Януш Корчак

Несерьезная педагогика

Janusz Korczak

PEDAGOGIKA ŻARTOBLIWA

© И. Е. Адельгейм, перевод, 2014, 2024

© Издание на русском языке, оформление.

ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2024

Издательство Азбука®

* * *

Моменты воспитания

Предварительные замечания

В основе медицины лежит искусство распознавания. Студент, обследуя пациента за пациентом, учится видеть, а подметив симптомы – объяснять их, связывать и делать выводы.

Если педагогика намерена двигаться по пути, проторенному медициной, ей следует выработать воспитательную диагностику, основанную на распознавании симптомов.

Улыбки, слезы, румянец для воспитателя – то же, что температура, кашель, рвота для врача. Любой симптом важен. Все следует записывать и продумывать – отбрасывать случайное, связывать родственное, искать закономерности. Не как требовать и чего требовать от ребенка, не как приказывать и запрещать – а чем он обделен и чем перегружен, в чем нуждается и что может дать.

Интернат и школа – поле для исследований, педагогическая клиника.

Почему один ученик, приходя в класс, всюду сует нос, со всеми болтает и лишь звонок с трудом заставляет его усесться на свое место? А другой сразу идет к своей парте и даже на перемене неохотно ее покидает? Что это за личности, что должна дать им школа и чего может требовать взамен?

Почему один, когда его вызываешь отвечать, идет охотно, с поднятой головой и победной улыбкой, энергично вытирает доску, пишет крупно и размашисто, сильно нажимая на мел? А другой нерешительно встает, откашливается, поправляет одежду, нога за ногу, потупившись, плетется к доске, вытирает ее, только если скажут, и пишет маленькими бледными буковками?..

Кто выбегает на перемене из класса первым, а кто – последним?

Кто часто тянет руку (знает, умеет, хочет ответить), кто – редко, а кто – никогда?

Если на уроке тихо, кто первым поднимает шум, а кто в общем гомоне хранит молчание?

Кто (и почему) занял это, а не другое место на первой или на последней парте, рядом именно с этим одноклассником?

Почему одни возвращаются домой в одиночку, а другие – парами или гурьбой? Кто часто меняет друзей, кто хранит верность?

Почему дети не смеются там, где вроде бы должны, и почему хохочут, когда мы ждем, что они расчувствуются? Сколько раз ученики зевали во время первого и последнего урока? Им неинтересно – почему?

Вместо обид – мол, получилось вопреки нашим справедливым ожиданиям – объективное исследование: почему? Без него нет опыта, нет творчества, движения вперед – нет знания.

Эта брошюра – не образец подобного анализа, она – документ, свидетельство того, как трудно «сфотографировать» словами происходящее и насколько плодотворным может быть комментарий, даже ошибочный, к подмеченному и запечатленному на лету моменту – симптому индивидуальному (воспитанника) или коллективному (группы).

Лучшие педагоги начинают вести дневники, но вскоре бросают, ибо не владеют техникой ведения записей, не приобрели в училище твердой привычки фиксировать свой труд. Слишком требовательные к себе, они утрачивают доверие к собственным силам; слишком многого ожидая от дневника, теряют веру в его ценность.

Одно меня радует, другое печалит, удивляет, беспокоит, сердит, расхолаживает. Что записывать, как записывать?

Не научили. Воспитатель вырос из дневника, который подросток прячет от папы под матрас, но не дорос до летописи, которой можно делиться с коллегой, обсуждать на собраниях и съездах. Может, его и учили записывать чужие лекции и чужие мысли – но не свои.

С какими трудностями и неожиданностями ты столкнулся, какие совершил ошибки, как исправлял их, какие терпел поражения, какие праздновал победы? Каждую неудачу стоит осознать – это поможет другим.

Куда уходят часы твоей жизни, на что ты тратишь запас молодой энергии? Если горел в твоей душе огонь, а с годами потух – не помог ли он что-то разглядеть, выковать?

Опыт – из чего он складывается?

Это уже не для науки, не ради других – ради тебя самого.

Ты ничего не сумеешь дать родине, обществу, будущему, если не трудишься над обогащением собственной души. Только берущий способен отдавать, только взращивающий свой внутренний мир способен помогать расти. В записях – семена, из которых произрастают лес и нива; из капель образуется родник. Вот чем кормлю я, пою, тешу, укрываю от зноя.

Записи дают возможность подвести итоги жизни. Это свидетельство того, что ты не промотал ее зря. Жизнь всегда высвобождает лишь часть сил, позволяет достичь лишь доли того, о чем мечталось. Был молод – не знал, дожил до седин – знаешь, но сил уже недостает. Записи – твоя защитная речь перед совестью: почему так мало, почему не так, как следовало…

Городская школа: первый класс

Запись. Ему нечем писать…

Комментарий. Как быть? Должен ли педагог иметь несколько запасных ручек и одалживать их ученикам? Кто именно часто забывает?

Записывать, сколько раз, но не преувеличивать: «Вечно ты забываешь».

Может быть, утром, перед первым уроком: «Кто что забыл?»

Запись (пятиминутное наблюдение под конец урока арифметики). Болек трет подбородок, тянет себя за ухо, вертит головой, смотрит в окно, ерзает на скамейке, скрещивает руки на груди, раскачивается, меряет ширину стола тетрадкой, потом рукой, листает тетрадку, свешивается со скамейки, замирает, машет рукой, поглаживает скамейку, трясет головой, смотрит в окно (идет снег), грызет ногти, подкладывает под себя руки, трогает ботинок, поправляет, обмахивается тетрадкой, сует руки в карманы, потягивается, нетерпеливо ерзает, потирает руки… «Можно я пойду к доске?»

Учитель: «Пишите!» Схватил ручку, помахал в воздухе, подул и с размаху окунул в чернильницу. Крутится на месте. «Ну пожалуйста, можно я?! Ой-ой-ой!» Хлопает себя по лбу, вскакивает.

Учитель задает сложить 332 и 332. Моментально решает пример – и оглядывается: «А ты сделал?» – и вполголоса: «Быс-с-стро, как ветер-р-р…» – щелкает языком и вздыхает…

Комментарий. Так ребенок защищается, так разряжает накапливающуюся и не находящую выхода энергию, так борется с собой, стараясь не нарушить ход занятий, так просит занять его чем-нибудь, проявляет досаду, набрасывается на орудие труда, так, наконец, в поэтическом сравнении, сам того не сознавая, выражает скрытую тоску – «как ветер-р-р».

Понаблюдай за мучениями подвижного, возбудимого ребенка – как разумно он ведет себя, чтобы, не вызывая неудовольствия учителя, дать выход своей энергии в полу- и четвертьдвижениях, сколько стараний прилагает, пока в конце концов не нарывается на «Сиди спокойно!». И до чего же «повезло» апатичному, сонному ребенку!

Запись. «Тихо!» – сколько раз за урок?

Комментарий. Бывает по-разному: а) окрик учителя «Тихо!» излишен – тишину обеспечивает дисциплина (читай «кулак»); б) возгласы «Тихо!» звучат часто, без внутренней убежденности и эффекта не имеют; в) учитель позволяет шуметь – в ущерб учебе; г) учителю удается договориться с детьми. Итак: полная тишина, относительная тишина…

Что нарушает тишину – вопрос, просьба, замечание, непрошеный ответ, смех, разговор с соседом? Когда и насколько ты это разрешаешь? По настроению? Насколько ты сам это осознаешь? А если осознаешь, следует помочь разобраться в этом детям.

Запись. Неуверенные ответы на простейшие вопросы, слишком краткие ответы.

Комментарий. Редко бывает, чтобы учитель хоть чем-то не дополнил даже правильный ответ ученика: «Побыстрее», «Помедленнее», «Громче», «Повтори», «Хорошо», «Продолжай»…

«Трое девочек…» – «Не трое, а три». Не всегда ученик понимает: он неправильно посчитал или неправильно выразился? Ему кажется – ошибся, плохо ответил.

Невозможно ведь работать (тем более головой), когда кто-то стоит над душой и бубнит – мешает.

Бывает так. Учитель: «Так сколько же у него осталось фунтов?» Ученик: «Пять». Учитель: «Полным предложением». Ученик (гадая): «Шесть». Может, лучше дать ученику закончить, а потом уже поправлять?

Важный вопрос.

Запись. «Колдуний не бывает», – говорит учитель. Тихоня Збышек, подумав, шепчет себе под нос: «Нет, бывают колдуньи…»

Комментарий. Как часто авторитет семьи сталкивается с авторитетом школы! Иногда авторитет детей постарше перевешивает авторитет взрослых.

Запись. Насколько больше шумят дети на переменках после первого, второго, третьего урока – количество драк, ссор, жалоб? Насколько беспокойнее класс, если судить хотя бы по количеству замечаний – коллективных и индивидуальных?

Комментарий. Для ребенка просидеть четыре часа за неудобной, не по росту партой – такая же пытка, как ходить подолгу в неудобной, тесной обуви.

Запись. «Подождите, пока не пишите»; «Быстрее, поторопись, тебя все ждут».

Комментарий. «Быстрее», «не так быстро» – таким образом учитель пытается привести весь класс к общему знаменателю. Увы, ни «быстрее», ни «медленнее» не оправдывают себя, они сбивают с толку детей – повисают в воздухе.

Запись. Учитель: «Ну, сколько получается?» Ученик не знает. Класс подсказывает: «Сорок восемь». Учитель: «Ну так сколько же» Ученик молчит.

Комментарий. Чрезвычайно любопытное явление. Зачем учитель требует уже бесполезного ответа и почему ученик – вполне логично – отказывается его дать? Кто из учеников не любит пользоваться подсказками?

Запись. Учитель: «Какая это книга?» (Он ждет от ученика прилагательных.) Ученик: «С картинками».

Реакция учителя?

Запись. Все уже рисуют, Адась еще только готовится. Звонок: все закончили, он неохотно прерывает работу.

Запись. «Покажи свои рисунки». Смущенная улыбка – медлит, неохотно показывает.

Комментарий. Заметил ли учитель, как рисующий ребенок серьезнеет, как увлеченно старается и как мучительно падает духом?

«Почему ты так нарисовал?» – «Потому что это красиво, мне так придумалось».

Янинка нарисовала что-то вроде раскидистого кактуса – на каждой колючке сидит птичка. «Что это?» – «У нас (в интернате) одна девочка так нарисовала».

Запись. Тому, кто сидит возле двери на балкон, холодно (там дует).

Комментарий. Обстоятельство, рассеивающее внимание. Если в классе холодно, а дети легко одеты – один делается менее подвижным, замирает, другой пытается согреться, часто меняя позу («вертится»).

Запись. Что-то во рту ему мешает, все время проверяет языком, – наверно, качается зуб.

Комментарий. Фактор, рассеивающий внимание.

Запись. Сокровище детского кармана – пенал.

Комментарий. По настоянию учителя в школу перестали приносить мячи, кукол, магниты, увеличительные стекла. Но пенал разрешен.

Содержимое пенала тоже рассеивает внимание. Однако неясно: ребенок не может сосредоточиться, потому что играет с пеналом, или, наоборот, он играет с пеналом, потому что внимание ослабело? И, отдохнув за этой игрой, удовлетворив потребность отвлечься от урока, скорее ли он вернется в рабочее состояние или останется по-прежнему невнимателен? А может, наоборот: не будь пенала, ребенок надолго бы погрузился в бездумную апатию?

Приготовительный и нулевой классы частного пансиона

Запись. Дежурная вытирает доску. Малгося нарочно (назло) пачкает ее мелом. Странно.

Комментарий. Порой нас поражает какое-то действие ребенка. Понятно, если б это сделал Икс, но Игрек-то с какой стати?..

В результате мы вдруг начинаем сомневаться в своей прежней оценке ребенка. В адресованном ему упреке прозвучит: «Ах вот ты как! А я-то думал… значит, ошибся… уж теперь-то я…» – и т. д.

Мы оскорблены и обижены: нас обманули. А ведь это, возможно, случайность: Игрек просто кому-то подражает – решил разок сказать или сделать то, что говорят и делают другие.

Малгося видела, как вчера или неделю назад кто-то изводил дежурную – кто-то, кто ей импонирует, на кого она хочет быть похожа.

Запись. «Девочки, не болтайте, пожалуйста».

Комментарий. Почему такие замечания в школе для «хороших детей» действуют? Наказание вежливым замечанием, нетерпеливым жестом, удивленным взглядом, пожатием плеч… Наказание иронической репликой: не розгой хлестать по ягодицам, но словом задеть самолюбие. «Некрасиво, так не делают».

Резкое замечание – режет.

Быть может, я случайно нащупал важное. Где взращивается эта жуткая зависимость человека от чужого мнения, парализующий страх показаться смешным – вплоть до паранойи: что подумает официант, швейцар в гостинице?

Запись. Не выучил – надо ли его спрашивать?

Комментарий. Ребенок не выучил урок (немецкие слова). Вот бы сфотографировать его поведение! Тупой взгляд, поза, выражающая покорность, бледная улыбка, или злость, бунт в сведенных бровях, или же бормочет, привирая, безмолвно шевелит губами (выучил, но не помнит; выучил, вот сейчас скажет; сам не понимает, почему никак не получается). А учительница продолжает спрашивать. Наблюдать за этой пыткой мучительно.

Запись. Кроме детей опаздывающих стоит поговорить и о приходящих слишком рано – для школы это не меньшее неудобство.

Запись. Кто предпочитает сидеть за первой партой, кто – за последней?

Запись. «Олек, отдай ластик». Отдает, но кладет ластик не на парту, а приятелю на голову. Это же так скучно – просто положить ластик на стол.

Запись. «Снова не знаешь? Я столько раз повторяла. Тебе должно быть стыдно…»

Комментарий. Ну что поделаешь – не знает. Вместо упрека – задаться вопросом: почему?

А вот если бы врач – пациенту: «Стыдись – выпил целую бутылку лекарства, а по-прежнему кашляешь, пульс слабый, стула нет…»

Запись. Входит в класс Владзя, кладет книги – и начинается: подходит к доске, к картинкам на стене, к учительскому столу, снова к доске, к своей парте, к последней парте, повисает на руках в проходе, садится, размахивает ногами.

Входит Янка, подходит к окну – замирает, смотрит. Суета, передвигают парты. Она оборачивается – нетерпеливая морщинка на лбу, никакого участия; потом вдруг бросается к своей парте. (Надо сказать, некоторые ученики привязываются к своему месту, словно узник к камере.)

Запись. Стася: восьмиминутное наблюдение. 1) Побежала к чужой парте. 2) Встала на коленки на свою скамью. 3) Снова к другой парте (шепчется с кем-то). 4) На свое место. 5) Разговаривает с соседкой, та выходит из-за парты, Стася садится на ее место. 6) У учительского стола. 7) Возвращается, в проходе повисает на руках, сильно нагибается. 8) Навалившись на парту, вполголоса разговаривает с двумя одноклассниками. 9) Смех, разговор с пятью одноклассниками. 10) Бегом к четвертой парте с какой-то новостью. 11) Возвращается на место. 12) Возвращается, заглядывает в книжку соседки.

Запись. «Вы не хотите думать, вы невнимательны» (с беспомощным, безнадежным отчаянием).

Комментарий. В этой клетке вместе с детьми заперта и учительница: она принуждает не только их, но и себя, мучая их, мучается сама. Быть может, раньше она пробовала, искала. Если нет – значит не знала, не умела, так сложились обстоятельства. Возможно, ошиблась в выборе профессии. Кто виноват?

Запись. Владзя поднимает руку (мелькает мысль – не записывать, ведь это нарушает мою прежнюю концепцию).

Комментарий. Неохотно записал, что Владзя – легкомысленная, вертушка – хочет ответить. Почему? А вот как раз потому, что я недооцениваю ее как ученицу, а поднятая рука противоречит моему образу, – хотя мне бы обрадоваться этому факту и старательно занести в тетрадку.

Владзя, какой мне удобно ее видеть, должна не поднимать руку, а радоваться, что ее не трогают, не вызывают к доске. В том-то и заключается мое преступление, что я хочу, чтобы она была такой, какой показалась мне сперва. В то время как я обязан узнавать ее такой, какая она есть на самом деле, обязан стремиться заметить как можно больше, проанализировать ее как можно всестороннее. Но я ленив, я хочу, чтобы разобраться во Владзе было просто: прилепил этикетку – и готово. Поднятая рука – факт новый, требующий пересмотра прежних наблюдений, новых мыслительных усилий, более глубокого анализа.

Я нетерпелив – спешу. «Разобравшись» в ней (простой случай), я поспешно перехожу к другим детям, более сложным. Наскоро отделываюсь от пациента поверхностным диагнозом – другие ведь ждут.

Я самолюбив – защищаю свой диагноз, может, именно потому, что поставлен он абы как, сляпан халтурно; я не уверен, и меня охватывает опасение, как бы новые факты не повредили моим походя навешанным ярлыкам, на которые я столь щедр.

Мне неприятно признать, что я полуграмотен, еле-еле – долго, усердно – разбираю буквы симптомов, прежде чем кое-как, сбивчиво, сумею прочитать целое. Сидит во мне чванливый раздутый авторитет, который «этого сопляка» распознаёт с лету, видит насквозь. Живет во мне развращенный халтурщик, чье понимание подлинного долга познания извращено работой в школе. Эта поднятая рука маленькой Владзи – протест живого существа, не позволяющего отделаться от него походя, не соглашающегося носить ярлык, этикетку. Она твердит: «Ты не знаешь меня!»

Что же я знаю о Владзе? Что она непоседлива? Учительница бросила мимоходом: «Лентяйка» – мне понравилось, и я подхватил.

А может, Владзя – не лентяйка. Возможно, следует отказаться от поверхностного диагноза, признать свою ошибку – и получить в награду несколько самокритичных замечаний. Чуткая Владзя, быть может, способна живо на это отреагировать, – быть может, она борется с предубеждением учительницы. Эта поднятая рука может означать: «А вот и знаю, а вот и не такая я, какой вы меня считаете» или же «Когда мне действительно что-то интересно, я учу и хочу отвечать».

Ну а может, она и вправду «лентяйка» – сегодня утром приняла решение исправиться, начать новую жизнь? Может, это результат разговора с матерью, с подругой? Помочь ли Владзе в ее усилиях или просто запомнить и подождать, что будет дальше – завтра, через неделю?

Да, это не замурзанная ручка приготовишки, а вопрос, на который у меня нет ответа.

Запись. Беседа: мышь и т. д. (тут же – крыса, пчела и пр.).

Комментарий. Не существует книги, в которой излагалась бы техника ведения с детьми беседы, разговора (не болтовни).

Мы, быть может, потому не умеем, что нам это кажется совсем простым.

Я храню в памяти чудесные разговоры в летних лагерях, вечерние – в интернате: все через это проходили, каждый воспитатель это знает. Возможно ли подобное в школе?

Мышь; принесли кота, чтобы ловил; рассказ о противостоянии собаки и кошки; крыса на тетиной подушке; однажды в рыбе обнаружили мышь; крысы плавают; в ванне плавали рыбки; бывают золотые рыбки; когда плывешь на корабле, можно увидеть рыб; бывают ядовитые цветы; папу укусила пчела; у бабушки есть ульи.

Тема: хотят говорить несколько человек, все разом. Один рассказывает мне, другой начинает рассказывать соседу – класс распадается на группы. Начинается гомон, словно дали команду «Вольно!» – и пропало дело. А до звонка еще десять минут. Как быть?

Если установить порядок (пускай говорят по очереди), они начинают стесняться: не привыкли, вроде бы нечего сказать.

Как сохранить интереснейший, но совершенно не исследованный язык детского рассказа?

Пример (не из школы – из детского сада) – рассказ пятилетнего Мариуша.

– Где ты видел яблоки?

– Яблоки… я видел яблоки… такие маленькие… деревья большие такие… можно лежать и качаться… там был такой пес… а одно яблоко как упадет… а он лежит, спит… мама идет… я хотел сам пойти… а там еще стул… там пес… ну какой-то пес… как укусит… о-о-острые зубы у него… так он когда спал, тот его укусил… надо пса отлупить за то, что укусил… там тетя… у него такие зубы… я забыл, как его зовут… а, Фокс… укусил и кр-р-ровь… он кость грыз… Фокс, пошел, пошел вон… а он как посмотрит да как укусит… кость бросил и укусил… я кинул этому пёсу яблоко… а тот, когда с дерева сорвал яблоко и бросил далеко… такое твердое яблоко… сладкое, прямо как не знаю что… он только понюхал… а потом пришел солдат… бабах в песика… бабах… такой красивый… красивый… красивый…

Я записал сколько сумел, не прибегая к стенографии.

Сравните «о-о-острые», «кр-р-ровь» Мариуша с «ветер-р-р» Болека.

Хелька

Место наблюдения – детский сад. Большая комната, в углу – рояль. Вдоль стен – плетеные креслица и столики. Посреди комнаты – шесть столиков, вокруг каждого – по четыре креслица. Возле двери – шкаф с игрушками и пособиями Монтессори. Дети: Хелька – три с половиной года, Юрек и Крыся – тоже трехлетние, Ханя – пять лет, Нини – шесть лет. Период наблюдения – два дня по два-три часа.

Хелька самолюбива, привыкла к восторгам окружающих, кокетливо демонстрирует ум и обаяние; они со старшим братом – очаровательная пара здоровых, живых детей, притягивающих взгляды и сердца.

С Юреком я познакомился раньше, в домашних условиях; может, это пока еще и не законченный тиран, но все же я невольно воспринимаю его предубежденно, на основании собственного впечатления-диагноза; репутация у него уже подмочена – замахнулся на мать кнутом, скандалил, петушился.

Крыся – тут мешает медицина. У таких детей мне не нравится корь и коклюш. Есть в них что-то мечтательное, меланхолическое, какие-то печальные предчувствия; они изящны, серьезны, сосредоточенны и вызывают тревожную нежность и уважение. Обычно я прописываю таким рыбий жир и целу́ю ручку.

Ханя – как ее описать? Сообразительна, немало повидала, ее на кривой козе не объедешь, та еще штучка. Знает, что и до какой степени дозволено. Я бы сказал, что она лишена обаяния, но, пожалуй, это неуместно: вырастет, скорее всего, толковым человеком.

Нини охарактеризовать трудно. Я замечаю в ней склонность к детской конспирации, которая вызывает настороженность. Она предпочитает проводить время со своим братом-ровесником и с детьми помладше.

Наблюдения я начал без программы, без плана, экспромтом – вот так: чем малыши заняты?

Первая моя запись – карандашом:

Хелька (глядя на картинку):

– У нее (у собаки) красный язык. Почему?

Нини:

– Потому что это собачка.

– А у собачек бывает красный язык? Иногда?

(Рассказ Хельки о собаке, которая лаяла, хотя «мы ее не трогали».)

Крыся играет в мяч.

Нини:

– О, Крыся тоже играет. Одной рукой.

Что ребенок, глядя на картинку, станет рассматривать по отдельности хвост, уши, язык и зубы – детали, на которые взрослый не обратит внимания, – я могу понять. Мы не воспринимаем это всерьез, картинки ведь детские, – но, приходя в музей, поступаем точно так же. Удивляясь наблюдательности детей, мы, по сути, недооцениваем их, удивляемся тому, что они – люди, а не куклы.

На мой взгляд, вопрос Хельки, почему у собачек красный язык, означал, что она готова разговаривать с Нини о чем угодно: на иерархической лестнице та стоит выше нее (трехлетняя Хелька – и запросто разговаривает – болтает – с шестилетней девочкой). Ключом для меня явилось слово «иногда», которое здесь ни к селу ни к городу. Так, бывает, человек простой в разговоре с кем-то более образованным вставляет ученое слово – просто чтобы показать, что он тоже не лыком шит.

Фраза, что Крыся играет, причем «тоже», означает удивление Нини: она впервые видит Крысю за игрой.

Нини про мячик:

– Я одной рукой – а ты так умеешь?

X. (быстро):

– Нет.

– Я даже вверх умею.

Крыся меняется мячиками – отдает хороший, берет плохой.

Нини:

– Э-э, не будем больше меняться, ладно?

Крыся сжимает старый мячик, выпуская из него воздух.

Здесь я запечатлел два момента. Благородную искренность Хельки я отмечал уже неоднократно. Если она и соврет, то из самолюбия. Соврет, защищая свое достоинство. Ей обидно признаться, что она не умеет одной рукой, поэтому она поспешно сообщает об этом – явно желая сменить тему.

Второй момент касается Нини. Крыся отдает хороший мячик в обмен на плохой. Нини хватает мяч и смеется – вот-вот скажет: «Дурочка, этот мячик дырявый, никуда не годный – он не прыгает». И вдруг соображает: лучше промолчать, ведь ей это выгодно. И – быстро: «Не будем больше меняться».

Излишняя предосторожность: Крыся довольна обменом – экспериментирует с дырявым мячиком, играть больше не хочет.

Как Хелька не соврала, торопливо пробормотав, что не умеет ловить мячик одной рукой, так и Нини, в сущности, не обманула Крысю. Такими расплывчатыми часто бывают границы человеческих недостатков (достоинств), поступков, преступлений.

На полу кубики.

Нини:

– Я буду для вас корабль строить… печку… да, печку… печку на корабле.

X.:

– А ты можешь такой корабль построить?

Нини (не глядя):

– Могу.

Крыся и Хелька – поезд.

Шестилетняя Нини, играя с малышами, смотрит на них свысока. Она строит не для себя – для них. Хелька не может с этим смириться, не желает признать авторитет Нини – задает бестактный вопрос, получает пренебрежительный ответ.

Умеет ли Нини строить так, как Хелька? Нини даже не смотрит: ясное дело, умеет.

Нини рассказывает сказку о гадюках.

– Смешной ведь конец?

Хелька:

– Нет.

Дописываю по памяти. Нини борется за свой авторитет – рассказывает сказку о гадюках. Хелька не знает, что такое гадюка, сказка ее не заинтересовала. Нини предчувствует поражение, задает неосторожный вопрос, получает обидный ответ. Тут я (впрочем, напрасно) задаю Нини несколько вопросов о гадюках. «Гадюка – она как нитка и может съесть двести человек». Хелька мрачно смотрит на Нини: отношения напряженные, атмосфера накаляется. Случайная встреча двух таких разных личностей: неискренний разговор, вынужденный контакт; потом разойдутся, недовольные друг другом.

Кубики – долго – замок.

X.:

Вы умеете так строить? Красиво?

Нини – 22.

Крыся – 0.

Хелька – 14.

Снова строят. За короткое время Нини произносит двадцать два слова, Хелька – четырнадцать, Крыся – ни одного. Замечу, что в десять с лишним минут непринужденной игры поместились 1) картинки, 2) мяч, 3) кубики, 4) сказка, 5) кубики.

Эмуляция зависти.

Хелька, все настойчивее:

– Красиво, а ты так умеешь?

Разваливает домик Нини.

– Сама буду строить.

Нини:

– Я для Крыси буду строить.

(Шепчет Крысе на ухо.)

Крыся оборачивается, разваливает домик Хельки.

[Пробел в записях.]

Я забыл сказать, что строят они на полу.

Это борьба за Крысю, за этого хоть и маленького, но спокойного, молчаливого, серьезного человека, который, когда берет мяч, всех удивляет.

Затаив дыхание слежу за развитием драмы. Хелька страдает, ее терзает обида, она сердится на Нини, хочет добиться расположения Крыси, однако догадывается, что старания ее напрасны: Крыся наблюдает, как Нини строит.

Месть. Хелька разрушает домик Нини. Нини в ответ презрительно молчит: не пристало ей выяснять отношения со слабым противником; она только подчеркивает, что Крыся принадлежит ей.

Как много тут не записано! Дополняю по памяти: после вызывающего поступка Хельки Крыся слегка придвигается к Нини, спокойно встречает возмущенный взгляд Хельки, отворачивается к Нини. Это продолжается десятую, сотую долю секунды: Нини командует, Крысина рука быстро сметает постройку Хельки. Хелька молчит: понимает, что сама виновата, чувствует свою беспомощность перед Крысей.

Пробелы в моих записях показывают, как сильно затронула меня эта сцена. Чего тут только нет, каких человеческих проявлений! Не помню столь сильных чувств со времен моих наблюдений за младенцами.

Хелька нашла общий язык с Нини (как?).

Не знаю. Не помню. Я упустил целый ряд интересных моментов. И не слишком доверяю записям, в которых отсутствуют пробелы и искренние признания в том, что наблюдатель не помнит, не заметил, забыл.

Подходит Ханя – к Нини.

Юрек садится на стульчик Хельки.

Хелька смотрит долгим взглядом (я жду) – ничего!

Ханя берет кубик из домика Хельки.

Хелька смотрит долгим взглядом:

– Ханя, пожалуйста, не бери мои кубики.

Ханя продолжает забирать кубики. Хелька бьет ее кубиком по голове.

Хелька судорожно хватает последний и отдает Юреку:

– На-на-на.

Юрек мне:

– Этой девочке нечего строить. Она не будет строить.

