из мануфактурных объединений, чьи предложения вы, возможно, сейчас изучаете.

Я удивленно поднял бровь. Быстро же информация о том, что я затребовал бумаги, достигла нужных ушей.

— И я хотел бы обговорить все с вами лично, — продолжил собеседник. — Рассказать вам о плюсах, которое принесет наше мануфактурное объединение в…

Он замялся, и я понял, что сейчас собеседник быстро подбирает синоним к слову «дыра».

— В ваши края, — закончил собеседник.

— Когда?

— Давайте сегодня, — мгновенно ответил Голубев. — если вы еще не обедали, можем встретиться в «Оленьем боку». Вроде бы он считается одним из лучших ресторанов вашего города. Через час.

— Хорошо, — ответил я. — До встречи.

Я завершил вызов, убрал телефон в карман и взглянул на Морозова:

— Вот и первые ласточки.

— Мануфактурщики? — уточнил Владимир, и я кивнул.

Воевода встал с кресла, подошёл к окну, отодвинул занавеску. За стеклом покачивались ветви. В траве прыгал воробей. Где-то в глубине сада мелькнул силуэт, похожий на дворового:

— Ну что ж, посмотрим, что это за мануфактурщики, — не оборачиваясь, ответил он.

Глава 19

Неожиданный визит

Я принялся собирать документы, раскладывая их в аккуратные стопки. Бумага сухо шуршала, листы ложились поверх друг друга.

— Надо забрать это домой, — пробормотал я. — И обдумать все без спешки, за чаем.

— Здесь не оставите? — прищурился Морозов, скрестив руки на груди, будто я собрался вынести из кабинета что-то очень важное.

— Мне нужен сейф для документов, — спокойно ответил я. — В кабинете старого князя он есть. А здесь я его не обнаружил. К тому же в приёмной у нас нет секретаря. А значит, в кабинет может пройти кто угодно. Главное обойти дружинника на вахте.

Морозов нахмурился:

— А зачем вам здесь секретарь? — спросил он с подозрением, будто я предложил поселить на первом этаже чёрта, пусть и зарегистрированного в Синоде.

Я вздохнул и, не поднимая головы, невозмутимо ответил:

— Чтобы люди могли приходить и оставлять жалобы. Предложения. Доносы, в конце концов.

— У нас не принято сдавать соседей, — усмехнулся Владимир, скосив на меня взгляд с налётом снисходительного сомнения.

— Заведём ящик для анонимок — и появятся, — невозмутимо ответил я, продолжая сортировать бумаги. — Народ обычно отзывчивый, особенно если не подписываться.

Морозов хмыкнул, но спорить не стал, а я продолжил, пожимая плечами:

— Конечно, мусора будет много. Анонимки, слухи, обиды из-за забора или злого начальника. Но, знаете, порой и в пыльной куче находится настоящая иголка. Главное — суметь её разглядеть. Вот для того и нужен толковый секретарь.

— Не уверен, что у нас такое приживётся, — протянул Морозов с сомнением, как будто я предложил ставить лавочки в лесу для леших. — И какого секретаря вы сюда хотите?

Я задумался на пару секунд:

— Кого-то вроде той дамы, что мне отвечала по телефону. Как ее там звали…

Не успел я договорить, как воевода громко расхохотался, запрокинув голову.

— Вы не вздумайте ей такое предложить, — произнес он, вытирая ввступившие на глазах слезы. — Чего доброго, Альбина Васильевна и согласится. А тогда… вы от неё в жизни не отделаетесь.

— И что же в ней страшного? — улыбнулся я, усевшись поудобнее. — Женщина наверняка знает всех жителей города. В курсе местных новостей, сплетен, дней рождения, разводов, похорон и скандалов.

— Да уж, — вздохнул Морозов, качая головой. — У неё и моль в шкафу шёпотом шуршит, чтоб хозяйку не потревожить.

— Она говорила со мной без страха. Хотя позвонить мог кто угодно.

— Ясное дело, что Альбина никого не боится. Ведьма она, — кисло признался Морозов.

— Вы ее так обзываете или она всамделишная? — на всякий случай уточнил я.

— Самая что ни есть настоящая. Конечно, на метле не летает, младенцев в жертву не приносит. И куриц в полнолуние на перекрестках не режет. Кажется. Хотя никакой уверенности у меня в этом нет, — воевода почесал затылок, явно подыскивая слова. — Но она точно не обычная баба.

— У вас очень сложные отношения с сильными женщинами, верно? — спросил я с наигранной деловитостью. — Ягиня вам тоже, как я погляжу, не по вкусу…

Едва имя таинственной старухи сорвалось с моих губ, как воздух в комнате будто сменил плотность. Морозов, до этого расслабленно сидевший в кресле, резко изменился в лице. Он рывком выпрямился, быстро, почти машинально, осенил себя священным знаком и без лишних слов подошёл к окну. Осторожно отодвинул штору и выглянул наружу, словно проверяя, не услышал ли кто.

В ту же секунду с ветки ближайшего дерева вспорхнула крупная черная ворона. Птица глухо, будто укоризненно каркнула, и с тяжёлым хлопаньем крыльев скрылась за зданием.

— Следите за языком, Николай Арсеньевич, — не оборачиваясь, хмуро произнес Морозов. — Не поминайте ведьм всуе. А уж Ягиню — тем более. Это не та личность, о которой можно языком чесать. Она не любит, когда за глаза обсуждают.

Он медленно повернулся ко мне, в голосе не было и намёка на шутку.

— Вот прознает она, что мы здесь о ней сплетничаем, — продолжил воевода, — и посадит вам на язык типун. Чтобы не болтали лишнего. И будет вам наука. А то привыкли в столице шутки шутить, а здесь каждое слово вес имеет.

Воевода выдержал паузу и с недовольством добавил:

— Досадно будет, если она и мне такой же подарочек навесит. Хотя я, между прочим, ни одного слова худого не сказал.

Я приподнял руки в примиряющем жесте и медленно кивнул. Не хотелось спорить с человеком, который выглядит так, будто уже пару раз в жизни сталкивался с теми, кого лучше не дразнить.

Морозов тяжело вздохнул и окинул меня мрачным взглядом из-под нахмуренных бровей. Глаза его задержались на столе, и вдруг воевода замер, будто заметил что-то неладное.

— А это чего такое? — глухо спросил Владимир, указывая подбородком на свёрток, что лежал у края стола, аккуратно перевязанный тёмной лентой.

— Это?.. — Я обернулся. — Это мне Альбина Васильевна передала…

Не успел я договорить, как Морозов резко выругался сквозь зубы, глухо и коротко, и сразу же сунул руку в походный мешочек, что висел у него на ремне. Порывшись на ощупь, воевода выудил оттуда гладкий овальный чёрный камень, в центре которого зияло отверстие, куда был продет тёмный кожаный шнурок.

Владимир сжал талисман в ладони так крепко, что костяшки пальцев побелели.

Я хотел улыбнуться и попытаться отшутиться, но не смог. Слова как-то увязли в горле. Потому что Морозов смотрел на подарок сосредоточенным, настороженным взглядом, будто в свертке могло быть что-то смертельно опасное. Лицо у воеводы стало каменным. И вся ирония, только что витавшая в воздухе, рассыпалась, как пепел по полу.

— Смеяться сейчас не время, — не глядя на меня, хрипло сказал воевода. — Если она передаёт что-то с рук на руки, да ещё и без объяснений — это не подарок. Это предупреждение. Или предупреждение о предупреждении.

Он медленно перевёл взгляд на меня, и мне показалось, что кабинет вдруг стал меньше, теснее. Словно стены начали медленно сходиться, давя на нас.

— Вы его не разворачивали? — глухо поинтересовался Морозов, даже не поднимая взгляда, будто уже знал ответ, но всё же решил уточнить.

— Не успел, — признался я, слегка пожав плечами. — Он так… лежал себе. Красиво. Лента, бумага… Не захотел спешить. Да и дел других хватало…

— И это хорошо, — пробормотал воевода, напряжённо сжав в пальцах свой чёрный камень. — Очень хорошо. Не хватало ещё какое проклятье подцепить. Или что похуже.

Он шагнул ближе к столу, посмотрел на подарок, как будто тот мог в любой момент заворочаться и начать говорить на древнем наречии. Я, если честно, начал чувствовать себя неуютно.

— Но мы вроде… хорошо поговорили с этой Албиной Васильевной, — с лёгкой неуверенностью возразил я. — Спокойно, уважительно. Без… крайностей.

— «Вроде» было на огороде, — резко бросил Морозов. — Там ему и место. А с такими бабами, как она, нельзя вот так… Они могут ласково улыбаться, голосом мед капать, а потом… ррраз!

Он резко провёл большим пальцем себе по горлу. Жест вышел настолько отточенным, будто репетировался годами.

— И не скажете потом, за что, — продолжил он. — А уж если подарок передала, да без слов — это, будьте уверены, не просто от доброты.

Я молча кивнул, не найдя что ответить. В комнате стало тревожно тихо, как бывает перед грозой. Даже воздух как будто замер и перестал колыхать края штор.

— Да не станет же она меня в самом деле убивать, — нахмурился я, пытаясь сохранить остатки здравого смысла.

— Убивать и не надо, — хмыкнул Морозов. — Это слишком прямолинейно. А вот сделать так, чтобы вы икали каждый раз, когда о ней заговариваете… запросто. Или, скажем, бежали в комнату с кафелем, по делам более… деликатным.

Я приподнял брови и едва не рассмеялся:

— Думаете, такое возможно?

Морозов не рассмеялся в ответ. Вместо этого он чуть подался вперёд, вытянул руку с чёрным камнем на ремешке и, прищурившись, сказал:

— А вы готовы проверить?

Талисман в его ладони казался каким-то особенно чёрным, почти матовым, будто впитывал свет. Я невольно замолчал.

— Ладно, убедили, — буркнул я и осторожно попятился. — Даже разворачивать не буду. Ни к чему мне такие приключения.

— Вот это уже подход, — кивнул Морозов с удовлетворением. — Начинаете понимать ритм здешней жизни. Может и станете тут своим.

В этот момент в дверь коротко, но уверенно постучали. Будто не спрашивали разрешения войти, а просто ставили перед фактом. Почти сразу после стука створка приоткрылась, и на пороге появился Осипов. Выражение лица у начальника Совета было таким непроницаемым, что казалось, гость даже не подозревал о существовании улыбки.

— Здравы будьте, — протянул он с показной, почти театральной вежливостью, будто только что репетировал эту фразу в коридоре.

— И вам… того же, — не отставая по тональности, отозвался Морозов и ловко спрятал свой черный камень обратно в мешочек, будто это была не защита от возможного проклятия, а просто семейная реликвия.

— Добрый день, — кивнул я, стараясь держать лицо нейтральным.

Осипов шагнул в кабинет, его взгляд тут же впился в разложенные на столешнице бумаги:

— Какими судьбами вы здесь оказались, мастер-регент? — вкрадчиво осведомился он, продолжая с интересом рассматривать документы.

— Я здешний князь, — спокойно, но весомо напомнил я и принялся собирать бумаги в папку. — И в мои обязанности входит посещение управы и работа с документацией. Не думал, что вы об этом уже забыли.

На долю секунды на лице Осипова что-то дрогнуло. Будто в зубах у него застряла косточка, и он пытался сделать вид, что её не заметил.

— Я помню, Николай Арсеньевич, кто вы, — почти обиженно произнёс Осипов, продолжая неотрывно следить за тем, как бумаги одна за другой исчезают в аккуратно собранной мной папке. — И также помню, что мы с вами условились встретиться во вторник. И на эту самую встречу я должен был принести вам документы…

— Наша договорённость в силе, — спокойно ответил я, завязывая тесемки на папке с узелок. — И я действительно жду от вас документы. Как и было оговорено.

— Но это, как видно, не помешало вам запросить часть бумаг заранее. Минуя меня.

В его голосе послышалась укоризна, а в тоне сквозило недовольство, тщательно приправленное снисходительной горечью.

Я неспешно поднял голову, встретился с его взглядом. Не отвечал сразу, просто смотрел. Прямо, спокойно, выжидающе. Словно давая ему шанс переформулировать. Или отыграть назад.

Но Осипов, упрямо не опуская глаз, повторил, чуть тише:

— Минуя меня…

Голос его дрогнул. Не от страха, скорее от внутреннего напряжения. Оттого, что он вдруг резко понял: тон для беседы со мной был выбран явно не тот. А фраза, брошенная между делом, оказалась куда весомее, чем хотелось бы.

— А я должен был просить у вас разрешения? — спокойно, но с нажимом произнёс я. — Чтобы разобраться в делах края?

Осипов замялся, и я договорил:

— Напомню вам, мастер старший советник: это входит в мои непосредственные обязанности. Проще говоря, это моя работа.

Каждую фразу я выговаривал чётко, неторопливо, словно вбивая гвоздь в доску. В кабинете становилось ощутимо теснее от напряжения.

— Мы вроде с вами уже выяснили, кто я такой. И какими правами обладаю. — Я чуть склонил голову, внимательно наблюдая за лицом Осипова. — Не припомню, чтобы, давая клятву, я обмолвился, будто буду исполнять свой долг с уведомления… какого-то человека.

— Какого-то? — Резко выдохнул Осипов, будто его ударили под дых. Лицо его потемнело, и он тут же бросил негодующий взгляд на Морозова, в котором читалась надежда, почти мольба: «ну скажи ему, как надо!»

Но воевода не шелохнулся. Поджал губы, как будто вовсе не присутствовал при разговоре. Всем своим видом показывал: «это не моя сцена, господа. Выступайте.»

— Любого человека, — уточнил я ровно, без нажима, но с той холодной ясностью, с которой говорят окончательные вещи.

Я потер пальцами переносицу. Не от усталости, а чтобы сбросить лишнее напряжение. Потом откинулся в кресле и спокойно закончил:

— Я не должен отчитываться перед вами о том, что делаю. Моя работа — это управление краем. И я решил, что хочу начать её сегодня. Не во вторник. Не после бумажной церемонии. А сейчас.

— Но…

— Во вторник мы с вами, как и договорились, встретимся, — продолжил я спокойно. — К этому сроку я тоже подготовлюсь.

Осипов нахмурился, будто не расслышал.

— Каким образом вы подготовитесь? К чему? — в его голосе задребезжало возмущение, едва не переходящее в фальцет.

— К нашей беседе, — пояснил я с невозмутимостью человека, который заранее знает, что разговор будет не из лёгких. — Вы же не думали, что я буду просто ждать от вас информации, кивать, верить каждому слову? Что не захочу сам выяснить, чем живёт мой край?

— Что? — голос Осипова моментально взлетел на октаву выше. А затем он с удивлением переспросил. — Ваш край?

— Наш, — миролюбиво поправился я и чуть склонил голову, словно желая сгладить угол, хотя намерения сглаживать у меня не было.

Осипов скрестил руки на груди:

— Так вы собираетесь меня… проверять? Экзаменовать? — уточнил он, и в его тоне явно слышался сарказм.

— Не экзаменовать, — с лёгкой иронией ответил я, — а сверять сказанное с действительным. Мы ведь с вами за одно дело. А дело — не в словах, а в фактах. Ну, вы же сами это понимаете, мастер Осипов.

Уголки губ старшего советника дрогнули, будто он хотел сказать что-то язвительное. Но в последний момент словно бы сдержался и промолчал.

— Странное у вас представление о нашем сотрудничестве, — произнёс я, разведя руки в стороны, как бы приглашая к примирению. — А ведь я, признаться, всего лишь хотел вас не разочаровать. Быть готовым задать грамотные вопросы… ну и ответить на ваши, если вдруг такие появятся.

Осипов что-то недовольно пробормотал, но разборчиво сказал лишь:

— Вы могли бы… просто позвонить мне.

Я покачал головой, чуть склонив её в сторону, с таким выражением лица, будто только что услышал о прекрасной, но упущенной возможности:

— Мог бы. Если бы вы, мастер Осипов, оставили мне свой номер. А так… — я развёл руками. — С церемониальной частью моего вступления в должность мы как-то упустили из виду простые земные радости. Например, обмен контактами.

