Анне-Катрине Вестли

Гюро переезжает

Повести

Anne-Catн. Vestly

GURO OG LILLE-BJØRN GURO PÅ TIRILTOPPEN

Guro og Lille-Bjørn and the following copyright notice:

Copyright © Gyldendal Norsk Forlag AS 1979

[All rights reserved.]

Guro på Tiriltoppen and the following copyright notice:

Copyright © Gyldendal Norsk Forlag AS 1980

[All rights reserved.]

© Стреблова И.П., перевод на русский язык, 2017

© Бугославская Н.В., иллюстрации, 2017

© Издание на русском языке. Оформление.

ООО «Издательская Группа «Азбука-Аттикус», 2017

Machaon®

* * *

Гюро переезжает

Бьёрн в новом доме

Настал август. Многие жители Тириллтопена ещё не вернулись домой из отпуска. Сократ ещё был в Фабельвике, Лилле-Бьёрн – в горах, Тюлинька и дедушка Андерсен оставались в приморском городке. А Гюро давно приехала домой. Она тоже ненадолго съездила на каникулы, но это было в июне, и с тех пор прошло уже два месяца. Гюро и Эрле пожили в Кюлпене в хижине Бьёрна. Эрле – это мама девочки Гюро. Отправляясь в поездку, Эрле сказала, что едет в Кюлпен, чтобы отдохнуть и спокойно кое о чём поразмыслить.

И знаете, о чём она там собиралась размышлять?

Об одной картинке, которую нарисовал Бьёрн, и о том, что он при этом сказал.

Гюро видела эту картинку.

Бьёрн нарисовал на ней три острова среди моря. Два маленьких островка и один большой. На одном из маленьких островков сидела женщина с маленькой девочкой. На другом – взрослый мужчина и мальчик. Оба островочка были такие маленькие, что больше на них никто бы уже не поместился.

Но рядом был ещё третий остров – большой. На нём вполне можно было поместиться вчетвером, а вокруг на зелёной лужайке ещё осталось бы много свободного места. Гюро долго разглядывала этот рисунок, и тогда Эрле сказала:

– Спроси у Бьёрна, пускай он сам тебе объяснит, что значит этот рисунок.

Гюро спросила у него, и Бьёрн объяснил, что женщина с девочкой – это Эрле и Гюро, а мужчина с мальчиком – это он сам с Лилле-Бьёрном.

Бьёрн сказал, что Эрле довольна своей работой дворника. Она работает дворником корпуса «Ц», а он – дворником корпуса «Ю». При каждом из корпусов нужен только один дворник, так что это для них как те два маленьких острова на рисунке. Но вот появилась новая школа, и там нужны два дворника. А это – так сказал Бьёрн – вроде третьего, большого острова. В новой школе решили устроить так, чтобы дети могли приходить туда после занятий и проводить время до самого вечера, а вечером школьные помещения будут открыты для родителей, если они пожелают там чем-нибудь заниматься.

Вот поэтому новой школе потребовалось два дворника. Правда, Бьёрн сказал не два, а полтора, то есть один с половиной. Если Эрле согласится туда перейти, то у них обоих освободится время для дома и для того, чтобы побыть с Гюро и Лилле-Бьёрном. Зелёная лужайка, которую он нарисовал на большом острове, означает, что там им будет жить лучше и веселее.

Гюро всё хорошо поняла, когда Бьёрн объяснил ей рисунок, и узнала, о чём собирается поразмыслить Эрле, но не стала с ней это обсуждать. Она только играла с пеньками возле хижины, помогала маме красить стены и немного играла на скрипке.

Эрле много думала о том, что сказал Бьёрн. Главное, что ей нужно было понять, – это достаточно ли она любит Бьёрна, чтобы решиться соединить с ним свою жизнь, а ещё она думала о том, как на это посмотрит Гюро. Ведь Гюро очень сильно любила своего папу. Вдруг ей теперь не понравится, что Эрле решила снова выйти замуж?

И вот однажды вечером Эрле решила серьёзно поговорить с Гюро. Гюро уже знала, о чём пойдёт речь, и ей не терпелось услышать, что скажет мама. Когда Эрле спросила Гюро, согласна ли она, чтобы они с Бьёрном поженились, Гюро ответила «да». Получив такой ответ, Эрле успокоилась и стала весёлой и приветливой, как всегда, и они обе были довольны и счастливы. Но самое лучшее Гюро ещё держала в секрете.

Бьёрн сказал ей перед тем, как они с мамой уехали в хижину, что приедет к ним с Лилле-Бьёрном в субботу, и попросил Гюро, чтобы, если всё будет складываться хорошо, она сыграла на скрипке мелодию, которая так пришлась ему по душе, – отрывок из «Нового Света» Дворжака.

Звуки скрипки встретили обоих Бьёрнов издалека, по дороге к лесной хижине. Они несли с собой добрую весть, что Эрле и Гюро согласны поселиться вчетвером в новом доме при школе.

На следующий день они все вместе уехали в Тириллтопен. Но Эрле не могла так сразу – взяла и переехала. Сначала ей нужно было уволиться с работы в корпусе «Ц» и дождаться, когда на смену ей придёт новый дворник.

Бьёрн уже переехал в новый дом. Он уволился задолго до этого, ещё весной, и сейчас жил в домике дворника совсем один. Лилле-Бьёрна забрала на каникулы его мама, и он должен был вернуться лишь через несколько недель, но Бьёрн без него не скучал.

– Ничего! – сказал он. – Поживу пока немножко один, зато потом мы будем тут вчетвером.

Пока он устроился в новом жилище не слишком удобно. Он перевёз туда только стол и два стула для гостиной. Старый диван пришёл уже в полную негодность, а кроме того, он решил, что пускай лучше Эрле и Гюро приедут со своими вещами, чтобы всё было у них так, как они привыкли. В большой спальне одиноко стояла его кровать, а две другие спальни вообще стояли пустые. Они были предназначены для Лилле-Бьёрна и Гюро, и Бьёрн собирался отремонтировать их к приезду детей.

Эрле предупредила Гюро, чтобы та никому в доме не рассказывала о том, что она скоро выходит замуж за Бьёрна.

– Давай уж раньше времени не выдавать этого секрета, – сказала она дочке.

Иногда бывало нелегко сохранять это в тайне. Люди спрашивали, почему Эрле решила уйти с этой работы, когда всё, казалось бы, идёт у неё хорошо. Она прекрасно справляется с работой дворника, и все в доме ею довольны. Но Эрле на всё отвечала только, что уходит по причинам частного характера и будет работать в другом месте. Труднее приходилось Гюро, когда с вопросами к ней обращались дети: она же не могла сказать, что тут были причины частного характера: ведь детям такие слова просто незнакомы.

Каждый день после работы Эрле и Гюро, захватив с собой бутерброды, уходили на лесное озеро купаться, иногда с ними шёл Бьёрн. С Бьёрном было весело. Он нырял, незаметно подплывал под водой, а потом вдруг выныривал рядом. Гюро пугалась и визжала, хотя и не то чтобы по-настоящему, а так – в шутку.

Однажды Бьёрн сказал, чтобы она держала его за шею, и заплыл с ней на середину озера. Гюро нисколько не было страшно, ведь Бьёрн очень хорошо плавал, а она ехала сверху у него на спине и хотя была в воде, но держалась на поверхности. Было очень здорово смотреть, как блестит на солнце и играет зайчиками водная гладь, а от лёгкого ветерка по ней пробегает рябь.

Каждую неделю они на выходные выезжали куда-нибудь на природу, несколько раз съездили в хижину в Кюлпене, но интереснее всего было, когда они побывали на слёте спиллеманов. Там они поставили палатку и целый день слушали музыку. В первый день на обед была сметанная каша, во второй – сосиски.

Сколько же, оказывается, есть людей, которые умеют играть на разных инструментах и танцевать! Гюро слушала и смотрела во все глаза. Особенно ей понравился один спиллеман, который играл и при этом ещё выделывал разные штуки. Он приседал, подгибая коленки, прижимался щекой к скрипке и делал уморительные гримасы, то весёлые, то сердитые, то плутоватые. Он играл на скрипке, приплясывая, и делал так, что пальцы левой руки у него мелко-мелко дрожали. Так делали почти все спиллеманы, и Гюро, глядя на них, тоже попробовала перенять этот приём. Пробовала она и раскачиваться вверх и вниз, подгибая и распрямляя коленки, и скоро у неё тоже стало неплохо получаться.

И вот в один прекрасный день, когда Гюро упражнялась дома на скрипке, мама забежала на минутку с работы. В руке она держала что-то интересное.

– Гюро, – сказала мама, – тебе открытка от Сократа. Слушай, что он пишет: «Дорогая Гюро, я приеду в понедельник во второй половине дня. С приветом, Сократ».

И как же Гюро обрадовалась!

– В понедельник – это сегодня?

– Да, – сказала Эрле. – Но «во второй половине дня», а это может значить когда угодно. Наверное, они несколько дней добирались на машине из Фабельвика, а сегодня им предстоит последняя часть пути. Ты рада, Гюро?

– Ага, – только и сказала Гюро, спрятала скрипку в футляр и направилась к двери.

– Куда это ты? – удивилась Эрле.

– Встречать Сократа.

– А я думала пойти к Бьёрну полдничать, – сказала Эрле. – Разве ты не пойдёшь со мной?

– Сегодня нет. Сегодня приезжает Сократ.

– Ну что ж! Тогда бери с собой бутерброды и поешь на улице. Только смотри, чтобы оса не села на хлеб.

– Я подую, и она улетит.

Гюро вышла на двор и села у подъездной дорожки, а Эрле забрала свои бутерброды и отправилась к домику возле новой школы. На полпути от корпуса «Ц» к корпусу «Ю» она встретилась с председателем правления кооператива. Он сердился на Эрле за то, что она решила бросить работу дворника.

– Сколько споров было, принимать ли вас на работу! – сказал он. – Я и сам, по правде сказать, был тогда против, но некоторые члены совета очень горячо вас отстаивали. А теперь уже прошёл год испытательного срока, все вами довольны, и тут вы вдруг всё бросаете! Неужели только из-за того, что я не согласился поставить во дворе сделанную вами скамейку?

– Ну что вы! – сказала Эрле. – Мне здесь всё очень нравилось, и мне даже самой жаль, что приходится отсюда уходить, но я знаю, кто мог бы меня заменить. Это Кнут. Он знает тут всё вдоль и поперёк и не раз помогал мне в работе.

– Надо же какое совпадение! – сказал председатель правления. – Я только что получил письмо от Эдварда Теге, в котором он пишет… Вот послушайте: «Поскольку от нас уходит наш замечательный дворник Эрле, я горячо рекомендую вам принять на это место Кнута. С тех пор как я переехал в Тириллтопен, мне всё это время в разных хозяйственных делах оказывал помощь Кнут, хотя в то время он был ещё далеко не взрослым мужчиной. Именно Кнут помог мне разобраться в прачечной, когда я по незнанию прокипятил все наши шерстяные вещи. Также он по собственному почину взял на себя часть работ садовника и ухаживал за кустами и деревьями, которые мы тут посадили. Дайте ему возможность попытать у нас свои силы!» Этот Кнут же ещё совсем мальчишка! – сказал председатель правления. – Если кто-то расшумится, он не сможет утихомирить скандалистов.

– А я думаю, он справится, – не согласилась Эрле. – Кроме того, он ходил на технические курсы, так что в котельной разбирается гораздо лучше, чем я.

– Вы всё-таки ещё раз хорошенько всё прикиньте на случай, если вдруг передумаете уходить, – сказал председатель правления. – Если дело в этой скамейке, то, пожалуйста, ставьте её весной, если хотите.

– К сожалению, я никак не могу переменить своё решение, – сказала Эрле. – Но насчёт скамейки это неплохая идея. Лучше уж поставили бы вы не одну, а сразу несколько, чтобы людям было где посидеть летом на воздухе.

С этими словами она продолжила свой путь, который вёл в домик школьного дворника. Как они и договорились, там её ждал Бьёрн, но что-то он был невесёлый.

– Здравствуй, – сказала Эрле. – Я не помешала?

– Да нет, – ответил Бьёрн. – У меня как раз обеденный перерыв.

На этом он умолк и сидел с сумрачным видом.

Не понимая, что случилось, Эрле стала рассказывать о своём разговоре с председателем правления.

– И что ты ему ответила? – спросил Бьёрн.

– Как – что? Я сказала как есть – я перехожу работать в другое место, – с улыбкой ответила Эрле.

Но Бьёрн не улыбнулся в ответ. Он сказал:

– Надо было соглашаться, Эрле… Я тут сидел и всё думал.

– И о чём же ты так задумался? – спросила Эрле уже без улыбки.

– Я думал о том, что ты совсем не знаешь, за какого человека собираешься выходить замуж, – сказал Бьёрн. – Летом мне всё казалось прекрасно, и я был очень счастлив, но теперь вот задумался.

– Ты пожалел о своём решении? – спросила Эрле. – Может быть, ты понял, что не хочешь на мне жениться? Тогда так и скажи!

– Да нет же, – сказал Бьёрн. – Честное слово, дело не в этом! Я только говорю, что ты совсем не знаешь, за какого человека собираешься выходить замуж. Вот это меня и мучает.

– Так за какого же человека я собралась выходить замуж? – спросила Эрле.

– Сейчас попытаюсь тебе объяснить, – начал Бьёрн. – Когда я остался один после того, как моя жена влюбилась в другого человека, для меня всё словно рухнуло. Я запил, ввязывался в драки, один раз меня даже арестовала полиция. Многие знают, как я вёл себя в это время. И вот я задумался, вдруг ты от кого-то об этом услышишь. Или услышит Гюро, или Лилле-Бьёрн. Я потерял в себе уверенность. Но вот я тебе рассказал, и ты, наверное, решишь, что я не гожусь тебе в мужья. Как видно, лучше уж мне жить одному, а Лилле-Бьёрн будет иногда ко мне приезжать, как раньше.

– Нет, Бьёрн! – сказала Эрле. – Если в этом всё дело, то не стоит об этом и говорить. Что было, то прошло. Всякому, наверное, случалось иногда совершать что-то такое, о чём потом не хочется вспоминать. Одни за это попадали в тюрьму, другие – нет, но, насколько я тебя знаю, с тобой этого не приходится опасаться. Ты всегда хорошо работал, прекрасно относился к Гюро и ко мне с первого же дня, как мы переехали в Тириллтопен. Я считаю, что знаю тебя достаточно хорошо.

– Это точно? Ты точно уверена, что тебя не пугает то, что ты обо мне узнала?

– Да. Наверное, главное в жизни – это чтобы мы друг другу помогали. Если мы будем жить дружно, то, думаю, всё остальное приложится. Но ты всё же поговори об этом и с Лилле-Бьёрном. Он уже вполне способен понять, что одинокий и несчастный человек может иногда натворить глупостей.

– Поговорю, – сказал Бьёрн. – Теперь у меня уже не так тяжело на душе, как было до твоего прихода.

– Скоро уже я приду сюда, чтобы остаться насовсем, – сказала Эрле. – Назначенный день не изменился?

– Возникло одно затруднение, – сказал Бьёрн. – Пару недель назад я ходил договариваться с пастором. Он говорит, что раз я был женат и развёлся, то венчать нас не положено. Он мог бы нам посоветовать одного священника, который, наверное, согласился бы, но мне это показалось как-то неправильно.

– Значит, распишемся в ратуше, – сказала Эрле. – Знаешь, Бьёрн, если мы оставим для свадьбы ту же дату, которую выбрали, то в этот день в соборе будет церковный концерт и я бы хотела пойти туда с Гюро и Лилле-Бьёрном.

– И часто ты ходишь в церковь? – спросил Бьёрн.

– Нет. Но я привыкла каждый вечер беседовать с Богом. И мне кажется, что именно в этот день нам нужно напомнить ему о себе.

– Значит, пойдём. День будет отличный. А гостей мы позовём, когда приведём всё в порядок. Скажи, какого цвета стены хотела бы Гюро?

– Она сказала, что ей хочется, чтобы они были такого же зелёного цвета, как то платье, которое мне на прошлое Рождество подарила Тюлинька.

– Помню. То самое платье, которое ты надевала на свадьбу Тюлиньки и в котором ты танцевала мазурку в лесном домике.

– Ой! Мой обеденный перерыв давно закончился, – спохватилась Эрле. – Мне пора бежать. Так теперь всё в порядке, Бьёрн?

– Всё в порядке, – сказал Бьёрн и от души расцеловал Эрле, прежде чем отпустить её в корпус «Ц».

Трое детей и два банана

Сидя перед подъездом, Гюро ждала, когда Эрле вернётся от Бьёрна.

– Сократ ещё не приехал, – сообщила она.

– Теперь уже, наверное, скоро, – сказала Эрле.

– Можно мне сказать Сократу? – спросила Гюро. – Больше никому, только Сократу!

– Что сказать? – не поняла Эрле.

– Ну, про то, что мы выходим замуж и переезжаем?

– Конечно, можно сказать Сократу, – разрешила Эрле. – Тем более это уже скоро и мы потихоньку начнём собираться. В магазине мне дали много картонных коробок, а завтра я пойду договариваться с хозяином грузовика. Ну, с тем, который живёт в лесу. Помнишь?

– С папой восьмерых детей? – спросила Гюро. – А нас с Сократом возьмёшь с собой?

– И вас, и, может быть, Лилле-Бьёрна, – сказала Эрле. – Он сегодня тоже должен вернуться после каникул. Скоро ведь начинаются занятия в школе.

И тут к дому подъехало такси. Оно привезло не Сократа, а Тюлиньку и Андерсена. Они уезжали на всё лето и провели это время в родном доме Андерсена на берегу моря.

Тюлинька привезла с собой множество банок с вареньем, яблок и слив и ещё полный рюкзак чего-то.

Андерсен привез сундук и моряцкий мешок, так что такси было битком набито вещами.

– Тут и наша помощь пригодится, – сказала Эрле.

– Здрасте, здрасте! – сказала Тюлинька. – И кто же это тут нас встречает? Неужели это Гюро такая большая или это какая-то другая девочка?

– Это я! – крикнула Гюро.

– Посмотри-ка, Андерсен! Оказывается, это Гюро. Как же она выросла за лето!

– А ты, поди, и не узнала дедушку Андерсена, забыла его за лето, – заворчал Андерсен.

– Да узнала я! И Тюлиньку узнала, она нисколько не выросла.

– Поможете нам донести вещи до лифта? – попросила Тюлинька. – А то одним нам не справиться. Сама не знаю, как у нас набралась такая уйма вещей. Андерсен захватил кое-что на память из дома, сестра ему разрешила взять, а этот сундучок ходил с ним в самое первое плавание. Представляете себе, я каталась на моторной лодке и сама правила, только мотор заводить так и не научилась. Я ловила рыбу, сама собирала с дерева сливы и лазила за ними на лестницу. Когда твоя свадьба, Эрле?

– В пятницу, – шёпотом сказала Эрле. – Но мы это держим в секрете, так что говори потише.

Тюлинька закрыла себе рот ладонью и закивала.

Гюро и Эрле помогли Тюлиньке и Андерсену перетаскать к лифту все вещи, проводили их наверх, на тринадцатый этаж, и, прежде чем спуститься вниз, ещё посидели у них за разговорами. Выйдя на улицу, Гюро увидела перед домом синий автомобильчик с красными крыльями. Он приехал как раз, пока её не было. Она снова бросилась в подъезд, нажала на кнопку лифта и поехала на девятый этаж, но, когда приехала, папа Сократа сказал:

– Здравствуй, Гюро! Рад тебя видеть. А Сократ только что отправился к тебе вниз.

– Ой! – воскликнула Гюро.

Она побежала к лифту и поехала обратно, на первый этаж.

Выскочив на улицу, она увидела Сократа. Он разговаривал с Эрле и всё время поглядывал на дом так, словно Гюро спустится к нему на двор по стене! Гюро так и кинулась ему навстречу, но, подбежав ближе, уже спокойным шагом подошла к Эрле и, встав рядом с ней, посмотрела на Сократа. Сократ перестал говорить с Эрле и тоже молча стал глядеть на Гюро. Ни Гюро, ни Сократ ничего не говорили, потому что очень уж давно не виделись. Сократ немножко изменился: волосы у него стали короче, на нём была новая рубашка, а кроме того, у него выпал один зуб.

– Как хорошо, что ты пришла, Гюро, – сказала Эрле. – А то Сократ уже собирался снова подняться наверх. Он оставил у нас свою скрипку. Как вы – погуляете или посидите дома?

– Посидим дома, – хором ответили Гюро и Сократ.

– Хорошо. А я пошла в прачечную, привести в порядок гладильную установку, но попозже мы пойдём, куда я говорила, а потом, как ты знаешь, Гюро, нам надо укладывать вещи.

– Вы куда-нибудь уезжаете? – спросил Сократ, когда они остались одни.

– Нет, – сказала Гюро. – Мы только переезжаем в другой дом.

– Ты больше не будешь тут жить? – испугался Сократ. – Тогда я уеду в Фабельвик.

– Мы будем недалеко, в доме при школе, – сказала Гюро. – Потому что мы с Эрле женимся с Бьёрном и с Лилле-Бьёрном, и ты можешь к нам туда приходить. Там у нас будет отдельная комната, чтобы упражняться на скрипке, а сейчас мы поупражняемся тут. Я столькому без тебя научилась и тебе покажу! Ты много упражнялся летом?

– Упражнялся, – сказал Сократ. – А ещё я, хотя не очень умею, уже играл в оркестре, и Аврора тоже. Она начала учиться на виолончели. Сначала слушать было противно, но сейчас она уже немного научилась. В оркестре мы играли только одну ноту, а другие играли больше. Знаешь, там у них на севере музыкальная культура получила широкое развитие, – сказал Сократ. Это выражение он, наверное, подслушал у взрослых, а теперь повторял запомнившиеся слова.

– Ну да, – сказала Гюро. – А ты знаешь минор? Я тебе потом покажу, но сперва я сыграю тебе трудную пьесу, которую мне задал на лето Аллан. Её написал Гендель, вот она! – И Гюро заиграла.

– Красивая, – сказал Сократ, когда Гюро закончила.

– Это я не буду с тобой разучивать, – сказала Гюро. – Но вот другое ужасно важно. Я была на празднике спиллеманов и сейчас покажу тебе, как надо играть. Смотри на меня!

Она встала перед Сократом и заиграла простенький вальс, при этом она приседала, напружинивая коленки, и раскачивалась влево и вправо, вперёд и назад, строя разные весёлые, сердитые и плутовские рожицы, и даже пыталась делать так, чтобы дрожали пальцы левой руки.

Сократ глядел на неё, вытаращив глаза и разинув рот.

– Здорово, Гюро! – сказал он, когда она закончила. – И всему этому ты научилась за лето?

– Ага! – подтвердила Гюро. – Я и тебя научу. Вот уж Аллан небось удивится, когда мы покажем ему на уроке!

– А можно раскачиваться и играть что попало? – сказал Сократ. – А то у меня не получится играть, когда надо помнить ещё столько всего другого.

– Конечно, можно, но только надо играть в ритме мазурки или так: «тарамта тарамта».

Сократ попробовал приседать и раскачиваться, он так старался, что раскраснелся как рак. Ему было так весело, что он всё время улыбался. Он попробовал делать сердитое лицо, но вот дрожать левой рукой у него никак не получалось.

И тут зазвонил телефон.

– Моё терпение лопнуло, – произнёс в трубке чей-то голос. – Сначала кто-то долго упражнялся на скрипке, а теперь ещё это безобразие! Немедленно прекратите, а не то я пожалуюсь в правление!

– Всё, Сократ, больше не будем играть, – сказала Гюро. – Пошли теперь гулять.

И в эту минуту пришла Эрле и сказала:

– Кнут подменил меня пока на работе, и у нас есть время сходить в лесной домик. Если хочешь, Сократ, ты можешь пойти с нами, только сбегай домой, предупреди своих.

Сократ со всех ног помчался наверх.

– А разве Лилле-Бьёрн с нами не пойдёт? – спросила Гюро.

– Пойдёт. Вон он стоит и ждёт, когда мы подойдём, – сказала Эрле.

Гюро посмотрела туда, куда указывала мама. Там и правда стоял Лилле-Бьёрн, но по его виду нельзя было сказать, что он ждёт, когда они подойдут. Он смотрел совсем в другую сторону, а потом нагнулся и стал завязывать шнурки, хотя они и без того были завязаны.

– Лилле-Бьёрн немного стесняется, – сказала Эрле. – Понимаешь, он ещё не привык, что мы с ним одна семья.

Тут на всех парах примчался Сократ. В обеих руках он нёс по банану – один для Гюро, один для себя.

Когда они поравнялись с Лилле-Бьёрном, Эрле сказала:

– Скажи, Лилле-Бьёрн, ты можешь присмотреть за Гюро и Сократом, когда надо будет перейти через дорогу? Они сегодня такие взбудораженные и рассеянные, что мне одной за ними не углядеть.

Гюро немного удивилась, но Лилле-Бьёрн даже обрадовался поручению и взял обоих за руки. И тут Сократ сказал:

– А у меня только два банана.

– Ничего, мы поделимся, – сказала Гюро. – Я дам Лилле-Бьёрну половинку.

– И я тоже дам ему половинку, – весело подхватил Сократ.

Так у Лилле-Бьёрна оказались в руках две половинки банана, а между тем ему надо было держать за руки Гюро и Сократа. Тогда Лилле-Бьёрн недолго думая засунул обе половинки себе в рот, и они торчали у него из-под носа, как бивни у слона или клыки какого-то зверя. Сократ посмотрел на него и тоже засунул свою половинку себе в рот.

– Фейфаф мы ойём феез уаогу. Поффотри навево, Гюо, – бет там мафины? – Из-за бананов он почти ничего не мог выговорить.

– Бет, – сказала Гюро, ей тоже было трудно выговаривать.

– А фпава? – спросил Лилле-Бьёрн.

– Бет, – сказал Сократ.

– Огба пофли! – скомандовал Лилле-Бьёрн.

Перейдя через дорогу, Лилле-Бьёрн отпустил Сократа и Гюро. Это было очень кстати, потому что все трое снова могли взять бананы в руки, откусывать от них по кусочку и при этом ещё разговаривать.

– В лесу всё-таки попрохладнее, – сказала Эрле. – Но до чего же всюду высохла земля!

– Постойте, постойте! – послышался чей-то голос.

Голос был только один, но навстречу приближались двое. Это были Тюлинька и Индивид. Бежали они оба, кажется, во весь дух, но Индивид всё-таки опережал Тюлиньку и вёл в этой гонке.

– Спрячьтесь за дерево, – сказала Эрле, – а то он с разлёту собьёт вас с ног.

Сама Эрле приняла такую стойку, чтобы выдержать натиск Индивида. Он налетел как ураган. Хорошо, что Эрле приготовилась его встретить, потому что он так и кинулся ей на плечи. Такой уж характер был у Индивида: ему мало было просто поздороваться, он любил приветствовать друзей «от души». На радостях он ещё немного попрыгал, а потом успокоился и позволил Эрле погладить себя по спине. Тогда Гюро и Сократ тоже вышли из укрытия, но Лилле-Бьёрн всё ещё не показывался.

Эрле стала оглядываться по сторонам и увидела его в гуще леса. Он стоял за деревом, обхватив руками ствол, и не делал попыток выйти на открытое пространство.

– Лилле-Бьёрн, наверное, не привык к собакам, – шепнула Эрле Тюлиньке. – Лучше тебе взять Индивида на поводок.

Они продолжили путь и шли, разговаривая о том, кто как провёл лето, и, когда Лилле-Бьёрн наконец решился подойти, Эрле сказала:

– Лилле-Бьёрн, возьми-ка ты у Тюлиньки поводок, а то у неё руки устали держать Индивида.

Лилле-Бьёрн подошёл не очень уверенно, но, присмотревшись к Индивиду, понял, что тот ведёт себя послушно и морда у него добрая. Просто он был очень большой и слишком бурно проявлял радость при встрече с друзьями. Сейчас он, к счастью, угомонился, и Лилле-Бьёрн взял в руку поводок. Индивид отнёсся к этому совершенно спокойно.

– Вот и хорошо, – сказала Тюлинька. – Я решила вывести его сегодня на прогулку, ведь мы с ним так давно не виделись. Можете себе представить, как он обрадовался, когда я пришла! Он же сидел в квартире один. Я даже испугалась – в таком он был восторге.

По виду Тюлиньки легко было представить себе, как ей обрадовался Индивид: волосы её были растрёпаны, а юбка вся перемята. По крайней мере, она осталась жива и здорова, а все последствия бурной радости Индивида были вполне поправимы.

Гюро и Сократ, Лилле-Бьёрн и Индивид шли впереди. Лилле-Бьёрн сказал:

– Хорошо бы Мортен был дома! Мы с ним будем ходить в один класс, потому что в большой школе, где он раньше учился, ему не понравилось.

– Лилле-Бьёрн будет ходить в новую школу, в ту, рядом с которой я буду жить, – сказала Гюро Сократу.

– Ага, – кивнул Лилле-Бьёрн. – Я буду жить у папы, потому что мама уходит в море с Коре.

– С Коре? – спросила Гюро.

– Да. Это мой второй папа, – сказал Лилле-Бьёрн. – У меня два папы, но Коре не родной, родной папа – Бьёрн.

– И у меня почти так же, тоже два папы, – сказала Гюро. – Первый папа, который умер, и папа Бьёрн. А у тебя будет две мамы, потому что моя мама теперь немножко и твоя.

– Ага, вроде того, – сказал Лилле-Бьёрн. – А ну, побежали – кто первый!

Индивид так и рванулся вперёд с бешеной скоростью, но Лилле-Бьёрн, Сократ и Гюро не уступали ему в прыти.

Вода

Гюро, Сократ, Индивид и Лилле-Бьёрн первыми подошли к домику в лесу. Остановившись у ворот, они ждали, когда подойдут Эрле и Тюлинька.

– Есть кто-нибудь дома? – громко спросила Эрле.

Они уже поняли, что хозяева здесь. Во-первых, все сразу заметили красный грузовичок. Его кузов, казалось, ещё больше покосился на одну сторону. Видно было, что летом грузовичку пришлось основательно потрудиться. Он возил ящики, и рулоны бумаги, и тяжёлые картонные коробки – чего только не перетаскал в своём кузове этот трудяга, работая день напролёт, да ещё каждый вечер он непременно заезжал на заправочную станцию. Но не для того, чтобы заправиться бензином. Иногда, конечно, когда бывало нужно, он заправлялся, но не каждый день. Нет, на заправочной станции он загружался двумя большими бочками воды и отвозил их домой в лес. Там от жары пересох колодец, а корова Роза и Бычок каждый день выпивали на двоих целую бочку воды. Людям тоже нужна была вода для питья и для того, чтобы сварить обед, вода для мытья посуды, да и полы ведь тоже требовалось мыть.

Сегодня грузовичок привёз ещё больше бочек с водой, потому что в лесном домике затеяли большую стирку. Стиркой были заняты все: стирал папа, стирала мама и бабушка тоже стирала. У каждого было корыто с водой, мыло и стиральная доска, на которой тёрли вещи. Рядом стояли лоханки и тазы, куда старшие дети вёдрами разливали воду из бочки.

– Пришлось сегодня приняться за большую стирку, – объяснила хозяйка. – Ребятишкам скоро идти в школу.

– Я буду ходить в новую школу, – сразу же начал Мортен.

– И я тоже, – сказал Лилле-Бьёрн. – Папа сказал, что я, наверное, попаду с тобой в один класс. Он поговорил с директором, и тот согласился.

– Здорово! – сказал Мортен. – В той школе, куда я ходил раньше, было много драчунов, они всё время задирались. Я сам очень сильный, но, по-моему, это глупо – чуть что лезть в драку.

– Видишь, Лилле-Бьёрн, ты придёшь в школу, где у тебя уже есть знакомый мальчик, – сказала Эрле. – Знаешь, нам полезно посмотреть, как люди стирают, потому что в новом доме, где мы будем жить, нет стиральной машины, и купить её мы тоже сразу не купим, на первое время нам и без того придётся много чего покупать. Зато в подвале есть настоящие чаны для стирки и водопровод с холодной и горячей водой, так что нам будет гораздо проще стирать, потому что не надо ездить за водой.

– У нас вон машина есть, да нет воды, – сказала бабушка. – А у тебя есть вода, а нету машины. Нам машину Антон подарил. Когда-то давно он попросился, чтобы на Рождество ему уступили этот дом, потому что он жил в нём, когда был маленьким. Это он подарил нам Розу, а на следующий год прислал стиральную машину.

– Мы назвали эту машину Эсмеральдой, – сказала девочка, которую звали Мари.

– Это да, – подтвердила бабушка. – Но пользовались машиной всего-то один разок, когда было много гостей. Все уработались до изнеможения, пока качали воду для машины, так много ей требуется для полоскания. Так что теперь у нас Эсмеральда стоит в шали и в шапочке только для красоты.

– И ещё держит на голове блюдо с фруктами, – добавила Мари.

– Видела я вашу машину, – сказала Эрле. – Знаете, я ведь пришла к вам по делу и хотела кое-что спросить. Понимаете, нам с Гюро через несколько дней предстоит переезд, вот мы и пришли узнать, не может ли ваш папа приехать на своём грузовичке и помочь нам.

– Отчего же не помочь, – сказал хозяин, – если только вы согласитесь, чтобы я перевозил вас вечером, в дневное время я всегда в разъездах.

– Конечно, согласны, – обрадовалась Эрле.

– Я знаю, что это секрет, – сказала бабушка. – Но я слыхала, что ты выходишь замуж. Об этом говорили у вас в магазине.

– Да, это правда. И переезжать мне недалеко – всего лишь до новой школы.

– Мы были в городе и видели этот домик, – сказала бабушка. – Нам он очень понравился.

А Гюро, Сократу, Лилле-Бьёрну и Мортену было не до того, чтобы слушать разговоры взрослых. Они носились по двору наперегонки с Самоварной Трубой и Индивидом. Потом Мортен позвал их в дровяной сарай и кое-что там показал. В сарае хранились сложенные в поленницы дрова, но посередине стояла маленькая кроватка. Кроватка была необычная, на низеньких ножках и с низенькими бортиками по краям, но всё же видно было, что это кровать.

– Для кого она сделана? – спросила Гюро. – Для маленького ребёночка?

– Нет. Это для Самоварной Трубы. Раньше она спала в бочонке возле печки. Мы подкладывали на дно много бумаги, чтобы ей было повыше лежать. А теперь она стала старенькая, и ей уже так высоко не запрыгнуть, вот мы с бабушкой и сделали для неё лежанку, осталось только покрасить. Мы подложим ей туда матрасик и её любимое одеяло, но она ещё про это не знает.

– Вот здорово! – сказала Гюро. – А в какой цвет вы покрасите кроватку? В зелёный?

– В красный, – сказал Мортен. – Самоварная Труба у нас чёрная, и красный цвет ей больше к лицу.

Ещё в сарае стояла на полке целая батарея пустых банок из-под консервов. Там были маленькие и большие баночки, баночки из-под рыбных котлет и тресковой икры.

– А для чего тебе консервные банки? Для краски? – спросила Гюро.

– Нет, для другого, – сказал Мортен.

Все заглянули, что же там такое хранится, и увидели, что в банках на донышке было немного воды.

Взглянув на банки, Мортен вышел за дверь, посмотрел, что там делается, и вдруг сказал:

– Погодите, я сейчас.

Взяв одну банку, он перешёл через двор и вышел за ворота. Мимо в это время проходили какие-то люди, похоже, туристы. Затем дети увидели, как Мортен к ним подошёл, о чём-то поговорил. Отдав прохожим консервную банку, он вернулся в сарай.

– Зачем ты дал им консервную банку? – спросил Лилле-Бьёрн.

– Да вот предупредил их, чтобы они, если станут курить, не бросали бы окурки на землю, а гасили их в банке. В лесу так сухо, что недалеко до пожара.

– Бедняга Мортен совсем замучился в нынешнюю сушь, – сказал его отец. – Он, кажется, решил смотреть за всем, что делается в лесу. Помните, в начале лета у нас тут случился лесной пожар? Неудивительно, что он боится, ведь мы живём среди леса.

– С тех пор он такой нервный, – сказала бабушка. – Вечером я сижу с ним и разговариваю, чтобы он мог успокоиться и заснуть. Я напоминаю ему, что Ларс дежурит на сторожевой башне, а над лесом летают вертолёты. Они стерегут лес от огня и смотрят, чтобы люди не жгли костров.

– Хоть бы уж наконец дождик пошёл! – вздохнула мама Мортена. – Ведь без дождя достаточно солнечному лучу попасть на какую-нибудь стекляшку от разбитой бутылки, чтобы случился пожар.

Мортен ещё побыл с остальными детьми в сарае, пока они рассматривали кроватку для Самоварной Трубы, но тут его позвала бабушка:

– Я кончила полоскать, можешь забирать воду, она почти чистая.

Мортен подбежал к бабушке, схватил таз с водой и понёс его к своей ёлочке, которая росла в ограде. Он бережно полил деревце сверху и под корнями. Гюро увидала, что и Милли тоже забрала лоханку с водой и понесла на огород.

– Мы всё лето так делаем, – сказала бабушка. – Следим, чтобы ни капли воды зря не пропало, и стараемся пользоваться только таким мылом, которое не вредно для почвы.

Лето было такое засушливое, что трава за оградой совсем пожелтела, а на дворе она стояла зелёная, и грядки на огороде выглядели так, словно и не было никакой засухи.

– Вот и нам в корпусе «Ц» надо было так поступать, – сказала Эрле. – Если бы мы все помнили, что вода не должна пропадать зря, мы не выливали бы её в канализацию и каждый поливал бы какой-нибудь кусочек двора. Поливать из шланга в этом году разрешается только через день с девяти до двенадцати вечера, а этого для растений мало.

– В прежние времена мы экономили воду, – сказала бабушка, – и неплохо бы и сейчас об этом вспомнить.

– Я думаю, как бы мне убедить людей, чтобы они так поступали, – высказала свои мысли Эрле. – Мы-то уезжаем из корпуса «Ц», но хотелось бы, чтобы кусты и деревья не погибли. Ведь и на будущий год опять может случиться засушливое лето. Кнут, конечно, будет стараться, но разве он один справится? Надо, чтобы и другие помогали по мере сил.

– Я расскажу об этом папе, – сказал Сократ, когда они шли домой.

Он так и сделал, а папа Сократа не поленился поговорить с другими. Он поговорил не только с соседями из корпуса «Ц», но и с жильцами корпуса «Ю». И на следующий день произошло небывалое: люди стали выходить из подъезда не только с сумками и тележками для продуктов, как это было раньше, а почти каждый нёс с собой ведёрко или лейку и, выйдя на двор, выливал воду под какой-нибудь кустик или деревце, а то и просто на траву.

Люди поздновато спохватились, но всё-таки это было лучше, чем никогда. И, почувствовав всеобщую заботу, кусты, деревья и трава – всё, что тут росло, – воспрянули духом. Больше всех наносили воды Гюро и Сократ, но под конец они ужасно устали и промочили ноги, потому что трудно было донести воду, ничего не расплескав.

– Сегодня я не приду к тебе после обеда, – сказал Сократ, – мы собираемся поговорить по секрету с другими жильцами.

– Ладно, – сказала Гюро и ушла домой. Там стало как-то пусто и непривычно, потому что мама сняла со стен все картины и убрала мелкие вещи в картонные коробки.

Вдруг раздался звонок в дверь. Это пришёл Аллан:

– Привет, Гюро! Я знаю, что вы переезжаете, и решил дать тебе напоследок урок.

Гюро очень обрадовалась. Наконец-то она покажет Аллану, чему научилась за лето, потратив на это столько трудов! Она встала, как старый спиллеман, согнула ноги в коленях, лихо вскинула на плечо скрипку и принялась играть, приседая, и раскачиваясь, и строя удивительные гримасы.

Аллан воззрился на неё с удивлением, а затем расхохотался:

– Что это ты вдруг выдумала, Гюро?

– Я была на состязании спиллеманов.

– И неужели они там все так делали?

– Нет, только один. Но на него было так интересно смотреть.

– Знаешь, у некоторых старых спиллеманов скрипка стала словно продолжением их руки, – сказал Аллан, – и, что бы они с ней ни выделывали, у них это получается здорово. Но другие наверняка стояли спокойно и тоже играли неплохо, так ведь, Гюро? Вот и тебе, по-моему, лучше просто играть на скрипке, а иногда для развлечения можешь, если хочешь, изображать из себя старого спиллемана.

– Хорошо, – сказала Гюро, хотя ей это и не очень понравилось. Она-то думала, что Аллан её похвалит! Но скоро она забыла о пережитом разочаровании. Ведь летом она трудилась и над другими вещами – играла гаммы, разучивала трудную новую пьесу.

– Вот это хорошо, Гюро! Теперь я вижу, что ты даже на каникулах не забывала про скрипку. А то, что ты называешь трудной пьесой, – это отрывок из оперы Генделя, и я бы очень хотел, чтобы ты как-нибудь её послушала в исполнении хора и оркестра. Сама увидишь, какая она замечательная.

– Ага, – согласилась Гюро.

Ни она, ни Аллан тогда ещё не знали, что в скором времени будут слушать эту оперу вместе.

Переезд

Рано утром Эрле объявила:

– Сегодня мой последний рабочий день на этом месте, но мы, как всегда, выйдем на утреннюю пробежку.

– Но когда ты выйдешь замуж, мы ведь тоже будем бегать? – спросила Гюро.

– Конечно, будем. Бьёрн любит начинать утро не спеша, раздумчиво. Он сказал, что будет готовить завтрак. А Лилле-Бьёрн вообще трудно встаёт и любит поспать подольше. Так что они будут только рады, если их никто не будет тормошить. Ну что? Побежали?

Гюро помчалась во весь дух, она бежала так быстро, что Эрле осталась далеко позади, но затем Гюро утомилась, и Эрле её нагнала. В конце прогулки они пошли спокойным шагом, и Эрле сказала:

– До обеда я работаю, а потом свободна. Вчера, когда ты легла, я ещё позанималась сборами, а сегодня нам придут помогать Тюлинька и Андерсен. Вечером за вещами приедет грузовик.

– На моём велосипеде есть багажник, – сказала Гюро. – Так что я тоже могу что-нибудь перевезти. У Сократа багажника нет, но он всё равно будет возить.

– Вот и хорошо. Будем помогать друг другу, и всё у нас получится.

– А спать мы сегодня будем в новом доме?

– Нет. Сегодня мы будем спать здесь, хотя наши кровати уже уедут.

– А где мы ляжем – на полу?

– Нет. Эви одолжит нам раскладушки, как тогда, когда мы приехали в корпус «Ц», а мебельный фургон с вещами не пришёл. Помнишь?

Когда они вернулись с пробежки, дома уже хлопотали Тюлинька и Андерсен, они укладывали чашки и стаканы. Хорошо, что они не успели упаковать те чашки, стаканы и тарелки, которые были приготовлены на столе, и Гюро с Эрле смогли позавтракать. Затем Эрле переоделась в комбинезон и отправилась на работу, а Гюро тоже стала укладывать вещи. Потом пришёл Сократ.

– Мы с Сократом будем играть в грузчиков, – сказала Гюро. – И сейчас мы погрузим вещи и поедем на школьный двор.

– Так и быть, поезжайте, – разрешила Тюлинька. – Но смотрите, чтобы ехать только по тротуару! Обещаете?

– Обещаем. Мы будем играть, как будто мы едем по мостовой, как настоящие мебельные фургоны, а на самом деле будем ехать по тротуару.

– Может быть, начнёшь с игрушек? – предложила Тюлинька. – А скрипка пускай остаётся здесь. Возьмёшь её с собой, когда сама будешь переезжать.

– Ага, – кивнула Гюро. – Я заберу игрушки и папину фотографию. А ты, Сократ, можешь взять то, что лежит на кухне в самом нижнем ящике. Это деревянные ложки и другие вещи, которые не бьются.

Для Гюро это была лёгкая задача, ведь у неё был багажник. Сократу пришлось труднее. Сначала он попробовал пристроить мешочек на руль велосипеда, но тогда стало трудно поворачивать. В конце концов Тюлинька нашла выход: она вспомнила про рюкзачок, который был у Гюро, и дала его Сократу, тогда дело пошло на лад. Груз был большой, везти надо было осторожно, но спешить было некуда, и они не торопясь отправились к новой школе.

Подъехав к домику дворника, Гюро сказала:

– Это тут, Сократ. Тут я буду жить.

Она могла бы и не говорить этих слов, потому что Сократ уже не раз видел этот дом, но всё же она сказала.

А когда она подошла, чтобы открыть дверь, оказалось, что там заперто.

– Ну вот! – расстроилась Гюро. – Мы не можем попасть в дом, в котором я буду жить.

– Давай подождём, – сказал Сократ.

– Нет, давай пойдём на школьный двор и поищем Бьёрна, – предложила Гюро. – А велосипеды пускай тут постоят.

– Аврора уже учится тут, – сказал Сократ. – Так что это немножко и моя школа.

– Ага, – кивнула Гюро. – А на будущий год мы с тобой тоже пойдём сюда учиться.

Они отправились на школьный двор. Там стояла тишина. Сократу понравилось, что здесь такая большая открытая площадка, и он стал бегать по ней вприпрыжку. И тут раздался звонок. Это означало, что в школе закончился урок и началась перемена. И вот что удивительно: только что стояла такая тишина, что не было слышно ни звука, и вдруг тишины не стало. Из всех трёх дверей здания толпой высыпали дети. Были среди них и большие, они чуть было не свалили с ног Гюро и Сократа. Были и маленькие. Они тоже бегали, а некоторые стояли в сторонке, словно хотели спрятаться, и все галдели и кричали. Так, по крайней мере, показалось Сократу. Они кричали не оттого, что кто-то их обижал, а просто так, чтобы услышать свой голос.

– Пойдём туда. Может быть, там мы найдём Бьёрна.

Но Сократ не шёл. Он словно оцепенел, и Гюро поняла, что он испугался. Она взяла его за руку и увела со школьного двора.

– Ничего страшного, – сказала она. – Надо только смотреть, чтобы кто-нибудь нечаянно не сбил нас с ног. Давай лучше посидим пока на крылечке и подождём, когда придёт Бьёрн.

Они просидели долго, пока наконец не появился Бьёрн. Он был потный и разгорячённый, лицо и руки у него были перемазаны в машинном масле.

– Привет! Это вы?

– Мы приехали с первым грузом, – сказала Гюро.

– Да ну! А Эрле говорила, что до вечера можно никого не ждать. Мне как раз очень некогда, в котельной какие-то неполадки с горячей водой, а директор попросил меня починить развалившийся стол. Где же грузовик? Я не вижу никакой машины!

– Да нет же! – сказала Гюро. – Это мы сами привезли вещи.

И она показала на велосипеды.

– Ах вот оно что! Значит, это вы сами водители и грузчики! Теперь я понял. Хорошо, что я сюда наведался, а то так бы и стояли перед закрытой дверью! Потом мы дадим тебе ключ, Гюро, чтобы у тебя был свой.

– Я привезла игрушки и папину фотографию, – сказала Гюро.

– Тогда придётся зайти в твою комнату. Я не хотел тебе показывать неотделанную и необставленную, думал сперва навести красоту и поставить кровать, чтобы всё было как полагается. Но ничего не поделаешь, придётся показать.

Сперва они вошли в небольшой коридор, там Бьёрн подошёл к нужной двери и открыл её. За дверью Гюро увидела зелёную комнату, как раз такую, как ей хотелось. Она была зелёная, как мамино платье. В комнате почти ничего не было. Была только одна, нет – две вещи. Там стоял ящик, на котором можно было сидеть, как на скамейке, и письменный стол.

– Ой, – удивилась Гюро. – Это чьё? Это будет моё?

– Да, – сказал Бьёрн. – Я сделал это для тебя ещё летом, и ты увидела их немножко раньше времени, но это не беда. Хочешь поставить папину фотографию на письменный стол?

– Ага. А игрушки положить на пол?

– Нет, для них есть удобное место в ящике, – сказал Бьёрн и откинул сиденье скамейки, как крышку.

– И это тоже ты сделал? – не поверила Гюро.

– Мы с Эрле вместе, – сказал Бьёрн. – И у Лилле-Бьёрна точно такой же стол, как у тебя. Хотите посмотреть?

На письменном столе Лилле-Бьёрна стояла фотография какой-то тётеньки.

– Это мама Лилле-Бьёрна, – сказал Бьёрн. – Так что у каждого из вас есть фотография человека, который вам дорог.

– Я поставлю и вашу с мамой фотографию, – сказала Гюро, – мама мне обещала, надо только подождать, пока она ещё не готова.

– Нам это будет очень приятно, Гюро. Мы непременно сфотографируемся, и у тебя будет наш снимок. А пока бегите домой! Завтра, Гюро, ты по-настоящему переедешь сюда.

Гюро и Сократ сели на велосипеды и отправились назад. Они приехали на площадку позади корпуса «Ц» и ещё поиграли, как будто их велосипеды – это настоящие грузовики, потом как будто это поезда, корабли и самолёты, а Гюро уезжает далеко-далеко. Сократ печально махал рукой, как будто её провожает, а потом они играли, что Сократ тоже уезжает, тогда ему не нужно было махать, и он во весь опор мчался на велосипеде вместе с Гюро.

Вечером дома у Гюро тоже творилось что-то необыкновенное. Приехал грузовик из леса и начал по частям увозить вещи. Сначала он забрал диван и стол. Больше ему было не взять за один раз. Он отвёз этот груз в домик у школы и вернулся за следующим. На этот раз он перевёз кровать Эрле и две табуретки и вернулся за раскладным диванчиком и второй кроватью, на которой спала Гюро. Тут ему на помощь подоспела ещё одна машина – синий автомобильчик с красными крыльями. Большие вещи он не мог забрать, зато бодро возил цветочные горшки, картины и вазы.

На водительском месте в автомобильчике сидел папа Сократа, а потом стал помогать и Нюссин папа. Его машина была побольше синего автомобильчика, и он смог забрать комод и дровяной сундучок, в котором хранились палочки и ветки для выстругивания. А Нюссина мама принесла раскладушки и помогла Эрле вымыть полы в квартире.

– Сейчас тут хорошо для музыки, – сказала Гюро и достала скрипку, хотя был уже вечер.

– Сыграй ту пьесу, которую так любите вы с Бьёрном, – сказала Эрле, – а я немного посижу, отдохну.

Нюссина мама уже ушла домой, и они остались с Гюро одни.

Гюро начала играть, и скрипка в пустом помещении звучала громче, чем обычно.

Тут зазвонил телефон:

– Надеюсь, вы там недолго ещё будете развлекаться музыкой, потому что я жду гостей.

– Нет, недолго, – сказала Эрле. – Сегодня вы, наверное, в последний раз слушали нашу скрипку.

Эрле улыбнулась дочке, и Гюро сказала:

– Мы всегда будем жить дружно, и когда переедем к Бьёрну – тоже.

– Конечно, – сказала Эрле. – Только жить мы будем не у Бьёрна, а у себя дома. Это будет наш общий дом для тебя и меня, для Бьёрна и Лилле-Бьёрна. Может, заскочим туда сейчас ненадолго и поможем им расставлять вещи?