Я:

– Что? (Грубо, жестким голосом.)

– Она все у нее забрала.

Хелька смотрит на Юрека (Юрек – на Хельку).

– Она… та послушная девочка.

Ханя отдает Хельке восемь кубиков, Юрек добавляет свой, девятый.

Ханя, увлекшись, добавляет еще.

– Я ей все уже отдала, Юрек, все уже ей отдала.

(У меня слезы на глазах.)

Начинаю со своего «Что?» – единственного мною произнесенного слова, жесткого, чужого – и по духу, и по звучанию – всему происходящему. Дети друг друга понимали, я притворялся, что не понимаю; клетки моего мозга, голосовые связки, весь я со всем своим, таким богатым, прошлым – все было воплощением грязи и фальши рядом с чудесной мистерией звуков, легких, серебряных тонов. Нет здесь места научным рассуждениям, есть настроение, есть сокровенная беседа чувств, которых не должна касаться наука. Размышлять я буду, но этим только врежу́ себе…

Юрек уселся в креслице Хельки, за ее столик. Хелька смотрит на Юрека. Она не думает, нет, – она лишь чувствует. Сожалеет о долгих минутах, когда сидела за этим столиком одна, вдали от детей, наблюдая за ними. Но все это уже прошло и не вернется. Она покинула свое тихое гнездышко. Сколько пришлось перетерпеть! – но и это позади. Теперь там сидит Юрек, тот самый Юрек, который толкнул ее на днях. Хелька его прощает, уступает ему свою тихую гавань, свое убежище. Ей жаль того, что больше не вернется.

Они отнимают у нее кубики: Хелька робко возражает, зная, что жизнь жестока и все напрасно, но бежать не хочет. Здесь важны не слова, а тихий и грустный голос, выражение лица, поза. Никакой актрисе не удалось бы так убедительно молить о помощи, пощаде и сострадании. До чего же гениальна природа, которая способна превратить трехлетнего ребенка в олицетворение просьбы. А слова? Такие прямодушные: «Ханя, пожалуйста, не бери мои кубики».

Ханя-жизнь не знает жалости – хватает кубики. Последним оставшимся кубиком Хелька бьет Ханю по голове. Боится, что та даст ей сдачи. Обратите внимание на драматические ноты в троекратном «На-на-на!», когда она сует кубик Юреку. Так умирающий знаменосец отдает знамя случайному солдату – лишь бы уберечь от рук врага.

Юрек, пассивный свидетель этой сцены, взывает ко мне – охрипшим от переизбытка чувств голосом. Он вступается за девочку, у которой отобрали все, которую обидели, а он, держа ее последний кубик, пребывает в полной растерянности. Обращаясь ко мне, Юрек дает понять Хельке, что сочувствует ей, поддерживает ее и осуждает Ханю.

Ханя поняла. Получив кубиком по голове, она только легонько потирает ушибленное место – и даже не помышляет о том, чтобы дать сдачи. Чувствует себя виноватой – возвращает кубики, отдает больше, чем взяла, и извиняется перед Юреком.

В записи я предпочел опустить жесты, движения (да и попробуй их передать), записывая только слова, чудесные в своей простоте и с такой выразительностью повторяемые.

Хелька трижды повторяет «на», отдавая Юреку кубик, Юрек дважды повторяет, что Хелька теперь не может строить, Ханя дважды – что отдала кубики. Мне кажется, автор и актер достигают большего драматизма повторением одного возгласа, нежели длинной тирадой. «Мама, мама!», «У меня нет дочери, больше нет дочери!», «Я невиновна, абсолютно невиновна!» – это способно произвести сильное впечатление. Думаю, стоит обратить особое внимание на повторы в детской речи. Они наверняка очень часты.

Сцена эта порождает во мне множество мыслей.

1) В мире чувств дети гораздо богаче нас – они думают чувствами.

2) Если даже описывая эту сцену, я совершаю над собой насилие, чем было бы мое вмешательство? «Ханя, отбирать нехорошо – отдай», «Хелька, драться нехорошо – извинись»…

3) Какая же замечательная школа жизни для детей – наш детский сад!

Хелька:

– Ты умеешь так строить?

Нини:

– Мы с тобой не разговариваем.

Юрек хочет взять, Хелька его отталкивает, Юрек не протестует.

Хелька:

– Я вам дам (кубики).

Нини:

– Не надо… не надо.

Ханя:

– Я красивый замок построила.

Хелька:

– Некрасивый, некрасивый!

[Пробел]

Хелька:

– Ты умеешь так строить?

Молчание.

– (?) без тебя обойдемся.

Хелька мне:

– Я красиво построила?

Я:

– Красиво.

Хелька:

– А вы умеете?

Я:

– Умею.

Лишь теперь, отвергнутая, униженная, она обратила на меня внимание, заговорила. Бедняжка!

Хане болтливость Нини отчасти импонирует, отчасти докучает.

Хелька поправляет сдувшийся мячик:

– Вот как надо – видите?

Юреку:

– Дай мне коробку.

Юрек – защитное движение[1].

Хелька гладит его по лицу. Он не дает, отходит. Хелька грубо отнимает, убегает, садится рядом со мной.

[Пробел]

Хелька:

– Ты умеешь так строить?

Юрек:

– Нет. Бзз… взз… взз… вззы… бззззы…

Наконец-то… Но в какой карикатурной форме – я бы не удивился, если б она вздохнула.

Эти записи выдают усталость. Я продолжаю их вести, потому что понимаю ценность такого дневника, но я устал, бесконечно устал, а потому халтурю. Прокомментирую последнюю сцену (уже не доверяю памяти): Хелька, которой так хотелось услышать, что они не умеют того, что умеет она, наконец-то достигла своей цели. Юрек не умеет, Юреку обидно признаться, что он не умеет, так что «бзз-взз-взз» – пренебрежительная реакция на вопрос, попытка сменить тему. Точно так же недавно поступила сама Хелька.

Воспитательница:

– À sa place![2]

Хелька – Нини:

– Что такое «пляс»?

Хелька обращается к Нини, а не ко мне.

Молитва: участвуют Ханя и Крыся. Хелька, подавленная, после молитвы – решительно – Юреку:

– Это мое место, мое!

Юрек уступает, пересаживается.

После круга[3] Ханя сгоняет Юрека с его креслица, тот послушно пересаживается на другое.

Хелька на своем месте колотит ногами по столику, стучит столиком, хлопает по столику ладошкой.

[Пробел]

У Хельки кубики; она вынимает один, со стуком кладет на стол (движения вялые), подпирает голову руками. Начинает строить – ворота замка, как у Хани; не получается; треугольная верхушка падает с основания снова и снова – в третий раз, в четвертый. Хелька убирает кубики обратно в коробку.

Пробелы – свидетельство моего поражения. Я всего на миг отвернулся, оставил ее возбужденной, одинокой. И нашел расстроенной, несчастной. А на столике уже коробка с кубиками; когда она вынула ее из шкафа, как? Ничего не знаю. Устал и проглядел.

Перечитал записи. Плохо. Мне-то понятно, но читатель разберется, лишь внимательно прочитав текст несколько раз. Таких читателей будет мало. Нужно писать проще – доступнее. На второй день решаю действовать по-новому, иначе. Сначала все записи подряд, затем изложение хода событий, образующих сюжет, и в самом конце – комментарии.

Вот план для студента педагогического училища.

1. Характеристика наблюдаемого ребенка.

2. Условия наблюдения:

а) место наблюдения – описание и план;

б) о себе: в который раз проводит наблюдение, откуда знаком с ребенком, что о нем знает, слышал, подметил, запомнил, прежде чем начал наблюдать;

в) собственное психическое состояние – охотно ли взялся за наблюдение, целенаправленно или случайно занялся этим, здоров ли, в добром ли расположении духа и т. д.

3. Записи in crudo[4] – с пометками «пробел» (в наблюдении). Знак вопроса в скобках, если не удалось расшифровать запись. Важно: сохранить сокращения.

4. Ход событий в кратком изложении.

5. Комментарии к записям.

6. Личное – собственные переживания и размышления.

Мне кажется, что этого плана, пусть не вполне осознанно, я в общем и придерживался. Это напоминает отчасти рассказ о спектакле, отчасти – сочинение о классической драме. Туманность моего повествования объясняется тем, что, читая сочинение о драме Шекспира или Софокла, я имею представление о Гамлете или Антигоне, мой же читатель не знаком ни с героиней – Хелькой, ни с самой пьесой.

Записи первого дня я оставляю в таком виде, в каком их сделал, как неудачный образец, плохой пример. Не уверен, что второй день окажется лучше.

(NB. Пишу я не в день наблюдения, а спустя четыре дня: наблюдения вторника комментирую в субботу, и это сбивает с толку.)

Второй день наблюдения

Записи:

Хелька даже не взглянула на свой столик.

Крыся играет с Маней.

Хелька пытается заговорить со Стасей – никакой реакции.

Хелька пытается заговорить с Янеком – долго.

Хелька зевает.

Хелька и Вика:

– Мне восемь лет.

– Владеку тоже восемь лет.

Вика идет проверять, Хелька сомневается.

X.:

– Владек, тебе сколько лет?

Владек:

– Семь с половиной.

Крыся за столиком старших. Хелька наблюдает за ней.

Молитва, круг. Хелька громко, вызывающе:

– Ой, халат! Мамочка сказала халат…

Бежит. Опрокидывает скамейку.

Громко – воспитательнице:

– Перевернулась.

Мне:

– Рукава вывернулись.

Некрасивая. В следующее мгновение – очаровательная. Полностью погрузилась в свое занятие – пытается застегнуть сзади пуговку халата.

– Пожалуйста…

Хочу помочь, но:

– Я сама, сама…

Тянет вперед и пальцем раздвигает края петельки.

– Пожалуйста, застегните.

Протягиваю руку – отодвигается. Снова пробует; последнее усилие, как бывает у взрослых, – а вдруг в последний момент удастся; последняя попытка.

[Пробел]

Застегиваю:

– Попробуй расстегнуть, это легче.

Не хочет. К столику с буквами – к Крысе.

Учится уважать реальные достижения.

Хелька – буквы – мечты о величии.

Я за столиком; она обращается к пани Н.

Копается в буквах:

– Правильно?

– Нет!

(До чего же все-таки деморализуют детей восторги взрослых!)

Мне:

– Правда ведь, вот так надо складывать?

– Нет.

– Ну посмотрите!

– Нет.

Перекладывает одну букву.

– Посмотрите!

– Неправильно.

Не хочет, чтобы я ей показывал.

Я бросаю оскорбительную реплику (потому что сержусь на нее):

– Ты еще маленькая.

Отходит – показывает пани Н., что столик сломан, потом куклу:

– Правда она некрасиво одета?

Перечисляет, во что кукла одета.

– А у меня что-то есть в кармане. Вот что у меня есть?

– Не знаю, откуда я могу знать. А ты знаешь, что у меня есть?

– А вот и знаю. (Заглядывает.)

Буквы:

– Ну пожалуйста, посмотрите (пани Н.), – правильно?

– Нет.

(Не хочет смириться с тем, что это работа.)

Пани Н. показывает, как складывать, – Хелька не смотрит: ей хочется очаровывать, царить, а не трудиться.

Спрашивает меня:

– А теперь?

– Нет!

Снова к сломанному столику, показывает Янеку. Беседа с пани Н.

Книжка с картинками; разглядывая, напевает одну из песенок детского сада – «Полишинель».

– Вы можете кота нарисовать? А я могу.

(Дома умеет то, чего «не умеют» взрослые.)

Разговаривает с Тадеком, что-то ему запрещает.

Скучает.

– Возьми кубики, строй домики, как Ханя.

– Как Кры-ы-ыся?

– Нет, как Ханя.

– Не хочу. Это просто. А вы можете халат пошить?

– Нет.

– А я могу.

– Ты даже застегнуть не можешь.

– Могу.

– Нет.

– Могу. (Дразним друг дружку.)

– А вы можете коляску нарисовать?

– Нет.

– А я могу.

– А кота?

– Могу.

Даю ей карандаш, бумагу:

– Нарисуй.

– А я умею карандаш рисовать.

Рисует утку (как рисуют трехлетки). Сдержанно, без лишних восторгов, признаю, что получилось хорошо.

– А вы можете?

– Да.

Смотрит удивленно, рисует.

– Ну что это?

– Не знаю.

– Ну что это, у кого столько ногов?

Я рисую утку.

– Дайте бумагу, я мисочку нарисую.

– Рисуй на этой.

– У-у-у… – но рисует.

Вместо мисочки – девочка с корзинкой.

– Ты хотела мисочку нарисовать.

– А красивая мисочка?

– Спроси Крысю.

Разговор Крыси с Хелькой – короткий.

– Что Крыся сказала?

– «А это хорошая корзинка?» – «Плохая».

Я рисую:

– Твоя лучше или моя?

Пальцем:

– Эта. (Показывает на мою.)

Мне ее жалко:

1) восхищение;

2) неприязнь, гнев;

3) сочувствие.

Я объединяюсь с Хелькой против Крыси. Хелькой восхищаются, Крысю обожают. Крыся старается быть первой на круге. Хелька хочет взять свое сразу, наскоком. Крыся ждет, пока само придет. Крыси:

1) пассивные, не расходуют энергию;

2) тихой сапой всюду проникнут, высмотрят, у кого что лучше получается, – долго лишь наблюдают;

3) побеждают без борьбы – внезапным рывком, одним махом.

Хочу помочь Хельке – научить.

– Дай мелок.

Она не знает где. Знает Крыся – приносит.

Рисую на доске домик. Хелька тоже пытается – плохо. Пририсовывает к моему домику окна. Мимо проходит Ляля.

Хелька:

– Вот, смотри – красиво?

Ляля:

– Красиво ты рисуешь.

X.:

– Вот, видишь – окна.

Хелька понимает, что произошло недоразумение, ей стыдно.

Деревья рисует – не хочет вытирать тряпочкой, вытирает обрывком бумаги. Стирает рукой, смотрит на меня, улыбается упрямо.

X.:

– Пожалуйста, нарисуйте что-нибудь.

Я рисую человека – она дорисовывает ему пальцы, исправляет.

Просит нарисовать еще что-нибудь. Рисую птицу.

X.:

– Это птица или жаворонок. (Ждет моих восторгов по поводу нового слова.)

Отхожу на минутку к Крысе – та клеит.

Хелька за мной – оттаскивает от Крыси (ревность).

Теряет мелок, долго ищет – находит.

Мелок упал, сломался. Удивленный взгляд; пишет на доске обломком, специально снова бросает на пол и смотрит (экспериментирует).

Хочет, чтобы я нарисовал еще.

Рисую цветок. Она дорисовывает.

– Что это?

– Очки.

– Зачем?

– Чтобы лучше видеть.

– А это зачем?

– Это чтобы держалось.

– Можно гвоздиками.

– Гвоздиками будет больно.

Снимаю очки, показываю. Она мажет меня мелом.

– Ты меня испачкаешь, Хелька.

– А это новая одежда?

– Нет, старая.

– А у меня новая. Зося сшила.

– А кто такая Зося?

– Человек – с головой, с руками, со лбом…

– А почему усы на лице? – через минуту.

Выясняем, что папа бреется. А я не могу – не на что. Она советует сделать из фольги или из бумаги. Вырезаю под ее руководством из бумаги. На листке остаются две дырки. Хелька прикладывает листок к лицу, пугает. (Ждет моего: «Ой, страшно, ой, боюсь!») Я молчу.

– Страшно?

– Нет.

Даю ей зеркальце, чтобы посмотрела: страшно?

Спрашиваю Крысю, страшно ли.

– Нет.

Хелька рисует что-то на маске, чтобы получилось страшно.

– Теперь страшно?

– Нет.

Она гримасничает.

– А теперь?

– Нет.

Я:

– А что, кто-нибудь этого пугался?

Не отвечает. Примеряет маску мне, пытается примерить Крысе.

Завтрак. X. громко:

– А я уже знаю, где моя бутылочка! (С молоком.)

NB. Крыся вместо «к» произносит «т», – может, этот дефект речи и делает ее немногословной, застенчивой; воспитатель должен о таких вещах помнить, предотвращать последствия.

(Не Хельку я два дня наблюдал, а законы природы, человека.)

В детском саду только две малышки – Хелька и Крыся. По нашему настоянию – «играйте вместе» – им приходится играть, но, если их не трогать, тянутся, скорее, к старшим: это для них нечто большее, чем просто игра. Маня больше всего любит разговаривать, опекать малышей; Крыся это замечает, Маню тоже, очевидно, привлекает немногословная, спокойная, серьезная Крыся. Хелька пока в поисках.

Подходит к Стасе – плохой выбор, к Янеку – удачно: тот всего неделю в саду, еще не освоился, стесняется, мало кого знает. Это уравнивает их, несмотря на разницу в возрасте; они разговаривают. Но Хелька нетерпелива. Пристает к Вике – неловко: сообщает, сколько лет брату, но не уверена, что правильно сказала (восемь), и смущается.

У Хельки любое непосредственное чувство, всякий порыв сковывается и тормозится опасением показаться смешной. Поэтому она не участвует в молитве, в круге, в зарядке. Страдает, но боится – не может преодолеть. Пока дети маршируют под звуки рояля, она, желая обратить на себя внимание, подчеркнуто громко говорит про халат – и переворачивает скамейку: позор! Сообщает об этом удивленным тоном, с притворным смехом и, поскорее сменив тему, говорит мне, что рукава халата вывернулись наизнанку. Поправляет рукава, надевает халат; не может застегнуть. Я хочу ей помочь – отказывается. Думает, что все дело в слишком узкой дырочке (халат застегивается сзади). Сама просит помочь, но в последний момент внезапно отстраняется и пробует еще раз. Снова просит помочь, но пуговицу не отпускает – еще попытка.

Так часто бывает не только с малышами, но и с детьми постарше, и со взрослыми. Когда я студентом работал в больнице, то наблюдал такую сцену: практикант должен вырвать пациенту зуб, у него не получается. Зовет врача, тот подходит. Но студент не отдает клещи, пытается еще разок – зуб ломается.

Буквы азбуки лежат каждая в своей ячейке, как литеры в типографской кассе. Утром все разбросано; складывают их дети, не знающие букв: подобное к подобному. Крыся знает буквы, Хелька хочет сделать вид, что работает. Я догадываюсь: дома начеркает что-то на бумаге и говорит, что написала, а поскольку взрослые это подтверждают – верит, что умеет писать.

Если трехлетнему ребенку кажется, что читать (бормотать под нос), рисовать, писать легко, то неудивительно, что шестилетнему будет неохота прилагать усилия. Хелька настойчиво, сердито добивается, чтобы признали: она правильно сложила буквы; не хочет, чтобы ей объясняли, показывали, помогали. Хочет сама! По ее постоянным вопросам: «А вы умеете?», «А ты умеешь?» – легко догадаться, что дома взрослые притворяются, будто не умеют того, что умеет она.

Сколько раз я это видел – в самых разных вариантах. Трехлетка спрыгивает со ступеньки: «Я умею»; дядя-весельчак притворяется, что не умеет, боится, падает, паясничает; ребенок смеется, толкает его, упрямо подначивает – нехорошая игра, насмешка, фальшь. Трехлетка накалякал что-то на бумажке: «Это лошадка». Дядя потрясен: какая красивая, он бы так не смог; пытается нарисовать, берет карандаш, рисует не тем концом, потом роняет карандаш, бумагу. Ребенок объясняет, как надо, теряет терпение, иногда шлепает дядю.

Если бы дядюшка-весельчак знал, что ребенок смеется от возбуждения – знает, что игра закончится качанием на коленях, объятиями, поцелуями, а другой ребенок по той же причине сердится и раздражается; если бы он заметил сходство возбужденного смеха и радостного блеска в глазах первого малыша и удивленно-гневного взгляда второго с разнузданностью девки в кабинете и сопротивлением барышни в будуаре, – возможно, впредь был бы осторожнее. Когда так ведут себя няни, – возможно, они научились этому как раз от дядюшек-весельчаков; ведь не из деревни же, не из избы они это вынесли – в деревне, я видел, к ребенку относятся серьезно, уважительно.

Гнев, выплеснувшийся в оскорбительной для Хельки реплике «Ты еще маленькая», был явно адресован, скорее, дядям-весельчакам (да и тетям), которые не в состоянии воспринимать красивого двухлетнего малыша без полуосознанной или неосознанной мысли о том, какая пикантная вырастет из него штучка. Так попадает зараза в детскую, так калечат маленьких детей, искривленные души которых потом, в детском саду, болезненно выправляются, однако доверие к взрослым и привязанность к дому утрачены навсегда.

«Нет», «А вот и нет», «А вот и знаю», «А вот и умею» – это тоже из репертуара дядей-весельчаков. Дядя говорит: «А я тебя у мамы куплю», «У тебя глазки некрасивые» – о, их изобретательность не знает границ! Ребенок говорит: «Неправда, а вот и нет; мамочка, правда ведь нет?» – «А вот и да!» – «А вот и нет!» Называется это кокетством. Одни дети терпеть не могут, а другие любят эти шутки, когда злость, неприязнь, страх образуют пряный коктейль эмоций.

Хелька обещает нарисовать мисочку, но понимает, что получается совершенно непохоже, поэтому пускай это будет «девочка с корзинкой»: взрослые такие глупые, что всему поверят. Два раза меняет тему неприятного для нее разговора. Честно признает, что у меня корзинка получилась лучше, но, когда Ляля нарисованный мною на доске домик принимает за Хелькин, не решается объяснить, что вышло недоразумение…

Эпизод с мелком интересный. Хелька не ожидала, что мелок, упав, сломается. Когда падает стакан, он разбивается, а карандаш ломается – ими больше нельзя пользоваться. Мелок тоже сломался. Хелька осторожно пробует: им можно писать, как раньше. Бросает еще раз: что будет? Теперь она знает – и будет знать всю жизнь. (Несколько дней назад другая девочка пробовала писать мокрым мелком.)

Каждый из нас в свое время задавался вопросом, куда девается брошенный в чай сахар. Если нам объясняли, что он «растворяется», то к непонятному явлению прибавлялось непонятное слово. Лишь эксперименты с сахаром, солью что-то потихоньку проясняли; я помню, как выставлял соленую воду на солнце, чтобы увидеть, образуется ли в бутылке снова сухая соль, но не дождался – и ответа так и не получил. Ребенок любит сам размешивать сахар ложечкой, но мамы не разрешают – стакан в этих случаях часто переворачивается.

Разговор об очках. Тут не только стеклышки, через которые лучше видно, но и железки – зачем? Если стекла не держатся, можно прибить гвоздиками. Отвечаю, что нельзя, но она не смеется. Стеклышки, через которые лучше видно, приспосабливали к глазам по-разному – монокль, бинокль, лорнет; не так-то просто оказалось придумать цеплять проволоку за уши. Трехлетней Хельке неведомо то, что коллективными усилиями изобретали на протяжении столетий ученые люди, – и это не смешно. А вот что я на сороковом году жизни, только после вопроса Хельки, впервые об этом задумался – позор.

Иронизируя над ребенком, который чего-то не знает, ты убиваешь в нем желание узнать. Кто признается, что не читал «Фауста», не видел Рубенса, не знает, кем был Песталоцци?[5] И мы читаем для приличия, смотрим для приличия, все наши знания поверхностны: цивилизацию создают личности, политику делают партии, а основная масса народа – дурни, которыми манипулируют: умрут, но не признаются, что не знают, лишь бы не выглядеть смешно. Смеяться над трехлетним ребенком, предлагающим прибить стеклышки к глазам гвоздиками, – предательство и бесстыдство.

Хелька не знает, как держатся очки, но у нее новое платьице. Вот к чему мы в конце концов пришли.

Разговор о деньгах – золотых и бумажных; обрывки подслушанных житейских разговоров. Я по Хелькиной указке прорезаю в листе бумаги две дырки (деньги). Хелька замечает сходство листка с маской, которой добрый дядя имеет обыкновение пугать детей. Запутавшись в теме финансов, хочет выйти из положения, не обнаружив своей неосведомленности. Прикладывает к лицу «маску» и пытается пугать меня и Крысю. Не получается. Наверное, маска плохая – надо скорчить рожу. Не помогает.

Мне кажется, что Хелька начинает понимать: домашние шутят, играют, притворяются, лгут; все совсем не так, как ей казалось. Ей и странно, и притягательно это новое – настоящая жизнь, требующая усилий и борьбы, где ценятся заслуги, а не обаяние, где больше равнодушных взглядов, чем улыбок, больше ловушек, чем спасителей. Домашние не помогают ей, а мешают.

Получилось не так, как я хотел. Я хотел дать студенту педагогического училища образец: как записывать наблюдения и комментировать их. А в результате написал образец для себя самого: как от подмеченного мелкого факта, от детского вопроса переходить к разнообразным проблемам общего характера. Это доказывает, как ограничивают независимое мышление любые рамки, планы, образчики.

Стефан

Мне всегда казалось, что серьезным препятствием на пути разумного воспитания конкретного ребенка оказывается не всегда осознаваемая, но неизменно присутствующая мысль: «Не стоит». Имея сотню воспитанников, я обременен обостренным чувством ответственности, ведь каждое мое слово отзывается в сотне умов, за каждым движением следят сто пар внимательных глаз; если мне удается растрогать или убедить, побудить к действию, мои любовь, вера, энергия возрастают стократно; сколько бы детей ни подвело, хоть кто-нибудь – не сегодня, так завтра – непременно докажет, что понял меня, прочувствовал, что мы вместе.

Воспитывая сотню детей, не знаешь одиночества и не боишься полного поражения. Если же я отдаю часы, дни, месяцы своей жизни одному ребенку, то что имею в итоге? Ценой одной моей жизни я строю тоже всего одну жизнь. Отказывая себе, питаю лишь одного. Мне легче побороть досаду, усталость, плохое самочувствие, начать рассказывать, если меня слушает сотня ребят.

Сталкиваясь с воспитательницами, которые ради одного-двух детей оставили коллектив – иными словами, предпочли место частного педагога работе в приюте или интернате, – я полагал, что ими движет не любовь к своей профессии, а стремление к выгоде, к труду более комфортному и необременительному.

Всего две недели я провел с одиннадцатилетним Стефаном – и убедился, что наблюдение за одним ребенком дает не менее богатый материал, приносит не меньше забот и радостей, чем работа с группой детей. В этом одном ребенке ты замечаешь намного больше, тоньше чувствуешь и глубже продумываешь каждый факт.

Мне кажется, воспитатель, уставший от большого коллектива, вправе – а быть может, даже обязан – применить «севооборот»: на некоторое время уйти от толпы в тишину, чтобы затем вновь вернуться к работе с группой. Насколько я знаю, такой традиции нет: одни педагоги специализируются на индивидуальном, другие – на групповом обучении и воспитании.

Эти записи имеют форму дневника – так я их вел и в таком виде оставляю. Они могут представлять ценность как документ – несмотря на необычные условия, время и место.

NB. Я был тогда ординатором полевого госпиталя. Во время затишья я взял к себе мальчика из приюта; он хотел учиться ремеслу, а при госпитале имелась столярно-плотницкая мастерская. Мы провели вместе всего две недели: я заболел и уехал, мальчик еще какое-то время оставался при госпитале, потом начались военные действия, и денщик отвез его обратно в приют.

Четверг, 8.3.1917

Он у меня уже четвертый день. Я хотел сразу начать записывать. К сожалению, с дневниками всегда так: когда есть что записать, нет времени. Это многих расхолаживает. Мне жаль удивительных чувств, что остались незапечатленными. Я уже привык к присутствию мальчика.

Его зовут Стефан. Мать умерла, когда ему было семь лет, имени ее Стефан не помнит. Отец на войне или в плену, а может, убит. Семнадцатилетний брат – в Тернополе. Сначала Стефан жил с братом, потом у солдат, теперь, уже полгода, в приюте. Приюты открывает городское самоуправление, руководить ими доверяют кому попало. Правительство то разрешает обучение, то запрещает. Это не интернат, а помойка, куда сбрасываются отходы войны, печальные жертвы дизентерии, сыпного тифа и холеры, унесших родителей (точнее, матерей – отцы сражаются за новый передел мира). Война – не преступление, это триумфальный марш, ликование обезумевших на пьяном сатанинском пиру.

Я спросил, хочет ли Стефан поехать со мной, – и тут же пожалел о сказанном.

– Не сейчас – я приеду за тобой в понедельник. Спроси завтра брата, позволит ли он. Посоветуйся, подумай.

Едем; луна, снег. О чем он думает? Глядит с любопытством: костел, вокзал, вагоны, мост. Бесхитростное лицо. Говорят, трудолюбив; при госпитале есть плотницкая мастерская – отдам его в обучение Дудуку.

Экзаменую: читать не разучился.

Задача по арифметике.

– Сколько тебе сейчас лет?

Вижу, не понимает, что такое «сейчас».

– Сей час? Ну как и раньше – одиннадцать.

Не поправляю.