На лице Осипова промелькнуло что-то среднее между неловкостью и попыткой сдержать раздражение. А я вежливо добавил:

— В следующий раз, когда будете принимать нового регента — заведите памятку. Пункт первый: «пожать руку». Пункт второй: «выдать номер». И желательно, чтобы этот номер принадлежал не дому скудоумия или службе погоста.

Осипов замер, словно обдумывая мои слова. А затем кивнул:

— Я услышал вас, мастер-регент, — ответил он после паузы.

Старший советник выделил слово «регент», словно пытаясь указать мне, что я не князь. Но я кивнул:

— Вот и отлично. А теперь прошу меня простить. Мне пора возвращаться в резиденцию.

На губах Осипова проступила едва заметная улыбка:

— Не смею вас задерживать, мастер Медведев, — чуть сузив глаза, холодно произнес он. — До встречи на совете.

— Погодите, — позвал я гостя, — Я ведь приготовил для вас подарок.

— Что? — подозрительно сощурился мужчина.

— Знал ведь, что свидимся и хотел вас уважить, — продолжил я, не моргнув и глазом.

Воевода даже дышать перестал. С изумлением он наблюдал, как Осипов подходит к столу и берет сверток от Альбины.

— Неожиданно, — рассеянно произнес мужчина.

— От всей души, — искренне ответил я.

Старший советник взял сверток, резко развернулся и быстрым шагом вышел из кабинета.

— Шустро же он узнал про то, что вы запросили бумаги, — произнес Морозов, когда дверь за гостем захлопнулась.

Я только пожал плечами:

— Ничего удивительного. Думаю, секретарь совета доложила ему о моем запросе, едва мы с ней закончили разговор.

Я встал с кресла, взял со стола папку:

— А теперь пора возвращаться в поместье, воевода. Только давайте немного подождем, пока Осипов покинет здание. Не хотелось бы встречаться с ним второй раз за день.

Воевода кивнул, соглашаясь с моим предложением. И по выражению его лица было видно, что Осипов ему не очень-то по душе. А еще он был доволен тем, как я избавился от подозрительного подарка.

Глава 20

Предложение

Я вышел из управы, поежился и застегнул пуговицу пиджака. На секунду остановился на крыльце. День был уже в самом разгаре. Прогретый воздух оказался мягче, чем утром. А с реки дул свежий прохладный ветер. По брусчатке мостовой неспешно гуляли горожане: кто-то нес корзинку с яблоками с городского рынка, у фонаря мальчишка в серой приютской форме громко завлекал прохожих, предлагая купить утреннюю газету и узнать свежие новости. Рядом с ним стояли двое парней в простых синих куртках и живо что-то обсуждали, активно при этом жестикулируя. Северск жил своим обычным неторопливым ритмом.

Со мной поравнялся воевода и шумно вдохнул.

— А это ловко вы придумали, как избавиться от подарка Альбины, — произнес он, и в его голосе послышалось восхищение.

Я пожал плечами:

— А что было с ним делать после того, как вы меня так застращали? Вот пусть теперь старший советник и разбирается с проклятьем, которое возможно было на подарке.

— Осипов даже не понял, — усмехнулся Морозов. — Принял как знак расположения. И был смущен. Кажется.

— На то и был расчёт, — сказал я и поправил манжеты рубашки. — Пусть думает, что я сделал шаг навстречу, и теперь у нас с ним доверительные отношения. Очень надеюсь, что от этого станет лояльнее. Или и впрямь будет маяться животом и на какое-то время ему будет не до нас.

— Главное, чтобы Альбина не решила прислать вам еще чего-нибудь, — усмехнулся Владимир. — Хотя ведьмы обычно редко повторяются. Проклятье наложить — это вам не «баран чихнул». На него много сил уходит. И разбрасываться подобным не каждая ведьма станет.

— А вот представьте, если в том свертке было что-то совсем не дурное, — предположил я. — Быть может, секретарь Совета решила меня умаслить.

Морозов хмыкнул и окинул меня насмешливым взглядом.

— Это Альбина Васильевна? Если она кого и решит умаслить, то, только чтобы потом в печь запихнуть. Уж поверьте, я таких знаю.

Спорить с воеводой я не стал. Решил, что ему виднее. К тому же, избавившись от подарка, я как-то сразу успокоился.

Мы спустились по ступеням и направились к машине. Морозов открыл дверь, я сел, устроился удобнее и откинулся на спинку кресла. Воевода же занял водительское место, завел двигатель и уточнил:

— Куда едем?

— На встречу с приказчиком. В ресторан «Олений бок», — ответил я.

— Хозяин заведения — мой давний знакомец. Живет тут много лет и знает толк в хорошей еде. Обязательно стоит попробовать их выпечку. Какие там пироги…

Машина выехала с почти пустой парковки и покатилась по дороге.

Ресторан «Олений бок» располагался на набережной. Это было невысокое здание, над дверью которого висела кованая прямоугольная вывеска с закругленными краями, изображавшая вытянутый в прыжке силуэт оленя. А над фигуркой шли буквы с названием ресторана.

По обе стороны от крыльца стояли стеклянные фонари с медной окантовкой. Под их куполами горели магические огоньки в виде свечей.

Морозов остановил машину на парковке, заглушил двигатель и произнес:

— Прибыли.

— Промышленники уже здесь, — ответил я.

Морозов кивнул, глядя на припаркованные у ресторана машины со столичными номерами. Черные, с массивными корпусами, выразительными дугами крыльев и широкими хромированными радиаторами, которые блестели на солнце. На двери одной из них серебрилась едва заметная эмблема: шестерёнка, вписанная в древесный круг.

— Вовремя они, — оценил воевода.

Я усмехнулся и открыл дверь. Уточнил:

— Сопроводите меня на этой встрече?

— Конечно, — просто ответил воевода и добавил, — а я уж думал, что не попросите.

Мы вышли из машины. Под подошвами ботинок захрустел гравий, которым была посыпана дорожка. Я поправил ворот пиджака, поднялся на крыльцо. Привратник, высокий, хмурый, с аккуратно подстриженной бородкой, в светлой льняной рубахе с серебряной застёжкой на груди, склонился и молча распахнул перед нами тяжёлую створку.

— Благодарю, — произнес я и вошел в помещение.

Ресторан соответствовал традициям Севера. Пахло медом и деревом. Потолок опирался на нарочито грубые, тесанные топором дубовые балки. Под ними были закреплены несколько люстр в виде деревянных венков с лампочками в форме свечей. Они скудно освещали помещение, и в нем царил полумрак.

В зале были расставлены тяжелые столы и лавки, покрытые шкурами. Стены украшали щиты с изображенными на них охранными знаками. Залы были разделены перегородками, на которых вырезались сцены из саг: воин у костра, оборотень на болоте, медведь у проруби. В углу буквально из стены торчал резной нос судна, с оскаленной волчьей мордой, глядящей прямо на барную стойку, над которой висел большой рунный круг.

— Компас, указывающий путь, — пояснил мне Морозов.

— Все верно.

Прозвучавший сбоку голос заставил меня обернуться. У стойки стоял распорядитель в белой вышитой рубахе. Заметив, что я обратил на него внимание, он улыбнулся и продолжил:

— Добрый день, князь. Вас уже ожидают. Прошу, идемте за мной.

Он развернулся и направился вглубь зала. Мы с Морозовым последовали за ним.

Нас проводили в нишу, отделённую резной перегородкой. К столу, за которым уже сидел крупный мужчина лет сорока. Он был гладко выбрит, коротко подстрижен и имел вид очень ухоженного человека. Даже несмотря на то, что он был излишне упитан. На его пиджаке, явно сшитом на заказ, поблёскивала булавка в виде шестеренки, которая была вписана в древесный круг. На столе уже стоял глиняный чайник и чашка.

Заметив нас, мужчина улыбнулся, изобразив на лице самый благожелательный вид. Но взгляд оставался жестким и колючим.

— Мастер Медведев, рад, что нашли время для встречи со мной, — произнес он, едва мы подошли к столу.

Он не стал вставать. Просто склонил голову в знак приветствия. Я кивнул в ответ.

— Добрый день. — произнес я и сел за стол. — Мой воевода, мастер Владимир Морозов.

Голубев удивленно поднял бровь, явно не ожидая такой компании, но кивнул:

— Рад знакомству.

— Взаимно, — сухо ответил Морозов.

Беседу прервал тихий, вежливый голос.

К столику подошёл молодой разносчик в чистом льняном фартуке, с аккуратно зачёсанными волосами и выражением деликатного почтения на лице. В руках он держал поднос, на котором стояла тёплая тарелка с румяными пирожками.

— Комплимент от повара, — произнёс он, ставя угощение в центр стола. — Позовите меня, когда будете готовы сделать заказ.

— Хорошо, — кивнул я и с удовольствием втянул носом аромат выпечки.

— Подобные жесты кажутся такими… трогательными, — усмехнулся Голубев, и с едва заметной неприязнью отодвинул тарелку ухоженным пальцем, явно незнакомым с понятием «мозоль».

Я в ответ молчал.

— Сложно представить, — продолжил мужчина с ленивой улыбкой, — чтобы в крупном городе, в одном из приличных заведений, кто-то решился бы подать… пирожки.

Голос его звучал будто бы с ноткой умиления, но слишком выверенный тон, слишком чистая интонация — всё выдавало тщательно замаскированное пренебрежение. Как будто провинциальная искренность была чем-то постыдным.

— Вы ведь понимаете, о чём речь, — он бросил на меня заговорщический взгляд, будто мы с ним были из одного мира, а всё остальное — декорации. — Я знаю, вы прибыли сюда из столицы. Мне сложно представить, насколько вам всё здесь кажется… чуждым.

Я чуть склонил голову, не отвечая сразу. Потому что чуждым это место мне не казалось. Но вот Голубев — да, он был тут чужаком.

Было заметно, что Морозов слегка напрягся. Его спина выпрямилась, взгляд стал жёстче — но по своему обыкновению, он не стал говорить ничего резкого. Вместо этого взял пирожок, разломил его, выпуская наружу аромат горячего картофеля с маслом и укропом, а потом откусил кусочек.

Я не торопился с ответом. Без суеты откинулся на спинку стула, скрестил руки на груди, позволяя себе небольшую паузу. За столом постепенно нарастала ощутимая тишина.

Я внимательно смотрел на Голубева. Не враждебно, но уж точно недружелюбно. Просто изучающе. Как человек, который решает — стоит ли тратить на него свое время.

Мысленно я поблагодарил отца за эту науку. Он не был человеком громких слов. Когда в разговоре звучало нечто неуместное — колкость, манипуляция или просто бестактность — он не поднимал голос, не вступал в спор и не пытался наставить собеседника на путь истинный. Вместо этого он замолкал. И смотрел. Долго, пристально, почти без выражения. Не гневаясь — просто фиксируя происходящее, как лекарь на приёме или фотограф, который никуда не торопится. И этого, как правило, оказывалось достаточно.

Собеседник ждал реакции, которой не следовало. И потому терялся. Начинал что-то пояснять, оправдываться, бормотать. А отец в такие моменты лишь слегка приподнимал бровь — как бы между делом, — и чаще всего именно это движение доводило оппонента до полной растерянности.

А затем, как бы подводя черту, отец мог позволить себе снисходительную улыбку. Не язвительную, нет. Просто ту самую, после которой становилось ясно: разговор закончен. И итог уже подведён.

Я, кажется, тоже начинал осваивать эту тактику. И сейчас было самое время.

Голубев смотрел на меня в упор, не отводя взгляда, будто рассчитывал, что я скажу что-то, что снимет с него неловкость. Но добродушное выражение на его лице таяло, как иней под солнцем. Черты заострились, взгляд стал напряжённым. Словно он уже пожалел о сказанном, но брать слова обратно было неловко.

— Я имею в виду… что вы привыкли к другому уровню, — пробормотал мужчина уже иным тоном, не столь надменным. В его голосе появилась извиняющаяся, нерешительная нота, как у школьника, пойманного на попытке списать.

Я медленно поднял бровь. Надеялся, что движение получилось достаточно выразительным — хотя, честно говоря, потренировать его перед зеркалом я так и не удосужился. А зря. В такие моменты любая мелочь важна.

Но, кажется, это сработало.

Голубев сразу сник. Неловко усмехнулся, будто хотел перевести всё в шутку, но сам же в неё и не поверил. Рука дернулась к тугому, слишком правильно завязанному галстуку. Он принялся поправлять его, словно в попытке занять чем-то пальцы, чтобы не выдать дрожь. Но и этот жест был лишним. Только подчеркнул: человеку стало неуютно. Очень неуютно.

— Хотя, быть может… я слишком строг, — медленно протянул Голубев, стараясь смягчить тон, — вероятно, в этом всём есть какая-то своя прелесть…

Я позволил себе растянуть губы в покровительственной улыбке. Такой, какая должна была бы напоминать змеиную, если бы я не контролировал выражение лица. Наклонил голову к плечу, наблюдая за собеседником — чуть лениво и чуть насмешливо. Точно так же, как отец делал, когда хотел дать собеседнику почувствовать разницу в весе слов.

— Итак, мастер Голубев, я слушаю, — произнёс я негромко, почти доброжелательно.

Мужчина выдержал паузу. Пожал плечами, взял со стола чашку с отваром, вдохнул аромат — и сделал глоток. Его веки чуть опустились, и он довольно прищурился, будто на мгновение действительно забыл, где находится.

— А вот отвары здесь чудесные, — с одобрением произнёс он. — Собственные сборы, авторская смесь…

Он аккуратно поставил чашку на блюдце и сложил ладони, сцепив пальцы.

— В столице такого не найти, мастер Медведев. Хотя вы, наверняка, и сами это знаете. Да вы попробуйте отвар, — он чуть подался вперёд, будто предлагал перемирие через глоток горячего настоя.

Я не ответил сразу. Просто смотрел. Потому что знал: когда человек делает комплимент чаю в напряжённом разговоре, значит, к сути он подходит с осторожностью. Или вовсе не собирается подходить.

Боковым зрением я заметил, как Морозов слегка усмехнулся. Он потянулся к чайнику, налил отвара в мою чашку и аккуратно пододвинул её ко мне. Я сделал глоток — напиток оказался терпким, с мятой и какой-то травой, которую невозможно было определить, но она приятно согревало горло.

— Надеюсь, вы пригласили меня не для обсуждения местных трав? — произнёс я, не меняя интонации, как будто продолжал обычную светскую беседу.

— Разумеется, нет, — отозвался он почти доверительно. — Зачем отвлекать князя по таким пустякам?

Он опустил взгляд, потянулся к кожаной папке, которая лежала рядом на скамье. Открыл её аккуратно, без суеты, словно и правда не хотел торопить разговор. Вынул оттуда несколько скреплённых листов. Я невольно оценил добротную бумагу, широкие поля, аккуратный заголовок сверху. Голубев подал мне документы, не глядя в глаза, но с видом человека, который долго готовился к этому моменту.

— Ознакомьтесь, пожалуйста, — спокойно произнёс он. — Это предварительные предложения по развитию северного участка. Я уверен, что проект может быть полезен для края… и интересен лично вам.

Я нахмурился, пробегая глазами по строкам.

— Если кратко, — начал Голубев, удобно устроившись на месте и поправляя запонки в манжетах, — то мы хотели бы осваивать леса на севере княжества. Там, где болота.

Он говорил ровно, без суеты, будто озвучивал давно согласованную схему.

— Наше товарищество планирует для начала поставить там три заготовительные мануфактуры. Это около трёхсот рабочих мест. Плюсом — один перерабатывающий завод, уже ближе к центру края. Он даст ещё семьдесят. Дороги, которые свяжут базы и завод, мы берём на себя. Причём, подчеркну, экономить не станем. Всё будет надёжно, с дренажом и укреплением насыпи.