Бьёрн без них уже многое расставил. У Гюро в комнате стояла её кровать, а любимый раскладной диванчик разместился в большой подвальной комнате, в которой Гюро будет заниматься на скрипке и где, если надо, можно будет столярничать и вообще заниматься всем, кому что интересно. Рядом с большой комнатой была прачечная с двумя большими чанами, а за ней ещё кладовка для съестных припасов.

Из подвала они снова вернулись наверх.

Рядом с кроватью Бьёрна, которая раньше стояла в пустой комнате, теперь появилась вторая – это приехала кровать Эрле. Обе кровати оказались одинаковой длины и высоты, словно их нарочно делали одну другой под стать. Можно было подумать, что они так всегда и стояли рядышком! В комнате Лилле-Бьёрна уже стояла кровать, не хватало только самого Лилле-Бьёрна. Бьёрн сказал, что он приедет ещё только завтра.

– Ну и мы тоже, – сказала Эрле. – Пошли домой, Гюро!

– Дай-ка проверим, Гюро, напоследок, сколько в тебе было весу, когда ты ещё жила в корпусе «Ц»! – сказал Бьёрн и подкинул её высоко-высоко.

– Много я весила? – спросила Гюро.

– Ужасно много! – сказал Бьёрн. – Хорошо, что я такой силач.

Истинная правда

Квартира дворника в корпусе «Ц» так опустела, что даже телефон в ней стоял на полу. Ночью Гюро и Эрле спали на раскладушках.

– Доброе утро, Гюро! – сказала Эрле. – Завтрак я приготовила ещё вчера вечером. Давай поедим на раскладушках, кроме них сидеть больше не на чем.

Получилось даже интересно, как будто они туристы и живут в палатках.

– А в «Чёрного Петера» поиграем? – спросила Гюро.

– Нет, – сказала Эрле. – Сейчас не до игры.

Они позавтракали и встали. Эрле ушла наверх относить раскладушки к Нюсси. Они были такие лёгенькие, что Эрле отнесла сразу обе, по одной в каждой руке, затем сходила за матрасами и спальными мешками.

– Спасибо, Эви, что выручила нас, – поблагодарила Эрле, – и приходите завтра к нам в гости всей семьёй!

– Непременно придём, – сказала Эви. – Вспомни, не надо ли тебе в чём-то помочь. Может, мне взять к себе Гюро, пока ты будешь в парикмахерской?

– Нет, я туда не пойду. Я сама вымою голову, а волосы просохнут, пока я буду собираться. Вспоминай нас почаще в этот день и пожелай мысленно удачи!

– Обязательно буду вспоминать, ты же знаешь, я от души желаю вамсчастья. Хорошо, что ты уезжаешь недалеко, мы всегда сможем повидаться.

– Конечно.

Эрле спустилась к себе на первый этаж, приняла душ, помыла волосы, ещё раз вытерла мокрой тряпкой пол в большой комнате и после этого надела своё нарядное зелёное платье.

Гюро уже ждала её в своём красном платье. Они на прощание оглядели комнату, и Эрле сказала:

– Спасибо за всё, что тут было!

И Гюро тоже сказала «спасибо».

Им вдруг стало грустно сказать «прости» этой квартире, потому что им в ней было хорошо.

– Я рада, что дворником будет работать Кнут, – сказала Эрле. – Он будет хорошо смотреть за домом. Ну, Гюро, пошли!

Никто не заметил, как они уходили. На дворе, правда, были дети из тех, что постарше. При виде Гюро и Эрле они сгрудились на углу дома у стенки. Наверное, они там что-то написали и сейчас заслоняли надпись, чтобы Эрле и Гюро не видели.

Эрле этого не заметила, а Гюро обратила внимание:

– Мама, они что-то написали на стене. Пойдём посмотрим?

– Да ну! Мы идём к Бьёрну.

Они пошли к зданию школы. Гюро обернулась и посмотрела на корпус «Ц». Дом знал, что они от него уходят. Не останавливаясь, Гюро через плечо помахала дому рукой.

Перед дверью дворницкого домика на маленьком флагштоке развевался флажок. На пороге их встретил Бьёрн. Он сегодня был во фраке, на нём была белая рубашка и галстук. Из-за спины Бьёрна выглядывал Лилле-Бьёрн.

– Здравствуйте! – сказал он Эрле и Гюро.

– А вот и мы! – сказала Тюлинька. – Мы тут втроём – Андерсен, Аллан и я. Представляешь, Бьёрн взял напрокат большой автомобиль, мы все в нём поместимся… Скрипка с тобой, Аллан? – спросила она шёпотом.

– Здесь она, всё в порядке! – успокоил её Аллан.

– Ну что же, поехали? – сказала Тюлинька. – Бьёрн, ты не забыл купить букет для невесты?

– Как можно! – сказал Бьёрн. – Только я его не купил, а сорвал одну розу перед корпусом «Ц» и одну – перед корпусом «Ю» и в лесу набрал вереска.

– Какой красивый букет! – восхитилась Эрле. – Спасибо тебе, Бьёрн!

– И есть ещё один, – сказала Тюлинька. – Мама Лилле-Бьёрна прислала.

– Как же это любезно! – сказала Эрле. – Скажи ей от меня «спасибо», Лилле-Бьёрн, когда увидишь, а я сама поблагодарю её письмом.

– Ага, – кивнул Лилле-Бьёрн. Видно было, что он обрадовался. И он тут же убежал к себе в комнату, чтобы порадоваться без свидетелей.

– Знаешь что, Бьёрн, – сказала Эрле, – мне кажется, надо будет как-нибудь пригласить к нам его маму вместе с мужем. Лилле-Бьёрну это будет приятно, а я познакомлюсь с его мамой.

– Нет, мне так не кажется.

– Сам подумай. Подумай о мальчике, как он этому обрадуется.

– Перестань, пожалуйста, решать за меня.

Бьёрн так насупился, что Гюро даже испугалась – никогда ещё она не видела его таким сердитым. Она убежала к Лилле-Бьёрну.

– Эрле и Бьёрн друг на друга сердятся, – сказала она.

– Вот как? – сказал Лилле-Бьёрн совершенно спокойно. – Ссорятся по-настоящему? Это потому, что они теперь хорошо знают друг друга, а скоро вообще поженятся. Пойдём поглядим, как они там?

– Давай.

На всякий случай она взяла Лилле-Бьёрна за руку. Но, когда они вошли в комнату, Бьёрн уже перестал хмуриться. Он обнял Эрле:

– Вот видишь, как со мной трудно! Я подумаю над тем, что ты сказала.

– А мне не надо было так на тебя нападать. Обсудим это как-нибудь позже.

– Сейчас пришла телеграмма от сестры Бьёрна, – сказала Тюлинька. – Как жаль, что она в Америке и не может быть в этот день с нами! Ну, так поехали? Наверное, пора. А ты, Андерсен, застегни пиджак! Ты же должен быть свидетелем на свадьбе.

– Вот когда дойдёт до дела, тогда и застегну.

И вот они поехали в город. Бьёрн вёл машину, Эрле сидела рядом с ним. На заднем сиденье расположились Аллан, Андерсен и Тюлинька, а за ними, в самом заднем углу, – Лилле-Бьёрн и Гюро, потому что это была машина-универсал. Бьёрн хорошо сделал, что взял напрокат этот автомобиль – в его машине не поместилось бы столько народу.

– А сейчас мы пойдём в Городскую горницу – она принадлежит всем горожанам, так что и нам отчасти. Я взяла с собой фотоаппарат и купила к нему вспышку, так что снимки должны хорошо получиться. Гюро и Лилле-Бьёрн, представляете себе, сколько всего интересного нам сегодня предстоит! Сперва ратуша, потом завтрак в ресторане, а в завершение всего – концерт в церкви. Только вот нас с Андерсеном кое-что смущает.

– А что вас смущает? – спросила Эрле.

– Видишь ли, мы с ним привыкли днём ненадолго прикорнуть. Как вы думаете, на нас никто не обидится, если мы в ресторане под шумок немножко подремлем?

– И на здоровье! – сказала Эрле. – Понятно же, что вам нужно отдохнуть. Мы так рады, что вы согласились весь день провести с нами.

Они подъехали к дому, который называется ратушей, здание было громадное, с двумя четырёхугольными башнями. Перед ратушей был фонтан с большой чашей. Гюро очень хотелось потрогать рукой воду, но на это уже не осталось времени. Тюлинька сказала, что нужно скорей заходить.

Они очутились в большом зале с картинами на стенах. Картины были не маленькие, как дома у Гюро. Эти были во всю стену – с одной стороны и с другой, и в зале было очень просторно.

– Как же тут, наверное, хорошо танцевать! – сказала Тюлинька. – Иногда тут устраивают балы, но я на них никогда не танцевала, хотя это и мой танцевальный зал. А теперь, наверное, надо спросить у служителя, где мы – то есть, конечно, вы – должны жениться.

Эрле, глядя на Тюлиньку, улыбнулась. Тюлинька сегодня заметно нервничала. Оттого и говорила не умолкая. Служитель объяснил им, куда идти, – нужно было подняться по лестнице справа, чтобы попасть в зал Мунка. Туда, мол, и идите.

Они поднялись по лестнице. Лестница была не простая, а мраморная. Справа на следующем этаже оказалась комната ожидания, только не такая, где стоят неудобные стулья и всюду валяются газеты. Нет, это был небольшой зал с мягкими кожаными креслами. Там уже сидели пары, которые тоже пришли жениться.

Тут отворилась дверь в следующую комнату, и из неё вышли жених и невеста.

– Следующая пара – Унесен и Люрдал, – сказала женщина, которая открыла дверь.

Первая пара вошла, следом за ней ещё одна.

– Они что, все четверо женятся? – спросила Гюро.

– Нет, вторые – это свидетели, – сказала Эрле.

Гюро покаталась на кресле. Оно было кожаное и скользкое. Если сесть на самый краешек, то соскальзываешь по нему на пол. Гюро проделала это много раз подряд – она соскальзывала и снова забиралась на кресло. Вызывали пару за парой. Тюлинька всем говорила поздравления, а потом ещё о чём-то шепталась. Все пары остались ждать в сторонке.

Наконец женщина, открывающая дверь, сказала:

– Эрле Люнгмю и Бьёрн Хагар.

– Это нас, – сказала Тюлинька.

Они встали, и все вместе вошли. В этой комнате за большим столом сидела тётенька в чёрной мантии. Напротив неё стояло два стула. Она предложила Эрле и Бьёрну сесть за стол.

– Эрле Люнгмю – это вы? – спросила она у Эрле.

– Да, – ответила Эрле.

– Бьёрн Хагар – это вы? – спросила она у Бьёрна.

– Так точно, – ответил Бьёрн.

Тётенька встала и сказала:

– Итак, вы оба приняли решение строить жизнь вместе?

Эрле и Бьёрн дружно кивнули.

Тогда тётенька сказала, что, если они сдержат данное сегодня друг другу обещание, это будет на радость им самим и всему обществу, и ещё много чего другого. Гюро показалось, что тётенька тоже рада тому, что Эрле и Бьёрн решили пожениться. Под конец она спросила Эрле, хочет ли она взять Бьёрна в супруги, и Эрле очень отчётливо сказала, что да. Тогда она спросила Бьёрна – хочет ли он взять в супруги Эрле, и он тоже ответил негромко, но очень отчётливо, что да. И после этого они стали мужем и женой, и им осталось только поставить свою подпись на какой-то бумаге. Тюлинька фотографировала, как они сидят и как стоят, и на этом, кажется, всё было закончено.

– А кто это – общество? – спросила Гюро.

– Общество – это мы все, кто живёт в нашей стране, – сказала Тюлинька.

– Ага.

Получалось, что вся Норвегия рада тому, что Эрле и Бьёрн сегодня поженились.

Когда они вышли, Тюлинька сказала остальным парам:

– Как хорошо, что вы нас дождались! Потому что теперь мы пойдём в Городскую горницу, я тут договорилась заранее со смотрителем и ещё с кем было надо, так что всё устроилось.

Они спустились в большой зал, который Тюлинька называла Городской горницей. Там была группа туристов, которые пришли посмотреть на большие картины. Тюлинька немножко знала английский. Она сказала:

– Ladies and gentlemen. We are going to celebrate a wedding here. Мы здесь празднуем свадьбу. Сегодня поженилось много пар. We have got a Norwegian fiddler. Мы пришли с норвежским скрипачом-спиллеманом и сейчас объявляем вальс новобрачных. Все могут принять участие.

Аллан заиграл, а те, кто сегодня поженились, их свидетели и туристы – все стали танцевать. Лилле-Бьёрн и Гюро тоже танцевали, каждый сам по себе, они скакали и вертелись среди танцующих, оба уже устали всё время сидеть.

Затем Тюлинька сказала:

– Thank you и спасибо Аллану! Мы бы и ещё потанцевали, но нас пустили только на один вальс. Вообще здесь, наверное, нечасто устраивают танцы средь бела дня.

Когда они вышли на улицу, Тюлинька их ещё пофотографировала, затем все сели в машину и поехали в ресторан. Там их, конечно, вкусно накормили, а Тюлинька и Андерсен успели и отдохнуть. Проспав часок, они проснулись с новыми силами. Бьёрн повозил их на машине и показал город. Гюро это очень понравилось. На улице тем временем уже стемнело и зажёгся свет. Повсюду ярко горели фонари и весело светились витрины магазинов. По улицам ходил народ, а Гюро и Лилле-Бьёрн смотрели на всё во все глаза. Бьёрн привёз их к церкви, которая называется кафедральным собором, и тут всё было, как на свадьбе у Тюлиньки. Впереди шли Эрле и Бьёрн, за ними Гюро и Лилле-Бьёрн, а сзади Тюлинька с Андерсеном и Аллан, но никто на них не смотрел. Они сели, и навстречу им хлынули звуки органа. Музыка была такая огромная, что у Гюро появилась чувство, словно музыка пронизала её насквозь. Сначала играл только орган, но потом запел хор, и что бы вы думали он пел?

Он пел ту трудную пьесу, которую разучивала Гюро! Гюро толкнула в бок маму и толкнула Бьёрна и Аллана:

– Это же моя пьеса!

– Правильно, она самая, – сказал Аллан. – Слушай внимательно. Они поют, правда, побыстрее, чем получалось у нас с тобой.

Аллан сказал «у нас с тобой», чтобы не обижать Гюро, а то вышло бы, как будто это только Гюро играет медленно. Эрле и Бьёрн слушали, держась за руки. Ведь это был день их свадьбы и всё было так торжественно – музыка, церковь…

Слушали они долго, но вот концерт закончился, и они отправились домой.

– Теперь они рады будут отдохнуть от нас, – сказала Тюлинька.

Но Эрле возразила:

– Нет, нет! У меня дома сварен суп с фрикадельками. По-моему, сейчас всем самое время подкрепиться. Осталось только подогреть.

Суп был очень вкусный. Но тут Гюро так сморило, что Бьёрн на руках отнёс её в кровать. Мама и все остальные зашли к ней в спальню пожелать спокойной ночи, и тут сморило Лилле-Бьёрна. Хотя Лилле-Бьёрн был гораздо больше, чем Гюро, и тяжелее, Бьёрн и его отнёс в постель на руках. К нему тоже все зашли и пожелали спокойной ночи, а после этого Тюлинька, Андерсен и Аллан ушли домой. Эрле и Бьёрн остались в гостиной вдвоём, и тут Бьёрн сказал:

– Мне всё ещё как-то не до конца верится, что мы и взаправду живём теперь одним домом.

– Однако это истинная правда, – улыбнулась Эрле. – И завтра нас придут поздравлять наши друзья.

Первым наутро объявился совсем уж нежданный гость: это была стиральная машина Эсмеральда из лесного домика. Она приехала на грузовичке, да не одна – вместе с ней в кузове прибыли бабушка и восемь детей, а в кабине сидели их папа и мама.

– Эсмеральда запросилась к вам, – сказала бабушка. – Ей надело стоять у нас без дела, и она мечтает пуститься в пляс.

– Когда она крутит бельё, мы говорим, что она расплясалась, – пояснила девочка Мари.

– Это такой великолепный подарок, что мы просто не знаем, как вас благодарить, – сказала Эрле. – Как, по-твоему, Бьёрн, мы можем принять такую дорогую вещь?

– Думаю, да. Мы обидим их, если не возьмём Эсмеральду.

Больше он ничего не сказал, потому что тут один за другим стали прибывать гости. Пришли Нюсси с родителями и Малыш Ларс из корпуса «Ю», тоже с папой и мамой. Пришёл Кнут, которого прочили в дворники корпуса «Ц», и большая девочка, которую звали Грю, пришли Тюлинька с Андерсеном и Алланом и хозяйка пансионата, где жили Гюро и Эрле, когда приехали в город. Папа Сократа толкал перед собой тачку, которую ему дали в лесном домике, Сократ, Аврора и их мама ему помогали. Впереди на тачке был прикреплён плакат: «Эрле и Бьёрну от всех жителей корпуса «Ц» и корпуса «Ю».

– Это тот секрет, о котором мы тогда говорили, – сказал Сократ своей подружке Гюро.

Оказалось, это был столярный верстак.

– Вот это да, ещё одно чудо! – воскликнула Эрле. – Мы поставим его в комнату рядом с прачечной, чтобы Эсмеральда не скучала в одиночестве. Большое-пребольшое всем спасибо!

Все гости принесли с собой какое-нибудь угощение, так что стол получился богатый.

– Замечательная компания, и стол ломится от яств! – весело сказал Андерсен.

Застолье продолжалось много часов, а когда поздно вечером гости собрались уходить, Бьёрн сказал:

– Мы проводим вас до дома.

Обитатели лесного домика сели на грузовик, но он ехал совсем медленно, так что провожающие легко поспевали за машиной пешком. Когда они поравнялись с корпусом «Ц», Гюро сказала:

– Теперь вы можете прочитать, что там дети написали на стене. Помнишь, мама, вчера мы не посмотрели.

Бьёрн прочитал надпись вслух:

– «Эрле + Бьёрн = любовь».

Эти слова были написаны на стене красными буквами.

Бьёрн не стал их стирать. Он взял брошенный на земле кусочек мела и приписал:

«И это истинная правда. Вчера они поженились».

Потом все разошлись по домам, и Гюро тоже. Проснувшись утром, она увидела, что Эрле и Бьёрн уже встали и оделись. Оба были в рабочих комбинезонах, и Эрле сказала:

– Мы сегодня проспали, Гюро. Так что на этот раз пробежки не будет. Но с завтрашнего дня обязательно начнём опять бегать. А сейчас нам с Бьёрном надо на работу, но к тебе, как всегда, придёт Тюлинька. Лилле-Бьёрн уходит в школу, так что тебе придётся немного побыть одной. Как ты – ничего?

– Угу, – сказала Гюро и снова осталась одна.

Такое иногда бывает у взрослых и у детей. Кто-то тогда берётся за книжку, кто-то вяжет, или столярничает, или делает ещё какую-нибудь работу по дому. У Гюро же была скрипка – чем не друг, с которым можно разделить одиночество!

Новое и непривычное

Новая школа стояла на краю леса, а так как она была довольно маленькая, то в ней училось гораздо меньше детей, чем в другой тириллтопенской школе, и это было очень даже хорошо. Мортену, который жил в лесном домике, это понравилось, понравилось и Лилле-Бьёрну, который раньше жил в другом районе и ходил в одну из городских школ. С тех пор как Бьёрн и Эрле поженились и вместе с детьми поселились в одном доме, Лилле-Бьёрн с непривычки все врёмя чувствовал себя в напряжении. Хотя с Гюро и Эрле они были давно знакомы, но до сих пор им ещё никогда не приходилось подолгу жить вместе.

Такое же чувство было у Эрле и Гюро: они тоже на каждом шагу сталкивались с непривычными вещами, до сих пор они всегда жили только вдвоём – и в доме, кроме них, никого больше не было.

На первых порах все вели себя как-то натянуто. Стоило Гюро чересчур расшуметься или раскапризничаться или если она не сразу шла спать, Эрле очень расстраивалась и от волнения гораздо строже ей выговаривала, чем бывало раньше. А когда Лилле-Бьёрн не слушался, то расстраивался уже Бьёрн и тоже прикрикивал на него строже обычного. Казалось, что все четверо всё время стараются соблюдать положенные правила вежливости, а при таком странном поведении старших, которые держались дома как чужие, Гюро и Лилле-Бьёрн, как нарочно, то и дело вытворяли разные глупости. Получалось так, как будто Эрле и Гюро – это одна компания, а Лилле-Бьёрн и Бьёрн – другая, причём отношения у Эрле и Гюро не совсем дружелюбные, да и Бьёрн с Лилле-Бьёрном тоже не очень-то доверяют друг другу.

В конце концов Лилле-Бьёрн додумался, как помочь этой беде. Однажды, когда они с Гюро играли во дворе, Эрле позвала их в дом ужинать. Лилле-Бьёрн шёпотом сказал Гюро:

– Давай не пойдём.

– А почему? Эрле же позвала ужинать.

– А мы не пойдём ужинать.

– Она рассердится.

– Верно. Она рассердится на тебя, а я хочу, чтобы она и на меня рассердилась. Так будет правильно. А папа пускай посердится на тебя. Понимаешь?

– Ага, – сказала Гюро.

Хотя и не очень, но немножко она всё-таки поняла, зачем надо вести себя непослушно. Они остались во дворе. Эрле во второй раз вышла на крыльцо и крикнула:

– Гюро, ты слышала, что я сказала?

– Слышала, – сказала Гюро. – Но Лилле-Бьёрн хочет, чтобы ты и с ним сердито поговорила, иначе будет неправильно.

Эрле сначала удивилась, а потом рассмеялась и сказала:

– Ладно! А ну-ка, Лилле-Бьёрн, сейчас же домой! Я трудилась, готовила ужин и не собираюсь без конца дожидаться, когда вы наконец надумаете.

– А теперь скажи Бьёрну, чтобы он со мной строго поговорил, – сказала Гюро.

Эрле скрылась в доме и довольно долго не выходила.

Наконец на крыльце появились оба – Эрле и Бьёрн.

Бьёрн сразу направился к Гюро и сказал:

– А ну-ка, Гюро, будешь ты вести себя как человек, или будем дальше препираться?

А Эрле подошла к Лилле-Бьёрну, взяла его за руку и повела со словами:

– Всё, хватит артачиться! Видишь, я строго с тобой говорю, но, учти, это с одним условием: если тебе покажется, что я что-то сделала не так, ты тоже мне сразу скажешь. Я хочу, чтобы мы все четверо откровенно высказывали друг другу то, что думаем.

– Ладно, – сказал Лилле-Бьёрн.

После этого они перестали ходить вокруг да около и перестали делиться на две разные компании. С этих пор все они стали общаться как люди, которые очень хорошо знают друг друга, а если между ними возникали разногласия, они без утайки выкладывали что думают и всё снова становилось на своё место.

Но Гюро нужно было не только получше познакомиться с Бьёрном и Лилле-Бьёрном, а надо было, кроме того, привыкнуть к новому дому и много к чему ещё. Ей надо было привыкнуть к своей комнате и к письменному столу, который смастерил для неё Бьёрн. Хотя Гюро и не умела ещё писать, зато любила рисовать, а ещё тут была скамейка с ящиком для игрушек. В ней хранился трактор, и лошадка, и кораблик от дедушки Андерсена, и папин фонарик. А куклы Вальдемар и Кристина жили не в ящике, а наверху. Они жили в кровати у Гюро, а днём сидели на одеяле. Иногда Гюро брала их с собой в подвал, когда ходила туда упражняться на скрипке.

Проснувшись рано утром, Гюро открыла глаза: вокруг было ещё темно. Она не сразу вспомнила, что живёт теперь тут. Ведь она привыкла просыпаться в корпусе «Ц», а там всегда слышалось много звуков: хлопала дверь в подъезде, с лестницы доносились голоса, слышно было, как люди заводят свои машины. А здесь в такую рань не слышно было ни звука. Она зажгла лампочку над кроватью и убедилась, что находится в своём новом доме. В корпусе «Ц» стены были каменные, а тут, в дворницком домике, они были внутри деревянные, деревянным был и потолок, сложенный из узких длинных досок. Среди досок не было и двух совсем одинаковых, потому что у каждой был свой рисунок, отметины, оставшиеся в тех местах, откуда на дереве, из которого сделали доски, раньше росли ветки. Ещё там были тоненькие дорожки. Гюро мысленно пошла по ним гулять, кое-где на пути попадались страшные рожи. Она могла бы повернуть назад, как будто не хочет к ним приближаться, но так было неинтересно. Надо было пройти мимо страшной рожи. Сначала выждать, когда страшная рожа заснёт, и тогда пускаться бегом, чтобы успеть проскочить мимо неё, пока она не проснулась, и остановиться только там, где была добрая рожица, и в награду ты получишь блинчик или ещё что-нибудь хорошее. Но потом надо возвращаться назад. Хотя нет – вернуться можно другой дорогой, по которой идти не страшно.

Тут она услышала, как встала и пошла в ванную Эрле. Она вставала раньше всех и первая принимала душ и одевалась. Одевшись, Эрле заглянула к Гюро и шёпотом позвала:

– Ау, Гюро! Ты проснулась?

– Угу, – откликнулась Гюро.

– Беги скорей в ванную. Бьёрны ещё спят.

В ванной стоял пар после маминого душа. Гюро душа не принимала, она налила воду в раковину. Вода была тёплая, и в неё приятно было окунуть руки по локоть, а рукавичка, которой Гюро умывалась, сначала поплавала на поверхности, как кораблик, а потом, напитавшись водой, потяжелела и начала опускаться на дно, но Гюро не дала ей утонуть, она её вовремя выхватила, намылила, помылась и выжала из неё воду. После этого рукавичка снова поплавала, но только немножко, она была уже не такая лёгкая, как сначала.

– Гюро, – поторопила её Эрле, – ты готова?

– Ага.

Ещё раз отжав рукавичку, она спустила воду из раковины. Когда вода почти вся уже вылилась в трубу, последние остатки втянулись не то с булькающим, не то с хлюпающим звуком. Гюро вымыла после себя раковину, и вода ещё раз хлюпнула. Умывание было закончено. Гюро старалась одеться побыстрее, ведь её ждала мама, но быстро не получилось. А вот когда она не думала о том, что её ждёт мама, а думала о чём-нибудь другом, дело шло гораздо быстрее. Наконец она управилась.

Мама была на кухне, она выжимала сок из двух апельсинов.

– На, Гюро, – сказала мама. – Попей натощак.

Бьёрн тоже проснулся, он уже стоял у плиты и готовил завтрак.

Теперь настал черёд будить Лилле-Бьёрна.

Гюро подошла к кровати, где он спал, и пощекотала ему кончик носа. Лилле-Бьёрн уже проснулся и только притворялся, что спит, но потом не выдержал щекотки и засмеялся. Он так быстро вскочил, что Гюро даже испугалась. Лилле-Бьёрн сделал вид, что сейчас её схватит. Гюро выбежала из его спальни и спряталась за спиной Бьёрна, который стоял у плиты. Бьёрн не шелохнулся и поймал Лилле-Бьёрна, когда тот влетел в кухню.

– Лилле-Бьёрн, – сказал Бьёрн, – сбегаешь мне за электрической бритвой? Она лежит у меня в тумбочке на нижней полке.

Гюро тоже хотела принести Бьёрну бритву, и они наперегонки бросились выполнять поручение. Лилле-Бьёрн успел первый и бегом примчался с бритвой к отцу на кухню. Тут Эрле сказала:

– Давай, Гюро, пошли! А мужчины приготовят завтрак как раз к нашему возвращению.

– Чур, завтра я принесу бритву, – сказала Гюро.

– Хорошо. Завтра твоя очередь, – согласился Бьёрн.

Когда они вышли из дома, Эрле сказала:

– Мы ведь пойдём в лес, хотя там ещё темно? Да, Гюро?

– Давай.

С мамой это было даже интересно и нисколько не страшно. На дорожке, ведущей от школы к лесу, нужно было внимательно смотреть под ноги, на ней местами попадались протянувшиеся поперёк, выступающие из земли корни, они обледенели и блестели в темноте, но когда Гюро и мама вышли на главную лесную дорогу, то сразу стало гораздо удобнее. Тут было лучше видно и можно было ходить без опаски.

– Ну, побежали? – сказала Гюро.

– Ты беги, а мне хочется просто пройтись шагом и подумать.

Гюро побежала, и это было ужасно захватывающе, ведь она пустилась в тёмную чащу одна. Она забежала в глубь леса, насколько хватило храбрости, и постояла, вглядываясь в темноту. Тут вдруг каркнула ворона, Гюро вздрогнула и, повернув назад, со всех ног бросилась к маме.

– Ты слышала? – задыхаясь, спросила Гюро. – Это была ворона, да?

– Ну да, ворона, – сказала мама. – Теперь весь лес уже знает, что мы тут гуляем.

– Да-а? – удивилась Гюро и огляделась вокруг.

– Ну и что в этом плохого! Может быть, под тем корнем сидит, притаившись, маленькая мышка и думает: «Хорошо, что ворона меня предупредила и я не выбегу прямо под ноги людям, которые тут ходят».

– Ворона плохая! Тюлинька говорит, что она таскает у птичек яички. Гадкая ворона, обижает маленьких птичек!

– Да, в этом действительно нет ничего хорошего. Наверное, так уж она создана и не может их не таскать. Она много чего ещё таскает, для природы она вроде мусорщика. От всех растений и животных есть какая-нибудь польза, а птички ловят комаров и мух. И знаешь, что интересно в воронах? Они иногда слетаются, как на собрание. Да-да, настоящее собрание! Это называется «вороний совет». На нём они обсуждают, куда им лететь и много чего другого, о чём мы и не догадываемся.

– Тсс! Вот она опять сказала, что мы тут.

– Нет. По-моему, она ещё кого-то увидала и рассказывает про других людей. Смотри, сейчас вроде бы уже стало посветлее. Ты видишь – вон там на макушке ёлки всё черно от ворон.

Наверное, вороны как раз проводили вороний совет, потому что они вдруг дружно поднялись и полетели все в одном направлении. Гюро показалось, что всё вокруг наполнилось шумом и хлопаньем крыльев, и она увидела в небе воронью стаю, потому что уже рассвело и её можно было хорошо разглядеть. Задрав голову, она провожала глазами летящую высоко в небе стаю. Гюро дивилась, как это вороны сумели договориться, чтобы всем вместе взлететь, и кто-то из них сказал, куда им отправиться.

– Вон, смотри – одна приотстала, – сказала Эрле. – Это тоже особенность ворон. Когда видишь стаю ворон, можно быть уверенной в том, что одна непременно запаздывает и летит позади всех.

– Может быть, она как Лилле-Бьёрн, – сказала Гюро, – с утра немножко сонная.

– Угу. И знаешь, что мне рассказала одна женщина: она жила на хуторе и держала там кур. Знаешь, чего она там боялась?

– Нет, – сказала Гюро. – Она боялась ворон. Нет, лисицы!

– Немножко не так. Она боялась, что лисица заберётся в курятник и передавит ей кур. Но эта женщина очень дружила с одной вороной. Она её часто прикармливала, и ворона стала следить и предупреждать её, как только приближалась лисица. Так что, видишь, с воронами то же, что с нами, с людьми, – есть в них и что-то хорошее, и что-то плохое.

– А разве мы не всегда бываем хорошими? – спросила Гюро.

– В нас есть и то и другое, – сказала Эрле, – а в отношении природы мы поступаем не очень хорошо. Мы считаем, что вороны плохие, потому что они таскают птичьи яйца. Ну а сами-то мы что? Мы травим воздух и так замусорили землю, что от этого болеют растения и животные. Нет, знаешь ли, не нам ругать ворон!

– Я только немножко их поругала и только один раз назвала гадкими за то, что они таскают яйца у птичек. Я же напугалась, когда она каркнула.

– Не переживай, Гюрочка, – сказала Эрле. – Ничего ужасного не случилось. Зато теперь ты узнала о них что-то, чего не знала раньше.

Они прошли ещё немного по дороге, и тут вдруг откуда ни возьмись что-то светлое как выскочит им навстречу!

– Караул, это же Индивид! – воскликнула Эрле. – Встань потвёрже и приготовься встречать!

И верно – к ним действительно радостно мчался выведенный на прогулку Индивид, он был страшно рад встретить знакомых. Потом подоспели его хозяева, которых Тюлинька называла «мамочкой» и «папочкой» Индивида.

– А вот и вы! – сказали они. – Всё-таки вышли на прогулку. Мы уж гадали, не забросите ли вы после переезда утренние пробежки. Последнее время мы с вами не встречались, потому что мы позволяли себе поваляться подольше в постели и выходили на прогулку не раньше восьми. Осенью почему-то гораздо труднее встаётся. Но сегодня мы справились с ленью. Ну как, Гюро, нравится тебе в новом доме?

– Угу, – кивнула Гюро.

– А мы как раз обсуждали один вопрос, с которым не знаем, как быть, – сказала мамочка Индивида. – Понимаете, мы переезжаем отсюда на запад, в Вестланн, но ещё не предупредили об этом Тюлиньку. А тут ещё такое дело, что завтра мы едем смотреть дом, который там продаётся. Объявление появилось в газете несколько дней тому назад, так что ехать надо скорее, но нам не хочется тащить с собой Индивида в дальнюю поездку, ведь через три дня надо уже вернуться. Вот мы и подумали, как было бы хорошо, если бы Тюлинька и Андерсен присмотрели за ним в наше отсутствие. Больше мы не будем обращаться к ним с такими просьбами, потому что мы уедем отсюда, как только всё решится с покупкой дома.

– По-моему, вы вполне можете их попросить, – сказала Эрле. – Тюлинька наверняка согласится, хотя, конечно, расстроится, когда узнает, что вы отсюда уезжаете. Если хотите, я могу передать ей вашу просьбу.

– Это было бы очень хорошо! Потому что мы с ней до вечера не увидимся. Когда она зайдёт за Индивидом в двенадцать часов, нас уже не будет дома. Так что даже лучше, если Тюлинька успеет подумать над нашей просьбой, прежде чем я спрошу её об этом вечером.

Эрле и Гюро повернули снова в лес, вышли на тропинку, ведущую к школе, и вернулись домой как раз вовремя. У Бьёрна к их приходу уже готова была овсяная каша и жареная картошка с пореем.

По секрету о грустном

В дворницком домике завтракали. Эрле и Бьёрн говорили за столом о разных вещах, которые им сегодня нужно было сделать. Лилле-Бьёрн рассказывал, сколько у него сегодня в школе всяких уроков, а Гюро почти ничего не говорила и молча ела, и ей было хорошо, оттого что все дома и у всех хорошее настроение. Но потом Эрле и Бьёрн ушли, им было пора на работу. Лилле-Бьёрн доделал задание, которое вчера забыл выполнить, и тоже ушёл, а Гюро осталась одна. В такое время дом становился другим. В нём было пусто, немного неуютно и тихо, как будто всё замерло в ожидании. Гюро подошла к окну и стала смотреть на детей, которые приходили в школу к самому первому уроку. Некоторым не нужно было спешить, они шли через школьный двор спокойным шагом. Одни шли стайками, другие поодиночке. Перед самым звонком быстро пробежали четверо школьников, а когда прозвенел звонок и все дети уже вошли в школу, рысью пробежал ещё один мальчик в расстёгнутой куртке. Развевающийся от ветра шарф хлопал его по щекам, а рюкзачок за спиной болтался, как будто мальчик не успел его как следует надеть. Он висел косо и колотил своего хозяина по спине. Мальчик опрометью промчался через двор и тоже скрылся за дверью. Гюро даже задержала дыхание, такое это было захватывающее зрелище. Примерно так бывает, когда взрослые опаздывают на трамвай и еле успевают вскочить в вагон после того, как трамвай уже тронулся. Смотреть больше было не на что, и Гюро, как обычно, пошла в подвал. На самом деле это был не совсем подвал, наполовину он возвышался над землёй. В подвале была большая комната. В ней нашлось место для верстака, который Бьёрну и Эрле подарили на свадьбу, и маленького раскладного диванчика, на котором когда-то спала Гюро. Гюро была очень довольна, что он тут стоит. Когда она оставалась одна или когда приходил Сократ, можно было на нём поиграть, а когда она упражнялась на скрипке, на диванчик можно было усадить Вальдемара и Кристину. Этим Гюро и собиралась сейчас заняться. Скрипка и нотный пюпитр теперь так и жили в подвале.

Она принялась выполнять упражнения так, как учил её Аллан: начала с того, что поводила смычком по струнам – по той, что принадлежала дедушке Андерсену, по Эрлиной и по струне Сократа. Но это ещё не всё: надо было упражнять левую руку и учиться прижимать пальцами струны, причём сразу двумя – мизинцем и указательным. Сначала мизинец совсем не слушался и никак не хотел дотягиваться до струны, но Гюро уговаривала его, чтобы он как следует тянулся, и со временем он сделался более гибким и стал гораздо послушнее, а теперь, дотянувшись до струны, учился на ней держаться. «Сначала тебе покажется скучно повторять эти упражнения, – сказал Аллан, – но они очень нужны. Зато после них ты станешь играть гораздо лучше. Наберись терпения – и сама в этом убедишься». Гюро не скучала от упражнений: во-первых, в этом был свой порядок, а главное, от них была польза, Гюро сама это замечала. Иногда ей случалось перестараться с упражнениями, и тогда мизинчик обижался. И не только мизинчик, а и все остальные пальцы. Рука деревенела и начинала болеть. Тогда Аллан объяснил ей, что давать отдых руке – это тоже очень важно. Поэтому она время от времени делала перерыв и потряхивала расслабленными руками, как ей показал Аллан. Сейчас Гюро сделала перерыв и поводила плечами. На всякий случай она ещё и поприседала, чтобы подвигать ногами. Но затем она снова взяла в руку скрипку, встала к пюпитру и взяла новую ноту.

Но не успела она провести смычком по струне, как вдруг обратила внимание на Вальдемара и Кристину.

– Это у меня ещё не совсем получается, – сказала она. – И вам лучше не слушать. Давайте-ка я отправлю вас к стиральной машине Эсмеральде и закрою дверь, чтобы вам было не так слышно.

Немного поиграв, она пошла к двери и отворила её.

– Я передумала, вы можете послушать, – сказала она. – Вы же понимаете, что мне нужно много-много упражняться, для того чтобы научиться. А пока сыграю-ка я вам лучше пьесу, но после мне придётся уйти от вас. Мне нужно поговорить кое о чём с Тюлинькой по секрету, секрет немного печальный.

Сыграв пьесу, она спрятала скрипку в футляр и не забыла ослабить струну на смычке. Затем она поднялась наверх и надела куртку-дутик. И тут пришла мама. Она заглянула домой, чтобы проведать, как там Гюро.

– Идёшь поиграть во дворе? – спросила она.

– Я к Тюлиньке. Хочу рассказать ей то, что надо было передать, – сказала Гюро.

– Ещё нет десяти. Ты же знаешь, что Тюлинька и Андерсен любят начинать утро потихоньку-полегоньку.

– Тогда я сначала схожу к Сократу.

Тут снова зазвонил школьный звонок, он звал детей на перемену, и Гюро скорей вернулась к окну.

Из школы толпой высыпали ребята. На улице стало светлее, и Гюро могла их теперь хорошо рассмотреть. Некоторых она уже знала, потому что среди школьников были дети из корпуса «Ц» и корпуса «Ю», был там и Мортен из лесного домика, он вышел на двор вместе с Лилле-Бьёрном. Было видно: Лилле-Бьёрн рад, что рядом есть Мортен. Кроме знакомых ребят было ещё много других, которых Гюро по-настоящему не знала, но уже помнила в лицо, потому что много раз видела их из окна. Некоторые ребята бегали друг за другом, некоторые боролись, но не всерьёз, а только понарошку, но были и такие, которые боролись не понарошку, а дрались по-настоящему, были и большие ребята – эти просто стояли и разговаривали.

– Если ты не собираешься выходить из дома, то сними куртку, – сказала Эрле. – А то, смотри, как бы не перегреться.

– Хорошо, мама. Пока!

– Пока, всего хорошего!

По дороге Гюро то и дело попадались навстречу школьники. Это были дети, у которых уроки начинались без пяти девять. Самый первый урок почему-то назывался не первым, а нулевым. Гюро это казалось очень странным: сначала в школе был нулевой урок и только после него первый.

У некоторых детей лица были заспанные, хотя им и не пришлось вставать к нулевому уроку. Некоторые мирно и спокойно шли поодиночке, другие – целыми стайками, занимая всю ширину тротуара, так что Гюро с трудом мимо них проходила. Кажется, никто кроме Гюро не шёл в её сторону. Поднявшись на пригорок, она посмотрела на дома впереди. Потом, дойдя до корпуса «Ц», посмотрела на окна дворницкой квартиры. Там уже висели другие занавески. В квартире жил теперь Кнут. Занавески ему сшили его мама и девушка, которую звали Грю, так сказала Тюлинька. Гюро не собиралась туда заходить, потому что Кнута сейчас всё равно нет дома. Он собирает мусор из мусоропровода или работает в котельной. Как-то странно было войти в парадное и даже не заглянуть в квартиру, где она раньше жила! Немножко непривычно и странно. Она вошла в лифт, но поднялась не на тринадцатый этаж, где жили Тюлинька и Андерсен, а только на девятый. Выйдя из лифта, она сначала пошла по коридору к той квартире, где жил Сократ. Остановившись перед нужной квартирой, она услышала, что за дверью на чём-то играют. Наверное, это Сократ упражняется на скрипке.

Гюро постояла и послушала, а Сократ об этом даже не догадывался. Жаль, что она больше не живёт в корпусе «Ц»! Раньше Сократ всегда приходил к ней и они упражнялись вместе. Он приходил задолго до Тюлиньки. А теперь не приходит.

Какие же у него получаются низкие звуки! Струна дедушки Андерсена звучала низким голосом, но всё же не настолько. «Ага, вот в чём дело!» – догадалась Гюро. Она была почти уверена, что не ошиблась. Гюро нажала звонок. Дверь отворил Сократ.

– Аврора упражняется, – сказал он шёпотом. – Сначала упражнялся я, а после меня Аврора. Нам приходится играть по очереди. Но сейчас ей пора идти в школу, и тогда буду играть я.

– Она упражняется так же, как мы, – делает длинные штрихи и всё такое? – спросила Гюро.

– Ага. А иногда она тоже дурачится и играет как попало, а иногда играет пьесы. Иногда мы играем с ней вдвоём. Хочешь послушать?

– Хочу.

Сократ убежал в комнату:

– Аврора! Гюро пришла. Давай поиграем вдвоём. Один разочек!

– Ладно. Но скоро мне пора уходить. Мне сегодня ко второму уроку, а ещё надо собрать физкультурную форму и найти книжки, я их куда-то задевала, так что упражняться всё равно уже некогда. Что будем играть? Ту пьесу, которую ты разучил?

– Да.

Лицо у него стало очень радостное. Он достал скрипку и встал рядом с Авророй. Аврора сидела на стуле и держала виолончель между колен. Виолончель упиралась в пол и была такая большущая, что доставала Авроре до макушки и заслоняла её почти целиком.

– Я пока ещё не много умею, – сказала она, – но каждый день упражняюсь, так что кое-чему уже научилась. Папа сказал, что в Тириллтопене у нас будет новый оркестр и меня туда возьмут, и вас тоже. Ну, Сократ, начали!

– Здорово! – сказала Гюро. – Вот бы и мой брат умел играть на виолончели! Но он не играет, ему это неинтересно.

– Может быть, он захочет играть на чём-то ещё, – сказала Аврора. – А может быть, он вообще ни на чём не хочет играть – не всем же это интересно. Может быть, ему интереснее мастерить или ещё чем-то другим заниматься.

– Ага, – согласилась Гюро. – Кажется, он любит ходить в туристские походы, а ещё он рисует и столярничает, ещё он читает газеты и даже книги, а ещё он пишет письма своей маме, она у него плавает на корабле. Корабль однажды попал в шторм, а она даже не заболела морской болезнью, но была очень рада, когда шторм кончился. Лилле-Бьёрн много раз читал мне вслух её письмо, я запомнила всё почти наизусть.

– Вы останетесь тут, Гюро, или пойдёте к тебе?

– Сначала мы к Тюлиньке по важному делу, а потом, может быть, пойдём ко мне.

– Тогда выйдем вместе и я запру дверь. Ты не забудешь свои бутерброды, Сократ?

– Не забуду. А ты?

– Я тоже.

– Ты возьмёшь с собой скрипку, Сократ? – спросила Гюро. – У меня ты можешь упражняться сколько захочешь, а потом мы поиграли бы вместе. Или, может быть, ты теперь играешь только с Авророй?

Гюро задала этот вопрос немножко недовольным голосом, и Сократ поспешил её успокоить:

– Нет, что ты! Я возьму с собой скрипку.

Сократ заторопился: столько дел сразу – и скрипку надо уложить в футляр, и самому надеть куртку.

Аврора вышла в другую комнату за школьными принадлежностями. Наконец все трое собрались. Аврора заперла дверь на ключ и сказала:

– Бывай, Сократ! Папа сказал, что придёт рано и приготовит обед, а мама сегодня задержится на работе, так что обедать будем втроём.

Она бегом припустила по коридору, и, хотя времени у неё было с запасом, школьный рюкзак так и запрыгал у неё за спиной, а мешок с физкультурной формой закачался как маятник. Она вскочила в лифт и уехала вниз, а Гюро и Сократ зашагали по лестнице на тринадцатый этаж.

– Мама сказала, чтобы я не огорошивала Тюлиньку и не выпаливала всё прямо с порога, – сказала Гюро. – Так что надо начать с чего-нибудь другого.

– Хорошо.

Он не знал, чем таким они могут огорошить Тюлиньку, и, подумав, спросил:

– А какое это важное дело?

– Это секрет. В нём есть немного печального и немного радостного, а Тюлинька ещё ничего не знает.

– И я тоже не знаю.

Они уже остановились перед дверью квартиры, где жили Тюлинька и Андерсен.

И Гюро прошептала Сократу в самое ухо:

– Это про то, что Индивид уезжает от нас. Это печальная часть, а радостная – это то, что сперва он ещё может пожить несколько дней у Тюлиньки, но она ещё об этом не знает, так что ты, Сократ, смотри, ничего ей не говори!

– Я не скажу, – сказал Сократ, и Гюро нажала звонок.

Индивид становится школьником

Тюлинька и Андерсен любили начинать утро потихоньку-полегоньку. Но Гюро решила, что уже достаточно подождала, а дело, о котором она хотела рассказать Тюлиньке, было очень важным. Сократ шёпотом сказал:

– Я ничего не буду говорить, честное слово.

– Когда мы начнём об этом, можешь спокойно говорить. Только так, чтобы не сразу.

Тюлинька конечно же удивилась, когда увидела в дверях Гюро и Сократа.

– Это вы? – спросила она. – Или вы соскучились и не могли дождаться? Надеюсь, Гюро, дома ничего не случилось?

– Да нет. У меня дома ничего не случилось, и у Сократа дома ничего не случилось. А где дедушка Андерсен?

– Он в ванной, бреется.

– А как он бреется – с кисточкой или электрической бритвой?

– Ну что ты! У Андерсена безопасная бритва и кисточка-помазок. Он не признаёт этих новомодных штучек.

– Здорово! – сказала Гюро. – Папа тоже так брился, а у Бьёрна электробритва, ему так больше нравится, только на это неинтересно смотреть. А можно мне поглядеть, как бреется Андерсен?

– Сейчас спрошу у него, – сказала Тюлинька. – Андерсен! Можно, Гюро поглядит, как ты бреешься?

– И я тоже! – крикнул Сократ.

– Пожалуйста, заходите, если хотите, – сказал Андерсен.

Они открыли дверь ванной, но Андерсен не стоял перед зеркалом – он сидел. Он сидел на табуретке перед раковиной, опустив ноги в таз с водой. Под рукой у него был столик, на столике лежали газета и трубка, но сейчас у него всё лицо было в белой пене, он уже намылился.

– Каждое утро он по часу сидит в ванной, – сказала Тюлинька. – Это он от радости, что у нас собственная ванная. Помнишь, Гюро, в пансионате-то ванная была общая, одна на всех, и надо было заранее договариваться и записываться в очередь, когда хочешь её занять. Ну а теперь Андерсен договаривается со мной. Он говорит: «Ничего, если я займу сейчас ванную?» – и я уже знаю, что это значит на час, я к этому подготовлена и говорю: «Хорошо».

Сейчас Андерсен почти не мог разговаривать, потому что у него всё лицо было в мыльной пене и даже рот был ею покрыт, но он отвечал кивками и даже пробовал немного улыбаться. Отложив помазок, он взял в руки станок с безопасной бритвой. Гюро и Сократ смотрели, как на лице Андерсена среди мыльной пены начали появляться дорожки – сначала появлялась дорожка, потом целиком очищалась вся щека, сначала с одной стороны, потом с другой.

– А я раньше тоже любил играть с помазком, – сказал Сократ. – Это было, когда я жил в Голландии. Я и сейчас его люблю, но теперь он больше лежит у Чучела, а я его только иногда беру в руки.

Андерсен ополоснул лицо водой и вытер, затем вытер ноги, надел носки и башмаки и, закончив одевание, сказал:

– Теперь мне не терпится услышать, зачем вы пришли. У Гюро по щекам видно, что она хочет что-то рассказать. Пойдём в комнату Тюлиньки, и тогда рассказывайте!

– Ага, – заторопилась Гюро. – Мы сегодня утром встретили Индивида. Ну, когда гуляли с мамой в лесу. И с ним были его мамочка и папочка, и они сказали, что уезжают отсюда в другое место. Не прямо сейчас, но вообще уедут и будут жить на западе в Вестланне, но сначала им надо съездить посмотреть, какой там дом. И ещё его мамочка сказала, что она даже не знает, как и спросить у вас, не можете ли вы приютить у себя Индивида на пару дней, пока они будут смотреть дом, и Эрле тогда сказала, что спросить можно, а я решила, что спрошу первая.

– Индивид уезжает? – воскликнула Тюлинька, да так и села. – Значит, я больше не буду с ним гулять? Даже думать об этом не хочется! Надеюсь, что это не скоро. Ведь это же ещё не скоро, да, Гюро?

– Да нет, уже скоро, – сказала Гюро. – Но я вас не огорошила? Мама не велела выпаливать с порога. Но это всё равно уже скоро, они только съездят, посмотрят на дом и сразу уедут, и Индивид с ними. Но сейчас ещё нет, потому что для Индивида это слишком дальняя поездка. Поэтому они и спросили, нельзя ли ему пару дней пожить у вас. Вы же пустите его, правда?

– Если ты хочешь, милая, – сказал Андерсен Тюлиньке, – я не против. Только привычного покоя с ним уже не будет.

– Индивид же побыл тут у нас вчера довольно долго, – сказала Тюлинька, – и спокойно отдыхал вместе с Андерсеном после обеда, пока они за ним не пришли. Удачно, что Аллан уже уехал. Маленькая комнатка освободилась, и я вернула туда собачью корзинку. Будет очень славно, если Индивид останется у нас ночевать. Я думаю, ему будет хорошо спать в отдельной комнате.

– Мама сказала, что утром мы можем вывести его на прогулку, – сказала Гюро. – Мы же всегда по утрам гуляем.

– Это кстати, – обрадовалась Тюлинька. – Потому что мы с Андерсеном любим начинать утро потихоньку-полегоньку. Мы с ним по очереди – сегодня он мне, а завтра я ему – подаем друг другу кофе в постель. Позвоню-ка я прямо сейчас! У меня есть рабочий телефон его мамочки.