Получил от брата пятьдесят копеек, купил пирожки с повидлом, конфеты, у нас ел холодный зельц – шедевр Пласки; вечером у него разболелся живот. Боль в области слепой кишки. Это плохо: я хотел, чтобы он ел из солдатского котла, пока не решит, останется он тут или нет. Хотел, чтобы с самого начала у него был четкий распорядок дня.

Валентий вздыхает:

– И надо вам это?

У Стефана врожденное чувство порядка: после занятий он складывает книжки стопкой, ручку кладет рядом с чернильницей. Повесил полотенце, один конец длиннее другого – поправил.

Зачем на пятьдесят копеек накупил сластей?

– А чего я буду деньги жалеть?

Это слова не его, а кого-то для него авторитетного – Назарки или Климовича (Климович красиво рисует).

– Отец вернется, – говорю я.

– Вернется – хорошо, не вернется – тоже хорошо.

Это он тоже где-то слышал. Сколько глупостей я мог бы наговорить по этому поводу: «Фу, как ты можешь… об отце…» – и т. д.

Его сейчас интересует другое:

– А зачем у зеркальца ремешки?

– Этот ремешок – для мыла, этот – для расчески, а тот – для зубной щетки.

– А эта папиросница, когда была новая, тоже с трещинами была?

– Да, это как будто крокодиловая кожа.

Совет педагогам. Когда приезжаешь в детский дом воспитателем, пусть дети смотрят, как ты в своей комнате распаковываешь багаж, пусть помогают развязывать корзины или открывать сундук, вынимать и расставлять мелочи. Завяжется разговор – о часах, о ножике, о несессере. Он поможет быстро и естественно сблизиться с детьми. Так и они сами друг с другом знакомятся. Вспомните, как часто взрослые завязывают знакомства через детей и благодаря беседам о детях – в парке, на даче. Если сказать, что нехорошо все трогать, обо всем выспрашивать, дети будут смущены, раздосадованы. Можно сказать им об этом через месяц, через три, в связи с кем-то другим, посторонним, не тобой. Вы-то уже знакомы, вы-то не посторонние.

– А сколько стоит эта папиросница?

– Рубля два-три, наверно. Не знаю, не помню, она у меня уже давно. Видишь, замок сломан, не закрывается.

– А починить нельзя?

– Можно, наверно, но мне не мешает – папиросы что так, что эдак не выпадут.

Я еще не воспитываю, я только наблюдаю и стараюсь не делать никаких замечаний, чтобы не спугнуть Стефана. И все же за эти четыре дня мне пришлось дважды его вразумить.

Первый раз. Во время урока вошел фельдшер. Я был на дежурстве – привезли больных.

– Весь день к вам лезут, – громко и раздраженно сказал Стефан.

Судя по тону и выражению лица, это явно не его слова. Так, должно быть, говорили в приюте – панна Лоня или кухарка.

– Не надо так говорить, – замечаю я мягко, когда фельдшер уходит.

– Я ведь читаю, а он лезет.

Ему странно, что в госпитале двести семнадцать больных и раненых.

– Так вы, когда дежурите, должны всех осматривать?

– Нет, я осматриваю только новеньких, чтобы какого-нибудь заразного больного не поместили к обычным.

– А правда, что корь – заразная болезнь? Когда я болел корью, так задыхался, что говорить не мог. Батя тогда дал мне выпить керосина, получшело. Он никогда к врачу не ходил, сам все знал, как лечить.

– Твой отец был умный человек, – говорю я.

– Конечно умный, – согласно кивает он.

Меня так и тянет спросить, почему же он сказал, что, если отец не вернется, тоже хорошо. Нет, слишком рано.

Второе замечание.

– Слушай, Стефек, не называй пана Валентия «Валентий», говори – «пан Валентий».

– Я и говорю «пан Валентий».

Приютская привычка выкручиваться.

Я сам виноват; теперь, разговаривая со Стефаном, всегда говорю «пан Валентий». Вопрос существенный, особенно в интернате для сирот. Сторож, судомойка, прачка обижаются, когда дети зовут их по имени. В разговоре с детьми всегда следует говорить «пан Войцех», «панна Рузя», «пани Скорупская».

Подтверждение сказанному об интернате: болезнь сближает домочадцев. Недаром и родители, и дети охотно вспоминают – по крайней мере, хорошо помнят – пережитые болезни. В интернате же болезнь – это ненужные хлопоты, она часто способствует отчуждению.

Сколько я приложил стараний, чтобы он смог писать в постели! Пришлось вытащить все из ящика, поставить чернильницу в консервную банку, которую Валентий приспособил мне под пепельницу. Под ящик с одной стороны я подложил подушку, с другой – книги. Стефан поблагодарил меня улыбкой. Интернат не может позволить себе такую роскошь.

– Удобно тебе?

– Да, – и улыбка.

На этом столе Стефан навел порядок: сбоку – книжки, в щели между досками ящика – карандаш. Тяга к порядку у него врожденная. Ситуация новая, значит не подражает – действует самостоятельно.

Теперь сидит и переписывает из букваря стишок.

– Бе-лу-ю… белую… белую…

И заканчивает – мысль напряженно работает:

– Белую руба… белую ру-ба-шеч… рубашечку.

Вздыхает.

– Белую рубашечку… Дам ей в дорогу белую рубашечку.

И все-таки сделал ошибку – написал «блелую».

– Видишь, у тебя вместо «белую» – «блелую».

Улыбается смущенно:

– Я еще раз перепишу.

– Оставь, лучше после чая перепишешь.

– Нет, сейчас.

Снова тишина, прерываемая лишь его сосредоточенным шепотом. Мрачный – видит, что снова ошибся. В первый раз я, чтобы подбодрить его, сделал вид, что не заметил несколько ошибок, но теперь – нельзя.

Как-то вечером он плохо читал и сам не понимал почему.

– Потому что ты голодный, – сказал я тогда.

Интересно, запомнил ли он.

– Как ты думаешь, почему теперь хуже вышло?

– А ежели раз не выйдет, так потом все хуже и хуже выходит.

И – с отчаянием:

– Я еще раз перепишу.

Даже покраснел, кулаки сжал.

Я поцеловал его в макушку (идиотизм), он чуть отстранился.

– Сиро… сиротинка бедная…

И как раз на самом опасном месте, там, где в прошлый раз он пропустил целую строчку, Валентий приносит чай.

– В до-ро-гу… в дорогу дам ей… дам ей в дорогу…

Валентий кладет в стакан сахар. Стефан бросает взгляд и продолжает писать.

– Ножик нашелся, – говорит Валентий.

Стефан смотрит внимательно: ножик? Какой ножик? Подпер голову руками – того и гляди вырвется вопрос; но нет, преодолел соблазн – опять сосредоточен. Валентий улыбается, я делаю пометки, вкратце записываю интересный момент, Стефан ничего не замечает. И через мгновение, торжествующе, выжидательно:

– Готово, пожалста! – и улыбка.

– Хорошо, только ты проглотил одну букву. Хочешь сам поискать?

Пьет чай, хмурит лоб, ищет пропущенную букву.

Жаль, что я не посмотрел на часы – сколько времени он писал. «Часы, часы!» – сколько раз я себе твердил и всегда забываю.

Две мысли. Первая: я столько времени работал с детьми, но не обращал внимания на улыбки. Это слишком тонкое, незаметное проявление, оно не воспринимается сознанием. Лишь теперь я вижу, что это важно и достойно изучения.

Когда он меня спросил как бы небрежно: «Я смогу поездить на лошади?» – тоже с подкупающей улыбкой, я уклонился от прямого ответа: «Теперь скользко, лошади плохо подкованы – может, летом». Дети должны знать, что их улыбка нас обязывает.

Вторая мысль. Переписывание для детей – не бессмысленное действие, напротив, оно требует больших усилий: не пропустить букву, слово, целую строчку, не написать дважды одно и то же слово, не сделать ошибку, уместить слова в строке без переноса, постараться, чтобы буквы получились одинаковыми по размеру и стояли равномерно. Кто знает, может, именно в процессе переписывания ребенок вполне постигает текст? Понятно, что творческий ум скорее устанет от пассивного переписывания. Стефан, когда переписывал, напоминал художника, копирующего шедевр великого мастера. И как жаль учителя, который этого не видел, не ощутил этих усилий, но вынужден исправлять каракули в сорока тетрадках.

Трудность чтения для ребенка – не только в составлении слов из букв, но и в незнакомых словах и грамматических сюрпризах.

Вот он читает:

– Сол… сол-н… солн… сол-н-це… – Пауза: соображает, что это значит, и быстро, бегло читает: – Сонце.

То же и в стишке:

– Э-тим поль-ским се-ре-на… (с недоверием) се-ре-на-дам… серенадам… (себе под нос, вполголоса) что за серенады… – И вслух заканчивает: – Этим польским серенадам жаворонки нас учили.

Мы, акробаты беглого чтения, умеющие по двум буквам угадать слово, а по двум словам – предложение, уже не отдаем себе отчета, какие трудности преодолевает ребенок и какими способами пытается облегчить себе этот труд.

Как-то Стефан четыре раза прочел в тексте «Франек» вместо «Фелек». Я не стал поправлять. Когда он закончил читать, я спросил:

– Как мальчика звали?

– Франек.

– Ничего подобного.

– Ну Франек же.

– Спорим, что не Франек.

Читает:

– Фра… Фре… Фе… Фелек.

– Видишь, хорошо, что не поспорил.

– Ну ладно.

– Наверное, ты знаешь какого-то Франека?

– Знаю.

– А Фелека?

– Нет.

То же самое – на арифметике. Вместо «огурцы» он дважды прочел «груши».

– Пять груш, – сообщает он мне ответ.

– Вовсе нет.

Умолкает, после минутной паузы – решительно, почти гневно:

– Именно что пять!

– Пять, да не груш.

– А чего?

– Посмотри – узнаешь.

– Гру… огру… огу… огурцов.

– Вот видишь. Слушай, Стефан, может, ты волшебник? Фелеков во Франеков превращаешь, огурцы – в груши…

Его удивление, изумление: что это, как такое вышло? – так умиляет, что я его целую.

(Абсолютно лишнее – когда же наконец я от этого отучусь?)

Непонятные выражения его злят.

Читает:

– У торговки девять яблок. Сколько яблок у нее останется, если четверо мальчиков возьмут по два яблока каждый?

Под нос, вполголоса:

– Что еще за каждый… – И вслух: – Одно яблоко.

– Две монеты… Монеты – это я уже знаю, что такое, позабыл только.

Эта, казалось бы, нелогичная фраза содержит, однако, разумную основу: если он не знает, потому что забыл, то сможет вспомнить.

На двадцатой примерно задаче предлагает:

– Я буду читать про себя и писать вам, сколько выходит в ответе.

– Хорошо, а я буду кивать, если правильно.

Не он первый мне такое предлагает. Не знаю, в том ли дело, что ребенок хочет таким образом разнообразить работу, или есть у этого желания более глубокая подоплека – потребность сосредоточиться в тишине.

Вечер

Прочитал молитву, поцеловал мне руку (эхо родного дома, разоренного войной гнезда – одного из ста, тысячи, многих тысяч).

Пишу. Лежит тихо, глаза открыты.

– Пан доктор, а правда, что если побрить голову, то волосы больше не растут?

Боится обидеть меня, прямо спросив про лысину.

– Неправда, ведь бороду бреют, а она растет.

– У некоторых солдат бороды вот такие, до пояса, как у евреев. Почему?

– Обычай такой. А англичане даже усы бреют.

– А правда, что у немцев много евреев?

– И у немцев есть, и русские евреи есть, и евреи-поляки.

– Как это – евреи-поляки? Это что же, поляки, значит, евреи?

– Нет, поляки – католики. Но если кто говорит по-польски, хочет, чтобы полякам было хорошо, желает им добра – тот тоже поляк.

– Моя мама была русинка, а папа – поляк. А мальчики по отцу считаются… А вы знаете, где Подгайцы? Мой отец оттуда.

– Сколько лет твоему отцу?

– Сорок два было, а теперь сорок пять.

– Тогда тебя отец может и не узнать – ты сильно вырос.

– Я сам-то его узнал бы.

– А фотографии у тебя нет?

– Откуда! Но есть солдаты, на него похожие.

Тихо. Вечер – время необычайной важности для ребенка. Чаще всего – воспоминания, часто тихие раздумья и спокойные беседы шепотом. То же – в Доме сирот, то же – в летнем лагере.

– Вы пишете книгу?

– Да.

– Это вы сами написали мой букварь?

– Нет.

– Так вы его купили?

– Да.

– Наверное, полтину отдали.

– Нет, всего двадцать пять копеек.

Опять тишина. Закуриваю.

– А правда, что серой можно отравиться?

– Можно. А что?

Не понимаю, куда он клонит.

– Потому что были спички, и когда солдаты шли на маневры…

Это отголосок услышанного много лет назад, почти изгладившегося из памяти рассказа отца о разновидностях спичек… Когда отец был еще холост и служил в армии, в суп попала сера – солдаты отравились.

Дальше непонятно: Стефан говорит сонным голосом, все менее разборчиво, и засыпает.

Как горячо я желал в детстве увидеть своего ангела-хранителя! Делал вид, что сплю, а потом внезапно открывал глаза. Неудивительно, что он прятался. Совсем как в Саксонском саду[6]: вроде никто не охраняет, а выбежишь за мячом на газон – тут же появляется сторож, пальцем грозит. Мне было неприятно это созвучие: «ангел-хранитель» и «охрана».

Пятый день

Дудук хвалит Стефана: трудолюбив. Я зашел в мастерскую – пилит. Сил моих нет на это смотреть: доска ездит туда-сюда, пила тупая, прыгает, того и гляди руку поранит. Но я молчу. Какой смысл советовать быть поосторожнее? И так ведь непрестанно: «Не выходи босиком во двор», «Не пей сырой воды», «Тебе не холодно?», «Живот не болит?». Вот это-то и делает наших детей эгоистами, развращает их и оглупляет.

Из мастерской Стефан вернулся в шесть.

Не хочет ехать в воскресенье в Тернополь.

– Зачем? Неделя прошла – и снова ехать? А пан Валентий тоже с нами поедет? Мы там долго будем?

Не хочет писать брату письмо.

– Я же его увижу.

– А вдруг дома не застанешь?

– Ну ладно, давайте.

– С чего начнешь письмо?

– Слава Иисусу.

– А дальше?

– Почем я знаю?

– Напишешь, что хворал?

– Нет!

Я еле удержался от ехидного вопроса: «Ну а про пирожки с повидлом и зельц?»

Письмо короткое: я работаю в столярной мастерской, работа мне нравится, пан доктор учит меня читать и считать, можешь за меня не беспокоиться.

– Как подпишешь?

– Стефан Загродник.

– А может, напишешь: «Обнимаю тебя»?

– Не-е, не надо.

– Почему?

Шепотом:

– Я стесняюсь.

Предлагаю ему:

– Сам перепишешь начисто или сначала я, а потом уже ты – с моего листка?

Даю бумагу и конверт. Два раза начинал – не вышло. Столько бумаги перепортил. Ладно, завтра перепишет с моего листка.

Полтора часа без перерыва решали задачки по арифметике.

– Хватит, может?

– Нет, до конца страницы.

Кто знает, не является ли задачник лучшим пособием для упражнений в чтении? Задачки, загадки, шарады, шуточные вопросы: ребенок не только должен – он хочет понять. А впрочем, не знаю, – может, и нежелательно такое раздвоение внимания. Во всяком случае, на сегодняшнем уроке задачки вытеснили и заменили чтение.

– Вы сколько папирос курите – небось штук пятьдесят?

– Нет, двадцать.

– Курить вредно; один мальчик подул на бумагу, и бумага стала вся желтая. Когда в папиросе вата, она дым задерживает.

– А ты уже когда-нибудь курил?

– Почему бы и нет?

– В приюте?

– Нет, когда с братом жил.

– А где брал?

– Ну если на столе лежали или на шкафу… А у вас голова кружится?

– Пожалуй, немного кружится.

– И у меня кружилась… Я не хочу привыкать курить.

Пауза.

– Правда, что, когда будет тепло, поедем на лошадях?

Для него это важно – он помнит обещание.

– Лучше, чтобы нам не пришлось ехать, лучше остаться на месте.

– Нет, я думал – в Тернополь.

– Лошади боятся автомобилей.

– Ну и что, коли понесет немного…

– А если на дыбы встанет?

Я рассказываю, как под Ломжей лошадь едва не свалилась в глубокий овраг.

Стефан ложится спать. Я завожу часы.

– А правда, что есть часы, которые заводятся туда-сюда?

Показываю, что мои часы тоже заводятся «туда-сюда».

Принимаюсь писать – надо привести в порядок свои заметки.

– Пан доктор, я взял новое перо – то бумагу царапало.

– Быстро испортилось, потому что ты чиркал им по столу, кончик затупился о дерево.

Только сейчас, мимоходом, я указал ему на оплошность. Не раз убеждался, что такие замечания куда эффективнее.

Тишина…

– А почему вы столько листков порвали?

Объясняю, что такое записи на скорую руку, как их потом обрабатываю.

– Например, я записал о больном: кашель, температура. А потом, когда появится время, опишу все подробно.

– Моя мама кашляла, плевала кровью; был цирюльник, сказал – ничего не поделаешь. А потом мама ходила в больницу, пока не умерла.

(Вздох, потом зевок. Вздох – это подражание: принято вздыхать, вспоминая об умерших.)

Шестой день

Наскоро выпив чаю, он побежал в мастерскую. В обед мелькнул на мгновение – вернулся в шесть.

Я начал очень интересный эксперимент: смотрю по часам, сколько секунд он читает рассказ, отмечаю, сколько сделал ошибок; исправляю не во время чтения, а после. Стефан читает дважды: первый раз – четыре минуты тридцать пять секунд и восемь ошибок, второй раз – три минуты пятьдесят секунд и всего шесть ошибок.

Ссора из-за лошади. Мы играем в шашки. В приюте были мальчики, которые хорошо играли, но с ним не хотели: «Кто ж со мной будет, коли я не умею?» Однако Стефан набрался от них манер завзятого игрока: перед тем как сделать ход, перебирает в воздухе пальцами, потом, словно ястреб, кидается на шашку противника, причмокивает, небрежно толкает ее ногтем, пренебрежительно выпячивает губы, корчит презрительные мины. Такие ужимки и у хорошего игрока неприятны, что уж говорить о плохом (иной раз, чтобы подбодрить Стефана, я сам предлагаю ничью).

Играем. И вдруг:

– Пожалуйста, поезжайте завтра поездом, а мы с Валентием – верхом.

– Глупенький, ты что же думаешь, лошади у нас для того, чтобы кататься? А впрочем, можешь попросить полковника.

– А он даст?

– Фигу даст.

– Ладно, ходите.

Говорит раздраженно. Начинает жульничать, решив любой ценой выиграть – отомстить.

– Э-э, куда вы пошли… Ну давайте же скорее… Ишь какой вы умный…

Я делаю вид, что не обращаю внимания, но играю сосредоточенно, чтобы, несмотря на его жульничество, выиграть и наказать его.

– Вот увидите – проиграете.

– Это ты проиграешь, потому что играешь нечестно, – говорю я спокойно, но твердо.

Если подчиниться воле ребенка, само собой возникнет неуважение. Надо отстаивать свой авторитет поступками, без нравоучений.

Доска почти пустая. Я наношу Стефану чувствительный удар: он теряет дамку.

– Не умею я дамками играть, – говорит он, смирившись.

– Ты и недамками пока не умеешь, но обязательно научишься.

Когда я мыл руки, он поливал мне из кружки, подал полотенце, сказал, чтобы я пил чай, а то остынет. Не произнеся ни слова, я продемонстрировал свою обиду, а он очень деликатно извинился за недобрые чувства в мой адрес.

В этом конфликте из-за лошади, кроме гнева, ощущалось еще и неуважение. Откуда оно взялось, где его источник? Быть может, в моем: что ты хочешь – считать? читать? писать? Может, это его раздражает. Дети любят, когда их слегка принуждают: легче бороться с внутренним сопротивлением, экономятся усилия – не нужно выбирать.

Принятие решения – изнурительный труд, добровольный отказ при повышенной ответственности за результат. Требование обязывает только внешне, свободный выбор – внутренне. Тот, кто предоставляет ребенку право решать, или глуп и не разбирается, или ленив и не хочет.

Откуда это – еще совсем легкое – облачко пренебрежения? Я даю ему баранки, сам ем черный хлеб. Уже дважды он уговаривал меня взять баранок, но себе выбрал те, что получше, румяные: никто его не учил лицемерию этих крошечных светских жертв, которые призваны продемонстрировать готовность к настоящим, большим жертвам.

Эта мелочь, пустяк, который я назвал ссорой из-за лошади, – свидетельство того, что я добился своей цели: мальчик осмелел, теперь я могу исподволь начать его воспитывать. Собираю материал для такого разговора…

Вечером я осматриваю его грязную рубашку: разумеется, вошь.

– Что там? (В голосе беспокойство.)

– Вошь.

– Это потому, что в приюте простыни не меняли. Одеяла такие грязные!

– Ничего страшного, больше вроде нет. А почему не меняли простыни?

– Не знаю, наверно, им стирать не хотелось.

Первый разговор о приюте.

– Санитаров ребята не боятся, а солдата боятся… Нет, солдат тоже не бьет, потому что бить нельзя – воспитательница бы заругалась. Иногда только раскричится и ремнем хлестнет, но бить не бьет.

– А тебе доставалось?

– Ну понятное дело.

Вот так вот: не бьют, но бьют. И все же Стефан прав: не бьют – не полагается бить; солдат кричит, грозится, наверное, – и редко, в исключительных случаях, втихаря, стеганет ремнем.

Раньше я посмеивался над этим мнимым отсутствием логики. Перестал посмеиваться года три назад, когда Лейбусь сказал:

– Я очень люблю кататься на лодке.

– А ты когда-нибудь катался?

– Нет, никогда в жизни.

Это разве что неточно выраженная мысль, но не отсутствие логики: он уверен, что кататься на лодке приятно.

Седьмой день

У Чекова были гости; карты. Поздний ужин. Валентий дежурил по столовой. Злой, выхожу около полуночи. Возвращаюсь в избу, зажигаю лампу. Стефана нет. Что за черт! Выхожу, в дверях сталкиваюсь со Стефаном.

– Где ты был?

– На кухне. Я несколько раз выходил, смотрел в окно – вы сидите. Наконец гляжу – нету. Я так бежал, хотел вас догнать.

– Боялся?

– Да чего бояться-то?

Нет, не боялся. Ждал, высматривал, бежал, чтобы вместе.

Два года я не видел никого из своих, полгода назад – письмо, короткое, измятое, случайно прорвавшееся сквозь кордон штыков, цензуры и шпионов. И вот я опять не один.

Я испытал чувство безграничной благодарности к этому ребенку. Ничего в нем нет особенного, притягательного, ничто не привлекает внимание. Простое лицо, нескладная фигура, посредственный ум, неразвитое воображение, никакой душевной тонкости – ничего такого, что составляет детское обаяние. Но этот незаметный ребенок, словно неприглядный кустик, – голос природы, ее извечных законов, Бога. Спасибо тебе, вот именно такому…

«Сынок», – думаю я с нежностью.

Как поблагодарить его?

– Послушай, Стефек, если у тебя есть вопросы, или что-то докучает, или хочется чего-нибудь – скажи мне.

– Не люблю я надоедать.

Объясняю, что это не так.

– Если нельзя, я так и скажу, объясню. Вот как с лошадью – на лошадях возят дрова, хлеб, больных…

– Я хочу, чтобы вы мне баранок принесли.

– Ладно, будут тебе баранки.

Как раз сегодня кончился запас, который я хранил на случай диеты.

Мы поехали в Тернополь на санях. Стефан какой-то грустный. Ни одного детского возгласа – из тех, что побуждают нас разглядеть то, что мы перестали замечать, и вспомнить то, что когда-то видели так явственно.

Стефан собирался с Валентием в костел, потом он должен был идти к брату, а Валентий – за покупками. Я хотел поискать окулиста – вроде бы он есть в одном из военных госпиталей. Встретиться договорились в приюте.

По дороге Стефан несколько раз менял решение: сначала в приют; нет, сначала к брату; нет, лучше он с Валентием пойдет.

В приюте его подозвала воспитательница: он как-то странно оцепенел, на вопросы отвечал с тупым видом, тихим, равнодушным голосом.

Только когда мы вышли, я понял, почему он не хотел ехать в Тернополь, почему в пути был невесел, почему, как только я вышел из кабинета воспитательницы, поторопил меня: «Ну идемте уже!»

Стефан боялся, что я его там оставлю.

Нужно купить чайник.

– Я пойду с паном Валентием: я знаю, где продается.

Вынимаю кошелек.

– О, Валек (не пан Валентий) получит десять рублей, и мы пирожных купим…

Этот его задорный тон должен означать: «Вовсе я не боялся, я знал, что вы меня там не бросите…»

Удивляет, как неохотно он говорит о брате. Не понимаю почему. Не хочет, чтобы я встретился с братом, – но в чем тут дело?

Читает – закончил.

– Сколько я сделал ошибок?

– Угадай.

– Пять?

– Нет, всего четыре.

– Это на две меньше, чем в первый раз.

Прочел неверно и сразу поправился, сам.

– Это вы тоже посчитаете?

Один и тот же стишок в первый раз читал двадцать секунд, во второй – пятнадцать, в третий – тоже пятнадцать.

– А еще быстрее нельзя?

Старается читать быстро:

– Страх… стра… ста… старушка…

И поскорее переворачивает страницу, чтобы не терять время.

Стихотворение «Висла» вчера читал три раза, сегодня – четыре; результат чрезвычайно любопытен.

Вчера: 20 секунд, 15 секунд, 11 секунд.

Сегодня: 11 секунд, 10 секунд, 7 секунд, 6 секунд.

Стихотворение «Сиротка» – то же самое.

Вчера: 20 секунд, 15 секунд, 15 секунд.

Сегодня: 15 секунд, 12 секунд, 10 секунд.

Достигнутый во вчерашнем третьем чтении результат полностью сохранился.

Записываю в виде дроби: числитель – число секунд, знаменатель – число ошибок. Итак, 24/3 – двадцать четыре секунды, три ошибки. Так я оцениваю время работы и ее качество: отметки по чтению теперь не нужны.

Читая, Стефан споткнулся на слове «лестница» – потерял много времени и остановился.

– А-а, все равно долго получится.

Валентий заметил:

– Это как с лошадью: зацепится за что-то – и ни с места.

Я позволил Стефану начать заново.

Восьмой день

Вчера я писал о детских возгласах, которые побуждают нас вновь увидеть то, что мы перестали замечать. Вот несколько примеров.

– У-у, гляньте, какая печать на чае!

(Когда он положил сахар, на поверхность всплыли пузырьки воздуха.)

– Вы сколько кусочков сахара положили?

– Один.

– А вон, смотрите – два!

(Стакан граненый.)

Ест баранку.

– Из чего мак делают?

Я:

– Мак растет.

– А почему он черный?

– Потому что созрел.

– Правда внутри у него стенки и в каждой такой стенке понемножку?

– Гмм.

– А со всего сада наберется целая тарелка мака?

Его представление о саде складывается из четырех-пяти образов, мое – из сотни, тысячи. Это очевидно, но лишь заданный Стефаном вопрос заставил меня задуматься. Здесь кроется источник многих, на первый взгляд нелогичных, детских вопросов. Поэтому нам так трудно столковаться с детьми – они, употребляя те же слова, что и мы, вкладывают в них совсем иное содержание. Мои «огород», «отец», «смерть» – не его «огород», «отец», «смерть».

Отец-врач показывает пулю, извлеченную из раны во время операции.

– Тебя, папочка, такой же пулей убьют? – спрашивает восьмилетняя дочурка.

Деревня и город тоже не могут понять друг друга – как хозяин и раб, сытый и голодный, молодой и старый и, наверно, мужчина и женщина. Мы только делаем вид, что понимаем друг друга.

Стефан всю неделю равнодушно смотрел, как его ровесники катаются на санках со всевозможных горок и пригорков. Такой соблазн, а он работает с плотниками. До обеда делал с Дудуком кровати для больных, а вечером явился с санками.

– Я только два раза.

– Именно два? Не три? – спрашиваю недоверчиво.

Улыбнулся, умчался. Долго его не было. В избе пусто и тихо; для меня загадка, отчего Валентий, который по-прежнему ворчит из-за лишних хлопот, дважды принимался звать его домой. Может, тоже привык к нашим вечерним занятиям.

Вернулся, сел – ждет.

– Санки хорошие?

– Не обкатались еще.

Я задал нейтральный вопрос, ничем не показав, что всей душой на его стороне, что полностью прощаю ему опоздание – не ему, а этому румянцу и здоровому жизнерадостному воодушевлению. Он понял и решил воспользоваться ситуацией: вопросительно глядя на меня, протянул руку к шашкам.