Я молча кивнул, продолжая слушать. Голубев между тем уже перешёл к следующему пункту:

— Кроме того, мы обязуемся через двадцать лет передать в фонд княжества пару доходных домов. Жильё — для вахтовиков из окрестных деревень. Изначально, честно скажу, хотели один. Но мне уже объяснили, что ваша почва — штука капризная. Многоэтажки здесь, как я понял, не приживаются.

Он усмехнулся, будто для смягчения тона. И тут же продолжил, чуть наклоняясь вперёд, словно делился доброй новостью:

— Мы также готовы на жест доброй воли. Например, взять на баланс приют. Или отремонтировать пару школ. Или всё сразу, если хотите. Это — безвозмездно.

Он сделал паузу, позволив словам немного осесть. А потом добавил:

— Плюс — мы открываем набор из числа приютских на обучение. Деревообработка, техника, ремонт оборудования. Всё нужное. Обучение за наш счёт, по ученическому договору. С последующим трудоустройством, разумеется.

Голубев сделал паузу, неспешно взял чашку, отпил глоток отвара — словно показывая, что не торопится и вовсе не давит. Впрочем, пауза эта была выверенной. Нужной длины. Достаточной, чтобы напомнить: его предложение уже прозвучало, теперь ход за мной.

— Мы умеем быть благодарными, — сказал он, поставив чашку обратно на блюдце. — И умеем договариваться. Вопрос — только в вашей доброй воле и готовности помочь инвестициям прийти в этот забытый богом край. Если в вас это есть — всё получится. Если нет…

Он пожал плечами. Без нажима. Почти буднично. Но смысл его слов повис в воздухе, как утренний туман — тонкий, холодный, тягучий.

— Я понял, — отозвался я. — Мне нужно подумать.

— Конечно. Разумеется, — сразу кивнул он, и тут же чуть подался вперёд. — Но… главное, чтобы думалось не слишком долго.

Сказано было мягко. Почти заботливо. Но в этих словах прозвучал отголосок привычной бизнес-давления: не упустите момент, мастер Медведев. Второго может и не быть.

Я кивнул, спокойно поставил свою чашку на блюдце. Она слегка звякнула, как будто подчёркивая окончание разговора.

Голубев встал. Подхватил со скамьи папку, небрежно, но с достоинством. Словно всё уже было сказано, и в нём не осталось сомнений.

— Жду вашего ответа, мастер Медведев, — произнёс он с вежливой улыбкой. — Мой номер у вас есть. До встречи.

— До встречи, — ответил я, не провожая собеседника взглядом.

Он кивнул и развернулся, уверенным шагом направляясь к выходу. За ним захлопнулась дверь, и мы с Морозовым остались наедине.

Глава 21

Прогулка

Воевода оказался прав — в «Оленьем боку» действительно кормили не просто хорошо, а с душой, по-домашнему, но с таким вниманием к деталям, что каждое блюдо было достойно стола самой привередливой столичной публики.

По совету Владимира я заказал томлёное мясо, которое вышло мягким, буквально распадающимся на волокна при прикосновении вилки. Оно было приготовлено в густом, пряном соусе на основе лесных ягод: клюквы, брусники, и, кажется, капли можжевеловой настойки. На вкус соус был чуть терпким, с тонкой кислинкой, которая подчёркивала нежность самого мяса. В тарелке рядом лежали томлёные корнеплоды — морковь, ломтики запечённой репы и луковицы шалота, карамелизированные до сладковатой мягкости.

К этому подали тёплый, свежий хлеб. Плотный, из тёмной муки с семечками подсолнечника, льна и, кажется, чем-то ещё, ореховым. Он хрустел снаружи и был удивительно нежным внутри. Отламывать кусочки и макать их в соус было отдельным удовольствием.

Маленькие, румяные, с чуть золотистыми бочками пирожки оказались сытными. В одних была тушёная капуста с рыбой и зёрнышками тмина. В других — картофельное пюре с грибами и укропом. Тесто было тонким, воздушным, с лёгкой хрустящей корочкой по краю. Я не заметил, как опустела не только основная тарелка, но и блюдо с этими скромными на вид, но по-настоящему вкусными угощениями.

После такого ужина хотелось только откинуться на спинку стула и молча смотреть в окно.

— К слову, я совсем забыл вам сказать, — спокойно произнёс Морозов, разливая по кружкам свежий отвар. Аромат душицы и мяты плавно растекался над столом.

Я чуть подался вперёд, уловив в голосе воеводы ту особую интонацию, с которой обычно сообщают важное, но не спешат.

— Сегодня с утра к поместью вышли лесовики из клана Митрича, — добавил он, словно между делом.

Я удивлённо поднял бровь:

— Зачем?

Воевода поставил передо мной кружку, над которой лениво клубился пар, и ответил просто:

— Передали травяные сборы для чайного отвара. Знак уважения от Митрича новому князю.

Он говорил сдержанно, без особого акцента, будто речь шла о чём-то повседневном. Но я понимал, что такие жесты не совершаются просто так. Особенно от старого лешего, который в каждое действие вкладывает смысл, порой не сразу считываемый.

— А ещё, — продолжил Морозов, делая глоток, — отчитались. Сказали, что никаких… опасных захоронений с упырями на его территории больше нет. Всё проверили. Всё спокойно.

Я тотчас вспомнил жутких ночных гостей и невольно поморщился.

— Интересно, откуда тела вообще взялись в лесу? — пробормотал я, глядя в тёмный отвар, словно в нём можно было отразить ответ.

Воевода пожал плечами. Неторопливо, будто не первый раз об этом задумывался.

— Мало ли вариантов? — произнёс он. — Разбойный люд, может. Или в деревнях поссорились. Знаете, как бывает — выпьют, повздорят… А потом кто-то исчезает.

Он сделал глоток, не торопясь продолжать, давая мыслям осесть.

— Или браконьеры. Те тоже бывают с норовом. Уж если между собой чего не поделят, могут и прикопать, чтобы без шума.

Морозов положил ладонь на стол, словно подчеркивая сказанное.

— В любом случае, с этим вопросом теперь жандармерия разбираться должна. Всю необходимую информацию им уже передали. И отметки с места. И записи от лесовиков.

Я кивнул и жестом подозвал официанта. Он тут же подошёл, вежливо склонив голову.

— Можете принести счёт? — спросил я, доставая бумажник.

Официант покачал головой:

— Мастер Голубев оставил депозит. Счёт закрыт.

Я нахмурился, на мгновение задержав вимание на пустой тарелке. Такой жест выглядел щедро, но в нём был подтекст. Тонкий, как горечь подгоревшего сахара в идеальном десерте. Тем не менее я вежливо кивнул.

— У нас принято говорить: с паршивой овцы хоть шерсти клок, — отмахнулся воевода и положил на скатерть несколько купюр, пояснив сотруднику ресторана, — А это вам на чай. Повару передайте, что князь остался доволен.

— Хозяин велел собрать вам с собой гостинец, — улыбнулся официант и сделал знак кому-то за спиной.

Тотчас появился паренек с плетеной корзиной, прикрытой льняной салфеткой.

— Благодарствуем, — усмехнулся Морозов, принимая угощение.

Мы с воеводой поднялись из-за стола, а официант уже начал собирать пустую посуду, действуя ловко и почти бесшумно.

Выйдя из зала, мы прошли через резной тамбур и спустились с крыльца. Воздух снаружи был свежим, пахло скошенной травой.

— С такими подарками я здесь наберу лишний вес, — посетовал я. — Придется записываться в спортивный зал.

— У нас таковых отродясь не бывало, — хмыкнул воевода. — Спорт — это занятие для тех, кому работы мало. А у князя работы всегда много. Уж поверьте, зажиреть вы тут не сможете при всем желании. Ну, а если вам будет скучно, то я вас загоню на тренировочную площадку, где ваша дружина разминается. Там и развлечетесь так, что повторять долго не захочется.

— Хорошо, если так, — не стал спорить я и уселся в машину. Морозов занял место водителя, завёл двигатель и посмотрел на меня в зеркало заднего вида.

— Домой, — сказал я.

Воевода молча кивнул, включил поворотник, и машина мягко выехала с парковки, покатившись в сторону выезда из городка.

* * *

Мы прибыли к поместью, когда солнце уже клонилось к закату. Небо медленно тускнело, наполняясь мягким янтарным светом, словно выцветало от долгого дня. Морозов вёл машину уверенно, как всегда спокойно, не отвлекаясь на разговоры. Видимо, понимал, что я не настроен на беседу.

Я молча смотрел в окно, провожая взглядом проплывающие деревья. Их тени вытягивались, становились всё длиннее, и от этого дорога казалась чуть теснее, будто лес пытался нас вернуть. В голове продолжал гудеть голос Голубева — размеренный, аккуратный, обволакивающий. Каждое его обещание требовало анализа. Всё это нужно было разложить по полкам и решить, как поступить. А для этого лучше всего подходили одиночество и тишина.

Машина въехала на территорию поместья и мягко остановилась возле крыльца. Щебень под колёсами хрустнул в последний раз, и двигатель стих.

Морозов обернулся ко мне не спеша:

— Прибыли, князь.

Я кивнул, отстёгивая ремень:

— Спасибо.

Открыл дверь, вышел из машины и на мгновение зажмурился. Воздух был прохладным, с ароматом земли и сырой травы. Солнце уже спряталось за кромкой деревьев, но свет ещё держался — мягкий, тёплый, уходящий в золото. Я взглянул в сторону леса. Тени среди стволов казались особенно густыми, словно притаившимися.

Сделал шаг, направившись в обход дома. Туда, где начиналась тропинка, уводящая за сад.

— Хотите прогуляться? — послышался позади голос Морозова.

Я остановился, обернулся. Он стоял у машины, не двигаясь, словно знал, что получит не самый приятный ответ.

— Да, — сказал я. — Мне нужно немного развеяться перед сном. Подышать свежим воздухом.

Воевода нахмурился, почти не заметно. Но по тому, как он сжал губы, я понял, что это не формальное беспокойство.

— Я попрошу кого-нибудь из дружины составить вам компанию… — начал было он, но я покачал головой:

— Не стоит. Я хочу прогуляться один и подумать.

Морозов подошёл ближе, понизил голос:

— Мастер Медведев, это не простой лес.

— Я не буду углубляться, — ответил я спокойно. — К тому же, Митрич отчитался, что в его владениях больше нет опасностей. Упырей, по крайней мере.

Воевода прищурился, будто взвешивая мои слова.

— Он сказал, что в лесу нет могил упырей, — возразил он. — Но это далеко не все опасности, что могут поджидать в здешних местах.

Я удивлённо поднял бровь, слегка склонив голову в сторону:

— Угодья Митрича безопасны. Разве нет? Вы так сильно не доверяете лешему, Владимир?

Морозов задержал взгляд, вздохнул глубоко, словно отмахиваясь не столько от моего вопроса, сколько от собственных опасений.

— Доверяю, — наконец произнёс он. — Но в здешних лесах даже к дружелюбной нечисти стоит относиться с уважением. Всё живое здесь помнит больше, чем нам с вами хотелось бы знать.

Он сделал шаг ближе, голос стал мягче, но тверже:

— Только держитесь лесной тропы, князь. Ни в коем случае не сворачивайте с нее! И если почувствуете хоть что-то — запах, холод, дрожь под кожей… Не геройствуйте. Разворачиваться и идти назад — не слабость. Это разум.

Я кивнул не споря. Было в его голосе что-то личное. Память, возможно. Или предупреждение, за которым стояла чья-то чужая ошибка.

— Обещаю, — тихо сказал я. — Я просто пройдусь немного. Подышу. И вернусь.

Морозов больше ничего не произнес. Только слегка сжал губы и посмотрел мне вслед, как смотрят на идущего в ночь человека, которому доверяют… но всё же предпочли бы идти рядом.

Я усмехнулся — не столько от веселья, сколько от предсказуемости ситуации. Знал: как только я скроюсь из виду, Морозов наверняка отправит за мной кого-нибудь из дружины. Не для слежки, конечно, а чтобы убедиться: князь не свернул куда не следует, не заблудился, не угодил в болото и не попался под когти какому-нибудь духу, что считает здешний лес своей вотчиной.

За домом открывался задний двор. Просторный, ухоженный, с едва заметной тропкой, уходящей в сторону леса. Слева располагалась тренировочная площадка: выцветшие от солнца и дождя манекены, деревянные колья, мешки, набитые чем-то тяжёлым. Всё по уму, в духе старой школы. Справа — садовые качели, слегка покачивающиеся от вечернего ветра, и беседка, увитая зелеными стеблями. Листья деревьев её шумели чуть громче обычного, будто обсуждали что-то между собой.

Я прошёл мимо, не задерживаясь, и ступил на дорожку, ведущую вдоль кованой ограды. Под ногами мягко пружинила трава, с редкими вкраплениями песчаных пятен. Где-то в кустах коротко пискнула птица, в ответ ей донёсся глухой отклик из глубины леса.

Я свернул, прошёл вдоль решётки и, найдя калитку, приоткрыл ее. За территорией начиналась тропа — узкая, но различимая, вытоптанная десятками ног. Я вышел за пределы поместья. Тени деревьев стали гуще, воздух — тише. А лес… лес словно ждал.

В какой-то момент я ощутил, как по спине прошёл лёгкий холодок. Будто бы невидимая рука провела ладонью вдоль позвоночника. Мурашки пробежали по коже, а волосы на затылке настороженно приподнялись. Я замер, машинально обернувшись через плечо.

У опушки было спокойно. Тихо. Может, даже слишком. Ни пения птиц, ни шороха зверя, ни шевеления листвы — только неподвижные тени и лёгкий, почти невесомый туман, как в старой фотографии, где всё будто затаилось.

Я прислушался — и всё равно ничего. Лес, казалось, задержал дыхание.

Слегка поворачивая голову, я шагнул на узкую тропу, которая сразу же взяла меня в свои объятия. Почти невидимая, но упрямая, как нить, ведущая сквозь древние тайны.

Запахи здесь были иные. Густой аромат хвои вплетался в терпкую тяжесть прелой листвы, но за ними чувствовалось что-то ещё — тонкое, сладковатое, чуть вяжущее. Почти неуловимое, но почему-то до боли знакомое. Как запах старого сундука с детскими воспоминаниями.

Ветви над головой почти не шевелились. Воздух стоял, словно охранял тишину. А я шёл вперёд — между стволов сосен и елей, укутанных сизой вечерней дымкой. Под ногами хрустели сухие сучья. С каждым шагом я всё сильнее чувствовал, как лес принимает меня — не с радушием, но с цепким вниманием. Как будто спрашивает: «Зачем пришёл?».

Я шёл по лесной тропе, неспешно, словно в прогулке, но в голове звучал хор тревожных мыслей. Размышления были простыми и душераздирающе знакомыми: «куда я попал и где мои вещи». Или, точнее — где мой прежний, понятный, безопасный мир.

Больше всего я жалел сейчас об одном: нельзя было просто всё бросить. Написать заявление и уехать. Официально отказаться от этой почётной и абсолютно безумной должности, закрыть за собой калитку и вернуться к жизни, где, при всех её минусах, тебя никто не пытался съесть — ни буквально, ни политически.

Потому что я, кажется, оказался аккурат между молотом и наковальней. А молот уже был в полёте, и вниз он несся с жутким ускорением, чтобы впечатать меня в холодный металл и размазать по нему тонким слоем. Молот — это те самые предложения от промышленников, с которыми я сегодня ознакомился. Или начал. Или сделал вид, что начал.

Очевидно: Совет не остановится на Голубеве. Завтра или послезавтра ко мне потянутся прочие представители «незаменимых отраслей», каждый с портфелем, полным бумажек и слащавых речей. Они будут наперебой доказывать, что их завод — последний шанс на процветание, что без их рудника деревни вымрут, а без их фабрики дети останутся без света, тепла и будущего.

Но я знал: стоит мне дать добро, и как сказал Морозов, мануфактуры сгинут. Причем буквально. Просто растворятся в чащах. А рабочих, если повезёт, только напугают. А если не повезёт, то их развесят на деревьях, сделав наглядную демонстрацию того, что чужим тут не рады.