– Я только что разговаривала с Гюро, – сказала Тюлинька в трубку. – Мне так жаль, что вы отсюда уезжаете! Это уже скоро? Ой как скоро! Мы конечно же возьмём Индивида. Так давайте я заберу его прямо сегодня, чтобы он побыл у нас, пока вас не будет. Вас это устраивает? Ну да, раз вы завтра уже уезжаете! Конечно. Андерсен тоже говорит, что ничего не имеет против. Нет-нет. Мы сами купим ему корм. Неужели мы не можем покормить его пару дней на прощание! Гюро и Эрле всегда гуляют по утрам, а в остальное время выводить его будем мы с Андерсеном. Счастливого вам путешествия!

– Грустно, что Индивид уезжает. Благодаря ему жизнь в Тириллтопене становилась веселее.

– Не надо об этом, – сказала Тюлинька. – Скажи, Гюро, что вы собираетесь делать до моего прихода – поиграете пока здесь во дворе или пойдёте к тебе?

– Пойдём ко мне. Может быть, поупражняемся на скрипке или поиграем, пока не начнётся перемена.

– Хорошо, – сказала Тюлинька. – Я приду к вам с Индивидом, потому что Андерсену нужно съездить в город, а я не хочу, чтобы Индивид тосковал тут в одиночестве.

– Заходите к нам почаще, – сказал Андерсен. – Тюлинька вон часто с вами видится, а я-то нет.

Гюро и Сократ отправились в домик дворника, Сократ нёс в одной руке скрипку, а в другой – свёрток с бутербродами. У Гюро в руках ничего не было, и она могла скакать и прыгать сколько душе угодно, иногда она так припускала по тротуару, что мчалась с бешеной скоростью. Но это никому не мешало, потому что Сократ шёл, погружённый в свои мысли. Сначала он думал о том, чем они сейчас займутся, потом о камешке, который толкал ногой, потом немножко подумал о маленьком Ларсе из корпуса «Ю» и что Ларсу подарили на день рождения футбольный мяч, а потом об Индивиде и о том, как Индивид скоро уедет. Он был так занят множеством мыслей, что не заметил ребят, которые вышли ему навстречу. Когда они подошли чуть ли не вплотную, один из них крикнул:

– Гляньте-ка! Вон идёт спиллеман! А ну-ка, сыграй нам что-нибудь, приятель!

Тут Сократ очнулся от своих мыслей и увидел детей. Сократ был не из самых храбрых и сейчас испугался – испугался очень сильно – и от страха замер на месте. Если бы это не случилось так неожиданно, он побежал бы за Гюро, а тут просто остановился как вкопанный.

– А ну-ка вынь скрипку и сыграй нам что-нибудь! – сказал один из мальчиков. – Сейчас переменка и есть время послушать.

– Нет, – только и сказал Сократ.

Тогда один из ребят потянул у него из рук скрипку, Сократ не отпускал и держал её изо всех сил, но тут подоспела помощь – это примчалась Гюро. Увидев, что Сократа плотным кольцом окружили мальчишки, она с разбега всех растолкала.

– Пошли, Сократ, – сказала она и потянула его за собой вместе со скрипкой. – У нас столько дел, нам некогда тут расстаиваться… Уходите давайте! – сказала она ребятам.

Гюро так рассердилась, что стала вся красная. Она потащила Сократа за собой. Большие ребята хотели было загородить им дорогу, но тут один из них сказал:

– Отстаньте от малышей!

Сократ и Гюро пошли дальше, и Сократ сказал:

– Возьми мою скрипку, Гюро, я никогда больше с ней никуда не пойду.

– Не надо всегда поддаваться, Сократ. Скрипочка ни в чём не виновата, а они – дураки. Просто позавидовали тебе!

– Ну её, скрипку! Никогда больше не буду на ней играть!

– Ещё чего! Очень даже будешь! Знаешь, что мы сыграем? Мы сыграем про то, как мы рассердились на этих больших дураков. Пускай скрипки их отругают. Пошли, давай это сыграем!

Они побежали в подвал и начали играть. Сначала скрипки заговорили на низких тонах, потом на высоких, как в перебранке. В разгар игры зазвонил школьный звонок.

– Это началась переменка, – сказала Гюро. – Подождём, когда она кончится, и выйдем во двор. Ну как? – спросила она Сократа. – Помирился со скрипкой?

– Помирился. Но больше я не пойду с ней на улицу.

– Сейчас уже ничего. Переменка закончилась, и мы пойдём гулять, как всегда.

На всякий случай Сократ посмотрел, что делается во дворе. Лицо у него снова стало спокойное.

– Никого нет, – сказал он. – Можно гулять!

Сначала они поиграли, как будто они уже большие и, как самые старшие ребята, спокойно стоят, разговаривают и ни во что не играют. Сократ достаточно успел насмотреться на них из окна дворницкого домика, поэтому он встал, засунув руки в карманы тёплой куртки, и только время от времени мотал головой так, как будто откидывал со лба длинный чуб.

Гюро с пустым ртом понарошку жевала резинку, ей казалось, что это придаёт ей очень взрослый вид. Иногда Сократ как будто нападал на неё и пихался, потому что так он видел у других. Сократ знал, что многие ребята ведут себя грубовато, и старался изображать сурового мужчину.

Гюро в ответ тоже его пихнула. Сократ испугался и сказал:

– Можно и не пихаться.

– Давай лучше играть, как будто мы маленькие, – сказала Гюро. – Будем бегать в догонялки. Только, чур, не кричать! Бьёрн сказал, нельзя шуметь, когда в школе идут уроки. Будем бегать, а кричать только про себя. Давай ты понарошку упадёшь, а я буду учителем или учительницей и начну тебя утешать.

– А можно я буду учителем?

– Ладно.

Она понарошку упала и осталась лежать на земле. Сократ медленно подошёл – ведь он был учитель и взрослый – и сказал:

– Что с тобой, дружок? Ты ушиблась? Давай я тебе помогу подняться на ноги!

Сократ стал её поднимать, а Гюро ему совсем не помогала, так что ему пришлось попыхтеть, чтобы её поднять. Но тут зазвонил школьный звонок. Опять начиналась перемена, и друзья снова превратились в Сократа и Гюро и дунули со двора так, что только пяточки засверкали. Пока не кончилась перемена, лучше было спрятаться дома и смотреть на школьную детвору из окошка.

Спустя некоторое время пришли Тюлинька и Индивид. Индивиду явно очень хотелось побегать по школьному двору и поприветствовать всех детей, которые там гуляли, но Тюлинька держала его на поводке и увела в домик дворника. Очутившись внутри, Индивид тоже очень обрадовался, что его пустили в гости. Он стал бегать повсюду и знакомиться с домом, тем более что там было где побегать. Но когда Гюро открыла дверь в прачечную, Индивид, увидев перед собой стиральную машину Эсмеральду, громко залаял. Наверное, он испугался Эсмеральды, которая стояла в шали и шапочке и с вазой на голове. Сначала он залаял, а потом забился под верстак.

– Ну что ты, дурачок, испугался! – сказала Гюро. – Это же всего только Эсмеральда.

– Наверное, ему стало страшно, оттого что она словно затаилась без движения, – сказала Тюлинька. – Вот что показалось ему таким страшным. Давайте снимем с неё шаль и шапочку вместе с украшением, и тогда он узнает стиральную машину, ведь он её уже видел раньше.

Индивид следил за ними из-под верстака, и, когда Тюлинька сняла со стиральной машины её наряд, всё произошло так, как она предсказывала. Индивид сразу подошёл к Эсмеральде, обнюхал и вернулся в гостиную, словно ему не было до неё никакого дела.

– Ну вот, теперь можно её снова одеть уже при Индивиде, чтобы он видел, – сказала Тюлинька.

Но Индивиду уже надоело в подвале, и он отправился наверх. В эту минуту снова зазвонил школьный звонок, и Гюро сказала:

– Тюлинька, можно мы пойдём с Индивидом на школьный двор? Пускай он будет понарошку школьником.

– Только смотрите за ним хорошенько, – предупредила Тюлинька.

– Мы с ним побегаем. Он же сам любит бегать.

Бегать Индивид действительно любил. Как только они вышли в опустевший двор, он принялся носиться кругами. Он бегал так быстро, что задние лапы иногда оказывались впереди передних. По крайней мере, так казалось со стороны. Он бегал круг за кругом. В конце концов он набегался до изнеможения и разлёгся посреди двора отдышаться.

– А теперь будем играть, как будто мы – учителя. Мы приходим не с рюкзачками, а с сумками под мышкой. Мы как будто идём через двор в школу и здороваемся, когда встречаем детей.

На дворе не было никого, кроме Индивида. Гюро и Сократ, проходя мимо, здоровались с ним.

– Здравствуй, дружок! – говорили они. – Ты пришёл учиться и узнаешь много нового.

– Ты будешь учиться считать, – сказал Сократ.

У Сократа была старшая сестра, так что он мог говорить со знанием дела. Во всяком случае, ему было известно, что чисел существует очень много. Он знал, что есть и два, и пять, и тысяча, и сто, и миллион.

У Гюро был старший брат, и она сказала:

– А ещё есть такой урок – география. На свете много разных стран, – сказала она Индивиду. – Ещё есть такой мыс Горн, там была мама Лилле-Бьёрна, и Америка, и Китай, и Россия, а есть ещё такое место – Мьёса[1].

Индивид был доволен, что с ним разговаривают, и был не прочь ещё полежать на земле и побыть школьником. Тут снова зазвонил звонок, и Гюро сказала:

– Ой, нам пора уходить домой.

Но Индивид не соглашался. Ему и здесь было хорошо. Как ни тянули его Гюро и Сократ, всё было бесполезно, но тут, к счастью, вышла из дома Тюлинька и позвала:

– Идите за стол!

Индивид обрадовался и бегом бросился к ней. Гюро и Сократ тоже побежали, но Индивид добежал до Тюлиньки первым.

Индивид, и снова Индивид

Когда Гюро с Сократом и Тюлинька с Индивидом сели перекусить, домой пришли Эрле и Бьёрн, так что за столом собралась большая компания. Индивид сидел рядом и смотрел, как они кушают.

– По-моему, он ужасно проголодался, – сказала Тюлинька. – Вообще-то ему полагалось бы ждать до обеда, но, так и быть, угостим его бутербродом с ливерной колбасой.

Ам! И кусочек исчез как не бывало. Индивид не умел медленно кушать. Он ещё посидел рядом, но в конце концов понял, что больше ему ничего не перепадёт. Остальные ещё не успели доесть и продолжали разговаривать, сидя за столом. Индивид посмотрел-посмотрел и начал рыскать по дому. А надо сказать, что Индивид был большой мастер открывать двери. Так что, пока все были заняты на кухне едой, он вышел в коридор, а открыть входную дверь для него было проще простого, потому что её забыли запереть. Достаточно было встать на задние лапы и надавить на ручку, и пожалуйста – ты уже на улице. Индивиду понравилось быть школьником. И сейчас он продолжил эту игру с неменьшим удовольствием, тем более что на дворе было полным-полно детей. Дело было в большую перемену, и Индивид не мешкая принялся здороваться со всеми встречными, вилять перед ними хвостом, а ребята, увидев, что собака ласковая и нестрашная, наперебой стали её гладить, а когда прозвенел звонок, не хотели с ней расставаться и говорили:

– Ой, ну как не хочется от тебя уходить!

Индивид же ничуть не расстроился, а просто взял и тоже пошёл в школу вместе со всеми.

Увязавшись за школьниками, Индивид зашёл с ними в класс. Он улёгся в проходе между партами и вёл себя совсем тихо. Дети взволнованно ждали, что скажет учительница. Войдя в класс, учительница сказала:

– Что такое? Неужели кто-то из вас привёл с собой в школу собаку?

– Она вообще-то не наша, – сказал один из мальчиков. – Но она так просилась пойти с нами!

– Ну, это даже очень мило, – сказала учительница.

Голос у неё был такой высокий, звонкий и ласковый, что Индивид тотчас же бросился к ней, встал на задние лапы, передние поставил ей на колени и облизал ей всё лицо.

– Ну какая же ты ласковая собачка, – сказала учительница. – А теперь поздоровались, и довольно. Сидеть!

Индивид сел и стал смотреть ей в глаза.

– Послушайте, дети, что я скажу, – обратилась учительница к классу. – Нельзя гладить всех незнакомых собак. Некоторые собаки боятся людей, а когда они пугаются, то оскаливают зубы и даже могут цапнуть, просто чтобы защититься. Но эта собака, похоже, хорошо относится к нам, людям.

Индивид посидел, послушал её, а потом улёгся на пол, а учительница начала рассказывать о прошлых временах, когда Норвегия ещё не была свободной страной. Она рассказывала о войне и как все тогда вдруг поняли, до чего хорошо жилось раньше в своей стране, пока никто не нападал, чтобы отнять её. Она так увлечённо рассказывала, что дети слушали её внимательно, совсем забыв на время про Индивида.

Индивид тем временем повёл носом. Рядом было что-то, от чего шёл очень вкусный запах, и исходил он от учительской корзинки, которую она поставила возле своего стула. Индивид почуял запах еды, которую принесла с собой учительница. Он тихонечко подкрался, ткнулся носом в корзинку и принялся есть, но тут зашуршала бумага, в которую были завернуты бутерброды, и учительница это услышала.

– Ой, это же мои бутерброды, которые я взяла с собой! – воскликнула она.

Но теперь Индивид повёл себя совсем не как добрая и приветливая собака, какой он только что был. Уж коли он нашёл еду, то ни с кем не собирался ею делиться.

Учительница побежала за ним, а он от неё. И как раз в эту минуту в класс зачем-то пришёл директор школы. Индивид воспользовался удачным случаем, чтобы улизнуть. Он молнией промчался мимо директора, выскочил в коридор и был таков.

– Ну, вот он и вышел, – сказала учительница.

Как бы не так! В коридоре Индивиду попалась открытая дверь. Там находилась учительская, и в ней никого не было, потому что все учителя ушли на уроки. Индивид ворвался туда и залез под диван.

На столе стояла ваза со слойками. Заодно он и их стащил, а прикончив все до единой, растянулся на полу отдыхать после такого обжорства.

Между тем дома у Гюро наконец заметили, что Индивид удрал на улицу, и стали его искать. Тюлинька направилась на лесную опушку и начала его звать:

– Индивид!

В школе снова зазвонил звонок, ученики выбежали во двор и вдруг услышали по громкоговорителю голос, он спрашивал:

– Дети, не знает ли кто-нибудь из вас, кто хозяин большой собаки со светлой шерстью. На её ошейнике записан номер телефона, но по нему никто не отвечает. Собака сидит в учительской и не желает уходить.

– Караул! – воскликнула Тюлинька и со всех ног кинулась в школу. Но она не знала, где находится учительская, и, прежде чем найти её, сначала попала в кабинет зубного врача, а потом в канцелярию.

– Хорошо, что вы пришли, – сказал директор. – Мы говорили ему, чтобы он уходил, но ему, как видно, очень у нас понравилось.

– Это потому, что тут много народу, – стала оправдываться Тюлинька. – Он что-нибудь набедокурил?

– Совсем немножко, – улыбнулась учительница, к которой Индивид приходил в класс. – Только съел мои бутерброды и слойки, которые лежали на столе, а заодно, к сожалению, сжевал перчатку одной из учительниц.

– Ой! – сказала Тюлинька. – Я непременно куплю взамен новые перчатки и пришлю вам с Гюро бутербродов. Слоек, правда, взамен тех, что он съел, у меня нет, но я могу вместо них прислать хрустящих хлебцев с козьим сыром…

Эрле ещё не успела уйти из дома, и Тюлинька спросила:

– Можно мне взять у тебя козьего сыра? Я должна отнести в школу бутерброды. Индивид слопал у них чужой завтрак.

– Я сама сделаю бутерброды, – сказала Эрле. – Так что ты можешь спокойно идти домой.

Андерсен уже вернулся из города. Там он купил продукты для себя с Тюлинькой и для Индивида. Сейчас он стоял у плиты, пахло чем-то очень вкусным.

– Хорошо, что вы пришли, – обрадовался Андерсен, – а то один я что-то совсем загрустил.

Тюлинька стала рассказывать, что случилось, а Индивид лежал и ждал, что дадут. Чудесные запахи, которые неслись от плиты, кружили ему голову.

– Ждёт не дождётся в предвкушении и гадает, сколько ему достанется. Уж мы его накормим досыта, – сказал Андерсен.

Андерсен дал ему две порции печёнки с хлебом, картошкой, морковкой, а на закуску ещё и большой кусок вяленой рыбы. Индивид наелся до отвала. Он немножко поспал, но вскоре запросился на улицу, а это было уже совсем некстати. Тюлинька только что прилегла отдохнуть после обеда, Андерсен расположился подремать в кресле-качалке, и тут вдруг Индивид заскулил под дверью.

– Ой! – сказала Тюлинька. – Он просится на улицу.

– Я его выведу. Не вставай, Тюлинька!

Тюлинька не возражала, а Андерсен пошёл с Индивидом на улицу. Скоро они вернулись, и Андерсен сварил кофе. Побывав в городе, он привёз оттуда пирожных. Индивид сел перед ними и смотрел умоляющими глазами. Тюлинька сказала:

– Надо и его угостить пирожным, пускай утешается без папочки и мамочки.

– Конечно.

Прошло немного времени, и Индивид снова запросился под дверью, чтобы его вывели. На этот раз с ним пошла Тюлинька.

– Ну и нагулялись же мы сегодня, – сказала она, вернувшись. – Неужели он захочет ещё и вечером?

Он захотел. На этот раз Андерсен и Тюлинька вместе пошли с ним гулять. На улице было тихо, народ давно уже сидел по домам.

– Давай пойдём туда, к таунхаусам, – предложила Тюлинька.

К ночи подморозило, и дождевые капли на деревьях превратились в ледышки. Это было очень красиво, и Тюлинька сказала:

– Правда же, хорошо, Андерсен, что Индивид остался у нас пожить? Если бы не он, мы бы не увидели, как красиво на улице вечером!

– Да, действительно. И не узнали бы, как свежо дышится. Если бы не он, мы не увидели бы всей этой красоты.

– Угу. И как удивительно, что все окна светятся голубым светом.

– Это телевизоры. Люди смотрят телевизор. Наверное, и моё окно иногда тоже так светится вечером.

Индивид не обращал внимания ни на светящиеся голубым светом окна, ни на ледяные бусины на деревьях. Он шёл и принюхивался, останавливался и снова принюхивался. В воздухе носилось столько интересных запахов, Индивид наслаждался этим как праздником, иногда он присаживался. Наконец Тюлинька зевнула и сказала:

– Как хорошо будет вернуться домой и лечь!

Индивид спал в корзинке, которая стояла в маленькой комнате, Андерсен лёг в своей голубой комнате, а Тюлинька – в своей. Все трое заснули и немножко поспали.

Индивид не любил подолгу спать на одном месте, он поднялся, походил по квартире и улёгся в гостиной на ковре, потом пришёл в комнату Андерсена и полежал на полу, потому что там было прохладно, но через некоторое время опять завозился. Подойдя к входной двери, он заскулил. Сегодня его так обкормили, что ему опять понадобилось выйти на улицу. Индивид был чистоплотной собакой, и он никогда не стал бы справлять свои дела дома, поэтому сейчас он вынужден был сказать Тюлиньке и Андерсену, что его нужно вывести, причём срочно. Андерсен ничего не слышал, потому что громко храпел и сон у него был крепкий, Тюлинька же мгновенно проснулась.

– Неужели опять, Индивид?! – сказала Тюлинька. – Ты уверен, что тебе нужно? Может быть, всё-таки подождёшь до утра? Эрле и Гюро придут за тобой спозаранку и возьмут гулять.

Индивид не сводил с неё глаз. Вид у него был не обиженный, а очень деловитый. Затем он пошёл к входной двери и опять заскулил.

– Хорошо, хорошо, – сказала Тюлинька. – Погоди, сейчас я оденусь. Только не скули, пожалуйста, а то разбудишь Андерсена.

Индивид понял, что его желание услышано, он спокойно лёг под дверью и только следил глазами за Тюлинькой.

– Значит, так: мне нужно одеться потеплее – надеть джемпер, тёплые брюки, зимние сапоги, шарф и шерстяную шапку – и не забыть ключи, а то мы с тобой потом не попадём в квартиру. Ну вот, готово. Пристегнём поводок, и можно идти. Только смотри не шуми, а то всех перебудишь.

Индивид и не собирался поднимать шум, он думал только о том, как бы поскорее выйти на улицу.

Если вечером на улице было тихо, то сейчас, среди ночи, вообще не слышно было ни звука – весь Тириллтопен спал. Стояла такая тишина, что Тюлинька слышала собственные шаги по тротуару, кроме них ничто не нарушало тишину. Но нет! Кто-то всё же был рядом и тоже шёл по тротуару.

– Поворачиваем назад, Индивид, – шёпотом сказала Тюлинька.

Но Индивид не согласился. Он ещё не сделал свои дела, и ему было не всё равно, где их делать. Ему непременно нужно было пойти туда, куда он наметил, и он устремился к опушке леса, чтобы там спрятаться за какой-нибудь кустик. Тюлинька тянула в свою сторону, Индивид – в свою, а так как Индивид был сильнее, он её перетянул.

– Ну ладно, ладно. Будь что будет, – сказала Тюлинька. – Надеюсь, что тот, кто гуляет тут среди ночи, хороший человек, иначе мне несдобровать!

В этот момент она уже почти поравнялась с незнакомцем. Это был мужчина. Он остановился и глядел на Тюлиньку и Индивида.

– Злая собака?

– Нет, со своими он совсем не злой, – сказала Тюлинька и подумала: «Только бы Индивид не начал вилять хвостом!»

И тут произошло нечто неожиданное. Индивид, который так любил всех людей на свете, вдруг замер на месте, но хвостом не завилял. Тюлинька ясно услышала, как он зарычал. Прохожий обошёл их, стараясь держаться как можно дальше, и удалился в противоположную сторону. Он явно потерял охоту продолжать разговор, и Тюлинька с Индивидом пошли дальше своим путём. Индивид справил свои делишки и послушно направился к дому. Но Тюлинька очень удивилась. Наутро она сказала Андерсену:

– Как ты думаешь, почему Индивид зарычал на этого человека?

– Думаю, он решил, что обязан тебя охранять, раз это он вытащил тебя на улицу среди ночи.

В это утро Тюлинька встала невыспавшаяся и была очень рада, что на утреннюю прогулку его взяли Гюро и Эрле. Но в полдень Тюлинька, как всегда, повела его погулять, а вместе с ними пошли Гюро и Сократ. Она по очереди дала им вести Индивида на поводке, а когда Индивид улёгся, они расположились рядом и гладили его по мягкой шёрстке, потому что только сейчас, узнав, что он скоро уедет, оба по-настоящему поняли, как сильно его любят. Сегодня Индивида не стали закармливать, как вчера, и Тюлиньке не пришлось водить его ночью на прогулку. А на следующий день из поездки вернулись мамочка и папочка Индивида и сказали, что через пару дней состоится их переезд. Паковать вещи они пригласили специальных людей, так что всё было сделано очень быстро. Последние деньки промелькнули, и вот однажды вечером Тюлинька позвонила Гюро и сказала:

– Завтра рано утром Индивид уезжает. Придёшь попрощаться?

Попрощаться с Индивидом пришло много народу: Ларс из корпуса «Ю» и Кнут, и Эрле, и Аврора с Сократом, и их папа, и Тюлинька с Андерсеном. Пришла даже подружка Тюлиньки Лиллен, накануне она осталась ночевать в Тириллтопене. Всем хотелось погладить Индивида. Наконец он забрался в машину. Он улёгся сзади, заняв всё сиденье, но не положил голову на лапы, а всё время смотрел в окно. И вот машина с Индивидом отъехала. Последним, что увидели провожающие, была его голова и глядящие на людей большие тёмные глаза. По щекам Тюлиньки катились слёзы, а Андерсен гладил её по плечу и, как мог, утешал. Гюро и Сократ тоже стояли печальные, и Тюлинька сказала:

– Какое-то непривычное чувство, что Индивид уехал насовсем. Ведь какая же он всё-таки хорошая собака! Как подумаю, сколько у меня появилось знакомых только благодаря тому, что он шёл со мной!

– Да, – кивнула Эрле.

– Люди при нём словно становились дружелюбнее, чем обычно, – вспоминала Тюлинька.

– Наверное, и там, в Вестланне, он тоже будет знакомить людей друг с другом, – сказал Андерсен.

– Недаром я всегда говорила: не заводи собаку! – вставила Лиллен. – Сначала ты к ней привяжешься, а потом её не станет.

– Если так думать, – горячилась Тюлинька, – то и к людям нельзя привязываться, их мы тоже иногда теряем.

– Будет тебе, милая, – сказал Андерсен. – Давай-ка пойдём домой и попьём кофейку!

Они направились домой. В парадном на стене была доска, и на ней висело объявление крупными буквами.

– Это объявление от нового правления кооператива, – сказала Тюлинька. – Давай посмотрим, что там написано. «На последнем заседании правления принято постановление, согласно которому запрещается содержать в доме собак. Те, кто завели у себя собак, должны в ближайшее время от них избавиться, не позднее Нового года». Теперь я даже рада, что Индивид отсюда уехал.

– Наверное, его мамочка и папочка уже знали про это, – сказала Гюро.

Тюлинька распрямила плечи:

– Теперь я даже рада, – повторила она снова. – Я рада, что Индивид будет жить в таком доме, где не будет никаких правлений.

Стиральная машина Эсмеральда

Эдвард, папа Сократа и Авроры, подумал, что Тюлиньке сейчас грустно без Индивида, и вот он позвонил и пригласил её с Андерсеном зайти после обеда в гости, немножко посидеть в тесном кружке. Он сказал, что встреча будет музыкальная. Сначала Аллан позанимается с Сократом, но это не для слушания, а уже после Аллан, Эдвард и Аврора поиграют для всех. Эдвард сказал, что заранее предупредил соседей и никто не будет стучать в стенку. Потом он позвонил Гюро и спросил, может ли она прийти с Эрле, Бьёрном и Лилле-Бьёрном. Гюро сказала, что, наверное, сможет. Ведь сегодня пятница, а в пятницу у Эрле и Бьёрна короткий рабочий день. Вот только они сказали, что устроят сегодня стирку и в первый раз включат Эсмеральду. Так что их она ещё должна спросить.

– Думаю, что можем сходить к ним в гости, – сказала Эрле. – А постирать успеем, когда вернёмся, ведь это всего на часок.

Тюлинька и Андерсен пообедали в этот день пораньше, чтобы немножко полежать перед тем, как пойти в гости. В гостях им предложили чашечку кофе с булочкой, а детям вместо кофе дали сок и каждому по яблоку. Эдвард сказал:

– Это так, для настроения. Сегодня мы собрались не для застолья, а для того, чтобы слушать музыку.

Взрослые уселись на стулья, Тюлиньку и Андерсена усадили на садовую скамейку, которая стояла тут в гостиной, а для детей Эдвард положил на полу большой пружинный матрас от своей кровати. Матрас он накрыл пледом и сказал, что, кто хочет, может устраиваться лёжа. Гюро сначала легла, но, когда Аллан вышел вперёд со скрипкой, она села, скрестив ноги, чтобы слушать и видеть, как он будет играть.

– Как хорошо, что вы нас пригласили, – сказала Тюлинька, – а то у меня всё время не шёл из головы Индивид. Сейчас он, наверное, едет на машине где-то в горах.

– Наверное, сейчас они проезжают плато Хардангервидда, – сказал Андерсен. – Наш Индивид стал заправским путешественником.

– Аврора, Сократ и Гюро разучили вместе небольшую пьеску, – объявил Эдвард. – Но Сократ решил сегодня держаться в тени, так что её сыграют Аллан, Аврора и Гюро.

Сократ встал рядом с папой у пианино, чтобы вовремя переворачивать ему ноты.

Аврора уже заняла место на стуле за большой виолончелью.

– Это мелодия старинной народной песни, – сказал Эдвард, – и мы сыграем её сегодня в честь Индивида, который путешествует по горной дороге.

Когда пьеса кончилась, Эдвард сказал:

– А теперь вы услышите интересную новость. Сами того не зная, вы попали на учредительное собрание.

– На что, на что мы попали? – спросила Тюлинька.

– На учредительное собрание будущего оркестра, который когда-нибудь, может быть, станет оркестром Тириллтопена. Название для него мы ещё придумаем. Мы хотим, чтобы все, кто хочет музицировать, один раз в неделю собирались все вместе, чтобы поиграть для души. Мы сделаем маленькие объявления и развесим их во всех корпусах. Там будет сказано: «Просьба к каждому, будь он стар или млад, в возрасте от пяти лет до девяноста: если вы играете на каком-нибудь инструменте, пишите Эдварду Теге по адресу: корпус «Ц», этаж 9! В первые дни нового года состоится первое собрание тириллтопенского оркестра в хоровом зале новой школы».

– В моей школе? – спросила Гюро.

– Да, – ответил Эдвард. – Я поговорил с директором, и он разрешил. Как вы, Эрле и Бьёрн, не против?

– Разумеется, – сказал Бьёрн. – Там и пианино стоит.

– Интересно посмотреть, сколько народу придёт и с какими инструментами, – сказал Эдвард.

– Вот я, например, когда-то играл на пиле, – сказал Андерсен.

– Отлично, – сказал Эдвард. – Значит, и вы будете в оркестре. А мама восьмерых детей играет на кларнете, да и все они на чём-нибудь играют. Неизвестно только, все ли захотят вступить именно в этот оркестр, а не куда-нибудь ещё. И бабушка у них играет на большом барабане, а Мортен – на малом, Аврора – на виолончели, и, может быть, ещё кто-то найдётся с виолончелью. А на скрипке, кроме Гюро и Сократа, ещё играют несколько человек. Я сам смогу писать ноты и, может быть, стану дирижёром. Одним словом, поживём – увидим. Ну а теперь, пожалуй, можно объявить собрание закрытым. Аллан пойдёт с вами, Гюро, и даст тебе сегодня урок на дому.

– Мы с Бьёрном хотим испытать сегодня стиральную машину Эсмеральду, – сказала Эрле. – Это не помешает им заниматься на скрипке?

– Нисколько, – сказал Аллан.

– Как интересно! – обрадовалась Тюлинька. – Можно мы с Андерсеном придём посмотреть?

– Конечно же можно, – сказала Эрле. – Может быть, ещё кому-нибудь интересно?

– Мы тут ждём маму, – ответил Эдвард. – Она у нас всю эту неделю очень подолгу задерживается на работе, так что уж мы хотим её дождаться, чтобы собраться всем вместе. Ради этого мы отложили обед и порядком проголодались.

Остальные поблагодарили хозяев и отправились в домик при школе. Гюро шла между Алланом и Тюлинькой. Лилле-Бьёрн шёл с Эрле и Бьёрном, а Андерсен позади всех один.

– Как я рада, что будет оркестр! – сказала Тюлинька. – А то Андерсен у меня в последнее время что-то заскучал. Мне кажется, он слишком часто остаётся один. Я ведь каждый день ухожу на работу, а он хотя и очень занят стряпнёй и всякими домашними делами, но, как видно, одного этого ему всё-таки мало.

– Он ещё лодочки вырезывает, – напомнила Гюро.

– Верно. А теперь будет ещё играть на пиле, – весело добавила Тюлинька.

В домике дворника все дружно отправились в подвал.

– А мне сразу надо на урок? – спросила Гюро Аллана. – Или можно сначала посмотреть на Эсмеральду? Мы её ещё ни разу не включали!

– Конечно можно, Гюро, – сказал Аллан. – А я пока позанимаюсь сам. Там, где я живу, я могу упражняться только рано утром.

Аллан начал играть, а все остальные пошли смотреть на Эсмеральду. Упражнения он делал те же, что и Гюро, по крайней мере в начале занятия.

Эсмеральда, наверное, очень удивилась, когда её надумали включить. В лесном домике она ведь простояла без дела много-много лет, поработав всего только один раз. Это случилось, когда там на Рождество съехалось много гостей, и они тоже помогали качать воду насосом, каждому пришлось нажимать на рычаг пятьдесят раз, все устали до изнеможения, после этого хозяева поняли, что машинная стирка для них слишком трудоёмкое дело. Поэтому с тех пор большая белая машина так и простояла на кухне, и к ней относились как к какому-то постороннему предмету, пока не придумали нарядить её в шаль и шапочку. Хенрик, помощник отца восьмерых детей, сделал ей из большого чурбана голову, бабушка из чёрной пряжи – волосы, а поверх шапки, украшенной красными цветами, ей поставили вазу, в вазе часто лежали яблоки. Эрле сложила в вазу бельевые прищепки, но и с ними Эсмеральда выглядела необычно.

Сейчас предстояла стирка, и Эсмеральде пришлось снять наряд. Сделать это разрешили Гюро и Лилле-Бьёрну, и вот она приняла вид обыкновенной машины, разве что размером побольше, чем бывают теперешние.

– Эта машина – не автомат, – сказал Бьёрн. – Когда она закончит стирку, нужно будет включить «полоскание», а когда закончит полоскать, включить «отжим».

– Говорят, что, когда работает центрифуга, машинка как будто пускается в пляс, так рассказывала Мари, – вспомнила Гюро.

– Вот и посмотрим, – сказала Эрле. – Работы ей – воз и маленькая тележка. Одного постельного белья сколько наберётся! Сначала постираем бельишко Лилле-Бьёрна и Гюро. Как думаешь, Бьёрн, в неё войдёт всё сразу?

– Войдёт. Места в ней достаточно. Ну, я включаю воду.

Сначала Эсмеральда вела себя прекрасно. Вода под напором широкой струёй вливалась в барабан. Но, когда пришло время стирать и крутить бельё в барабане, Эсмеральда закашляла и вдруг остановилась как вкопанная.

– Заржаветь она не могла, – сказал Бьёрн. – Всё это время она стояла на кухне в сухом месте. Наверное, надо было её смазать.

Рядом стоял Андерсен. Он очень оживился, увидев, что тоже может принять тут полезное участие.

– А вон тот ремень, он, кажется, называется «ремень вентилятора». Смотрите, похоже, что его перегрызла мышка.

– А у мышки было много-много мышат, – сказала Гюро. – И они поселились внутри Эсмеральды, как в домике.

– Самоварная Труба не потерпела бы на кухне мышей, – сказала Эрле.

– А может быть, Самоварная Труба сама прогрызла ремень, – сказал Бьёрн. – Так что же нам делать? Магазины уже закрылись, и стирка сегодня не состоится.

– В школьной кухне стоит же стиральная машина, – вспомнила Эрле. – Может быть, там позаимствуем ремень, а завтра купим новый.

– Ай да Эрле! Ай да Эрле! – обрадовался Бьёрн. – Нашла всё-таки выход! Сейчас сбегаю.

– А я пока могу поиграть, – сказала Гюро.

Она пошла к Аллану, и Аллан спросил:

– Ну как ты? Поупражнялась как следует?

– Я старалась. Сыграть сначала гамму?

– Да, так будет, пожалуй, лучше всего, чтобы пальцы разогрелись.

Гюро начала играть.

Бьёрн вернулся и принёс ремень, но Гюро, начав играть, уже не могла остановиться. В прачечной, наверное, все слышали доносящиеся из соседней комнаты звуки, но им было интересно, как поведёт себя Эсмеральда, и они, обступив машину, ждали, что будет дальше.

– Как думаешь, ты можешь заменить ремень? – спросил Бьёрн Андерсена.

– Да, это нетрудно, – с гордостью сказал Андерсен. – Ну, вот он и на месте.

Бьёрн вставил вилку в розетку, и Эсмеральда начала стирать. Все услышали, как она загудела, и бельё завертелось в барабане. Спустя некоторое время Бьёрн сказал:

– А теперь включим «полоскание».

Мыльная вода стала выливаться из шланга, и Тюлинька едва успела отскочить в сторону, чтобы не замочить ноги. Вода стекала куда следует, так как в полу для этого было специальное отверстие. А затем Эсмеральда через другой шланг наполнилась чистой водой и начала полоскать. Она стояла спокойно, как ни в чём не бывало, но спокойствие кончилось, когда она принялась отжимать. Она и впрямь заплясала, да так, что затрясся весь дом. Гюро перестала играть, а Аллан сказал:

– По-моему, она отплясывает шотландский рил. Сейчас я ей подыграю. Ей будет веселее танцевать под музыку.

Аллан играл, а Эсмеральда плясала.

– Было очень интересно, – сказал Андерсен. – Спасибо, что пустили нас посмотреть.

– Ну а теперь пошли, пожалуй, домой! – сказала Тюлинька. – Кажется, я лягу сегодня пораньше.

– А тебе не кажется, что ты что-то забыла? – напомнил Андерсен. – То, чему нас научил Индивид.

– А что это было? – не поняла Тюлинька.

– Что каждый вечер нужно выходить на прогулку.

– И правда!

И пока Эсмеральда ещё продолжала свои пляски, Тюлинька и Андерсен погуляли, любуясь на заледеневшие капли и голубой свет в окнах, и наверняка при этом вспоминали в разговорах Индивида.

Школа

Гюро и Эрле по-прежнему ходили утром на прогулку, но теперь уже на лыжах. Это было очень увлекательно, ведь они выходили ещё до зари. Было уже не так темно, как осенью, потому что всё вокруг стало белое, а иногда в небе ещё стоял месяц и светились звёзды. Они как будто торопились намерцаться напоследок, прежде чем по-настоящему рассветёт. Эрле и Гюро делали небольшой круг по хорошо знакомой дороге, на которой знали каждую кочку и каждый ухаб. Домой они возвращались разрумянившиеся и ужасно проголодавшиеся. Хорошо, что Бьёрн встречал их с готовым завтраком.

Раньше Гюро после прогулки и завтрака с Эрле сразу шла в подвал упражняться на скрипке. А сейчас нет. Она по-прежнему упражнялась, но не сразу после завтрака. Теперь её распорядок изменился. Бьёрн брал её с собой на утренний обход в школу. Обход надо было делать каждый день до того, как в школу придут учителя и дети. Раньше с Бьёрном ходила Эрле, но потом они решили, что в эти часы ей лучше побыть дома. Она прибиралась на кухне и беседовала с Лилле-Бьёрном. В первые недели он начинал искать учебники в самую последнюю минуту перед тем, как идти в школу, теперь он стал складывать их с вечера, и утром его ждал уже собранный рюкзак, а если в этот день был урок физкультуры, то мешочек с физкультурной формой тоже укладывался заранее и висел наготове рядом с рюкзаком. Поэтому утром ему не надо было спешить, и, кажется, он с удовольствием помогал Эрле мыть посуду.

Нравилось ему, скорее всего, не мытьё посуды, а беседы с Эрле, это и было главное. Иногда они разговаривали о его маме, которая сейчас была в море, иногда о том, что он собирался делать в этот день.

А Гюро уходила с Бьёрном. Это было очень интересно, потому что в школе в это время никого не было. И только ей и Бьёрну было всё известно, что и как устроено в школе. Утром всё было другое, не совсем такое, как днём. Иногда попадались таинственные следы зайца или лисицы. Бьёрн говорил, что однажды видел даже следы барсука, а вороньи встречались каждый день, если ночью выпадал снег. Гюро тоже немножко работала дворником и помогала Бьёрну. Он говорил, что так привык, что она рядом, что без неё вообще чувствовал бы себя как без рук. Ведь кто, как не Гюро, носит за ним метёлку, кто ещё помогает ему носить рулоны туалетной бумаги в туалет для девочек и в туалет для мальчиков и кто, как не она, такая глазастая, чтобы сразу обнаружить, если где-то валяется битое стекло? Да, всё это делала Гюро. В этих походах она очень хорошо изучила школу, потому что они заходили во все помещения и зажигали там свет. Они заглядывали и в канцелярию, и в учительскую, и в кабинет врача, и в зубной кабинет, и всё это было в новой школе, хотя она была и небольшая. Они с Бьёрном проверяли, тепло ли в классах, а когда позволяло время, Гюро даже успевала посидеть за партой и поиграть, как будто она школьница.

А у Бьёрна не было времени изобразить учителя, так что получалось не совсем как на самом деле. Но, по крайней мере, она посмотрела, как это будет, когда она сядет за маленький школьный столик. Ведь осенью она тоже пойдёт в школу, так что не мешало заранее попробовать.

Тот день, о котором я хочу рассказать, пришёлся на понедельник. Гюро и Бьёрн вышли в обход рано и могли не торопиться. Они уже почти закончили обход школы.

– Осталось только проверить зал для хоровых занятий, – сказал Бьёрн. – Зайдём туда и перейдём во второе здание.

В хоровом зале стояло пианино, был там проигрыватель и магнитофон, и на стене два динамика.

– Здесь всё как надо, – сказал Бьёрн, и лицо у него было довольное. – Вот тут вы будете играть, когда у вас соберётся оркестр. Хорошо, что здесь всё в порядке.

– А ты думал, что нет? – удивилась Гюро.

– Видишь ли, ночью мне послышались отсюда какие-то звуки, – сказал Бьёрн. – И я испугался, вдруг сюда залез какой-нибудь хулиган. Когда я вечером делал обход, поблизости от физкультурного зала сидела какая-то шумная компания. Но они не делали ничего плохого, так что я не стал их прогонять. А вот ночью мне вдруг что-то послышалось. Не могу же я всю ночь сторожить на улице.

– Не можешь. Иначе ты потом весь день будешь ходить сонный.

Они пошли дальше в другое здание, где находилась школьная кухня и столярная мастерская, или кабинет труда – так это, кажется, называется, там же был рукодельный класс, столовая и физкультурный зал. В этом здании было столько всего интересного! Гюро очень любила туда ходить, потому что там были такие вещи, которые она когда-то видела. В школьной кухне была плита с четырьмя конфорками и четыре мойки. Всё было такое нарядное и блестящее, а в кабинете труда стояли верстаки, там были пилы и ещё всякие инструменты, и среди них тоже вещи, которые Гюро знала с раннего детства. Ведь Эрле очень любила столярничать, и сейчас у них с Бьёрном в подвале был свой верстак.

В кабинете труда всё было аккуратно прибрано, не то что дома, потому что этим помещением пользуется для работы много народу. Вот почему тут надо особенно следить за порядком, так объяснил Бьёрн. Дома – другое дело: когда Эрле работала над какой-нибудь вещью, ей не нужно было каждый раз прибирать за собой. Она просто могла поставить эту вещь в свой угол. А когда Бьёрн над чем-нибудь работал, он ставил эту вещь в другой угол, который принадлежал ему, а когда Гюро и Лилле-Бьёрн что-то делали, у каждого из них тоже был в подвале свой угол, куда можно было убрать вещь до следующего раза. Поэтому у них все четыре угла были чем-то заняты, но от этого в подвале было только уютнее и очень приятно пахло деревом.

После того как они проверили при свете кабинет труда, школьную кухню и рукодельный класс, Бьёрн сказал:

– А теперь пойдём заглянем в столовую и физкультурный зал.

Для этого надо было выйти на двор, потому что в удивительном здании, в котором находились все эти помещения, было два выхода. Поравнявшись с физкультурным залом, Гюро сказала:

– Ой, а тут на полу битое стекло!

– Так и есть, разбито окно. Значит, ночью мне всё-таки не послышалось. Давай, Гюро, уберём осколки. Хорошо, если в зале не побывал никакой зверёк из леса и не поранил себе лапки. Звери же не могут сами пойти к ветеринару! Ты смети осколки в кучку, и мы выбросим их в картонную коробку, а на ней напишем: «Осторожно, битое стекло!» Чтобы люди, которые приедут забирать мусор, нечаянно не порезались. Неужели кто-то может так ненавидеть эту школу? Она же совсем ещё новенькая, да и вообще!

– Не обязательно ненавидит, – сказала Гюро. – Может быть, просто чем-то бросались, попали в окно, вот стекло и разбилось.

– Будем надеяться, что так, Гюро. Ты молодец, утешила меня. После занятий здесь сегодня будет репетировать духовой оркестр Тириллтопена. Интересно будет послушать. Раньше они репетировали в старой школе, а теперь, когда у нас тут появился такой замечательный физкультурный зал, они решили репетировать здесь.

– И Мортен тоже будет?

– Да, он ведь играет на малом барабане. Конечно, он будет, и будет кто-то из его братьев или сестёр, и ещё много-много других ребят.

– Тогда мы с Лилле-Бьёрном пойдём во двор. Там будет слышно, как они играют.

– Ну да. А если захочешь, то можешь потихоньку зайти в зал со мной или с Эрле. А теперь пойдём домой и позвоним стекольщику. Потом я пойду приводить в порядок дверь, её кто-то повредил. А Эрле будет дежурить в школьной лавке.

Гюро уже знала, что это такое. Это такая комната, где много-много полок, а на полках лежат большущие стопки тетрадей, и учебников, и всяких книг для чтения, запасы карандашей и ластиков. Эрле с удовольствием там дежурила. В лавку часто заходили ученики – какой-нибудь мальчик или девочка – и протягивали записку от учительницы:

– Учительница написала тут, что нужно, а мне надо две тетради для черновиков и карандаш.

Эрле нравилось тут дежурить, потому что так она узнавала детей, которые ходили в эту школу.

Вернувшись из обхода, Гюро и Бьёрн ещё застали дома Эрле и Лилле-Бьёрна. И тут Эрле сказала:

– Угадайте-ка, кто придёт к нам послезавтра!

– Сократ, – сказала Гюро.

– Нет.

– Тогда тётушка Забота, – сказал Бьёрн.

– Тоже нет. Твоя сестра, Бьёрн, Марит. Она вернулась из Америки и только что позвонила. Завтра она будет разбирать вещи и немного наведёт порядок, а послезавтра придёт к нам на чашку кофе. Мы с Лилле-Бьёрном уже решили испечь торт. Хорошо ведь, правда? Мы уже виделись с нею на дне рождения Бьёрна. Помнишь, Гюро?

– Помню. Но сначала ты подумала, что там какая-то чужая женщина, и расстроилась. Ты быстро-быстро мыла полы, а потом ушла кататься на лыжах, а потом вернулась уже спокойная.

– Ох, Гюро, Гюро! – покачала головой Эрле. – Такие вещи не надо бы рассказывать.

Бьёрн удивился:

– А я даже ничего об этом не знал. – Видно было, что ему жаль Эрле. – Неужели ты подумала, что это моя невеста?

– Вот ещё чепуха! – сказала Эрле.

Но лицо у неё было не сердитое, а весёлое.

– Довольно нам рассиживаться тут, пора за работу, – сказала она. – Мне в лавку, а тебе, Лилле-Бьёрн, тоже пора отправляться, чтобы быть в классе до звонка.

– А я буду звонить стекольщику, – сказал Бьёрн, – ночью в школе разбили окно. Потом я в мастерскую – чинить дверь. Говорю вам, чтобы вы знали, где меня искать если что. А ты, Гюро, куда?

– Сначала поупражняюсь на скрипке, а потом буду кататься на лыжах.

Рядом со школой была отличная горка. В некоторые дни Сократ приходил, а в некоторые нет. Иногда он уходил в корпус «Ю» поиграть с Ларсом.

Гюро отправилась в подвал заниматься. Сейчас она разучивала приём, который называется «стаккато». При стаккато звук как будто подскакивает.

Потом она оделась и пошла кататься на лыжах. Сегодня Тюлинька не должна была прийти, они с Андерсеном собрались съездить в город. Но это ничего – у Гюро было столько дел, что не заскучаешь, притом она знала, где Эрле и где Бьёрн. Она то бегала на скорость, то училась скатываться с крутого склона. На горке кроме неё было много знакомых детей, иногда они съезжали вместе, падали и кубарем катились вниз. Гюро пробыла там, пока из школы не вернулась Эрле, чтобы готовить обед. Тогда Гюро тоже ушла домой.

– А что, Сократ сегодня не придёт? – спросила Эрле.

– Нет. Он сегодня вдвоём с Ларсом учится говорить как взрослый мужчина. Так сказала Аврора. Зато сегодня в физкультурном зале будет репетировать духовой оркестр Тириллтопена, и Бьёрн сказал, что нам с Лилле-Бьёрном можно пойти послушать.

– Хорошо. Только подождите, пока они все соберутся и начнут играть.

– И Мортен тоже там, – сказал Лилле-Бьёрн, когда они с Гюро глядели в окно на идущих репетировать музыкантов.

– Ага, – кивнула Гюро. – Мы сначала подождём во дворе, а потом войдём в зал, когда придёт Бьёрн.

Они остановились перед дверью физкультурного зала, и музыка доносилась до них сквозь стену.

Но вот на дворе показался Бьёрн, и Гюро бегом бросилась ему навстречу. Бьёрн подкинул её и сказал:

– А ну-ка посмотрим, много ли весит юная любительница музыки!

Он подкинул её так высоко, что она заболтала в воздухе руками и ногами, а Лилле-Бьёрн оказался далеко внизу. Он стоял и словно чего-то ждал.

– Подкинь Лилле-Бьёрна тоже! – шёпотом сказала Гюро.

– Конечно! – сказал Бьёрн. – Давай на раз, два, три – и оп-па! Как считаешь, Лилле-Бьёрн? Подниму я тебя или нет?

Лилле-Бьёрн подпрыгнул, оттолкнувшись что было сил, и тоже взлетел высоко в воздух.

– Хорошая тренировка подкидывать вас обоих, – сказал Бьёрн. – Ну, пойдёте со мной?

Они на цыпочках зашли в коридор, а Бьёрн шёпотом сказал:

– Мы можем постоять в дальнем конце зала.

В зале было так громко, столько разных звуков, что у Гюро перехватило дыхание. Они с Лилле-Бьёрном долго там простояли, пока не пришёл Бьёрн, тихонько потрогал их за плечо и прошептал:

– Пора идти, дома готов ужин.

Они постояли ещё немножко и затем ушли все втроём, и Гюро сказала:

– Как же они хорошо играют!

– Да. Многие из них играют уже много лет, – сказал Бьёрн, – и каждую неделю обязательно репетируют.

– Если я буду очень стараться, то смогу тоже поступить к ним, чтобы играть в оркестре на скрипке, – сказала Гюро.

– Разве тут услышишь скрипку! – сказал Бьёрн. – Мне кажется, Гюро, что духовой оркестр совсем бы её заглушил. Хорошо, что у вас будет свой оркестр, который хочет собрать папа Сократа. Вот в нём, по-моему, твоя скрипка будет на месте и её будет слышно.

Вечером, когда Гюро легла в постель, а Эрле пришла пожелать ей спокойной ночи, Гюро сказала:

– Бедные дети, которые живут не в школе!

– Тебе тут так нравится жить? – обрадовалась Эрле.

– Да. Потому что тут есть музыка, – сказала Гюро. – А завтра будет заниматься хор, и я сама тоже иногда играю, – закончила она, засыпая.

К Лилле-Бьёрну нагрянули гости

Время было уже за полдень, и Эрле с Бьёрном трудились, разгребая дорожки. Снегу нападало очень много – миллионы и миллиарды белых хлопьев, – так что можешь представить себе, что это было, снежинки покрыли школьный двор, а потом поднялся ветер и кругом намело сугробов.