– Нет, сынок.

Без тени протеста – наоборот, с удовольствием – взялся за книжку. Мне показалось, что уступи я – он был бы разочарован.

– Только без часов, – говорит он быстро.

– Почему?

– Когда часы, кажется, будто кто-то над тобой стоит да погоняет.

Читает. Так он еще не читал. Это вдохновение. Я удивлен – ушам своим не верю. Не читает, а скользит по книге, как на санках, удесятеренным усилием воли преодолевая препятствия. Весь неизрасходованный спортивный азарт перенес на учебу. Теперь я уверен, что поправлять ошибки при чтении бессмысленно: он меня не замечает и не должен замечать – он один на один со своей неукротимой волей.

Беру ручку – записываю.

Ошибки, порожденные желанием уразуметь текст, понять содержание.

Читает «полуклиника». Читает «солнце село» – вместо «солнце сияло». Читает «дал знак» – вместо «дал знать». Читает «Гануся» – вместо «Ануся» (сравни «Фелек» и «Франек»).

Борьба за содержание. «В больной книжке… а-а, нет – в большой книжке», «Когда учитель стихи… ой… когда учите стихи…».

Ошибается, ибо мысль ослабляет зрение.

Текст: «Дети с бабушкой преклонили колени. С плачем они взывали: „Боже, Боже, сохрани жизнь нашей любимой маме! Заступись за нас, Пресвятая Дева Мария! Сделай так, чтобы наша мама выздоровела“. Потом бабушка преклонила детей спать» (вместо «бабушка положила»).

Текст: «За обедом собиралась вся семья. На почетных местах сидели согбенные годами старички: дедушка и бабушка Яся. Дедушка хотел есть…» (вместо «сесть»).

Странности правописания: ведь говорится «ис крана», «фстал», «сонце», «карова», «рош», «ищо», так почему пишется «из крана», «встал», «солнце», «корова», «рожь», «еще»?

Даже если ребенок промолчит – по голосу и выражению лица, по сделанной при чтении паузе, неожиданным ударениям понятно, что он удивлен, а порой и раздражен.

Если не тормошить детей при чтении постоянными исправлениями и объяснениями, можно сделать интересные наблюдения.

Стефан читает: «вы… выбро… выпросить». Я поправляю: «выбросить». Он повторяет: «выпросить» – и читает дальше; он не услышал, что я сказал, – был занят, погружен в труд чтения.

Дети не любят, когда их прерывают, это им мешает. Стефан читает: «На карнизе». Заметив, что я хочу объяснить, он, опережая меня, быстро произносит: «Я знаю, что значит „карниз“» – и продолжает читать.

Трудности: составление слов из букв, непонятные слова, диковинки правописания, незнакомые грамматические формы.

Стефан читает: «в родном краю», повторяет тихонько: «крае» – и опять вслух: «в родном краю любимом». Когда он заканчивает читать, я, проверяя, понял ли он, спрашиваю:

– О чем здесь говорится?

– О нашем краю.

Отзвук мелькнувшей мысли о впервые встреченной грамматической форме: он хотел сказать «о нашем крае», но смутно помнил, что в книге было иначе, чем – как ему казалось – должно быть…

Крайне любопытно, что именно сегодня, после санок, его стало тяготить принуждение – часы. Поначалу я не обратил на это внимания…

Стою у печки и размышляю о сегодняшнем уроке. Вдруг Стефан, уже в постели:

– А вы мне обещали.

– Что?

– Сказку.

Впервые Стефан сам напоминает о сказке.

– Рассказать тебе какую-нибудь новую?

– Нет, про Аладдина… Только вы сядьте.

– Куда?

– Поближе, на стул.

– Зачем?

– Ну ладно, рассказывайте у печки.

Вроде пустяк, а сколько в нем смысла!

Из трех сказок – о Золушке, о Коте в сапогах и об Аладдине – он выбирает самую ему близкую: там к бедняку является волшебник и своей волшебной лампой меняет его судьбу, здесь внезапно появляется незнакомый врач (офицер) и забирает его из приюта; в сказке арапы приносят лакомства на блюдах из чистого золота, здесь Валентий оделяет баранками.

«Только вы сядьте», – просит Стефан шепотом.

Я понимаю, почему дети теснятся поближе к рассказчику, когда слушают сказку; я должен сидеть рядом с ним.

Мои вопросы – где, зачем – сердят мальчика. Застенчивость не позволяет сказать прямо. Это мы развращаем детей – они уже не стесняются говорить: «Я тебя так люблю», «Я хочу быть рядом», «Мне грустно», «Какой ты добрый». А Стефану неловко было написать в письме брату: «Обнимаю тебя».

За завтраком он говорит:

– Вместо того чтобы самому есть баранки, вы их мне отдаете.

Отвечаю: «Гм» – и он оставляет эту тему.

После сказки я объясняю, что часы не должны подгонять его во время чтения.

– Если в первый раз ты читал три минуты, а во второй – три минуты без пяти секунд, это уже хорошо. А если ты сегодня читал дольше, чем вчера, – надо подумать почему: или ты сегодня сонный, или сильнее устал в мастерской, а может, это из-за санок.

– А я сегодня плохо читал?

– А ты сам как думаешь?

– Не знаю. (Минутное колебание.) Мне кажется, хорошо.

– Да, ты сегодня читал хорошо.

Уже и правый глаз у меня болит, слезится. Писать трудно – придется сделать перерыв. А жаль: в этих записях – несметные сокровища.

Девятый день

У Стефана чесотка. В приюте он болел уже дважды: в первый раз лечился три недели, во второй – шесть. Неудивительно, что боялся признаться, по-детски откладывая катастрофу на потом. Только теперь я понял, почему он допытывался, будет ли баня и когда. Я не придал значения этим вопросам – и зря. Эта нехарактерная для ребенка военного времени забота о чистоте должна была меня удивить, насторожить. Я не обратил внимания, видимо, объяснил это себе желанием мальчика искупаться в новом месте (он слышал, что для больных есть баня).

Валентия новость потрясла: как быть с бельем, с едой?

– Никогда у меня ничего такого не было, – говорит он с упреком, почему-то считая, что в этот раз непременно заразится.

Короткая лекция о чесотке, ее этиологии, степени заразности, лечении – и так три дня.

– Иди, сынок, в мастерскую, а в обеденный перерыв я тебя намажу.

Да, вот тут необходимы и ласковое слово, и поцелуй.

– Дома у меня никогда корост не было, – шепчет Стефан.

Он долго возился с санками перед уходом в мастерскую. Когда я вошел в мастерскую, взглянул на меня с тревогой – не проболтаюсь ли Дудуку.

Как это все плохо, как выводит из равновесия! Именно сегодня я хотел с ним поговорить – накопился материал: вырвал страницу из тетрадки; принес в мастерскую бомбу, не спросив у меня разрешения; соорудил санки, хотя не знал, не буду ли я возражать; не говорит правды; не хотел, чтобы я увиделся с его братом, – видно, что-то скрывает; сказал, что в приюте не бьют, а потом признался, что получал ремнем.

Хочу, чтоб он знал: я им доволен, но есть кое-какие мелочи, о которых я вот сейчас, при случае, говорю. Знал: даже если я и молчу, все равно замечаю. Теперь к этому добавляется чесотка, которую он тоже скрывал. Но все это потом, через несколько дней, когда его кожа и мои глаза перестанут зудеть.

Очень важно высказывать претензии редко, но сразу все, и притом в доброжелательном разговоре. Мы обычно боимся, что ребенок забудет, – нет, он хорошо помнит, это, скорее, мы забываем и поэтому предпочитаем разбираться по горячим следам – иными словами, в неподходящий момент, причиняя боль.

Вечером он читал плохо. Вчера – двадцать семь строчек за шесть с половиной минут, сегодня – шестнадцать строчек за семь минут.

Я попросил его рассказать, о чем он читал. На прошлой неделе он рассказывал коротко, своими словами, начиная по-детски: «Так вот…» Сегодня, не знаю почему, пересказав первый рассказ, спросил:

– Правда я плохо рассказал?

А второй рассказ он решил изложить по-книжному, как в школе. И сразу впал в этот ужасный – монотонный, бессмысленный, заунывный – тон ученического пересказа; украдкой заглядывал в книжку, выхватывая оттуда первые попавшиеся фразы, плел околесицу.

В шашки он уже играет значительно лучше. Перестал паясничать – играет внимательно и серьезно. Понятно: раньше он обезьянничал, подражал игроку-авторитету, теперь играет самостоятельно.

Я помогаю ему, обращаю внимание на ошибки.

– Только, пожалуйста, не говорите. Когда вы говорите, я уже не думаю.

Исправление каждой ошибки при чтении и письме не дает ли подобный результат: ученик не ценит собственный труд?

Стол шаткий. Чай расплескался. Стефан пальцем проводит дорожку к краю стола – чай стекает на пол.

– Поглядите, я чай сплываю.

– Гм.

– Чай сплывает.

Ребенок, бесспорно, обладает грамматическим чутьем, я сказал бы – грамматической (и орфографической) совестью. Я много раз наблюдал, как ребенок, вслушавшись в неправильно построенную фразу, сам пытался ее изменить, только не знал как.

Не убивает ли систематическое обучение в детях эту совесть? И не усложняем ли мы работу непонятными, недоступными ему пояснениями?

Ум ребенка – лес, верхушки которого колышутся, ветви сплетаются, листья, трепеща, касаются друг друга. Бывают мгновения, когда дерево слегка соприкасается с соседними, и через соседа передаются ему колебания сотен, тысяч других деревьев – всего леса. Каждое наше «хорошо», «плохо», «будь внимателен», «еще раз» – вихрь, вносящий хаос.

Я однажды шел за семенем одуванчика – зернышко, подвешенное на белом парашютике. Долго я за ним ходил: семечко перепархивало со стебля на стебель, с травинки на травинку. Тут задержится больше, там – меньше, пока не зацепится и не прорастет. О человеческая мысль! Нам неизвестны законы, которые тобой управляют, мы жаждем познать их, но не понимаем, – этим и пользуется злой гений человечества.

Вместо «дров» читает «двор».

В задачке сердит его слово «десятина».

– Десятина – это ведь десять. (Вполголоса.) Ясное дело, десять. А в задаче сказано – одна.

Читает:

– Недоверчиво… (еще раз, внимательно) недоверчиво… (в третий раз, смирившись) недоверчиво…

Продолжает.

Читает:

– Беглый… беглый… Может, бедный?.. Нет, здесь беглый…

Смутил его оборот «сидишь, дитя». Убедившись, что прочел правильно, задумывается.

– Пан доктор, а у вас на часах золотая стрелка?

– Нет, обычная.

– А то бывают и золотые.

– А ты видел?

– Видел – у панны Лони.

В другой раз:

– А вы купите себе пилку для ногтей.

– Зачем?

– Такую, как у панны Лони была.

Видно, ему досадно стало, что я – мужчина, офицер, его теперешний опекун – уступаю панне Лоне, обделен золотой стрелкой и пилкой.

На ночь намазываю его мазью.

– И за три дня все пройдет? – спрашивает он недоверчиво.

– Почему ты мне ничего не говорил?

– Стыдно было. (Вполголоса.)

– Чего? Что больной?

– Дома у меня никаких корост не было, – уклоняется от ответа, не хочет говорить, что в приюте смеются, брезгуют.

– Вы вымазались.

– Ну так умоюсь.

Уже в постели спрашивает:

– Я недолго катался на санках, правда?

Я к нему снисходителен, поэтому его терзает собственная провинность. Этот вопрос, заданный ни с того ни с сего, я себе объясняю так: «Он ни на что не сердится. Почему он не сердится – может, не знает? Я катался на санках. А он хочет, чтобы я учился. Я долго катался на санках? А может, не так уж и долго?»

Десятый день

Ссора и примирение.

Валентий дежурит. Наливаю Стефану чай.

– А почему только полстакана?

– Чтобы не пролил.

– Ну тогда я долью.

Не отвечаю. Долил, поставил стакан на стол, и, когда протискивался между скамейкой и столом, стол покачнулся – чай разлился. Стефан смутился. Пошел принес тряпку.

Я говорю спокойно, но твердо:

– Прошу тебя, Стефан, ничего не брать из вещей пана Валентия, он этого не любит.

– Я хотел вытереть.

– А почем ты знаешь, – может, она для посуды?

Сконфуженный, уносит тряпку.

Наклоняю стол, сливаю, остальное вытираю промокашкой. Стефан молчит, наконец неуверенным голосом – на пробу:

– Почему на этом стекле (для лампы) буквы «Г. С.»?

– Наверное, это начальные буквы имени и фамилии фабриканта.

Он задает кучу вопросов, а означают они: «Вот, мы теперь разговариваем. То – уже забыто. Охота была помнить о таких пустяках…»

Но сам помнит. Вечером:

– Я налью чаю, хорошо?

– Хорошо.

Мне наливает полный стакан, а себе немногим больше половины.

– Придержите, пожалуйста, – протискивается за стол. – Теперь не пролилось.

Если бы не глаза, я бы описал точнее; опустил ряд деталей. Утром, после чая, Стефан сказал «спасибо» и подал мне полотенце. Извинился не словом, а делом.

Ребенок наблюдает за собой, анализирует свои поступки. Только мы этого детского труда не замечаем – не умеем читать между строк в мимоходом брошенных фразах. Хотим, чтобы ребенок поверял нам все свои мысли и чувства. Сами не слишком склонные к откровенности, не желаем или не умеем понять, что ребенок намного стыдливее, уязвимее нас, острее реагирует на грубый контроль за движениями его души.

– Я сегодня не молился, – говорит Стефан.

– Почему?

– Забыл. (Пауза.) Если я умываюсь утром, то сразу потом и молюсь, а если не умываться, то и помолиться забываешь.

Не моется он из-за чесотки.

Трудность представляет для него вежливая форма с «пан». «Угадай пан», «подожди пан», «не говори пан» – наряду с «пускай пан угадает…»[7].

А то бывает:

– Пан бы себе писали, а я тут болтаю и пану мешаю.

О санках я упомяну в том самом разговоре обо всем сразу. Скоро, наверно, и снег-то растает. И хорошо вышло, что я не сделал ему замечание. Вот, оказывается, отчего он подзабросил занятия:

– Я так боялся в мастерской, что мастер почует запах мази. Он – сюда, а я – в другой угол. А утром катался на санках, чтобы выветрилось.

Две приютские привычки: Стефан смеется тихо, прикрывая рот.

– Почему ты не хочешь громко смеяться?

– Воспитательница говорит – некрасиво.

– Может, потому, что там много детей и она боится шума…

Вторая: каждый день оставляет на столе кусочек баранки и чай на донышке. Видно, что-то за этим стоит.

– Скажи, Стефек, почему ты всегда оставляешь?

– Нет, я доедаю.

– Слушай, сынок, если ты не хочешь сказать почему – не говори. Бывает, что неохота о чем-то рассказывать. (Право на тайну!) Но ты оставляешь.

– Ну… говорят, что, если все съедать, подумают, будто ты целый год не ел.

Увидев, что и это признание далось ему с трудом, я больше не приставал. Сам того не желая, я его задел. Мне бы тоже было неприятно, если бы я похвастался знанием светских норм и вдруг обнаружил, что меня ввели в заблуждение.

– Пан доктор, я хочу писать большое «К» так же, как вы.

В Доме сирот многие дети подражали моему почерку. Взрослые буквы лучше, выше ценятся. Помню, как долго я бился, чтобы научиться писать большое «В» так, как отец писал на конверте в слове «Варшава». Я думал впечатлить учительницу, а получил нагоняй.

– Вот когда сам станешь отцом, тогда и пиши как вздумается.

«Но почему? Чем она недовольна? Что в этом плохого?» – я был удивлен и уязвлен.

Сегодня, во время диктанта, пришел фельдшер с бумагами. Я не заметил, что Стефан внимательно наблюдает за тем, как я пишу. А он наблюдал: после ухода фельдшера стал писать с такой скоростью, что прочитать сие и мечтать было нечего.

Как учитель я вижу лишь три чудовищно небрежно написанные строчки, а как воспитатель – попытку взбунтоваться против собственного несовершенства: «Я хочу писать так же быстро, как ты, хочу быть на тебя похожим».

Что ж, попробуем.

– Смотри, какие тут у тебя каракули. Бамс-блямс-трямс… Почему эти три строки так плохо у тебя вышли?

– Не знаю. (Смущенная улыбка.)

– Может, ты устал?

– Да нет.

Не хочет лгать, а правды сказать не может.

Проверяем его успехи в беглости чтения. Так как мы теперь читаем книгу с более мелким шрифтом, пришлось считать буквы.

– Там было тридцать семь строк по семнадцать букв – это значит шестьсот двадцать девять букв. Ты их прочел за двести десять секунд – это значит три буквы в секунду. А здесь шестьдесят пять строк по двадцать семь букв – ты прочел их за шесть с половиной минут. Получается почти пять букв в секунду.

Это не произвело на него особого впечатления. Хотя он с любопытством следил за моими подсчетами.

Перед тем как уснуть:

– Поцеловать тебя на ночь?

– А что я, святой?

– А разве только…

– Или ксендз, или еще кто?

– Я когда читаю, люблю встречать легкие слова: «ворота», «доволен», «покатала». И бесят меня всякие там «тщедушный», «дождливый»…

Легкая задача; решал более трудные, а теперь путается – ошибается. Что за черт?

– Ой, пан доктор, – вон коросточка.

– Где?

– Вон тут. (Показывает на шею.) Это не чесотка?

– Нет, завтра выкупаешься – и все пройдет.

И вот уже щелкает задачки как орехи.

Одиннадцатый день

Когда я надел синие очки, Стефан шепотом спросил:

– Очень болят глаза?

Шепот и улыбка – только благодаря Стефану я обратил на них внимание, в интернате не заметил бы.

– Я здоров, а вы больны, – сказал он вечером.

Это прямодушное выражение сочувствия. Мы говорим красивее, но чувствуем слабее. Я благодарен ему за эти слова.

Не знаю, почему он сказал:

– Сейчас я совсем не думаю о брате.

– Это плохо, ты должен думать об отце и брате.

Гнусная война.

Он плакал, когда я уезжал в больницу. Думаю, это из дома: полагается плакать, когда уходят в больницу, умирают.

В больнице он навестил меня вместе с Валентием.

– Пан доктор, а те офицеры тоже больные?

– Да.

– Глазами?

– Нет, разными болезнями.

– А в карты они на деньги играют?

Несерьезная педагогика

Радиобеседы Старого Доктора

Вступление

В «Правилах жизни» я обратился напрямую к детям.

Излагая содержание цикла лекций в небольшой брошюрке, я назвал ее «Право ребенка на уважение».

Главная мысль: ребенок – такой же, как и мы, полноценный человек.

Эта радиоболтовня – еще одна попытка, шутливая.

(Приглушите – осторожно с радиоволнами!)

Виткевич[8] сказал: «В сущности, чем ближе узнаешь крестьянина, тем он менее различим, тем менее существует».

Амьель[9] сказал: «Позволим жизни свободно идти вперед. Следует отринуть озабоченность, тревожность, педантизм, сделаться молодым, ребячливым, быть благодарным и доверчивым».

Без педантизма, но вооружившись доброжелательностью и доверием, видеть в ребенке человека. Не пренебрегать.

Деревня – город

Зимой горожане задыхаются в духоте душного городского воздуха. Их закопченный городской организм, изнуренный пылью и изнурительным городским трудом, тоскует по лону природы. Зима состоит из долгих городских вечеров, четырех стен и четырех времен года: радостной весны, знойного лета, снежной зимы и ненастной осени…

Тьфу, что за бессмыслицу я тут понаписал! Зима состоит из зимы, четырех стен и четырех времен года. Духота закопченной духоты…

Мне и в школе не давались сочинения. Впрочем, первые фразы всегда сложно придумать…

О, знаю. Вот как я начну.

Каникулы и молодежь… Нет, не так. Каникулы! Молодежь и школьная детвора отправляются… с гомоном отправляются… прочь за городские стены, в летние лагеря… из стен… да, в горы, на море, озера, заниматься спортом, на экскурсии. Пыльные, зачитанные школьные учебники…

Э-эх… Вновь ерунда получается…

В молодости я ездил с детьми в летние лагеря. А теперь вот сижу один. Да… Tempora cavant lapidem[10]. Что ж, сижу один, поистрепанный. Теперь – тихая деревенская усадьба, пансионат, простокваша, книжка, свежие яички всмятку прямо из-под курицы.

Я тоже, я тоже хочу в горы. На будущий год? Купил два фолианта по минералогии – буду готовиться. Геология – это вам не лыжи. Скалы, гранит, формации, монолиты… Не лыжи. А вы что думаете!

Молодые тоже не застрахованы. Спорт…

Навещаю их (знакомых) зимой. Звоню. Дверь открывает прислуга.

– Дома хозяин?

– Нет, в больнице, в травматологии, – машину занесло.

– А хозяйка дома?

– В горах – еще не вернулась, лежит, ногу сломала.

– А ребенок?

– Пошел с бонной к доктору – катался на саночках, вывихнул ребро.

Все так. Влекут горы, зовут. Мне бы с камешками поговорить – с людьми не очень получается. И не то чтобы я не хотел – это какой-то врожденный изъян.

Вот, к примеру, три года тому назад в пансионате. Решил сразу же, с первого дня, наладить добрые отношения. Выхожу на веранду. Вежливо улыбаюсь, представляюсь – так, мол, и так, замечаю:

– Хорошая сегодня погода.

А она в ответ:

– Погромче, пожалуйста.

Я еще раз, громче:

– Хорошая сегодня погода.

Она снова просит погромче. Как-то неудобно трижды повторять, что – ну разумеется! – погода хороша… В сущности, пустяк, но вот – неловкость с первых минут… А потом говорят – нелюдим.

Ну ладно. Два года назад, тоже в пансионате. Тут уж я решил быть осторожнее. Выходил не раньше чем к завтраку. Но вот соседка по столу роняет на пол ложечку. Я любезен, быстро нагибаюсь, поднимаю – и хлоп головой о поднос, который несет Марыся, а та, видно, новенькая, неловкая; чашки подпрыгнули, кофе и сливки разлились, соседка прошипела: «Не стоило утруждаться». И убежала – переодевать белое платье.

Тоже пустяк, но я обескуражен. Не виноват, а все равно показал себя растяпой.

В прошлом году я был еще осмотрительнее. Но ближе к вечеру они сами со мной заговорили – дама и молодая барышня. (Кофе поблизости нет, обе хорошо слышат.) «Лето обещают хорошее», «Деревня – это вам не город»… И черт меня дернул с милой улыбкой спросить у старшей:

– Это ваша дочка?

У-у-у! Та прищурилась – льдинки, северный ветер:

– Неужели же я похожа на мать такой взрослой барышни?!

На следующий день сижу я на скамейке с дочкой супруги адвоката (развитая, общительная девочка), она издали показывает пальчиком на эту даму и говорит:

– О, эта тетенька, вон та, сказала про вас… но я не скажу что. А я тоже один раз болванку видела, для шляп, вот!

Так что на сей раз я выбрал себе самую укромную комнатку. Хотя хозяйка отговаривала – эта, мол, темная, а есть солнечная, на втором этаже. Ничего-ничего. Отнес чемодан. Умылся. Пошел знакомиться с окрестностями.

Встретил хозяина пансионата. Там лес. Тут речка. Тишина.

Спрашиваю его:

– Климат здоровый?

– Не шибко.

– Почему?

– Говорят, малярийное место.

Спрашиваю:

– Кухня хорошая?

А он:

– Жена проследит, если камни в печени не будут докучать; мне нравится.

Спрашиваю:

– А клопы есть?

– А как не быть? Есть. Гости с вещами навезли.

– А публика (хозяйка говорила) приличная?

– Какое там, всякий сброд.

Упоминаю свою комнату. Удивляется:

– Эту дала? Отберет, наверное.

Говорю:

– Нет, я уже занял.

– Это ничего не значит – уединенную комнату просили молодожены; она вам еще лучше даст.

– Но я не соглашусь.

– Согласитесь.

Я прошу его поговорить с женой. Чтобы оставила меня в той комнате.

Не хочет:

– Это ее дела, я не лезу, только помогаю ей немного.

Мы явно друг другу понравились. Открываю ему секрет: что намерен, должен, хочу тут программу для радио, вот… Как бы это устроить?

– Гм. Непросто. Хотя кто знает, если вы жене понравитесь… Она тогда поспособствует вашей работе.

– Ну да. А что надо сделать, чтобы ей понравиться? У меня ведь времени мало.

– Зайдите к нам вечерком, попросите у нее иголку с ниткой. Спросит зачем – скажете, что оторвалось, надо пришить. Женщины умиляются, когда мужчина шьет. Сразу скажет: ну что вы, мол, она сама с превеликим удовольствием, и получится у нее ловчее; расчувствуется, все простит, посоветует, сделает. У вас есть что-нибудь рваное? Мможет, пуговицу надо где-нибудь пришить?

– Ясное дело…

Тихо. Деревья шелестят. Вдали коровки пасутся. Петух в деревне прокричал.

– Так это будет программа для детей, о детях… Об этих, наших? – спрашивает.

– Ага.

– А что о них можно интересного рассказать? – удивляется.

– Посмотрю, подумаю, пока не знаю.

– Доктор, – говорит он, – я их, – говорит, – наблюдаю каждый год и диву даюсь. Вот увидите, есть тут одна девчушка – от горшка два вершка, а с претензиями, да еще какими: и удобств нет, и жестко, и темно, и дождь, а она ведь деньги платила, имеет право… Кучеру устроила скандал – обещал хорошую погоду, а она на прогулке промокла. Словно мы тут, в деревне, обязаны предсказывать погоду и урожай. Сами увидите. Вот о ней бы рассказать; ее тетя была на Ривьере, она знает…

– А мальчишки?

– А что мальчишки? Камнями в кур швыряются, ветки ломают, все равно ведь осенью уедут. Ну что вам сказать? Такой народ, ничего им не жалко. Сами не сажают, не сеют. Всё только покупают. Мы, деревенские, должны, а вам причитается. Жена велела сделать волейбольную площадку. Нет, мало. Купил сетку. Мало. Подавай еще мячи и велосипеды.

Я успешно выступил с защитной речью.

Раздосадованный, он признал, что не все такие, даже не большинство, но именно эти немногие мозолят глаза и запоминаются.

– Они просто не понимают: нужно, можно им объяснить. А можно родителям.

Он махнул рукой.

Тогда я спрашиваю:

– А взрослые?

– Удивительно, как они еще не спалили тут все. Опять пришлось дюжину пепельниц купить. Каждый год траты: баки для горячей воды, шезлонги, граммофонные пластинки…

– А платят?

– Когда как. Каждый год жена надеется, что уж нынче в убытке не останемся.

– Ну хорошо. Однако же, согласитесь, это хоть какое-то разнообразие в монотонной жизни.

– Нет. Каждый год одно и то же. Теперь меня развлекают уже только их драгоценные советы. Один рекомендует разводить бобров, другой – тутовые деревья. Или устроить пруд, пустить рыбу. Сыры, раки и консервы на экспорт. А вот еще – скрещивать. Например, жаворонка с соловьем – зачем нам заморские канарейки? Лошадей предлагают кормить хлопком, а из молока ткать ковры. Теперь сплошные машины да прививки. (Он видел в кино тракторы.) Например, привить дыню на дуб. А что, занятно – получились бы с горчинкой. А один был в Дании и видел: куры в инкубаторах несут по три яйца в день. Или еще табачные плантации. У нас-то что – отсталость, ретроградство и расточительность. А луга? Вот зачем столько места – весь луг – засевать травой и поливать? Лучше осушить, чтобы комаров не было. А ездить на бричке, когда можно на автомобиле? Один бывший депутат мне даже железную дорогу обещал.

Я приуныл. Говорю:

– Ну да. Всякий вздор несут – оттого что не знают.

– Нет, – возразил он живо. – В городе знают, всё знают. Как пить дать, отличат люпин от ячменя, козла от зайца. Знают они всё, газеты читают.

– А вы?

– И я выписываю. Зимой иногда просматриваю, но в основном просто поддерживаю прессу. Слишком мудрено. Я предпочитаю книги. Да, доктор, с мозгами нынче кризис. Нам нужен какой-то обучающий курс по рациональной реализации эксплуатации и интерпретации регистрации.

Мы замолчали. Призадумались.

– Вот, поглядите, мальчонка с палкой. Мать о нем говорит – непоседливый ребенок. Вы должны с ним познакомиться поближе. Это нечто.

– Небось плохо ест?

– Угадали. С самого рождения. А что, у вас в городе правда приходится детей уговаривать поесть?

Тишина. Я остановился. Мы посмотрели на поле и луга. Первый день. Деревня. Красиво. Гляжу. Тихо.

«Что это за дерево?», «Какая это птица поет?», «А вот это как называется?» – спрашиваю.

А он – вежливо, мягко, благожелательно:

– Видите?

– Где?