И вот здесь начнётся ответ промышленников. Приказчики явятся с претензиями и угрозами. Могут даже притащить корпоративные дружины, больше похожие на частные армии. Но не обученные воевать с тем, что не поддаётся разуму. Я видел, как моя дружина с трудом справилась с десятком молодых упырей. Морозов упомянул, что мертвяки не были особо сильными. А что будет с чужаками? Они и глазом моргнуть не успеют, как отправятся к праотцам.

Это дойдёт до Императора. Потому что сотни исчезающих в лесу людей — это новость, которую не прикроешь даже самой умелой бюрократией. И тогда меня спросят. Сначала в столице. Потом и публично. Я расскажу… А что я расскажу? Про леших, что сидят за одним столом, курят трубку и спорят о лесных угодьях? Про домового, что готовит мятный отвар и жалуется на безответственность людей?

Кто в это поверит? Правильно. Никто. Меня отправят в дом скудоумия. Или, если повезёт, просто отстранят от должности, умыв руки. А на репутацию семьи ляжет жирная, мерзкая клякса. И если мне на отца с детства было, мягко говоря, всё равно, то вот на сестру… На её будущее… В таком раскладе можно будет поставить крест. Ей больше не будут верить. Не дадут работать. Не пустят учиться. Родственница сумасшедшего — прекрасный штамп, чтобы перечеркнуть все перспективы.

И если я попытаюсь замолчать участие нечисти, всё станет ещё хуже. Потому что тогда меня обвинят в халатности. Шутка ли: люди умирают, а князь молчит. Скрывает. Отворачивается. Не справляется.

И тогда острог на долгие годы. Или бессрочная ссылка.

Я вздохнул. В груди сжалось. Лес вокруг будто это услышал и затаился ещё сильнее. Шорохи стихли. Осталась лишь узкая тропа, хруст под ногами и щемящее чувство, что всё это — ещё только начало.

От самой мысли о каторге я поёжился и, почти неосознанно, пробормотал вслух:

— Тяжела княжеская доля…

Слова прозвучали глуповато, почти комично, но в них была вся суть. Потому что с одной стороны, если уступить промышленникам, то рискую сгинуть в этом лесу вместе с их стройками и охраной — а потом и в тюрьме оказаться, если выживу. А если им отказать — Совет, наверняка, не промолчит. Скорее всего, объединится. Кто-то за спиной нажмёт на нужные рычаги, пустит слухи, начнёт жаловаться в столицу. И всё — результат будет тот же. Только уже без всякой мистики.

Тоже долгая каторга. Но политическая.

Две вороны с громким хлопаньем крыльев вспорхнули с ветки, выдернув меня из вязких, тревожных мыслей. Где-то над головой скрипнула сухая сосновая ветка, будто от тяжести невидимого наблюдателя.

Мысль о том, как бы не угодить в каторгу, продолжала зудеть, но наконец-то, среди мрачного вороха предположений и безвыходности, вспыхнула одна, вполне себе внятная идея. Я даже позволил губам растянуться в довольную улыбку. Пусть план был сырой, пусть опасный — но это уже хоть что-то. А значит, сегодня этим и займусь.

Я остановился, огляделся. И только теперь заметил, что тропа, по которой я шёл, изменилась. Ноги сами свернули, пока я витал в мрачных размышлениях, и теперь я стоял на почти незаметной боковой дорожке. Влажная хвоя пружинила под подошвами, воздух стал прохладнее, тянуло землёй, сырой древесиной и старым, уже остывшим костром. Где-то в стороне ухнул филин, приглушённо, как будто пытался о чем-то меня предупредить.

Но было тихо. И удивительно спокойно.

Между двумя толстыми соснами, в просвете стволов, вдруг мелькнул блик от огня. Я, не раздумывая, шагнул ближе — и вышел на узкую полянку, почти идеально круглую, будто лес сам расчистил её под важную встречу. В центре её, окружённый тенью деревьев, горел костёрок. Огонь был неяркий, но устойчивый, как будто кто-то подбрасывал в него точно выверенные поленья нужной породы.

У костра на поваленном дереве сидел седой, сухощавый дед. На нём была выцветшая серая рубаха, перетянутая в поясе ремешком, и простые холщовые штаны. В руке он держал трубку, из которой лениво струился сизый дым. Взгляд у него был усталый, внимательный. Такой взгляд, будто он видел этот костёр уже сотню раз, и всё же находил в нём что-то новое.

Возле его ноги, чуть сбоку, стояла прислонённая к стволу дубина. Внушительная. С такими, пожалуй, положено бегать за медведями. Или за тем, кто хуже медведя.

Митрич, а это, конечно же, был он, не шелохнулся, пока я стоял на краю поляны, словно примеряясь — подойти или оставить его в покое. Но он вдруг, будто почувствовав мой взгляд, поднял глаза и уставился прямо на меня. Улыбнулся. Устало, чуть иронично, по-доброму. Пригладил усы, кивнул самому себе и лениво махнул рукой, приглашая подойти.

Глава 22

В ночном лесу…

Я понял: маскировка раскрыта. Бесполезно было стоять и притворяться частью пейзажа. Так что я вздохнул и вышел из тени деревьев, приблизился к костру, остановился напротив и склонил голову в приветствии:

— Мир вашему дому, мастер Митрич.

— И тебе долгих лет, юный князь, — отозвался старик и выпустил в сторону леса плотное колечко дыма. — Никак на прогулку перед сном отправились?

Голос у него был мягкий, с хрипотцой, словно у старого рассказчика, привыкшего говорить мало, но по делу.

Я кивнул. Не споря и не оправдываясь.

— И сбился с тропы, — произнёс леший спокойно. Не спрашивая. Скорее, утверждая, как нечто очевидное.

— Сам не заметил, — признал я с лёгким вздохом. — Я без злого умысла. Тут тихо… спокойно. И думается лучше.

Митрич коротко хмыкнул, пыхнул трубкой, выпуская в темнеющее небо кольца сизого дыма. Они медленно поднимались к верхушкам сосен, теряясь в их ветвях.

— Дело хорошее, подумать-то, — сказал он наконец. — Да вы присаживайтесь, в ногах правды нет.

Я сел рядом, на ствол дерева, упавшего, похоже, много лет назад. На удивление, оно оказалось сухим и чуть тёплым, будто само предлагало отдохнуть. Спина сразу расслабилась, плечи отпустило. Я посмотрел на костёр.

Митрич же неспешно наклонился, подбросил несколько веток, и пламя радостно вспыхнуло, приняв подношение. Огонь зашептал, засуетился, стал скользить по тонким сухим ветвям с голодным удовольствием.

Мы помолчали. Спокойно, без напряжения. Ни один из нас не стремился заговорить первым.

Пламя плясало, отражаясь в глазах старого лешего. В его зрачках горели отблески костра, но в какой-то момент в этих бликах промелькнуло что-то большее. Будто на миг ушла людская личина, и проступила истинная природа — старая, лесная, сильная, чужая. И всё же… не враждебная. Пугающе честная.

Но уже через секунду всё снова стало привычным: седой дед, выцветшая рубаха, улыбка с прищуром. Будто бы ничего и не было. Но я видел. И это заставило меня держать спину чуть прямее, а голос внутри головы на миг стих.

— Спасибо за то, что лес проверили и убедились, что упырей не осталось, — сказал я после короткой паузы, чтобы нарушить молчание. Голос получился спокойным, но в нём всё же прозвучала благодарность — без лишней торжественности, по-простому.

Митрич чуть наклонился вперёд, ковырнул в костре палкой, поправляя ветки, чтобы не дымило, а горело ровно. Огонь послушно затрещал, затянулся ярче.

— Я понимаю, что с людьми лучше в ладу жить, — размеренно, будто взвешивая каждое слово, отозвался он после небольшой паузы. — Сегодня я вам помогу, завтра вы мне. Так и выстраиваются добрососедские отношения.

Голос у него был тёплый, почти как у старого деревенского соседа, который всё видел, всё знает, но никого не торопит. Я кивнул, глядя в огонь.

— И за отвар спасибо, — продолжил я.

Митрич улыбнулся уголком рта, будто похвалили не его, а какого-нибудь смекалистого родственника.

— Пейте с удовольствием, — спокойно произнёс он. — Я ещё сбор передам. Есть у меня один — для ночей, когда мысли тревожат. Иной раз лучше сна, потому как даёт покой, а не забытьё.

Я немного помолчал, подбирая слова, бросив в огонь небольшую сухую веточку. Та ярко вспыхнула, будто тоже хотела сказать что-то по теме. Наконец, я выдохнул и продолжил:

— Сегодня ко мне приезжал один представитель товарищества лесоперерабатывающих мануфактур. Хочет поставить несколько мануфактур у болот.

Митрич приподнял бровь, потом усмехнулся, чуть прикрыв глаза, будто услышал старую, до боли знакомую песню.

— Хитры промышленники, — произнёс он. — Там редкая северная берёза растёт. Прочная, легкая. Долго хранится, не коробится, не ведёт. Её давно присмотрели. Одно время мои лесовики там часто дежурили. Браконьеров гоняли, кору считали, следы отмечали. А потом вроде стихло. Я уж думал — успокоились. А они, значит, решили с другого края зайти… И официально всё оформить, с печатями и бумагами, — хмыкнул он и снова затянулся трубкой.

Я кивнул, начиная понимать, в чем дело. Северная береза была изкорослая, но очень ценная. Из неё делали мебель, музыкальные инструменты, и кое-что ещё, что приносило хорошую прибыль.

Митрич тем временем обернулся ко мне, смотря чуть пристальнее. В его взгляде не было упрёка — только живой интерес, настороженность и что-то вроде лёгкого испытания.

— А вы что ответили, князь?

— Пока ничего, — протянул я, сдвигая брови. — Но их представитель очень настойчив.

— Угу, — кивнул леший. — Бывает. Настойчивость — первый шаг к беде, если разум за ней не поспевает.

Он говорил без нажима, как бы между делом. Но я уловил в его голосе осторожное предупреждение. Не злое, скорее отеческое. Как будто намекал: посмотри внимательнее, прежде чем подпишешься под чужими словами.

Митрич насупился. Линия бровей у него стала тяжёлой, словно сама природа выразила через него тревогу.

— Большое количество людей в лесу очень много шума вызывает, — произнёс он после паузы, неспешно, будто подбирая каждое слово. — Лес такого не любит. И ему плевать, кто там подписывал бумаги. Пилить эти ваши люди будут не как местные. Наши понемногу берут, и сами потом сажают. Чтобы не иссякло. Чтобы было, что детям оставить. А от промышленников только мертвые делянки остаются. Мусор. Обломки. Пепел.

Я чуть подался вперёд.

— А если эта берёза… ну, если разработка будет выборочной, только в определённых зонах?

Но Митрич покачал головой. Усталое движение, не злое, а скорей горькое.

— Поймите, князь, — сказал он тише, — даже если я добро дам, в лесу да на болотах не только мы живём. Здесь много старого народа. Древнего. Иной раз и я сам их стороной обхожу. А для некоторых та самая северная берёза — не просто дерево. Священное оно. Живое. Как оберег.

Он помолчал, вглядываясь в костёр. Пламя плясало, точно отражая сказанное.

— На этой почве конфликты начаться могут. А за других лесных жителей мой клан ответа не несёт. Нам бы за растениями да живностью уследить. Мы с вами соседствуем, князь. А с ними — лишь границей делим тропы. И не всегда знаем, где их тропы проходят.

Я кивнул, давая понять, что услышал. И принял к сведению. Потому что в этих местах слова, сказанные у костра, часто значили куда больше, чем целые кипы печатных договоров.

И в этот миг, когда пламя костра только успокоилось, где-то в глубине леса донёсся глухой, сдавленный крик — короткий, рваный, будто полный боли. Я вздрогнул. Митрич молниеносно вскочил на ноги, и его сухая ладонь с неожиданной резкостью ухватила дубину. Она, будто часть его тела, сразу ожила в пальцах.

— Что это? — удивлённо спросил я, приподнимаясь.

— А сейчас и узнаем, князь, — ответил леший, и голос у него стал настороженным. Не испуганным, а скорее сосредоточенным. Он сделал шаг вперёд и провёл ладонью по воздуху, словно чертя что-то невидимое. В ту же секунду в траве перед нами появилась тропа — узкая, будто вытканная из паутины и света, её не было секунду назад. Митрич ступил на неё, и я, не раздумывая, последовал за ним.

Стоило мне ступить, как всё вокруг будто застыло. Лес не шевелился. Ни одна травинка не качалась. Даже звук наших шагов исчез — мы словно вошли в другое пространство, где всё замерло, затаив дыхание. Ни ветра, ни щебета, ни скрипа ветвей. Только ощущение, что лес сам прислушивается.

Мы шли быстро, и путь занял меньше минуты, хотя по внутреннему ощущению это были долгие, вязкие мгновения. Тропа вывела нас в глухую чащу, где трава поднималась до пояса. В её самой сердцевине, вдавленный в землю, корчился от боли человек. Молодой парень, не старше двадцати. Его лицо было багровым, жилы на лбу натянулись, как струны, кожа блестела от пота.

Митрич шагнул вперёд. Дубину из рук он выпускать не стал — держал прочно, с каким-то древним упрямством. Его лицо омрачилось. Брови сдвинулись, взгляд стал тяжёлым. Он медленно обошёл парня по дуге, пристально его рассматривая.

— Это не твой, князь? — хмуро уточнил леший не оборачиваясь.

Я качнул головой, впервые за долгое время почувствовав, как по спине пробежал холодок.

— Помогите, — просипел парень, — не нарочно, я… я не хотел…

Голос его был хриплым, как будто горло сдавил узел из страха. Он судорожно попытался подняться, но снова осел в траву, сжав зубы от боли. На его лице не было уже злости — только испуг и растерянность, свойственные тем, кто внезапно понял, что сделал глупость, и расплатился за неё.

Митрич шагнул ближе, и в его движениях не было ни гнева, ни особой спешки. Он встал рядом, посмотрел сверху вниз на человека. Дубину он всё ещё держал, но не угрожающе — скорее как символ, как напоминание, что в этом лесу власть не у тех, у кого капкан, а у того, кто здесь с рождения.

— Сам поставил. Сам и влез, — спокойно, почти устало произнёс леший. — Не с добрым шёл, вот и получил.

Он присел рядом с ним, и голос его стал ниже, глухим, будто прорастал из самой земли:

— Зря ты этой ночью пришёл в мой лес, — сказал он. — Совсем позабыл, что у него есть хозяин.

Из высокой травы донёсся звонкий лязг. Это сработала охотничья защёлка, разжавшаяся, будто сама поняла, что свое дело выполнила. Парень вздрогнул, оперся о землю и с трудом поднялся на ноги. Хромая, он взглянул на Митрича — взгляд был испуганным, но уже не вызывающим. А потом перевел испуганный взгляд на дубину. Понял, что лучше не искушать судьбу, и, не говоря ни слова, развернулся, тяжело пошёл прочь.

Митрич молча проводил его взглядом, выпрямился и опёрся на дубину.

— Браконьер, — тихо сказал он, будто самому себе. — Зверя хотел взять, а сам в свой капкан попал. Это у них бывает. Лес возвращает по мере.

Он не злорадствовал, а просто констатировал.

Я ничего не ответил. Лишь стоял, слушал, как вдали стихает хруст веток, как уходит прочь тень в человеческом обличье, оставив в лесу запах крови, стыда и страха.

А потом произнёс тихо, почти для себя:

— Надеюсь, он не заблудится и его не сожрёт зверьё.

Митрич покачал головой, и уголки губ его чуть дрогнули.

— Добрый ты, князь.

Я не улыбнулся. Просто выдохнул:

— Просто хочу, чтобы всё было по закону. Утром я направлю в окрестные деревни жандармов, и если он не умрёт от потери крови — то отправится в острог за нарушение. За браконьерство.

Леший усмехнулся. Медленно достал из-за пазухи свой кисет, выудил трубку. Набил её, чиркнул кремнём и сделал несколько неторопливых затяжек. К небу потянулись сизые кольца дыма, будто в лесу что-то вздохнуло тяжело и древне.