Бьёрн включил на тракторе мигалку, и в сумерках можно было подумать, что это едет большая машина, хотя на самом деле это был маленький трактор. Сначала на тракторе ездила Эрле, а Бьёрн и Гюро вслед за ним подчищали снег лопатами, а затем водительское место занял Бьёрн, а Эрле взяла в руки лопату. У Гюро была маленькая детская лопатка. Она прокладывала узенькие дорожки сама для себя. Сидеть на тракторе было холодно, и потому Эрле и Бьёрн по очереди сменяли друг друга. Через некоторое время на школьный двор пришло много девочек. Среди них были и большие, и средние, и совсем маленькие, но всё-таки не такие маленькие, как Гюро, потому что они уже были школьницы. Это можно было понять по тому, что в тириллтопенский женский хор брали только тех девочек, которые ходят в школу, а сейчас как раз должна была начаться репетиция. Ни у кого не было с собой инструментов, инструментом им служил собственный голос.

Девочки шли на спевку, и Гюро спросила:

– Можно мне пойти туда и послушать?

– Подожди немного, – сказала Эрле. – Когда мы тут закончим, я могу взять тебя с собой, когда пойду в столовую проверить, всё ли там в порядке.

– А разве они поют не в физкультурном зале? – спросила Гюро.

– Нет, сегодня там занятие по спортивной гимнастике для женщин. А хор девочек устроился в столовой.

– А-а!

Она снова взялась за лопату, но уже не так быстро ею махала, как раньше. Она то и дело посматривала, много ли ещё осталось работы для трактора. Оставалось уже немного, и Бьёрн наконец сказал:

– Хватит, Эрле! С тем, что осталось, я уже и один справлюсь. Если ты сейчас сходишь проверить столовую, то мы кончим работу одновременно.

– Хорошо. Я оставлю тут лопаты, ты забери их потом, когда поедешь ставить трактор в гараж. Ужин будет через час. К этому времени придёт как раз и Лилле-Бьёрн.

– А куда он, кстати, ушёл? – спросил Бьёрн.

– В лесной домик к Мортену. Но он обещал, что вернётся к ужину.

Гюро и Эрле вошли в здание, где была столовая, и ещё из коридора Гюро услышала пение. Сначала девочки распевались – как Гюро упражнялась на скрипке, так они пели упражнения для голоса – и только после распевки начали петь по-настоящему.

– Давай пойдём в кухню рядом со столовой, – сказала Эрле. – Там есть окошечко, которое открывается в столовую. Мы его откроем, тогда будет ещё лучше слышно.

– А свет мы не будем зажигать, чтобы нас не было видно? – спросила Гюро.

– Что ты! Конечно зажжём. Пускай лучше нас будет видно, чтобы они знали, что мы их тут слушаем. Меня они уже знают, да и тебя немножко тоже. Стань вот тут.

Гюро всё слышала и видела. Голоса у девочек были высокие-высокие, и они были так заняты пением, что смотрели только на дирижёра и всё пели и пели.

Эрле быстро навела порядок где надо, в кухне и в физкультурном зале, где скоро должны были начаться занятия по спортивной гимнастике, а затем они с Гюро пошли домой. Лилле-Бьёрн к этому времени уже вернулся.

– Мортен заболел, – сказал Лилле-Бьёрн. – Ему велено лежать в постели. Вот я и пошёл его навестить. Завтра он, наверное, не придёт в школу.

– Очень жаль, – сказала Эрле. – Но за это время ты же уже познакомился с кем-то ещё из ребят.

– Ещё не очень. А ты будешь сейчас печь торт? Завтра же, кажется, к нам придёт тётя Марит?

– Вообще-то я собиралась. Но я так утомилась, что лучше решила встать завтра пораньше. Придётся нам, Гюро, обойтись завтра без утренней прогулки.

Они поужинали, и Гюро легла спать, следом за ней лёг спать Лилле-Бьёрн, а Бьёрн и Эрле ещё посидели с книжкой, чтобы дать себе отдых после такого трудного дня.

На следующее утро Эрле, как и обещала, поднялась на рассвете, и к тому времени, как встали все остальные, торт сидел уже в духовке. Когда он допёкся, все подошли полюбоваться, до чего он получился большой, высокий, с золотистой корочкой.

– Торт удался, – сказала Эрле. – У меня все дела лучше всего получаются с утра.

Лилле-Бьёрн помог ей сбить крем, потом Эрле разрезала торт поперёк на три части, Гюро тоже помогала – укладывала на каждую часть консервированные груши. Каждый слой Эрле намазала кремом, а сверху ещё посыпала тёртым шоколадом, так что торт стал бело-коричневым. Закончив всё, Эрле убрала торт в холодильник и пошла на работу. Бьёрн ушёл ещё раньше, а Гюро на этот раз не могла пойти с ним в обход, она должна была помочь маме с тортом.

Лилле-Бьёрн ушёл в школу, а Гюро осталась дома, потому что сегодня должна была прийти Тюлинька и Гюро нужно было её дождаться, прежде чем идти кататься на лыжах. Ей хотелось показать Тюлиньке, как здорово она научилась скатываться с горки рядом со школой. Поиграв немножко с Вальдемаром и Кристиной, Гюро открыла холодильник, чтобы посмотреть на торт. Она объяснила Вальдемару и Кристине, что сегодня вечером к ним на чашку кофе придёт в гости сестра Бьёрна, а может быть, будут ещё и Тюлинька с Андерсеном. Затем она спустилась в подвал, там она занялась зверушкой, которую вырезывала из дерева, а потом сходила за скрипкой и поупражнялась.

А Лилле-Бьёрн тем временем сидел в классе за партой. Сегодня ему было там не очень уютно, потому что Мортен не пришёл в школу. Во время урока было ещё ничего, но вот когда урок закончится и начнётся перемена – тогда что делать? Он уже привык ходить на переменку с Мортеном, вдвоём они всегда находили чем заняться. Иногда они просто прохаживались и разговаривали друг с другом, иногда находили на опушке леса ледяную горку, с которой можно было скатываться прямо на школьный двор, иногда бегали друг за дружкой, а не то играли во что-нибудь с другими ребятами из своего класса, но это когда они были вдвоём. Сегодня же Лилле-Бьёрн оказался совершенно один, а это совсем другое дело. Впрочем, первая переменка прошла совсем неплохо, потому что случилось так, что один малыш второклассник упал и расшиб себе нос. Нет, в этом, конечно, ничего хорошего не было. А получилось всё так: ребята гурьбой кинулись с крыльца, там было скользко, один большой мальчик налетел с разбегу на малыша, тот не устоял на ногах и до крови расквасил себе нос. Лилле-Бьёрн увидел и отвёл его во врачебный кабинет. Доктора в этот день не было, но вместо него была медсестра. Она полечила мальчику нос, остановила кровь и немного утешила, а Лилле-Бьёрн всё это время просидел там. Когда прозвенел звонок на урок, мальчик успокоился. Переменка закончилась. В следующую переменку Лилле-Бьёрну повезло встретить во дворе Эрле. Она сказала:

– Пожалуйста, Лилле-Бьёрн, если можешь, приведи мне на помощь нескольких мальчиков из твоего класса! Тут привезли маты для физкультурного зала. Грузчики сложили их у входа и уехали. Маты довольно тяжёлые и такие длинные, что мне одной трудно будет управиться. Бьёрн сегодня дежурит в школьной лавке, так что мне не хочется его беспокоить.

Лилле-Бьёрн позвал двух мальчиков из своего класса, и они втроём помогли Эрле отнести тяжёлые маты в физкультурный зал. Эрле сказала:

– Какие вы молодцы, что помогли мне! Большое вам спасибо. Надеюсь, что до начала урока у вас есть время немного погулять. До звонка ещё остаётся пять минут.

– А эта Эрле что надо, – сказал одни из мальчиков. – И вообще они оба ничего.

– Ага, – сказал Лилле-Бьёрн.

Он вышел на улицу вместе с этими двумя ребятами, они присоединились к остальным одноклассникам и рассказали, где они пропадали во время переменки. И один из мальчиков снова сказал:

– Эта Эрле что надо!

Тут все посмотрели на Лилле-Бьёрна, и он не удержался, чтобы не похвалиться:

– Эрле у нас во какая хорошая! А сегодня она испекла шикарный торт.

– А как у вас в дворницком доме – удобно? – спросил один из мальчиков.

– Ещё как! Внизу, в подвале, у нас мастерская, там есть верстак, и там никто не мешает – вообще делай что хочешь.

Тут раздался звонок, и перемена кончилась. Лилле-Бьёрн был даже доволен, что пора идти. Всё складывалось очень удачно, хотя Мортена и не было в школе. Но когда они пришли в класс на следующий урок, случилась неожиданность. Учитель вошёл и сказал:

– Сегодня я, к сожалению, не могу давать вам урок. Мне только что позвонили по телефону. Моя жена рожает, и я, понятно, хочу быть с ней. Так что можете идти и поиграть во дворе, а на следующий урок к вам придёт другой учитель, и всё будет в порядке.

Учитель ушёл, только его и видели, а девочки и мальчики посидели – поговорили, потом оделись, и девчонки отправились в магазин, потому что у одной из них были деньги, и они все вместе с важным видом отправились смотреть, что на них можно купить. А мальчишки пошли во двор. Тут Лилле-Бьёрн сказал:

– Забегу-ка я домой, мне же тут близко.

И тогда оба мальчика, которые помогали носить физкультурные маты, сказали:

– Можно мы с тобой, Лилле-Бьёрн? Посмотреть на верстак, про который ты говорил.

– Ладно, пошли.

Но когда это услышали остальные, они сказали:

– Мы тоже пойдём. Мы ещё ни разу не были у тебя дома.

Лилле-Бьёрн посмотрел на свои окна. Вдруг Эрле дома? Хорошо бы, она была там! Может, она предложит всем хрустящих хлебцев с козьим сыром и скажет, что можно сходить в подвал с ребятами. Что папы нет дома, Лилле-Бьёрн знал и так. Ведь Эрле сказала, что он дежурит в школьной лавке.

Но Эрле дома не оказалось, там не было никого, кроме Гюро, и она как раз занималась на скрипке в подвале, разучивала какую-то новую пьесу и играла, как будто она спиллеман.

И вот в самый разгар этой игры она услышала, что кто-то пришёл. Может быть, Тюлинька? Но как же она ужасно топочет! Поднялся такой грохот, словно там не одна, а несколько Тюлинек. Может быть, с ней дедушка Андерсен? Иногда ему становилось скучно и он не хотел оставаться дома один. Но тут Гюро услышала голоса, и они не были похожи ни на Тюлинькин, ни на голос дедушки Андерсена, там галдели какие-то мальчишки. Гюро поспешно убрала скрипку в футляр. И тут она услышала голос Лилле-Бьёрна, но он был какой-то не такой, как всегда. Он говорил грубым голосом, и, хотя голос был грубый, Гюро поняла, что Лилле-Бьёрн испуган. Странно! Гюро поднялась в кухню и увидела, что мальчишки столпились перед раскрытым холодильником и разглядывают торт. И тут один из ребят сказал:

– Ой! Это же торт!

– Да, это мама с утра его испекла, – сказал Лилле-Бьёрн. – Она умеет печь торты. Впрочем, и папа тоже умеет, но ему в этот раз было некогда.

– Чертовски вкусно выглядит, – сказал кто-то из ребят. – Дашь попробовать?

– Нет, – сказал Лилле-Бьёрн. – Может быть, потом можно будет угоститься хрустящими хлебцами.

– Тогда давай покажи свою комнату! – сказал другой.

– Давайте, – промямлил Лилле-Бьёрн.

И всей гурьбой они повалили в комнату.

– Клёвый у тебя письменный стол, – похвалил кто-то. – Ага, а тут фотка какой-то женщины. Твоя возлюбленная, что ли?

– Да нет! Это же моя мама, сейчас она в море, – сказал Лилле-Бьёрн.

– Ясно, – сказал один из ребят.

– А чья это комната рядом с твоей?

– Там живёт Гюро. Моя сестрёнка.

– Ой, гляньте-ка! На стене висит скрипка! Дай-ка потрогаю!

Мальчик, который это сказал, схватил её и снял со стены, не дожидаясь разрешения.

– Нет! – сказала Гюро. – Это скрипка моего папы.

– Неужто дворник Бьёрн ещё и на скрипке играет? – удивился мальчик.

– Да нет же! Это мой другой папа, – сказала Гюро.

– Господи! Сколько же у вас тут пап и мам! – сказал мальчик и ну давай играть.

Некоторые мальчики остались в гостиной и начали кидаться подушками. У Лилле-Бьёрна лицо стало совсем перепуганное, и он сказал:

– Давайте лучше пойдём в подвал, вы же на верстак хотели посмотреть, а он стоит там.

Тут все ринулись вниз, и Гюро услышала звуки молотков, пил и рубанков. Ещё она услышала, как кто-то заиграл на скрипке. Значит, нашли-таки её скрипочку! И снова раздался голос Лилле-Бьёрна:

– А ну-ка перестань! Эта скрипочка Гюро!

А затем она услышала, как он сказал:

– Хватит, ребята! Пошли наверх есть торт!

Как видно, он так сказал, потому что не знал, как иначе заставить их не мучить её скрипочку, и кроме торта ему ничего другого не пришло в голову. Но тут все пошли за ним наверх. Доставая торт, он, наверное, думал, что каждый возьмёт по малюсенькому кусочку, но получилось иначе. Ребята набросились на торт, и все взяли по большому куску. Был торт – и не стало!

И тут пришла Тюлинька. Она не на шутку испугалась, когда увидела полную кухню мальчишек, жадно уплетающих торт. Не только подбородки ребят, но и всё вокруг было заляпано кремом: следы его были видны на столе, и на скамейках, и на полу. Но Тюлинька взяла себя в руки и сказала:

– Оказывается, у тебя гости, Лилле-Бьёрн! – Потом она зашла в гостиную. – Караул! Что же это такое! – воскликнула она, увидев раскиданные подушки и сбившийся в складки ковёр.

– Нам надо скорей бежать в школу, – сказал один из мальчишек. – Урок, наверное, скоро начнётся.

Лилле-Бьёрн задержался, отстав от остальных. Лицо у него было страшно перепуганное. Он сказал:

– Они схватили скрипку Гюро, и я не знал, как иначе их остановить.

С этими словами он выбежал за остальными.

Тюлинька посмотрела на опустевшее блюдо из-под торта и сказала:

– Вот, Гюро, когда я пожалела, что всю жизнь проработала телефонисткой и прожила в пансионате. У меня так и не нашлось времени научиться печь торты. Но нам нужно как-то выручить Лилле-Бьёрна. Я знаю, что сегодня Эрле ждёт гостей на чашку кофе, потому что я и сама приглашена, и приедет сестра Бьёрна. Эрле, наверное, и без того волнуется, но очень гордится тем, что испекла такой прекрасный торт. Надо выручать обоих, Гюро! Что нужно делать, чтобы справиться с этой задачей?

– Для этого нужны яйца и сахар, – сказала Гюро. – Потому что так было у мамы. Помнишь, Тюлинька, как тогда у тебя сгорели коржи, потому что пришёл Индивид и перепачкал весь ковёр. Мы с тобой пошли отводить его домой, а коржи сгорели.

– А кто нас тогда выручил? – спросила Тюлинька. – Выручила нас Эви.

– Нюссина мама, – сказала Гюро.

– Сейчас я ей позвоню. Только бы не оказалось, что она ушла ухаживать за кем-нибудь в доме для инвалидов. Сейчас позвоню.

Гюро тоже стояла у телефона как приклеенная. Она очень волновалась, ожидая ответа. Больше всех это должно было бы волновать Лилле-Бьёрна, но он об этом не знал.

Торжественное кофепитие

Тюлинька попробовала позвонить Нюссиной маме, потому что та была мастерица печь сладкие пироги. Но никто не подошёл к телефону – как видно, дома никого не было.

– Я позвоню Андерсену, – решила Тюлинька. – Он-то, к счастью, дома, – сказала она, набирая номер. – Андерсен! У нас тут просто природный катаклизм, и теперь нужно выручать Лилле-Бьёрна. Я потом всё тебе рассажу, а теперь только скажи – можешь ли ты прямо сейчас, как можно скорее, испечь нам бисквитную основу для торта и принести её сюда, но только так, чтобы Эрле и Бьёрн не увидали, от них это нужно хранить в секрете. Верно, верно, мы приглашены к ним на чашку кофе как раз сегодня, но случилось так, что торт, который испекла Эрле, съели озорные мальчишки. Гюро сбегает в магазин за сливками, так что если ты сумеешь испечь бисквит побыстрее, то всё ещё можно исправить!

Хорошо, что Андерсен уже привык к Тюлиньке. Не задавая лишних вопросов, он тотчас же принялся за дело. Гюро купила в магазине сливок, банку консервированных груш и шоколаду. Она ведь видела, как мама украшала торт, и знала, как он должен выглядеть.

Потом они волновались, думая, сумеет ли Андерсен незаметно пронести торт в дворницкий дом. Но Андерсен догадался спрятать бисквит в большой пакет, чтобы его никто не увидел.

– Какой же ты молодец, Андерсен! – обрадовалась Тюлинька. – Теперь надо поскорей украсить торт.

Гюро и Тюлинька уже успели сбить крем и с грушами и шоколадом наготове ждали Андерсена. Очень скоро торт был украшен. Он получился не такой высокий и нарядный, какой был у Эрле, но Тюлинька положила сверху побольше крема, так что с виду он получился хоть куда, и, поскорее засунув его в холодильник, принялась спешно мыть за собой испачканную посуду.

– Как же приятно знать, что торт в холодильнике на своём месте, – порадовалась Тюлинька.

Но бедняжка Лилле-Бьёрн ничего не знал про новый торт. На уроках в школе он всё время только и думал что о съеденном торте.

Когда уроки закончились, он побоялся возвращаться домой и со страху отправился в лесной домик, чтобы поговорить обо всём с Мортеном. Он оправдывал себя тем, что должен передать Мортену домашнее задание, а что делать дальше, он совершенно не знал.

Эрле и Бьёрн вернулись с работы. Вместо обеда они хотели наскоро перекусить, потому что впереди ещё ждало торжественное кофепитие с гостями. Они сварили суп, который оставалось только подать на стол с готовыми фрикадельками, а Лилле-Бьёрна всё не было.

– Наверное, он ушёл в лесной домик к Мортену, – сказала Эрле. – Но обыкновенно он всё-таки предупреждает, когда его ждать домой. По-моему, нужно ему позвонить и сказать, чтобы он не задерживался и не опоздал бы к гостям, а то придёт тётушка, а его нет дома.

Эрле позвонила по телефону, и трубку взяла бабушка Мортена.

– Алло! – сказала она. – Это ты, Эрле? Да, Лилле-Бьёрн давно уже у нас. Они там о чём-то разговаривают с Мортеном. Я завязала ему рот салфеткой, чтобы он не подхватил заразу от Мортена. Да, Мортен тут у нас совсем простуженный, но ничего, авось скоро поправится.

– Ну конечно! – сказала Эрле. – Передайте ему только, пожалуйста, чтобы он к пяти был дома, к нам придёт в гости его тётушка. Помните, она уезжала в Америку, поэтому и не была у нас на свадьбе. Передайте привет всем вашим и всего хорошего!

Вскоре после звонка Лилле-Бьёрн спустился в кухню к бабушке, точно пришибленный, и только молча смотрел, как бабушка пекла блинчики.

– Звонила Эрле, – сказала бабушка. – Велела передать тебе, чтобы ты в пять был дома к приходу твоей тётушки.

– Не могу я больше домой.

– Это что же такое случилось? Как это – не можешь домой?

С перепугу она даже плюхнула на сковородку большущую ложку теста.

– Толстенный блин теперь получится, – огорчилась она. – Но ничего не поделаешь. Теста ещё много, а ты покамест расскажи мне, что там у тебя приключилось.

И Лилле-Бьёрн стал рассказывать. Он рассказал всё как было.

Бабушка помолчала, задумавшись, но всё-таки вовремя вспомнила, что блинчик надо перевернуть, и не дала ему подгореть.

– Что же ты сразу-то не сказал, как пришёл! Тогда бы я успела спечь тебе новый пирог, а теперь уже поздно. Кажется, я знаю, что нам делать! У меня есть сливки, так что мы намажем несколько блинов сбитыми сливками и сложим один на другой. Возьмём, пожалуй, восемь блинчиков да положим туда ещё клубничного варенья из моих припасов, получится очень хорошо. Торт будет не совсем такой, как у Эрле, но всё-таки будет что подать на стол. Ты давай сбивай сливки, а то мне надо поторопиться с блинчиками. Поди достань сбивалку. Она у меня в верхнем ящике комода в моей комнате.

Лилле-Бьёрн принёс сбивалку. Бабушка проворно сходила в погреб за сливками, и Лилле-Бьёрн принялся их сбивать. Он был даже рад заняться полезным делом, так как это отвлекало его от печальных мыслей. Сливки сбились как нужно. Бабушка положила блин на широкое блюдо, намазала его сливочным кремом и вареньем, накрыла вторым блином, тоже намазала и снова накрыла, и получился с виду настоящий торт. Сверху она украсила его кремом и накапала варенья, так что он стал весь обсыпанный ягодками.

– Ну вот и славно! – сказала бабушка. – Иди домой и расскажи всё как было. Принесёшь торт, и твои поймут, что ты исправил всё, что натворил. Можешь взять санки Мортена. Мы положим блинный торт в коробку и привяжем её для надёжности к санкам, чтобы уж точно не свалилась. Но сначала ты поешь у меня супу, чтобы разогреться на дорожку. Это полезно для храбрости, вот увидишь.

Лилле-Бьёрн быстро съел всю тарелку, а в придачу ещё получил от бабушки блинчик, она напекла их целую гору. И вот уже пора было отправляться в путь. Ему всё ещё было страшновато возвращаться домой, однако после разговора с бабушкой всё не казалось ему уже таким безнадёжным, как раньше. Она махала ему с крыльца, пока Лилле-Бьёрн и санки не скрылись за поворотом. Коробка надёжно держалась на санках, потому что бабушка привязала её толстой верёвкой, и только когда дорога шла под горку, надо было следить, чтобы санки не опрокинулись.

Скоро Лилле-Бьёрн приблизился к дому и подъехал с санками к самому крыльцу. Он решил, что лучше всего позвонить, чтобы не отпирать дверь с коробкой в руках. Он ждал, что дверь откроет Эрле, но на пороге его встретил отец.

– Здорово, Лилле-Бьёрн! – встретил он сына. – Хорошо, что ты вовремя подоспел. Тюлинька и дедушка Андерсен уже пришли, и тётя Марит должна быть с минуты на минуту. Что ты там такое притащил?

– Мне нужно срочно поговорить с Эрле, – сказал Лилле-Бьёрн. Ему хотелось признаться во всём, пока не испарилась его решимость.

– Она в комнате с гостями, – сказал Бьёрн. – Но я её сейчас позову. Эрле, Лилле-Бьёрн хочет тебе что-то сказать!

Эрле вышла в прихожую и при виде великолепного блинного пирога даже всплеснула руками:

– Какая красота! – воскликнула она. – Теперь у нас сразу два торта!

– Нет, – сказал Лилле-Бьёрн. – Только один. Тот съели ребята из школы. Я думал, что они возьмут только по маленькому кусочку, а они расхватали всё, что было.

– Что ты такое плетёшь, Лилле-Бьёрн? – сказал Бьёрн. – Первый торт, о котором говорит Эрле, тут, в холодильнике.

– Да нет же! Нет его там. Вот мы с бабушкой и подумали, что блинный торт нас выручит.

Бьёрн открыл холодильник. Внутри стоял большой красивый торт. Лилле-Бьёрн так и вытаращил глаза.

Тюлинька вышла на порог, когда они разговаривали, и почти всё слышала. Она сказала:

– Какой же ты молодец, Лилле-Бьёрн, что всё рассказал! А теперь я тоже могу признаться. Новый торт испёк дедушка Андерсен, а мы с Гюро помогали.

Бьёрн только было собрался что-то сказать, как в дверь позвонили. Тогда он сказал:

– Сейчас давай отложим этот разговор, а потом ты нам всё расскажешь. Я сам открою дверь, ведь Марит моя единственная сестра, и примем её так, чтобы она чувствовала себя у нас как дома.

Но, когда он отворил дверь, на крыльце никого не было и только стоял огромнейший торт. Бьёрн нагнулся и поднял его со ступеньки. Рядом с тортом лежала записка. Торт был упакован в прозрачную пластиковую коробку. Он был покрыт шоколадной глазурью, на которой тоже глазурью, но уже белого цвета, была выведена надпись. И что же, вы думаете, там было написано? Только «Извините», ни больше ни меньше. Бьёрн взял в руки записку, принёс на кухню и прочитал вслух:

– «Дорогие обитатели дворницкого дома! Сын рассказал мне о том, что произошло, когда ребята чуть ли не всем классом во время перемены вместе с Лилле-Бьёрном наведались к вам в дом. Он так переживал, что они съели весь чудесный торт, который хозяйка испекла гостям! Я очень прошу вас не сердиться на нас и надеюсь, что этот торт заменит вам съеденный, хотя, может быть, он и не такой замечательный. Привет всем от мамы мальчика».

– Знаете, я никогда в жизни не видала, чтобы на торте была такая надпись: «Извините»! – покачала головой Тюлинька. – Но раз мы уже прочитали, то теперь её спокойно можно стереть, а то сестра Бьёрна ещё не так поймёт.

Эрле взяла в руку нож и соскребла тонкие буковки, а затем, намешав новой белой глазури, написала вместо прежнего слова «Добро пожаловать!». Тут в дверь позвонили, и Бьёрн, и Эрле, и Гюро, и Лилле-Бьёрн побежали открывать.

На пороге стояла Марит.

– Ой, какие же тут душевные хозяева! – сказала она. – Встречают все вчетвером! Привет, Бьёрн! Здравствуй, Эрле! Как я рада, что ты есть, хотя по-настоящему ещё, можно сказать, и не знакома с тобой, но я вижу, как тебя любит Бьёрн. А вот и Лилле-Бьёрн. Как же ты вырос! – сказала она, потрепав его по волосам. – А это Гюро. Теперь я и твоя тётя тоже. Я вам обоим привезла кое-что интересное из Америки – набор для настольного тенниса. В Америке это называется «пинг-понг». Попросите Эрле и Бьёрна сделать вам большой стол, тогда сможете играть даже все вчетвером, но и вдвоём тоже можно. Извините меня, что я немного задержалась, но я не успела на трамвай и пришлось долго ждать.

– Заходи, пожалуйста, и будем пить кофе с тортом, – сказала Эрле.

– Ой, сколько же тут великолепных тортов! – удивилась Марит. – А это, конечно, Тюлинька и дедушка Андерсен. Я о вас уже слышала, и мне кажется, что я давно с вами знакома. Как же я рада, что снова вернулась в Норвегию! Я нашла работу и буду жить здесь, в городе, так что теперь мы с вами будем часто видеться.

Гюро и Лилле-Бьёрн сидели за столом и слушали разговоры взрослых. Сначала говорила Марит, ей было что рассказать. Она рассказывала об Америке. Иногда в разговор вступали Тюлинька и Андерсен, иногда вставляла несколько слов Эрле, много говорил Бьёрн, у него столько всего накопилось, чем он хотел поделиться с сестрой.

– Сегодня я к вам ненадолго, – сказала Марит. – У меня ещё столько дел дома, я же только что приехала. Но вот в следующий раз приду к вам прямо на целый день.

– Ну а мы с Андерсеном пойдём на вечернюю прогулку, – сказала Тюлинька. – Мы ходим гулять каждый вечер – так мы обещали одной собаке, за которой некоторое время присматривали. Её зовут Индивид. Сейчас он уехал от нас и живёт в Вестланне. Он нам пишет оттуда, всё у него хорошо.

Тётя Марит нисколечко не удивилась, что Тюлинька получает письма от собаки. Она только рассмеялась и сказала:

– Про Индивида мне тоже всё известно. Бьёрн такой молодец! Он не ленился писать мне письма и рассказывал обо всём, что у вас делается.

Когда гости ушли, Бьёрн сказал:

– Ну а теперь рассказывай, Лилле-Бьёрн, что там у тебя стряслось.

И Лилле-Бьёрн рассказал всё, что случилось из-за того, что Мортен не пришёл в школу. Лицо у Бьёрна сделалось очень серьёзное. Он сказал:

– Мы должны доверять друг другу, раз мы все четверо живём одной семьёй.

А Эрле сказала:

– Лилле-Бьёрн пережил сегодня нелёгкий день. А теперь всё сказано, и покончим с этим. – А затем, повернувшись к Гюро и Лилле-Бьёрну, сказала: – Ступайте-ка вы оба спать! Тебе, Лилле-Бьёрн, завтра идти в школу к нулевому уроку, так что придётся рано вставать.

Но Гюро не сразу удалось заснуть. Она вдруг подумала, что, кажется, забыла убрать смычок, когда набежали мальчики. Поэтому она, как была, в пижамке, пошла в подвал проверить и мимоходом вдруг услышала, что Эрле и Бьёрн спорят. Бьёрн сердился на Лилле-Бьёрна за то, что тот оробел перед мальчишками. А Эрле сказала:

– Ты, наверное, забыл, каково это – быть маленьким, неуверенным в себе мальчиком? Я сама, когда была маленькая, отдала однажды целую плитку шоколада двум девочкам, потому что я их боялась, а плитка была даже не моя, а мамина. Но мама сумела понять, почему я так поступила. Единственное, что она мне сказала, это: «Никогда не подкупай никого, чтобы с тобой дружили!» И больше об этом ни разу не упоминала.

Гюро бегом спустилась в подвал за скрипкой. Нельзя, чтобы Эрле и Бьёрн ссорились! Бьёрн говорил, что, когда Гюро играет на скрипке, ему всегда становится веселее на душе. Вернувшись со скрипкой, она стала играть танцевальную пьесу. Стоя в пижамке, она играла, изображая спиллемана.

– Не сердись на Лилле-Бьёрна, – сказала она. – Он не виноват!

– Хорошо, Гюро, – сказал Бьёрн.

Лилле-Бьёрн показался из спальни и стоял на пороге. Бьёрн подхватил его под мышки, подкинул высоко в воздух и с Лилле-Бьёрном на руках стал танцевать под музыку Гюро. После этого всё опять стало хорошо.

Но самое интересное – это то, что, когда Лилле-Бьёрн на другой день пришёл в школу, все стали его спрашивать:

– Ну что? Здорово обозлилась вчера твоя мама, не та, которая в море, а Эрле?

– Эрле добрая и ничего плохого не сказала, – ответил Лилле-Бьёрн, и ему показалось, что ребята обрадовались такому ответу. А главное – это то, что Лилле-Бьёрн перестал их бояться. И всё пошло у него на лад, хотя Мортен ещё не пришёл в школу после болезни.

Гюро в Тириллтопене

Тириллтопенский оркестр «Отрада»

В маленькой тириллтопенской школе происходило столько всего интересного! Школа стояла у самого леса, а домик дворника, в котором вместе с Эрле, Бьёрном и Лилле-Бьёрном жила Гюро, был как раз рядом со школой. С утра приходили на уроки школьники, поэтому там было полно детей, а это уже само по себе всегда интересно. С осени Гюро тоже предстояло идти в первый класс, и ей очень повезло, что она заранее познакомилась со школой и школьным двором.

А после уроков было ещё интереснее, тогда в школу приходили все, кто хотел заниматься гимнастикой, кто играл в духовом оркестре и кто пел в хоре. И вот зимой появилась ещё одна интересная вещь. Как-то вечером в домик дворника к Гюро пришли Сократ, Аврора и их папа Эдвард, и папа принёс с собой большую сумку, набитую нотами.

– Давайте-ка послушаем, как у нас получится играть вместе. Марта и Аллан обещали привести знакомых, которые играют на гобое, валторне и фаготе, мама детей из лесного домика согласилась быть нашей флейтисткой. Она уже пять лет играет на флейте, и её учитель говорит, что никогда ещё у него не бывало такой прилежной ученицы. Так что прямо сейчас мы пойдём в зал для хорового пения. Скажи, Лилле-Бьёрн, не мог бы ты оказать мне одну услугу?

– Конечно, могу, – согласился Лилле-Бьёрн.

– Если можешь, то постой, пожалуйста, на дворе, чтобы показывать людям дорогу к залу для хорового пения. Дело в том, что многие из тех, кто придёт, ещё никогда не бывали в этой школе. А когда все придут, заходи сам и присоединяйся к нам.

– Я же не умею играть, – сказал Лилле-Бьёрн.

– Для тебя тоже дело найдётся, – сказал Эдвард. – Ведь у нас есть ещё ударная группа. Дедушка Андерсен страшно расстроился, что его пила сломалась, но я сказал, чтобы он всё равно приходил, для него тоже будет занятие – не пила, так что-нибудь другое. Только оденься потеплее, Лилле-Бьёрн! На улице сильный мороз.

Всё было так, как сказал Эдвард. На дворе гулял ветер и мела метель. Хорошо, что Лилле-Бьёрн тепло оделся. Потоптавшись немного, он стал ходить взад и вперёд между школой и воротами, как часовой на посту. Завидев приближающихся людей, Лилле-Бьёрн тотчас же побежал им навстречу:

– Вы на репетицию оркестра?

– Да, – обрадовались они. – Как хорошо, что ты нас встретил, а то мы не знали, куда идти.

– Вам вон в ту дверь и на второй этаж, – сказал Лилле-Бьёрн.

Затем подошли Тюлинька с Андерсеном, а с ними мама Сократа и Авроры.

– Здравствуй, Лилле-Бьёрн! – приветствовала его Тюлинька. – Я сразу разглядела, что это ты, несмотря на метель. Скажи, где зал для хорового пения – на первом или на втором этаже?

– На втором. Некоторые уже там.

– Спасибо тебе, – сказал дедушка Андерсен. – А ты-то сам разве не будешь участвовать?

– Я тоже буду, хотя и не умею играть.

– Как и мы с Андерсеном, – сказала Тюлинька. – Я буду трясти банкой с горохом, а Андерсен, наверное, тамбурином. А тебе, Мари, что досталось?

– Мне дадут бубенчики, – с улыбкой ответила мама Сократа.

Некоторое время на дворе всё было тихо, потом из леса показалась целая вереница людей – и все на лыжах! Это было удивительное шествие: впереди выступала бабушка с большим барабаном на шее, это было необычайное зрелище. Вслед за ней шёл Мортен, за Мортеном – мама и папа. И в этот миг вышел спустившийся из зала Эдвард.

– Грузовик пришлось оставить дома, – извинилась за него бабушка, как будто грузовик тоже должен был участвовать в репетиции оркестра.

– Дорогу занесло, а расчистить ещё не успели, вот мы и решили, что дойдём на лыжах.

– Понятно, – сказал Эдвард. – А что, остальные-то ваши не придут?

– Остальные у нас в духовом оркестре, у них там репетиция, – сказал папа восьмерых детей.

А Мортен добавил:

– Мне и самому жаль, что я не могу остаться. Но что поделаешь – невозможно быть одновременно в двух местах, а раз уж приходится выбирать одно или другое, то я решил идти на репетицию духового оркестра, я же давно в нём играю.

– Ты совершенно прав, – сказал Эдвард. – Духовому оркестру без тебя будет трудно, но, если у тебя всё-таки найдётся время, мы тоже будем рады тебя принять. А сейчас беги на репетицию!

В это время подошёл старичок с санками. На санках лежал громадный футляр с каким-то инструментом.

– А вот и контрабас! – сказал Эдвард. – Хорошо, что он отыскался.

Тут пришёл Аллан с несколькими товарищами.

– Мы уже знаем, куда идти, – успокоил он Лилле-Бьёрна.

– Осталось дождаться ещё одного человека, – сказал Эдвард. – Это мой друг, но он только недавно переехал в Тириллтопен. Сам он скрипач, но я надеюсь, что он станет у нас дирижёром, потому что мне самому трудновато дирижировать оркестром, сидя за пианино. Давай теперь я его тут подожду, а то ты, Лилле-Бьёрн, наверное, уже совсем окоченел на морозе.

– Нисколечко! – сказал Лилле-Бьёрн. – Я могу ещё постоять, я же тепло одет, а вы нет.

Лилле-Бьёрн остался совсем один ждать на дворе, а в физкультурном зале уже вовсю шла репетиция духового оркестра. Они здорово играли, и Лилле-Бьёрн подошёл поближе к окнам, под музыку ждать было легче и веселей.

Физкультурный зал находился в здании в дальнем конце двора, но оттуда весь двор был как на ладони. Наконец показался мужчина с футляром для скрипки. Наверняка это был тот, о ком говорил Эдвард. Лилле-Бьёрн увидел, что запоздавший музыкант направляется в сторону физкультурного зала. Он быстро подбежал к нему и подёргал за рукав.

– Вам туда, – сказал Лилле-Бьёрн, показывая ему дорогу.

– Спасибо, – сказал скрипач. – Ты уж проводи меня, пожалуйста. Представляешь, я сначала вообще забрёл не в ту школу. Вот почему я так запоздал. Не мог бы ты взять у меня скрипку? У меня пальцы совсем окоченели, так что надо растереть руки. Как же это здорово – оказаться наконец в тепле! – обрадовался он, очутившись в коридоре.

Лилле-Бьёрн тоже был этому рад. Он достаточно намёрзся, стоя на улице, а ещё он был рад, что ему дали нести скрипку и он войдёт в зал, где собрались оркестранты с инструментами.

– Тут уж не заблудишься, можно идти на звук, – весело сказал скрипач. – Я слышу, они уже настраиваются.

Лилле-Бьёрн отворил дверь, отдал скрипку хозяину и немного смутился, не зная, что делать дальше. Но тут Эдвард кивнул ему и сказал:

– Иди туда, Лилле-Бьёрн, где стоят ударные.

Смущение Лилле-Бьёрна прошло, и он снова почувствовал себя уверенно, увидев рядом бабушку, дедушку Андерсена и Тюлиньку. Народу было много, но все были заняты: водили смычком по струнам, дули в трубы, каждый играл своё, и так, наверное, и должно было быть в начале занятия, но, как только появился человек со скрипкой, воцарился порядок. Он взял в руку скрипку, вышел вперёд и сказал, обращаясь к оркестру:

– Меня зовут Оскар, и я очень рад, что раз в неделю буду играть с вами в этом оркестре. Я слышал, что некоторые из вас играют уже давно, а некоторые только начали учиться. Так даже интереснее. Давайте немножко познакомимся друг с другом. Мы можем поиграть вместе гаммы, а затем перейти к тому, что я для нас придумал. Но, прежде чем начать, нам нужно всем настроиться на ля. Эдвард, ты можешь задать нам ля на пианино?

Но Эдвард в это время с головой нырнул в свой рюкзак, отыскивая нужные ноты. Поэтому вместо него к пианино подскочил Сократ.

– Я могу, – сказал он. – Я могу достать ля. Раньше я уже это делал.

– Отлично, – сказал Оскар, а Гюро серьёзно кивнула. Она хорошо помнила, как Сократ ходил для неё когда-то за нотой ля на девятый этаж корпуса «Ц». Это было ещё давно, когда она только начала учить его играть на скрипке.

Сократ нажал на клавишу ля, и все в оркестре должны были повторить эту ноту. Гюро немножко волновалась. Раньше ей помогал настраивать скрипку Аллан. Вдруг Оскар сейчас скажет, что её скрипка плохо настроена! Она боялась, что не сумеет поправить дело, когда вокруг столько разных звуков. Но всё, кажется, обошлось благополучно.

– Сейчас мы все вместе сыграем гамму, – сказал Оскар. – Начнём с ре мажор в обычном ритме, а затем сыграем её в ритме вальса. Ты, девочка, знаешь, какой должен быть ритм вальса? – спросил он, указав на Гюро.

– Раз, два, три, – ответила Гюро.

– Козочка, – сказала бабушка. – Этим словом мы всегда проверяли, вальс это или не вальс.

– Понятно, – сказал Оскар.

Когда все сыграли гамму, он предложил:

– А теперь у нас будет игра. Я тут написал пьеску. Она называется: «Мы в Тириллтопене живём». В основном тут будут слова и разные звуки, которые вы сами придумаете, и коротенькая мелодия, которую я сочинил. Её мы вместе и сыграем. Пьеска эта про железную дорогу, как поезд едет через тоннель в Тириллтопен, и про людей, которые там живут, и зверей в лесу. Я буду каждый раз показывать, кому сейчас играть.

Они немножко поговорили, поупражнялись, затем Оскар прочитал слова, которые были написаны, и стал указывать, кому когда играть. Пьеса получилась забавная, это было почти так же, как тогда, когда Гюро и Сократ дурачились и играли не по нотам, но всё равно вышло хорошо, потому что инструменты звучали очень красиво.

– Очень весело пошло! – сказал Оскар. – Приятно было послушать, Просто отрада для слуха!

– Отрада! – подхватил Эдвард. – Так и назовём наш оркестр: тириллтопенский отрадофонический оркестр, а проще – оркестр «Отрада».

– Правильно, есть же оркестр симфонический, – сказала Тюлинька. – Но там всё очень серьёзно, без всяких там банок с горохом и прочего в этом роде.

– Первая пьеса, исполненная тириллтопенским отрадофоническим оркестром, записана на магнитофон, – объявил Оскар, – и через год, когда мы будем праздновать свой первый юбилей, мы снова сможем её прослушать. А теперь, Эдвард, пора, наверное, раздать ноты.

– Да, конечно. Мне дал на время целую кучу нот оркестр из одной городской школы. Вот очень хорошая вещь.

Он вручил ноты Оскару, и тот прочёл название:

– «The blue bells of Scotland». Как я понимаю, это значит «Синие колокольчики Шотландии», верно?

Эдвард, который стоял рядом с кипой нот в руках, вдруг изменился в лице.

– Не может быть! Ну как же так! Как же так! – воскликнул он.

– Что с тобой? – забеспокоился Оскар. – Или ты сочиняешь новую пьесу?

– Какие тут пьесы! Мы упустили одну вещь, я упустил. Надо же было об этом предупредить!

– О чём? О чём надо было предупредить?

– О пюпитрах для нот! – сказал Эдвард. – У нас нет пюпитров. Надо было, чтобы все принесли с собой по пюпитру. И в школе сейчас их не дадут. У них же как раз репетирует духовой оркестр.

– Это осложняет дело, – сказал Оскар. – Как же нам быть? Если разложить ноты перед собой на коленях, не очень-то поиграешь.

– Да уж! – согласился Эдвард.

Остальные переглянулись, и старичок с контрабасом сказал:

– Нет, так не получится.

И все остальные тоже подхватили:

– Нет. Не получится, не получится.

И только дедушка Андерсен не стал некать. Он сначала задумался, а потом сказал:

– Погодите. Я, кажется, знаю, что делать.

Он подошёл и внимательно осмотрел стены зала. С одной стороны там были окна, а с другой – голая стена, на которой не было ничего, кроме крючков и нескольких полок.

– Всё будет в порядке, – сказал дедушка Андерсен. – Только мне нужен помощник. Как ты, Лилле-Бьёрн, можешь мне помочь?

– Могу, конечно.

– Вы что, хотите смастерить деревянные пюпитры? – спросила Гюро. Она привыкла, что дома у них родители столярничают и всё мастерят сами.

– Нет, что ты, – сказал Андерсен. – Мы с Лилле-Бьёрном сейчас покажем вам одно изобретение. А вы пока что поиграйте.

И с этими словами они с Лилле-Бьёрном куда-то ушли.

Аллан встал и сказал:

– Марта, её мама, Трина, Фредерик и Эспен как раз разучили и приготовили пьесу. Они вместе играют квинтетом, и сейчас, наверное, не откажутся нам сыграть. Это полька.

Все пятеро поднялись и уселись рядом. Мама Марты раскраснелась. Как видно, она волновалась.

– Просто слов не хватает выразить, до чего вы хорошо играете! – сказал Оскар, когда они закончили. – Как же хорошо, что вы нашли время для нашего оркестра!

– Всё бы хорошо, но что мы будем делать дальше? – задумался Эдвард. – У изобретателей дела вряд ли быстро делаются.

Но тут он ошибался.

– А вот и Андерсен, – сказала Тюлинька.

Дедушка Андерсен принёс большущий моток бельевой веревки, а Лилле-Бьёрн целый мешок прищепок. Андерсен натянул веревку в несколько рядов от окна к противоположной стене.

– А теперь внимание! – сказал дедушка Андерсен. – Сядьте все по местам и подправьте веревку, чтобы она находилась на удобной высоте, а затем пришпильте ноты прищепками.

– Ну, я же говорил! – воскликнул Эдвард. – Вы самый необходимый человек в оркестре!

Ноты, точно флажки, рядами повисли на верёвочке.

– Ну, начали! – скомандовал Оскар. – Раз-два-три-четыре.

И тут вдруг рядом что-то как бабахнет!

– Нет! Нет! – воскликнул Оскар. – Что это было?

– Это бабушка заиграла на барабане, – сказала Гюро.

– Ну, знаете ли! – протянул Оскар. – Знаете, бабушка, вы уж, пожалуйста, подождите, когда я дам знак вступать!

– Это я так, просто хотела послушать, есть ли ещё голос у барабана, – виновато призналась бабушка, – я нечаянно.

– Эта пьеса вообще-то без барабана, – сказал Оскар. – Но так и быть, мы вас где-нибудь включим, и вы, кто у нас на ударных, тоже присоединяйтесь по моему знаку. Мы же играем для удовольствия. Ну, раз-два-три-четыре.

Со всех сторон неслось множество звуков, и Гюро еле слышала себя, оставалось только положиться на свои пальцы, что они не ошибутся и возьмут правильную ноту.

Они попробовали свои силы, сыграв ещё парочку пьес, и в заключение Оскар сказал:

– Ну вот. Инструменты между собой познакомились. А скоро и мы познакомимся друг с другом – ведь мы будем встречаться каждую неделю. Собираемся в следующую пятницу в то же время.

Когда они вышли из зала для хорового пения, во дворе их встретили Эрле и Бьёрн.

– Как жаль, что вы к нам не зашли! – сказала Тюлинька. – Что же вы нас не послушали!

– Мы послушали, – сказала Эрле. – Заперев гимнастический зал и сделав обход, мы остались тут и слушали вас, так что и мы тоже поучаствовали в вашей репетиции.

– Похоже, в Тириллтопене все в ладу между собой! – сказал Бьёрн.

Так оно и было в тот день, но прошла пара месяцев, и всё переменилось так, словно всё в Тириллтопене разладилось.

Нелады в Тириллтопене

В тот день, когда всё началось, Гюро как раз упражнялась на скрипке. Она готовилась к уроку с Алланом, но играла без удовольствия. Лицо у неё было насупленное и сердитое, потому что ей задан был для упражнения приём, который называется стаккато. Вообще при стаккато получается весёлая музыка, ведь стаккато означает, что звуки задорно скачут вприпрыжку, но, если играть так, как велел на этот раз Аллан, ничего весёлого не получалось. Музыка звучала скорее сердито: когда Гюро так быстро ударяла по струнам смычком, скрипка издавала какие-то писклявые и скрежещущие звуки.

Тут раздался звонок, но вместо Аллана пришла Тюлинька.

– Здравствуй, Гюро, – сказала она. – Я знаю, что ты ждёшь Аллана и нехорошо вам мешать, но мне надо было куда-то уйти. Понимаешь, мы с Андерсеном повздорили.

– Повздорили?

– Да. Я выскочила, хлопнув дверью, и вот прибежала к тебе. А теперь гадаю, надолго ли мы поссорились. Как, по-твоему, чувствует себя Андерсен, оставшись один, после ссоры со мной? Надеюсь, он чем-нибудь занялся: выделывает кораблик или раскладывает пасьянс. Ведь если отвлечься, человеку бывает легче, правда?

– Не знаю, – сказала Гюро. – А из-за чего вы поссорились?

– Он против меня. Принял другую сторону, – сказала Тюлинька. – Представляешь себе, он согласен, чтобы новую дорогу прокладывали через зелёные насаждения перед нашими корпусами, а дальше в лесу она будет пересекаться с Бабушкиной дорогой. Я знаю, ему нарочно внушили, что так нужно, а он и поверил. Вчера, когда я была у тебя, к нему заходил какой-то человек, который собирал подписи, и Андерсен подписал.

– Да-а? – сказала Гюро.

– Да. Поставил своё имя в его список, – сказала Тюлинька. – А я своё поставила в другой. Я за то, чтобы будущая дорога вообще не проходила через Тириллтопен. Её вполне можно проложить в стороне, нам всем давно пора подумать о безопасности наших детей, да и о нашей собственной, кстати, тоже!

– Неужели Андерсен не хочет об этом подумать?

– Да хочет он, хочет! Только он считает, что нужно сделать так, чтобы пожарные машины и машины «скорой помощи» могли как можно скорей подъехать всюду, куда понадобится. Не хочу больше об этом говорить! А ты упражняйся. Что-то ты сегодня какая-то сердитая. Может быть, ты тоже записалась в какой-нибудь список?

– Нет. Это я упражняюсь играть стаккато, – сказала Гюро. – Причём надо дотрагиваться до струны только кончиком смычка, а потом только лягушкой.

– Лягушкой? А что это такое? – спросила Тюлинька.

– Это самый нижний край смычка.

Тут, глядя на сердитую Тюлиньку, Гюро почувствовала, что ей стало как-то полегче играть. Она мысленно представила себе, как будто она Тюлинька и рассердилась из-за какой-то там дороги.

Тут снова раздался звонок. На этот раз это был Аллан.

Тюлинька открыла ему и встретила словами:

– Иди скорей к Гюро, она там играет на скрипке, и на лице у неё столько злости! Похоже, что-то там неладно с этим стаккато.

– Да, да, уже иду.

– Привет, Гюро, – сказал Аллан. – Я слышу, ты упражняешься. Ты каждый день так упражнялась или это только сегодня к моему приходу?

– Я упражнялась каждый день, – сказала Гюро. – Но я просто умаялась с этим стаккато, и скрипочка моя его совсем не любит. Сократу оно тоже не нравится. Он придёт сегодня сюда на урок?

– Я ждал, что он придёт, – сказал Аллан. – Но рано утром он позвонил и сказал, что, к сожалению, не может прийти. Он помогает папе рисовать плакаты. Он ещё говорил про какую-то дорогу, но я так и не понял, в чём дело.

– А что, Сократ тоже с кем-нибудь поссорился? – спросила Гюро.

– Чего не знаю, того не знаю, – ответил Аллан. – Но он говорил ужасно взволнованно, и его папа тоже, кажется, волновался. Хотел бы я знать, упражняется ли Сократ так же прилежно, как ты. Ему это легко даётся, так что более или менее всё получается, но ты добьёшься большего, если будешь как следует упражняться каждый день. Со скрипкой, знаешь ли, жульничать не годится.

Вот как! Гюро задумалась: если Сократу это легко даётся, то ей, значит, трудно, и потому приходится упражняться вдвое больше, чем Сократу.

Должно быть, у неё сделалось очень уж серьёзное выражение, потому что Аллан, поглядев на неё, сказал:

– Я считаю, что ты просто молодец, Гюро, что так много работаешь. Сама подумай, ты же ещё совсем маленькая, и представь себе, сколько лет у тебя впереди. За эти годы ты успеешь очень многому научиться. А теперь дай послушать твои упражнения.

Гюро принялась играть, и через некоторое время Аллан сказал:

– Совсем неплохо, Гюро. А теперь сыграй пьесу, которую ты готовила.

– В ней тоже над нотами часто стоят точечки, – сказала Гюро. – И значит, там всё время встречается стаккато. Но в пьесе оно не мешает, потому что тут слышишь, что оно на месте.