– Там, на лугу, во-он, то, что движется? Четыре ноги, рога и хвост?

– Вижу.

– Это, доктор, знаете что? Это коровы.

– Коровы?

– Да-а.

– Я знаю. Вы думаете – не знаю, не видел никогда?

Он улыбнулся и говорит:

– Ну и отлично. А то я подумал… вдруг не знаете?

Дошкольник

Уже назавтра судьба свела меня с дошкольником. (Тот самый непоседливый ребенок, который плохо ест.)

Познакомила меня с ним мать. Сказала:

– Подай пану доктору ручку, поздоровайся.

Он смерил меня недоверчивым взглядом (гримаса), повернулся боком.

– Ну же, будь хорошим мальчиком.

Протягивает два пальца левой руки.

Мама:

– Нужно подавать правую, и не только пальчики – всю ручку. Будь же хорошим мальчиком. Пан доктор любит воспитанных детей.

– Так он доктор?

– Некрасиво говорить – он. Нужно говорить – пан.

Желая смягчить неприятное впечатление, говорю:

– Он меня не знает; зачем заставлять, если не хочет здороваться?

Ведь если ребенок при первой встрече с новым человеком поворачивается боком, подает левую руку – два пальца – и сразу отдергивает, это верный признак: он не желает, чтобы его гладили по головке и, боже упаси, целовали, чтобы задавали вопросы. И даже чтобы разглядывали, не слишком-то хочет (точнее, вовсе не хочет).

Много лет назад одна мама сказала: «Не бойся, ты подружишься с этим дядей». Ребенок тоже смерил меня взглядом и возразил: «А чего мне с ним дружить – он мне не компания».

А еще очень-очень давно было дело, в саду: играет возле скамейки мальчик (я сидел на этой скамейке, а его мама – на соседней). Он мне понравился, похож на маму, тоже прехорошенький; я и говорю:

– Здравствуйте, молодой человек.

Он удивился, отступил на несколько шагов, нахмурил брови, мячик держит под мышкой, смотрит и молчит.

Мама ему:

– Почему ты не отвечаешь? Некрасиво, с тобой ведь поздоровались.

Презрительно пожал плечами:

– А чего я буду отвечать? Я его не знаю, какой-то чужой человек.

Это было очень давно. Уже тогда наметилась (хотя и не достигла такой глубины, как теперь) пропасть между поколениями.

Впрочем, и я тогда был привлекательнее…

Вторая встреча с дошкольником. Клумба. Он один. Я любуюсь анютиными глазками.

Он:

– Дай конфету.

Разглядываю себе желтые анютины глазки.

Он:

– А что ты тут делаешь? У тебя есть часы? Я могу завести.

Я:

– Нашел дурака.

Он:

– Нельзя рвать цветочки.

Я:

– Знаю.

А он:

– Ну так дай конфету.

Отвечаю небрежно:

– Если бы даже у меня были конфеты, я бы их с собой не носил, держал бы в комнате.

А он:

– Ну так пойди и принеси, я могу тут подождать.

Говорю:

– Ты меня не понял, это было сослагательное наклонение; нет у меня конфет, есть шоколад.

Удивился, но готов пойти на компромисс:

– Ничего, шоколад я тоже могу съесть.

– Не сомневаюсь, что можешь, если б я тебе дал, но я не дам.

– Почему?

– Потому что он вкусный, я лучше сам съем.

Он долго взвешивает мой ответ, я продолжаю любоваться анютиными глазками.

Отходит на несколько шагов, спрашивает:

– Дашь?

Отрезаю:

– Нет.

Он:

– Ну и дурак.

Я:

– А ты грубиян.

– Сам грубиян.

Вот так и поговорили. Он наподдал палкой по цветам и ушел.

В третий раз мы встретились в тенистой (кажется, грабовой) аллее. Иду себе, рядом собака, он следом. Догнал, спрашивает:

– У вас есть перочинный ножик?

– Нет.

– А авторучка?

– Нет.

Пауза.

Слева собака, справа он, я посередке. (И тенистая аллея.) Он лупит палкой по листве и говорит:

– Что ни возьму в руки, все испорчу.

– Очень даже может быть.

Пауза. Собака, я, он.

– А я послушный?

Я:

– Не знаю, я с тобой не знаком, ты чужой мне человек.

Удивился:

– Я человек?

– Ну да, у тебя же две ноги.

Пауза.

– У курицы тоже две ноги.

– Но рук у нее нет, зато есть перья и клюв.

– Ну да, – соглашается он.

Собака (все та же, черная с белыми пятнами), тихий деревенский вечер и я.

А он снова:

– Я послушный?

Я остановился, смерил его взглядом с головы до ног, несколько секунд подумал.

– Не знаю. Я тебя пока не знаю.

– Вы меня еще узнаете, я безобразник, я у всех сижу в печенках. Со мной говорить – что об стенку горох. Со мной лошадиное здоровье надо иметь.

– Ого!

– Да, я наказание божье, непоседливый ребенок, я трудный, просто мучение, вылитый отец…

– Кто тебе это сказал?

– Мамочка. Моя мама. У нее голова раскалывается; не верите?

– Почему не верю? Верю.

– Я мамочку в гроб загоню, а папа говорит, что я фрукт и уникум.

– Фрукт, смею предположить, ты тот еще, но, увы, не уникум.

Пропустив мимо ушей мое ехидное замечание, продолжает с некоторой грустью:

– Ничего из меня не выйдет, я стану хулиганом и бандитом.

– И кто тебе такое сказал?!

– Прислуга. Из-за меня уже три девушки от нас ушли, но мама только об одной жалеет, потому что она хорошо готовила. Ее чуть удар не хватил.

– Из-за тебя?

– Угу. Поглядите, вот здесь я вчера порезался; но на мне все заживает как на собаке. Меня черту подарить – так и тот откажется. Разве хорошо так говорить?

– А кто так говорит?

– Мой вылитый отец. Правда же, у меня красивые глаза?

– Не знаю, я не глазник.

– Все тети говорят… и что жизни стану ломать.

– Не понимаю.

– Я тоже не понимаю. Но я в любую дырку влезу, и на крышу тоже, чудом не убился; я все знаю. А вы тоже все знаете?

– Нет, я очень мало знаю, хоть я и тертый калач, водку пил, а ума не набрался.

– И я пил водку, она щиплется, надо привыкнуть; и пиво горькое, но мужчина должен привыкать. А я человек?

– Ну конечно человек, существо непостижимое.

– Я знаю, какая рука правая, а левую невежливо подавать… А я одному дяде вымазал брюки медом и разбил пенсне. Он все спрашивал, кого я больше люблю – маму или его.

– А ты что?

– Я говорил, что люблю их, когда они хорошо себя ведут.

– А он?

– Смеялся. Я вечно кривляюсь, чтобы все смеялись.

– А ты любишь кривляться, чтоб над тобой смеялись?

– Терпеть не могу.

Мама позвала его спать, а он:

– Спрячь меня.

– И не подумаю.

– Ну и ладно, без тебя обойдусь. Буду носиться как угорелый.

Так и сделал. Потом бросился на песок и стал в нем барахтаться; даже собака подошла, обнюхала, чихнула и отошла в недоумении. А когда мать повела его мыться («Как ты выглядишь, на кого ты похож, что о тебе подумают, стыд какой!..»), вырвался, вернулся и подал правую руку:

– Я просто так бесился. Спокойной ночи, пан доктор.

Может, и вправду уникум?

Влез в окно, рассыпал мой табак. Хорошо, что у меня солнечная комната с плетеным креслом на втором этаже.

Финал – под сосной на полянке.

Читаю в шезлонге. Неподалеку играют дети.

Подходит:

– Что ты читаешь?

– Ты же видишь – книжку.

– Сказки?

– Минералогию. Не мешай.

– А картинки там есть?

– Есть. Но ты не поймешь.

– Покажи.

Я показал.

– Я кормил слона и не боялся: хочешь со мной побоксировать?

Говорю строго:

– Уйди, я сейчас не хочу с тобой разговаривать.

– Ты сердишься?

– Нет, но я читаю.

– Хочешь, чтобы я оставил тебя в покое, да? А то у мамы ни минуты покоя нет.

– Я хочу не минуту, а два часа покоя.

– Тогда поноси меня на закорках – у меня сегодня плохой день.

– У меня тоже.

– Дай очки.

– Брысь отсюда, слышишь?

Слышит – отскочил и кинул в меня шишку.

Медленно, по слогам произношу:

– Повторю тебе два раза: у-хо-ди. Два раза повторю, а потом…

– Дашь мне по лапам?

– У тебя руки, а не лапы.

– Дашь мне пенделя?

– Нет. Пендель – иностранное слово, некрасивое. Я считаю до двух, а потом шлепну по руке (не по лапе). Раз!

– Раз?

– Да.

– А ты сильно бьешь? Я – кулаками, а еще кусаюсь и плююсь.

– Первый раз говорю: уходи.

Отодвинулся. Делаю вид, что читаю, а сам наблюдаю.

Опять бросил в меня шишкой. Уходит, возвращается, стоит, смотрит; снова кидает шишку.

Говорю:

– Уйди, ставлю тебе ультиматум: второй и последний раз, помнишь?

Я напрягся, изготовился; притворяюсь, что читаю, книгу держу левой рукой, правая начеку. Бросает. Вскакиваю, хватаю его.

– Пусти!

– Отпущу, но не сразу.

– Пусти, а то укушу.

– Ты не крокодил.

– Крокодил. Сейчас плюну.

– Это не смертельно; меня кусали больные дети и плевали на меня, а ты здоровый.

Придавил его, держу – получилось; книжку кладу на шезлонг, обе руки свободны. Сажусь, не показываю, что запыхался.

– Хочешь получить по правой руке или по левой?

– Пусти!

Дети перестали играть, смотрят (классовая солидарность перед лицом опасности). Я волнуюсь: удар должен быть метким, верным – вдруг рука дрогнет, промажу? Он извивается, вырывается. Но решил, бедняга, набрать воздуха перед вторым раундом. Я ловко воспользовался этим и – раз! Он вырвался, отскочил, пнул землю, выпалил:

– Ты сопляк невоспитанный и упрямый щенок! – и яростно бросился на детей.

Ретировались даже двенадцатилетние.

Нельзя ни бить, ни сердиться.

Читаю: «Возьмем в дождливый день с протоптанной дорожки вблизи промышленного города унцию самой черной земли. Она состоит из глины, смешанной с сажей, песком и водой. Все эти элементы находятся в состоянии взаимной беспомощной войны, уничтожая природу и мощь друг друга… Песок вытесняет глину, глина выжимает воду, сажа все грязнит. А если оставить их в абсолютном покое, из глины возникнет сапфир, из песка – опал, из сажи – алмаз; три драгоценных камня, способные отражать все лучи солнца, в оправе снежной звезды»[11].

Хозяйка собственноручно пришила мне три пуговицы. Гора с плеч. Я получил разрешение рассказывать обо всем, с условием не упоминать, где это происходит, и не называть имен. И ни слова о взрослых – только о детях до четырнадцати. Все безымянные – и река, и собака, и ближайшее местечко. Иначе я окажусь сплетником и клеветником, мне откажут и прогонят с дачного двора, из пансионата, из усадьбы.

Я последовательный и беспощадный враг телесных наказаний. Порка, даже для взрослых, – наркотик, но никогда не средство воспитания. Ударивший ребенка – палач. Без предупреждения – никогда; только как средство самозащиты – раз! – по руке, и притом без гнева (если по-другому никак не получается).

Прогулка

Прогулка на лодке. Но разрешат ли мамы? Разрешили. Когда? Сегодня. На лодке? На лодке. После завтрака в город – до обеда. Вся детвора до четырнадцати лет и я; на лодке до безымянного города (если успеем – далеко ведь).

– Кто с нами?

А то девчушка тоже хочет.

– Ну хорошо.

– Что, и она тоже?

– Пускай, даже хорошо – она легкая.

– Но дошкольник тоже хочет. Его не возьмете?

– Почему не возьму?

– Вы его повезете?

– Ну не я, а лодка его повезет, раз он хочет.

– Так он же не слушался!

– Не слушался на суше – может, в плавании покажет себя бравым моряком. И потом, если мы оставим его дома, он что – станет послушным?

– Но ведь он вам нагрубил?

Да, было, помню, оскорбил меня словом (но в пылу обиды, потерпев поражение); что же – мстить побежденному? Оборонялся? Это его право. Он мужественно сражался, он сильный – просто выучки не хватило. К тому же я взял преимуществом в весе и многолетним опытом. Победа досталась мне нелегко; я уважаю своего противника-рыцаря, а нанесенное оскорбление готов забыть.

– Но при одном условии: в лодке будешь сидеть рядом со мной, согласен?

– Согласен.

– Давай руку.

Дал.

А мама:

– Видишь, какой пан доктор добрый, поблагодари его и слушайся каждого слова…

Лодка считается в усадьбе крепкой и надежной, рыбак – гребец опытный, ну а я – автор книжки «365 способов уберечь любимое чадо от несчастных случаев в будни и праздники». К тому же я плаваю, как Валасевич или Кусочиньский[12].

Остается только выяснить кое-что: какая погода, нужен ли свитер, а творог, а панамки от солнца, устойчива ли лодка, управлюсь ли с эдакой оравой, и беспрекословно, и точно к обеду, не то будут волноваться, и больше уже никогда, никогда, до седых волос и лысины…

Доверились мне мамы, тети, бабушка. Премного им благодарен.

Но тут еще одна, новая серия вопросов: брать ли футбольный мяч, скаутский ножик, альбом с марками…

– А собаку можно взять? Ведь ей нет четырнадцати лет!

Я в этой суете и кутерьме – хладнокровный вождь, оплот и провидец. Держу ситуацию под контролем – кто с кем в лодке, кто на носу, кто у руля. Воду не пить, через борт не перегибаться. Прошу взять запасные штанишки для младших членов экипажа. И шепотом рекомендую мальчикам сходить «на всякий случай».

Дошкольник заупрямился: он уже был, ему не надо.

Интересуюсь:

– Все сделал?

– Да.

– Покажи язык.

Не показал – предпочел сходить еще раз.

Девочки поломались – они, мол, взрослые и вообще эфирные создания, но тоже сходили «на всякий случай».

Embarquement[13]. Считаю: один, два, шесть, восемь. «Хоть волны воют и грозят…»[14]

Улаживаю мелкие недоразумения: эта не хочет сидеть рядом с тем, этот не хочет сзади.

Лодка слегка качнулась. Девчушка – рядом со мной, дошкольник с палкой предпочел бы (робко) подальше от меня. Гудок (свисток). Трогаемся. Плывем. Машем. Тишина.

Она (та, чья тетя была за границей) обиделась всего дважды и сейчас первой нарушила полную тишину:

– Пан доктор, он наклоняется, он упадет в воду! Пан доктор, он брызгается!

И тут – ужас-ужас! – дошкольник показал ей язык.

– Начинается?! Вот погоди, скажу твоей маме! Я же говорила, я знала, что так будет. Больше с нами не поедешь! Он брызгается!

До этого дошкольник спокойно водил палочкой по воде, теперь шлепает от души.

– Видите, что он делает? Ах, он мне все платье… Я не хочу здесь сидеть.

Говорю дошкольнику строго:

– Не брызгайся.

А она:

– Отберите у него эту палку!

Я ей, тоже строго:

– Не командуй, я сам знаю, что мне делать.

А дошкольник, разумеется, продолжает загребать своей палкой. Интересуется:

– Ты сколько раз скажешь?

– Что сколько раз?

– Ну чтобы я не брызгал?

– Не понимаю.

Нетерпеливо:

– Сколько раз скажешь, а потом дашь мне пенделя, дашь по лапам – один раз?

– А-а, вон ты про что. Три раза скажу, я всегда так.

– А то, что ты уже сказал, считать?

– Ну да.

Легонько ударил палкой по воде и спрашивает:

– А это считается?

– Нет, легонько можно.

Она недовольна, хочет пересесть. Лодка слегка накренилась, маленькая соседка крепче сжала мне руку. (Это был единственный инцидент.) И опять сосредоточенная тишина.

Тишина. Виды. Сменяющие друг друга пейзажи. Плеск. Вода, сверкание, голубизна. Зелень, песчаные берега. Плывем.

Я улыбаюсь. Управлюсь ли с эдакой оравой? А впрочем, с чем тут управляться? Человек – тихое, доброе, спокойное, милое, немного наивное существо, если не дразнить, не обижать, не подстрекать, не принуждать. Даже эти двое сидят сейчас как паиньки.

Подумал: странное слово – «опека». Откуда взялось, кто его придумал? Разве надо допекать и припекать, чтобы понять друг друга и прийти к согласию?

– Пан доктор, а драконы существуют?

– Не думаю.

– А раньше были?

– Историки о них не пишут. Были допотопные животные.

– А потоп был?

– Всякое бывало.

– А может, на никому не известном острове живет дракон?

– Сомневаюсь – человек уже весь мир обшарил.

– А как человек растет?

– Это долгая история; может, как-нибудь вечером расскажу.

«А у лягушек бывает насморк?», «А правда, что если посмотреть на молнию, то можно ослепнуть?», «А кто сильнее – акула или крокодил?», «А бывают ядовитые деревья?», «А далеко еще до города?»…

Причаливаем. Полянка. Ватрушка. Игра в вышибалу.

Девчушка рвет цветы – букетик для мамочки (жалко, что нет нитки, но, к счастью, находится шнурок).

– Может, добавить несколько листочков в букет?

Не хочет.

– А ты попробуй.

Попробовала.

– Красиво?

– Вроде да.

С дошкольником играть не хотят: он мешал и чуть не уронил в воду мяч. Сидит печальный. Увидел муравья, посыпает его песком.

– Я его мучаю?

– Видишь ведь – он убегает.

Маленькие дети часто мучают муравьев и бабочек, даже кур – не понимают еще, потому что маленькие.

Тишина. Течет река. Букетик для мамочки: да, с зеленью получилось красивее. А поодаль играют в вышибалу.

Дошкольник:

– Ладно, пускай себе живет; иди, муравей. А скажите им, пан доктор, чтобы взяли меня в игру.

– Ну как я им скажу, раз они не хотят? Ты же им мешал.

– Но вы же можете приказать.

– Я не могу приказать, это их игра.

– Но вы же доктор.

– Они здоровы, а игра – не градусник, не грипп и не аспирин. Сам подойди – может, возьмут.

Приняли на испытательный срок, только девчушка протестовала:

– Он мне в лодке язык показал и платье обрызгал.

Присела рядом со мной и сказала, что ей скучно, что на будущий год они с тетей поедут в Монтекатини[15], там все удобства, и в каждой комнате есть ванна и культура, и вообще там все электрическое; тетя любит только Ривьеру и настоящее море.

– Ну да, но ведь и тут красиво. Я, например, не жалею, что сюда приехал, хотя тоже хотел в горы.

Нет, она как раз жалеет, потому что вода в реке грязная и девочки – притворщицы, а мальчики глупые и невоспитанные: когда подали мороженое, вели себя так, будто никогда его не видели. Все тут дикое.

Мы оба вздохнули – и она, и я. Они играют, мы беседуем.

До города не добрались – пора было возвращаться.

Похоже, легкое разочарование: один хотел купить новую батарейку для фонарика, вторая – что-то в аптеке для мамы, третий – какой-нибудь сувенир, ведь в городе наверняка есть «исторические руины», а может, даже древний грот. Вот бы увидеть.

После каникул сочинение придется писать – как же без руин и без памятника! Ничего не поделаешь, учительнице подавай что-нибудь интересное – будто это твоя вина, что нет руин.

Поэтому они все-таки немного разочарованы, но признали, что было хорошо и что в первый раз лучше вернуться вовремя.

– А в следующий раз давайте на целый день, с котлетами. Через неделю, а может, даже завтра, пока погода хорошая. Правда?

– Правда, но не со мной. Завтра не получится. Через неделю – не знаю. Видите ли, обязательства, сроки, verbum…[16] Нельзя легкомысленно давать обеща-ния.

Согласились.

– Неделя? А вдруг не успеем? Вдруг война и отравляющие газы?

– Да ну… Кстати, чуть не забыл: кто-то из вас спрашивал, бывает ли у лягушек насморк. А кто-то… ты, кажется, сказала: «Вот глупый». Кто-то рассмеялся, а спросивший смутился. Вопрос застал меня врасплох, и я не ответил. Так вот, я не уверен, надо еще порыться в книгах, но думаю, что очень даже может быть у лягушек насморк; не такой, как у людей, с чиханьем или без – не знаю, но дыхательные пути у лягушек есть, значит вполне возможно какое-нибудь воспаление.

Потом пошли дискуссии: что приятнее – чихать или зевать, что больше докучает – кашель, хрипота или икота, что больнее – зуб или живот, что хуже – веснушки или комары…

А в лодке мы решили создать научное общество. К примеру, возникает вопрос, как растет человек, или про мозг, или про поэта. Можно собираться после обеда или вечером, даже председатель не нужен и телефон. Кто хочет. Приходить не обязательно. Дошкольник тоже. И девчушка тоже. Если мамочка позволит. Каждый человек, даже из четвертого отряда или пятого класса, иначе воспримет, когда сам послушает. Засыпать не возбраняется. (Я тоже, случалось, задремывал на научных заседаниях.)

И мы вернулись: никаких потерь – даже в экипировке, никто не погиб в пучине, обошлось без дождя, мы образцово сухие, в панамках, до обеда еще целых полчаса.

Очень важная получилась эта прогулка на лодке, вроде и пустяк, но важная. Вроде пустяк, да, но она теперь знает, что зеленые листья в букете – это красиво, а он все-таки не засыпал песком муравья; ну а вдруг этот муравей тоже вернулся только что домой и рассказывает о своем приключении, о том, как остался цел и невредим.

Дошкольник спрашивал, все ли я знаю. Я – лишь немного, вот столечко, долю процента. И все же попробую объяснить, потому что знаю пять способов не драться; наверняка их больше, а я знаю всего пять, зато проверенных.

Когда я с детьми, я их спутник, а они мои спутники. Мы разговариваем или же молчим. (Мешают те, кто жаждет верховодить.) На часах мое время и их время, когда мы вместе; наше общее счастливое время жизни – мое и их. Оно не вернется…

Драки

Ты, конечно, не злюка, не задира. Ты ужасно вспыльчив. Признаться, и я… Да, я тоже…

Помню, в школе (я тогда был такой, как ты сейчас) подружился я – безоглядно, в порыве – с одноклассником, а потом вижу – плохо дело: прохвост, врун, разгильдяй. Хочу с ним раздружиться, а он прицепился как репей. Как быть? Я ему говорю: так, мол, и так, ты такой-то и сякой-то, отцепись от меня. А он смеется, не обижается. Только пристает, вроде как в шутку: то ножку подставит, то шапку с головы сдернет, то толкнет…

Можно было, конечно, и по-другому, но как-то раз сунул он мне за шиворот снежок. У меня в глазах потемнело – будь что будет: выгонят из школы – пускай, Сибирь – пускай, петля – пускай… Оба опешили – и он, и учитель. А я на него с кулаками – и по морде, по спине, по шее. Кто виноват? Получается, что я: карцер, двойка по поведению, ну и дома нагоняй (родителей в школу вызвали).

Вот так. До сих пор мучаюсь. А все почему? Вспыльчив! Ни жены, ни внуков. Приятели – у одного положение в обществе, у другого пенсия и домик с садиком. Кто умер, тому венок от вдовы. А я один как перст, мучаюсь с этим своим изъяном. Я себе и наказание придумал. Поскандалил – изволь три раза кружным трамвайным маршрутом Варшаву объехать. Или полдня не курить.

Но я вот что скажу: вспыльчивый, порывистый может и кое-что умное сделать – тогда вспыльчивость даже достоинством оборачивается. Например, разозлишься, соберешь волю в кулак – и, черт побери, возьмешься за учебу.

Вот только приходится следить за собой, иначе драки, скандалы… Один стреляет, другой пьет, третий разозлился, что гол как сокол, и хоть и не вор, но горяч, неосмотрителен, порывист – и в беду попал. Да-а… У кого-то карта не идет – он в сердцах бросит карты и больше играть не станет, а другой в запале удвоит ставку. Так-то, брат, приходится держать себя в руках.

Пришла как-то ко мне женщина, с нею три сына. Ребята как на подбор, друг за друга – в огонь и в воду. И что же? Шишки, выдранные волосы, подбитый глаз, синяки, сломанные стулья, разлитые чернила; ну и соседи жалуются: мол, потолок трясется. Мама руки заламывает: психолог, помоги!

Выстроил я их в рядок и стал расспрашивать. А они: «Это он начал. А я что же – молчать должен? Он первый!» Спрашиваю: сколько раз в неделю деретесь? Не знают, не считали.

А вот как раз и надо считать. И начислять баллы. Небольшая драка – один балл, средняя – два балла, серьезная – три. Сколько выходит от воскресенья до воскресенья? Записывать – и считать, считать, считать! Если установлен лимит десять баллов – значит пять средних драк.

Ну вот, захочется подраться, а ты подумаешь: нет, не стоит, неделя еще только началась, приберегу балл, оставлю на черный день. Скажешь себе: не сегодня; вот уж завтра я ему врежу так врежу! Ужасно хочется врезать прямо сейчас, но ты откладываешь, потому что считаешь баллы и стараешься не превышать лимит. Ты еще ни разу не дрался, жаль будет выйти из бюджета.

Тем временем уже наступила среда, у тебя в запасе пять драк. И опять: он первый начал, мешал, оскорблял; руки так и чешутся, если бы не баллы, давно бы кинулся в бой – а что ж, молчать, что ли? Но ты думаешь: в будни сдержаться легче, все-таки школа, ты занят, лучше подраться в воскресенье, и тогда уж на всю катушку, за неделю. Или даже начнешь драться – и вдруг притормозишь, чтобы драка получилась средняя, а не серьезная. Или же наступает воскресенье, а ты думаешь: «Да ну-у… Зачем мне это надо!»

Становишься спокойнее, сдержаннее, закаляешь волю. А все эти неиспользованные драки откладываешь, как сбережения, копишь на черный день. Лучше разок подраться как следует, думаешь ты, чем трижды – кое-как. Позвякиваешь этими сэкономленными драками, словно золотыми монетами благоразумия и самообладания. Аж слюнки у тебя текут, так охота подраться, – ты же вспыльчив. Но – нет. Какая тебе в этом выгода? Ему достанется? Так ведь и тебе тоже.

Второй способ (первый – считать баллы) – зеркало.

Запираешься один в комнате на ключ и устраиваешь спектакль перед зеркалом – театр воображения. Корчишь оскорбленную, злую физиономию: «Отвали, не то как дам!» И перед зеркалом – понарошку – дерешься. И смотришь. Смотришь – и размахиваешь руками, молотишь кулаками по воздуху. Не то ветряная мельница, не то псих. Удары, финты, уклоны. Весь красный, глаза вытаращены, нос блестит, скалишь зубы, броски, прыжки – осел упрямый, сил уже нет, но что поделаешь, взялся за гуж…

А после драки? Посмотрись в зеркало. Что, хорош? Какой-то растерянный, глупый вид – сразу видно, проиграл. Одергиваешь рубашку, подтягиваешь штаны, застегиваешь, поправляешь, оглядываешь себя: неуклюжий, смешной, надутый, нахохлившийся. Не зря гласит пословица: злость – враг красоты. Сравнительное наблюдение: петух. Ты после драки голову повесил – он хвост, у тебя пуговицы не хватает или дырка на рукаве – и петух точно такой же, жалкий, несчастный.

Первый способ – считать баллы, второй – зеркало, а третий – хладнокровие, выдержка.

Не подобает тебе ссориться по-девчоночьи, не хочешь так? Но можно ведь ссориться по-мальчишечьи.

Девчонки тарахтят, лица красные, носы блестят, глаза как плошки, и та-та-та, та-та-та, и наконец: «Не стану с тобой ругаться, подумаешь, тоже мне, я даже отвечать тебе не собираюсь…» Мальчишка может иначе. Тебе скажут: «Что, струсил? Ну давай, попробуй! А-а-а, боишься!» А ты с презрительным видом цедишь сквозь зубы: «Боюсь, да – как бы тебе потом на золотые коронки не пришлось раскошелиться».

И еще. Если он спрашивает (вопрос-то провокационный): «Хочешь схлопотать?» – не отвечай: «Хочу». Или на его: «Эй, ты, сейчас схлопочешь!» – «Попробуй». Он потом скажет, что ты сам напросился.

Советуют, когда злишься, прикусить язык. Это не лучший метод. Что получается? Ты его хочешь раздавить, стереть с лица земли, а вместо этого будешь как дурак собственный язык грызть? Есть другой метод: перед тем как пустить в ход кулаки, произнеси латинское заклинание: Concordia res parvae crescunt, discordia maximae dilabuntur[17]. Можно и по-польски сказать: «Согласие строит, несогласие разрушает».