— Иногда мне кажется, — проговорил он, не глядя на меня, — что ваши людские законы куда страшнее, чем покон. Держать человека в сыром каменном мешке несколько лет, в надежде, что он выживет и перевоспитается… Такое не придумал даже мой народ.

Я пожал плечами:

— Порой это работает. А иногда… просто напоминание о сыром каменном мешке действует на человека очень убедительно.

Мы снова замолчали. На какое-то мгновение мне показалось, что весь мир сузился до огонька в трубке, до дыхания леса и до взгляда старого хранителя.

Леший покачал головой, будто размышляя о чём-то своём. Затем неспешно полез в карман, нащупал там что-то и вытащил небольшой серый клубок. Он выглядел обыкновенно — словно моток пряжи, выцветший от времени и солнца. Только когда он положил его мне в ладонь, я понял: вещь эта не простая.

Клубок оказался тёплым. Живым. Пульсирующим, словно в нём билось крохотное сердце. Тепло не обжигало. Скорее успокаивало, как ладонь, приложенная ко лбу в лихорадке. Я машинально сжал его пальцами.

— Вот, — сказал Митрич спокойно. — Ягиня просила передать. Если вздумаешь поговорить — брось его на землю, он выведет к её дому. Сам не дойдёшь. И даже я не смогу вывести. Ее тропа особенная, не каждому открыта.

— Спасибо, — кивнул я.

Покрутил клубок в ладони, всматриваясь в тусклый ворс.

Если Митрич, хозяин леса, передаёт что-то «от неё», и делает это так — почти с почтением — значит, та самая Ягиня не просто странная старуха с посохом. Не безумная отшельница, а нечто куда большее. И, возможно, опаснее, чем я думал.

— А эта Ягиня… — начал я, осторожно подбирая слова.

Митрич выпустил колечко дыма, проводил его взглядом и хитро посмотрел на меня из-под кустистых бровей.

— Ягиня понимает куда больше, чем кто-то из нас, старого народа, — сказал он с лёгкой улыбкой. — Она давно на свете живёт. Многое видела, многое знает. Потому и может мудрый совет дать. А может — и показать то, что другим недоступно.

— Вот оно что, — протянул я.

Теперь я начинал понимать, к чему ведёт Митрич. И что встреча с ведьмой может оказаться не капризом случая, а частью какой-то цепочки.

Леший взглянул вверх, туда, где в просветах между ветвями темнело вечернее небо. В высоких кронах деревьев что-то зашуршало, будто согласившись с его словами.

— Поздно уже, — произнёс Митрич спокойно, но с мягким нажимом. — Пора вам в поместье возвращаться. А то неровён час, воевода и дружина начнут волноваться. А как начнут — так и шум пойдёт по всему лесу. Ещё кого-нибудь разбудят ненароком.

— А… — открыл было я рот, чтобы уточнить насчёт охраны.

— А тот, что вас сопровождал, уже домой отправлен, — перебил леший, и в голосе его проскользнуло что-то вроде лёгкой насмешки. — Он на поляне вас потерял, переполошился. Начал шум поднимать, на деревья кричать. Ну лесовики ему и объяснили, где вы и что с вами всё в порядке. Успокоили, проводили к опушке. Ушёл, сердешный, чуть не плача. Наверно беспокоиться, что Морозов его заругает. Он у вас справедливый, но порой суровый.

Я опустил взгляд на часы, и у меня невольно приподнялась бровь. Всего-то хотелось немного пройтись, подышать вечерним воздухом, а по факту «немного» обернулось почти четырьмя часами. Неудивительно, что ноги гудели, а голова наливалась ватой усталостью.

— Да, пора домой, — пробормотал я. — Спасибо за компанию, мастер Митрич.

— Не за что, — усмехнулся тот, вставая следом. — Лес — он сам выбирает, с кем и как поговорить. А если ты услышал — значит, не зря пришёл.

Мы двинулись обратно. Митрич шёл медленно, неторопливо, будто не спешил прощаться с лесом. Я следовал за ним, стараясь не шуметь, не спотыкаться, не задеть чужое. Пару раз леший сворачивал с тропы на узкие, едва различимые стежки, скрытые в густой траве. Они вились, как нити, и, будь я один, то наверняка заблудился. Но с Митричем всё было иначе. Казалось, что лес сам расступается перед ним.

Даже таким размеренным шагом, мы добрались до ограды поместья минуты за три. В какой-то момент, между деревьями мелькнули знакомые кованые линии ворот, за которыми ждал дом. Я обернулся, чтобы сказать что-то ещё, но Митрич уже остановился.

— Здесь я с вами прощаюсь, князь, — произнёс он спокойно.

— До встречи, мастер Митрич, — ответил я так же просто.

Он кивнул. Легко, будто прощался не впервые. Затем развернулся — и исчез между елей, без звука, без шелеста, словно растворился в вечерней тени.

Я остался один у самого края поместья. В кармане лежал теплый клубок. Я коснулся его сквозь ткань и поднял взгляд.

Дом стоял, как и всегда, тихий и живой. Его окна сияли мягким жёлтым светом, обещая тепло и покой. Из трубы поднимался ровный столбик дыма. Внутри кто-то, возможно, уже готовил мне ужин.

Я улыбнулся себе под нос и шагнул к воротам.

Глава 23

Внеплановое заседание

Стоило мне войти во двор, как от ближайшего манекена для тренировок отделилась тень, в которой я почти сразу же узнал Ладу. Девушка была чуть ниже остальных дружинников и немного уже в плечах. Пружинистым шагом, она уверенно двигалась в мою сторону.

— Всё в порядке. Я вернулся, — сообщил я.

Она не ответила. И не замедлилась. Шла прямо на меня, с той самой сосредоточенностью, с какой атакуют. За доли секунды я понял, что останавливаться она не собирается.

Она оказалась рядом через мгновение. Рука схватила меня за плечо. Хватка вышла крепкой. И я практически на автомате активировал силовой щит, и активировал плетение толчка, который отбросил девушку на пару шагов. Девушка попятилась, подошвы ботинок заскользили по дорожке. Она присела, коснулась ладонью земли, подняла голову, пристально вглянула на меня. И заговорила.

И тогда Лада заговорила. Точнее — они заговорили. Её голос раздвоился, наложился на другой — низкий, глухой. Слова были чужие, не на имперском, но понимались без перевода. Что-то про «проверку», про «чужое», про «не того, кто вышел, а того, кто вернулся».

Мне показалось, что дух внутри неё смотрит на меня отдельно с подозрением и с холодным, звериным вниманием. И ему я не нравлюсь.

— Что ты творишь? — спросил я, стараясь сохранить спокойствие, хотя дыхание уже сбилось. Я не делал попыток атаковать, что-то внутри подсказывало: Лада без особых усилий может мне сломать шею, если решит, что это необходимо.

Она молчала с полсекунды. Затем хмуро произнесла:

— Проверяю.

Сказала так, как будто это самое естественное объяснение. Девушка шагнула ко мне:

— В лес на ночь глядя мог уйти человек, — продолжила она почти шепотом, не отводя взгляда, — а вернуться мог кто-то совсем другой. Кто-то, кто принял его личину.

— То есть… ты считаешь, что это не я? — уточнил я сипло, чувствуя, как сердце начинает биться чуть быстрее.

Лада не ответила сразу.

— Кто «я»? — прошелестело в ответ.

Голос не принадлежал ей. Или, точнее, принадлежал не только ей. Глубже, тише, как будто эхом из её груди, говорил другой. Дух, который жил в ней на правах подселенца.

В другой ситуации я бы, наверное, уже начал возмущаться. Но я видел её глаза. В этом взгляде не было гнева, не было даже раздражения. Только острое, сосредоточенное внимание. И что-то… хищное. Нечеловеческое.

Я замолчал. Потому что внезапно понял — спорить не стоит. Да, она пропустила атаку, но я помнил, как лихо дружинники перебили упырей. С таким противником у меня может не быть шансов.

И потому я негромко ответил, стараясь говорить спокойно, ровно, как будто это обычный разговор.

— Я есть князь. Тот, кому ты приносила клятву верности, — я попытался улыбнуться, — и я, между прочим, не помню, чтобы в клятву входил пункт, в котором тебе разрешено пытаться нападать на меня.

На мгновение повисла тишина. Только ветер прошёлся по двору, шевельнув кисти травы вокруг. А потом два голоса, в унисон, но с разной интонацией — один живой, женский, хрипловатый, другой приглушённый, как из-под земли:

— Князь…

Лада подошла ко мне. Из ворота ее рубахи выскользнул тёмный, круглый кулон на тёртом кожаном ремешке. Он слегка покачнулся, описав короткую дугу и потянулся ко мне.

В тот же миг Лада отпрянула, словно её ударили. Глаза её расширились от чего-то вроде узнавания.

— Простите, Николай Арсеньевич, — произнесла она уже обычным человеческим голосом. Тихо, сдержанно, как будто прежние слова, сказанные духом, теперь казались ей чересчур грубыми. — Мне надо было убедиться.

Я медленно выдохнул, и ответил с кривой усмешкой:

— Стоит придумать пароль. Это куда проще, чем пытаться нападать. Неровен час ты не рассчитаешь силы и княжество осиротеет.

Лада отвела взгляд, брови её сошлись у переносицы. Она сжала губы, будто не знала, стоит ли продолжать. Но всё же нашлась с ответом:

— Никто в своём уме не ходит в наш лес, когда темно, — сухо пояснила она, стараясь сохранить уверенность, хотя за этим слышалось раздражение. Не злость, нет. Скорее — напряжённое недовольство тем, что я не соблюдаю негласные правила.

— Морозов послал тебя проследить за мной? — спросил я, не повышая голоса. Вопрос прозвучал спокойно, даже буднично, но я уже знал ответ.

Она замерла на секунду. Не вздрогнула, не отвела взгляда, но в лице что-то изменилось. Как будто между прочим обнажилась нерешительность. Секунда и выражение снова стало спокойным. Но пауза выдала её.

— Я не… — начала было она, но осеклась.

Говорить правду означало предать воеводу. Солгать — значит проявить неуважение к князю. Она оказалась в щекотливой ситуации, и я видел, как она борется с собой, не зная, что выбрать.

— Мне сказал об этом Митрич. О том, что Владимир тебя отправил следом, — пояснил я и повернулся в сторону дома. За одним из окон, на втором этаже, едва заметно качнулась тень. Будто кто-то следил за нами, но не решался показаться.

— Простите, — тихо буркнула Лада, ставшая теперь чуть поодаль. — Я вас потеряла из виду на одну секунду. А потом…

Я обернулся к ней и покачал головой:

— Твоей вины в этом нет. Думаю, что лешие умеют путать тропы. Как и делать новые.

— Так и есть, — кивнула она. Быстро воровато огляделась, точно проверяя, не слышит ли кто наш разговор. Затем, понизив голос, почти шепотом добавила: — Не говорите никому, что я вас упустила. Воевода заругает. Опять велит мне на кухне работать. А я страсть как не люблю лук чистить и кастрюли мыть.

Я усмехнулся и сделал шаг ближе:

— И ты не рассказывай, что пыталась меня поколотить. А то меня засмеют, что мол с девочкой справился. И то потому, что ты поддалась.

Я протянул ей руку, с намёком: мол, договор есть договор. Она пожала мою ладонь. Крепко и по-дружески. И с заметным облегчением произнесла:

— Никто не стал бы смеяться. Я в дружине сильнее многих.

Сказано это было без тени хвастовства. Как если бы она прояснила факт. Я кивнул, потому как Ладе верилось.

— Спокойной ночи, мастер Медведев, — сказала она уже почти привычным тоном и направилась прочь по дорожке.

Я не стал отвечать — просто двинулся в сторону дома. Там, за светлым окном, кто-то снова качнул штору.

В гостиной было пусто. Даже Никифор отправился куда-то по своим домовым делам. На столике у камина лежала папка с бумагами. Видимо, Морозов оставил их здесь для меня. А сам решил не встречать меня после прогулки. Я опять ощутил себя совсем уж взрослым и оттого еще более важным.

Забрав документы, я спокойно поднялся на второй этаж и вошел в свою комнату.

Помещение встретило меня тишиной. И подносом с ужином, который уже не удивлял. Мне стало интересно, принято ли тут трапезничать в компании. Быть может, в доме даже есть столовая, которую было бы неплохо освоить.

Я снял пиджак, повесил его на спинку стула. Затем заглянул в ванную, где умылся холодной водой. Потом вернулся в свои покои, быстро перекусил наваристым рыбным супом и пирогом с творогом и зеленым луком. Чай я выпил до последней капли и перевернул чашку, поставив ее на блюдце. Поднос вынес в коридор и, вернувшись в спальню, сел на край кровати. И только в этот момент понял, как устал за сегодняшний день. Лёг на матрац, откинулся и долго смотрел в потолок, на котором медленно покачивались тени от фонаря снаружи. Я думал о завтрашнем дне.

Из размышлений меня вырвала трель телефона. Я взглянул на экран и тепло улыбнулся. Звонила Марина. Потому я нажал кнопку вызова и:

— У аппарата.

— Добрый вечер, братец, — послышался в динамике голос сестры. — Я хотела позвонить тебе раньше, но день не задался с самого утра.

На это я лишь усмехнулся, вспомнив, что летом Марина редко просыпалась раньше полудня.

— Семейные проблемы? — уточнил я.

В динамике на несколько секунд повисло молчание. А затем сестра произнесла:

— Папенька после твоего отъезда ужасно раздражительный. Даже слуги это заметили. А я под домашним арестом после вчерашнего. В общем, у нас тут весело.

— Вот оно что, — протянул я. — А арест за что?

— Да ни за что! Помнишь, я тебе говорила, что Вяземская хочет устроить прием?

— Что-то помню, — растерянно протянул я.

— Ну вот. Отец ни в какую не хотел отпускать меня на это мероприятие. Но и пропустить его я не могла. Там же собрался весь свет столичного общества.

— И ты решила сбежать из дома? — догадался я.

— Да это дело обычное, — отмахнулась сестра. — Слушай, не перебивай. Дальше было самое интересное. В общем, этот прием, как водится, не обошелся без… нюансов. И чтобы репортеры не понаписали бреда в утренних новостях, для приема был арендован особняк. И все было хорошо, пока брат Вяземской и Добролюбов не напились. И не надумали устроить дуэль. Но так как спор нужно было решить прямо в этот вечер, они решили упростить процедуру и нарушить дуэльный кодекс.

Я нахмурился. Дуэли в Империи были разрешены, потому что это был порядок решения споров и защиты чести между высокорожденными. Но чтобы дуэль была законной, обе стороны должны были сообщить о предстоящей схватке в жандармерию, указать время и место, где будет происходить поединок, а также секундантов и лекарей, которые будут следить за соблюдением правил. Жандармерия должна была отправить наблюдателя, которая в случае смерти одного из участников составила бы протокол, что все проводилось по правилам.

— В общем, эти двое вышли на лужайку и сошлись в бою на рапирах. А через минуту, пришлось вызывать лекарей. Те же, глупые, сообщили о произошедшей шалости жандармам, а уж они в свою очередь передали информации репортерам.

— Вот оно что, — протянул я.

— Но это еще не все, — продолжила Марина. — Часть тех, кто был на приеме, решил оказать сопротивление жандармам, когда те прибыли на задержание. И по итогу, все, кто был на этом приеме, отправились в отделение жандармерии. Где мы просидели до утра. А уже утром, во всех газетах вышел острый репортаж про «потерянное поколение», где в красках расписывалось все, что произошло.

— Прискорбно, — вздохнул я.

— Младший мастер Вяземский в лекарне, его отец уже прибыл в столицу, — продолжила сестрица. — Старший Добролюбов подал в отставку, мотивируя это тем, что не смог достойно воспитать своего сына. Остальные отделались строгими предупреждениями. Но чувствую, ближайшие пару месяцев приемы будут под запретом.