– Я сяду на стул и послушаю тебя, – сказал Аллан. – «Андантино» Франца Шуберта. Это же те самые ноты, которые купила для тебя Тюлинька! Наверное, и ей приятно было бы послушать.

– Угу, – кивнула Гюро. – Пускай послушает. Тюлинька! Сейчас я сыграю ту пьесу, которую вы с Андерсеном мне подарили.

– Да? – откликнулась Тюлинька. – Я уже приготовилась слушать!

– Я сыграю только один раз, хотя тут указано, что надо играть два раза, – предупредила Гюро. – Я сыграю не очень быстро, и сначала мне нужно найти ноту соль. Вот она!

Когда Гюро кончила играть, Аллан сказал:

– Ты очень хорошая девочка. Тут всё время попадалось стаккато, а ты даже не ворчала. Очень хорошо, Гюро! По-моему, ты не зря потрудилась!

– В нескольких местах было не совсем правильно, – сказала Гюро.

– Это не важно, – сказал Аллан. – Послушай, не могли бы вы с Тюлинькой приехать в среду в музыкальную школу? Тогда я позову на это время одного из моих друзей, чтобы он аккомпанировал на фортепьяно. Вот увидишь, тебе самой будет интересно. Знаешь, весной я сдаю экзамен. На этом экзамене будут проверять, как я умею учить людей музыке. Я хочу, чтобы ты пришла на этот экзамен, и мы с тобой будем выступать как учитель и ученица.

– А вдруг я не так сыграю! – испугалась Гюро.

– Ничего страшного, – успокоил её Аллан. – Когда люди учатся, они обязательно что-то играют неправильно и только потом выучиваются играть как следует. Ну, Гюро, ты мне так подняла настроение, что, если хочешь, давай сыграем что-нибудь вместе по твоему выбору, а Тюлинька нас послушает?

– Хорошо. Вот эту, – сказала Гюро. – Как же она называлась?

– «Старинная мелодия», – подсказал Аллан. – Давай попробуем!

Они дважды сыграли эту пьесу, и тогда Аллан сказал:

– Ну, пожалуй, на сегодня урок можно закончить. Скажите, пожалуйста, можно мне сегодня у вас поупражняться?

– Ну, конечно же, – сказала Тюлинька. – А я поднимусь наверх и поставлю чайник к приходу Эрле и Бьёрна.

Гюро ещё немножко побыла в подвале. Она уже хотела было убрать скрипку в футляр, но тут Аллан остановил её:

– Дай-ка поглядеть, Гюро, как там у тебя поживают струны. Ой-ой-ой, они же все усыпаны канифолью. Надо их немножко почистить.

Аллан достал чистую белую тряпочку и протёр струны. Когда он тёр, струны так и скрипели.

– Вот так-то! – сказал Аллан. – Помни, Гюро, струны надо держать в чистоте! Ну всё! Жду тебя в среду.

И с этими словами Аллан начал сам готовиться к уроку и разучивать то, что ему было задано. Сначала он взял на скрипке несколько протяжных звуков, потом, улыбнувшись Гюро, поиграл стаккато. Но затем он так погрузился в свои упражнения, что забыл про неё. Гюро немножко послушала и отправилась наверх к Тюлиньке.

На кухне Гюро Тюлиньку не застала. Чайник стоял на плите, а Тюлинька сидела в комнате над телефоном.

– Как лучше: позвонить Андерсену и попросить его помириться или спросить, не забыл ли он купить к обеду молока и картофельного пюре или что-нибудь ещё в этом роде? Что касается дороги, то тут я ему не уступлю, об этом даже не стоит говорить. А может быть, лучше ты, Гюро, ему позвонишь и послушаешь, какой у него голос, чтобы узнать, в ссоре он со мной или, может, соскучился? Я наберу номер, а ты возьмёшь трубку, ладно?

– Ладно, – сказала Гюро. – Это я могу… Дедушка Андерсен, это ты?

– Да, я, – ответил дедушка Андерсен.

– Ты ещё в ссоре? – спросила Гюро.

– Вот ещё! А с тобой у нас и вовсе ссоры не было.

– А с Тюлинькой ты в ссоре? – серьёзно спросила Гюро.

– Нет, – сказал Андерсен. – Может быть, ты передашь трубку ей самой?

– А ты не забыл, что сегодня надо было купить пюре… и молоко тоже?

– Не забыл, – сказал Андерсен. – Хорошо ты сегодня играла?

– Не совсем хорошо, но зато очень много, – сказала Гюро. – Так много, что даже руки устали.

– Молодец, – похвалил её Андерсен. – Помнишь, в пятницу мы идём на репетицию оркестра «Отрада», так что в пятницу мы увидимся. Виделась сегодня с Сократом?

– Нет. Он остался рисовать какой-то плакат.

– Ну да, понятно. Можно мне Тюлиньку?

– Тюлинька! – обернулась Гюро. – Он хочет говорить с тобой.

– Значит, хочет, – сказала Тюлинька, и лицо у неё повеселело.

– Ну что ты, милая? – сказал Андерсен. – Всё ещё готова вспыхнуть, как пороховая бочка?

– Нет, уже остыла, – сказала Тюлинька. – Но остаюсь при своём мнении.

– И я тоже, – сказал Андерсен. – Но не ссориться же нам из-за этого!

– Действительно! – сказала Тюлинька. – И вообще нам пора садиться за стол обедать.

– Конечно, – согласился Андерсен. – А я приготовлю что-нибудь вкусненькое. Авось это поможет. А потом я объясню тебе, почему я пришёл к такому мнению насчёт дороги.

– А я объясню тебе своё мнение, – сказала Тюлинька. – Тогда мы, по крайней мере, поймём, кто как думает и почему. Ты раскладывал сегодня пасьянс или мастерил кораблик?

– Я мыл посуду, а теперь собираюсь пойти в магазин. Гюро напомнила мне про пюре и молоко. А затем я сочиню для тебя изысканный обед к твоему приходу.

– Отлично! Значит, мы больше не в ссоре, а просто разошлись во мнениях.

– Можно и так сказать. Ну, пока, до встречи!

Тюлинька положила трубку и обернулась к Гюро с весёлым и довольным выражением:

– Какой же он добрый! Знаешь, что он мне сказал? Он сказал, что сочинит мне изысканный обед. А такие слова не во всякой семье говорят друг другу.

Подписные листы!

Гюро не интересовала новая дорога, не задумывались над этим ни Эрле и Бьёрн, ни Лилле-Бьёрн, во всяком случае на первых порах. Точно так же не волновал этот вопрос и обитателей лесного домика. Они уже что-то слышали про новую автомобильную дорогу, но как-то ещё не успели разобраться, из-за чего идут бои в Тириллтопене. А там действительно уже развернулись настоящие бои. Люди, конечно, не шли стенка на стенку и не сражались на кулаках, но перестали друг с другом здороваться и вообще стали вести себя странно, во всём этом было мало приятного.

Как-то раз бабушка сидела дома одна. Отец уехал на грузовичке, мама тоже ушла на работу. С некоторых пор она устроилась продавщицей в пристанционный киоск, потому что училась в музыкальной школе играть на флейте, а за занятия нужно было платить, вот она и решила сама заработать на свою учёбу. Да и вообще дополнительный заработок никогда не лишний, детям часто надо было что-то купить, и она рада была, что может, когда нужно, подкинуть на это деньжат. Марен была на занятиях, она теперь училась в гимназии, а Мартин ушёл в ремесленное училище, он с детства мечтал стать столяром, и остальные дети тоже были в школе. Мортен тоже был в школе, так что бабушка осталась одна – не так чтобы совсем уж в одиночестве, потому что с ней оставалась Самоварная Труба, рядом были курочки, коровка Роза и Бычок, но они находились в хлеву, дремали, пережёвывали жвачку, так что хоть и были рядом, но с ними не потолкуешь.

Самоварная Труба тоже спала, а бабушка уже переделала на сегодня все дела. Она приготовила обед, а теперь присела отдохнуть за чашечкой кофе.

– Ну что, может, пойдём прогуляемся? – сказала бабушка. – Старушка ты у нас стала, Самоварная Труба, совсем, как я. Но и на старости лет нельзя сдаваться. Если лежмя лежать, это добром не кончится, того гляди залежишься так, что ноги ходить откажут. Эх, жаль, что Индивид уехал от нас в Вестланн, он тебя подзадоривал побегать. Помнишь ещё, как вы носились с ним по двору?

Самоварную Трубу так разморил сон, что она и ухом не повела на эти слова. Но когда бабушка позвала: «Пошли, Самоварная Труба! Давай прогуляемся по двору!» – собака поднялась.

– В лесу дорога такая скользкая, что того гляди свалишься, а то, не приведи бог, ещё и ногу сломаешь.

Самоварная Труба не могла не согласиться с мнением бабушки, поэтому она послушно ходила за ней по пятам вокруг двора. Пока они гуляли себе потихоньку, бабушка потянула носом воздух и сказала:

– Чуешь, Самоварная Труба, что весна уже не за горами? Скоро нам с тобой можно будет посидеть на солнышке и не надо будет навьючивать на себя столько всякой одежды.

Самоварную Трубу одежда, правда, меньше всего заботила, но, когда ей напомнили про посиделки на солнышке, она обрадовалась. Так, под разговоры, они с бабушкой много раз обошли двор по кругу.

– Посмотри-ка на деревце Мортена, – сказала бабушка. – Видишь, как оно подросло. Летом в засуху он прилежно его поливал.

И как раз на этих словах у Самоварной Трубы дёрнулся хвост, а затем настороженно поднялась голова. Она смотрела не на дерево Мортена, а на лесную дорогу, потому что на ней показались какие-то люди. Это были две женщины. Самоварная Труба на всякий случай залаяла и побежала к калитке. Собака, наверное, думала, что у неё очень грозный вид, она ведь служила сторожем, и сейчас, когда бабушка осталась в доме одна, выполняла свои обязанности с особенным усердием.

– Ну, будет тебе пугать людей! – сказала бабушка. – Ты же видишь, это всего лишь две женщины. Сама посмотри, как скользко сейчас на дороге, вон как они медленно идут.

Обе женщины шли словно по канату, с трудом сохраняя равновесие, а подойдя к калитке, одна даже схватилась руками за столб. Она сказала:

– Наконец-то мы добрались. Это был ужасный поход!

– Да уж, – сказала вторая. – Но совершенно необходимый. Можно к вам войти? – спросила она у бабушки.

– Конечно, – сказала бабушка. – Мы только рады новым гостям… Я тут как раз сварила кофе, и не одну чашечку, в кофейнике осталось ещё достаточно. Сейчас подогрею, и можно подавать на стол. Вот только вафель сегодня нет, но зато остались от Рождества трубочки.

– Спасибо большое, – сказала одна из женщин. – Но мы совсем не за тем.

– Спасибо, но мы не хотим вас утруждать, – сказала другая.

Но, войдя в кухню, гости передумали и перестали отказываться от кофе с пирожными. Сначала они только нахваливали, как же уютно в лесном доме, а затем одна начала про главное:

– Понимаете, мы решились на такой дальний поход, так как для этого есть особенная причина. Хотя вы и живёте довольно далеко от Тириллтопена, но как-никак для вас этот город тоже не чужой. Вот мы и пришли, чтобы вы тоже поставили свою подпись в нашем листе. Как вы, согласны его подписать? Мы собрали уже много подписей.

– Да что ж вы, милые! – воскликнула бабушка. – Неужто вы ходили в такую даль только ради моей подписи!

Бабушка даже загордилась собой, но в то же время и растерялась немного, потому что не могла вспомнить, где у неё перо и очки.

– Перо у нас есть, – сказала женщина. – Мы хотим подать бумагу по поводу предполагаемого строительства дороги через Тириллтопен. Иногда трудно бывает понять, чего людям надо. Вот к нам хотят провести автомобильную дорогу, она стоит больших денег, а некоторые вдруг заявляют, что они против. Они хотят, чтобы дорога прошла в стороне от нас. Но тогда нам ведь не будет от неё никакой пользы. Поэтому очень важно, чтобы вы, одна из старейших жительниц нашего округа, поддержали наше мнение.

Бабушка не очень внимательно прислушивалась к тому, что там они говорят. Она только думала, куда запропастились её очки. Вчера она читала на ночь в постели. Верно! Но потом так и заснула с очками на носу и обнаружила их уже ночью. Она их сняла и спросонья куда-то положила. А что было потом? Надевала она их днём или нет? В хлев она не ходила в очках, там они ей не нужны. Но Мортен, перед тем как уйти в школу, попросил бабушку прочесть его сочинение. Тогда она надевала очки, а потом выходила во двор провожать Мортена. Потом она вернулась домой готовить обед и чистила картошку, для этого очки не понадобились. Стараясь вспомнить, бабушка обводила глазами комнату.

Подумав, что она не хочет ставить свою подпись, гостьи сказали:

– Вы, конечно, не обязаны подписываться, если не хотите. Но мы были бы очень рады, если бы вы согласились.

– Да я пожалуйста, – сказала бабушка. – Вот только никак не вспомню, где лежат очки.

– Ну, это не беда, – обрадовалась женщина. – Мы вам покажем, где расписываться: вот тут, после предыдущей фамилии, а почерк – это неважно. Знали бы вы, какие бывают подписи! Некоторые и прочитать невозможно, но здесь это не имеет значения.

– Раньше-то у меня, бывало, красиво получалось писать, – сказала бабушка. – Когда я была маленькая, учительница хвалила меня за письмо, а теперь как-то нечасто приходится это делать. Я больше люблю почитать.

– Я вас понимаю, – сказала женщина. – Вот здесь подпишитесь, и всё. Этим вы сделаете полезное дело для Тириллтопена.

– Да, Тириллтопен – хороший городок, – сказала бабушка. – И если моя подпись пойдёт ему на пользу, я с радостью подпишусь. Уж как-нибудь авось и без очков сумею накорябать свою фамилию.

Бабушка долго выводила каждую букву, стараясь всё-таки, чтобы подпись получилась поаккуратнее. Закончив писать, она вздохнула с облегчением. Казалось, она осталась довольна.

– Надеюсь, что это можно будет прочесть, – сказала она.

– Уверена, что всё получилось как надо, – сказала женщина. – Огромное вам спасибо. Ну, мы пошли. Нам ещё многих нужно обойти. Надо сказать, что до вас добираться ужасно скользко. Даже страшно подумать, что назад надо той же дорогой.

– Сейчас я вам обеим дам по клюшке, – сказала бабушка.

Мортен и бабушка вырезали и остругали много клюшек, так что бабушке было из чего выбирать, когда она отправлялась во двор или в дальний поход за покупками в Тириллтопен.

– Спасибо вам, – поблагодарили женщины бабушку и пошутили: – Ну вот, поплетёмся теперь, как калеки с клюкой.

Женщины вышли за калитку, но Самоварная Труба не замахала им на прощание хвостом. Собака не чувствовала уверенности, что они ей понравились, а когда увидела, что они уносят бабушкины клюшки, то и вовсе разлаялась.

– Будет, будет тебе! – сказала бабушка. – Это не опасные гости, да и сами пугливые, так что тебе нет нужды так стараться. Пошли лучше домой.

Они вернулись в дом, бабушка принялась убирать со стола и тут вдруг нашла свои очки. Они лежали возле железной коробки с печеньем. И тут она вспомнила, что надевала их, когда доставала из коробки трубочки. Они очень ломкие и легко крошатся, поэтому ей тогда понадобились очки. Ну что ж – теперь уж ничего не поделаешь! Бабушка была в хорошем настроении, немножко гордилась собой и сказала Самоварной Трубе:

– Видишь, они не пожалели времени, чтобы прийти ко мне, моя помощь была важна для Тириллтопена.

Бабушка посидела, размышляя над недавним происшествием, затем взяла книжку и продолжила чтение. Она подумала было выпить ещё чашечку кофе, но потом сказала себе:

– Нет, хватит уже, пора остановиться. Слышишь, Самоварная Труба, нельзя целый день беспрерывно хлебать кофе, это вредно для здоровья.

Самоварная Труба не ответила, она стояла, уставившись в миску для воды. В миске было пусто.

– Как же это я так запамятовала, – сказала бабушка. – Розе дала, Бычку дала, курицам дала, а тебя и забыла! Сейчас будет тебе вода!

Бабушка взяла ковшик и налила в миску воды, Самоварная Труба бросилась лакать воду с таким удовольствием, словно это была самая вкусная вещь на свете – что там какой-то кофе!

Только бабушка устроилась почитать, как вдруг в дверь постучали. Самоварная Труба вскочила и с лаем бросилась к двери.

– Ладно, ладно, – сказала бабушка. – Правильно, что полаяла пострашней. Если там нехорошие люди, они испугаются, а если хорошие, тогда перестань.

Бабушка взглянула в кухонное окно и увидела под дверью двоих молодых парней.

– Здравствуйте, бабушка! Извините, если помешали! Мы хотели поговорить со всеми, кто живёт в доме.

– Кроме меня сейчас никого нет, – сказала бабушка.

– Эдвард нам так и сказал. Надо было нам подождать до вечера.

– Так вы знаете Эдварда? Тогда заходите, пожалуйста. Слышишь, Самоварная Труба, хватит тебе, замолчи! Выпьете кофейку?

– Нет, спасибо, – отказались ребята. – У нас мало времени. Мы только расскажем, по какому делу пришли, и пойдём дальше. А дело в том, что через Тириллтопен хотят провести дорогу шириной восемь метров, от этого пострадают зелёные насаждения и пойдут выхлопные газы – одним словом, ничего хорошего. Поэтому мы считаем, что дорогу надо прокладывать в обход, чтобы нам не волноваться за детей и чтобы не страдать от уличного шума. Вот мы и пришли к вам с подписным листом и просим вас тоже поддержать нас и поставить свою подпись.

На этот раз бабушка знала, где её очки, они уже были у неё на носу. Поэтому она внимательно выслушала, что говорят парни. Когда они кончили, она кивнула:

– Вот вы объяснили толково. Которые раньше-то приходили, тех я не очень поняла, что им надо. А Эдвард после меня будет смотреть, что тут написано?

– Да, – сказали ребята.

– Тогда я уж постараюсь написать поразборчивей, – сказала бабушка.

На этот раз она была в очках и хорошо видела буквы. Подписавшись, она посмотрела, что получилось:

– Вроде бы прилично на вид.

– Не то слово, – сказал один из ребят. – Очень даже здорово. Мне бы так писать, но нас теперь этому не учат. Спасибо вам, бабушка! Всего вам доброго и передайте привет вашим домашним. Мы ещё зайдём к ним попозже.

Ребята ушли, а бабушка села в кресло-качалку и занялась вязанием. Повязав немного, она вдруг задумалась. В ушах у неё явственно зазвучали голоса первых посетительниц. Когда они приходили, все мысли бабушки были заняты только тем, как бы найти очки, и она плохо слышала, что они ей говорили. А ведь говорили они, что не согласны с прокладкой новой дороги в обход Тириллтопена! Они хотели, чтобы дорога шла через самый центр, и бабушка поставила свою подпись в их список.

– Ох, Самоварная Труба, что же это я наделала! Я ведь, можно сказать, поступила как мошенница, если расписалась на обоих листах и отдала свой голос за ту и за другую сторону!

Бабушка совсем расстроилась. И тут снова в дверь постучали. Бабушка затаилась как мышка, чего нельзя было сказать о Самоварной Трубе. Глядя на то, что бабушка не встаёт и не идёт отворять дверь, она перестала лаять. Ведь раз бабушка молчит, то Самоварная Труба как будто осталась одна в пустом доме, и тут вся её храбрость куда-то пропала.

– Бабушка, это я – почтальон! – послышалось из-за двери. – Я только хотел, чтобы вы расписались на этой бумажке. Я принёс вам посылку.

– Ну уж нет! – ответила бабушка. – Ни за что не буду расписываться ни на каких бумажках. Даже и не проси!

– Да, но без расписки я не могу отдать вам посылку, – ответил голос за дверью.

– Можешь не уговаривать. Я и так уж сегодня нарасписывалась. С меня хватит!

И в этот самый момент пришли Гюро, Тюлинька и Сократ. Они ходили в лес погулять перед обедом и по пути решили завернуть к бабушке.

– Как вы, бабушка? Уж не заболели ли? – спросила Тюлинька.

– Да нет. Чувствую я себя вроде бы хорошо, – сказала бабушка. – Да вот нынче утром так отличилась, что и сказать стыдно.

– Она говорит, что не станет расписываться, – сказал почтальон. – А без расписки я не могу отдать ей посылку.

– Давайте я за неё распишусь, – предложила Тюлинька. – Я напишу, что расписываюсь за бабушку, и поставлю свою подпись. По-моему, этого будет достаточно.

Тюлинька получила посылку. Она оказалась увесистой. Почтальон сказал:

– Я принёс её, чтобы бабушке не ходить за ней на почту. Это же вон как далеко. Передайте ей привет и объясните, в чём дело.

– Большое спасибо, – сказала Тюлинька. – Вы были очень добры.

– Можно нам войти? – спросила Гюро.

– Только если не за подписью, – ответила бабушка.

– Мы не за подписью, – сказал Сократ. – Мы отдать посылку.

Тогда бабушка их впустила.

– Мы тоже все получили посылки, – сказала Тюлинька. – И Гюро, и я, и Сократ. Нам с Андерсеном прислали выдержанный сыр, а Гюро и Сократу – по деревянной ложке.

Бабушка вскрыла посылку, и в ней оказался целый круг козьего сыра. При нём было вложено письмецо: «Бабушке из лесного домика от Индивида. Это настоящий козий сыр – скромный подарок в знак благодарности за тёплый приём, который оказывали ему Вы и Самоварная Труба. С сердечным приветом маме и папе от Индивида, который жив-здоров и доволен своей жизнью в Вестланне».

Бабушка заметно повеселела, но снова вспомнила давешнее приключение и рассказала всё Тюлиньке.

– Как ты думаешь, что они сделают со мной, когда узнают, что я подписала оба листа? – спросила она.

– Не расстраивайся, бабушка, – сказала Тюлинька. – Ты не виновата, что какие-то люди обходят чужие дома и дурят всем головы, они хоть кого уболтают. Я всё объясню Эдварду. Так что ты не волнуйся. А вообще, скажу я тебе, в Тириллтопене сейчас такое творится, что просто тошно, вот мы и решили лучше зайти и повидаться с тобой.

– До того тошно?

– Там кругом нелады, все перессорились из-за этой несчастной дороги, – сказала Тюлинька.

– А я вот сама с собой не в ладу, а это ничуть не лучше.

– Вот увидишь, всё у тебя уладится, – сказала Гюро.

Но бабушка, казалось, не поверила. Во всяком случае, сегодня она на это не надеялась.

Даже веселее, чем бегать

Гюро сидела, дожидаясь прихода Тюлиньки, потому что Тюлинька должна была отвезти её в музыкальную школу. Эрле и Бьёрн ещё были дома и разговаривали на кухне, а Лилле-Бьёрн уже ушёл в школу. Гюро думала о предстоящем дне, впереди было много чего интересного, но в то же время она слышала, о чём говорят Эрле и Бьёрн. Они дали себе передышку после утренних дел. Они уже успели привести в порядок школьный двор, отпереть все двери и зажечь в помещениях свет – одним словом, выполнили всё, что полагалось утром.

– Меня никто не заставит подписывать какие-то листы, – сказала Эрле.

– Бедная бабушка! Ведь это надо же было так заболтать человека, чтобы он подписал оба листа! У нас ведь и без того есть дорога, по которой могут ездить автомобили.

– Беда только в том, что тогда, когда строился Тириллтопен, никто не ожидал, что будет столько машин. Никому и в голову не приходило, что все будут на них ездить, и поэтому дорога у нас такая узкая, что на ней две машины еле-еле могут разъехаться. А всё из-за того, что вся обочина заставлена припаркованными машинами.

– Но и тротуары у нас такие, что не позавидуешь, – сказала Эрле. – До того покатые, что только чудом с них до сих пор ещё никто не соскользнул зимой на проезжую часть.

– Ты права. И мостовая слишком узкая, – сказал Бьёрн.

– Но ведь можно же её расширить. И сделать там одностороннее движение, тогда не надо будет думать, как разъехаться со встречным автомобилем.

– Н-да, – сказал Бьёрн. – Но деньги-то отпущены на новую дорогу.

– Ну и пусть! – сказала Эрле. – Но разве обязательно дорога должна быть автомобильной? Разве нельзя сделать дорогу для людей – человеческую дорогу, если можно это так назвать, а рядом будет велосипедная.

– А ведь это мысль! – сказал Бьёрн.

– Может, выступишь с таким предложением на собрании, которое назначено на четверг? – спросила Эрле.

– Я выступлю? С какой стати я буду выступать, когда придумала это ты? Ты можешь выступить и сама, а я тебя поддержу.

– Может быть, мы останемся одни со своим мнением, – засомневалась Эрле.

– Это ничего не значит. По крайней мере, мы выскажем свою точку зрения.

Эрле и Бьёрн ещё продолжали разговор. Гюро уловила отдельные слова, что-то про велосипеды и санки, но больше уже не стала слушать, потому что пришла Тюлинька.

– Извините, что я задержалась, – сказала она, – но если выйти прямо сейчас, мы успеем на электричку, даже если идти не спеша. Как хорошо, что ты уже собралась, Гюро!

– Пока, Гюро, – сказал Бьёрн. – Всего хорошего. Желаю тебе поиграть от души.

– Спасибо, Тюлинька, что согласилась её проводить, – сказала Эрле. – Удачи тебе, Гюро!

Тюлинька и Гюро отправились в путь. Сегодня они мало разговаривали по дороге. Тюлиньке было не до разговоров, потому что было скользко, и ей надо было внимательно смотреть себе под ноги, чтобы не брякнуться на ужасно покатом тротуаре, а Гюро мысленно играла на скрипке: дм-дм-дм-дм-дм-дм-дм-дм.

Они доехали на поезде до города, сделали пересадку и наконец добрались до музыкальной школы. Гюро давно уже там не бывала – в последнее время Аллан давал ей уроки на дому, и она была рада снова повидать школу. Некоторых больших мальчиков и девочек она уже знала в лицо. Кто-то из них пел, прохаживаясь взад и вперёд, а из маленьких классных комнат со всех сторон неслись звуки музыки, и, хотя каждый там играл свою мелодию, никто никому не мешал. Все были так заняты своим делом, что не обращали внимания на других.

Тут подошёл Аллан с другим взрослым мужчиной. У Аллана были бакенбарды, а у этого – маленькая бородка, широкие, густые брови и очки, из-за очков на Гюро внимательно смотрели спокойные глаза.

– Здравствуй! Это ты – Гюро? А меня зовут Арне. Аллан сказал, что ты согласна, чтобы я сегодня поиграл вместе с тобой. Только бы у меня получилось! Ты принесла мне ноты для фортепьяно?

– Да, – сказала Гюро.

– Послушай, Гюро, – сказал Аллан. – Ты не против, если к нам придёт мой учитель? Я сказал ему, что весной хочу привести тебя на свой экзамен, так что нужно, чтобы сегодня он тебя послушал. На экзамене ты будешь играть этюды и понемножку из остального, сегодня же ты сыграешь только своего Шуберта. Ну а пока заходите оба в класс и порепетируйте вдвоём.

– А можно, Тюлинька тоже тут посидит при учителе? – спросила Гюро.

– Конечно, можно. Может быть, и ещё несколько человек захотят послушать. Как тебе это – ничего?

– Ничего, конечно, – сказала Гюро.

Она отправилась в класс, где стояло пианино, на котором сейчас готовился к их общему вступлению Арне.

– Такая незадача! – пожаловался он. – Когда я волнуюсь, у меня потеют руки.

– У меня тоже. Но я ношу с собой платочек и вытираю ладони, когда надо.

– Давай быстренько порепетируем вместе. Мы с тобой теперь одна команда и будем помогать друг другу, как только можем. Ты уж не сердись на меня, если я вдруг ошибусь!

– Не буду, – улыбнулась Гюро.

Ей даже как-то стало спокойнее оттого, что Арне тоже волнуется. Конечно же она не будет на него сердиться:

– И с Алланом мы тоже в одной команде.

– А как же иначе! – подтвердил Арне.

Они успели сыграть пьесу дважды, прежде чем в дверь постучали. Пришли Тюлинька и Аллан, и две девушки, и с ними мужчина, уже немолодой, голова у него была седая, а сам он большой и довольно толстый.

– Так это и есть твой вундеркинд[2], Аллан? – спросил он громко.

– Нет, – сказал Аллан. – Гюро, к счастью, не вундеркинд, но, как мне кажется, она дружит со скрипкой и прилежно занимается, а это, по-моему, гораздо лучше, чем быть вундеркиндом.

– Что верно, то верно. Поди, она ещё и читать-то не умеет, вон она какая маленькая. А ноты она разбирает?

– Она их как орешки щёлкает, – весело сказал Аллан. – Только вот со счётом не всегда ладится. Но ничего, понемногу научится.

– Ну, что, наверное, она сумеет сыграть нам песенку «Бе-бе овечка»[3], – сказал старый учитель.

При этих словах он улыбнулся, так что с ним было совсем не страшно. Гюро ничего не сказала и только молча на него смотрела. Она почувствовала, что Аллан тоже волнуется. Наверное, он побаивается учителя. Гюро Аллана не боялась, а сейчас они все трое – Гюро, Аллан и Арне – были одной командой. Арне подмигнул ей, как будто напоминая об их уговоре: «Теперь, мол, мы с тобой оба заодно, Гюро».

Гюро кивнула, поставила палец на соль, и они начали играть.

Когда они закончили, все, кто был в классе, захлопали. Гюро даже вздрогнула. Пока они играли, она ни на что другое не обращала внимания. Играть с Арне было интересно. Он встал из-за пианино, подошёл к Гюро, пожал ей руку и поклонился.

– У нас неплохо получилось, – сказал он. – Может быть, я не всегда поспевал за тобой, ты, видно, любишь побыстрее, вот и убегала от меня.

Когда он это сказал, Гюро живо вспомнила, как весело бывает бежать быстро-быстро, но тут она перевела дыхание и уже спокойно посмотрела на Аллана и старого учителя.

– Я согласен, приводи на экзамен эту девчушку, – сказал тот. – Я-то думал, что ты выберешь кого-нибудь постарше, но сегодня мне понравилось. Приходи, Гюро, мы будем рады тебе, – сказал он. – Сейчас мне пора на урок, но уже весной мы с тобой снова увидимся.

С этими словами учитель ушёл, а Аллан, Гюро и Арне ещё остались в классе и поговорили о том, как они только что играли, и Арне сказал:

– Я с радостью готов ещё с тобой сыграть!

– Спасибо, что ты пришла, Гюро, – сказал Аллан. – Сейчас у нас начинается урок сольфеджио[4], так что нам надо идти. Всего хорошего! На той неделе я приду и мы позанимаемся, а кроме того, в пятницу мы с тобой будем играть в тириллтопенском оркестре. Ты поучила свою партию?[5]

– Угу, – кивнула Гюро.

Затем они с Тюлинькой поехали домой. Гюро возвращалась радостная, ей так понравилось играть с этим Арне! Это было так весело, как бегать. Даже, может быть, ещё веселей.

Тюлинька проводила её домой, приготовила поесть, а когда они подкрепились с дороги, спросила:

– Ничего, если я сейчас уйду к Андерсену?

– Ничего.

Все дела были позади, и теперь Гюро была свободна. Она взяла с собой Вальдемара и Кристину и пошла погулять на дворе. Сначала она отправилась на горку, с которой раньше каталась на лыжах, но снег подтаял и превратился в кашу, потому что сегодня целый день светило солнце, и Гюро вернулась на площадку перед домом дворника. Она подумала, что хорошо бы достать трактор и машинку, которую ей подарил Лилле-Бьёрн. На площадке местами оставался снег, его не весь убрали. Бьёрн смастерил для игрушечного трактора деревянный скребок, его можно было прикрепить спереди, и получался хороший снегоочиститель, чтобы сделать дорожки.

– Вот тут автомобильная дорога, – сказала Гюро, сбегав за машинкой, которая оставалась возле санок. – Смотрите, Вальдемар и Кристина, вот здесь тротуар, и запомните – на проезжую часть нельзя выбегать!

Но Кристина нарочно не послушалась и выскочила на дорогу прямо навстречу автомобилю. К счастью, автомобиль вовремя затормозил и не задавил Кристину. Но Гюро сказала:

– Нет, так больше нельзя. Надо сделать человеческую дорогу для людей, а рядом маленькую дорожку для велосипедов. Когда мы с Сократом будем кататься на велосипедах, тут не должно быть автомобилей.

И Гюро принялась за работу. Она начала прокладывать дорогу, и не прямую, а извилистую. Когда дорога была готова, Вальдемар и Кристина стали по ней гулять, но скоро у них устали ножки.

– Надо сделать скамейки, – сказала Гюро. – Погодите, сейчас я вернусь, только сбегаю в подвал.

Из подвала она вернулась с обрезками дерева, она разложила вдоль дорожки маленькие чурбачки, и это были скамейки, а затем сбегала на лесную опушку и принесла оттуда сухих веточек. Они изображали деревья. Гюро воткнула их вдоль дорожки по обе стороны. Затем взяла небольшую деревяшку и сказала:

– Это будет у нас дедушка Андерсен. Он быстро устаёт, когда дорога идёт в гору, а теперь ему будет где отдохнуть, потому что тут мы поставили скамейку.

С этими словами Гюро поставила деревяшку на чурбачок возле дорожки. Она так увлеклась и разговорилась, что не заметила, как к ней подошли Сократ и Эдвард и теперь молча наблюдали за тем, что она делает.

– Когда люди гуляют по человеческой дороге, они берут из дома что-нибудь перекусить. Дедушка Андерсен принёс с собой кофе в термосе, а у меня с собой сок и бутерброды. Летом, если захочешь, по дорожке можно кататься на велосипеде, а зимой на санках.

Тут уж Эдвард больше не мог удержаться.

– Что это ты тут придумала такое замечательное? – спросил он.

– Это Тириллтопен, – сказала Гюро. – Вот здесь проходит наша старая автомобильная дорога. Её мы немного расширим, потому что тротуар нам больше не нужен, а это человеческая дорога, для людей. А узенькая дорожка рядом будет для велосипедов и санок, а по бокам – много деревьев и скамеек.

– Да это же просто здорово! – воскликнул Эдвард. – Неужели это ты всё сама придумала?

– Нет, человеческую дорогу придумала мама, зато я придумала скамейки и деревья, а то моя Кристина чуть было не попала под колеса, когда выскочила на мостовую. Поэтому по мостовой, где ездят автомобили, ходить нельзя, а по человеческой дороге дети могут спокойно ходить, тут безопасно.

– А мы с папой сделали плакат за то, чтобы строить объездную дорогу, – сказал Сократ. – Ты должна выступить на нашей стороне.

– Погоди, Сократ, – сказал Эдвард. – Сдаётся мне, что тут появилась ещё одна сторона со своим мнением.

Он присел на корточки и ещё раз внимательно присмотрелся, как замечательно всё устроила Гюро.

– А как же мы будем очищать эту человеческую дорогу от снега? – засомневался он. – Снегоуборочная машина тут вряд ли проедет.

– А и не надо, – сказала Гюро. – Это можно сделать на тракторе, у него же есть снегоочиститель.

И тут к ним подошли Эрле и Бьёрн.

– А вот и вы! – сказала Эрле. – Ну как, Гюро? Хорошо прошло выступление?

– Угу, – кивнула Гюро.

– Вообще-то мы пришли к вам просить, чтобы вы поддержали предложение нашей стороны, – сказал Эдвард. – Но теперь я уже не знаю.

– Нет, – покачала головой Эрле, – мы никому не отдадим свою подпись, потому что нам не нравится ни то, ни другое предложение.

– Я уже знаю, о чём речь, – сказал Эдвард. – И это очень даже неплохо.

– Уже знаешь? – удивилась Эрле. – Но я ещё никому, кроме Бьёрна, об этом не говорила.

– Должно быть, Гюро что-то услышала, – сказал Эдвард. – И кое-что добавила от себя. Вот посмотрите! Она ещё придумала поставить скамейку для Андерсена и для остальных, чтобы всем было где посидеть, и велосипедную дорожку, и деревья по сторонам. По-моему, так будет очень здорово. Пошли, Сократ, у нас впереди много работы!

Никто не понял, какой работой он собирается заняться, но Гюро показалось, что он сказал что-то вроде «заново рисовать».

Наступил четверг, и в этот день в Тириллтопене произошло сразу много всего удивительного. Сначала к Гюро вдруг ни свет ни заря пришла Тюлинька. Как видно, она шла очень быстро, так как щёки у неё были красные-красные.

– Ты что, опять хлопнула дверью и рассорилась с Андерсеном? – спросила Гюро.

– Да нет. Весь ужас в том, что я даже подумала, уж лучше бы мы рассорились. Андерсен как-то странно себя ведёт. Знаешь, что он сказал? «Ну, Тюлинька, говорит, сегодня ты уж как-нибудь управляйся сама, а мне некогда готовить обед, так что лучше тебе побыть у Гюро до вечера. Там на школьном дворе будет общее собрание». – «А ты-то куда на весь день?» – «Я – в молодёжную школу[6]». Он сказал об этом совершенно спокойно, как будто для пожилого человека ходить в молодёжную школу – это самое обыкновенное дело! «Мы что, поссорились?» – спрашиваю я. «Ну что ты, милая моя! Погоди, может быть, ещё день не кончится, а у нас уже пройдут все разногласия», – сказал он на прощание и ушёл.

– Во всяком случае, насчёт собрания на школьном дворе всё верно, – сказала Эрле. – И хорошо, что оно будет. Пора наконец людям встретиться и поговорить обо всём. А то многие уже так рассорились, что еле здороваются друг с другом.

– Да, у Нюсси в семье вообще дела плохи, – сказала Тюлинька. – Нюсси и её папа за одну партию, а мама – за другую. А Нюсси, ты только подумай, на переменках даже не разговаривает с Авророй, потому что у них различные взгляды! Ну, авось как-нибудь всё со временем утрясётся. Я тут у тебя посижу на телефоне, Эрле, так что ты спокойно можешь заниматься своей работой.

После того как уроки кончились и дети разошлись по домам, Эрле и Бьёрн с особой тщательностью подмели школьный двор. Вскоре подъехал большой грузовик. Сегодня он работал не грузовиком, а изображал сцену. На платформе кузова установили микрофон и трибуну, а грузовик подогнали в дальний угол школьного двора, чтобы выступающие могли видеть весь двор. Гюро смотрела с большим интересом, для неё это было что-то особенное, вроде Семнадцатого мая[7]. Все были в приподнятом настроении и торопились закончить приготовления.

Гюро, и Лилле-Бьёрн, и Мортен тоже помогали наводить красоту, они шли следом за трактором, лопатами убирали остатки снега и утаптывали площадку, если где-то оставались неровности. На водительском месте сидела Эрле с задумчивым выражением на лице. Она собиралась выступить на собрании и, конечно, немножко боялась.

Тут подошёл Бьёрн:

– Давай я тебя сменю на тракторе, а ты можешь идти, повторить свою речь, раз уж ты решилась выступить перед народом.

– Не дразнись, пожалуйста, – сказала Эрле. – Вдруг у меня не хватит смелости!

– Я думаю, ты справишься, – успокаивал её Бьёрн. – Я же сказал, что поддержу тебя.

Многие сегодня, вернувшись с работы и наскоро пообедав, оделись потеплее, кто-то забрал из подвала заранее приготовленный плакат.

В лесном домике дети уже оделись и были готовы идти, а бабушка всё ещё сидела в своей каморке и никак не могла принять решение.

– По-моему, тебе тоже надо бы пойти, – сказала мама детей.

– Как же, я ведь подписалась в двух списках, – ответила бабушка. – Вот и думаю теперь, а вдруг там это скажут перед всем народом.

– Вот ещё чепуха! – сказал отец. – Вспомни лучше о другом. Они же сказали, что твоё мнение для них важно, потому что ты не чужой человек для Тириллтопена, хоть мы и живём в лесу. Подумай о том, что тебе тоже приходится ходить в магазин. Для тебя важно, чтобы дорога была безопасной для пешеходов. Мы с грузовичком тоже хотим сказать своё слово, только мы ещё не решили, как для нас лучше, так что и вовсе ничего не подписывали. Мы сперва хотим хорошенько подумать. Поэтому мы и идём на собрание.

– Так вы считаете, что мне тоже нужно пойти? – засомневалась бабушка.

– Да, – сказал Мортен. – Там и музыка будет, наш духовой оркестр будет играть, а кроме нас ещё один, поэтому надо поскорей выходить, чтобы занять свои места до их прихода.

– Ну, тогда действительно надо идти и послушать тебя, – согласилась бабушка.

– Вы уж там приглядывайте за бабушкой, – озабоченно сказал Мортен.

Он-то лучше всех знал, как она расстроилась оттого, что, послушавшись уговоров, поставила свою подпись на двух разных листах.

– Будь спокоен, Мортен, – сказал папа. – Мы всё время будем рядом, и пусть кто-нибудь попробует хоть словечко пикнуть против неё! Мы не дадим бабушку в обиду. Я взял с собой табуреточку, – обратился он к бабушке, – чтобы тебе не стоять всё время на ногах.

– Какой же ты заботливый! – сказала бабушка. – Мы можем сидеть на ней по очереди.

– Вот так ты мне больше нравишься. Вижу, что ты решила всё-таки ехать. Сапоги-то у тебя тёплые?

– А как же! Я надела их сразу, как поспала после обеда. На мне шерстяная куртка, и джемпер, и вязаная кофта, и тёплая шапка. Осталось только голову утеплить, надеть шерстяной платок, да про варежки не забыть. А Самоварную Трубу, наверное, лучше не брать туда?

– Лучше не надо, – сказал папа. – Она только страху натерпится.

– Чудно́, поди, быть такой маленькой, – вслух подумала бабушка. – Когда ты на всё смотришь откуда-то снизу.

– Да уж, – улыбнулся папа. – Это как если бы мы смотрели на мир, лежа на земле, и видели бы вокруг одни только башмаки и штанины. Этак и нам, поди, стало бы страшно, что вдруг на нас кто-то наступит. Так что лучше уж пускай Самоварная Труба посидит дома.

Самоварная Труба вряд ли понимала, что бабушка и папа пытаются представить себе, каково это быть маленькой, приземистой собачкой, но поняла, что её оставляют дома. Об этом она сразу догадалась.

– Не горюй, Самоварная Труба, мы скоро вернёмся, – утешила её бабушка. – Как придём, мы с тобой прогуляемся по двору при лунном свете. Хорошо, правда?

Самоварная Труба только повела на них карими глазами и осталась лежать.

Когда они пришли, на школьном дворе было уже много народу. Вскоре подошло ещё много людей, они шли двумя колоннами и несли плакаты, впереди каждого шествия шагал духовой оркестр. Колонны подошли с разных сторон и, встретившись у ворот школы, долго не могли решить, кому заходить первым, поэтому вошли одновременно. Два оркестра тоже играли одновременно каждый своё, оглушив всех присутствующих.

Гюро и Сократ сновали в толпе, разглядывая плакаты. «Новую автомобильную дорогу через центр Тириллтопена» – было написано на одних, «Новую автомобильную дорогу в объезд Тириллтопена» – на других. Гюро и Сократ не очень-то разбирались, что там написано на плакатах, но столько плакатов сразу всё равно было здорово! На некоторых слова были написаны большими красными буквами, и они колыхались под порывами лёгкого ветра.

На платформу большого грузовика, где была установлена трибуна с микрофоном, уже поднялся какой-то мужчина.

– Здравствуйте, люди добрые! – начал он. – Мы все знаем, что жители Тириллтопена разделились на две партии, и обе получат сейчас возможность высказать и обосновать своё мнение, но я хочу попросить всех высказываться кратко, чтобы и другие могли поучаствовать в обсуждении. Мы распределили выступления по жребию, и выступить первыми досталось тем, кто был за то, чтобы дорогу прокладывать через Тириллтопен.

По приставной лесенке на трибуну поднялся рослый, широкоплечий мужчина и сказал:

– Многие из нас потратили много труда, чтобы накопить денег на машину, но за последние годы нас стало так много, что в Тириллтопене уже не хватает места для машин. По дороге вообще иногда не проехать. Ясно же, что, если застрянет «скорая помощь» или пожарная машина, может случиться беда. Поэтому мы будем только рады, если у нас построят автомобильную дорогу по две полосы в обе стороны и с широким тротуаром для пешеходов. Мне кажется, что тут и объяснять нечего.

Все, кто был с ним согласен, встретили его речь приветственными криками и аплодисментами и замахали плакатами.

– Следующее выступление досталось даме. Передаём ей слово, – сказал человек, который открывал собрание.

На трибуну вышла Эви, Нюссина мама. Она сказала:

– Те из нас, кто желает, чтобы дорога прошла в объезд Тириллтопена, считают, что пора подумать о наших детях и стариках. Они ежедневно подвергаются опасности по вине этих автомобилей. Мы также против загазованности улиц. Мы хотим жить в безопасном городе и дышать свежим воздухом, а не выхлопными газами.

Все, кто был с ней согласен, захлопали и замахали плакатами. Гюро посмотрела на Эдварда. Он стоял рядом с Авророй, и, как ни странно, ни он, ни она не хлопали. В нескольких шагах от них стояла Нюсси и пристально смотрела на Аврору. Увидев, что Аврора не захлопала, Нюсси приосанилась. Должно быть, она подумала, что Аврора перешла на её сторону.

Эви спустилась с трибуны, и мужчина, который всё время стоял наверху, сказал:

– Слово передается третьему участнику, пожелавшему высказать своё предложение.

На трибуну вышла Эрле. Гюро смотрела на неё не сводя глаз. Эрле была бледная, но внешне держалась спокойно. И вот она заговорила:

– Вы знаете, сколько человек живёт в Тириллтопене? Нас почти четырнадцать тысяч. Из них очень и очень многие – это дети и пожилые люди. Интересно спросить, сколько же в Тириллтопене машин? Их тоже немало. Наверное, тысячи две-три, не меньше. Но людей всё равно гораздо, гораздо больше. И если уж у нас хотят проложить новую дорогу, то почему она непременно должна быть автомобильной? Не лучше ли нам попытаться подумать по-новому и сказать, что́ нам на самом деле нужнее. А нужна нам человеческая дорога. Я не собираюсь воевать с автомобилями. Мы и сами ездим на машине, а на тракторе я доезжаю до центра, так что на собственном опыте знаю, что нам нужна такая дорога, по которой можно ездить. Но у нас уже есть дорога, чтобы ездить на автомобиле. И если её немного расширить и убрать тротуар, то этого нам будет вполне достаточно, потому что рядом с дорогой, по которой ездят машины, людям незачем ходить. Эту дорогу мы целиком отдадим машинам, а также мотоциклам и тракторам. А через Тириллтопен мы проложим новую. Пускай дорога петляет среди домов и высоких корпусов, и её не надо делать шириной восемь метров, а достаточно и трёх, и её можно разделить на велосипедную и пешеходную, удобную для всех, кто захочет по ней ходить. Она будет безопасна для школьников, а малыши могут на ней побегать. Почему бы Тириллтопену не показать всем пример, положив начало чему-то такому, что, может быть, окажется важным для всей страны – по-новому отнестись к дорогам, вспомнив, что они в первую очередь должны служить для людей?

– Да, но нам же дают деньги на автомобильную дорогу! – выкрикнул кто-то. – Там же не сказано – «человеческая дорога». Такого нет в документах, выданных дорожным ведомством.

– Значит, пора, чтобы такое в них появилось, – сказала Эрле. – А если нам на эту дорогу не выделят денег – ну что ж! – построим тогда такую дорогу сами.

Сначала наступила полная тишина, затем кто-то начал хлопать. Кто-то крикнул «Браво!», но плакаты не замахали, ведь у Эрле не было плакатов. Но тут к ней на платформу вскочил Эдвард.

– Как вам известно, я поддерживал список в пользу объездной дороги, но, услышав о предложении Эрле, я переменил мнение. Нет ничего постыдного в том, чтобы изменить своё мнение, и это относится ко всем, кто здесь присутствует.

Он дунул в свисток, и на школьный двор вступила маленькая демонстрация. Впереди шествовал духовой квинтет тириллтопенского оркестра «Отрада», а за ним дружными рядами ребята из молодежной школы, и все вместе они что-то несли. Эта была длиннющая картина. Извиваясь, она обогнула двор и протянулась через собравшуюсяся толпу.

На картине была изображена придуманная Эрле обсаженная деревьями человеческая дорога, на скамейках сидели люди, другие люди – дети и взрослые – гуляли по дороге, а сбоку ехали велосипедисты.

– Хорошенько посмотрите на эту картину, – сказал Эдвард. – Это дорога, которую придумала Эрле, причём ей очень помогла маленькая девочка по имени Гюро. Это Гюро придумала, чтобы вдоль дороги росли деревья и стояли скамейки. Понятно, что вам теперь нужно время, чтобы обдумать услышанное. Давайте сейчас разойдёмся и дома хорошенько подумаем. А завтра мы выложим тут на дворе подписной лист. Вы можете завернуть сюда по пути с работы. Сразу хочу сказать, что ставить свою подпись могут не только взрослые, но и дети. Дети тоже имеют право голоса, ведь они такие же жители Тириллтопена, как мы, так что пускай и они выскажутся, в каких условиях им хочется жить. Хорошенько всё обдумайте и поставьте свою подпись, если вы согласны с Эрле и Гюро, а я знаю, что есть люди, которые тоже думают, как они. Когда духовые оркестры входили в ворота, каждый из них вёл свою мелодию. Хотелось бы, чтобы, уходя, они дружно заиграли одну общую.

Так оно и произошло. И возможно, это означало, что люди снова начали приходить к согласию.

– Ну, разве не замечательно получилось? – спросила Тюлинька. – Ты гордишься, Гюро, мамой и собой тоже? А, Андерсон-то! Эдакий шутник! Подумать только, ни слова мне не сказал, а сам помогал Эдварду рисовать эту большую картину и перешёл на сторону Эрле. Впрочем, и я тоже.

Гюро стояла, держась за мамину куртку. Она гордилась мамой, но, кроме того, очень проголодалась. К ужину она нагуляла хороший аппетит. Бабушка со своим семейством уехала домой, но не забыла про обещание, данное Самоварной Трубе. Она вывела собачку погулять при луне и вот о чём с ней говорила:

– Как ты думаешь, Самоварная Труба, ставить мне подпись ещё на одном листе? Получается, что я подписываю уже третий. Ладно! Как говорится, утро вечера мудренее, вот завтра и решим.

Тириллтопенский народ

Наутро Тюлиньке позвонил Эдвард и спросил, нельзя ли до вечера оставить Сократа и Аврору на её попечение, сам он уходит из дома на целый день.

Тюлинька позвонила Эрле и спросила, можно ли им прийти к ней всей компанией. Обед обещал приготовить дедушка Андерсен.

– Я очень рада, – сказала Эрле. – Дедушка Андерсен так вкусно готовит!

Эдвард уже сидел посреди двора, закутанный во всё тёплое, что нашлось в доме. Под ноги себе он подложил газеты, чтобы защититься от холода, а рядом поставил термос с горячим чаем и большой пакет с бутербродами. Видно было, что Эдвард устроился тут надолго.

В первые утренние часы посетители появлялись нечасто, но он решил сесть пораньше на случай, если кто-то надумает прийти чуть свет. Немного попозже пришли Тюлинька и Сократ.