Ребята утверждают, что латинский вариант действеннее. Правда, жалуются, что слишком длинно, рискуешь не успеть. Но можно и просто так три раза в день повторять после еды на десерт. Закрыть глаза и – медленно ли, быстро – Concordia res parvae crescunt.

Пятый способ – самый главный: сильная воля.

Натягиваешь поводья: тебя несет, но ты – ни в какую! Железная воля, спартанец. Не петушок, не щенок – мужчина. Только не сразу, а то перегреешься – и неудача. Нет, ты стремишься к цели, считаешь драки, шаг за шагом продвигаешься к улучшению. И вот – победа.

А что ж ты думал? Человек без воли – пустое место, выпендрежник, марионетка (дернешь за веревочку – прыгает). Человек без сильной воли – травинка, пылинка, тюфяк, недотепа, нюня, пузырь надутый. Без сильной воли он что? Соломинка, нитка, мятная пастилка, печенька, фитилек, тень, слепень. Тьфу! Человек без воли – шестерка пик, шут, обмылок, карась в сметане, маринованный груздь, клейстер, поросенок с бумажной розочкой на блюде. Человек без сильной воли – тряпка для пыли, прыщик на щеке, телячий студень.

Я знаю, ты вспыльчив. Нет-нет, никаких нравоучений: не люблю лезть в душу. Это ваши дела, сложные и запутанные. Понимаю: стычка, короткое замыкание, вспышка, взрыв – драка. Вам лучше знать. Зачастую избежать драки действительно нельзя. Но за день трижды тузить друг дружку – три вспышки, три взрыва? Это уж слишком. Перебор.

Я понимаю, взрослым легче. У них есть суды – городской, окружной, суд чести, торговый, морской, военный, дисциплинарный – и уж в редчайших случаях – дуэль.

Поэтому я не запрещаю мальчишкам драться, если силы равны или если более сильный сдерживает себя, а более слабый не применяет запрещенных приемов. И конечно, нельзя подзуживать: «Не сдавайся!», «Трус!», «Врежь ему!», «Ату!» – как собаке. И радоваться и издеваться нельзя.

Мальчишки кричат: «Смотрите, они дерутся!» Я сразу иду, наблюдаю, приглядываю, но не вмешиваюсь. А зачем? Схвачу одного за руку – другой воспользуется заминкой и наподдаст, так что первый еще больше разозлится. И что дальше? Я их разниму, а они потом завершат дело в другом месте. Или испугаются, что я сейчас вмешаюсь, а они не успеют выяснить отношения, ну и напортачат в спешке. И вместо совершенного кристалла драки мы получим изуродованный, исковерканный, неестественный ошметок, фрагмент, огрызок.

Хуже всего, когда дерется новичок: он не знает, не может рассчитать, не умеет – сразу кулаком в нос. Бывают носы очень кровоточивые; опытному бойцу об этом известно, он на всякий случай подобных ударов избегает, а новичок на это ведется. Взрослые же сразу: «Кровь! Ах ты, бандит!..» А он вовсе и не бандит, все дело в особенностях вышеупомянутого носа.

Я убежден: нельзя предательски за горло, нельзя в живот, нельзя выкручивать голову, нельзя выламывать пальцы (во второй фазе драки). Одежду не нужно рвать. Одежда, стулья, утварь – всего лишь сторонние наблюдатели. Но драка правильная, техничная, основательная, драка как таковая, достойный мордобой – это пожалуйста.

И именно из уважения к этому занятию не стоит опошлять его, превращать в занятие обыденное, драться слишком часто. Изредка, в исключительных случаях – когда нельзя избежать, и не из-за пустяков, и не спустя рукава.

Вот поэтому я и придумал пять способов. Плюс сильная воля – главный тормоз. Да, воля – львиный коготь, орлиное перо, соколиное крыло; не кулак – воля!

Я не сторонник драк. Но как педагог обязан в них разбираться. Я и разбираюсь. Не осуждаю. Мирюсь с ними. Я мог бы на эту тему говорить целый час, два часа. Актуальная тема. А как же иначе? Просто запретить – и все?

Мегерочка

Ничего, что ты всплакнула слегка; послушай теперь человека, который желает тебе добра. Поверь: может, слишком резко, но я сказал правду. Чистую правду. Конечно, можно правду завернуть в красивую обертку, бантик прицепить. Например, вместо «Ты идиот» можно сказать: «Ты в этом не разбираешься». Или вместо «Ты меня обманул, обокрал, ты вор» можно сказать: «Ты злоупотребил моим доверием».

Да, я сказал то, что сказал, и слово не воробей. Но теперь хочу объясниться, растолковать тебе кое-что.

Я не защищаю мальчиков – знаю, что они тебя обидели. Но ты же первая сказала ему «сопляк». А ему ведь тоже двенадцать лет. Так с какой стати, почему это он, твой ровесник, сопляк? Мальчики терпеть не могут, когда им говорят такое. Видишь ли, мальчик не мал и не глуп – у него просто другой, особый ум. И вот ты ему – «сопляк», а он тебе в ответ – «задавака», «цаца», «воображала», «умная какая нашлась», и еще «кокетка», «нос напудрила и хвостом вертит».

Я тут выступаю не как воспитатель, а всего лишь как свидетель и вовсе не защищаю мальчишек – знаю, что они способны довести до белого каления.

Понимаешь, девочка быстрее, раньше вырастает; через два-три года мальчик ее догонит и перегонит, но сейчас ему обидно, что она рисуется, строит что-то из себя, ну прямо взрослая барышня – и ростом, и фигурой, и манерами. И ты его задела.

Ну я и сказал одно слово, одно словечко. А ты сразу в слезы, сразу обиделась смертельно. Из-за одного-единственного слова?

Погоди-ка, а сама? Я сейчас даже не о мальчике – о девочке. Ты говорила, что платье ей купили на рынке подержанное, что вкуса у нее ни на грош – точь-в-точь как у ее мамочки, что глаза у нее коровьи, называла ее пампушкой и обезьяной из зоопарка. И якобы подлизывалась она к тебе только из-за шоколадок, и вообще притворщица, ангелочек кривоногий, и в волейбол играть не умеет – руки-крюки, и еще интересничает, чтобы мальчишкам понравиться. И ты от ее одноклассницы знаешь, что на контрольных она списывает, и газет она не читает, и головка у нее слабенькая, и вообще она сама с собой разговаривает (а это неправда – она повторяла стихотворение для спектакля, роль учила).

Ты вся такая утонченная и воспитанная, и учительница тебе доверила торжественный букет, и все же ты сказала (не отпирайся), что не желаешь играть с вонючками. Так что и малыши на тебя обижены: они подают мяч, и ты, между прочим, сама дважды сплоховала.

И еще ты сказала (не спорь), что я полчаса дрался с дошкольником и мы едва друг друга не убили. Кажется, ты даже сказала «придурки». Но это ерунда, я не затем говорю, чтобы тебя обвинять, просто хочу оправдаться за это свое одно-единственное словечко, хочу, чтобы ты меня простила. Ведь когда добрая воля с обеих сторон, все кончается хорошо.

Я, например, если накричу (бывает, что приходится), сразу говорю: «Я буду сердиться на тебя до обеда» – или до ужина, а если что-то серьезное натворил, то даже до завтра. И не разговариваю с ним. Приходит он, к примеру, с товарищем, и тот меня спрашивает: «Можно ему взять мяч»?» А я: «Скажи, что он может взять мяч поменьше, но только не в футбол».

Каждый раз нужно искать решение. В моем педагогическом арсенале, в моей, скажем так, аптечке воспитателя есть самые разнообразные средства: легкое ворчание и мягкая укоризна, рявканье и фырканье, даже сильнодействующая головомойка. Тщательно разработанная фармакопея.

Иногда достаточно сказать: «Ну знаешь…» – и печально покачать головой; или же помотать ею: «Не делай так». Иногда спросить: «Ну и зачем ты это сделал?» Или покивать: «Теперь уж ничего не попишешь, зато будет тебе урок». А он уже весь пунцовый стоит или даже в слезах, так что порой и утешать приходится.

Но нередко доводится лезть в банку с крепкими укорами и сильными попреками: бывают ведь мелкие проступки, а бывают непозволительные действия, и тут применимы самые разные слова и обороты.

Знаешь, я заметил, что, если постоянно использовать одни и те же выражения, их действие слабеет. Например, «непоседа» уже не помогает, даже раздражает: он просто не понимает, а почему это он должен сидеть… Совсем другое дело, когда рявкнешь: «Ах ты, супермотор!» (торпеда, ураган, перпетуум-мобиле). Я избегаю однообразия, обновляю репертуар, обращаюсь к разным сферам. Орнитологии, например: «Эх ты, ворона!» Или кулинарии: «кисель», «чайник».

Никогда не знаешь, что сработает. К одному хулигану и так я пытался подъехать, и эдак – без толку. Громил его существительными – все впустую. Но как-то раз: «Ах ты, фа мажор!» Так он целый день был тише воды ниже травы.

На одних действуют длинные слова, на других – короткие. А стало быть, одному – «Ты дезорганизатор!», а другому – «Ты сноб» (фрукт, тип).

Усиливает эффект встречающееся в слове «ррр». Немецкое Donnerrrwetterrr[18] очень даже подходит, но можно обойтись и отечественным вариантом, не прибегая к импорту.

Люблю фольклор: «неслух», «михрютка», «кулёма», «шалопут»… Рявкнешь: «Ах ты, колоброд строптивый!» – и сразу пахнёт сеном и смолой.

Или вот историко-политические ругательства (тоже порой помогают): «варвар», «вандал», «масон», «инквизитор», «диктатор», «Гит…» – ой, нет-нет, Наполеон!

Для пущего эффекта хорошо использовать приставку «ультра-» или «архи-». Например, «ультраболван», «архирастяпа».

Очень неприятны мне прилагательные «строптивый» и «мстительный». Какие-то они шершавые, царапающие. Никогда не употребляю слов «лентяй» и «осел» и лишь в исключительных случаях – «идиот». Это у меня, видимо, какая-то детская травма, эхо пережитого. «Нюня» – тоже нет, по тем же причинам. Потому что, когда ребенок плачет (не кричит, не скандалит, а заливается слезами, не всухую злится, а «вмокрую» страдает), нужно ему, беспомощному, посочувствовать и помочь.

Ты вот обиделась на меня за то, что я сказал. В твоих слезах были, наверно, и гнев, и задетое самолюбие – противоречивые чувства, и мне тебя жалко, мне хочется тебя развеселить и убедить, что по сравнению с моими громами и молниями то слово было почти невинным…

Но я еще не закончил, не думай. Так вот, разные бывают ситуации. Например, он уперся, что хочет огурец целиком. Я: нет; он: дай; я: кусок; он: нет, целый. «Ты прямо мегаломан, небоскреб, у тебя мания грандиоза». И иронически: «Это ж надо – целый огурец!»

Или вот еще: я хочу спать, а он – играть в поезд, в полицейских, в Яна Кепуру[19], в войну, в разбойников. Ну уж нет. Поднимаю его с пола и говорю: «Ах ты, артобстрел моего терпения, краеугольный камень моей выдержки, вечный некролог моего спокойствия!» Глянул на меня, видно, что-то свое уразумел и ответил: «Ну ладно, я тогда кубики соберу».

А эта девчонка! Взяла мой зонтик, шляпу и пальто – и голливудскую звезду изображает. Заявляю ей: «Ну прямо магистр элегантиарум! Неофитка от хореографии ты, ультрафотогеничная экстразвезда суперкино!» Она обиделась (и тоже смертельно), что-то бормотала себе под нос: «Он меня не любит», «Вечно он злится»… Ну а что? Вновь и вновь твердить: «нехорошо», «некрасиво»? Так она и не поверит: знает, чертовка, что очень даже хороша…

Этот потерял тетрадку – говорю: «Ты прямо трагическая фигура». Тот разобрал будильник: «Ты подозрительный индивидуум». Снова подрался: «Ты черный персонаж, демоническая личность». А на этого бесстыдника девочка пожаловалась: мол, всякие слова произносит. Тогда я: «Ты, монстр гривуазности, инкубатор извращений, выкину тебя из сердца, свинья ты эдакая, до полдника!» И баста.

Думаешь, помогает? Нет, милая. Но и не вредит. Во врачебном искусстве это называется ut aliquid fieri videatur[20]. Опытный врач помнит: primum non nocere[21]. Не навреди и терпеливо жди. И никогда не говори, что он неисправим и ничего из него не выйдет. Наоборот, всегда убеждай, что это пройдет и все будет хорошо, это временные трудности и недоразумения, все образуется и в будущем он достигнет совершенства.

А когда и вправду доводит до отчаяния – безнадега и скрежет зубовный, ни бе ни ме, – я говорю, к примеру, что он сверхгиперархибалда в сороковой степени. Говорю: «Годам к пятидесяти непременно поумнеешь». Или: «Только твой сын и внук станут такими, как надо, только твой правнук принесет человечеству пользу и радость».

Я никогда не говорю: «Сто раз тебе нужно повторять!..» Сто раз – это и неточно, и занудно. Он тебе сразу: «Вовсе не сто!» – и будет прав. Так что я говорю: «Я повторял это и в понедельник, и во вторник, и в среду, и в четверг, и в пятницу, и в субботу, и в воскресенье». Или: «Я тебе это уже говорил в январе, в феврале, в марте, в апреле, в мае и в июне». Не говорю, что он совсем не помогает, – говорю, что мало, слишком мало.

И убиваю сразу двух зайцев: побуждаю к дальнейшим долговременным усилиям и образовываю: запомнит дни недели и месяцы. «Я говорил тебе весной, летом, осенью и зимой». Или: «Говорил на рассвете, ранним утром, в полдень, на закате». Учу и обогащаю словарный запас. А не «сто раз» – монотонное, убогое и раздражающее.

Или же «упрямый», «упрямец». Не лучше ли «забастовщик», «негативист», «нигилист», votum separatum[22], liberum veto?[23]

А он потом: «А что значит „вандал“?», «Что значит „демоническая личность“?», «А что это такое – liberum veto?»

Вот и с тобой тоже у меня вырвалось.

Ты вырастешь толковой и умной, ты будешь толково и разумно руководить своей семьей и на работе будешь умелой и толковой. Поэтому я и сказал, что ты мегерочка (признай, что справедливо!), пока еще уменьшительно, ласково. Ты тоже вырастешь. Ты пока еще не мегера…

В любом классе, в любом дворе, на любой детской площадке есть своя мегерочка. Ее не перевоспитать. Ее можно только обезвредить. Помни: конфликтуя со сверстниками, она попытается добиться расположения взрослого. Не отталкивай, но держи разумную дистанцию. Будь осторожен! У маленьких хищниц имеются коготки.

Ложиться пораньше

Это дело непростое. Вам кажется, что как я скажу, так и будет. Вы переоцениваете мой авторитет и масштабы влияния. Тут требуются осторожность и дипломатичность. Потому что если я скажу: «Дети не куры, чтобы ложиться спать с курами, это вам не курятник, где все укладываются рано», – уверяю, ничего из этого не выйдет, проиграем.

Сразу же скажут, что сон – это здоровье, и неужто вам дня не хватает, и так целый день гоняете, а вечером – туман и шея голая, роса и ножки босые, и что ультрафиолетовые лучи днем, и что желёзки, и что темно вечером, ничего не видно, можно веткой в глаз… Скажут, что взрослые тоже имеют право на отдых, потому что днем шум и ругань, а вечером хочется покоя – без детей, без этих ультрафиолетовых лучей.

Пусть даже две мамы отнесутся с пониманием, так обязательно найдутся другие: этот еще мал, этот слабенький, тот переутомлен (школа ведь, учеба напряженная, надо в деревне сил набраться на весь трудный учебный год). Скажут, что я теоретизирую, потому что собственных детей нет, что познания мои нафталином посыпаны, застыли как муха в янтаре, а на дворе – прогресс и новые течения.

И потом, вовсе даже не с курами, нужно ведь еще повозиться, тщательно умыться, так что все равно выходит поздно. И режим дня собьется, а затем бессонница, синяки под глазами, глаза мутные. И шпинат, такой полезный, есть отказывается. В общем, на моей стороне две-три мамы, а остальные все заодно – и дело проиграно. Нет, надо без кур, иначе, осторожно и постепенно.

Надо подготовить почву. Сначала пробный шар, пропаганда. Тут словечко сказал, там обмолвился. Например: если не начать сейчас закалять, то потом, когда уже станет самостоятельным и вырвется на свободу, он дорвется до лыж или санок и шею себе свернет; а то еще сядет за руль, потеряет управление и врежется в столб или в груду придорожных камней (ориентацию в пространстве лучше развивать смолоду и в темноте). Маменькин сынок – глаз ведь с него не спускали…

Другой маме расскажу, как только что прочитал в последнем номере заграничного медицинского журнала о новейшем открытии: вечерняя роса – самая радиоактивная и гидроклиматобальнеологическая. Третьей – что поэтичность деревенского вечера высвобождает в подсознании возвышенность и электроны и это влияет на всю жизнь и оставляет незабываемые впечатления. Четвертой – как один мальчишка говорил мне, что, когда его слишком рано укладывают в постель, он не спит и злится и его одолевают всякие чудны́е мысли. На самом деле он сказал так: «Я, вообще-то, люблю полежать в кровати и подумать, но, когда меня укладывают сразу после ссоры, я еще распален, и в голову лезут разные путаные – нехорошие – мысли».

В общем, только договариваться, вести переговоры за круглым столом, чтобы сломить сопротивление и обернуть дело в свою пользу; ну и торговаться: условия, ограничения, исключения и оговорки.

Не уходить далеко? Ладно: давайте определим границы.

Спортивные тапочки? Договорились, и еще носочки.

Молоко пить без всяких разговоров? Сколько – один, два стакана? Может, с овощной добавкой?

Точное время, чтобы никаких отсрочек? Запросто: раз-два, по первому слову, без проволочек, умываться (и зубки тоже) – и марш в кровать, голова на подушке – и через секунду уже хррр-шшш… хррр-шшш… И у взрослых руки развязаны.

Но это ведь не официальный договор с печатью. Может случиться так, что я одержу дипломатическую победу, два вечера порадуюсь, а потом – бац, противники разрывают контракт – и мы терпим поражение. Снова идти спать? И в ответ на мое любезное «Доброе утро» – холодно: «Доброе утро», потому что я посторонний и вмешиваюсь, когда не просят.

Я искренне хочу вам помочь, ребята, но не нахрапом – и ни слова о курах. Этот аргумент вызывает лишь раздражение.

Но и вы не зевайте. Ведь вам нужны вечера, чтобы потом написать сочинение «Как я провел лето». В сочинении нельзя не упомянуть о вечерах, иначе тема будет не раскрыта. Или, скажем, «Вечерние труды крестьянина в поэме Мицкевича „Пан Тадеуш“». Или «Лес и река при полной луне».

А вот воспоминание из прежних времен – спокойных времен здравого рассудка.

Поздний вечер. В деревне. Сидим за столом, разговариваем.

Спрашиваю:

– Где наследник, где ребенок?

Отец:

– Да где-то шастает – может, в конюшне, а может, на лягушек охотится.

Мать:

– Яму какую-то копают, с обеда на глаза не показывался.

– Проголодается – придет, – добавляет отец.

А на столе стоит и ждет миска остывшей молочной каши.

И вот возвращается ребенок-наследник, поспешает, едва на ногах держится, шатает его.

– Мы закончили! Мама, поесть…

Садится и энергично – раз-раз, ложка за ложкой, трескает, съедает все подчистую. И вдруг – оперся локтем о стол, застыл с последней ложкой каши. Спит.

Ложка выскальзывает из пальцев, каша и молоко брызгают на чуб, а он шепотом сквозь сон:

– Лопату давай…

Папа его – на руки. Такой тихий сейчас, беспомощный, послушный. (Детский сон – одно из величайших чудес в этой жизни.) А после мама прямо на кровати обтирает мокрым полотенцем спящего: лапы как у трубочиста, штаны изодранные, ноги исцарапанные. Стирает мокрым полотенцем эту кашу со лба, протирает ненаглядную измазюканную физиономию. А он пьет, хлебает большими ложками густой сон, этот обильный, неиссякаемый, бездонный сон, этот здоровый, спартанский сон… Можно палить из легкой и тяжелой артиллерии, пушек, зениток, да хоть салютовать из всех орудий разом – он не шелохнется: спит мертвым сном.

Ночью блохи (собака же) и комары, на рассвете нахальные мухи лезут в глаза, в уши, в нос. Чихнул, перевернулся на другой бок, что-то пробормотал, вздохнул, натянул одеяло – и спит.

И только когда с безошибочной, математической точностью почувствует, что в самый раз, хватит, – только тогда он поморщится, протрет кулаком глаза, откроет их, поморгает, оглядится удивленно, почешется… Смотрит, смотрит – и вот уже очнулся и улыбается. (Бессонница у детей – тоже мне выдумали!)

Ой!.. Обмочился…

Да ну, не потонет – высохнет; да вот уже все высохло.

Что, соломы для матраса не хватает? Или вам куска мыла жалко, чтобы выстирать свою драгоценную простыню и куцую рубаху? Воды не хватает – выкупать эту молодую поросль, будущее народа и надежду завтрашнего дня?

Да пускай себе писается на здоровье – банзай! Что за катастрофа – ни убытка, ни позора, ни вреда… И потом, как могло быть иначе? Вечером он легкомысленно забыл, а ночью исправно спал. Он же растет, дорогая мама, а это требует сил и труда.

Ну, тут сразу найдется что о себе послушать: я, мол, старомоден, несовременен…

Помню, в летнем лагере это было. Зной, жара. Сотня мальчишек. Днем не ели – не хотелось. А прохладным вечером – простокваша с картошкой. Понятно, что она имела успех. Ну и утром у шестерых под кроватью озеро.

Шестеро из ста – разве это так много? По моим точным расчетам, два-три матраса сушить придется непременно, этого не избежать. Как говорится, ничего не попишешь.

Один ехидный мальчонка заявляет мне:

– У них, пан доктор, сегодня праздник моря.

– Перестань, – говорю, – им это будет неприятно.

Короче, я утверждаю, что каждый ребенок имеет законное право на две катастрофы в год. В летнем лагере, в новой обстановке, процент увеличивается. Это мне доподлинно известно.

Люди стали самонадеянны и нетерпеливы, они слишком ценят удобства. Всюду норовят соломку подстелить, сердятся и ворчат, столкнувшись с малейшей неприятностью, с любым препятствием, хотят всего немедленно.

Деревцу требуются долгие годы, чтобы вырасти. Сон у малолетки еще не устоявшийся, бесхитростный и неловкий. И на что тут, спрашивается, пенять – в суд, что ли, подавать на законы природы?

Вы требуете, чтобы я добился для вас права ложиться спать попозже, не с курами? Дело вовсе не в курах, а в духе времени, новейших тенденциях. Трудно плыть против течения.

Люди мнительны. А вдруг столбняк от царапины, заражение крови от ржавчины? Да знаю я, отлично знаю, что именно вечером – и в разведчиков, и в рыцарей, и в прятки. Знаю, что по холодку лучше всего. Если кого сморит – рухнет под сосной и уснет. А потом мы, взрослые, отправляемся на поиски, как по грибы; отыскиваем вас, приносим спящих, укладываем умаявшихся, застигнутых сном врасплох.

Но поймите: мечты мечтами, а жизнь – своим чередом. Идеальная картина – и жестокая реальность. Планы – и их воплощение. И еще ответственность. Представьте себе: если что случится – какой-нибудь кашель, горло и температура 37,3 – все шишки моментально обрушатся на мою бедную голову. И как же тогда мой покой и отдых, наблюдения и исследования, отпускное самосовершенствование, как мне расти над собой и даже выше?

Не думайте, что я пытаюсь отвертеться. Нет. Вот прямо завтра заявлю, что детям необходимы вечера, и звездное небо, и вечерние собрания научного общества и что вечерние разговоры лучше всего – днем ведь некогда, да и жалко времени.

Перекармливание детей сном приводит к несварению сна, расстройству сна, извращению сна, разболтанным нервам. Сколько часов должен спать ребенок? Ровно столько, сколько ему спится.

Сказка для малышки

– …И вот эти брат с сестрой стоят, бедные сиротки, в лесу, глядят по сторонам и вдруг видят – домик. Домик увидели. Он спрашивает: «Что это?» Она говорит: «Какой-то домик». Он спрашивает: «А почему такой маленький?» Она говорит: «Не знаю». Потому что она ведь не знает, кто там живет. Маленький домик, маленькие окошки и дверь, маленькая труба на крыше и дым из трубы. Но мальчик с девочкой стоят и смотрят, за руки держатся. А тут вдруг гномики идут, несут в горшочках землянику. Ты, может, думаешь, это были обычные гномики? Нет. Потому что у гномиков были крылышки.

– Белые.

– Разумеется, белые. Ну да, белые. Может, у одного гномика были голубые крылышки или розо…

– Нет!

– Ну нет так нет, раз тебе не нравится, а мне все равно – можешь выбрать любой цвет. Так вот, эти гномики несут зеленые горшочки с красной малиной.

– Земляникой.

– Земляникой. Я перепутал. И у них белые крылышки.

– Как у ангелочков.

– Угу. Именно. Белые, как у ангелочков, чистые, белоснежные. И ручки у них чистые. Они вымыли ручки и мордашки. Гномики любят умываться. А ты хотела бы иметь крылышки?

– Нет!

– Почему?

– Ну просто.

– А что плохого в крылышках? Необязательно ведь летать, если не хочется…

– Рассказывай дальше.

– Хорошо. Экий ты консерватор. Что плохого в крылышках? Вот у птичек есть крылышки, у мух есть, у бабочек, у пчел…

– Это что за колечко?

– Микрофон.

– Да?

– Да. Вроде телефона… У гномиков чистые носики и ушки. У собаки ведь, например, нет носового платочка. Она облизнется – вот собачий нос уже и вымыт. Или муха – та лапками умывается. И котик умыва…

– Я видела, как кот моется лапкой.

– А я раз видел, как воробушек купался в песке. И как котик умывался, один раз видел.

– Я сто раз видела. Этого кота зовут Черныш.

– Мы же договорились не называть имен. Надо говорить: Бум.

– Я помню. Черныш Бум. А зачем это колечко?

– Не трогай. Это научный прибор. Точный инструмент. Можно сломать.

– А ты слышал, как я завтра буянила?

– Вчера вечером? Ну конечно. Я твой ближайший сосед. Я все вчера слышал.

– Вчера.

– Мама тебя мыла, а ты не хотела, потому что и так купаешься в целой реке, зачем еще в тазу купаться?

– Ну да.

– Знал я одного мальчика…

– Бума?

– Ага. Он тоже не хотел. Говорил, что у него в ухе потом мокро. Мама у него была нервная и мыла его изо всех сил. Это было больно.

– Было больно…

– Этот Бум твердил, что для счастья ему совершенно не нужны чистые уши. Что шея у него не грязная, а просто загорелая. Что вода после мытья должна быть черная, как смола, а если не черная, так чего зря стараться? Говорил, что мыться – это устарело. Делать ему нечего – каждый день причесываться и чистить зубы!

– Это колечко на память?

– Не на память, но важное. Микрофон.

– А что такое на память? Мамочка однажды потеряла брошку на память и плакала.

– О-о-о! А я читал в одной книжке, очень интересное…

– В этой?

– Нет. В другой. Про девочку, у которой мама играла на рояле. Мама играет долго-долго, а она стоит и слушает. Оперлась на рояль и слушает.

– И что?

– Мама играет грустную песню. Доиграла, девочка ее и спрашивает: «Мама, а ты какими слезами плакала?»

– Не люблю грустные сказки. Ну рассказывай.

– Хорошо. Так вот, гномики весело бегут друг за другом, весело играют. Порхают так весело, машут своими розовыми крылыш…

– Белыми.

– Белыми. Я оговорился. Извини.

– А ты меня любишь?

– Больше, чем это возможно, чем позволяют силы.

– Ты глупости говоришь. Говори со мной по-человечески.

– Да я как раз по-человечески. «Любишь меня, Мария?» – «Мой дорогой, мой милый! Больше, чем это возможно, чем позволяют силы…»[24] Это из классики.

– Я не понимаю.

– Рассказывать дальше про гноми…

– А ты совсем на меня не сердишься?

– За что?

– Что вчера буянила.

– Нет. Просто сочувствую твоим бедам и огорчаюсь, что мама громко сердилась на тебя за…

– На тебя она тоже сердится.

– За что?

– А ты храпишь через стенку. Мамочка закрыла окно, и не могла спать, и кровать к той стенке переставила. И у нее режим дня сбился. Но я не видела, как он сбился, потому что спала. И мы пе-ре-ве… перебираемся. Ну рассказывай.

– Так вот, сиротки смотрят, а гномики весело порхают, машут своими зелеными крылышками. (Пауза.)

– Почему ты не рассказываешь?

– Потому что ты думаешь о чем-то другом и не слушаешь.

– Слушаю.