Я удивленно поднял бровь. Детишки высокорожденных любили иногда создать приключения забавы ради. Например, ночные гонки на улицах столицы, или приемы, в результате которых гуляли по столице в компании цыган, и напаивая шампанским ручных медведей. А еще были разные хмельные пари… Но я ни разу не слышал, чтобы по итогам таких приключений, кто-то из их родителей подавал в отставку.

— А что наш отец?

— Он даже не забрал меня утром из жандармерии, — ответила Марина. — За мной приехал Гаврила. А отец пропадал где-то весь день и вернулся только под вечер. Уставший и очень злой. После чего объявил, что я под домашним арестом.

Я удивился, так как отец всегда был лоялен в Марине, спуская ей с руки любые капризы и выходки.

— Пару дней посидеть в особняке не так уж и сложно, — попытался я успокоить девушку.

— Я планировала завтра отправиться на променад, — фыркнула сестра. — Но папенька сказал, что он урежет мне карманные деньги. Словно это прилично!

Мне пришлось сдержать смешок, чтобы не разозлить родственницу.

— А у тебя как дела? — без перехода спросила она.

— Вчера ночью сражался с упырями, а сегодня катался по княжеству, — ответил я.

Марина хихикнула:

— Упыри уже до дальних уголков добрались?

Я на секунду растерялся, и только через несколько мгновений до меня дошло, что Марина использовала слово «упыри» в переносном смысле. И имела в виду всяких дурных людей, а не оживших мертвецов. И рассмеялся:

— Добрались, конечно.

— Весело тебе там, — произнесла Марина, и мне показалось, что в ее голосе промелькнула тоска.

— Конечно. Тут хорошо: реки, леса, озера, свежий воздух, рыбалка. Приезжай.

— Я подумаю, — ответила сестра и вдруг резко произнесла. — Ладно, в дверь ломятся. Наверняка папенька хочет позвать меня на разговор. Надеюсь, что он не решил отправить меня на исправление в монастырь.

— Это было бы слишком жестоко по отношению к монахам, — не удержался от шутки я, и Марина фыркнула:

— Меня надо жалеть, а не каких-то незнакомых дядек в рясах. Но я рада, что у тебя все хорошо. Завтра позвоню. Целую, обнимаю.

— До завтра, — ответил я, и Марина завершила вызов.

Я улыбнулся и положил телефон на стол. Затем взял со стола папку и принялся читать предложения. И только закончив чтение, довольно улыбнулся. Взглянул в потолок, и в какой-то момент, мысли начали путаться, и я провалился в черное небытие.

* * *

Я проснулся от трелей птиц. Песня доносилась из-за окна, которое я накануне, видимо, забыл затворить. В комнате было прохладно, пахло свежей травой и какими-то цветами. Я не сразу открыл глаза. Просто лежал, слушал, как переговариваются за окном птицы. Затем все же распахнул веки, приподнялся на локтях, выдохнул. Потянулся, чувствуя, как тянет плечо — неудачно спал. Наконец, я с великой неохотой встал с кровати и подошёл к окну. В саду медленно таял туман. Деревья стояли неподвижно. Где-то в листве мелькнула тень, ветка качнулась. Но певчего я так и не увидел.

Я добрел до ванной, где быстро привел себя в порядок, затем оделся, пригладил волосы. И вышел из комнаты. Спустился по скрипучим ступеням в гостиную.

Морозов уже сидел у камина, а перед ним, на стоял чайник и пара чашек. Воевода смотрел на огонь, время от времени делая маленькие глотки отвара. В комнате пахло лесными травами, которые, видимо, были добавлены в чай.

— Доброе утро, князь, — произнёс он, не оборачиваясь, едва я спустился в гостиную.

Голос его был спокойным, как будто мы расстались вчера за чаем, а не перед моей вылазкой в лес. Он не стал говорить о моей прогулке, не спросил, не уточнил. И я, приняв эту сдержанность как знак уважения, просто кивнул в ответ.

— Вчера видел, как в лесу в один из своих капканов попался браконьер, — сообщил я, проходя ближе.

— Митрич его прибил? — ровно поинтересовался Морозов, повернув голову вполоборота.

— Нет. Освободил, — ответил я и уставился на собеседника с удивлением.

Воевода лишь пожал плечами, как будто это было не более чем перемена ветра.

— Стареет Митрич. Добрым стал. Или просто решил вас не разочаровывать.

— Может, он проявил гуманность, — предположил я, всё ещё прокручивая в голове картину: леший, склонённый над человеком, аккуратно разжимает стальные зубья капкана. Живой, почти отеческий жест.

Морозов усмехнулся. Беззлобно, как будто услышал шутку, знакомую с юности. И, глядя куда-то в сторону, тихо повторил:

— Стареет.

— Надо выяснить, дошёл ли раненый до поселения, — произнёс я, устроившись поудобнее в свободной кресле.

Морозов кивнул, будто всё это уже знал заранее.

— Если Митрич его отпустил, то точно дошёл. Никто его не тронул бы после того, как хозяин леса сам освободил дурачка от капкана. Да и дорогу он ему, наверняка, сделал короткую, раз пощадил. Но я сообщу куда следует, — добавил он после небольшой паузы, — чтобы браконьера передали жандармам.

В его словах не было удивления. Как будто всё, что случилось, укладывается в привычную для него схему, где и леший, и дурак с капканом, и князь с вечерней историей — оказались в одном месте. И всё случилось как и положено.

Я налил себе отвара и хотел было сделать глоток, но в этот момент в крыле, где был кабинет князя, послышался приглушенный телефонный звонок. Мы с Морозовым переглянулись:

— Кому я потребовался с утра пораньше, — пробормотал я, встал с кресла и с чашкой в руке прошел к кабинету. Открыл дверь, подошел к столу, снял трубку со стоявшего на столе стационарного телефона.

— У аппарата.

— Доброе утро, мастер Медведев, — послышался из динамика голос Осипова. — Я звонил вам на мобильный…

— Он берет здесь не везде, — ответил я. — Нужно будет поставить на территории усилитель приема сигнала.

— Таковы особенности нашего княжества, — вздохнул старший советник.

Я поморщился, ожидая речей про недостаток финансирования, но Осипов смог меня удивить:

— К слову, большое спасибо за подарок. Вы меня немного удивили. Но я признателен вам за этот знак внимания.

Я хотел было уточнить, что же было в том обернутом серой бумагой свертке, но с трудом сдержался. Вместо этого ответил:

— Пожалуйста. Надеюсь, вам понравился гостинец.

В динамике послышалось деликатное покашливание:

— Не то слово, мастер Медведев. Но я отошел от темы. Я хотел бы созвать Совет. И если вы желаете присоединиться, то…

— Непременно, — перебил его я. — Скоро буду.

— Тогда до встречи, мастер Медведев, — произнес старший советник и завершил вызов. Я же положил трубку на рычаги и быстрым шагом направился в гостиную.

Морозов по-прежнему сидел на своем кресле. И за время моего отсутствия он, казалось, даже не пошевелился.

— Осипов решил собрать заседание, — произнес я и снял со спинки кресла пиджак.

Морозов кивнул, допил чай и перевернул чашку. Встал на ноги.

— Тогда едем, мастер Медведев, — произнес он. — Я подгоню машину.

* * *

До города мы добрались на удивление быстро. Машина остановилась у входа в здание.

— Спасибо, — произнес я и вышел из авто.

Поднялся по ступеням крыльца, которые за ночь немного отсырели — ботинки чуть скользили по камню. У входа дежурил дружинник, который кивнул, приветствуя меня, и открыл дверь, приглашая меня войти.

— Благодарю, — ответил я и вошел внутрь.

В высоком зале с деревянными перекрытиями, уже сидели почти все. Несколько советников перелистывали бумаги, кто-то делал вид, что читает, другие переговаривались тихо, вполголоса.

Осипов, как всегда, устроился в своём кресле. Перед ним на столе лежала стопка папок. И когда я вошел в зал, он взглянул на меня с тоской, будто надеялся, то по дороге я потеряюсь.

— Доброе утро, мастер Медведев, — с натянутой улыбкой произнес Осипов и указал на мое кресло. — Прошу, проходите. Мы как раз ждали вас, чтобы начать.

Я отозвался так же сдержанно:

— Значит, что-то срочное.

— Совет готов начать рассматривать проекты промышленников, — ответил Осипов, открывая верхнюю папку. — Мы не можем тянуть. Условия данных предложений имеют сроки.

Я сел в кресло и откинулся на спинку, с интересом осматривая собравшихся. За столом царила напряжённая тишина, в которой шуршание бумаг звучало особенно громко. Купцы выглядели бодро, кое-кто даже с лёгким предвкушением. Мастеровые, напротив, хмурились. Старосты сохраняли привычную молчаливую отстраненность.

— Итак, мастер Медведев, — нарушил тишину Осипов. — Нам…

— Так уж сложилось, что я уже видел проекты, — ответил я. — Почти все они касаются разработки. Но ни в одном проекте я не видел согласования от земельного и лесного ведомств.

Лицо Осипова вытянулось. А улыбка мигом исчезла.

— Поэтому я хотел бы уточнить, — сказал я, — проекты прошли согласование с земельным и лесным ведомствами?

Осипов чуть помедлил:

— Согласования в процессе. Все заключения скоро будут. Просто…

— Совет не может выносить решения до получения заключений, — перебил его я. — Это прямое нарушение правил. И даже если мы сейчас проголосуем, то согласование может приостановить разработку, когда найдет нарушения. А нам за это будет грозить проверка из Империи. По итогу которой могут прибыть уже кустодии. Они шутить не станут и решат, что нам положен острог. И мы, мастера, отправимся туда всем скопом.

Где-то сбоку кашлянул Климов, потом сказал громче:

— Оно и верно. Кто потом отвечать будет? Я в острог не хочу!

— Но ведь время идёт, — начал было один из аристократов. — А пока мы тут спорим, казна пустеет. Нам бы…

— Деньги важны, — перебил я спокойно. — Но если ведомства найдут в проектах нарушения, то просто вынесут решение о заморозке разработки. И если мы избежим внимания кустодиев, промышленники могут начать оспаривать решения ведомств, и начнутся многолетние судебные тяжбы. При этом, права на разработку будут находиться у арендаторов. А значит, будет долгий простой, который не принесет нам ничего.

Я перевел взгляд на Осипова, словно говоря: за вами последнее слово, мастер. И старший советник медленно, без лишних движений, закрыл папку:

— Я назначу инспекцию, — кисло произнес он. — Отложим голосование до вынесения решений.

Я кивнул. Мысленно вздохнул, радуясь, что выиграл еще несколько дней. Потому что ведомства быстро состряпают все, как нужно для промышленников. В этом сомнений у меня не было.

— Значит, решение откладывается?

Мои слова прозвучали сухо, без эмоций, как должно быть. Осипов не стал спорить. Просто скрестил руки и откинулся в кресле.

— Заседание закрыто, — сказал он.

Советники встали. Послышался шум стульев и тихие переговоры. Я уже понял, что никто не выйдет пока я в зале и потому направился к выходу первым.

Морозов ждал меня на крыльце. Он стоял, опершись ладонью о холодную каменную балюстраду, и с прищуром рассматривал гуляющих. На площади кто-то кормил голубей. Продавщица с тележкой расставляла на прилавке сдобы. Всё шло своим чередом. Как и должно было быть.

Заметив меня, Владимир молча кивнул и направился к машине. Я последовал за ним. Обошел авто и сел на переднее сиденье. Воевода занял место за рулем, завел двигатель и мы выехали на дорогу.

— Осипов начал торопиться. Хочет начать рассматривать проекты, — ответил я.

— И как вы так быстро разрешили ситуацию? — не отвлекая взгляда от дороги поинтересовался Владимир.

— Настоял на согласовании проектов в лесном и земельном ведомствах. Чтобы наверняка. Сослался на то, что если в результате разработки будут выявлены нарушения, отвечать перед кустодиями будет Совет.

Морозов усмехнулся:

— Красиво разрешили, — произнес он. — Думаете, это их остановит?

Я покачал головой:

— Мы просто выиграли время. Скоро Осипов и члены совета передадут мое решение нужным им людям, и промышленники пойдут договариваться о том, чтобы в согласовании все было как нужно. За деньги, или через столичных знакомых. Это выигранные десять дней. После этого начнутся рассмотрения, и будет тяжелее.

Морозов помолчал

— Такое чувство, что всё держится на тонкой нитке, — тихо продолжил я. — Порвётся — и посыплется всё.

— Обязательно найдется решение, — успокоил меня Морозов.

Я кивнул:

— Одно решение на примете уже есть. Осталось только довести его до ума. Этих десяти дней должно хватить.

Я коснулся рукой кармана и ощутил через ткань клубок, который передал мне вчера Митрич. И который я забыл выложить.

— Но сперва мне нужно кое с кем посоветоваться, — пробормотал я. — Может быть, получится уладить все малой кровью.

Глава 24

Дорогой сказок

Морозов въехал на территорию поместья, когда солнце уже перевалило за зенит. Полдень остался где-то позади, и свет потихоньку становился теплым. Машина остановилась у крыльца. Морозов на миг задержал взгляд на мне, но ничего не сказал.

— Спасибо, — произнес я спокойно, выходя из салона и направляясь к порогу.

Дверь дома поддалась легко. Внутри было тихо. Где-то наверху, под потолком, скрипнула половица. Словно кто-то прошёл слишком резко или оступился. Но я не обратил на это внимания. Если бы в доме оказался кто-то чужой, дружина давно бы подняла тревогу. Да и Никифор, если что, не стал бы молчать — дал бы знак. Наверное.

Самого домового видно не было. Но я чувствовал его присутствие — как будто кто-то незримый чуть поправил дорожку у входа, или выровнял угол скатерти на буфете. Без суеты, но с вниманием. Правда, чая не заварил. Значит, решил показать свое отношение к новому хозяину.

Я прошёл в гостиную. Снял пиджак, повесил его небрежно на подлокотник кресла и закатал рукава рубашки. Движения были автоматическими, неторопливыми. Хотелось упростить всё до предела, избавиться от лишнего.

Сел. Спокойно, в своё кресло у камина, будто возвращался к разговору, прерванному утром. Под крышкой на столике остался отвар — уже остывший, но ещё годный. Я налил себе немного, прислушиваясь к тишине, и сделал неспешный глоток.

Огонь в камине потрескивал. Я смотрел на пламя, не думая ни о чём, просто собираясь с силами. Потому что впереди было самое трудное. И откладывать больше не хотелось. Сегодня я должен это сделать.

Я допил чай, неторопливо перевернул пустую чашку и аккуратно поставил её на блюдце. На секунду задержал взгляд на камине, в котором догорали угли, и, выдохнув, поднялся на ноги.

В этот момент я заметил движение у пола — в стороне от столика, возле кресла. Там, почти крадучись, перебирая лапками с осторожностью, двигался Мурзик. Его хвост слегка подрагивал, уши были прижаты.

Я только собрался спросить, что он там выдумал, как бельчонок внезапно замер. А затем, не моргнув, рухнул набок с театральной обречённостью. Он издал тихий, жалобный стон — дрожащий, полный надрыва, как будто переносил муки, непосильные для столь хрупкого существа. Мелкая грудка под шерстью заходилась в тяжёлом, надсадном дыхании. Лапки протянулись вперёд, в мою сторону — чуть дрожащие. Всем своим видом питомец молил меня о помощи.

Я невольно качнулся вперёд. Настолько убедительной была его поза, что сердце у меня ёкнуло. Уже собирался сделать шаг, проверить — не прижал ли кто малютку дверью, не случилось ли чего с его крохотной лапкой.

И тут он, совсем чуть-чуть, едва заметно… покосился на меня. Левым глазом. Осуждающе. Почти с укором. Как бы говоря: «Как ты мог не заметить, что мне плохо? Где твоя человечность?»

Я замер. Мы встретились взглядами. На долю секунды. И сразу же на его мордочке вновь появилась мука. Бесконечная, неизлечимая. Он закатил глаза, поджал лапки ближе к груди и издал ещё один всхлип — тише, но не менее выразительный.

Я покачал головой и не сдержал лёгкой улыбки.