– Вот и я с Сократом и его скрипкой, – сказала она. – Сегодня у нас прямо-таки праздник! Андерсен придёт попозже. Он сначала сходит в магазин закупить всё для обеда. Он не говорит, что задумал приготовить. Это уж он всегда так. Но наверняка будет что-то вкусное. Ну как, Сократ и Гюро? Хотите посидеть в доме или погулять во дворе?

– Погулять, – сказала Гюро. – Очень интересно посмотреть, как будут приходить люди.

– Когда на улице покажутся прохожие, можете говорить им, чтобы зашли и поставили свою подпись на новом листе, – сказала Тюлинька. – Людям часто требуется, чтобы их кто-нибудь подтолкнул.

– Мы будем толкать! – сказал Сократ.

Он понял эти слова в прямом смысле и подумал, что надо подойти и подтолкнуть человека в спину и при этом сказать, чтобы они шли подписываться.

– Нет, толкать никого не надо, – всполошилась Тюлинька. – Надо только сказать: «Давайте же, проголосуйте за новую дорогу для людей».

Когда Гюро и Сократ вернулись на школьный двор, их встретила тишина, и Эдвард сидел за столом в полном одиночестве. Но солнышко уже вставало, а вокруг было тихо – тишина царила в лесу, тишина стояла и на дворе. Эдвард сказал:

– Как же тут хорошо. Замечательная у тебя будет школа, Гюро!

– А что, ещё никто не приходил?

– Пока никто. Но вы же тут. А как ты решила, Гюро, отдашь свой голос за вашу с Эрле дорогу?

– Да. Я уже почти научилась писать «Гюро», только «Г» трудно выводить, Сократ говорит, что оно у меня не получается как надо.

– Это ничего, – сказал Эдвард. – Напиши, как умеешь, а я рядом припишу твою фамилию. Тебя ведь зовут Гюро Люнгмю, верно?

– Да, – подтвердила Гюро.

Она сняла рукавички и большими буквами написала «Гюро», а Эдвард рядом добавил: «Люнгмю».

– Ну вот. Твоя подпись стоит в списке самой первой. Теперь твой черёд, Сократ!

– Я подпишусь, – сказал Сократ. – Мы с Гюро и Ларсом из корпуса «Ю» будем ездить по этой дороге.

– Вот у нас уже две подписи, – сказал Эдвард. – И себя я тоже могу вписать, тогда их будет три.

Тут из дома вышла Тюлинька:

– Только что звонила Эви. Она встанет у магазина и будет всем говорить, чтобы они шли сюда.

Потом Гюро и Сократ стали носиться по двору, изображая толпу школьников, которые все хотят проголосовать, так что Эдвард как будто уже не скучает один за столом. Тут зазвонил звонок, и из школы хлынули на двор ребята.

– Ну, мы пока пошли на улицу, – сказала Гюро.

Уходя, они увидели, что перед столом Эдварда образовался целый хвост из желающих подписаться. Среди них была и Аврора, но Нюсси не было видно в очереди, потому что не так-то легко пойти и как ни в чём не бывало проголосовать за новую дорогу, если ты только что горячо отстаивала другую, за которую стоял её папа.

Когда перемена кончилась, Гюро сказала Сократу:

– Вон идёт тётенька с маленькой девочкой. Пойдём подтолкнём?

– Толкать не надо, надо только сказать, – поправил её Сократ. – Так говорит Тюлинька.

– Вы будете голосовать? – спросил он женщину. – Это тут, во дворе школы. Все, кто живёт в Тириллтопене, должны проголосовать за новую дорогу.

– Я не совсем поняла, о чём ты говоришь, – сказала тётенька. – Мы только недавно сюда переехали. Но раз надо, я подойду и спрошу, о чём идёт речь.

Эдвард обрадовался, когда они подошли к столу, и объяснил всё по порядку про новую дорогу.

– Давно мне не приходилось слышать таких разумных предложений, – сказала женщина. – Просто замечательно! Тогда я буду спокойна, что моя дочка не попадёт под машину.

– Сейчас мы ещё людей приведём, – сказал Сократ. – И мы никого не толкали, а только сказали, что надо голосовать.

– Молодец, Сократ! – похвалил его Эдвард.

Гюро и Сократ остановили за утро много прохожих, а на переменах у Эдварда выстраивалась очередь из детей, которые хотели проголосовать. За одну перемену не все успевали поставить подпись, но тот, кто не успел, приходил в следующую. А в промежутки между переменами приходили люди, которых останавливала у магазина Эви и посылала к Эдварду. Сократ и Гюро даже устали, посылая людей к столику в школьном дворе, и Тюлинька позвала их домой сделать передышку и перекусить. Эдварда она тоже отправила поесть, подменив его на время за столом, чтобы все, кто придёт без него, могли проголосовать.

Когда кончились уроки, из школы пришли Аврора и Лилле-Бьёрн, а немного погодя дедушка Андерсен, и он сказал, что принёс с собой полный рюкзак съестного.

– Помоги мне резать зелёный лук, Лилле-Бьёрн, а затем пережарим целую гору мясного фарша и сварим спагетти. Я решил, что это будет лучше всего, раз нас соберётся столько народу.

Лилле-Бьёрну было очень приятно, что дедушка Андерсен позвал его в поварята.

– А ты проголосовал? – спросила Андерсена Тюлинька.

– А как же, милая! Перед тем как войти в дом, я подходил к Эдварду. И там, скажу я тебе, проголосовало уже очень много народу. Так что теперь, милая, мы с тобой в одной партии.

– И мы тоже с вами, – сказала Аврора. – Вот Нюсси, кажется, не отдала с нами свой голос, и это очень обидно, она сегодня опять со мной не разговаривала.

– Может быть, Нюсси придёт немного погодя. Не так-то легко, знаешь ли, поменять своё мнение.

Когда с работы вернулись Эрле и Бьёрн и все стали садиться за стол, пришли Эви и Нюсси.

– Сейчас и Нюсси уже отдала свой голос за новую дорогу, – сказала Эви, – и её папа тоже. И знаете, я очень жалею, что Нюсси не участвует в тириллтопенском оркестре «Отрада», она у нас играет на пианино. Может быть, на первых порах для неё найдётся там что-то другое?

– Она могла бы, как я, – сказала Тюлинька, – играть на банке с горохом.

– У меня найдётся горох, – сказала Эрле. – Так что за этим, Нюсси, дело не станет.

Сначала Нюсси помалкивала, но, когда все сели и принялись за спагетти, стало очень весело. Все управлялись с ними, у кого как получится. Спагетти хорошо проварились и были в меру мягкие, но есть их было очень трудно. Сначала надо было зацепить макаронину вилкой за один конец, и, отправив его в рот, втянуть вслед затем всю остальную часть. Длинная макаронина втягивалась со шлепком, оставляя вокруг рта следы соуса. Все смеялись, глядя друг на друга. Блюдо было вкусное, и Нюсси уже не смотрела букой, они с Авророй сидели рядом и втягивали в рот шлепающие макаронины.

А в лесном домике в это время бабушка в своей спаленке никак не могла решиться, поставить ей свою подпись в третий раз или нет.

– Да конечно же ставь, – говорил папа. – Мы же и так едем сегодня на репетицию тириллтопенской «Отрады».

– Да мне-то ехать не так уж обязательно, – сказала бабушка. – Мой большой барабан там всё равно не у дел.

– Как это не у дел, куда же без него! И знаешь, бабушка, я как раз хотел тебе сказать, я сегодня в городе так наездился на грузовичке, что сейчас мне очень хочется отдохнуть от вождения. Но с большим барабаном всё-таки удобнее на машине. Как ты думаешь, могла бы ты сегодня сама нас отвезти? Ты ведь давно получила права и сейчас, я знаю, продолжаешь брать уроки.

Бабушка помолчала.

– Ты не шутишь? – спросила она. – Ты правда хочешь, чтобы я села за руль?

– Конечно, правда! – сказал папа. – Очки при тебе?

– За рулём они мне не нужны. Они нужны только, чтобы читать и расписываться.

– Захвати их с собой, если соберёшься голосовать, – сказал папа.

– Как хорошо вы придумали! – сказала мама. – Я устроюсь у папы на коленях, тогда нам втроём хватит места в кабине.

– Вот ключи от машины, – сказал папа. – Ты взяла водительские права?

– Они у меня всегда тут, в кармане, – сказала бабушка.

Они вышли и залезли в машину. Папа в кабине взял маму на колени, а бабушка села за руль.

– А свет горит? – спросила она. – Да, вот он. Ну, я завожу.

Она поехала в сторону открытых ворот, но вдруг резко нажала на тормоза. Мама чуть было не стукнулась головой о лобовое стекло.

– Что это ты вдруг? – испугался папа. – Что-нибудь во дворе увидела?

– Просто проверила, в порядке ли тормоза. Тормоза работают. Значит, можно ехать.

Машина неторопливо покатила по лесной дороге. Кажется, никогда ещё грузовичок не ездил так медленно. Но бабушка объяснила:

– Я пожалела машину. Дорога тут ухабистая, так что по ней быстро нельзя.

Грузовичок, наверное, был этому рад, и папа сказал:

– Хорошо, что ты осторожно едешь, бабушка. Мы с мамой можем спокойно полюбоваться на луну.

– К сожалению, я не могу с вами разговаривать, – сказала бабушка, – мне надо следить за дорогой.

Когда они приехали на школьный двор, за столиком сидела Эрле.

– Здравствуйте! – сказала она. – Вы приехали голосовать? Представляете, за нас проголосовало восемь тысяч человек. Вы тоже подпишетесь под нашим листом?

– А как же иначе! – сказал папа.

Он сам подписался, подписалась мама, и бабушка, порывшись в кармане, достала очки и тоже подписалась.

– Это в последний раз, – сказала она.

– Да, – согласилась Эрле. – Зато эта подпись – самая важная.

Затем состоялась репетиция тириллтопенского оркестра «Отрада», и Оскар, который опять дирижировал, сказал:

– Я рад, что у вас в Тириллтопене все снова друг с другом в ладу, потому что играть, когда люди не ладят, – это никуда не годится.

– Я рад, что будет человеческая дорога, – сказал старичок с контрабасом. – А то я всё время боялся, как бы саночки с контрабасом не переехала какая-нибудь машина.

– Да уж! – кивнул Оскар. – Сегодня мы попробуем сыграть Брамса.

– Это колыбельная, и в ней, наверное, опять нет барабана, – огорчилась бабушка.

– Я подумал, что для начала мы сыграем её разок с барабаном, – сказал Оскар. – В знак того, что люди проснулись, открыли глаза и начали понимать, каким они хотят видеть город, в котором живут. Так что бейте, бабушка, в барабан со всей мочи.

Бабушка встала у своего барабана и так ударила в него, что тут уж, будьте уверены, сон у всех как рукой сняло.

Дорожные рабочие

Что уж тут так подействовало – бабушкин ли барабан или новый подписной лист, сказать трудно, но люди, живущие в Тириллтопене, словно проснулись.

Все вместе решили, что старую автомобильную дорогу нужно расширить, а кроме неё проложить человеческую дорогу, о которой говорила Эрле.

Но с этим вышла одна загвоздка, потому что есть такая штука, которая называется «городское управление» и «дорожное ведомство». И тут и там согласились с предложением расширить старую дорогу и обещали помочь с прокладкой новой, а для этого нужен был крупный щебень, гравий и песок. Щебень – это камни, которые засыпают снизу под будущее дорожное полотно, а гравий – это мелкие камешки. Но тут в управлении сказали, что денег, которые отпущены на тириллтопенскую дорогу, хватит пока только на песок и щебень, остальные же поступят в следующем году. И тут жители Тириллтопена дружно решили, что не будут ждать целый год, пока им наконец сделают безопасную дорогу. И тогда они договорились, что раз им не могут помочь, то оставшуюся работу они сделают сами, чтобы не надо было бояться за детей. Ведь доделать осталось не так уж и много, и с этим они как-нибудь справятся. В Тириллтопене жило очень много разных людей, и все кем-нибудь работали. Одни трудились днём на больших стройках, другие – на фабриках, были среди жителей и рабочие, и конторские служащие, и учителя. Некоторые работали продавцами в магазинах, некоторые – в банках, кто-то в санитарной службе, были здесь и водители мусороуборочных машин, и маляры, которые красят стены, и художники, которые пишут картины, – всего не перечислишь. Раньше они днём работали каждый на своём рабочем месте, а вечером все спешили домой, обедали, потом отдыхали и смотрели телевизор. Теперь же всё изменилось, и, дав себе небольшой отдых, все снова выходили на работу.

Раньше вечером перед домами выстраивались целые шеренги спящих автомобилей. Большие грузовики, товарные фургоны, да и легковушки словно отдыхали от работы. Но теперь всё переменилось. Машинам давали небольшой послеобеденный отдых, и казалось, они, как и люди, устраивались вздремнуть, но только на часок-другой, а затем снова просыпались и отправлялись работать, причём работали не только большие, тяжёлые грузовики – на работу выезжали все, от мала до велика, даже самые новенькие и сверкающие. Хозяева за них, наверное, беспокоились, но на работу приходилось выходить всем, потому что каждая машина могла увезти в багажнике хотя бы один мешок песка, а сейчас требовался песок. Песок в Тириллтопен везли издалека. Но по человеческой дороге нельзя было проехать, поэтому машины останавливались, не доезжая до места. А там их уже встречали выстроившиеся в очередь маленькие тракторы, которые обслуживали высокие корпуса и таунхаусы. Дворники принимали в прицепы песок, отвозили его на новую дорогу и высыпали где надо. Машины и трактора – это четырёхколёсные перевозчики, но были и одноколёсные. Угадаешь, что это? Это были тачки. Тачек в Тириллтопене было, правда, гораздо меньше, чем машин, но всё же в таунхаусах они имелись, и у детей нашлось много игрушечных тачек, и, когда их все выкатили на улицу, собралась целая вереница. В каждой из них лежала лопата, и, когда тракторы подвозили свой груз, все брались за лопаты и разгружали песок.

Гюро тоже работала вместе с другими. У неё была своя маленькая тачечка, и у Сократа тоже, и они очень серьёзно относились к делу: возили песок, как все, и лопаткой высыпали его на дорогу.

Так продолжалось несколько дней, после обеда все до вечера трудились. Наконец песку было насыпано достаточно, и тракторы выехали его утрамбовывать. У каждого впереди был небольшой каток – это такой большой, тяжёлый валик, – и они стали укатывать песок, чтобы дорога сделалась ровной и гладкой. Они торопились, чтобы закончить работу к Семнадцатому мая, такое было принято решение. Люди, которые работали в типографии, напечатали маленькие значки со словами «Дорожный рабочий». Утром, заходя в магазин, все смотрели друг на друга, есть ли у человека такой значок. Значки выдавались тем, кто хотя бы один вечер проработал на строительстве дороги. Каждому хотелось показать окружающим, что он тоже участвовал.

Отец восьмерых детей тоже помогал, он возил грузы на своей машине, и дети его тоже поработали на дорожном строительстве. Даже бабушка приняла участие в общем деле – она один раз пришла угощать работников вафлями с кофе.

– Пойдёт народ по дороге, она и заживёт, – сказала бабушка.

– Живая дорога, – произнёс кто-то.

Такое название всем понравилось. Ведь в «Человеческой дороге» словно бы не хватает какой-то изюминки, а кроме того, по ней будут не только ходить люди, но и бегать собаки.

Для многих, конечно, работа на открытом воздухе в дождь и ветер была в новинку, но те, кто давно к такому привык, говорили:

– А представьте себе, каково бы это было зимой при минусовой температуре да под снегопадом – вот когда действительно холодно! А сейчас-то весна. Подумаешь, есть о чём говорить!

Но однажды новые дорожные рабочие не на шутку перепугались, когда Тюлинька споткнулась на щебёнке и ушибла большой палец. Оказалось, что она его вывихнула и потом ещё долго должна была носить руку на перевязи. А дедушка Андерсен оступился и повредил себе ногу – он заработал растяжение связок. У папы Сократа разболелось плечо, потому что он не привык по нескольку часов кряду махать лопатой. Несколько человек простудились, а Гюро – та вообще всерьёз разболелась, потому что сначала не обращала внимания на простуду, а потом как-то вечером промочила ноги и продрогла до костей. Тогда у неё поднялась температура, и это было очень обидно, ведь она за всю зиму ни разу не болела, а тут вдруг весна – и нате вам! Первые дни она с температурой пролежала в постели, и, видя, что температура не проходит, Эрле позвала к ней нового тириллтопенского доктора. Доктор был совсем молодой, только ещё начинал работать и был очень добросовестный. Он приходил два раза и каждый раз внимательно прослушивал Гюро. На второй раз он сказал:

– По-моему, у неё начинается воспаление лёгких. Поэтому я пропишу ей очень сильное лекарство. Обещайте мне, что она будет лежать в постели. Ей нужен покой, чтобы лекарство хорошенько подействовало.

Сперва соблюдать режим было просто. Приняв лекарство, Гюро сразу засыпала, и ей снилось, что она стала настоящим дорожным рабочим, на улице стоит трескучий мороз, а она должна стоять на ветру и кидать, и кидать лопатой песок.

Потом она проснулась и спросила:

– Мама, а дорога готова?

– Готова, – сказала Эрле. – Ты недаром хорошо потрудилась и помогла её построить. На ней уже стоит табличка с названием «Живая дорога».

– А к Семнадцатому мая я выздоровею?

– Наверняка тебе к тому времени станет уже гораздо лучше, – сказала мама. – Но доктор говорит, что тебе пока не стоит выходить из дома.

– А как же я тогда? Я ведь должна в этот день играть в оркестре «Отрада»?

– Ничего не поделаешь, доктора нужно слушаться. Мы беспокоимся за тебя, а раз доктор велит, значит, так надо.

Накануне праздника у Эрле и Бьёрна было много хлопот. Надо было подмести весь школьный двор, чтобы к Семнадцатому мая там была чистота и порядок, зато Семнадцатого мая у них был выходной, вместо дворников в этот день хозяевами на улице становились духовой оркестр, хор девочек и тириллтопенский оркестр «Отрада». Лилле-Бьёрн помогал Эрле и Бьёрну во дворе, а потом пришёл к Гюро. Он присел возле кровати, на которой она лежала, и задумался. Он показался ей непривычно притихшим и печальным. Гюро даже подумала, что он тоже заболел.

– Лилле-Бьёрн, ты, может быть, тоже заболел? – спросила она. – Наверное, мои бациллы перешли на тебя. Ты не поддавайся, а то вдруг завтра как раз и заболеешь. Заболей лучше после Семнадцатого мая!

– Я не болен, – сказал Лилле-Бьёрн. – Тут другое.

– А что случилось?

– Сегодня я получил письмо от мамы. Она пишет, что завтра приходит судно, на котором она плавает. Как нарочно, это именно завтра, семнадцатого мая, когда я должен быть на шествии духового оркестра, а её судно заходит сюда только на один день. После детского шествия я могу сходить к маме на корабль, чтобы повидаться, но позже я несу знамя тириллтопенского оркестра «Отрада» и должен успеть вернуться. Знаешь, Гюро, чего бы я хотел? Это, наверное, нельзя, но мне бы очень хотелось.

– А чего ты хочешь?

– Чтобы мама и Коре могли прийти сюда и посмотреть, как будут праздновать Семнадцатое мая на школьном дворе, и чтобы потом папа и Эрле сказали: «Зайдите к нам на чашечку кофе!» Ну, в этом роде. Вот было бы хорошо! Я-то знаю Эрле, а ты знаешь папу, но вы с Эрле не знаете мою маму, а так вы бы с ней познакомились. Но я боюсь спросить, потому что, мне кажется, папа сердится, когда я завожу об этом речь.

– А с Эрле ты об этом говорил? – спросила Гюро.

– Говорил, и не один раз, но не сегодня. Она даже не знает, что я получил письмо. Я забрал почту сразу, как только её принёс почтальон, так что никто не знает, что я получил письмо.

– Тогда я тебе помогу, Лилле-Бьёрн.

– Ты – моя сестрёнка, – сказал Лилле-Бьёрн, – и не понарошку, а самая настоящая. Была бы ты здорова, ты могла бы пойти со мной на корабль!

– Угу, – кивнула Гюро.

Тут они услышали, что Бьёрн и Эрле пришли с работы. Бьёрн напевал и был в хорошем настроении.

– Ну вот, на сегодня всё сделано, – сказал Бьёрн. – И завтра мы свободны. Гип-гип-ура! Сейчас я приготовлю ужин, а Эрле достанет из шкафа новые брюки для Лилле-Бьёрна.

Бьёрн ушёл хозяйничать на кухне, а через некоторое время вошёл в комнату к Лилле-Бьёрну и Гюро.

– Мы подумали, Гюро, что ты могла бы принарядиться и поужинать с нами на кухне. Как тебе это? Можешь?

– Могу, могу!

По правде сказать, она сегодня много раз вставала с постели, но потом устала и снова легла.

Бьёрн приготовил омлеты для каждого, красиво накрыл на стол, и они всей семьёй дружно сели ужинать.

– Завтра, Гюро, мы перенесём твою кровать в гостиную и поставим её к окошку, – сказал Бьёрн. – И ты увидишь весь праздник. Будешь смотреть как в театре.

– Сегодня мне стало ещё жальче, что я болею, – сказала Гюро. – Если бы я не болела, то могла бы завтра пойти с Лилле-Бьёрном. Он идёт на корабль повидаться со своей мамой, она будет тут как раз завтра.

– Неужели? – спросил Бьёрн. – Ты получил от неё письмо, Лилле-Бьёрн?

– Ага, – пробормотал Лилле-Бьёрн.

– Вот как. Я сейчас же позвоню тёте Марит и попрошу её, если она сможет, проводить тебя на пристань. Завтра попозже она всё равно собиралась прийти к нам в гости, так что, думаю, всё устроится.

– Слушай, Бьёрн, – сказала Гюро. – А не могли бы мы позвать их сюда – маму Лилле-Бьёрна и этого Коре, – они же никогда ещё не слышали, как играет оркестр «Отрада», а потом они зашли бы к нам на чашечку кофе?

Бьёрн вскочил из-за стола, буркнув что-то вроде «это как скажет Эрле», как будто речь шла о том, что ему надо завтра ехать в Кюлпен чинить там крышу. Он ушёл созваниваться с сестрой, а вернувшись, сказал:

– Всё в порядке, Лилле-Бьёрн, мы договорились. Тётя Марит зайдёт за тобой после детского шествия. А я пошёл в подвал постолярничать, у меня там осталась начатая работа.

Эрле принялась убирать со стола, а Лилле-Бьёрн сказал:

– Пойду прилягу, что-то у меня живот побаливает.

Эрле быстро взглянула на него. Лилле-Бьёрн сделался вдруг таким бледненьким и маленьким, что она скорей его обняла и сказала:

– Завтра всё как-нибудь уладится, Лилле-Бьёрн.

Лилле-Бьёрн ушёл к себе в комнату, а Гюро на цыпочках отправилась в подвал к Бьёрну. Он строгал рубанком доску для скамейки, движения у него были резкие, не такие, как всегда.

– Можно, я только немножко поупражняюсь на скрипке, – попросила Гюро. – Я давно не занималась, а экзамен уже скоро.

– Экзамен? – удивился Бьёрн. – Такая маленькая и уже какие-то экзамены?

– Ага, – кивнула Гюро. – Экзамен сдаёт Аллан, а меня он берёт с собой, чтобы я ему помогла. Мы вместе будем играть вот это. Это пьеса Белы Бартока. Странное имя для мужчины – Бела, правда? Аллан сказал, чтобы я начала с медленной части.

– Да, упражняйся на здоровье, деточка, – сказал Бьёрн. – Когда ты играешь, мне даже лучше думается.

Один раз Гюро проиграла всю пьесу до конца, но потом её вдруг зазнобило и накатила ужасная усталость. Бьёрн посмотрел в её сторону и сказал:

– А теперь я отнесу тебя обратно в кроватку.

Гюро была очень рада, что её несут на руках, и очень рада, что её уложили в постель. Но, чуть-чуть полежав и почувствовав, что отдохнула, она вдруг вспомнила, что забыла почистить зубы. Гюро на цыпочках вышла из комнаты и, подойдя к ванной, услышала, как Эрле говорит:

– Ты доволен, Бьёрн, что мы теперь вместе? Не жалеешь, что мы с тобой поженились?

– Что ты! Ещё никогда мне не было так хорошо, – ответил Бьёрн. – Мне кажется, нам всем четверым хорошо. Только одно меня беспокоит, что Лилле-Бьёрн может от нас уехать, когда его маме наскучит плавать.

– Не опережай события. У тебя сейчас всё хорошо. Разве ты не хочешь, чтобы и Лилле-Бьёрна ничего не тревожило и он жил бы спокойно? А это будет только тогда, когда его мама сможет его навещать. Подумай, как бы я чувствовала себя, если бы Гюро жила в чужом доме, а я даже не могла бы посмотреть, как она устроена? По-моему, нам надо позвать их завтра к себе. Завтра, наверное, многие соберутся к нам заглянуть! Давай напишем письмецо, а Лилле-Бьёрн завтра его отнесёт!

– Пока Гюро играла на скрипке, я хорошо подумал, – сказал Бьёрн. – Я не хочу, чтобы Лилле-Бьёрн страдал. Давай и вправду пригласим её к нам.

Гюро спряталась в ванной, быстренько почистила зубы и снова юркнула в постельку.

За стеной она услышала, как Эрле и Бьёрн зашли к Лилле-Бьёрну. Они долго там разговаривали, а затем ушли в гостиную. Немного спустя к Гюро зашёл Лилле-Бьёрн.

– Живот у меня прошёл, – сказал он. – Они будут у нас. Спокойной ночи.

– Спокойной ночи! – сказала Гюро и улеглась поудобнее. Наступит утро, и будет уже Семнадцатое мая.

Семнадцатое мая

Завтрак прошёл в праздничном настроении. Гюро в халате и тапочках сидела за общим столом. Было очень рано, и в школьном дворе ещё не начал собираться народ, но время от времени откуда-то слышались хлопки. Кто-то уже вышел на улицу и давал знать, что сегодня Семнадцатое мая. Эрле сказала, что выпускники заезжали на школьный двор ни свет ни заря и, сделав по нему круг, снова уехали.

– Можно, я пойду к Мортену? – спросил Лилле-Бьёрн. – Он будет играть при подъёме флага и звал меня, чтобы вместе быть на празднике.

– Беги, конечно, – разрешила Эрле. – Вот твой флажок и бантик[8], только надень куртку, на улице прохладно.

– А без куртки нельзя? – спросил Лилле-Бьёрн. Он нарядился в новую рубашку, и она ему так нравилась, что не хотелось надевать на неё куртку.

– Будь хорошим мальчиком, – сказал Бьёрн. – Вот тебе ради Семнадцатого мая десять крон, и беги на праздник. А пока до свиданья!

– Большущее спасибо! – обрадовался Лилле-Бьёрн. – Я буду забегать к тебе, Гюро. Не унывай оттого, что болеешь!

– Не буду.

– Ничего, у Гюро тут будет много гостей, – сказала Эрле. – Тюлинька и Андерсен проведут у нас целый день. Иногда они будут уходить, чтобы посмотреть демонстрацию, но Гюро будет знать, что они ещё придут. Мы с Бьёрном тоже будем тут, но Гюро сказала, что отпускает нас посмотреть на детское шествие.

– Ага, – подтвердила Гюро. – А где мой флажок?

– Вот он лежит, – сказала Эрле. – Я прогладила его, чтобы он был красивый. Хочешь, мы дадим его тебе в кровать?

– Поставь его в ногах, – попросила Гюро. – Тогда кровать будет как корабль на морском параде.

И тут в дверь позвонили.

– Простите, что мы не даём вам покоя даже Семнадцатого мая, – извинились пришедшие, – но нам очень нужно попасть в кладовую, где хранятся инструменты, нам кое-что из них понадобилось, а ключ мы забыли.

– Я провожу вас, пойдёмте, – сказала Эрле.

А через некоторое время опять раздался звонок в дверь. На этот раз пришёл директор школы.

– Сегодня не полагалось бы вас тревожить, – сказал он, – и я помню, что у вас выходной, но не мог бы ты помочь при подъёме флага, Бьёрн? А то я боюсь, вдруг верёвка запутается и застрянет. Флаг должен поднимать мальчик, но хорошо, если бы ты присмотрел, чтобы всё прошло как надо.

– Ну конечно, я это сделаю, – сказал Бьёрн. – Пока, Гюро, не скучай. Мы всё время будем у тебя на виду.

Бьёрн уже вынес кровать Гюро в гостиную и поставил её у самого окна, так что Гюро, встав на коленки, могла смотреть, что делается во дворе. Вот прошли Бьёрн и директор, а вот начали собираться люди. Это пришли музыканты духового оркестра, а с ними Мортен и Лилле-Бьёрн. Мортен был одет в форму оркестра, он был очень нарядный. А вон и две его сестры – Мина и Милли. Потом подошли ещё Мона и Мадс. Оркестр строем вышел со двора. Они будут играть для всего Тириллтопена, чтобы все знали, что на школьном дворе в восемь часов начнётся подъём флага. По двору бегали несколько малышей, размахивая флажками, и Гюро позавидовала им: если бы она была здорова, она бы тоже пробежалась с флажком, да так быстро, что он развевался бы у неё за спиной, а потом пошла бы за духовым оркестром, как сейчас сделали дети.

Но Лилле-Бьёрн не пошёл за оркестром, он посмотрел на её окно и прибежал домой, к Гюро.

– Они скоро вернутся, и тогда ты их увидишь, – сказал он.

Он снова убежал, а Гюро прилегла отдохнуть, а когда она отдохнула, пришла Тюлинька.

– Привет! – сказала она. – А вот и я. Дедушка Андерсен тоже придёт, он остановился перед магазином послушать музыку. Сегодня у нас на лестнице так хлопали двери, что мы были рады удрать к вам. Хорошо, конечно, что все радуются празднику, но, когда в парадном то и дело что-то бабахает в дверь, ты невольно пугаешься и становится уже не до веселья. А Сократ, знаешь, тоже заболел, совершенно как ты. Наверняка на него напала какая-нибудь родственница той бациллы, которая заразила тебя. Сейчас с ним сидит папа, а мама ушла с Авророй смотреть, как Аврора пройдёт в шествии, потом мама вернётся сидеть с Сократом, потому что папа уйдёт на выступление тириллтопенского оркестра – вашей «Отрады». Я обещала Сократу, что ты ему позвонишь и немножко утешишь, он очень переживает, что, как и ты, не может сегодня играть в оркестре. Но у него такая высокая температура, что он не может долго разговаривать. Сейчас мы позвоним, и я принесу тебе трубку, благо шнур тут у нас достаточно длинный.

Она набрала номер и подала трубку Гюро.

– Алло, – сказала Гюро. – Это ты, Сократ?

– Нет, это Эдвард, – ответили в трубке. – Сейчас я передам трубку ему.

– Сократ? – сказала Гюро. – Ура! Я лежу в кровати перед окном.

– Вот это да! А я, Гюро, тоже больной, я тоже – «Ура!». Мы с тобой скоро выздоровеем. Ты тоже не смогла выступать в тириллтопенском оркестре?

– Да, тоже. Ты лежишь с флажком?

– Нет. Но я скажу папе, чтобы дал. У меня такой жар – голова горит. Папа сказал, что даст мне гоголь-моголь, но мне чего-то не хочется. Всего хорошего, Гюро!

– И тебе, Сократ, всего хорошего! Я тоже сначала очень болела, а сейчас мне уже лучше, но выходить ещё не разрешают. А сегодня к нам придёт мама Лилле-Бьёрна со своим Коре. Ну пока. Ура!

– Ладно, ура!

– Как я рада! – обрадовалась Тюлинька. – Как я рада, что к Лилле-Бьёрну придёт в гости мама.

– И я тоже рада. Я её даже не знаю, а ведь она мама моего брата. Может быть, она нехорошая, раз ушла от Бьёрна. Вдруг она плохая!

– Ну что ты! – сказала Тюлинька. – Знаешь, что я тебе скажу, Гюро: не легко быть человеком. Надо встретить её добром. Примем её как гостью, и вот увидишь, как будет славно, когда к тебе во время болезни придут гости. Я запаслась на дорогу сыром, печеньем и пакетиком супа, всегда надо иметь с собой чем перекусить. А вот и дедушка Андерсен пришёл. Он теперь ходит с палочкой, потому что после дорожных работ у него разболелась нога, но он этим даже гордится. Смотри, какой у него нарядный бант с норвежскими цветами! А я знаешь что принесла? Такие же бантики для Вальдемара и Кристины.

Она вынула два крошечных бантика, но они тоже были красно-бело-синие и уже с булавочкой, за которую Гюро могла их пристегнуть.

– Ничего, если я ненадолго выйду, когда на дворе будут поднимать флаг? Уже слышно духовой оркестр, сейчас они подойдут. А вот тебе подарок от дедушки Андерсена.

Это был альбом для рисования и коробка цветных карандашей.

– Вот, бери и нарисуй Семнадцатое мая, – сказала Тюлинька на прощание и вышла.

Гюро посмотрела в окошко. На школьном дворе собралось много народу, и пришёл духовой оркестр. Сначала наступила полная тишина. Вдруг раздалась барабанная дробь, и Гюро увидела, как поднимается флаг. Он взвился на самую верхушку мачты. Тут снова заиграл духовой оркестр. Они играли «Да, мы любим край родной»[9], и весь двор дружно запел.

Затем выступил с речью директор школы, но Гюро не услышала, что он говорит. Потом она стала смотреть на лес, который рос позади школы. Было немного ветрено, и все ёлки раскачивались словно в пляске. Вот если бы на каждой ёлке было по флагу и все флаги развевались бы на ветру! Гюро посмотрела, подумала и принялась рисовать. Она нарисовала лес, и у каждой ёлки на макушке был флаг. А закончив рисунок, она почувствовала, что очень устала. Гюро прилегла отдохнуть.

Эрле, Бьёрн, Тюлинька и дедушка Андерсен вернулись и застали её спящую, но рядом они увидели большой рисунок. Он был такой красивый, что Бьёрн взял его и тут же прикрепил кнопками к стене.

– Настоящее Семнадцатое мая, – сказал он.

Взрослые разговаривали шёпотом, и Гюро спокойно спала, а через час проснулась и приподнялась с подушки.

– Привет, Гюро, – сказал Бьёрн. – Хорошо, что ты подремала, потому что сейчас на дворе дети начнут выстраиваться для шествия. Ты не против, если мы выйдем на них посмотреть?

– Идите.

Лилле-Бьёрн тоже зашёл домой.

– Посмотри, Гюро, как я пойду в строю. Моё место будет вон там, – сказал он и показал пальцем, где будет стоять. – А Мортен не может идти со мной в одном ряду, потому что он играет в оркестре, но это не беда, потому что рядом будут другие ребята из нашего класса.

Гюро снова встала на коленки перед окном и смотрела во все глаза, как дети строятся в шеренгу. Во дворе было людно и пёстро от детворы, ярких красок и флагов, затем заиграла музыка, и шествие тронулось.

Впереди духовой оркестр и флаги, а за ними все дети, и Гюро увидела Лилле-Бьёрна. Он помахал перед её окном флагом. Шествие долго было видно из окна, пока все не скрылись за воротами, и вдруг стало тихо.

От такой тишины Гюро снова захотелось прилечь и поспать.

Проснувшись в следующий раз, Гюро увидела, что все уже дома. Но Лилле-Бьёрну опять нужно было уходить, он собирался идти с тётей Марит на корабль повидаться с мамой и Коре. Письмо от Эрле и Бьёрна он унёс с собой в нагрудном кармане.

Тюлинька и Эрле пошли на кухню, и немного погодя Тюлинька принесла чашку гоголь-моголя.

– В детстве мне всегда давали после детского шествия гоголь-моголь, – сказала она.

Она дала Гюро маленькую чашечку. Было очень вкусно, но до того сытно, что Гюро наелась ею прямо-таки до отвала.

Ближе к вечеру на школьном дворе опять стало происходить много всего интересного. Там поставили киоски, на полках были расставлены самые разнообразные вещи: кастрюльки, платки, почтовая бумага. Гюро больше всего понравился плюшевый медвежонок.

– Сейчас начнётся народное шествие, – сказала Тюлинька. – В нём пойдут и взрослые, и дети. И знаешь, где оно будет, Гюро? Шествие пройдёт по «Живой дороге». Но мы с Андерсеном уже все ноги себе оттопали, так что решили никуда не ходить.

Когда народное шествие вернулось, во дворе выстроился духовой оркестр, а с ним хор девочек, они дали небольшой концерт. Затем должен был выступить тириллтопенский оркестр «Отрада». Эдвард объявил в микрофон, что предлагает всем слушателям взяться за руки и танцевать, и Гюро, сидя на кровати, стала раскачиваться под музыку, как будто тоже танцует. Потом она немножко поспала, а когда в следующий раз проснулась, во дворе всё уже кончилось, а к ним домой пришло много народу, и все спустились в подвал. Но одна женщина зашла в гостиную, где была Гюро, и вежливо с ней поздоровалась. Это была мама Лилле-Бьёрна. Она была совсем маленькая, с очень светлыми волосами, и в ней не было ничего плохого или страшного.

– Мне очень приятно с тобой познакомиться, – сказала она. – Я привезла тебе из Америки маленького плюшевого медвежонка.

Тут в гостиную вошёл мужчина и тоже подошёл к кровати.

– Это Коре, – сказала женщина.

– Здравствуй, Гюро, – сказал он. – Вот уж не вовремя тебя угораздило заболеть! Лилле-Бьёрн рассказывал о тебе в своих письмах, так что заочно мы с тобой как будто знакомы.

– Мне подарили футбольный мяч, – сказал Лилле-Бьёрн. – Но ты тоже можешь играть со мной в футбол, Гюро. Ребята знают, что ты любишь гонять мяч.

Мама Лилле-Бьёрна сходила в его комнату и, вернувшись оттуда, сказала:

– Как же я рада, что увидала своими глазами, где ты живёшь, Лилле-Бьёрн! Теперь, думая о тебе, я смогу представить себе твоё окружение!

– А мою комнату ты тоже видела? – спросила Гюро.

– Видела. И видела твою скрипку.

На пороге показался Бьёрн, и Гюро почувствовала тревогу. Какой он – сердитый или такой, как всегда?

Но Бьёрн, бросив взгляд на Гюро, сказал:

– Как ты, Коре, – поможешь мне перенести кровать Гюро в её комнату?

– Давай помогу, – сказал Коре.

Он взялся за кровать с одной стороны, Бьёрн – с другой, вдвоём они её подняли и вместе с Гюро перенесли в комнату.

– Тут тебе будет поспокойнее, – сказал Бьёрн. – Вообще-то мы будем в подвале, но может случиться, что кто-то захочет подняться в гостиную. Как думаешь, тебе это не помешает уснуть?

– Не помешает, – сказала Гюро, но не заснула, потому что уже поспала несколько раз днём.

Она лежала в кровати и слушала, как кто-то из оркестра «Отрада» играет старинные народные танцы.

Тут уж она не могла удержаться и спустилась вниз. Она взяла с собой медвежонка. Ведь раз он из Америки, то, наверное, не знает, как танцуют народные танцы в Норвегии.

Эрле танцевала с Бьёрном, рядом кружились гости, а мама Лилле-Бьёрна и дяденька, которого звали Коре, в стороне от других разговаривали с Лилле-Бьёрном. Гюро увидела, что всё идёт хорошо и ей можно ложиться. Она заснула и крепко проспала до утра.

На приёме у доктора

Наконец Гюро выздоровела и начала поправляться. Она встала и ходила по дому со странным чувством. Всё в доме казалось ей новым и незнакомым, как будто сама Гюро стала другая. Пока она болела, ей было ни до чего, а теперь опять стало интересно наводить у себя в комнате порядок и разбирать вещи. Она решила, что пора показать новому мишке дом, где они живут. Он же тут ещё ничего не знает, и для него, так же как для Гюро, всё было новое, как будто они оба никогда этого не видели. Время от времени ей приходилось прилечь на диван отдохнуть, но это случалось нечасто, и она снова начала серьёзно упражняться на скрипке, впереди уже близок был экзамен, на который ей предстояло пойти с Алланом.

И вот настал день, когда ей разрешили выходить на воздух. Она ходила гулять в лёгких туфельках. А после уроков, когда на школьном дворе никого не было, она с Лилле-Бьёрном гоняла мяч, но только понемножку, доктор сказал, что ей нельзя утомляться и велел поменьше бегать, чтобы не вспотеть.

Врач назначил день, когда Гюро должна прийти к нему на приём, чтобы он послушал её и проверил её здоровье.

К доктору её повела Тюлинька, потому что Эрле и Бьёрн были очень заняты на работе.

– Мы с тобой пойдём по «Живой дороге», – сказала Тюлинька. – Тебе же тоже интересно пройтись по дороге, которую мы, можно сказать, сами сделали.

– Ага, – согласилась Гюро. – А можно, я возьму трехколёсный велосипед?

– Сегодня лучше не надо, – сказала Тюлинька. – Не оставлять же его на улице, пока мы будем у доктора. Нет уж, сегодня давай пойдём пешочком. Спешить нам не надо. Ты знаешь, Андерсен кончил делать скамейку и уже установил её на обочине. Так что по дороге туда и обратно можно будет посидеть.

– Когда пойдём туда, не будем садиться, потому что мы будем идти к доктору, – сказала Гюро, – а когда пойдём от доктора обратно, тогда посидим.

– Может быть, ты расстроилась из-за велосипеда? – спросила Тюлинька, посмотрев на Гюро, очень уж у неё было серьёзное личико.

– Да нет. Я вообще из него уже выросла. Когда я катаюсь, у меня задираются коленки. Удобно только, когда едешь под горку и можно отпустить педали. Так что ничего, что без велосипеда. А Сократ ещё болеет?

– Нет, – сказала Тюлинька. – Он, кажется, не так сильно болел, как ты, и быстро поправился. А теперь пойдём!

Тюлинька взяла Гюро за руку, и они пошли по «Живой дороге». Идти по ней было хорошо, потому что там не было машин. На дороге встречались только играющие дети и идущие куда-нибудь взрослые, которым надо было в торговый центр или на станцию, чтобы ехать в город. Раньше, когда людям нужно было попасть в магазин или на поезд, они шли быстро, не замедляя шага, теперь же у них словно прибавилось свободного времени. Они не торопились, смотрели по сторонам, иногда кто-нибудь показывал пальцем и говорил: «Вон там наш корпус будет высаживать деревья. Нам поручен этот участок. Деревья должны быть невысокие, потому что рядом будут стоять фонарные столбы и протянутся провода, а немного отступив от дороги, можно сажать высокие деревья.

Гюро сейчас не думалось о деревьях, все мысли её были только о том, что она идёт к доктору. Она его немножко уже знала, ведь он не раз приходил к ней во время болезни, но тогда это было у неё дома, теперь же она сама идёт к нему, а показываться доктору в его кабинете – это уже совсем другое дело. Она чувствовала то же самое, как тогда, когда они с мамой впервые ехали в большой город. Тогда ей хотелось, чтобы поезд никогда не останавливался, а всё ехал и ехал день за днём, а они с мамой так и жили бы в поезде.

Сейчас она снова направлялась в незнакомое место, не зная, что её там ждёт. Гюро не знала в точности, что с ней будет делать доктор, и не знала, что будет в его кабинете. Поэтому ей было немного страшно. А вдруг он скажет, что она ещё не выздоровела, и велит ей снова лежать в постели? Прислушавшись к себе, она поняла, что всё-таки устала ходить, да и в животе было какое-то странное ощущение.

– Давай всё-таки присядем на скамеечку и посидим подольше, чтобы хорошенько отдохнуть, – сказала Гюро.

– Присядем, но только на минутку, – сказала Тюлинька. – В приёмной может оказаться много народу, там уж и насидимся, пока будем ожидать своей очереди. Посмотри, какая прекрасная скамейка получилась у Андерсена. Гляди, даже на спинке вырезаны цветы. Сразу видно, с душой потрудился! Ну, Гюро, поднимайся и пошли дальше!

Гюро не стала упрямиться. Ведь если в приёмной будет много народу, они прождут несколько часов, а потом будет поздно, доктор их не примет, и они просто уйдут домой.

Они подошли к Центру. Тюлинька уже знала, куда идти к доктору, и сразу подвела Гюро к нужной двери. Они поднялись по лестнице, а затем вошли в длинный коридор.

– Здесь зубной кабинет, это ты знаешь, и физиотерапия. Сюда я ходила, когда у меня заболело плечо, кажется, после мытья окон. Это было ещё до того, как мы с Андерсеном поженились, – сказала она.

– У зубного врача я уже была, – сказала Гюро. – У меня не было дупла, только чуть-чуть заметная дырочка.

– Это благодаря тому, что Эрле такая умница и кормит тебя морковкой, хрустящими хлебцами и хлебом из муки грубого помола. И конфетками ты у неё нечасто балуешься.

– Иногда балуюсь.

– Я тоже. А уж Андерсен, тот вообще обожает шоколад, но шоколадки ему бывают только по субботам, а я слежу, чтобы он после шоколада хорошенько почистил зубы. Сегодня у нас на обед будут только овощи. Раз в неделю мы устраиваем себе овощной день – это полезно для здоровья. Но Андерсен говорит, что одними овощами не может наесться и потихоньку старается ещё чего-нибудь перехватить. Я делаю вид, что не замечаю. А вот мы и пришли, Гюро! Здесь кабинет доктора.

Гюро услышала из-за двери громкий плач и покрепче уцепилась за Тюлиньку.

– У него бывает много малышей, – сказала Тюлинька. – Они пищат просто от страха, ну и, конечно, когда им делают укол. Я тоже боюсь уколов, но это всего одна секунда, так что иногда я даже не успеваю пискнуть, но всё равно боюсь.

– Я тоже.

– Мне кажется, сегодня тебе нечего бояться, – успокоила её Тюлинька. – Доктор только послушает тебя, а это, как ты знаешь, не больно. Может быть, он возьмёт у тебя кровь на анализ, но этот укол как комариный укус, и, если надо его сделать, доктор тебя заранее предупредит. Если тебе покажется больно, можешь пищать. Это не возбраняется.

В приёмной ждало много народу – детей и взрослых, но несколько стульев было свободно, Тюлинька пошла и села, а Гюро не стала садиться, потому что в приёмной было много всяких игрушек. Но она не сразу пошла играть. Сперва она постояла рядом с Тюлинькой и посмотрела на людей, которые тут собрались. На одном стульчике сидела отдельно от всех девочка примерно такого же возраста, как Гюро. Перед ней был детский столик, а самое интересное было в том, что на девочке был белый передник и белая шапочка. Перед девочкой лежал блокнот, и она как будто записывала всех, кто пришёл. Когда кто-нибудь выходил из кабинета, она к нему подходила, что-то говорила, а затем объявляла:

– Кто следующий, заходите, пожалуйста.

То же самое, перед тем как впустить следующего пациента, говорила женщина, которая открывала дверь кабинета. Женщина тоже была в белом переднике и шапочке. Гюро показалось, что она где-то её уже видела, но не сразу вспомнила, когда это было, а потом вдруг поняла. И женщину, и девочку она видела, когда они с Сократом зазывали людей на школьный двор голосовать за новую дорогу. Гюро вспомнила, что женщина тогда говорила, что они с дочкой недавно переехали в Тириллтопен, и очень обрадовалась, когда услышала, какая будет дорога, потому что тогда ей не надо будет бояться за дочку, как бы та не попала под колёса.

Привстав на цыпочки, Гюро шёпотом рассказала всё на ушко Тюлиньке, а Тюлинька кивнула и сказала:

– Значит, вы с ней уже почти знакомы. Не хочешь покачаться вон на той лошадке?

– Ага, – обрадовалась Гюро.

Она села на лошадку и принялась потихоньку качаться. Девочке с блокнотом, кажется, надоело сидеть за столиком. Она занялась кубиками, которые лежали в большом ящике. Гюро тоже начала играть, как будто поскакала верхом на коне и хочет ускакать далеко-далеко от доктора, который сидит в кабинете. Потом Гюро пошла играть в кубики, а девочка села на лошадку и стала качаться. Так они играли каждая по отдельности, но обе всё время поглядывали, что делает другая. Время пролетело так быстро, что Гюро даже вздрогнула от неожиданности, когда подошла её очередь заходить в кабинет. Девочка в шапочке подошла к Гюро и, посмотрев очень серьёзно, сказала:

– Ты, наверное, серьёзно болела, и это очень даже хорошо. Потому что весной всегда мало больных. Очень удачно случилось, что началась эпидемия гриппа, потому что у папы было мало работы, а ему нужно побольше, потому что за кабинет надо много платить. Сейчас твоя очередь. Заходи и не бойся, папа добрый.

– Я знаю, – сказала Гюро. – Он приходил ко мне домой, когда я лежала больная.

Она зашла в кабинет, и Тюлинька тоже, чтобы быть на всякий случай рядом с Гюро, если доктор задаст какой-нибудь вопрос, на который Гюро сама не сможет ответить.

– Здравствуй, Гюро, – сказал доктор. – Сегодня вид у тебя уже гораздо лучше по сравнению с тем, как ты выглядела в прошлый раз. Ну, как ты сама себя чувствуешь? Ты выздоровела? В груди ничего не болит?

– Нет, – ответила Гюро.

Доктор слушал её лёгкие и говорил, чтобы она подышала глубоко, покашляла и снова глубоко подышала.

– С лёгкими всё хорошо, – сказал доктор.

Потом он пощупал у неё за ушами и потрогал шею, а потом посмотрел горло и велел высунуть язык.

– Всё, теперь только возьмём маленькую капельку крови на анализ. Я думаю, мы возьмём её из ушка. Какая у тебя кровь, очень красная?

– Очень, – сказала Гюро и тут же спросила у Тюлиньки: – Мне пищать?

– Пищи на здоровье, – сказала Тюлинька. – Это как тебе хочется.

Но доктор сделал укольчик так быстро, что Гюро не успела запищать.

– Мне не захотелось, – сказала Гюро. – Было не очень больно.

– Думаю, на РОЭ проверять не будем, – сказал доктор. – Я считаю, это не требуется. Проверим только на малокровие.

– Ну что вы! – сказала Гюро. – Крови у меня очень много. Когда я ещё до болезни разбила коленку, у меня столько крови вытекло, а осталось внутри всё равно ещё много!

– Доктор, может быть, пока не готов анализ, вы посмотрите мой большой палец? – попросила Тюлинька. – Во время дорожных работ я его вывихнула.

– Как же это вы так неосторожно! – с улыбкой покачал головой доктор. – Вывих – это не шутка, но сейчас ваш палец выглядит совершенно здоровым.

– Я так и думала, – сказала Тюлинька. – Но всегда лучше проверить у доктора.

– Ну вот, пора посмотреть, что там видно, – сказал доктор. – Тебе, Гюро, нужно стараться есть побольше овощей и фруктов. Гемоглобин у тебя немного пониженный, но, я думаю, это пройдёт. Я пропишу тебе железо в таблетках. Будешь их принимать каждый день в течение трёх недель, и тогда посмотрим на результат. Можешь гулять на свежем воздухе, но не носись до полного изнеможения. Лучше в первые дни не переутомляться. Сегодня ты у меня, кажется, последняя пациентка… Я запираю кабинет и иду с визитами по домам, навещать лежачих больных, – обратился он к женщине, которая дежурила в приёмной. – А вы по такой хорошей погоде можете пойти погулять.

– Конечно, – сказала женщина, снимая передник.