– Я ведь сказал, что зелеными крылышками, а ты не поправила, что белыми.

– Потому что я поправляю-поправляю, а ты все равно; что ж я буду сто раз повторять?

– Ты любишь сказки?

– Немножко очень… А ты знаешь, как я думаю?

– Тоже немножко очень.

– А этот мальчик, он буянил?

– Какой мальчик?

– Ну тот. Который не хотел мыться, потому что больно.

– Теперь не буянит. Я объяснил ему, что в ухе есть разные повороты, закоулки, закутки и пещерки, поэтому не надо сильно тереть – надо осторожно, чтобы не больно было. И причесываться тоже осторожно, и нос вытирать не сильно, и чтобы мыло глаза не щипало.

– Ага.

– И зубки тоже легонько, осторожно. Даже когда сильно нервничаешь, необязательно делать больно.

– А если я не буду чистить зубы, то стану старой уродливой бабкой? Ще-бра-той?

– Я тебе объясню. Бум – тот дошкольник, ты его знаешь, – у него выпал молочный зуб, и теперь новый растет, красивый. Он что, старый и уродливый?

– Он красивый. Но не хочет со мной играть.

– Это тебя огорчает?

– Нет.

– Много у тебя огорчений?

– Хватает. Я пенку не люблю.

– На молоке?

– Ни на молоке, ни в какао. И морковку не люблю… Это что за книжка?

– Научная.

– Почитай.

– Хорошо. Почитаю. Здесь?

– Здесь.

– «…Скальные породы находятся в постоянном движении, сжимаются, сдавливаются, вследствие чего края крошатся».

– Ты это понимаешь?

– Угу.

– А я нет. (Вздыхает.)

– А ты хотела бы понимать?

– Я пою кукле, чтобы она спала, и она засыпает, а я больше не пою, потому что она спит, а у меня всякие заботы.

– Почему? Потому что она спит?

– Нет… У мамочки тоже заботы есть.

– И у мамочки?

– Ну да. С папой. Потому что папа…

– Ты, может, не хочешь больше разговаривать? Вон зеваешь. Может, ты устала и хочешь пойти поиграть с детьми?

– У меня есть беда, про которую никто на свете не знает. Ни мама, ни папа. Я даже кукле не говорила. Но тебе скажу.

– Лучше не говори. У стен бывают уши.

– Ты глупости говоришь… Некрасиво так говорить – «глупости». Детям можно, а маме или пану доктору невежливо… А они говорят: «Иди отсюда, иди, малая, мы тебя не возьмем в игру, ты не умеешь». Она сказала: «Еще в штанишки надуешь». Ей не было стыдно, что мне стыдно. И при всех. А я уже большая. Я бы хотела быть куклой, потому что кукла всегда никогда сухая. (Вздыхает.) А ты храпишь и не чувствуешь, потому что спишь. И я тоже не чувствую… А что ты пишешь?

– Сейчас расскажу. Когда я слышу что-то важное, то записываю, чтобы не забыть.

– Прочитай.

– Хорошо. «Я бы хотела быть куклой, потому что кукла всегда никогда сухая. (Вздыхает.) А ты храпишь и не чувствуешь, потому что спишь. И я тоже не чувствую…»

– Да… Это важное?

– Очень. Один мальчик как-то захотел ходить в платье. Ты вчера вечером буянила, потому что не хотела мыться, а он утром не хотел одеваться. Его мама думала, что это комплексы. А он рассказал мне тайну, что хочет быть девочкой, потому что девочки послушные, а он в брюках не может быть послушным, поэтому хочет носить платье. Я тоже записал. А одна девочка хотела быть обезьянкой в клетке, потому что обезьянка в клетке может играть и не запачкать платья, и скакать по клетке ей можно, и у ее папы-обезьянки голова не болит и не раскалывается.

– А мой папа…

– Смотри, опять зеваешь. Ты устала.

– Мне нравится с тобой разговаривать.

– Мне тоже. Но и я уже зеваю.

– Тогда рассказывай сказку.

– Ты права. Сказка о гномиках – легкая и удобная, правда о гномиках – важная, но трудная. Начав сказку о гномиках, можно ее не заканчивать – ничего страшного; но если начнешь рассказывать правду – жалко бывает не договорить до конца…

Если начал рассказывать сказку, не старайся ее закончить. Сказка может быть прелюдией к разговору, может с ним переплетаться. Продолжай рассказывать, только если попросят. Одну сказку можно повторять много раз.

Взрослые и мы, дети

Вы же понимаете: зубная паста с горчицей, лампа с зеркалом, этажерка с пианино могут не поссориться – но не человек с человеком (кровь не водица). Летом, когда жарко и столько свободного времени…

Вот всегда так: тишина, покой – и вдруг налетает буря: черная туча – тишина – бабах, гром и молния. А как вы думаете? Только дети ссорятся, а взрослые – нет? Что за монополия? Раз в сезон непременно случится скандал, и кто-нибудь, разобиженный и рассерженный, оскорбленный и разочарованный, уезжает досрочно. Так уж повелось, таков порядок вещей.

Если бы я даже знал, в чем причина, все равно не сумел бы вам объяснить, потому что могу лишь о том, что до четырнадцати лет (взрослые не по моей части). Но я не знаю: в жизни столько путаницы, такая каша и неразбериха. Когда я был такой, как вы, тоже хотел во всем разобраться. А теперь? Да ну-у…

Жизнь – она как радиоприемник: интересно, конечно, но трещит, хрипит, что-то говорят, хотелось бы знать что, но то слишком быстро, то слишком тихо, не понял, не расслышал – остается только гадать. Жизнь – загадка, да.

Может, оно и к лучшему. А то если за все лето ни единой бури – как-то пресно, пусто. Все равно как поездка за границу без неприятностей на таможне, как льготный билет без драки за место, как вегетарианство на Пасху, как матч без ора и свиста.

Происшествия нужны, чтобы зимой было что вспомнить. «У-ух, как мы промокли – вода ручьем лилась!» Или: «Едва не утонули!» Или: «Еще чуть-чуть – и был бы пожар». Что это за лес, в котором никто не заблудился? Что за пансионат такой жалкий, где никто ни с кем не погрызся насмерть и чтоб потом к общему столу не выходить, а то и вовсе уехать. Или летом на даче – скука ведь, когда все в согласии, тишь да гладь…

Потому и рассказ у меня получается неинтересный, что никаких чрезвычайных происшествий. Некоторые люди умеют интересно. Один был на войне – и даже не знает, как его подстрелили. А другой:

– Я – вперед, пули – вжик-вжик, потом бах, трах-тарарах, я упал, вокруг газ, я – противогаз, а тут – самолет, бомба, иприт: вррр, бах, бах – справа в двух шагах, слева совсем рядом, и еще третья бомба – прямо под ноги; к счастью, не разорвалась. Я вскочил – опля! – ухватил две вражеские пушки за морду и тащу. И ничего – царапинами отделался.

Веришь или не веришь, но заслушаешься.

Или на охоте:

– Разъяренный кабан топочет, земля гудит, сучья и ветки трещат, я за куст, а он прямо на меня, из пасти огонь, запах серы, а я невозмутимо прицеливаюсь – и в глаз. И вот лежит, хвостом гребет, копытами – все, помер.

Было или не было, но заслушаешься.

А у меня что?

Помню, как-то раз в летнем лагере. Тоже безоблачное время – тихо, спокойно, золотые солнечные дни, звездные вечера. Тут лес, тут мои хлопцы, а там морковка. Да-да, морковка. Поступает жалоба: морковку объели. Ну и расследование. Кто? Кто первый, кто еще, кто с кем, когда, по сколько? Позор! Я все записывал, отчитывал их: мол, природу не берегут (еще ж и ветки поломали), некультурно, воровство… Закончил, пошел к мусорной свалке: слишком близко к кухне сделали, ну и мухи, придет санитарная комиссия, надо этот источник заразы засыпать и выкопать новую, подальше. По дороге замечаю, что за мной с кислым видом плетется паренек.

Спрашиваю:

– Натворил что-то?

Вымученная улыбка.

Я ему:

– Не так уж много в жизни каникул и радостей, иди давай, играй.

Он дальше за мной. Я ему:

– На кухню нельзя.

А он:

– Я хочу вам сказать.

– Не сейчас, завтра скажешь.

Нет, хочет именно сейчас.

– У меня времени нет.

– Я быстро. Я… я тоже морковку рвал.

– И ел?

– Ел.

Хотел спросить, почему сразу не признался, да какая разница? Ну вынимаю из кармана блокнот с материалами расследования, карандаш казенный и казенным тоном спрашиваю:

– Сколько?

А он:

– Один раз три морковины…

– Большие?

– Средние – во-о-от такие.

– Ладно.

– Другой раз – четыре. А третий раз не помню сколько.

– Ну примерно?

– Примерно… штук шесть.

Записал, подсчитал, говорю:

– Одиннадцать.

– Вы ошиблись – тринадцать.

Считаю:

– Три да четыре – семь, семь плюс шесть… ты прав: тринадцать морковок вырвал и съел.

– И два помидора.

– Еще и помидоры?

– Угу.

Думаете, на этом конец? Нет. Когда я уже закрыл блокнот, он добавил:

– И огурец еще.

Я вздохнул, прошептал: «Гипервитаминоз» – и записал «огурец».

Потом оказалось, что огурцов и помидоров было сорвано больше, хозяин просто не знал. Делать нечего, пришлось честно заплатить по рыночной цене, чтобы не обижать человека: он же не может спрятать свое имущество в несгораемый сейф, вынужден доверять окружающим.

Вот вечно есть какая-нибудь припрятанная морковка и тайна: уже вроде все выяснили, так нет же, непременно обнаружатся еще и помидор, и смородина, и огурец. Не так уж много человеку в жизни каникул перепадает – и те умудряется себе испортить.

Взрослые тоже проказничают и куролесят. Но каждый по-своему, да и один и тот же по-разному.

Спрашиваю:

– Скажи, парень, ты что за человек? Порядочный?

А он:

– Сам не знаю.

Когда как: человек ведь.

А правда? Не то чтобы соврал, но и с правдой разминулся. Он одной дорогой идет, правда – другой. Не по пути им. Бывает, в спешке даже не узнает правду в лицо, а то – узнает, улыбнется приветливо или даже остановится и спросит, как здоровье, – и снова разминутся, каждый пойдет своей тропкой. А ведь хотелось бы вместе с ней, с правдой-то. Если человек правдивый соврет, то лишь настолько, насколько его вынудили, в угол загнали, и потом ему бывает грустно, неприятно и стыдно.

Был один парнишка, единственный сын у вдовы. Упал с турника во дворе, на площадке. Ничего страшного, и не такие шишки случалось набивать. Говорю ему:

– Видишь, я тебя предупреждал, чтобы не выделывал всякие штуки на турнике. Что теперь мама скажет…

Позже спрашиваю:

– Мама сильно расстроилась, когда ты ей рассказал?

А он, оказывается, сказал, что упал и ударился.

– Соврал, значит, – говорю.

А он:

– Нет.

Правду сказал: ведь действительно упал и действительно ударился. Но покраснел, чувствует, что с правдой разминулся, – и добавляет:

– Если бы мама узнала, не разрешила бы мне больше на турнике заниматься.

Я удивился:

– Как же мама может тебе запретить? Ведь ее тут нет, она не видит, что ты делаешь.

А он:

– Нет, если бы мама не разрешила, то я ведь не смогу соврать, когда она спросит, не ходил ли я на турник.

Ну вот и этот: рвал морковку, три раза рвал, но то ли стыдно ему было, то ли боялся, то ли еще что – сразу не смог признаться, а потом уж и про огурец заодно выложил; а те сразу – благородно и отважно – про морковь, зато про помидоры и огурцы ни гугу – я ведь о них не спрашивал, да и нельзя же подставлять товарищей.

Что ж, поговорим о товарищах, о школе, о разных влияниях: один помогает и делает тебя лучше, а другой портит и вредит. Легко сказать: «Не водись с хулиганами». А как сразу распознать, кто хороший, а кто нет? Иной тихоня хуже хулигана. И потом, с хулиганом весело. Да его ведь и исправить можно. Укротитель даже льва, даже тигра может приручить и обучить. Даже людоедов можно сделать цивилизованными людьми. И что есть зло, грех, а что всего лишь «нельзя» и «нехорошо»? И почему мы не только комаров убиваем, которые кусаются, но и цыплят едим? Человек вообще все ест, еще и щенят топит, хотя собаки красивые и верные.

А вот еще случай был у них в школе. Одноклассница не выучила урок, а ее должны были вызвать. Обмотала платком шею и делает вид, что голос потеряла. Учительница спрашивает, что с ней, а она, притвора, еле слышно – охрипла. А учительница: «Видите, она больная пришла в школу, лишь бы урок не пропустить». Одна девочка не выдержала и рассмеялась – прыснула. Учительница сильно рассердилась: бессердечные, легкомысленные, плохие товарищи, нет бы, мол, с уважением к такому примеру и сочувствием, а вы – в смех. «И что мы должны были сделать?»

Да, непросто. Часто надо бы, а невозможно. Ну разве можно не дать ей списать контрольную, если она старается, но ей трудно, потому что нет учебника: отец мало получает, или же ей приходится работать и помогать родителям, или по болезни пропустила, или голова разболелась? Разве можно не подсказать, если приятель только одно слово забыл или просто с перепугу ошибся?

А если разбил стекло или еще что-нибудь натворил и не сознался? Ведь одному дома ничего не будет, а у другого родители строгие, могут и отлупить.

Одному легко, другому трудно, и ничего он с собой не может поделать. Одному как-то все сходит с рук, а другой сразу попадается и получает не только за свои грехи, но и за чьи-то, а то и за всех разом.

А зачастую и сам не знаешь, можно или нет, – например, когда первое апреля или святки. Веселый учитель позволяет, строгий – запрещает, а нервный – раз так, раз эдак; одному ничего не будет, а другому из-за любого пустяка – скандал.

И что это такое, вообще-то, эти нервы? Похоже, врачи сами не очень понимают. Кто нервный, а кто просто злюка? А доктором трудно быть? А доктор главней, чем инженер? А летчик? Инженер плохо построит мост – и он рухнет, или дом, или самолет – и сразу катастрофа. А доктор тоже может быть героем, если заразится от больного и умрет. А что такое слепая кишка, почему так называется? Почему один ужасно любит кино, а у другого от него глаза болят и голова? И что такое сон? А сны и предсказания гадалок сбываются? Что такое лунатик? А полиглот и полигам – это одно и то же? А летаргия вправду бывает? И как это факира закапывают в землю, а он остается жив?

Почему иногда говорят, что еще маленький и не поймешь, а иногда – что здоровенный оболтус, должен уже понимать?..

И мы разговариваем, болтаем о том о сем, и даже этот взрослый скандал не слишком нас интересует, у нас свои собственные важные дела, один видел, другой читал в книжке или в газете, а третий слышал по радио, на улице, от приятеля, у каждого были какие-то происшествия, встречи, трудные минуты, – вот и обмениваемся мнениями.

Наши разговоры то клеятся, то не клеятся, нет у нас ни председателя, ни повестки дня, мы и сами не знаем – научное мы общество или не научное. Самый младший тоже придет, послушает и как-то по-своему поймет. И не надо говорить «малый» – это обидная снисходительность.

У детей обычно жизнь взрослых на втором плане, у взрослых – жизнь детей на втором плане. Когда же настанет то счастливое время, когда жизнь взрослых и жизнь детей окажутся равноценными?

Как они рождаются?

Ну вот. Родились. Маленькие, миленькие, бедненькие. Родились щеночки. Еще вчера не было, а сегодня – есть. Щенки родились! Но взрослых – странные люди! – это ничуть не интересует.

Такие славные, бедные, лапки маленькие, ползают, пищат, хвостики, ушки, нюхают, ищут, обеспокоены, не видят… Смешные? Вовсе нет.

А мать (ну да, их мать) боится, любит, озабочена, лижет и смотрит тревожно.

– Тетя! («Мама!», «Бабушка!»)

– Осторожно, не подходи, укусит!

– Вовсе нет, она не кусается, она просит, чтоб осторожно…

Щеночек выскользнул у дошкольника из руки (поделом ему), упал на траву; огорченная мать обнюхала, сразу проверила носом и языком, не случилось ли чего плохого.

Кролики тоже – он видел. И курица тоже мать (хоть и курица). И канарейка тоже – маленькая, без перышек. Она видела. И ласточки.

А этот видел, как ястреб гнался за голубем. Ужас. Голуби, перепуганные, сидели на крыше.

Но мяса щенкам нельзя давать, и командам не надо учить, чтобы не перегружать мозги; глаз не открывать, с душистым мылом не купать, и бантики тоже рано. Вырастут – вот тогда можно будет проверять интеллект (тесты Термена и Бине[25]) и на речку – плавать.

А собака думает? А улитка слышит «Улитка-улитка, высунь рожки»? Понимает ли «Божья коровка, полети на небо»?

Сколько всяких чудес – и повсюду ведь чудеса. И не тискайте их, щенят, еще маленькие.

И лучше все-таки – хоть и всякие заботы – родиться человеком. У жеребенка тяжелая жизнь. И у бабочки тоже, и у рыбки. А человек – царь!

В общем, так: он, мальчик, доволен, что родился, – жить весело, приятно. А она говорит, что лучше не родиться. А он: чего об этом думать, родился и родился, ты ведь уже есть на свете. А она бы предпочла родиться через сто лет: люди станут умнее, лучше станет на свете.

Придумываем красивые имена и для щенят, и для детей.

У нее будут мальчик и девочка. Он хочет сына, а то как-то неловко, он бы стеснялся быть отцом девочки.

– И потом, девочки любят наряжаться, а это дорого.

– Неправда – мальчишки чаще портят одежду.

А она хочет сто детей – очень малышей любит.

– Сумасшедшая – сто детей!

– Вовсе не сумасшедшая, в Индии рано выходят замуж, и в Канаде родилось сразу пятеро, при желании можно успеть.

А ребенок обязательно должен быть похож на родителей? Ну вот как у щенят пятнышки – белые, черные? Почему некоторые люди красивые и что важнее – красивые глаза или рот и зубы? Почему бывают оттопыренные уши и веснушки? А мальчику тоже обязательно быть красивым?

Этот видел, этот слышал, а тот читал. У каждого свои переживания и опыт, сложные ситуации и странные случаи. И он думал об этом и вот теперь рассказывает. И беседа клеится или не клеится, уходит в сторону, скачет с темы на тему.

Иначе надо в школе учить естествознанию. Щенок – тоже учебное пособие. Например, в первом классе каждый приносит в школу (не в портфеле) щенка или кошку. Во втором классе – кролика. А в седьмом каждый приводит (не приносит) слона. По поводу четвертого – оживленная дискуссия и острая полемика. Вот было бы здорово, если бы на уроки естествознания мальчики приходили с пони, а девочки – в женских школах – с телятами.

– Тогда в мужских школах пусть будут ослы.

И непременно (все согласились) в школах нужно учить ремонтировать велосипеды и фотоаппараты.

А людоеды тоже любят и носят на руках своих детей. А он думал, что людоед и великан – одно и то же. Бывают цивилизованные негры, просто черные. А оборотень – это что? А людоед не глотает людей в сыром виде, как мух, а варит. Фу-у! Зачем на свете воры, бандиты и вулканы? А в газетах всегда только правду пишут? Вот к однокласснику ночью настоящее привидение приходило, он своими глазами видел. И сразу:

– Дура.

– Сам дурак.

– Врешь.

– Сама врешь.

Но это не нарушает гармонию и не мешает дискуссии. Собственно, тема все та же – щенята родились.

Ну и я вступаю:

– Вы спрашиваете, все ли знает доктор? Да он и половины не знает, и десятой доли даже. Мы, как и вы, ищем, угадываем, додумываемся; как и у вас, раз получается, раз – нет. Не хочу притворяться, будто знаю, просто забыл.

Один мальчик мне рассказывал про свою няню. Она делала вид, что все знает, просто не хочет говорить – «все равно не поймете». Или что умела, но разучилась, потому что болела тифом. Играла на фортепьяно, а потом тиф – и все, больше не играет. Говорила по-французски, и тоже тиф – теперь не говорит. Историю, географию знала, сказки прекрасные, задачки решала. И вдруг тиф – потеряла волосы и память. Волосы потом отросли, а память так и не вернулась.

Вы недовольны, но я предпочитаю в ответ на трудный вопрос пошутить, а не выкручиваться, что-то изображать. Могу еще отложить ответ, чтобы поразмыслить и продумать ту долю правды, которая мне известна.

Почему дети похожи или не похожи на родителей? Если собрать все книги, тысячи книг ученых авторов, исследователей, биологов, врачей, можно было бы заполнить все комнаты этой усадьбы до самого потолка. Но ясного, короткого ответа у нас нет. Только путь к нему – попытки, опыты, поиски.

Погодите. Я вот что вспомнил. После войны был голод и холод, а в доме – сотня детей. Что делать, как быть? В кредит уже ничего не дают. Надо платить, но денег нет. А зима только началась. И тогда союз горняков прислал целый вагон угля в подарок – такие порядочные люди, сами ведь тоже бедные. Такое огромное богатство внезапно – уголь ведь был дорогой… Нужно быстро разгрузить. Не помню почему, но на железной дороге сказали, что непременно сегодня.

И ребятня берется за работу. Подводы приехали, нужно быстро выгрузить уголь в пустой подвал. Сколько нашлось лопат, ведер, корзин – все разобрали и – э-эх, за дело! Самые старшие возят на тачке. Носят, ссыпают. Про обед все забыли. Младшие руками переносят крупные куски. Девочки тоже – кто сколько может. Уже пекарь проведал и прислал хлеба – откусывают, уголь на зубах трещит. Устали? Нет. А тут еще две здоровенные телеги.

– Я бы мог сто телегов, – говорит черный от угля мальчишка, самый младший, на кривых ножках (потом-то ноги у него выпрямились, мы рыбий жир купили), он носил уголь в ночном горшке.

Говорю:

– Завтра спина будет болеть.

– Ничего!

А в кухне уже вода греется для купания. Мыла было мало, но в лавке дали – знали, что мы заплатим.

Вечер. Ничего, надо закончить. Лампы коптят: одна в сенях, а одна во дворе – потухла.

Наконец последняя подвода. Купание. Чай. Быстро. Наработались, спят. Кто заснул на правом боку – так и проснулся на правом, кто заснул на левом – проснулся на левом. (Неправда, что дети спят беспокойно; разве что в комнате душно, одеяло слишком теплое, или, наоборот, вертятся и пытаются согреться, завернувшись в дырявое потертое покрывало.) В жизни, говорили потом, так крепко не спали.

Но погодите, почему я об этом вспомнил? Ведь мы говорили о няньке, которая болела тифом и потеряла память.

Ага. Вспомнил. Дети после этого угля были черные, но не грязные. Дай такому замурзанному воды и кусок мыла – сразу станет белый, точно ангел. Одно дело – просто замурзанный, и совсем другое – грязный. Иногда думаешь, что грязный, а он всего лишь вымазюкался. Каждый раз стоит попытаться…

Нет, не то… Вспомнил. Вот что я хотел сказать. Смотрите, мы здесь себе толкуем и все эти крупицы, комочки, крохи знаний, все наши сведения – все вместе сгружаем в общий подвал, в общую копилку знаний и мудрости. Кто-то прожил больше лет и месяцев, а значит, у него было больше времени и он больше видел вокруг. Не следует, однако, удивляться, смеяться или сердиться, если кто-то чего-то не знает или не понимает.

Она хотела мамочке сделать сюрприз и положила ей под подушку шоколадку. Не знала (впервые же, в самый первый раз), а шоколад под подушкой растаял; неприятный получился сюрприз.

Кто-то из вас не хотел, чтобы малыши приходили на наши собрания. Почему? Где-то я прочитал: «Мнимая малость ребенка». Интересно же, как маленький по-своему разгадывает трудную загадку жизни. Мы говорили о микроскопе, а он: «Что важнее: микроскоп или мотоциклетка?» Ты сразу: «Вот глупый». Ну почему глупый? Он просто в это время думал о мотоциклетке. Или спрашивает: «А злость где? В печени?» Ты опять: «Что за ерунда!» Вовсе не ерунда. Ему надоело постоянно сердиться, он хочет выяснить; может, готов даже на операцию – чтобы ему эту злость удалили, как камни из печени.

А еще – помнишь? – началось с вопроса, почему в школе учат петь, но не учат свистеть. Один мальчик умеет подражать всем птицам и зверям. Мы составили общую программу музыкальной подготовки: в начальных классах – учиться свистеть, мяукать, кукарекать, лаять, позже – играть на мандолине и на расческе, и только потом уже, в седьмом классе, – Шопен.

Вы спрашиваете, как рождается курица в яйце и как человек?

А я только одно знаю наверняка: ребенок – это огромная ответственность перед ним, и многое требуется, чтобы иметь право стать отцом или матерью. Ты правильно сказал: трудно воспитать ребенка. Долг и ответственность перед народом, миром, Богом и собственной совестью. Это я знаю.

Но я не знаю, не знаю священной тайны за семью печатями, никто ее не знает: как дух, этот вольный горный орел, выловленный во Вселенной, вдруг рождается, полный устремлений, призванный жить.

Ну вот ваши щеночки: лапки, ушки; нюхают, жмутся к матери. Или птенцы: зернышки клюют, пищат, слепые, беспокойные, все неловко, неумело. А ведь огромная тайна.

Тишина. А она шепотом:

– Да. Я тоже так думала.

– Довольны вы моим объяснением?

– Да!

Воспитательница меня спрашивала, как отвечать на щекотливые вопросы. Нет вопросов глупых или щекотливых, если отвечать честно и с чувством меры. Если мы сами знаем ответ.

Репортаж с матча

Хотите? Хорошо. Я согласен. Я же обещал. Но только чтобы вы потом не пожалели. Потому что это совершенно бессмысленно. Да, конечно, я уважаю спорт, я знаю, что вы хотите нарядить меня в плавки и заставить побольше двигаться. Но вы сами убедитесь – это невозможно. Ну какой из меня спортивный комментатор?

Да еще именно сегодня, когда я хотел с вами об Элладе… По плану у нас Греция.

Греция и Эллада – это, видите ли, одно и то же.

В этой древней Элладе были два города – Спарта и Афины. Как Варшава и Краков, например, или Познань и Вильно, или Львов и Лодзь. Афиняне – греки и спартанцы – греки. Но у них была взаимная нелюбовь. Потому что в Спарте на первом плане – спорт, мускулы, снаряды, упражнения и войны; афиняне же, если надо, тоже могут быть героями, но предпочитают книги, скульптуру, театр, музыку. Так что афиняне считали спартанцев неотесанными дикарями и невежами, а спартанцы афинян – самовлюбленными неженками и пустомелями.

И вот на Спарту напали мессенцы – их воинственный вождь Аристомен атаковал Спарту. Спартанцы начали поддаваться. Уже Аристомен разбил в окрестностях Спарты свой лагерь. Уже мессенцы купали коней в их реке (это не Висла была, а Эврот). Ночью Аристомен прокрался в Спарту и повесил на спартанском храме свой мессенский щит. Позор, да. Но обессилевшие спартанцы спали; уже столько молодежи полегло в битвах.

Что же делать? А вы угадайте, как они поступили.

Собрался тогда совет старейшин и порешил послать гонцов в Дельфы – там был греческий храм (греки тогда еще были язычниками, в разных богов верили). В этом дельфийском храме сидели не гадалки, не цыганки, а жрицы бога Аполлона; они советовали, как поступить, если случалось несчастье. Назывались они пифии. И самая главная пифия приняла дары от спартанских гонцов, уселась на треножник (такой стул с тремя ножками) – сидит, нюхает фимиам и, вдохновившись, начинает говорить. Так вот, она посоветовала просить, умолять о помощи – угадайте кого? Тех самых афинян.

Что?! Они, спартанцы, будут умолять о помощи этих неженок? Ни за что! Позор какой!

Но выхода не было. Что станется, если Аристомен и мессенцы захватят Спарту? Плен или смерть.

Нечего делать… Не было тогда ни телеграфа, ни радио, так что они послали ладью, которой как-то удалось проскользнуть через мессенский лагерь (ведь Спарта, как я уже сказал, была осаждена). И – в Афины: помогите, пришлите нам на помощь войско и корабли!

Ну ладно. Послали. С нетерпением ждут помощи, вооруженных афинских отрядов. Ждут-ждут – ничего.

А теперь угадайте, что сделали афиняне.

Так вот, они прислали одного афинянина – Тиртея[26].

Но кто это такой? Может, какой-то невероятный силач, знаменитый спортсмен или великан? Нет. Обычный поэт, усталый и безоружный. Хуже того – хромой поэт. Вот. Обычный хромой человек, один и вдобавок слабый. И держал он в руках не меч, а лютню – такую греческую мандолину.

Он сказал, что споет им. «Спарта, – сказал он, – приветствую тебя, я афинянин». А где же войско? «Войска нет – я пришел один. Афины прислали меня, поэта, с лютней и песней вам в помощь».