Но я уже понял: хитрец решил мной манипулировать. Потому не спеша, с нарочитой размеренностью, накрыл чайник с остатками отвара колпаком. Плавное, чуть звонкое соприкосновение фарфора и дерева прозвучало в комнате особенно выразительно.

Мурзик тут же замер. Его уши вздрогнули, он чуть приподнял голову и уставился на меня так, будто я только что предал всё беличье племя. В его взгляде появилось недоверие, возмущение и доля трагического одиночества. Я почувствовал себя злодеем из детской сказки.

— Это для твоего же блага, — сообщил я ему, стараясь говорить сдержанно, но с теплом. Однако зверёк недовольно фыркнул, прижал лапки к груди и, покряхтывая, поднялся, чтобы заковылять прочь.

Он по-прежнему изображал страдания — мелкими шажками, с едва заметной дрожью в лапках, будто каждый шаг давался с боем. Но предательский хвост всё портил: он дёргался нервно, демонстрируя раздражение и живость. Настоящий артист с плохим реквизитом.

Я покачал головой, сдерживая улыбку, забрал пиджак с подлокотника кресла и неспешно поднялся на второй этаж.

В комнате всё было на своих местах. Лаконичный порядок, к которому я уже успел привыкнуть. В небольшой гардеробной, что примыкала к спальне, нашлись и пустые багажные сумки. Одна из них лежала раскрытая — в ней я увидел рюкзак. Аккуратно сложенный, чистый. Гаврила, как всегда, позаботился обо всём заранее.

Я мысленно поблагодарил его, как человека, умеющего предугадывать мои потребности заранее.

Вложил в рюкзак папку с бумагами от промышленников и из Совета. Всё, что у меня было — расчёты, схемы, бумаги с подписями, планы на будущее, требующие моего участия.

Потом переоделся — сменил одежду на удобный тренировочный костюм. Ткань легла по телу легко, не сковывая движения. Примерил новые кроссовки. Они подошли по размеру и сидели плотно.

Оставалось надеяться только на одно — что по дороге не натру ими мозоли.

Я осторожно выглянул из окна, стараясь не задевать раму — дерево там, кажется, давно нуждалось в лёгкой реставрации. Во дворе, чуть поодаль от машины, стоял Морозов. Он что-то оживлённо объяснял одному из дружинников — в голосе были твёрдость и привычный сухой напор. Парень напротив слушал внимательно, с прямой спиной, не перебивая, лишь изредка кивал. Разговор, судя по всему, касался чего-то практического — возможно, патрули или смены постов.

Позади меня, в глубине комнаты, вдруг раздался мягкий, чуть глухой скрип половицы. Лёгкий, но узнаваемый, будто кто-то осторожно ступил рядом, не желая привлекать внимания.

— Кого бы попросить позвать Владимира… — пробормотал я задумчиво, словно и не заметив этого звука. Медленно потянулся к оконной раме, делая вид, что собираюсь приоткрыть окно.

Ответ раздался не сразу, но был точно по адресу:

— Слуг тута нет, — едва слышно, с характерным оттенком недовольства прозвучал голос домового. И в ту же секунду замок в раме клацнул и встал намертво, как будто заело специально.

Я едва удержался, чтобы не улыбнуться. Уголки губ всё же дрогнули, но я быстро вернул лицу спокойствие. Теперь сомнений не осталось — Никифор явно не собирался делиться о моих делах с воеводой. Затем я подошёл к кровати и вынул из прикроватной тумбочки клубочек, переданный мне Митричем. Затем аккуратно положил его в глубокий внутренний карман. Слегка похлопал по ткани, словно убеждаясь, что моток ниток на месте.

Потом неспешно закинул рюкзак на плечо, огляделся в последний раз, машинально поправил покрывало на кровати и вышел из комнаты.

* * *

Я вышел на террасу заднего двора. На несколько мгновений остановился на площадке, прислушиваясь к тишине и глядя в сторону леса, что темнел за мягкой зеленью сада. Прищурился, всматриваясь в горизонт, где стволы деревьев сливались с небом. Всё казалось таким близким и в то же время почти недосягаемым. Было в этом лесном покое что-то зовущие и тревожное.

Воздух прохладой наполнил грудь и чуть прояснил мысли. Я спустился по ступеням, легко, не торопясь, и сразу же перешёл на более бодрый шаг, как только ступил на гравийную дорожку. Быстро пересёк двор, миновал клумбы, обошел кусты сирени и свернул на боковую тропинку. Протоптанную, но не ухоженную, будто бы предназначенную для тех, кто хочет идти один. Она уводила в сторону леса.

И лишь когда оказался под сенью деревьев, в полосатой тени между соснами и елями, позволил себе оглянуться. Осторожно, воровато — как школьник, сбежавший с урока. Никого.

Мне ужасно не хотелось, чтобы кто-то из дружины решил отправиться следом. А уж тем более сам Морозов. С него, что называется, станется — и с сопровождающей группой, и с оружием наперевес, даже если я иду туда, куда меня пригласили одного.

А я должен был быть без сопровождения. Таковы были условия встречи. Переданный клубочек, и взгляд Митрича — всё вели именно к этому.

Я вынул из кармана клубок. Покатал в ладонях. Он был неожиданно тёплым, будто кто-то только что держал его в руках. Или лапах.

— Ну, давай, — пробормотал я почти ласково, как говорят котёнку.

Зажал между пальцами конец нити, опустился на корточки и поставил клубок на землю. Тот пару секунд полежал, словно прислушиваясь, а потом я слегка подтолкнул его вперёд. Он покатился. Не стремительно, не хаотично — нет. Неторопливо, как будто знал дорогу и у него была цель.

Я только усмехнулся и покачал головой. Таких вещей, пожалуй, когда-то испугался бы. Или хотя бы удивился. Теперь же я просто шагнул следом, подстроился под движение проводника. Пошёл спокойно, без спешки, как словно всегда так и ходил — за клубками, в чащу.

Тропинка вилась, петляла, всё время чуть сворачивая с привычного маршрута. Поначалу она ещё напоминала дорогу — вытоптанную, узнаваемую. Но постепенно трава становилась гуще, корни ближе к поверхности, и шаг приходилось выбирать аккуратнее.

Пахло лесом, смолой, прошлогодней хвоей и прелыми листьями. Воздух был плотный, влажный, насыщенный звуками. Где-то высоко, в кронах, щебетали птицы, перебрасываясь короткими, резкими фразами. Казалось, они не просто пели — спорили.

Шел я молча, внимательно глядя под ноги, но краем глаза не выпускал из виду катящийся клубок. И с каждым шагом становилось яснее: он действительно ведёт. Не просто катится наугад — а сопровождает туда, где меня уже ждут.

Спустя примерно двадцать минут хода лес начал меняться. Деревья стали расти гуще, трава — выше, и шаги стали осторожнее. Я уже вошёл в тот ритм, когда перестаёшь считать время и просто идёшь, прислушиваясь к звукам вокруг — к шорохам листвы, к хрусту сучьев под ногами, к ровному, почти убаюкивающему перекату клубка впереди.

И тут появилась развилка. Не сразу заметная — просто в какой-то момент я понял, что тропинка раздваивается. Одна часть, протоптанная чуть чётче, уходила направо, туда, где между стволами деревьев едва угадывалась тень постройки. Сквозь листву проглядывало что-то прямое, искусственное — может, крыша, может, стена. Невольно замедлил шаг, задержался, всматриваясь. В голове мелькнула мысль: а что, если свернуть? Что там меня ждет? Кто?

Любопытство подняло голову. Лес будто сам подталкивал — шептал в ухо, манил. Мне подумалось, что надо выяснить кто там живет. Или потом я буду жалеть, что не заглянул…

Но клубок в это время не остановился. Он, не сбавляя ни капли своей ровной, упрямой скорости, покатился дальше — влево, в сторону, где тропинка, почти теряясь в траве, вела к ручью. Там, между кустами уже слышался негромкий плеск воды.

Я стоял ещё пару секунд, ощущая, как внутри борются две силы — тяга свернуть и тихое, настойчивое знание, что путь уже выбран. Что клубок ведает больше, чем я.

Глубоко вдохнув, я отогнал лишние мысли и двинулся за проводником. Шаг в сторону ручья дался как взрослое решение. И лес сразу будто стал тише, одобрительно приняв мой выбор.

Стволы деревьев тянулись ввысь с упрямой, вековой силой. Кора потемнела, местами став почти чёрной, с глубокими бороздами, как морщины на лице старого человека. На корнях появился мох — не тот мягкий ковёр, к которому я привык, а живой, густой, с тяжёлыми каплями влаги. Он не просто лежал, а тянулся и свисал с ветвей, как длинные бороды, цеплялся за сучья и кусты, укрывал пни, будто заботливо укутывал их в тяжелое одеяло.

Воздух стал гуще и сам лес начал дышать иначе. Между деревьями мелькали белёсые бабочки — призрачные, почти прозрачные, то ли настоящие, то ли уже часть самого леса. А чуть выше, там, где солнечный свет пробивался с трудом, тянулись тонкие, едва заметные нити паутины — пересекали тропинку в самых неожиданных местах, иногда мягко касаясь кожи.

И вдруг где-то совсем рядом, в стороне, раздался сухой треск. Такой, как бывает, когда кто-то резко наступает на валежник — и ломает его с хрустом. Я замер. Сердце слегка ускорило ход. В лесу этот звук прозвучал особенно отчётливо, будто сам воздух отозвался.

Я обернулся. Прислушался. Вгляделся между деревьями.

Но ничего не последовало. Ни шагов, ни шелеста, ни даже дыхания ветра. Всё вновь стихло, как будто звук был случайностью, или… предупреждением.

Но просто так стоять в этом лесу казалось опасным. И потому я направился дальше. Клубок катился впереди, уверенно, без колебаний, будто точно знал путь, хотя тропинка под ногами уже давно расплылась. Линия её лишь угадывалась по чуть примятой траве и редким просветам между кустами. Но клубок не сбивался — катился точно, как будто всё ещё видел её.

Скоро я заметил, как изменилась почва. Под ногами стало мягче, даже пружинисто — как будто шёл по толстому слою старой хвои. Шаг сделался тише, глуше. Ни щебня, ни сучьев, только ровная, влажная земля, упругая и немного прохладная. Воздух тоже изменился — посвежел, стал легче. Я уловил знакомый запах воды. Сначала он был тонким, как дыхание: влажная земля, немного гнилой древесины. Потом к нему добавилась болотная мята, и вместе с ней — отчётливая прохлада, как будто где-то совсем рядом открылась прозрачная глубина.

Клубок вывел меня на пригорок. Я поднялся на него, придерживая рюкзак за лямку, и замер.

Внизу, между ровными высокими соснами, стоял домик. Небольшой, но ухоженный. Тёмное дерево, резные ставни, крыша, покрытая тесом — как будто её только недавно починили. Из трубы тянулся тонкий, ленивый дымок. За домом текла река. Вода в ней была прозрачной до белёсой синевы — как будто сквозь неё можно было разглядеть глубже, чем просто дно. Берега поросли болотной осокой, стрелолистом, кое-где в воде торчали длинные, как копья, листья.

И в тот самый миг я понял: это то место. То, куда должен был прийти. Почему — не знал. Но сердце уже стучало быстрее, как всегда бывает перед встречей или откровением. Я стоял, слушал себя, вдыхал сырой, живой воздух, и сдержанно вздохнул, отгоняя подступивший мандраж.

А потом шагнул по узкой тропинке, которая вела вниз — к дому обнесенному забором из редких жердей.

Калитка едва слышно скрипнула, когда я толкнул её. Пересек небольшой ухоженный сад, поднялся по ступеням крыльца. Я собрался постучать в дверь, но она внезапно отворилась сама. Без скрипа, без звука — просто распахнулась, будто хозяин избушки давно меня ждал.

В проёме дома появилась молодая девушка — темноволосая, в длинном до пола сарафане, украшенном тонкой вышивкой по краю. Свет падал ей на плечи, подчеркивая мягкие черты и спокойное, но внимательное выражение лица. На вид ей было не больше двадцати пяти.

Она на секунду замерла, внимательно осмотрела меня с ног до головы, как будто не сразу поняла, кто перед ней. Потом заглянула мне через плечо, словно ожидала увидеть кого-то ещё, как минимум второго гостя — может, даже более знакомого, чем я. Но никого, кроме меня, не оказалось.

И вдруг взгляд её упал вниз. Клубок как ни в чём не бывало подпрыгивал у её ног, словно счастливый щенок, обрадованный встрече. Он качнулся вбок, задел подол её сарафана и снова подпрыгнул — немного неуклюже, но с таким видом, будто очень спешил выразить свою преданность.

— И как ты тут оказался? Опять сбежал из корзинки, — пожурила она его ласковым, чуть смеющимся тоном. Наклонилась и протянула к нему ладони.

Клубок тут же забрался к ней в руки, устроился в них уютно и даже чуть прижался нитяным боком к её коже — будто хотел извиниться, но и показать: не зря ушёл, дело было важное.

Девушка снова перевела взгляд на меня. Её глаза прищурились.

— А ты какими судьбами в наших краях? — спросила она, голосом ровным, но живым. — Или заблудился?

Я даже опешил от неожиданности. Не думал, что встреча начнётся вот так — без таинственности, без церемоний, почти по-домашнему. Пробормотал, чуть сбившись:

— Так… за клубком пришёл.

Девица усмехнулась уголком губ, не выпуская питомца из рук.

— И часто ты следуешь за мотками шерсти? — уточнила она, чуть приподняв бровь.

— Это не просто моток, — возразил я, поправляя рюкзак на плече. Голос у меня вышел упрямым, даже чуть серьёзнее, чем хотелось.

— А если он с крыши прыгнет? Ты тоже за ним сиганёшь? — с любопытством спросила она, слегка склонив голову к плечу. В этом движении было что-то звериное — неторопливое и пристальное, как у лесного существа, привыкшего смотреть на людей со стороны.

— Нет, — нахмурился я. Слишком уж просто прозвучал её вопрос, почти насмешливо. И всё же что-то в нём цепляло.

— А чего так? Неужто в себя поверил, княже? — её голос стал мягче, но не утратил игривости. Слово «княже» прозвучало не издевкой, а будто напоминанием.

Глава 25

Старший народ

Я уже открыл рот, чтобы ответить, но вдруг осёкся. Потому что заметил, как одна из прядей её тёмных волос вдруг стала серебряной. Не седой — а именно серебряной, светящейся, как паутина в утреннем тумане. И на самое короткое, едва уловимое мгновение сквозь её лицо проявился другой образ.

Но я успел увидеть глаза. Глубокие, почти бездонные. И взгляд, который смотрел словно сквозь меня, но в то же время будто заглядывал в самую душу. Такой бывает у тех, кто живёт на этом свете очень, очень долго. И в тот миг я понял: передо мной не просто девушка с клубком в руках. Передо мной стоит кто-то гораздо более древний.

— А это ведь… ты… то есть вы… — начал я, растерявшись, и сразу понял, как глупо звучит мой голос. Девушка рассмеялась — легко, почти звонко, но в этом смехе послышалось что-то до боли знакомое.

— Ожидали увидеть скудоумную старуху, которая приходила на совет? — спросила она с усмешкой.

— Вы, наверное, её внучка, — неуверенно предположил я, надеясь, что смогу сгладить возникшее неудобное положение. Но слова только подлили масла в огонь: хозяйка дома снова рассмеялась, теперь уже чуть громче, с тем грудным хрипом, что я однажды уже слышал.

И в этот миг до меня дошло. Смех. Не похожий, а тот самый, что однажды разнёсся по зале совета, когда кто-то сказал нечто особенно нелепое. Я тогда подумал: старуха, что явилась с болот, смеётся так, будто знает обо всех нас больше, чем мы хотели бы. И вот теперь — тот же звук, но из молодых губ.

Я почувствовал, как заливаюсь краской.

— Прошу прощения, — тихо выдавил я. — И в мыслях не было вас обидеть…

— Брось, — отмахнувшись, мягко отозвалась она. — Никто бы не смог увидеть. И уж тем более заподозрить, что это я и есть.