Увидев её без шапочки и передника, Гюро окончательно убедилась, что они уже виделись.

Доктор отворил дверь в приёмную и сказал:

– На сегодня рабочий день закончился.

Девочка в приёмной посмотрела на Гюро и спросила:

– Она ведь была очень больна, правда?

– Но теперь, к счастью, поправилась, – сказал доктор.

– Как жаль! – ответила девочка.

– Эллен-Андреа! Что ты такое говоришь! – ужаснулась её мама.

– Она просто хотела сказать, что кабинет очень дорого стоит, – пояснила Гюро. – И вам с папой нужно зарабатывать деньги.

– О господи! – воскликнула мама.

– Нет, – сказала девочка. – Это я не потому, а потому, что с тобой было интересно играть.

– Может быть, будет лучше, если ты просто придёшь как-нибудь в гости в домик дворника поиграть с Гюро? – предложила Тюлинька. – Я там работаю дневной мамой, и мы будем только рады, если ты придёшь.

– Нам не удалось отдать её в детский сад, – сказала мама девочки. – Поэтому она проводит утром три часа со мной на работе. Это временно, пока она не познакомилась с другими детишками.

– Там, где я живу, есть два опасных мальчишки. Я их боюсь, – сказала девочка. – Они такие грубые. Один живёт в корпусе «Ю», другой – в корпусе «Ц».

– Если ты придёшь, – сказала Гюро, – то, пока дети сидят на уроке, мы можем погонять во дворе футбольный мяч. Мой брат разрешает мне в него поиграть, пока он в школе.

– Вот и опасные мальчишки тоже всё время гоняют футбольный мяч, – сказала Эллен-Андреа. – Всё гоняют и гоняют.

– Мы проводим вас до дома, – предложила мама Эллен-Андреа. – Мы пойдём по «Живой дороге», и, может быть, у Гюро найдётся время, чтобы с тобой поиграть.

– Сейчас есть, – сказала Гюро. – А после обеда мне надо упражняться.

Они пошли по дороге.

– Ничего, что ты уже выздоровела, – сказала Эллен-Андреа. – Я всё равно могу теперь с тобой играть, и я тебя уже знаю, я в тот раз видела тебя на школьном дворе.

Девочки попрыгали на ходу, а разговаривали только немного.

Но потом Гюро захотела показать, как здорово она бегает. Она так припустила вперёд, что волосы у неё на затылке развевались от ветра, как флажок, а ноги почти не касались земли. Но Тюлинька этого не потерпела и крикнула ей:

– Гюро, Гюро! Ты помнишь, что доктор сказал, чтобы ты не носилась? Доктор не велел тебе утомляться. Ты забыла?

– Сейчас вспомнила, – сказала Гюро.

Она немножко запыхалась, но не так чтобы уж очень, зато она показала Эллен-Андреа, как быстро она бегает.

Они дошли до скамейки дедушки Андерсена, и им захотелось посидеть. Сначала сели все вчетвером, но потом Гюро и Эллен-Андреа решили, что здесь подходящее место, чтобы поиграть в классики, потому что дорожка была посыпана песком, а на песке легко можно было палочкой нарисовать клетки и камешков, чтобы бросать, всюду валялось сколько угодно. Очень хорошая была дорога!

Потом они пошли домой к Гюро и погоняли мяч, а когда началась перемена, Тюлинька вынесла из дома плед, чтобы подстелить девочкам и они поиграли бы, сидя на земле. Вдруг Эллен-Андреа обернулась к воротам:

– Ой, вон идут эти опасные мальчишки!

– Где они? Я тебя защищу! – сказала Гюро.

Она тоже посмотрела, кто там вошёл в ворота. Но там не было никого, кроме Сократа и Ларса.

– Это ты про них думаешь, что они опасные? – удивилась Гюро.

Но Эллен-Андреа уже убежала и спряталась за спиной у мамы.

– Они страшные. А тот, которого зовут Сократ, такой сильный, что может, если захочет, забросить меня на крышу.

– Эллен-Андреа у нас немного выдумщица, – сказала её мама. – И не всегда то, что она говорит, нужно принимать всерьёз. Мне кажется, что на самом деле ей очень хочется поиграть с этими мальчиками.

Глядя на Эллен-Андреа, об этом трудно было догадаться. А посмотрев на Сократа и Ларса, Гюро сначала даже перепугалась. Мальчики её тоже заметили и начали вдруг невесть что вытворять. Сначала они немножко поборолись, потом Сократ попробовал походить на руках, но у него это плохо получилось. К девочкам они не подходили. И тут Гюро придумала, что делать. Переменка уже кончилась, и школьный двор снова опустел. Гюро взяла футбольный мяч и в одиночку стала в него играть, очень скоро к ней присоединились оба мальчика и Эллен-Андреа. Всем хотелось погонять мяч. Они водили мяч по полю, посылали его ногой друг другу, пока Гюро не утомилась и не ушла посидеть на пледе, чтобы отдышаться.

И тут Сократ вспомнил:

– Папа сказал, что придёт сюда. Он хочет о чём-то с нами со всеми поговорить.

– И со мной тоже? – спросила Эллен-Андреа.

Хорошенько подумав, Сократ сказал:

– И с тобой.

Деревья

И вот, когда Гюро, Эллен-Андреа и её мама, Сократ, Ларс и Тюлинька – все вместе, устроившись на пледе, начали закусывать хрустящими хлебцами с козьим сыром, во двор вошёл Эдвард.

– Хорошо, что вы здесь, – сказал он.

Вежливо поздоровавшись с мамой Эллен-Андреа и самой Эллен-Андреа, он заметил:

– Мне кажется, мы с вами уже встречались, только не могу вспомнить, где это было.

– Они из корпуса «Ю», – подсказала Гюро.

– Наверное, там мы и виделись, – сказал Эдвард. – Хорошо, что вас тут собралось четверо ребятишек, – продолжал он. – Я очень о многом хотел с вами поговорить. В молодёжной школе сегодня экзамен по математике, все ученики заняты, решают задачи. Странное это дело. Я поневоле всё больше над этим задумываюсь. Ведь у нас в Норвегии холодное время года тянется много месяцев. Все мы мёрзнем, стоит нам только высунуть нос на улицу, и стараемся как можно скорее спрятаться от стужи в домах. И вот наступает весна. Казалось бы, тут-то и выйти всем подышать воздухом, послушать пение птиц и насладиться чудесным запахом весны. Так нет же! В мае мы загоняем всех детей и подростков в закрытые помещения готовиться к экзаменам! Вы можете мне объяснить, почему никак нельзя перенести это на другое время года?

– У Аллана тоже скоро экзамены, и он тоже готовится, хотя сейчас весна, а потом ещё у него будет скрипичный экзамен, там он будет играть вместе со мной, – сказала Гюро.

– Ну конечно же! Бедный Аллан и бедные все остальные, кому тоже пришлось засесть за зубрёжку! Хорошо, что хотя бы вы, маленькие, сегодня свободны, и поэтому я решил с вами поговорить. Вы уже знаете, что всем жителям Тириллтопена разрешили посадить деревья вдоль новой дороги. У меня есть брошюры про самые разные деревья. А сейчас я вам кое-что расскажу. В старые времена, не каких-нибудь сто, а сотни и сотни столетий назад, люди верили, что деревья – уже высокие и старые, которые спокойно растут на своём месте, – умеют передвигаться и могут собираться в полки и выходить в бой на врага, если их сильно рассердить. Если зло обнаглело, деревья идут сражаться, они тоже имеют право решать, какой должна быть жизнь на земле.

Все четверо детей повернулись в сторону леса, а Сократ сказал:

– Я тоже верю, что деревья ходят по ночам, а рано утром возвращаются на свои места, а все думают, что они так и стояли всё время.

– В сказках бывает, что деревья кого-то хватают своими ветвями, – вспомнила Эллен-Андреа. – А однажды в лесу меня чуть не поймало одно дерево, но рядом был папа, и оно не смогло меня схватить, а тролли берут дерево вместо посоха.

– Мне кажется, что в старые времена люди, наверное, знали про деревья больше, чем мы сейчас, – продолжил Эдвард. – Они считали деревья живыми существами, как это и есть на самом деле. Знаете что? Деревья, даже не сходя с места, могут за что-то бороться! Сами знаете, каких только вещей не понастроили на земле люди. Они построили фабрики, понаделали машин, а фабрики и машины выбрасывают в воздух ядовитые вещества. Деревья же, не двигаясь с места, процеживают через свои листья отравленный воздух, и он очищается. Деревья участвуют в образовании кислорода. Вы, наверное, ещё не знаете, что это такое, но он нужен нам, чтобы дышать, и без него мы не можем жить. Нам очень повезло, что у нас в двух шагах лес, но это не значит, что деревья не нужны в Тириллтопене, поэтому мы посадим деревья по бокам новой дороги. Мы собирались сделать это ещё к Семнадцатому мая, но не успели. Может быть, это и к лучшему, ведь на празднике там было столько народу, что люди ненароком могли затоптать саженцы. Ведь это ты, Гюро, придумала, что надо посадить при дороге деревья, когда играла зимой.

– Ага, – кивнула Гюро. – И скамеечки. Андерсен одну уже сделал, она очень красивая.

– Да, – согласился Эдвард. – И кроме него ещё многие жильцы принялись мастерить скамейки. А нам сейчас надо подумать о деревьях.

– Которые ходят? – спросила Гюро.

– Нет, о тех деревьях, которые должны появиться в Тириллтопене, но для этого они должны поторопиться, и, возможно, им понадобится наша помощь. Кто-то накопил денег и может теперь купить саженцы в питомнике, например Аврора и Нюсси, они пойдут и выберут что-нибудь по своему вкусу. А вот у вас, малышей, наверное, мало осталось денег после Семнадцатого мая, да и у меня самого нет лишних, я потратил их на обувь для Авроры и Сократа. А между тем лето уже близко, начнутся каникулы и всё такое, поэтому мы придумали другой выход. Мы пойдём в лес и отберём там деревья. Только в лесу нельзя так – пришёл и бери что захочешь. Сначала нужно попросить разрешения. Поэтому я позвонил главному лесничему и спросил, куда можно пойти за деревьями, а тот дал поручение леснику, который отвечает за наш лес. Он очень хороший человек, живёт тут уже давно. И вот если хотите, то можете поехать к нему со мной. На машине мы быстро доедем по лесной дороге.

– Да, но ведь по ней не разрешается ездить, – сказала Гюро. – Ездить на машине можно только по Бабушкиной дороге и по дороге, которая ведёт к лесному домику, а в глубь леса по дороге ездить нельзя. По ней можно только пешком или на велосипеде.

– Всё правильно, Гюро, – сказал Эдвард. – Но с нами будет лесник, и сегодня он разрешил. Он дал мне специальную карточку, которую я должен выставить на лобовом стекле, и на этой карточке сказано, что мне можно проехать.

– Знаешь что, – сказала Тюлинька. – Мы с Андерсеном собираемся пойти в питомник, потому что очень хотим оставить после себя деревья. Андерсен когда-то так влюбился в серебристую иву, что хочет посадить такую же за скамейкой, которую он поставил. Это будет уже немного в стороне от обочины, так что ива не будет мешать фонарным столбам и проводам. А я посажу другое дерево, потому что страшно люблю мёд.

– А разве бывает такое медовое дерево? – спросила Гюро.

– Нет, не бывает, – сказала Тюлинька. – Я хочу посадить козью иву, потому что её очень любят пчёлы, они собирают с неё нектар и пыльцу. Так что мои деревца ещё и принесут пользу.

– Замечательно придумано! – сказал Эдвард Тюлиньке и спросил: – Не хотите ли вы тоже поехать с нами в лес?

– Нет, мне надо сидеть тут на телефоне, – отказалась она. – Но, может быть, вы взяли бы с собой маму Эллен-Андреа, чтобы познакомить её с лесом?

– Конечно, пусть едет, – согласился Эдвард.

Эдвард вёл машину по лесной дороге очень осторожно, и правильно делал, потому что она была очень ухабистая, а все, кто был в машине, смотрели во все глаза – двигаются деревья или стоят неподвижно. Деревья двигались, потому что дул ветер, и Гюро вспомнила Семнадцатое мая, когда деревья точно плясали, а она нарисовала их с флагами на макушках.

Проехав довольно много, Эдвард остановил машину и сказал:

– Дальше на машине нельзя. Остальную часть пути пройдём пешком.

Они побрели по лесной тропинке и вышли на поляну, впереди были остатки каменного фундамента. Как видно, когда-то на этом месте стоял дом, а перед домом был сад. Сейчас он весь зарос молодыми лиственными деревьями, а в самой гуще этой поросли стоял человек с лопатой и что-то копал.

– Он уже тут как тут, – сказал Эдвард, подошёл к работавшему человеку, поздоровался и, повернувшись к своим спутникам, объяснил: – Этот человек лесник, он ухаживает за нашим лесом и знает в нём все деревья и всех зверей. Он уже начал подбирать для нас саженцы.

– Мне нравится, как вы придумали, – сказал лесник. – Иначе все эти деревья пришлось бы просто вырубать. Тут выросла настоящая чаща, а мы хотим, чтобы тут был просвет и напоминал бы людям, что раньше здесь был хутор. Когда я был маленький, здесь жили люди. На этом клочке выросли четырнадцать человек детей. Далековато им приходилось ходить в школу, да и с одёжкой и обувкой было туго, зато они дружили с лесом, и, хотя у них не было такого шикарного лыжного снаряжения, как у теперешних детей, они весело катались с гор на самодельных лыжах, которые мастерил для них отец, а уж весной и вовсе благодать: просыпаешься под пение птиц, на поляне пасутся косули, а ты бежишь босиком по лугу! Теперь все разбрелись по белу свету кто куда, и этот сад да фундамент – единственная память о том, что тут когда-то жили люди.

Он выкапывал деревца очень бережно, сначала окапывал их по кругу, а затем следил за тем, чтобы вынуть дерево вместе с комом земли на корнях.

– Они же как ребятишки, – приговаривал лесник. – Малышам надо взять с собой перинку и любимую игрушку, а деревцам надо забрать с собой земельку, в которой они росли. Тогда они приживутся на новом месте и ещё долго будут радовать людей. Деревьям нужен воздух и свет, а не чаща, как тут, где они заслоняют друг другу солнце. Я сказал им, что они переедут на новое место и никто не хочет сделать им ничего плохого, а, наоборот, берут в Тириллтопен, чтобы все могли на них там порадоваться.

Он уже навыкапывал много деревьев, и, посмотрев на Гюро, Сократа, Эллен-Андреа и Ларса, сказал:

– А теперь выбирайте, кому какое дерево приглянулось.

Гюро приглянулась стройненькая берёзка, Ларс выбрал маленький вяз, Эллен-Андреа – берёзку пониже ростом, чем у Гюро, а Сократ углядел себе рябинку, которая поразила его своей красотой. Эти деревца они могли сразу забрать с собой, но все остальные, которые приготовил лесник, в маленькую машинку не могли поместиться.

– Я знаю человека, у которого есть грузовик, – сказал Эдвард. – Ничего, если он приедет вечером?

– Вечером так вечером, – сказал лесник. – У меня тут ещё и ёлочки есть. Уж больно тесно они росли. Эти ещё совсем маленькие.

Эдвард забрал с собой только те деревца, которые выбрали дети. И они поехали из леса прямо на «Живую дорогу». Там они выкопали четыре большие ямы и осторожно опустили в них деревца. Затем засыпали корни землёй, сбегали в школу за водой и хорошенько полили саженцы.

– Вот мы и сделали всё, что было задумано на сегодня, – сказал Эдвард, – а теперь пора домой обедать, но вечером, наверное, ещё раз придём, чтобы полить. Это сделают те, кто будет поблизости.

Гюро и Сократ, Эрле, Бьёрн и Эдвард ещё раз вернулись к деревьям вечером. Каждый нёс ведёрко воды, и они полили все деревца ещё раз. И тут случилось то, о чём рассказывал Эдвард: лесные деревья стронулись со своих мест и пришли на дорогу – не те, которые были посажены, а те, которые должны были прибыть вечером. При дороге кипела работа: люди бережно сажали новые деревца, утрамбовывали вокруг них землю и поливали водой. Деревья, наверное, были очень довольны, и им так тут понравилось, что они непременно должны были прижиться, чтобы потом много-много лет очищать здесь воздух, они вырастут большими и могучими и забудут, что когда-то жили в лесу. Там им было тесно и жилось бы не так хорошо, как здесь.

Попозже вечером пришли Андерсен и Тюлинька. Андерсен принёс с собой маленькую серебристую иву и посадил позади нарядной скамейки, сделанной его руками. Ива тоже когда-нибудь вырастет очень большая, и Андерсен, наверное, радовался, думая об этом. Когда-нибудь, когда его уже не будет на свете, тут останется его ива и расскажет людям, что жил когда-то в Тириллтопене такой человек, которого звали дедушка Андерсен. Это дерево было его подарком Тириллтопену, и детишки, которые сегодня ещё не родились, увидят его иву. Детишки вырастут, у них тоже появятся дети, и родители расскажут им, что это дерево посадил дедушка Андерсен. Тюлинька принесла три козьих ивы. Люди, которые потом будут жить в Тириллтопене, их увидят: эти деревья растут быстро и вырастают большие, а если станут чересчур высокими, их можно подрезать. Но рассказывать о них, может быть, будут не люди, а пчёлы – прилежные собирательницы мёда, до которого Тюлинька была такая охотница.

Экзамен

Сегодня Гюро предстояло идти с Алланом на экзамен. А Эллен-Андреа про это, как видно, забыла и с утра прибежала к Гюро. У Гюро даже не было времени с ней поговорить, ей надо было поупражняться на скрипке, а тут ещё мама велела вымыть руки и хорошенько почистить ногти после вчерашнего, когда она сажала деревья. Перед сном Гюро, конечно, умывалась, но руки до конца не отмылись, и на них всё ещё были заметны следы садовых работ.

– Сейчас я не могу с тобой играть, – сказала Гюро. – А завтра могу, завтра поиграем.

– Ага, знаю, куда тебе – на экзамен, – сказала Эллен-Андреа. – Экзамен очень страшный! Я его один раз видела. Он роста огромного, ручищи здоровенные, кого увидит – сразу хвать и в мешок, а потом размахнулся и закинул мешок далеко-далеко.

– Ну, это ты так себе придумала, – не поверила Гюро. – Вчера было лучше. Но это не беда.

– Вообще-то я не знаю, что такое экзамен, – призналась Эллен-Андреа, – но кое-что слышала. В прошлом году моя бабушка, папина мама, сдавала экзамен. Она говорила, что жутко боится, так что экзамен – это страшно. А потом Эдвард же при тебе говорил: на дворе весна в самом разгаре, а тут сиди себе над книжками и зубри! Так что можешь не радоваться – ничего хорошего в экзамене нет.

– Да я же только так, помогать Аллану. Заходи ко мне, и я тебе покажу немножко, что я там буду делать. Заодно посмотришь, какая у меня скрипка.

– Хорошо, – сказала Эллен-Андреа и перестала сердиться на экзамен, как только Гюро нашла для неё время.

– Сначала я буду играть гаммы и всякие упражнения, – начала объяснять Гюро. – Это я сейчас делать не буду. А потом я сыграю одну пьесу одна и ещё одну вдвоём с Алланом. А потом он будет задавать мне вопросы, но какие, он мне заранее не рассказывает, говорит, что я смогу на них ответить.

– Ладно, сегодня можешь идти на экзамен. Ничего страшного. Всё равно мы с мамой сегодня уезжаем в город. У папы дежурство на «скорой», кабинет закрыт и приёма нет. Всего хорошего, Гюро, пока!

– Ты поедешь на поезде или на машине? – спросила Гюро.

– На вертолёте, – сказала Эллен-Андреа и заулыбалась так, что рот до ушей.

Гюро уже достаточно хорошо знала Эллен-Андреа, и ей было даже интересно слушать её завиральные выдумки.

Вскоре за Гюро зашёл Аллан, чтобы вместе ехать на экзамен. Аллан так старательно готовился, что даже осунулся и побледнел, но он приветливо улыбнулся Гюро и сказал:

– Ну что ж, Гюро, поехали! Поможешь старому учителю!

На самом деле Аллан был совсем не старый, а, напротив, очень молодой, но всё-таки старше, чем Гюро, так что, если ему захотелось называть себя старым учителем, это его дело. И вот Гюро с Алланом сидят в вагоне и едут на экзамен. Гюро знала, что все разговоры Эллен-Андреа – это сплошная чепуха, и всё же она волновалась.

– А вдруг я всё время буду путаться, – сказала Гюро. – Вдруг буду брать не те ноты, и все подумают, что ты меня неправильно учил!

– Тогда мы просто возьмём и начнём ещё раз играть сначала, – успокоил её Аллан. – Давай будем играть так, как будто у нас обычный урок. Мы поговорим, как обычно, и не будем думать о том, что кто-то нас слушает. Знаешь, о чём я думаю с удовольствием? О том, как мы будем играть вместе. Мы начнём с маленьких пьес, а под конец будет Бела Барток.

– Он тоже будет?

– Нет, я хотел сказать, что по конец мы сыграем его пьесу, в которой мы как будто ведём беседу и где мы играем быстро.

– Иногда получается слишком быстро и выходит ерунда.

– Тогда мы повторим во второй раз. Не будем ни на что обращать внимания. Постараемся играть так, чтобы нам самим понравилось.

Потом они помолчали, и каждый думал о своём. Но тут Гюро взглянула на пальцы и увидела, что забыла почистить ногти. Нельзя же, чтобы все видели, что вчера она сажала деревья!

– Ой, Аллан! – испугалась она. – У меня же траурная кайма под ногтями! Я про неё совсем забыла.

– Подумаешь, какая невидаль! Зайдёшь в школьный туалет перед началом и приведёшь себя в порядок, если уж тебя это так расстраивает.

Когда они вошли в школу, Аллан шёпотом спросил:

– Ты знаешь, куда идти?

– Ага, – кивнула Гюро.

– Подождёшь меня потом тут в коридоре? – спросил Аллан. – Мне нужно пойти разведать, где нам с тобой играть.

– Хорошо, – сказала Гюро и побежала мыть руки.

К счастью, там никого не было, и Гюро стала мыть руки, но набившаяся под ногтями грязь никак не хотела сдаваться. Тут бы надо почистить щёточкой, но щёточки не было. И вдруг Гюро заметила приоткрытый шкафчик, а в нём на полочке стояло ведро со шваброй. Гюро посмотрела на швабру, на ней была длинная жёсткая щетина. Может быть, это поможет? Она не решилась отнести швабру к умывальнику, а вместо этого как следует намочила и намылила руки, подошла к швабре и принялась об неё чистить ногти, и грязь отошла.

Можно было возвращаться туда, где она должна была ждать Аллана. Хорошо, что можно спокойно посидеть и подумать! Здесь всё было как всегда в музыкальной школе, входили и выходили люди, одни напевали, другие беседовали. Одни волновались перед экзаменом, другие радовались, что уже сдали.

Некоторые даже заговаривали с Гюро, потому что она была тут своя, и они спрашивали её, что она сегодня здесь делает, а она отвечала, что идёт на экзамен с Алланом, и тогда ей все сочувствовали, говорили «тьфу-тьфу» и «ни пуха ни пера» и не разрешали благодарить за пожелания: так, мол, надо, чтобы заклинание подействовало.

– И что же ты будешь играть, малышка?

– Главное, Белу Бартока и немножко разного другого.

– Да ну! Белу Бартока? А что именно?

– Вот это: та-та-та-та-та-та-та-та-та-та-та-та, – напела им Гюро.

– Интересно бы послушать, – сказал кто-то, – да жаль, мне как раз идти на экзамен. Всего тебе хорошего!

Гюро ещё немножко посидела, и тут пришла девочка немного побольше, чем Гюро. Она пришла с мамой, и мама сказала:

– Посиди тут, Кисонька, а я пойду узнаю, пришёл ли твой учитель. Смотри, чтобы ручки были тёплые!

Гюро посмотрела на девочку, та тоже пришла со скрипкой.

Девочка взглянула на Гюро и спросила:

– Ты зачем пришла? На урок?

– Нет, я на экзамен.

– Ты давно начала играть?

– Год назад с небольшим, – ответила Гюро.

– А я играю уже почти два года, но говорю, что только один год, это гораздо лучше для впечатления. И я очень хорошо умею находить на струне нужную ноту. Ты тоже?

– Иногда попадаю, а иногда нет, – сказала Гюро.

– Бедняжка учитель, который выведет тебя на экзамен! – сказала девочка. – Из-за тебя он получит плохую отметку. Как зовут твоего учителя?

– Аллан. Он очень хороший.

– Мама говорит, я такая талантливая и обязательно стану мировой знаменитостью, – сказала девочка. – Я уже знаю первую позицию и третью позицию.

Тут вернулась девочкина мама и воскликнула:

– Тебя зовут, дружочек! Как у тебя ручки – тёпленькие? Ой, как у тебя растрепались волосики! Дай-ка мама их пригладит щёточкой. Хорошо, что я не забыла захватить щёточку! Платьице в порядке, не помялось. Ты завоюешь их сердца с первого взгляда. Я сяду сзади и буду всё время рядом.

Девочка ушла, и Гюро снова осталась одна. Она просидела ещё долго, думая о том, что говорила девочка. Руки у неё замерзли, и пальцы стали совсем холодные. И надето на ней было не платьице, а просто чистая блузка и брючки. Волосы она утром причесала, и третью позицию она ещё не знала, потому что третья позиция – это самые высокие звуки, далеко вверху скрипки.

Наконец пришёл Аллан:

– Привет, Гюро. Соскучилась уже ждать?

– Немножко, – сказала Гюро. – И ты из-за меня получишь плохую отметку. Девочка, которая сейчас пошла на экзамен, уже знает третью позицию и чисто играет.

– Да ну, Гюро, не слушай ты этих разговоров! Мало ли кто что говорит! Мы с тобой просто проведём обычный урок. Помни, что ты мой маленький товарищ и мы играем, потому что нам нравится играть, но нам с тобой обоим ещё многому нужно поучиться.

– Она же будет мировой знаменитостью! – сказала Гюро.

– О господи! – вздохнул Аллан. – Надеюсь, что она получает от скрипки хоть какое-то удовольствие! Давай-ка настроим лучше скрипки, чтобы быть наготове, когда нас вызовут. Ты можешь пока прямо тут поупражняться.

Гюро немножко поупражнялась, и тут кто-то вошёл. Это были Кисонька и её мама, а с ними кто-то из тех, кто их слушал. Увидев Гюро, Кисонька ей кивнула и шмыгнула за дверь, а один из тех, кто ходил её слушать, сказал:

– Всё прошло совсем неплохо. Она у вас такая скромная и застенчивая, но всё-таки ответила на часть вопросов, а вот сыграла фальшиво. Но что поделаешь, с кем не бывает!

– Пожалуйста, следующий!

Гюро пошла, подхватив скрипку, и вместе с ней пошёл Аллан.

– Она и правда вела себя так скромно и застенчиво? – спросила Гюро.

– Весь свет обманываться рад, и мы вместе с ним, – сказал Аллан. – А вот чистый звук всегда слышен без обмана. Верно, Гюро?

В комнате, где они очутились, за столом сидело три человека, которые, кажется, только и ждали, когда войдут Аллан и Гюро. Стояло там и пианино, но сегодня оно им было не нужно. Посреди комнаты был наготове пюпитр, и Гюро разложила на нём свои ноты.

– Начнём, Гюро, – сказал Аллан. – Ты много занималась дома в последнее время?

– Когда сильно болела, не занималась, а потом – да.

– Что ты делаешь, когда занимаешься дома? – спросил Аллан. – С чего начинаешь?

– С длинных штрихов на свободных струнах.

– Как у тебя называются свободные струны? – спросил Аллан.

– Раньше я называла их по-другому, а теперь струна соль, струна ре, струна ля и струна ми, – ответила Гюро.

– Хорошо, – сказал Аллан. – Можешь сыграть мне гамму, скажем, ля мажор от самого низкого тона до самого высокого на струне ми?

– Угу, – кивнула Гюро и сыграла гамму.

– Ты ещё совсем маленькая и знаешь не все буквы, а ноты читаешь, и в них встречаются буквы, которые ты должна знать. Вот, например, интересная буква, – сказал он, указывая на букву «р». – Что тебе говорят две такие буквы, если они написаны рядом?

– Что нужно играть тихонько, pianissimo, – шёпотом ответила Гюро, – а f значит forte, то есть громко, – объявила Гюро в полный голос.

– А сейчас мы сыграем вместе, – сказал Аллан. – Сперва это, а потом вторую пьесу поменьше.

Гюро заиграла, и Аллан заиграл, и обе пьесы были ужасно сложные.

– О чём ты должна помнить, когда разучиваешь новую пьесу? – спросил Аллан.

– Находить правильные ноты и правильно обращаться со смычком, потому что он идёт то вниз, то вверх.

Затем Гюро сыграла маленькую пьеску одна.

– Замечательно, – сказал Аллан. – У тебя хорошо получается.

Но лучше бы он этого не говорил! Потому что стоило Гюро это услышать, как у неё тут же задрожала рука.

– Нет, нет, – остановил её Аллан. – Попробуй начать сначала, только спокойно. Сейчас мы готовимся играть Белу Бартока. Что ты должна для этого помнить?

– Что я вступаю не сразу, а немного после тебя. А это трудно, потому что музыка такая быстрая и ты велел, чтобы я держала пальцы уже наготове.

– Давай попробуем, – сказал Аллан. – Для начала сыграем помедленнее.

– Хорошо, – обрадовалась Гюро, потому что так было легче играть.

– А теперь попробуем быстро, – сказал Аллан. – И ничего, если мы иногда где-то собьёмся.

И они помчались вихрем, напропалую, иногда пальцы у Гюро сами бежали куда-то, и она не знала, куда их несёт, но это было весело, и те, кто их слушал, сидели с довольными лицами, а Гюро вообще уже никого не боялась.

– Попробуешь сыграть по нотам, которых ты раньше не видела? Я дам тебе не слишком трудные. Ты знаешь, как называется то, что ты будешь делать?

– Играть с листа.

– Угу, – кивнул Аллан. – А я скажу тебе, каким красивым словом – двумя словами – это правильно называется: prima vista. Если ты у нас в музыкальной школе кому-нибудь скажешь, что последнюю пьесу сыграла prima vista, он сразу поймёт, что ты играла с листа.

– А «играть с листа» они не поймут?

– Поймут. Но интереснее будет, если ты скажешь prima vista, потому что это значит, что ты увидела эти ноты в первый раз. Prima vista.

Гюро заиграла по нотам, которые перед ней положил Аллан, она часто останавливалась, чтобы найти нужную ноту на струнах, то есть делала именно то, что сейчас от неё требовалось. Под конец ей разрешили сыграть мелодию, которую она не разучила по нотам, а подобрала на слух. Это была песенка «Бломан, Бломан, козлик мой»[10], и на этом экзамен закончился. Люди, которые слушали, похлопали Аллана по плечу и сказали, что сразу видно – занятия с Гюро у него шли дружно и весело, а один из них улыбнулся и сказал Гюро: «Приятно было с тобой познакомиться». Экзамен был выдержан, Аллан вздохнул с облегчением и сказал:

– Все прошло хорошо, Гюро, ты это поняла? Вот тебе от меня подарок.

Это были ноты, и Аллан на них написал: «Моему товарищу по экзамену. Гюро – от Аллана».

Он отвёз её домой и проводил до порога.

– Мы с тобой ещё будем заниматься, – сказал он на прощание. – Я позвоню тебе, – и с этими словами исчез, а Гюро вошла в дом, и сыграла всё, что играла в музыкальной школе, очень уж это было интересно, а потом ей захотелось хорошенько ещё раз всё вспомнить и обдумать, а когда она с этим закончила, в дверь постучала Эллен-Андреа.

– Ну как, Гюро? Прошёл экзамен? – спросила она.

– Ага, – сказала Гюро. – И было совсем не страшно, а теперь мы свободны.

– И ты не будешь больше играть?

– Конечно, буду. Я каждый день играю понемножку на скрипке, но и так поиграть тоже можно.

Они пошли играть на двор, и Эллен-Андреа, как всегда, принялась рассказывать всякие небылицы.

Слушать Эллен-Андреа – это пожалуйста, от её россказней Гюро не расстраивалась. А вот другая девочка, которая так гадко хвасталась, её очень расстроила, хотя про неё и говорили, будто бы она очень скромная и застенчивая. К счастью, Эллен-Андреа была не такая, и поэтому им вместе всегда было весело.

Лилле-Бьёрн отправляется в путешествие

Однажды перед самым окончанием уроков в школе к Гюро пришёл Сократ рассказать, что скоро уедет на каникулы – как только у папы и Авроры закончится учебный год. Они уедут в Фабельвик почти на всё лето. Сократ даже подпрыгивал на месте и не помнил себя от радости. Ларс тоже собирался летом в кемпинг на берегу озера. А Гюро сказала:

– Я тоже поеду летом отдыхать, но только попозже, сейчас Эрле и Бьёрн ещё заняты на работе. Им нужно всё убрать и привести в порядок к следующему учебному году, но потом я поеду в Кюлпен, и Лилле-Бьёрн тоже поедет. Но сейчас у него другая поездка: он отправится в путешествие на большом корабле.

– Угу, – кивнула Эллен-Андреа. – И я тоже поеду отдыхать. В Антананариву. Сначала я полечу на самолёте, а потом поплыву на подводной лодке, потому что ей не страшны большие волны.

И Сократ, и Ларс от удивления вытаращили глаза, но Гюро сказала:

– Ладно, Эллен-Андреа. А что ты будешь делать на самом деле?

– Сначала я побуду здесь, – сказала Эллен-Андреа. – Мама и папа будут красить стены в докторском кабинете, потому что сделать ремонт своими руками обойдётся дешевле. А потом, потом сюда приедут дядя Андреас и бабушка.

– А кто это – дядя Андреас? – спросила Гюро.

– Это мой дядя, – сказала Эллен-Андреа и добавила, повернувшись к Ларсу и Сократу: – Он очень сильный. Но вы можете его не бояться, он добрый. Сначала они приедут к нам, потому что дядя Андреас почти никогда не бывал в городе, то есть в большом городе, а потом мы погостим у дяди Магнуса в хижине, где он живёт со своим дедушкой. Хижина огромная-преогромная с бассейном и садом.

– По-моему, то, что ты сказала сначала – правда, – сказала Гюро. – А вот про бассейн и сад – это уже нет.

– Ну да, – согласилась Эллен-Андреа. – Не совсем, но почти. Потому что бассейн – это озеро под горой, а сад – это лес, и для нас он всё равно что сад, так что это не совсем неправда.

– Ага, – кивнула Гюро. – У тебя и правда два дяди – дядя Андреас и дядя Магнус, или это неправда?

– Правда-правда, – сказала Эллен-Андреа, лицо у неё при этом было серьёзное. – Мне и имя дали в честь дяди Андреаса – ведь меня зовут Андреа. Но есть одна вещь, обычно мы это никому не говорим, но сейчас я могу выдать вам секрет: меня зовут Эллен-Андреа-Тилла-Констанца. Тиллой и Констанцей звали моих крёстных, и я ездила к ним в гости и жила у них, а дядя Магнус жил в том же доме.

– Ага, – покачала головой Гюро. – Я почти всегда знаю, когда ты выдумываешь, а когда говоришь правду, а Сократ и Ларс нет. Ты уж, пожалуйста, чтобы нам знать, пошевели, что ли, мизинчиком, когда будешь рассказывать небылицы!

– Ладно, это можно, – согласилась Эллен-Андреа. – Но дядя Андреас и правда к нам приедет, так что я рада… У меня есть ещё другой дядя, которому я внучатая племянница, только я вам не скажу, как его зовут.

– Нет так нет, – сказала Гюро.

– Мне надо идти домой укладываться, – сказал Сократ. – Я беру с собой скрипку.

– И Чучело тоже возьмёшь? – спросила Гюро.

– Не-а.

– А в прошлом году, я помню, ты его брал.

– Ну, тогда я был ещё маленький.

– Когда ты едешь – уже завтра?

– Нет, – помотал головой Сократ. – Но собираться надо заранее, чтобы ничего не забыть.

За следующие несколько дней произошло много разных событий. Во-первых, закончился учебный год, и на шумном школьном дворе, где раньше кишела детвора, стало непривычно тихо. Начались каникулы, и двор опустел.

Потом новая неожиданность: Лилле-Бьёрн уезжает в путешествие. Эрле и Бьёрн получили письмо от его мамы. Она просила, чтобы Лилле-Бьёрна отпустили с ней на три недели в плавание на корабле, на котором она и Коре работали.

Рейс будет не дальний – всего лишь на Средиземное море. Эрле и Бьёрн ответили, что их это тоже устраивает, потому что их отпуск начнётся позже. Поэтому если Лилле-Бьёрна сейчас заберут в плавание, то вернётся он как раз к тому времени, когда можно будет ехать в Кюлпен. Эрле и Гюро помогли Лилле-Бьёрну собирать чемодан.

Бьёрн принёс Лилле-Бьёрну какой-то свёрток. Там оказался маленький фотоаппарат.

– Раз ты поедешь за границу, тебе наверняка захочется там пофотографировать, – сказал Бьёрн.

– Как здорово! – обрадовался Лилле-Бьёрн. – Я буду всё фотографировать, и ты, Гюро, тоже посмотришь, что я видел за границей! Скажи, папа, тётя Марит проводит меня завтра на корабль?

– Нет. Мы сами хотим тебя проводить, – сказал Бьёрн. – И посмотрим с причала, как ты будешь отплывать.

Лилле-Бьёрн ужасно обрадовался и взахлёб стал уверять Гюро:

– Ты тоже посмотришь на корабль, Гюро! Корабль, на котором я поплыву!

Уложив чемодан Лилле-Бьёрна, все пошли на кухню ужинать. Не успели они сесть за стол, как в дверь постучали.

Это пришёл Сократ. За спиной у него был огромный рюкзак, не его детский рюкзачок, а папин, взрослый. Из рюкзака торчал большущий свёрток.

– Наверное, это у тебя скрипка, – сказала Гюро. – Ты хотел, чтобы мы вместе поиграли?

Сократ только молча помотал головой.

– Хочешь поесть, Сократ? – предложила Эрле.

– Да, спасибо. Мы немного закусили, но у нас там столько хлопот, что я не очень наелся.

– Ты укладывал вещи? – спросила Гюро.

– Ага. А папе ещё много всего нужно уложить. Аврора берёт с собой виолончель. Так что в машине будет битком.

Гюро не сводила глаз с его рюкзака, но ничего не спрашивала.

Сократ с аппетитом кушал и, казалось, совсем забыл про то, что лежало в рюкзаке. Но, когда ужин кончился, он подхватил свой рюкзак и убежал в комнату Гюро.

– Гюро! – позвал он оттуда. – Иди сюда!

– Что там, Сократ? – спросила Гюро.

– Это Чучело. Я хотел спросить тебя – можно его у вас оставить? Когда мама уедет, дома никого не останется, а он не привык жить один в квартире.

– Ой, – удивилась Гюро. – Ты хочешь, чтобы он пожил у меня?

– Ну да. Чтобы ему было с кем поговорить. Ты можешь не брать его на улицу, он вообще домосед.

Сократ развернул большой свёрток, и из него показался Чучело. Вид у Чучела был всё такой же яркий и пёстрый: чёрные волосы, синие глаза и ярко-красный нос. Синяя курточка с красной оторочкой, на ногах жёлтые башмаки с чёрными помпонами и розовые носочки, на голове – клетчатая кепка. Чучело был такой большой, что Вальдемар и Кристина казались рядом с ним лилипутами, а плюшевый медвежонок, которого Гюро получила в подарок от мамы Лилле-Бьёрна, вполне мог сидеть у Чучела на коленях.

– Тут ему будет хорошо, – сказал Сократ.

Он быстро запихал обёрточную бумагу обратно в рюкзак и закинул его себе за плечи:

– Всего хорошего, Гюро, пока! Ну, Чучело, из окна ты можешь посмотреть на школьный двор. На будущий год я поступлю в эту школу и буду ходить сюда учиться.

С этими словами Сократ ушёл.

Наутро Гюро, Лилле-Бьёрн, Эрле и Бьёрн отправились в город. Они приехали на пристань, там было много могучих подъёмных кранов и маленьких тележек, которые развозили ящики и большие контейнеры. Корабль, на который должен был сесть Лилле-Бьёрн, ждал у причала. Он был очень большой, с просторной палубой, под палубой находился громадный и очень вместительный трюм, а на корме была ещё одна палуба и на ней домик.

– Это капитанский мостик, там находятся капитан и штурман, – сказал Бьёрн.

Гюро во все глаза разглядывала могучие подъёмные краны. Вот один из них подъехал с большим контейнером и опустил его в грузовой трюм. На палубе стоял Коре и командовал погрузкой, он встретил контейнер, немного подвинул его и крикнул людям, которые работали в трюме, чтобы они принимали груз и установили его там, как положено.

– Видно, что перед отправлением судна все заняты работой так, что им больше ни до чего, – сказала Эрле. – Ты видишь там маму, Лилле-Бьёрн?

– Ага. Вон она машет нам рукой.

Туда, где она стояла, вместо широких сходней вела узенькая лесенка, поднимавшаяся вдоль борта.

– Наверное, лучше будет, если мы проводим тебя на палубу, – сказал Бьёрн. – А то куда ж ты один с таким чемоданом!

Подниматься по лесенке было очень интересно. Хорошо, что по бокам у неё были поручни, потому что с одной стороны был борт корабля, а с другой вообще пустота. Наверху их встретила мама Лилле-Бьёрна:

– Какие вы молодцы, что пришли! Судно выходит в море раньше, чем мы думали. Я даже пробовала до вас дозвониться.

– А мы уже выехали, – сказал Лилле-Бьёрн.

– Ну, счастливого вам пути! – сказал Бьёрн. – Смотри, Лилле-Бьёрн, будь внимателен и соблюдай осторожность! При разгрузке не лезь под кран. Получить таким контейнером по башке – это тебе не шутки.

– Не беспокойся, я буду внимателен. Я буду писать вам открытки, а может быть, даже письма и привезу вам всем подарки.

Тут колокол прозвонил в третий раз, и Эрле сказала:

– Нам, пожалуй, пора сходить на берег, а то как бы не уехать с вами. Прокатиться по морю, конечно, неплохо, но мы пока не в отпуске. Передайте привет Коре и счастливого вам плавания!

– Мы помашем вам с пристани, – пообещал Бьёрн.

Тут к судну подошло два буксира, которые должны были вывести огромный грузовой корабль из гавани. Большому кораблю самому было бы трудно выбраться отсюда во фьорд по узким проходам между причалами. Буксиры гудели, тросы натянулись, и махина грузового корабля стронулась с места. Корабль медленно отошёл от причала, но Гюро хорошо видела Лилле-Бьёрна. Он стоял на верхней палубе рядом с мамой и всё время махал рукой. Он делался всё меньше и меньше. Они провожали корабль, пока он не ушёл далеко-далеко и не стал совсем маленьким.

Они вернулись домой, и без Лилле-Бьёрна дом встретил их непривычной пустотой.

Гюро не знала, чем себя занять.

– Мне всё опротивело, – сказала она. – Не хочется играть на скрипке, не хочется гулять на дворе, ничего не хочется, всё надоело!

Она ушла в свою комнату. Там стояли Вальдемар и Кристина, и маленький медвежонок сидел на коленях у Чучела. Но и с ними разговаривать не хотелось. Ничто не радовало Гюро.

За обедом так странно было сидеть напротив пустого стула Лилле-Бьёрна. И Гюро, и Эрле, и Бьёрн то и дело посматривали на его опустевшее место. И тут Гюро вдруг встала, побежала в свою комнату и принесла оттуда Чучело. Чучело был такой большой, что мог сидеть на стуле, как человек. С ним на кухне сделалось как-то веселее. Тем более что Гюро обещала Сократу, что будет за ним ухаживать, и она решила, что Чучелу нужно в первую очередь хорошенько познакомиться с домом и послушать, о чём говорят люди.

– Нам ждать его всего три недели, – сказал Бьёрн. – И они скоро пройдут.

Чужой мальчик

Наутро в дом дворника примчалась запыхавшаяся Эллен-Андреа.

– Пошли скорее! – крикнула она. – Там ребята из нашего корпуса обижают маленького мальчика. Он нездешний, приехал из чужой страны, а они пристают к нему, и никто его не защищает.

Эрле и Бьёрн недоверчиво посмотрели на неё, и Эрле сказала:

– Похоже, у тебя в очередной раз разыгралась фантазия, Эллен-Андреа?

Но Гюро посмотрела на её мизинец, и мизинец не шевельнулся. Сама же Эллен-Андреа ни секунды не могла устоять спокойно. Во время своего рассказала она то и дело порывалась бежать, дёргала за рукав Гюро и беспокойно переводила взгляд с Эрле на Бьёрна и с Бьёрна на Эрле.

– Придётся тебе пойти, Гюро, – сказала Эрле. – Может быть, просто они расшумелись, увлекшись игрой, и пока Эллен-Андреа за тобой ходила, там все уже успокоились.

Гюро кивнула, забрала из кухни Чучело и отнесла в свою комнату и только после этого пошла с Эллен-Андреа. Девочки припустили по тротуару рысцой, направляясь к корпусу «Ц».

– Они ещё там, – сказала Эллен-Андреа.

Гюро увидела за кустами среди деревьев кучку детей, среди них были мальчишки, побольше и постарше, чем Гюро и Эллен-Андреа, и было несколько девочек. Девочки стояли в сторонке и только наблюдали за происходящим.

– Видишь мальчика там под деревом? – спросила Эллен-Андреа.

Гюро посмотрела в ту сторону и увидела маленького мальчика с чёрными кучерявыми волосами. Мальчик смотрел на дом и пытался туда убежать, но его каждый раз перехватывали и оттесняли к дереву.

– Пошли отсюда! – крикнула Гюро. – А ну убирайтесь, вы! Не смейте обижать мальчика!

– Никак, это Гюро! – сказал один из мальчишек. – Твоя мама тут больше не работает дворником, так что не твоё дело сюда соваться.

– А вот и моё! А ну, пошли отсюда!

Она попыталась растолкать ребят и пробиться к мальчику под деревом, но те были гораздо больше и сильнее. Некоторые вообще были не из этого корпуса, они не знали Гюро. Один из них так сильно ткнул её кулаком, что она отлетела в кусты, шмякнулась носом и расшибла коленку. Эллен-Андреа побоялась прийти к ней на помощь. Она осталась на тротуаре и стала звать прохожих:

– Помогите нам! Гюро и маленький мальчик не справятся с большими ребятами.

Но одни взрослые только говорили:

– Дети просто играют.

Другие:

– Мы тоже дрались, когда были маленькие. Обычно всё само собой улаживалось, так что лучше не вмешиваться.

– Но тут не так, – говорила Эллен-Андреа. – Нельзя, чтобы все на одного! А тут все против двоих. Там маленький мальчик из чужой страны, – сказала она другим прохожим. – И они его очень обижают.

– Ах, этот мальчонка – чужестранец! По-моему, нечего ему делать у нас. Жили бы себе дома! – сказал прохожий.

Никто не хотел вмешаться и прийти на помощь. Но тут Гюро вырвалась и кинулась бежать. Напрягаясь изо всех сил, она во всю прыть помчалась за Эрле и Бьёрном. На коленке у неё была ссадина, из носу капала кровь, но сейчас ей некогда было обращать на это внимание.

– Бьёрн! – только и выдохнула она. – Пойдём!

Тут уж Эрле и Бьёрн поняли, что то, о чём говорила Эллен-Андреа, было вовсе не чушью. Бьёрн вскочил в машину, потому что так быстрее. Подъехав к корпусу «Ц», он ринулся туда, где собралась толпа. Растолкав забияк, он склонился над темноволосым мальчиком. Тот лежал на земле и даже не защищался. Когда Бьёрн раскидал обидчиков, мальчик приоткрыл глаза, а потом снова зажмурился.

– Тебе где-нибудь больно? – спросил Бьёрн.

– Я не говорить по-норвежски, – сказал мальчик. – Я плохо говорить. Голова больно, – сказал он, прижимая ладонь ко лбу.

– Кто-нибудь знает, к кому он приехал в гости? – спросил Бьёрн.

Одна из девочек, которые стояли в сторонке и только смотрели, рассказала:

– Да он с пятого, из квартиры, куда недавно въехали новые жильцы. Как их фамилия, я не знаю, но они живут в квартире рядом с лифтом.

– Хорошо, – сказал Бьёрн. – Я пойду с ним наверх. Но знаете, отчего мне стыдно появляться с ним там на пороге? Стыдно, что я норвежец. Этого я ещё никогда не стыдился, а теперь вот дожил.

Подняв мальчика на руки, он вошёл с ним в подъезд. К этому времени на место событий уже подоспела Эрле. Но они с Гюро не пошли за Бьёрном, а остались во дворе. Они расположились на лужайке, и Эрле сказала:

– Я хочу с вами кое о чём поговорить.

Выражение лица у неё было спокойное, и мальчишки, видя, что она сидит на траве, поняли, что она не погонится ловить драчунов.

– Вы тут не живёте, – сказал один из них, – так что нечего вам и сидеть на нашей лужайке.

– Да, я больше тут не живу, – сказала Эрле. – Но я много-много раз подстригала этот газон и ухаживала за кустами и деревьями, так что, думаю, они ничего не имеют против того, чтобы я тут посидела. Рассаживайтесь и вы, чтобы нам поговорить.

– Мы не собираемся слушать, как нас будут отчитывать, – сказал один из мальчиков.

– А я и не собираюсь никого отчитывать, – ответила Эрле.

– Нечего ему было сюда соваться, – сказал другой мальчишка. – Чего он тут расхаживал по нашей лужайке и трогал мою яблоню!

– Надо же! – сказала Эрле. – И что, яблоня на это обиделась?

– Да ну вас!

– Если бы вы не затеяли драку с этим малышом, то могли бы, наверное, узнать что-то про страну, из которой он приехал. Вы хорошо знаете Тириллтопен, бывали, может быть, где-то ещё, ездили, наверное, по нашей стране, а кто-то, может, и за границей успел побывать.

– Я ездил на Майорку, – сказал один мальчик. – Купался, ну, загорал там…

– Но о стране, откуда приехал этот мальчик, вы знаете очень мало, – продолжила Эрле. – Вероятно, там трудно найти работу. И вот его родители услышали, что есть такая страна Норвегия, где не хватает рабочих рук, а может быть, слыхали и такое, что Норвегия всегда была против тех, кто плохо относится к чернокожим в Америке, и всегда отстаивала права человека. Должно быть, для них стало большой неожиданностью, что в нашей стране, где все в общем-то живут очень хорошо, люди, оказывается, бывают такими злыми и самодовольными, что не желают терпеть рядом с собой человека из чужой страны только за то, что у него другой цвет кожи. Должно быть, это очень горько – почувствовать на себе такое отношение. А вот идёт Бьёрн.

Некоторые мальчики всполошились и хотели уже броситься наутёк, но Бьёрн ещё издали помахал им рукой и сказал:

– Он уже немного оправился. А я хотел рассказать вам одну историю.

– Только не надо читать нам нотации!