Хозяйка дома снова посмотрела мне через плечо, будто кто-то всё-таки мог появиться следом, и, не дождавшись никого, чуть прищурилась:

— Не ожидала, что ты явишься один. Неужто сумел от воеводы уйти?

— Конечно смог, — буркнул я, насупившись. Как мальчишка, которого застали за чем-то дерзким, но правильным.

— Я от дедушки ушёл… и от бабушки… — пробормотала Ягиня себе под нос, словно цитируя кого-то, кого лучше бы не вспоминать, и тихо вздохнула. — Ну, раз один ко мне пожаловал, то проходи. Накормлю, напою…

— А можно без этого? — на всякий случай робко уточнил я, не двигаясь с места.

Девушка нахмурилась. Брови у неё сошлись чуть суровее, чем хотелось бы, и голос сразу стал тоном ниже:

— Чего это? Али брезгуешь? Считаешь мой дом недостойным? И угощения тоже?..

— Нет-нет, — вскинул я ладонь, чтобы её остановить, прежде чем она решит, что я оскорбил весь род её, и ещё соседей впридачу. — Просто… после «накормлю-напою» обычно идёт «спать уложу». А я, признаться, не готов к такому повороту событий.

Ягиня прищурилась, чуть склонила голову, будто изучая меня как особо странную траву, что выросла не там, где положено.

— Не готов, значит, — протянула она, усмехаясь. И, скрестив руки на груди, добавила с тёплой, почти домашней насмешкой: — То есть ты полагаешь, что я каждому встречному такое предлагаю? Безо всякой предварительной помывки в котле, в печи, без ароматных трав и отворотов?

Я уже открыл рот, но она не дала вставить ни слова:

— Или ты, может, считаешь, что настолько хорош собой, что я тут же соберусь в невесты и побегу звать жёнок из болот, чтоб свадьбу с тобой справить?

Я не выдержал и слегка усмехнулся. Было в её словах что-то одновременно и дерзкое, и подкупающе искреннее. И всё же сделал полшага ближе, к крыльцу.

— Да я, скорее, решил подстраховаться, — сказал я, спокойно. — А то с вами, уважаемыми, лучше заранее расставить границы. Вдруг потом поздно будет.

— До чего ж ты на своего прадеда похож, — вдруг с улыбкой сказала она, глядя на меня чуть прищуренно, с тем самым выражением, каким смотрят на старый портрет, что неожиданно ожил.

— На дядьку, — машинально поправил я, припоминая запутанную родословную.

— И на него тоже, — легко согласилась она. — Но на прадеда больше. Он тоже женитьбы боялся больше, чем лесного пожара. Всё ему казалось, будто за каждым поворотом прячется невеста с веником в одной руке и венцом в другой. Говорил, что чувствует запах супружества за версту.

Она облизнулась — чуть демонстративно, нарочито театрально, и уже с пониженным голосом, будто делилась секретом, добавила:

— Что там с этой его руки — одни кости. А сердце — жёсткое. То ли дело печень…

Она мечтательно посмотрела куда-то за мое плечо и я не сразу понял, что она пошутила. Кажется, даже побледнел. Не то чтобы сильно, но внутренняя дрожь заставила чуть отпрянуть.

Она, заметив это, радостно хихикнула. Легко, беззлобно, как будто всё шло по плану:

— Ой, да ладно тебе. Не первый ты из своей семьи, кому я нервы пощекотала. Но какой же ты забавный, — сказала она, глядя на меня с умилением. — Неужто ещё не понял, что ты меня как жених не интересуешь?

Я слегка оторопел, но она не дала мне и слова вставить:

— Не хватало мне с князем в любовь играть. Мы же с тобой потом весь мир поломаем.

— Это почему же? — нахмурился я, чуть сдвинув брови.

— Потому что по-другому не получится, — Ягиня развела руки в стороны, будто собиралась обнять сразу и лес, и реку, и небо над головой. — Нам ведь с тобой ругаться нельзя. А у супругов без битой посуды никак не обходится.

Я уже почти успел представить, как мы спорим, а с полок с грохотом летят глиняные миски. И от этой картины стало чуть неуютно.

— Значит, у нас с вами… мир? — уточнил я осторожно.

— А вот это мы сейчас узнаем, — хмыкнула она и сделала шаг в сторону, пропуская меня в дом. — Проходи.

Я на секунду задержался на пороге. Внутри пахло сушёными травами, тёплым деревом и чем-то сладковатым — возможно, мёдом. Или тем, что варится для тех, кто пришёл не просто в гости. Но спорить не стал: мир так мир. И перешагнул порог.

Дом был небольшой, и обстановка в единственной комнате была простой. Выбеленная русская печь в центре комнаты, покрытый скатертью стол, в углу расположился сундук.

Под потолком на массивной балке висели пучки сушёных трав, которые слегка покачивались от сквозняка: зверобой, мята, тысячелистник. Вдоль стен, аккуратными рядами, стояли полочки с баночками и коробочками из бересты. Некоторые были перевязаны нитками, на других виднелись чернильные метки.

На столе, как по какому-то сказочному умыслу, стояло блюдечко с голубой каймой. В самом центре лежало наливное яблоко. Красное, глянцевое, с ещё свежим зелёным листочком на черенке. Казалось, его только что сорвали — и положили сюда не ради угощения, а как знак: ты здесь не случайно. Впервые за весь день я почувствовал, что пришёл туда, куда нужно. И тревога отступила.

Я медленно сел на лавку, чувствуя, как доски подо мной отозвались лёгким скрипом. Снял рюкзак и поставил его рядом, аккуратно, не торопясь.

Ягиня подошла к печи, вынула закопченный на дне чайник, налила в глиняную кружку отвар, и поставила ее передо мной.

— Спасибо, — произнес я и взял кружку обеими ладонями.

Хозяйка дома улыбнулась и напротив, глядя на меня и словно ожидая, пока я заговорю.

Я поднёс кружку к лицу и вдохнул аромат. Первым чувствовался сушёный зверобой, горьковатый, чуть смолистый. Затем я уловил мяту, но не свежую садовую, а дикую, с берегов реки. Затем раскрылся лёгкий оттенок подмаренника, напоминавший старый мёд.

— Пей, князь. Не бойся, не отравлю.

Голос у неё был ровный, даже чуть насмешливый. Но в ней не чувствовалось злобы — скорее, лёгкое испытание, как будто она смотрела, с какой ноги я войду в её дом: с правой или с левой.

Я сделал осторожный глоток. Вкус сразу обжёг неожиданной горечью. Такой, как бывает у трав, собранных в самый конец лета, когда солнце уже выжгло их сочность, но оставило в стеблях силу. Потом, словно из глубины, поднялась тёплая мягкость — не сладость, нет, а что-то более основательное, как тепло шерстяного платка на плечах. А затем пришло послевкусие — долгое, тянущееся, с лёгким налётом можжевеловой ягоды. Сухой, почти еловой, но с какой-то упрямой свежестью.

— Вкусный отвар, — произнёс я, глядя в кружку, и сделал ещё один глоток.

— А его вкус зависит от того, с какими намерениями ты пришёл, мастер Медведев, — сказала Ягиня, не отрывая от меня проницательного взгляда. И мне показалось, что слово «мастер» она нарочито выделила. Но не как Осипов выделяет слово «регент», чтобы подчеркнуть мой статус, а с какой-то другой интонацией. Заметив мою реакцию, хозяйка дома улыбнулась. Спокойно, с той самой уверенностью, что бывает только у тех, кто и сам этот отвар готовил, и уже не раз видел, как он действует.

— Задумал бы ты чего худое — то уже корчился бы на полу и желчью давился.

Я замер. Кружка потеплела в ладонях, как будто напоминая: вот она, твоя правда, в самом напитке. Я уставился на тёмную жидкость, пытаясь угадать, сколько в ней трав, сколько заклятий. И понял, что она не шутит.

— Но ты ведь пришел сюда не для того, чтобы попробовать сбор?

— Не для того — согласился я и вынул документы из рюкзака. — Я хотел спросить… можно ли как-то договориться. С нечистью и промышленниками. Найти компромисс между лесом и фабриками. Чтобы никто не страдал.

Я протянул бумаги в ее сторону, но Ягиня только неглубоко вздохнула и покачала головой:

— Не будет такого, князь. Не в этих землях.

Я обреченно кивнул:

— Но если не я подпишу, это сделает Совет. Или Империя. Деньги решают многое. И даже люди будут «за».

— Люди всегда будут за то, что обещает лёгкую жизнь, — спокойно сказала она. — Но лёгкая жизнь не значит долгая. Совет хочет выгоды для себя. Остальное их мало волнует.

— Когда придут мануфактурщики, начнется война. И…

Я едва не сказал слово «нечисть», но Ягиня мягко предложила другое словосочетание:

— Старший народ.

— Старший… народ уничтожат. Всех, особо не разбираясь, кто «за», а кто против «людей». Убьют Иволгина, Митрича, вырежут их кланы…

Ягиня покачала головой:

— Старший народ на то и старший, князь, что умеет он куда больше, чем люди. Даже те, кто владеет силой. Они живут в мире с людьми. До поры. Но если вы нарушите условия, они ответят.

— Людей много, — возразил я. — Мы владеем силой куда мощнее, чем заклятья. А еще они могут сжечь здесь все. Осушить болота. Отравить землю. Уничтожить все, что дает силу старшему народу. Осквернить все, что ему дорого, чтобы выжить тех, кого не смогут убить.

Ягиня на секунду задумалась. Затем нехотя кивнула:

— Люди могут. Но от этого станет только хуже, мастер Медведев. Это не совсем обычный лес. Это место, где тысячелетиями жило то, о чем люди знают из сказок и легенд. Этот лес живет по своим правилам, и люди ему не указ.

— Но…

— Этот лес не угроза людям, князь, — мягко перебила меня Ягиня. — Он защищает людей от того, что скрывается в самом его сердце.

Она провела рукой над яблоком. И оно будто ожило, покатилось по кромке блюдца, и на гладкой поверхности появилась дымка, в которой проступили образы.

Я увидел огромный дуб, ствол которого был толщиной в избу. КС черной, изломанной, как высохшее русло реки корой. Ветви уходили вверх и в стороны, теряясь в тумане, будто поддерживали небо. Корни вылезали из земли, как тела старых змей, оплетали себя и возвращались вглубь, будто держали не только лес, но и весь мир.

— Это то, что в легендах называют мировым древом, — произнесла Ягиня. — Оно обьединяет Явь и Навь. Наш мир и мир подземный. Когда здесь появился… старший народ, на этой земле уже существовала жизнь. Которая была куда страшнее, чем лешие и домовые. Старший народ долго воевал с ними. Но даже мои предки не смогли их убить. Только усыпить и заточить в темницы, в этом лесу. И если Лукоморье падет, а старший народ погибнет…

Картинка на блюдце сменилась, словно кадр в телевизоре. И я увидел искривлённую тень, спящую под полом деревянной избы. Как будто кольцо черного дыма, свернувшееся в темноте. И только спустя несколько мгновений я разглядел силуэт отдаленно похожий на человеческий. Оно беспокойно ворочалось, а затем резко повернуло голову, уставившись на нас. И я увидел единственный глаз существа. Глаз без зрачка. Белёсый, как у варёной рыбы. В этом взгляде не было ничего кроме лютой злобы. Словно существо увидело меня. Запомнило и теперь будет долгие году ждать встречи. И от этого взгляда я отпрянул от стола, потеряв равновесие и едва не упав на пол.

— У вашего народа есть одна поговорка, — продолжила Ягиня. — Не буди Лихо, пока оно тихо. Такие пословицы появляются не на пустом месте.

— Это и есть то самое Лихо? — уточнил я.

— Оно спит, — сказала Ягиня, тихо. — И сон его в последнее время все более беспокойный.

Я смотрел, и видел, как Лихо шевелится, меняя положение. Один из чёрных пальцев, слишком длинных и тонких, как прут, медленно шевельнулся, скребя по доске снизу. На мгновение мне показалось, что оно чувствует свет. Но потом существо снова затихло, свернувшись змеиным кольцом.

Кадр сменился. И я увидел каменную комнату, в которой царила темнота. Только слышно было, как размеренно капают где-то капли воды. В одну из стен были вмурованы толстые, чернёные цепи, с вплавленными в звенья рунами. Цепи, которые сдерживали существо. Тело его было сухим, как береста. Лицо — вытянутое, без губ, только кожа, натянутая на кости. Волос не было. Он не шевелился. Но я знал: он чувствует, что мы за ним наблюдаем

Этот монстр был одет в парчовые одежды, некогда богатые, с остатками золотой вышивки. На груди была застёжка, похожая на птичью лапу.

— Он сидит в заточении множество тысячелетий. Он не ест. Не говорит. Только сидит. Ждёт, когда старшего народа не станет. И цепи, что сковывают его древними заклятьями, падут. Темница откроется, и он вырвется на свободу.

Я опустил взгляд. И в этот момент заточенный пошевелился.

Длинные, почти прозрачные пальцы дрогнули. Один раз. Этого было достаточно, чтобы холод пробежал по спине.

Внутри меня что-то холодело. Потому что эти существа были куда старше Империи и даже того народа, который Ягиня называла «старшим».

— Они появились здесь еще на Заре Времен, — продолжила Ягиня треснувшим голосом. — Они правили этим миром. И теперь, они ждут, когда люди допустят ошибку. Чтобы вернуться и превратить этот мир в руины.

Я отвёл взгляд. Поверхность блюдца снова стало обычным фарфором. Но казалось, что боковым зрением я до сих пор вижу, как шевелятся эти осколки старого мира.

— Это малая часть того, от чего защищает людей этот лес, — сказала Ягиня. — Сейчас все они спят, потому что старшие усыпили их. Лесовики, болотные, полевые. Потому что только они умеют это делать. Они знают старые способности, которые не под силу людям. А делиться с людьми знаниями никто не станет. И если мой народ перебьют, если люди решат, что старших надо вырезать — Древние проснутся. А их некому будет победить.

Я молчал. В голове щёлкало одно: что-то слишком большое за этим лесом. Слишком древнее.

— Это Лукоморье, князь, — продолжила Ягиня. — Не просто лес. Здесь граница, что пролегает между двумя мирами. И если тот, древний мир, прорвется сюда — живые позавидуют мертвым.

— Я не думал, что это будет так… — начал я после паузы и запнулся.

— Трудно? — подсказала она с сочувствием.

Я кивнул.

— Будет ещё труднее, — сказала она просто. — Только ты теперь часть этого, князь. Хочешь этого, или нет. И равновесие соблюдать придется. Потому что если не ты — то кто?

Я сделал глоток отвара. Поставил на стол пустую кружку. А затем встал с лавки, молча поклонился хозяйке дома. И вышел на крыльцо. Снаружи никого не было. Только речка неслышно текла за домом, как будто подслушивала разговор. А над лесом сгустилась тень. Тихая, но живая. Как дыхание спящего зверя, которое надвигалось на Северск.

На этом все. Любите страну:)

Вторая часть цикла «Медведев» уже здесь: https://author.today/work/469510

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.

У нас есть Telegram-бот, для использования которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Медведев. Пограничье

Content

Медведев. Пограничье

Глава 1 Спасение

Глава 2 Проблемы

Глава 3 Назначение

Глава 4 Сборы

Глава 5 Дорога

Глава 6 Обряд

Глава 7 Блуждают тени

Глава 8 Клятва

Глава 9 Ночные гости

Глава 10 Схватка

Глава 11 Утренние чаепития

Глава 12 Вступление в должность

Глава 13 Княжеские заботы

Глава 14 Хижина в лесу

Глава 15 Спор

Глава 16 Дорога домой

Глава 17 Домовой

Глава 18 Инвентаризация

Глава 19 Неожиданный визит

Глава 20 Предложение

Глава 21 Прогулка

Глава 22 В ночном лесу…

Глава 23 Внеплановое заседание

Глава 24 Дорогой сказок

Глава 25 Старший народ

Nota bene