– Я и не собираюсь. Я только хотел вам рассказать одну историю, которая мне вдруг вспомнилась. Когда я был маленький, я жил на хуторе. И вот однажды мне довелось отправиться сюда, в этот город, в гости к тётушке. Тётушка встретила меня на вокзале, привезла к себе, мы поужинали, и она уложила меня спать на диване в своей гостиной. Помню, как я лежал и слушал шум за окном, там ездили машины, гремели трамваи, было много разных непривычных для меня звуков. У тётушки в том же дворе был небольшой магазин деликатесов. Она встала рано и отправилась туда на работу, а меня оставила отсыпаться после дороги. Но когда я позавтракал, мне, естественно, захотелось выйти погулять. Сначала я заглянул к ней в магазин и увидел тётушку за работой, она готовила итальянский салат на продажу. Я прошёлся по улице, а потом завернул обратно во двор. Это был аккуратный городской дворик, мощённый булыжником, с маленьким садиком посередине, песочницей – словом, всё как полагается. Во дворе играли дети, и я обрадовался, что сейчас с ними познакомлюсь, мы будем играть, и они расскажут мне про свой город. Сначала я просто стоял и смотрел, как они играют, они тоже стали на меня посматривать. Но тут во двор вышли большие ребята. Они, едва увидев меня, сразу принялись насмехаться над тем, как я одет. Вещи, которые были на мне, немного отличались от одежды городских ребят. Они спросили, откуда я такой взялся. Наверное, и речь моя немного отличалась от городской. И тут они обступили меня и начали пихать. Я не понимал, в чём дело, я же ничего им не сделал, и некому было прийти мне на помощь, я был один-одинёшенек. Потом, я помню, вышла тётушка, посмотреть, как там у меня дела, и все мгновенно смылись. Она увела меня в хозяйственное помещение за магазином, стала меня утешать и успокаивать. Я посидел у неё немного и снова вышел на двор. Там было пусто. Все разбежались, кроме одного маленького мальчика с мячиком. И тут со мной случилось то, о чём я до сих пор вспоминаю со стыдом. Я сорвал обиду на малыше. Я побил его, как будто это были те мальчишки, которые так подло со мной обошлись. Я провёл в городе всего два дня и снова уехал домой, но я никогда не забуду, какие испуганные глаза были у этого мальчика, когда я вдруг так себя повёл.

– А как мальчик, который сейчас был тут? – спросила Эрле.

– Ничего. Ему уже лучше, – сказал Бьёрн. – Но глаза у него были точь-в-точь как у того мальчика, о котором я вам сейчас рассказывал. Ну, Эрле, пойдём, пожалуй. У нас там осталась неоконченная работа.

– Угу, – кивнула Эрле. – Надо идти. Послушайте, ребята, если этот мальчик снова выйдет во двор, вы уж присмотрите, чтобы его никто не обидел! Представьте себя на его месте, когда ты один и не к кому обратиться за помощью. Будьте с ним поласковей!

Больше Эрле ничего не сказала, и они все вместе ушли. Эллен-Андреа убежала ещё раньше в докторский кабинет, к маме и папе.

Дома Эрле посмотрела на Гюро и сказала:

– Давай-ка умоем тебя, Гюро, а то больно страшно смотреть, когда у тебя под носом засохшая кровь, и коленку надо заклеить пластырем.

Приведя Гюро в нормальный вид, Эрле спросила:

– Хочешь побыть с нами в школе и посмотреть, как мы красим стены в классной комнате, или хочешь остаться дома?

– Хочу остаться.

Ей хотелось побыть в одиночестве. Когда Эрле и Бьёрн ушли, она отправилась в свою комнату. Там её ждали Вальдемар, и Кристина, и плюшевый медвежонок – эти трое были тут свои, а вот Чучело – тот чужой. И тут вдруг на Гюро накатила злость, ей хотелось отомстить большим мальчишкам, которые её толкали и пихали, и особенно тому, который так пихнул её, что она отлетела в кусты и разбила до крови коленку и нос. И вместо мальчишек она побила Чучело – несчастному бедняге в клетчатой кепке, полосатой куртке и розовых туфлях с чёрными помпонами досталось по первое число.

Вскоре к Гюро заглянула Эрле посмотреть, как она тут одна. Эрле открыла дверь и увидела, что Гюро колотит Чучело.

– Что поделаешь! – сказала Эрле. – Все мы в этом похожи. Ну хотя бы стало тебе полегче, как отвела душу?

Гюро обернулась и словно очнулась от злого наваждения. Она взяла Чучело, посадила его себе на колени, стала гладить и приговаривать:

– Я это не нарочно. Пожалуйста, не рассказывай Сократу, как я тебя обидела. Только не говори ему, а я обещаю тебе, что никогда больше так не сделаю, и я сыграю тебе на скрипке, Чучело. Одну грустную пьесу и одну весёлую.

И Чучело простил ей обиду. Он сидел на стуле, и по его лицу было видно, что ему нравится то, что играет Гюро.

Когда она кончила играть, пришла Эллен-Андреа и сказала:

– Оказывается, я всё-таки уезжаю. Бабушка разрешила нам приехать, хотя ей пока ещё надо ходить на работу. За мной будет присматривать дядя Андреас. Так что меня тут не будет, но потом я приеду, и дядя Андреас тоже приедет к нам. И знаешь, Гюро, мама говорит, чтобы я больше не вспоминала про то, что случилось, а я только об этом всё время и думаю. Ты вела себя гораздо храбрее, чем я. Я только смотрела. Если бы там был дядя Андреас, он пришёл бы тебе на помощь.

– Пришли Эрле и Бьёрн, – сказала Гюро. – А я побила Чучело. Только ты не говори Сократу.

– Не буду. Пока, Гюро! Не скучай, я скоро приеду.

Тяжёлый день выдался сегодня у Гюро. Она заснула беспокойным сном, а среди ночи она проснулась, ей было страшно. Тогда она взяла подушку, пошла к родителям и легла между Эрле и Бьёрном.

За чем приходила Тюлинька

А утро началось с приятной неожиданности. Когда Гюро и Бьёрн сели завтракать, вдруг пришла Тюлинька. Обыкновенно она так рано не приходила. Тюлинька любила утром понежиться в постели.

– У вас что-нибудь случилось? – перепугалась Эрле.

– Нет-нет, – сказала Тюлинька. – Всё в порядке и у меня, и у Андерсена. Нога у него уже совсем прошла, но он ходит с палочкой и говорит, что привык к ней, как к другу. Нет, тут совсем другое! Скажите, есть у Гюро спасательный жилет?

– Да, есть, – сказал Бьёрн.

– Очень удачно.

Все повернулись к ней, ожидая, что последует за этими словами.

– Мы с Андерсеном хотели просить вас об одолжении, – продолжила Тюлинька.

– Рады будем помочь, – сказал Бьёрн. – Вы хотели, чтобы мы одолжили вам спасательный жилет Гюро? Но он же вам будет мал.

– Нет, я не за тем. Мы с Андерсеном хотели, чтобы вы дали нам на время саму Гюро, если, конечно, она будет согласна. Мы едем пожить в родительском доме Андерсена. Его сестра надолго уехала, и мы без неё будем присматривать за домом. Мы проведём там всё лето, но ты могла бы побыть у нас недельку или сколько сама захочешь, а Эрле и Бьёрн заберут тебя, когда у них начнётся отпуск.

– И когда же вы туда отправляетесь? – спросил Бьёрн.

– Сегодня, – ответила Тюлинька. – Извините, что так внезапно вас ошарашиваю.

– Сегодня я не смогу вас отвезти, – огорчился Бьёрн. – Я весь день занят на работе.

– Нас и не нужно возить, – сказала Тюлинька. – Мы заказали такси, оно довезёт нас до автобуса, а с автобуса пересядем на теплоход. Ну как, Гюро? Поедешь с нами?

– Ага, – закивала Гюро.

– Похоже, наша молодежь становится завзятыми путешественниками, – улыбнулся Бьёрн. – Лилле-Бьёрн ушёл в рейс на Средиземное море, а Гюро поплывёт на теплоходе по фьорду. Ты рада, Гюро?

– Ага, – сказала Гюро.

Бросив взгляд на Чучело, который занял за столом место Лилле-Бьёрна, она вспомнила, как пусто сделалось тут, когда Лилле-Бьёрн уехал, поэтому она и посадила на его место Чучело. Гюро сбегала в свою комнату и принесла плюшевого медвежонка, чтобы тот занял её место.

– Ты умница, – сказал Бьёрн. – Подумала о том, как мы будем скучать без тебя, но ты же можешь прислать нам оттуда открытку.

– Возьми с собой альбом для рисования, – посоветовала Тюлинька. – Тогда ты всё нарисуешь и расскажешь обо всём, что увидишь. Ну, так я побежала, через два часа мы приедем за тобой, Гюро, и не забудь взять с собой спасательный жилет!

Рюкзак быстро собрали, и вот уже Гюро стоит на школьном дворе со скрипкой в одной руке и жилетом в другой. Эрле крепко обняла её и сказала:

– В первый раз ты уезжаешь от меня, Гюро. Но ты будешь не одна, с тобой будут Тюлинька и Андерсен, а их ты хорошо знаешь.

– А ты не можешь тоже поехать? – спросила Гюро.

– Нет, ты же знаешь, я не могу бросить работу. А вот когда у нас начнётся отпуск, мы поедем отдыхать все вчетвером.

– А я успею вернуться домой вовремя, чтобы встретить Лилле-Бьёрна, когда он будет возвращаться из путешествия? – забеспокоилась Гюро. – Он сказал, что покажет мне тогда каюту, где он жил, и всё остальное на корабле.

– Обязательно успеешь. Мы приедем заранее, чтобы ты тоже пошла его встречать, – пообещал Бьёрн. – Счастливого тебе пути, Гюро! А ну-ка давай проверим, сколько ты весила перед началом поездки!

Он подхватил Гюро и высоко подкинул вместе с рюкзаком, скрипкой и спасательным жилетом и потом расцеловал на прощание. Тут подъехало такси с Тюлинькой и Андерсеном. Андерсен сидел впереди рядом с водителем, а Гюро залезла к Тюлиньке на заднее сиденье.

Такси тронулось, а Эрле и Бьёрн остались на школьном дворе и махали, пока машина не скрылась из виду.

Гюро сначала примолкла, но Тюлинька развлекала её разговорами:

– Я взяла с собой подзорную трубу, – сообщила она. – Сейчас звёзд на небе не слишком много, а вот в августе выйдешь на улицу и сразу столько звёзд, что не сосчитать. Там, где родился Андерсен, небо удивительное, такое огромное, что взглядом не охватишь.

– В Кюлпене тоже звёзды, – сказала Гюро. – Там много звёзд.

– Да, правда. Представляешь себе, у Андерсена там есть лодка, и он просто замечательный гребец.

– У нас в Кюлпене тоже. И Бьёрн тоже замечательный гребец.

– А ещё мы будем собирать землянику, – не сдавалась Тюлинька. – В саду две грядки земляники.

И тут у Гюро прямо слюнки потекли: земляника – это так вкусно!

– А у нас в Кюлпене нет земляники, зато у нас есть черника, и брусника, и ежевика, и голубика.

– Ага, – сказала Тюлинька.

Потом стало уже не до разговоров, потому что они подъехали к автовокзалу и из багажника надо было вытаскивать вещи. Чего там только не было! Два моряцких мешка, чемодан и рюкзак, который Тюлиньке в прошлом году подарили на день рождения Гюро и остальные друзья.

Всё это надо было как-то перенести и уложить в автобусе, и это была нелёгкая задача. Когда наконец это было сделано, Тюлинька вздохнула:

– Ну и натаскались же мы!

Они сели в автобус, и автобус тронулся. Внутри было очень жарко, и Гюро ужасно захотела пить.

– Потерпи немножко, – сказала Тюлинька. – Вот сядем на теплоход, и будет тебе питьё. Там можно будет купить лимонаду или кофе – кому что нравится.

Гюро почувствовала, что её начинает поташнивать. Это было очень странно, потому что у Бьёрна её никогда не тошнило в машине. Но в автобусе очень сильно трясло, а может быть, это было оттого, что она с непривычки очень разволновалась, ведь она впервые путешествовала почти одна, без мамы, и без Бьёрна, и без Лилле-Бьёрна.

К счастью, на автобусе пришлось ехать недолго, скоро он остановился, впереди расстилалось море. Они вышли у причала. Как же тут было хорошо! Морской воздух так свеж, что кажется, будто пьёшь его как воду. Гюро постояла, подышала и скоро почувствовала себя гораздо лучше.

– Ну, теперь нам только сидеть и ждать, – объявила Тюлинька. – Я схожу вон в тот ларёк и куплю тебе чего-нибудь попить.

– Как вкусно, – сказала Гюро.

Она пила и смотрела на фьорд. А дедушка Андерсен сказал:

– Видишь там теплоход, Гюро, который идёт сюда?

Гюро видела его очень хорошо. Он был не такой большой, как то судно, на котором уплыл Лилле-Бьёрн, но всё же гораздо больше, чем другие катера и лодки, которые плавали на фьорде. Было интересно наблюдать, как он подплывал всё ближе и ближе, развернулся и словно затормозил, так что по воде пошли пенные волны, и причалил к пристани. Матрос бросил с палубы толстенный трос с петлёй на конце, и петля легла на низенький, но толстый-претолстый столбик.

– Сейчас они спустят трап, – сказал дедушка Андерсен, – и можно подниматься на борт.

– У нас места на верхней палубе, – сказала Тюлинька.

Там стояли такие деревянные кресла на четырёх ножках с полотняным сиденьем. Кресла были лёгкие, и их можно было складывать. Тюлинька взяла три и разложила их возле большого ящика с замком.

– На ящике написано «Спасательные жилеты», – сказала Тюлинька. – Так что мы сели тут очень удачно. Если вдруг понадобятся спасательные жилеты, то вот они рядом.

– Не переживай так, милая, – сказал Андерсен. – Это всего лишь местный теплоходик, который возит людей по фьорду. Погода спокойная, и плыть нам недалеко, зато можно воспользоваться этим ящиком вместо спинки и прислониться к нему. Мы удобно устроились, всё прекрасно, и самое время немного перекусить.

Тюлинька достала из корзинки бутерброды с салатом, колбасой, долькой варёного яйца, с печёночным паштетом и помидорами. Было очень вкусно. Теплоход отчалил от пристани, подул ветерок, он приятно обвевал щеки, и Гюро отпустило тревожное чувство, потому что стало очень интересно.

– Вот и я отправилась в плавание, как Лилле-Бьёрн, – сказала она.

Теплоходик, кажется, решил не пропускать ни одного дома на берегу фьорда. Сперва он остановился у одного берега, потом отправился поперёк фьорда к причалу на другом берегу, который находился немного впереди первого. И так продолжалось очень долго. У одной пристани он высаживал пассажиров, у другой принимал на борт новых, которые поджидали его прихода, иногда принимал какие-то грузы.

– А мы ещё долго будем плыть? – спросила Гюро.

Она уже достаточно познакомилась с теплоходом, и ей на нём понравилось, а дом, в котором родился Андерсен, – это было что-то неизвестное, она его ни разу не видела, и потому, если выбирать, она бы уж лучше осталась на теплоходе.

– Уже недолго, – ответила Тюлинька, – на следующей пристани нам сходить.

Гюро только вздохнула. Теплоход уже подошёл к пристани, сбавил ход и причалил.

– Ну, теперь надо как-то перенести весь багаж на берег, – сказал Андерсен.

Один из членов команды помог Андерсену и Тюлиньке высадиться на берег со всеми пожитками.

– А идти-то далеко, – вздохнул Андерсен.

Он подошёл к сараю возле пристани. Там стоял человек с тачкой. Он кивнул Андерсену и сказал:

– Кого я вижу! Какие люди, оказывается, к нам пожаловали! Вообще-то я пришёл принимать товар для магазина, но его не привезли. Так что могу помочь вам.

Он погрузил вещи на тачку и повёз. Они с Андерсеном шли впереди и без умолку разговаривали, иногда даже забывали идти и останавливались, и всё говорили и говорили. А Гюро и Тюлинька шли сзади и следили, чтобы ничего не упало с тачки. Они прошли мимо маленьких домиков, мимо магазина, а затем свернули на узкую дорожку, спускавшуюся к самому морю, и там увидели маленький белый домик, который стоял отдельно от всех остальных. Ещё пониже, рядом с маленькой пристанью, стоял другой – тёмно-красный.

– Там Андерсен держит лодку, – показала Тюлинька.

– Это гараж для лодки? – спросила Гюро.

– Нет, это называется «лодочный сарай».

Возле белого домика стоял ещё один, совсем маленький.

– Это ретирада, – сказала Тюлинька.

– А что это такое?

– Пожалуй, я не стану тебе объяснять, пока ты сама не посмотришь. Тут наши удобства.

Гюро посмотрела на дом, куда их привёз Андерсен. На окнах висели занавески, а к двери вело крылечко в несколько ступенек, по бокам росли кусты. Хозяин тачки помог им занести вещи в прихожую и отказывался брать деньги, но Андерсен всё-таки заплатил ему за помощь.

Внутри странно пахло застоявшимся воздухом, потому что дом долго оставался с закрытыми ставнями. Тюлинька первым долгом устроила в нём хороший сквозняк.

– Мы пока выйдем, – сказала она, – пускай тут как следует проветрится.

Андерсен спустился к лодочному сараю и отворил дверь. Это оказался странный дом: в нём вообще не было пола. Гюро посмотрела вниз и увидела, что внизу вода, лодка покачивалась на ней, хотя и стояла за закрытой дверью. Внутри были сделаны косые мостки с рельсами. Андерсен объяснил, что по ним лодку поднимают наверх, чтобы зиму она хранилась в сухости, а весной он приехал и спустил лодку на воду. Рядом была комнатка с полом, на стенах там были развешаны рыболовные сети, лежали поплавки, разные инструменты и стеклянные шары, лески для удочек и ещё всякая всячина, а в воздухе пахло морем и смолой.

– Тут я буду проводить много времени, – сказал Андерсен. – Тут и на лодке.

– А можно теперь посмотреть то, что называется ретирада?

– Давай посмотрим, – сказала Тюлинька. – Туда мы сходим с тобой вдвоём. Андерсен, наверное, не захочет так скоро расставаться со своей лодкой.

Они прошли по узенькой, заросшей травой тропинке, и Гюро увидела, что там внутри. У одной стены был стульчак с тремя сиденьями, а напротив ещё два. Тюлинька объяснила, что эти два – детские.

– А почему ты сказала, что это называется ретирада? – спросила Гюро.

– Так называли это место, потому что люди стеснялись о нём говорить, и говорили, что уходят позвонить по телефону, – объяснила Тюлинька. – А ещё придумали употреблять иностранное слово «ретирада», потому что они туда «ретируются», то есть удаляются.

– И что, все сразу так и садятся? – спросила Гюро.

– Нет, теперь так не делают. Но в старые времена в доме жило много народу, и тогда, наверное, было удобно, чтобы там могли поместиться все сразу.

– Понятно.

– Если хочешь опробовать детское сиденье, то пожалуйста. А я схожу в сад и посмотрю, есть ли на грядках земляника.

Гюро опробовала сиденье и рассмотрела картинки на стене. Там было много картинок с собачками, и лошадками, и с кудрявыми детками в шёлковых платьях. Дети были очень хорошенькие и нарядные.

Потом она пошла искать Тюлиньку, и Тюлинька сказала:

– Можешь сорвать и скушать пять больших земляничин, а потом мы соберём ягод к обеду.

Гюро решила погулять в саду, потому что дом ещё был для неё чужой и, несмотря на то что Тюлинька его проветрила, в комнатах всё равно стоял непривычный запах.

Когда Тюлинька позвала обедать, Гюро почувствовала, что она ещё не очень проголодалась, зато ей очень хотелось пить, и она выпила много соку, а потом они снова вышли в сад, и Тюлинька сказала, что сегодня они с Андерсеном решили пропустить тихий час. На ужин Гюро съела полкуска хлеба и выпила много молока. Пришла пора ложиться. Они поднялись с Тюлинькой по крутой лестнице на второй этаж. Там было две маленьких спаленки. В одной решила спать Тюлинька, а другая была для Гюро, Андерсен же остался спать в комнатке на первом этаже. Тюлинька сказала, что хотя нога у него и прошла, но ходить по этой лестнице он не любит.

Хотя Гюро за этот день очень устала, она не могла сразу заснуть. Тюлинька посидела с ней и почитала книжку, под её чтение у Гюро начали слипаться глаза, но ей всё равно мешал застоявшийся запах, которым пропиталась постель, вдобавок в воздухе чувствовалась сырость. Наверное, это было оттого, что дом стоял так близко у моря и долгое время пустовал без людей. А когда началась холодная и дождливая погода, постель отсырела.

– Завтра мы вывесим её на солнышко, – сказала Тюлинька. – Постель высохнет, и запах выветрится.

Наконец Гюро заснула и даже увидела сон, потом ещё поспала, и вдруг ей приснилось, что ей срочно нужно в ретираду. Во сне она встала, пошла совсем одна в ретираду, села на детский стульчак, а потом бегом прибежала обратно и залезла под одеяло, но, проснувшись утром, она обнаружила, что лежит не просто в сырой, а в насквозь мокрой постели. Тут Гюро поняла, что ночной поход ей только приснился и все дела она справила, не вставая с кровати.

Гюро замерла в постели. Если бы тут была мама! Если бы тут была мама, она бы ей всё рассказала. Мама незаметно выстирала бы простыню, а потом повесила бы её сушить, где никто не увидит, а потом снова постелила бы её на кровать, и никто бы ничего не узнал. Но мамы не было рядом. Гюро пошла к тазу на тумбе, которую Тюлинька назвала умывальником, там же был и кувшин с водой. Тюлинька сказала, что из него она может утром помыться. Гюро встала и помылась, взяла в руки полный таз, походила с ним по комнате, а потом взяла и выплеснула всю воду на кровать. Сделав это, она стала звать:

– Тюлинька, Тюлинька, посмотри, что я натворила!

Тюлинька прибежала в ночной рубашке и об одном тапочке, второй, наверное, залетел далеко под кровать, и в спешке она его не достала.

Увидев Гюро возле кровати с пустым тазом в руках, Тюлинька сказала:

– Ой, дружочек! Какая же я бестолковая!

– Ты – бестолковая? – удивилась Гюро. – Это я бестолковая, залила водой всю кровать.

– Ну да, ты замочила бельё перед стиркой, – сказала Тюлинька. – Представляешь себе, как будет интересно, когда мы с тобой затеем стирку! У нас есть котёл для кипячения белья. Сейчас растопим печь, а потом протянем между деревьев верёвку.

Гюро посмотрела Тюлиньке в глаза:

– Мне приснилось, что я пошла в ретираду. Только не говори ничего Андерсену.

– Конечно же не скажу. Подумать только, до чего я была бестолковая! Сейчас увидишь, что́ я забыла поставить тебе на ночь. Не шастать же нам с тобой ночью на улицу!

Она вернулась и принесла красивый фарфоровый горшок с ручкой и нарисованным сбоку цветочком.

– Вот ночью и будем им пользоваться, – сказала она. – Ведь если вспомнить, сколько ты выпила на ночь жидкости, а в уборную перед сном не наведалась, да притом в незнакомом доме, в котором ты ещё не успела освоиться. Всё, не надо больше об этом вспоминать, а сегодня не будем столько пить перед сном. И перед тем, как ложиться, ты сходишь в этот домик, а в комнате у тебя будет на всякий случай горшочек. Андерсен знает, что я сегодня собираюсь стирать, и помог мне всё приготовить в прачечной, потому что я пожаловалась, что тут пахнет затхлостью и я не собираюсь с этим мириться.

Они спустились вниз, приготовили завтрак, поели втроём, и Андерсен ушёл в свой лодочный сарай, а Гюро и Тюлинька вытащили матрас на солнце, положили в котёл постельное белье, прокипятили, отполоскали и развесили простыни и пододеяльник между деревьев в саду, причём не только бельё, на котором спала Гюро, но и постели Тюлиньки и Андерсена, и за всеми делами Гюро и думать забыла про то, что ей приснилось ночью.

Большая быстроходная лодка

Встав утром с кровати, Гюро и Тюлинька разгуливали в том, в чём спали. Тюлиньке нравилось, что можно ходить по саду в ночной рубашке. В Тириллтопене, дескать, в таком виде не походишь. В саду росла черешня, Гюро разрешено было залезать на деревья, рвать черешню и сбрасывать Тюлиньке. Полакомившись черешней и другими ягодами, они шли смотреть на море.

Что же они там высматривали?

Дедушку Андерсена! В Тириллтопене дедушка Андерсен любил подольше полежать в постели, тут же он вскакивал в пять утра и отправлялся в море рыбачить. Гюро и Тюлинька в это время ещё спали, но к его возвращению выходили на причал встречать, и хорошо делали, потому что дедушке Андерсену было трудно выбираться из лодки. Когда рядом никого не было, он справлялся и сам, но, когда возвращался, помощь приходилась ему очень кстати, Гюро была тут как тут и принимала у него канат. Она уже научилась оборачивать канат как положено вокруг столбика на причале. Андерсен пришвартовывал лодку к бую канатом, который лежал у него в лодке, а за канат, который научилась правильно закреплять Гюро, подтягивался с лодкой к причалу, а там его уже встречала Тюлинька и на всякий случай подавала ему руку, и он благополучно высаживался на берег. Она делала вид, что он может обойтись и без посторонней помощи, но говорила, что всегда радуется, когда он возвращается домой. Андерсен почти всегда возвращался с уловом. Рыбу он чистил сам ещё в море, и Тюлиньке надо было только присолить её и убрать до обеда в подвал.

– Вот и сегодня совершенно бесплатный обед! – сказала она. – И такая замечательно свежая рыба!

Они шли завтракать, а после завтрака Андерсен ложился поспать, ведь вставал он в такую рань. Пока он отдыхал, Тюлинька и Гюро мыли посуду, прибирались в доме, а потом выходили в сад нарвать к обеду ягод на сладкое, а затем иногда шли в ближний магазин за молоком и за хлебом, но это не каждый день, потому что поход в магазин занимал довольно много времени.

А потом начиналось самое интересное. Если погода была хорошая, то Андерсен предлагал:

– Ну как? Не хотите ли вы, дамы, покататься на лодке?

Конечно же обе хотели. Они брали с собой купальники и что-нибудь поесть, но часто ждать приходилось довольно долго, прежде чем Андерсен выступал с таким предложением.

Сначала он шёл на берег и внимательно вглядывался в море и небо, как будто хотел в воздухе найти ответ, поднимется ли сегодня ветер или нет. Тюлинька тем временем намазывала бутерброды, собирала съестное в корзинку, приговаривая, что поедут они или не поедут кататься на лодке, а поесть всё равно надо.

Затем Андерсен возвращался. Однажды он взглянул на Гюро и сказал:

– Сегодня на море штиль. Так что сегодня мы можем сплавать подальше обычного. Я знаю одно местечко с хорошим пляжем, как раз для Гюро.

У дедушки Андерсена была парусная шлюпка. В середине одной банки[11] было гнездо, в которое вставлялась мачта с прямым парусом, но в штиль приходилось плыть только на вёслах. Первая в лодку садилась Тюлинька, а дедушка Андерсен крепко придерживал лодку, чтобы она не откачнулась от причала. Тюлинька садилась на край причала и оттуда переползала на скамейку. За ней садилась Гюро, она с размаху запрыгивала в лодку. Дедушка Андерсен говорил, что такая маленькая и лёгенькая, как она, не проделает в лодке пробоину. Последним залезал дедушка Андерсен. Сначала он ставил в лодку здоровую ногу, затем другую. Он разворачивался и отвязывал передний конец. Тюлинька отвязывала корму, и тогда дедушка Андерсен садился на вёсла и выгребал от берега. Гюро сидела на носу. На ней был надет спасательный жилет, на Тюлиньке тоже, а дедушка Андерсен отказывался надевать жилет, потому что как он тогда будет грести! Но Тюлинька на всякий случай клала спасательный жилет рядом с ним на скамейку, чтобы, если что, он был бы у дедушки под рукой.

Сидеть на носу было лучше всего, потому что можно смотреть на воду, в некоторых местах море было прозрачное до самого дна, на дне лежал песок и плавали водоросли, часто в воде мелькали рыбёшки. Гюро даже хотелось, чтобы начались волны и лодку бы покачало. Однажды, когда они вышли в море, поднялись большие волны. Не все волны были одинаковой высоты: были маленькие, и были немного побольше, и только изредка попадались большущие. Такую большую волну видно было ещё издалека, она подкатывала всё ближе и ближе, а когда подходила к лодке, то подхватывала её, и лодка взмывала вверх, потом падала вниз и снова всплывала на гребень.

Но сегодня стоял штиль, и Тюлинька поэтому сидела в шляпе. Она оглядывалась по сторонам, а Андерсен знай себе работал вёслами. Он грёб не быстро и очень ровно. На голове у него была кепка с жёстким козырьком, и он почти не разговаривал, но Гюро видела, что он сейчас молчит, потому что так надо.

На Гюро тоже была шляпа. Тюлинька сказала, что на воде солнце сильнее всего палит и никому не нужно, чтобы оно напекло Гюро голову.

Они приплыли к тому пляжу, о котором говорил дедушка Андерсен. Тюлинька с Гюро вышли на берег, Андерсен же сказал, что хочет остаться в лодке и будет смотреть на качающиеся водоросли, а если найдёт тихую бухточку, то, может быть, немножко вздремнёт.

– Мы покричим тебе, когда накупаемся, – сказала Тюлинька.

– Ладно, милая.

Тюлинька и Гюро пошли купаться. Сначала они только ходили по колено в воде и смотрели, как по дну бегают маленькие крабики. Море было такое холодное, что окунаться без подготовки было боязно, они побродили по колено в воде, пособирали красивые камешки и ракушки, потом Гюро села в воду и подрыгала ногами, а Тюлинька зашла поглубже, и на раз-два-три бросилась в воду и поплыла. Тюлинька умела плавать, а Гюро нет, но она могла лечь в воду и делать руками, как будто она плывёт.

– Если бы ты приехала сюда на всё лето, то научилась бы плавать, – сказала Тюлинька. – Вон как ты бултыхаешься в воде! А можешь нырнуть с головой вот так? Я вот могу!

Тюлинька нырнула с головой под воду, а когда вынырнула, то стала похожа на водяного тролля: волосы у неё были все мокрые и налипли ей на лицо. Гюро тоже нырнула и точно оглохла: уши заложило, в голове зашумело, она скорей выскочила наверх и долго потом отдувалась. Но она смогла нырнуть, как Тюлинька. Они купались долго, пока у Гюро кожа не пошла пупырышками, тогда они вылезли на берег, переоделись в сухое и стали греться на солнце. Тюлинька легла позагорать, а Гюро принялась играть, она строила домики из песка. Сначала она построила дворницкий домик и школу, и «Живую дорогу», а в стороне от неё построила дом, где жила сейчас, лодочный сарай и ретираду.

– Ну как, проголодались мы? – спросила Тюлинька.

– Ага, ужас как!

– Тогда будем звать Андерсена.

Он не сразу откликнулся, наверное, действительно вздремнул, но потом всё же приплыл и причалил лодку там, где они сидели, и Гюро дала ему бутербродов и кофе. Они сели с Тюлинькой на земле и поели, всё было ужасно вкусно.

– Ничто так не возбуждает аппетита, как купание, – сказала Тюлинька.

– Гребля, знаете ли, тоже, неплохо на него действует, – отозвался Андерсен.

– А ты уже видел, дедушка Андерсен, что я тут построила? – спросила Гюро.

– Как только подплыл, сразу увидел.

– А теперь давайте-ка собираться домой, – сказала Тюлинька. – Дома тоже столько всяких интересных занятий!

Они забрали с собой всю бумагу от бутербродов, чтобы не оставить после себя никаких следов, кроме тех хорошеньких домиков, которые Гюро построила из песка. Их они оставили стоять, пускай все, кто придёт сюда, видят, что тут побывала девочка, которая так замечательно умеет строить.

Поднялся лёгкий ветерок. Андерсен сказал, что это подул береговой бриз, он поднял маленькие волны, их было много-много, но некоторые были и довольно большие с пенными гребнями. Гюро обрадовалась, что покачается, сидя на носу лодки. Ветер был встречный, и Андерсену нелегко пришлось против него выгребать, но лодка всё же продвигалась к берегу.

Вокруг плавали и другие лодки, некоторые очень быстро – так быстро, что даже приподнимались над водой и летели словно на крыльях.

– Когда-то и у меня была моторная лодка, – сказал Андерсен. – Это была шнека. Но моя была не такая быстрая. Что они там могут разглядеть, если носятся с такой скоростью!

Гюро глядела на волны, которые шумели за бортом, а над головой летали чайки, а ещё пролетела птица, которая называется кулик-сорока. Он был чёрно-белый, и у него был тонкий красный клювик. Хорошо, что у Андерсена не было на лодке мотора, и Гюро слышала, как птицы разговаривают между собой, а иногда просто так кричат. Гюро не зря занимала место на носу, оттуда она видела всё, что делается вокруг, и следила, чтобы Андерсен не наскочил на мель. Во фьорде встречались отмели, и подводные мели, и спрятанные под водой скалы, но с дедушкой Андерсеном можно было ничего не бояться, потому что он хорошо знал фьорд и лодка у него была с неглубокой осадкой, но всё-таки хорошо, что Гюро смотрит вперёд и следит, а то вдруг он что-нибудь забыл!

– До чего же всё хорошо, правда? – сказала Тюлинька.

– Я рад, что тебе нравится, милая. Иначе я бы расстроился.

– Ого, какая там быстрая-пребыстрая лодка, – сказала Гюро. Она уже давно следила за этой моторкой. Сперва та показалась совсем далеко, но шла так быстро, что уже сильно приблизилась.

– Ой! – воскликнула Тюлинька. – По-моему, она идёт прямо на нас.

В лодке было много народу. Одни сидели, другие ехали стоя.

– Мне кажется, они нас не видят, – сказала Тюлинька, поднялась во весь рост и стала махать. – Здесь люди! – крикнула им Тюлинька. – Сворачивайте в сторону!

Но в лодке её, наверное, не слышали, её голос потонул в грохоте мощного мотора. Но, когда она выпрямилась, человек за рулём не мог её не увидеть, однако лодка по-прежнему шла прямо на них. В последний момент рулевой свернул в сторону, и его лодка пронеслась мимо, едва не задев шлюпку, на носу которой сидела Гюро.

Пассажиры быстроходной лодки махали руками и показывали на сидящих в шлюпке пальцами, им, кажется, было очень смешно, что кому-то нравится плавать на вёслах и слушать, как плещется вокруг лодки вода.

– Держитесь! – скомандовал Андерсен. – Гюро, ложись на дно!

Гюро послушно легла, Тюлинька крепко схватилась руками за корму, а сам Андерсен в это время торопливо поворачивал лодку, потому что следом за моторкой шла поднятая ею большущая волна и лучше было сделать так, чтобы она не ударила лодке в бок. Тюлинька вскрикнула, а Гюро ничего не видела – она лежала плашмя на дне и держалась что есть сил. Андерсен следил за лодкой и поднятой ею волной, и тут шлюпка закачалась и на неё обрушилась стена воды, шлюпка нырнула вниз, взлетела вверх, и волна прокатилась дальше.

Никто не выпал за борт, и дедушкина лодка доказала, что она добрая морская шлюпка и может устоять против волн. Но Тюлинька сидела бледная как полотно.

– А эта лодка опять возвращается, – сказала Гюро, когда забралась на своё привычное место.

Казалось, эта компания снова решила на них наехать, но тут вдруг случилось неожиданное. Раздался громкий треск – моторка наскочила на скалу, двигатель заглох, и наступила тишина. Моторка накренилась на один бок, и два пассажира выпали в море, они звали на помощь, в лодке поднялся крик.

Большая лодка не двигалась с места, один из тех, кто выпал, поплыл к лодке, а второй только звал на помощь.

– Должно быть, он сильно ударился, когда падал, – сказал Андерсен. – Он мог стукнуться о край лодки.

Андерсен поплыл на помощь, изо всех сил налегая на вёсла, и кинул тонущему свой спасательный жилет:

– Держись за него, мы тебя вытащим.

– Давайте сюда, на помощь! – громко крикнул он людям в лодке, которые в это время возились с мотором.

Тут они опомнились, оглянулись на его голос и заметили своего товарища. Трое бросились в воду и подплыли к нему. Потом сказали:

– Он жалуется, что болит плечо, а моторка такая высокая, что нам не втащить его на борт.

– Давайте его сюда, – сказал дедушка Андерсен. – Только помогите мне перевалить его через край.

Кое-как они его наконец втащили, но пострадавший только стонал и даже не мог сказать «спасибо».

– У нас мотор не заводится, – сказал один из парней. – Вы не могли бы оттащить нас к берегу?

– Ладно, я возьму вас на буксир.

Он прикрепил трос, который ему бросили с моторки, к своей лодке. Один из ребят сел с ним рядом, и они погребли вдвоём к берегу. Дело шло небыстро, тащить за собой вторую лодку – работа нелёгкая. Но в конце концов все выбрались на берег.

– Спасибо, что вы помогли нам, несмотря на наше озорство, – сказал парень, который сидел на вёслах рядом с Андерсеном.

Они высадились, большая лодка осталась стоять у причала. Мотор вытащили на берег. Андерсен одолжил ребятам свою тачку, и они отправились в мастерскую.

– Тебе надо к доктору, – сказала Тюлинька парню с разбитым плечом.

Ему дали сухую одежду, и, прежде чем ему уйти, Тюлинька напоила его горячим чаем.

– Я очень сожалею о случившемся, – сказал он на прощание. – Мы не хотели ничего плохого, это было глупое баловство.

– Хорошо, что на Гюро был спасательный жилет, – сказала Тюлинька, – на случай, если бы она упала в воду, но Андерсен крикнул ей, чтобы она легла на дно лодки, а не то огромная волна смыла бы её в море.

– Мы хотим расплатиться с вами за помощь, – сказал парень.

Но Андерсен на это помотал головой.

– Нет, мы не берем друг с друга платы за помощь на море, – сказал он. – Но если бы вы объяснили другим людям, которые носятся на быстроходных лодках, что нужно побережнее относиться к тем, кто любит плавать помедленнее, это было бы очень хорошо.

– Ол райт[12], – сказал парень. – И ещё раз – спасибо вам!

Потом, уже под вечер, вернулись ребята с тачкой и привезли мотор. Они установили его на корме и поплыли к себе, но на этот раз, пока не отошли подальше от берега, вели лодку спокойно и аккуратно и, только выйдя на простор фьорда, включили мотор на полную скорость.

– Знаешь что, Гюро, – сказал дедушка Андерсен. – Завтра за тобой собирались приехать Эрле и Бьёрн, но сначала я хочу показать тебе кое-что, чего ты никогда ещё не пробовала. Рано утром я собираюсь пойти в море на рыбалку и хочу взять с собой тебя и Тюлиньку.

– А быстрые лодки тогда не будут носиться? – спросила Гюро.

– Нет, в это время они все ещё спят. И не забывай, что такие лодки есть и у многих нормальных людей. Не все же такие лихачи.

– Значит, встанем пораньше, – сказала Тюлинька. – Только бы тебя добудиться!

– Уж ты постарайся, – попросила Гюро.

Последний день

Тюлинька очень находчиво придумала, как разбудить Гюро. Она зашла к ней, присела рядом на кровать, запела песенку и поговорила сама с собой. Гюро не просыпалась. Тюлинька запела погромче и отодвинула от окна занавеску, в комнате стало светло. Гюро не просыпалась. Тогда Тюлинька громко сказала:

– Подумать только, ведь этим летом и ты, и Лилле-Бьёрн оба побывали на море, а сегодня ты от нас уезжаешь. Эрле с Бьёрном приедут и заберут тебя домой, но сначала мы вместе пообедаем, а завтра знаешь, что будет? Утречком ты пойдёшь на пристань встречать Лилле-Бьёрна.

Гюро немного приоткрыла глаза.

– Смотри, я принесла тебе пять черешен, если ты сумеешь оторвать голову от подушки. Андерсен, скажу я тебе, уже встал и пьёт кофе, а я приготовила твой тёплый шерстяной свитер и длинные брючки. И кораблик твой тоже ждёт тебя, он ведь тоже хочет побывать на первой в твоей жизни рыбалке. Завтракать мы будем в лодке. Разве это не здорово?

Гюро оделась и вышла на крыльцо. Трава была вся мокрая от росы, и кругом было тихо и хорошо – над головой летали три-четыре чайки и поглядывали на Гюро и на черешенки.

– Кыш! – сказала им Гюро. – Черешни не для вас, так что не вздумайте их трогать, пока я пойду в ретираду!

Чайки что-то крикнули в ответ, однако же улетели своей дорогой, как будто поняли, что им сказала Гюро.

Потом Гюро спустилась на причал, там её уже ждал дедушка Андерсен.

– Молодец, что встала, Гюро, – сказал он. – Давай запрыгивай в лодку, Тюлинька уже села.

Гюро посмотрела на море. Главным образом, чтобы проверить, нет ли там быстроходных лодок, но ни одной не было видно. На море было тихо, и вода была совсем не такая, как днём. Море лежало гладкое. Солнце уже встало, но светило не так ярко, дома на берегу стояли как будто сонные, проснулись только птицы.

– Подумать только, Гюро, что до сих пор мы всегда в это время ещё спали и ни разу не видели такую красоту. Андерсен, правда, любит один гулять поутру.

– Вместе тоже хорошо, – сказал Андерсен. – Только я люблю поменьше с утра разговаривать, в тишине тут есть что послушать. И вообще хорошо иногда просто так посидеть и подумать.

– Угу, – кивнула Тюлинька. – Мы тоже не будем много болтать. Вон и Гюро только глядит и слушает.

– Можно, я пущу мой кораблик поплавать? – спросила Гюро.

– Пускай на здоровье, – сказал Андерсен. – Только хорошенько держи его за бечёвку и увидишь, как славно он поплывёт рядом со шлюпкой.

Кораблик шлёпнулся на воду и тихо закачался, а когда Андерсен взялся за вёсла, он весело поплыл рядом, оставляя позади тонкую бороздку, от которой расходились малюсенькие волны. Андерсен не стал далеко отгребать от берега, а доплыв до знакомого места, где хорошо клевала рыба, бросил там кошку[13]. Лодка остановилась. Можно было положить вёсла. Андерсен мог сидеть на корме и, закинув удочку, ждать, когда на неё попадётся рыба. И рыба скоро попалась, потому что было раннее утро и потому что у Андерсена была на крючке хорошая наживка. Андерсен поймал две большие рыбины и стал сматывать удочку.

– Ты больше не хочешь ловить? – удивилась Гюро.

– Нет, – сказал Андерсен. – Я вылавливаю ровно столько, сколько нам нужно, и не больше. Сегодня я взял две большие рыбы, потому что мы ждём к обеду Эрле и Бьёрна.

Он почистил рыбу и положил в ведёрко, на этом работа кончилась, и Тюлинька достала из корзинки еду. Сегодня она припасла там варёные яйца и к ним разные закуски.

И вот, когда они приступили к завтраку, Гюро увидела вчерашнюю лодку, которая их тогда чуть не опрокинула. Она на полной скорости мчалась в их сторону, но затем Гюро увидела, что лодка сбавила ход. Она почти не двигалась с места, затем свернула в сторону и обошла дедушкину шлюпку на большом расстоянии. Люди с лодки помахали и крикнули:

– Доброе утро!

Андерсен приложил руку к козырьку, а Тюлинька помахала им варёным яйцом. Дедушка с довольным видом сказал:

– Они почти что остановились и обошли нас не приближаясь. Поступили как следует.

Затем они поплыли назад к берегу. Потом Гюро стала обходить всё на прощание. Ей было немножко грустно расставаться с Тюлинькой и Андерсеном, с лодкой, и лодочным сараем, и ретирадой, и с кроватью, и с домом, с земляникой и черешней. Как хорошо было бы, если бы она могла превратиться в двух девочек! Чтобы одна Гюро осталась тут, а другая уехала бы в город. Но раздвоиться она не могла, так что приходилось уезжать с Эрле и Бьёрном. Они приехали незадолго до обеда, и Гюро была рада, что успеет показать им всё, с чем она познакомилась, а такого было немало.

За обедом Бьёрн сказал Андерсену:

– Как тут у вас хорошо! Вот бы приехать сюда да с утра отправиться с вами на рыбалку!

– Вот и выбрались бы, если сможете, как-нибудь на субботу и воскресенье, когда вернётесь из Кюлпена, – предложила Тюлинька.

– Наверное, сможем, – сказала Эрле.

Они пообедали, потом отдохнули, и Тюлинька помогла Гюро собрать вещи.

– Я буду скучать по тебе, Гюрочка, – сказала она.

Гюро попрощалась с дедушкой Андерсеном и поехала домой. На этот раз её не тошнило, хотя дорога выдалась длинная. Она сидела и смотрела в окошечко на задней дверце, и машина уносила её всё дальше и дальше от Тюлиньки и дедушки Андерсена. Это было немного печально, но зато она всё ближе и ближе подъезжала к своему дому, и это было весело.

– Гюро! – спросил Бьёрн. – Как ты там, не вывалилась?

– Не вывалилась, – бодро ответила Гюро.

Но, когда Бьёрн спросил во второй раз, он не получил ответа, потому что Гюро заснула. И ничего удивительного: ведь она встала в такую рань! Проснулась Гюро только тогда, когда машина въехала на школьный двор. Она открыла глаза и увидела дом дворника.

Гюро вошла в дверь. Ей нужно было поздороваться со всем домом. Чучела в её комнате не было. И он, и плюшевый медвежонок сидели в кухне каждый на своём стуле так, как посадила их Гюро, чтобы мама и Бьёрн не скучали без неё и без Лилле-Бьёрна.

Приятно было снова прилечь на свою кроватку – ей было хорошо и спокойно, потому что в гостиной были Эрле и Бьёрн – только перейти через коридор, и вот они рядом. А проснувшись утром, она вдруг услышала знакомый голос – это был Лилле-Бьёрн.

– Как же так! – воскликнула Гюро. – Ты уже здесь! Я же должна была тебя встречать.

– Мы прибыли вчера поздно вечером, – сказал Лилле-Бьёрн. Мама проводила меня сюда. А я тебе привёз что-то хорошее.

– Да ну! – сказала Гюро.

Она ещё не совсем успокоилась. Ведь она-то собиралась пойти на пристань, пойти на корабль и посмотреть, где там жил Лилле-Бьёрн.

Но Лилле-Бьёрн сказал:

– Я всё тебе расскажу. У меня была собственная каюта с ночным столиком, и на нём у меня стояла фотография, на которой сняты Эрле, ты и папа.

– Значит, я тоже почти побывала там, где ты, – обрадовалась Гюро. – А я тоже плавала по морю, и меня чуть не опрокинула быстрая-пребыстрая лодка, она подняла большущую волну, но я не вывалилась за борт.

– Для Эрле я привёз в подарок платочек, – сказал Лилле-Бьёрн. – А папе подарил летнюю рубашку, а ты ещё и не знаешь, что я тебе привёз.

– Не знаю.

– Вот твой подарок.

Лилле-Бьёрн дал Гюро четырехугольный пакетик. Пакетик был не очень большой, а внутри оказалась коробочка, а в коробочке какая-то вещь, похожая на часы, потому что у неё была большая стрелка, только цифры на ней были написаны столбиком. Гюро не знала, что это такое.

– Это метроном, – сказал Лилле-Бьёрн. – Аллан как-то сказал, что ноты ты схватываешь прямо-таки на лету, а вот со счётом у тебя не всё так гладко, а эта штука поможет тебе со счётом. Вот так, – сказал он и включил метроном.

– Ой, какая же это замечательная вещь! – восхитилась Эрле.

– Можно, я возьму её в Кюлпен? – спросила Гюро.

– Конечно же можно, – сказал Бьёрн.

В этот момент в дверь постучали. И кто же это ворвался в дом, не дожидаясь, когда скажут: «Входите!»

Это была Андреа.

– Он приехал! – закричала она с порога. – Дядя Андреас приехал, и я пришла с ним.

Она открыла дверь. Гюро не терпелось скорей посмотреть на человека, которого звали дядя Андреас и про которого Эллен-Андреа рассказывала, какой он большой и сильный, а на пороге появился мальчик примерно одного роста с Бьёрном.

– Вот дядя Андреас, – объявила Эллен-Андреа. – Он во какой сильный.

– Ладно тебе, Сюрпризка! Будет уже! – сказал мальчик.

– Да это же Малыш! – воскликнул Лилле-Бьёрн. – Это Малыш, он до вас жил в Гампетрефе, но я уже понял, что теперь ты не Малыш, а Андреас. Как жаль, что завтра мы уезжаем, когда ты только приехал!

– Мы тоже уезжаем, – сказал Андреас. – Мы поедем пожить в хижине в Беккефарете у моего друга Магнуса и его дедушки.

– А мы в Кюлпен, – сказал Лилле-Бьёрн. – И наверное, сможем вас навестить, если идти через лес, ведь Беккефарет неподалеку от Кюлпена.

– Значит, там и встретимся, – сказал Андреас. – Ты рада, Андреа?

– А Щепкин тоже там будет? – спросила Эллен-Андреа.

– Он уже несколько лет как вышел на пенсию, – улыбнулся дядя Андреас. – Но если хочешь, то он тоже может приехать со своей женой Корнеевной и Корешком.

– А кто это – Щепкин? – спросила Гюро.

– Это мой дядя, а я его внучатая племянница, – сказала Эллен-Андреа.

Сноски

1

Мьёса – крупнейшее озеро в Норвегии.

2

Вундеркинд – это слово происходит из немецкого языка и означает «чудо-ребенок». Так называют детей, которые очень рано проявляют необыкновенные таланты.

3

«Бе-бе овечка» – норвежская детская песенка.

4

На уроках сольфеджио упражняют музыкальный слух, учат узнавать ноты по их звучанию.

5

В оркестре много инструментов, каждый из них играет свою партию.

6

Молодежная школа в Норвегии – это школа, в которую ходят ученики 7–10 классов. В молодежной школе преподает Эдвард, папа Сократа.

7

Семнадцатого мая в Норвегии празднуется День Конституции.

8

На праздник Семнадцатого мая многие выходят с бантиками цветов норвежского флага.

9

«Да, мы любим край родной» – первые слова норвежского гимна.

10

«Бломан, Бломан, козлик мой» – первые слова норвежской детской песенки. Бломан – распространенная кличка, которую дают козлам в Норвегии.

11

Банка – так у моряков называется скамейка в лодке.

12

Ол райт (от англ. All right) – «всё в порядке», здесь – «договорились».

13

Кошка – здесь разновидность якоря с крючками на конце.

Content

Анне-Катрине Вестли
Гюро переезжает
Повести

Гюро переезжает

Бьёрн в новом доме

Трое детей и два банана

Вода

Переезд

Истинная правда

Новое и непривычное

По секрету о грустном

Индивид становится школьником

Индивид, и снова Индивид

Стиральная машина Эсмеральда

Школа

К Лилле-Бьёрну нагрянули гости

Торжественное кофепитие

Гюро в Тириллтопене

Тириллтопенский оркестр «Отрада»

Нелады в Тириллтопене

Подписные листы!

Даже веселее, чем бегать

Тириллтопенский народ

Дорожные рабочие

Семнадцатое мая

На приёме у доктора

Деревья

Экзамен

Лилле-Бьёрн отправляется в путешествие

Чужой мальчик

За чем приходила Тюлинька

Большая быстроходная лодка

Последний день

Сноски