Ах вот как?! Нас предали! Они это сделали нам назло! Посмеяться решили. Предатели. Смерть! Убить Тиртея! Этого хромоногого!

Дело в том, что когда в Спарте рождался ребенок слабенький или инвалид, его убивали, сбрасывали со скалы: какой же спортсмен из него, хлюпика, вырастет…

Вот так вот. Но бесстрашный Тиртей не испугался, а только заявил: «Народ Спарты, я безоружен». И еще: «Я афинянин, а значит, готов к смерти». Так поэтично он сказал, так гордо. Пускай его осудят на смерть. Он только просит разрешить в последний раз спеть, последней песнью проститься с Элладой, родиной, Грецией.

И что же – они согласились? Как вы думаете? Все верно. Они решили, что убьют его, но потом; им было любопытно, что он скажет, что споет.

Я прочитаю вам: он играет на лютне и поет.

Начинается песнь так:

Знаете край вы, в котором скалистые стопы

морем омыты, Олимп венчает главу?

Здесь кастальский источник кристально-прозрачен,

розы льют аромат и поют соловьи…

Знаете край вы, которому боги дали

дивную мощь и гармонию чудную слов?

Здесь вырос муж, львам разрывавший пасти

и у гидры мечом отсекший ее семь голов[27].

Это он о Геракле.

Так он дальше пел, играл на лютне и пел: о том, что Спарта была свободной, что Спарта всегда побеждала. А теперь склоняет голову перед Аристоменом, перед мессенцами.

И разгневанный Тиртей восклицает: «Придите сюда, мессенцы! Свяжите их. Закуйте в кандалы, чтобы продать». (Да будет вам известно – рабов продавали.) «А ваши дочери и жены пусть оденутся в белое и танцуют и пьют вино с врагом». (Был такой обычай.)

И дальше пел поэт Тиртей, афинянин. Он пел так: «Умерла в Спарте кровь мужественных отцов». И еще: «Пускай погаснет солнце, чтобы никто не увидел этого позора». И закончил призывом сломать мечи и бросить в пропасть, чтобы никто не знал, что железо у них было, а сердца (то есть отваги) недоставало.

А теперь угадайте, что случилось дальше.

…Боже! Что я наделал! Заболтался. Мы опоздали. Бегом на стадион!

Свисток у вас есть? Вы должны были написать мне на бумажке, как это все называется. Вот увидите, мы окажемся посмешищем. И дайте стакан воды – у спортивного комментатора всегда во рту пересыхает. Давай сюда шпаргалку. Карандашом? Я же не разберу.

Быстрее! Что? Часы стоят? Опоздали на передачу? Уже звонили из Варшавы?

Начинайте. Будь что будет. Включай микрофон. А ты следи. Не сюда. Эй! (Свисток.) Волейбол. Матч. Триумф. Поражение. Волейбол, однако. Играют. Партии, сборная, элита. Уровень высокий. Темп стремительный. Ситуация. Техническое превосходство. Большие амбиции. Игроки в прекрасной форме.

Играют. Играют, играют. Очко. Перестановка игроков. (Свисток.)

Играют. Играют. Играют. Не щадят себя. Да. Не щадят себя.

Успех. Попали. Вышли в финал. Позиция. Какая? Неустойчивая. Ладно.

Фантастический бросок. Ответ.

Черт! Это и впрямь был высокий класс. Не знаю, как сказать. Да и как такое расскажешь – телевидение бы сюда!

О-о-о, снова три интересных броска, только я не знаю, как они называются. Этот – тому, а тот – третьему, а это, кажется, «свеча». (Свисток.) Дай попить, в горле пересохло. Подожди, пиджак сниму.

Играют. Играют. Хорошо. Держись! О-о-о! Ян Англик флегматично усмехается в усы. Смотрит. Он бдителен и безус. Браво!

Играют, играют. Этот встал на одно колено и отбил, подачи – верхняя, боковая, прямая, острая, кислая, мокрая (не могу разобрать, что здесь понаписано).

А мегерочка платье поправляет, причесочку, ручки отряхивает – с достоинством, оглядывается торжествующе. (Свисток.)

Смена позиций. (Забыл.)

Играют, играют, не щадят себя – жестко, остро. А этот – как француз: загорелся, погас. Усмехается скептически. Рира бьен ки рира ле дернье[28].

Хорошо, хорошо. Играют. Эх, прошляпил! Расстроен, смущен. (Свисток.) Дай попить. Жарко.

Классический бросок. Мяч. Подал, отбил – крыло, центр. Свисток. Угол. Центр. Сет. Заслон. Накат. En avant[29]. Шах! (Дошкольник корчится от смеха.) Ау… аут. У-у-ух! Молодчина!

Темп, темп. Раунд, трасса, дуло, мушка, лимузин. Пикник, банкет. Команда, котлета. Корт, форт, торт, мопс. В огороде бузина, а в Киеве дядька. Байдарка, ромашка. Верх, низ, рекорд, вихрь.

Скажи, чтобы отошли, – заслоняют. И нечего было карандашом калякать: я не могу разобрать, и приходится фантазировать. (Свисток.)

Играют, играют. Перехватили инициативу.

Я прямо засмотрелся. Темп, темп. Гол. Фол. Молниеносно.

Не знал, что так трудно одновременно смотреть и говорить. И какое отношение это имеет к научному обществу?

И почему именно я спортивный комментатор, а не кто-нибудь из вас? Укусит тебя микрофон, что ли, поцарапает, толкнет, ущипнет? (Свисток.) А если не получится – что, солнце перестанет светить или земля – вертеться? И вообще, в чем дело? Пока земля не трогалась с места, люди тоже умом не трогались. А нынче все завертелось в безумном танце: фокс, файв, трот, флит, бридж… дурдом. (Свисток.)

О-о-о, красиво. Но надо разбираться, надо понимать, знать. И надо передачу подготовить, разработать.

Я могу, а тебе не стоит: будут потом говорить, мол, поэтому ты сидишь тут как на именинах. Знаю я таких: вокруг работа, борьба, сражение, идеи – а он расселся и любуется собой. Работа кипит, все время что-то требуется – время, деньги, и то и другое, а она сидит как засватанная… (Свисток.)

Ну давай листок. Раз начал, надо довести до конца. Я не знал, что в спорте – в волейболе – так хорошо можно узнать человека: кто эгоист, кто хищник – расталкивает локтями; этот общественник, тот самоотверженный, этот вынюхивает, ждет удобного случая.

Ты посмотри, надо же. Мог ведь перепасовать, так нет. Мессенец, гад, Аристомен… у-у-у, Брахмапутра, – предпочел сам напортачить!

Смена позиций. (Свисток.)

Играют, играют. Волейбол. Стремительный темп. Высокий уровень. Ситуация. Кондиция. Большие амбиции. Техническое преимущество.

Нет. Это уже было.

О-о-о, подпрыгнул. Отбил. Удар. Фол. Локаут, конфликт, кубок, контракт, экспорт. Полупрострел. Demi place[30]. Дистанция. Тренинг. Ракетка. Регата. Бросок с земли (упал, лежит) – аут. В отчаянии.

Пять на пять. Ступор. Штопор. Demi vierge[31]. Шатобриан. Солнечный климат, плодородные почвы, обилие фруктовых деревьев. Выращивание бананов в Южной Австралии…

Что за ерунду он тут понаписывал, на этом листочке? А я откуда мог знать, что это конспект, страница из школьной тетради? Надо было зачеркнуть ненужное. (Свисток.)

Играют, играют… Слушайте, оставьте вы меня в покое! Каждый должен заниматься своим делом. Нельзя из радио делать обезьяну.

Комментатор – это комментатор. Не я!

А о Тиртее я вам завтра прочитаю или еще когда-нибудь – если захотите.

Пускай читатель сам догадается, к чему я веду в этой передаче. Не знаю, правда, насколько удачно вышло. Впрочем, мальчик меня понял. Говорит: «Спорт – тело, Тиртей – поэт, дух».

Мои советы

Люди удивляются и обижаются: врач же, а не хочет дать совет. Что поделаешь: порой я знаю, какое прописать лекарство, но не знаю, что за болезнь, а порой болезнь распознаю, да понятия не имею, как лечить. Или знаю, что принимать, но не знаю, сколько и когда, до еды или после, с молоком или на сахарном сиропе. Или знаю и уже выписываю рецепт, а тут мама: не будет ли осложнений, не разовьется ли, к примеру, туберкулез? А я ей, встревоженной: туберкулез – вряд ли, но даже если вдруг, то с возрастом пройдет – перерастет. Успокаиваю.

В первый же день мама сообщает, что сынок подгорел на солнце.

Та-ак, диагноз поставлен, задача упрощается.

– Жжет?

– Жжет.

– Болит?

– Болит.

– Будь осторожен, – говорю, – подобные недомогания часто чреваты драками. Приятель хлопнет тебя по спине или по-дружески положит руку на плечо, а ты от боли ему по морде – и все: вражда, ссора.

Мама:

– А вазелином можно?

– Почему бы и нет? Можно.

– А пудрой?

– Можно.

– А цинковой мазью?

– Хуже не будет.

– А кремом?

– И кремом можно. Ванильным. Рассосется, до свадьбы заживет, до развода.

Откуда мне было знать, что его мама как раз разводится? Она и обиделась.

Иногда мамы просят гигиенических советов: мол, к обеду и не притронулся.

– Чем не притронулся – пальцем?

– Не ел.

– Ну, наверно, был не голоден.

Спрашиваю:

– Ты был голоден или нет?

А он:

– Еще как был.

– Так чего ж не ел?

– Я есть хотел и борщ люблю, сажусь, беру ложку, а мама поправляет мне волосы, пододвигает тарелку и говорит: «Ешь-ешь, такой вкусный супчик, обязательно надо поесть!» Зачем мама мне аппетит портит?

У другого часто болит животик и понос. Ходили к самым разным врачам и светилам, давали всякие порошки, все испробовали: и отечественные консилиумы, и заграничные микстуры. Что делать?

– А знаете, я припоминаю один случай – точь-в-точь такой же: тоже хронический и тоже с мальчиком. Так вот, он однажды газету съел – не целиком, успели изо рта вытащить, но кусок проглотил (бумага, краска, свинец). Не отравился, и газета вышла, даже без слабительного – обошлись одной диетой. Так еще и помогло, представьте. Теперь здоров (а был хроником).

По пансионату разнесся слух, будто я лечу расстройства желудочно-кишечного тракта политическими новостями из газет.

Вот и отлично.

Недавняя попытка – педагогический совет. «Что с ним делать?»

Я не отказываю – как не помочь соседке? Сажаю маму на плетеный стул, его – на стол, сам усаживаюсь на табуретку. И говорю:

– Послушай, сынок. У меня такое впечатление, что тебе самому наскучила эта инфляция провинностей. Давай-ка попробуй программу исправления – и лицом к благонравию. Я тебя уже настолько знаю, насколько человек способен понять человека. Намерения у тебя благие, но ты совершаешь тактические ошибки, так что внесем небольшие коррективы…

Он брови нахмурил. Вижу, мысль напряженно работает. Сосредоточен. Слушает. Уже что-то.

Продолжаю:

– Ты уже большой парень и соображаешь…

А он вдруг перебивает:

– Какой вы хи-и-итрый! Вы мне это заливаете, чтоб я мамочку слушал. Другого дурака поищите.

Тогда я говорю:

– С возрастом рассосется. Советую по возможности оставить его в покое.

Неправда, я не отшучиваюсь, не отношусь пренебрежительно. Единственная моя ошибка в том, что я ожидаю от опекающих логического мышления.

Однажды вызвали меня зимой к младенцу. Давно это было. «А можно с ребеночком в сад? А на сколько минут? А при каком морозе?» Ну я в общих чертах: мол, воздух нужен, но, разумеется, не в тридцатиградусный мороз.

И вот ее хотел арестовать член Лиги защиты животных, когда она разгуливала с дитятей по улице при минус двадцати девяти. Он хотел записать мой адрес и упечь меня в психушку. А малышка – как огурчик. Выросла, уже сама замужем.

Ребенок способен выдержать множество гигиенических, медицинских и педагогических советов, это поразительный механизм, он сквозь все системы и теории проскользнет, выстоит, несмотря, вопреки и наперекор. Поди угадай, сколько чего и когда, чтобы как можно меньше навредить! Вот почему быть врачом и трудно, и легко.

Меня упрекают, что я не лечу, а только морали читаю, лекции и проповеди. (Умных врачей вообще недолюбливают.) Когда-то давно некая демоническая брюнетка, сверкнув белозубой улыбкой и рисуя зонтиком на песке сердечко, сказала мне: «Мне кажется, вы чересчур склонны к философствованию».

Чего я только не повидал, чего только не испробовал! Сколько заноз из пальцев вытащил, сколько песчинок, мошек и соринок из глаз, сколько горошин и косточек из носов и ушей, от скольких тесных колечек освободил пальчики малолетних пациентов!

Кстати о занозах. Я считал себя специалистом. Разные ведь бывают занозы. Если кончик торчит, тогда легко. А случается, малюсенький осколок стекла или щепочка телесного цвета – колет, но не видно. Дети меня научили: лучший инструмент – зубы. Я подал доклад на съезд хирургов «О новом способе удаления невидимых заноз – выгрызании зубами». Думал, что располагаю громадным опытом по этой части. А тут у одной пугливой девчушки – колючка акации под ногтем, глубоко, да еще кончик отломился. Беру пинцет и ножницы, прокаливаю – говорю, что будет больно. Она не хочет – говорит, лучше попарю. Я ей: «Хуже будет». Нет. «Твой палец, твоя боль». Девочка пошла к жене садовника, а та ржавым лезвием пропилила в ногте треугольник, поддела английской булавкой и вынула; совсем даже не больно оказалось. Я – стерильность, пинцет, боль, ножницы, хирургия, а жена садовника – лезвие, булавка, зубы и никакой боли. Как после этого не стать скептиком?

Или глаз: радостная тайна. Подумать только – заостренные палочки, веточки, рогатки, резинки, стальные перья, шишки, циркули, камни – над глазом, под глазом, рядом. Половина человечества должна бы ослепнуть. А глаза целехоньки, дети вырастают, живут себе. Живут, да еще как: всё видят, и ни минуты покоя от их буйной фантазии.

Поспорил, что спрыгнет со второго этажа на асфальт двора. Ну и сиганул (а как же – пари ведь). Ничего не сломал, а ущемленная кишка сама вернулась на место в горячей ванне, даже без операции обошлось.

Другой держал пари, что успеет перебежать перед трамваем. Не успел. Вагоновожатый в последний момент затормозил, только портфель с книжками переехал. Постовой приводит его, перепуганного. Кто несет ответственность? Я. Кому грозят протоколом за недосмотр? Мне. Потому что я – директор заведения, лицо ответственное.

Или падение с дерева – сто первый случай в моей практике. Потеря сознания, рвота. Даже не сопротивлялся, когда я его в постель укладывал. А вечером удрал через окно.

А этот побился об заклад, что перейдет по болоту на островок. Не потонет – выиграл, не удастся – проиграл. А там, говорят, даже корова утонула. Удалось: вернулся, гусь, чумазый как чертенок, извозюкался по уши.

Один умял десяток огурцов, другой поел сырых грибов, третий наглотался сливовых косточек (не вишневых) – утверждает, что вкусно, всем рекомендует; этот проглотил серебряную монетку в двадцать грошей, а тот – пять грошей и просит вынуть: я ведь доктор, а ему денег жалко… Ты, говорю, не почтовый ящик, а я не почта, бенгальский ты грач!

Или же эпидемия: у этого болит голова, у того – затылок и шея. Уже собираюсь звонить в медицинское управление – менингит, мол. Но с утра захожу в умывалку и вижу: все стоят рядком, подставив голову под струю ледяной воды. Зима лютая, а они тут турнир устроили: кто дольше выдержит. Стою, смотрю, жду… Ноль внимания. Жду, изумленный. Хоть бы хны. Какого черта! Ведь точно знаю – они терпеть не могут мыться. Но тут идут на рекорд: кто дольше выдержит. Я как заору: «Лопухи дарданелльские!» Эпидемия моментально прекратилась.

Вот и практикуй тут – марай доброе имя науки в ситуациях, каких не знала история медицины.

Или как вам такая история: он просто сел на скамейку, хотел, видите ли, спокойно посидеть, отдохнуть. А из скамейки гвоздь торчал. Как он на него усаживался – не знаю и никогда не узнаю. Обычно врач знает, и знает наверняка, а я могу лишь догадываться. О торчащий гвоздь часто рвут одежду, это да. Но у этого такое уж везение… Спокойно уселся, ничего не заметил, в результате – глубокая кровавая полоса через всю ягодицу, сантиметров в десять.

Говорю мрачно:

– Надо салициловым спиртом, потом ксероформом присыпать.

– Не на-а-адо.

– Не дури, пошли в спальню.

– Лежать, что ли?

– Это минутное дело, ксероформом только присыплю.

– И что?

– А то, что вверх порошок нельзя сыпать, не будет держаться.

– А я постою на руках.

– Ну попробуй.

Он встал на голову, пострадавшей частью кверху, балансирует.

– Стой, буцефал, спокойно, не то лягнешь меня.

– Так щиплет же.

– И хорошо.

Процедура удалась – рану я порошком засыпал.

Вы думаете, я все позволяю? За кого вы меня принимаете? Я строго запрещаю. К примеру:

– Марш в угол! Не выпущу, пока не сосчитаешь свои увечья, свои доблестные раны.

Идет, покорно сидит в углу, подсчитывает. То и дело подзывает меня – сомневается.

– А шрамы от прививки оспы считать? А свежие синяки? А старые, пожелтевшие, тоже?

Выяснили, отхожу.

Опять зовет:

– А это считать за один или за три? А рубцы после заживших тоже считать?

Столько переходных стадий – не так-то легко и просто все учесть. Ухожу подальше, но меня находят:

– Он вас зовет.

Уже с легким раздражением говорю:

– Не зовет, а просит подойти.

– Нет! Он сказал: «Позови его».

– Не его, а доктора.

Пожимает плечами:

– Не знаю, он так сказал.

Я не формалист, и все же – бюрократический маневр:

– Хорошо, я приду, пусть подождет. Не срочно, не горит.

И я одно, другое, третье, и лишь потом – к нему:

– Чего тебе?

А у него новая закавыка: как считать на голове, и на спине, и вообще там, куда не достает «мудреца стеклышко и око»[32].

– Зеркало возьми.

Уже пробовал, даже два зеркальца позаимствовал – не получается.

– Попроси помочь приятеля. Не трюмо же мне для тебя выписывать из Варшавы.

Не помню точно, давно это было. Но сотня с лишним царапин набралась.

– Кому опыт не идет впрок, – говорю со вздохом, – тот балда.

Он тоже вздохнул:

– Можно уже выйти из угла?

– Ну да.

Нельзя чересчур натягивать пружину, а то удерет без спросу – и что тогда? Новое происшествие и новые репрессии?

Кто-нибудь скажет: известное дело – мальчишки. А я возражу: нет, и девочки хороши, просто с ними другие заботы и сложности.

Вот две подружки. Тринадцать или четырнадцать лет. Понятно, растут, переживают, что растолстели, отяжелели и вообще не такие, как были. Ну и сговорились, что заболеют и похудеют. И потихоньку вечером – ведро горячей воды, ноги в кипяток, а потом босиком через холодные сени во двор, на снег. Удалось: заболели. Горло, лихорадка, тридцать девять, суставы болят, салицилка. Откуда такая идея, почему именно они, как избежать этого в будущем? К тому же толку никакого: одна через неделю прибавила полкило, другая через три недели – два кило. Подружка потом выдала под страшным секретом – правду не утаишь… Мальчишки – в смех, а я негодую:

– Жизнь полна ловушек и опасностей, а вы, косолапицы несуразные, решили спорить с извечными законами природы?!

Или другая девочка. Во времена моей юности мода была какая? Зонтик, вуалька, бледность… Теперь же в моде спортивный стиль и здоровый цвет лица. Вот она и купила какой-то «крем де шин», мальчишки говорят, на ярмарке. Ну и вся физиономия в струпьях. Веки, губы… Цинга? А может, проказа? Акромегалия, риносклерома, волчанка, тропическая лихорадка, болезнь Аддисона? Нет. Какая-то едкая субстанция, которая обещает неземную красоту.

Если мать шантажирует ребенка мнимыми опасностями, чтобы добиться покорности, чтобы он был спокойным, тихим, послушно ел и спал, – он позже станет мстить, пугать, шантажировать ее. Не захочет есть, не захочет спать, будет допекать, шуметь. Устроит маленький ад.

Впрочем, поступайте как знаете.

Любовь

Ладно. Согласен. Убедила. Ты его не любишь, но он тебе нравится, очень нравится. Остальные мальчики – нет, они надоедливые и шумные, но вот этот – да. Он милый. Впрочем, ты и сама не знаешь почему. И беспокоишься за него.

Ты прячешь эту свою вовсе не любовь (для любви ведь нужно окончить школу, и вообще это только у старших бывает), скрываешь, что он тебе нравится, и удивляешься: откуда я знаю? А ты как-то раз, я видел, обрывала листочки акации, а потом грустила, потому что выпало «плюнет». Но уверяю тебя, ты ему тоже нравишься, просто он не хочет показывать, чтобы не смеялись, не дразнили. Он ведь самолюбив.

Помнишь историю с пирожными? Он взял только одно и небрежно придвинул к тебе тарелку; ты не взяла, а та съела второе. Он разозлился, что не ты, и заявил, что у нее красный нос, а это неправда. И уже неловко было взять оставшееся третье пирожное, все бы догадались, что он его оставил для тебя. Такая жертва, а ты отвергла.

Он тоже потом обрывал листочки акации и весело засвистел, потому что выпало «любит».

Мальчишек-то я хорошо знаю, а вот девочкой никогда не был, так что мои познания только из книг, ну и порой девочки сами кое-что расскажут.

Одна, к примеру, призналась мне, что даже любит перед сном поплакать. Поплачет, помолится – и делается легче, засыпает примиренная и успокоенная. Или положит уставшую голову на подушку и представляет, что половина подушки – зима, а на другой половине (если к стенке отодвинуться) весна – цветы, бабочки. Или же кровать – корабль в бурном море, и это путешествие. Или что будет через пять лет.

Один бунтует, другой примиряется, а третий думает, как бы все изменить, чтобы жить стало лучше.

Я знаю, ты девочка мягкая и добросердечная. Но девчонки вечно ведь жалуются на мальчишек. А они, поверь, не хуже – они просто другие. Я это дело исследовал с математической точностью, математика ведь – царица наук. Это тебе не мнения и загадки, но числа – гордые, точные, непреклонные.

Так вот, я подсчитал, сколько клякс и пятен в тетрадях, сколько каллиграфических строчек, сколько оторванных подметок приходится на девочек и сколько на мальчиков, сколько нестриженых грязных ногтей, сколько пропавших мячей, сколько дырок в чулках и разбитых окон, сколько синяков и повязок, сколько сломанных перьев и карандашей, сколько потерянных носовых платков и шапок, сколько драк (и кусков мыла), – понаблюдал за пятью десятками девочек и пятью десятками мальчиков.

Да, правда, числа непреклонны, однако же все не так просто. Мальчик говорит: «Вы только драки считаете – а посчитайте-ка ссоры, сплетни, жалобы и обиды». А девочка говорит: «Вы посчитали шишку на лбу, но это меня мальчик толкнул, и я упала. Вы посчитали мой разорванный рукав, а когда мы играли, я ведь говорила, чтобы за рукава не тянули. Это его клякса в моей тетради; это он взял мою резинку и потерял. Ну да, палец перевязан, но я укололась иголкой, когда штопала его носок, и палец у меня нарывает. Это все не в счет!»

И учительница все время жалуется: мальчики, мол, лодыри, грязнули и хулиганы. Но при всем при том с ними легче договориться. И девочки тоже: без мальчиков как-то тихо и даже, пожалуй, грустно.

Ну а вот вердикт царицы наук: мальчики в четыре раза подвижнее девочек. И в четыре раз шумнее. Да, не в сто, и не в тысячу, и не всегда, и не повсюду. Но в четыре раза громче, и подвижнее, и быстрее. Такова их судьба, мойра, ананке, именно так обстоит дело, нравится тебе это или нет. Беспокойный народец.

Поэтому вчетверо больше спешки, вчетверо больше подметок, заплаток и штопки, поэтому они все теряют и пишут косо-криво. Мальчишке ведь трудно усидеть на одном месте, невтерпеж писать, уроки делать. И уши грязные не потому, что только девчонки хотят быть красивыми (ушей все равно не видно, они под волосами), – мальчишке некогда умываться, невмоготу ему возиться с водой и стоять над тазом. А девочкам нравится сидеть, поэтому они и в тетрадях старательно пишут. (Бывают, конечно, исключения и отступления от правил.)

Мальчики другие, но не хуже. Поэтому не одни только жалобы и упреки, но и восхищение, и беспокойство за них, и дружба, и любовь.

Итак, он тебе нравится, очень нравится; ты волнуешься, как он будет жить, такой легкомысленный, он ведь хочет стать летчиком. Ты бы предпочла из двух зол, чтоб он стал моряком: тоже, конечно, бури и смерчи, но вода все же потверже воздуха будет, легче спастись. Ты бы хотела, чтоб он стал капитаном корабля, тогда ты поплывешь с ним вместе и будешь обращать туземцев в христианскую веру. Но самое ужасное, что он утратил веру – в зоопарке, перед клеткой с обезьянами. И его папа с мамой тоже не молятся и не верят в чертей и духов. Он даже хотел поспорить на плитку шоколада, что ада нет. Что же с ним будет, если самолет упадет или вообще он умрет?

Не бойся, не умрет. Тогда он заболел только потому, что съел кило вишен, четыре крутых яйца, три огурца, яблоко и еще что-то, я уже позабыл что. Но через два дня был совершенно здоров, вот так. Организм у него крепкий, поверь. И не такой уж он легкомысленный, как тебе кажется. Вчера (мы сидим за одним столом) съел всего пять кусков хлеба с творогом и потянулся за шестым, но махнул рукой и сказал: «Хватит». А вечером съел всего три ломтя, но как было не съесть – под простоквашу? Вывод: опыт идет ему на пользу. Болеть он не хочет.

И потом, ты ошибаешься, если думаешь, что самолет доверят кому попало. Если у кого-то разболелся живот от вишен, он не обязательно станет летчиком. Самолет – аппарат очень дорогой, его не доверят неумехе. Знаю, знаю, он вовсе не неумеха. Он такой смелый, и в волейбол играет, и на велосипеде, и не плакал, когда ему в драке досталось, и даже подрался как-то из-за тебя, когда мегерочка насплетничала и рассердилась, что он прочитал ее письмо. А как он красиво плавает! Сказал, правда, что не стал бы спасать девчонку, если бы тонула, но это он пошутил. Сама знаешь – он ведь смеялся. Ну как это мальчик признается, что у него доброе сердце! Вот еще, мальчик – и вдруг сердце; сразу скажут, что маменькин сынок и вообще чокнулся.

Да и самолеты с каждым годом совершеннее и безопаснее становятся. А он еще слишком юн, чтобы быть летчиком. Можешь ему посоветовать стать моряком, но не упорствуй. Ты сама говорила, что на море тоже штормы и подводные рифы; правда, есть шлюпки и спасательные круги. Но когда он станет летчиком, наверняка сбоку самолета тоже будут висеть какие-то штуки, и если вдруг авария, крыло оторвется – пересаживаешься быстренько в это спасательное средство и благополучно приземляешься. Можешь еще (но тоже осторожно) сказать, что будущему летчику стоит лучше учиться, а то останется на второй год, и тогда кто-то, кто к нему хорошо относится, окажется с ним в разных классах.

А вообще, ты права: никто не знает, что его ждет. Помню, давно, еще в российской армии, был один офицер – ужасный трус. Как атака и сражение, он тут же заболевал – и в лазарет. И что же? Получил раз увольнительную в город на две недели, радуется: безопасно, и в театр сходит, и вымоется, и выспится на удобной кровати. А что вышло? Поднялся сильный ветер, и ему на голову упала вывеска. Причем вывеска парикмахера. Причем дамского. Тогда (во время японской войны) еще не было рентгена. Ну и сотрясение, осложнение на мозг, еще что-то… в общем, пфф – и умер. Не от вражеской пули – от вывески дамского парикмахера полег.

И в другом ты права: летчику следует молиться. Но не волнуйся. Ты же видишь, какой он: и в волейбол хорошо играет, и плавает, и ворону подстрелил, и велосипед у него есть, и кучер доверял ему вожжи, и пять ломтей хлеба с творогом съедает, и в следующий класс все-таки перешел, – вот и болтает самоуверенно всякую ерунду, думает, что собаку съел в тех вопросах, над которыми люди сотни и тысячи лет бьются. Знание горделиво и высокомерно, вера терпима и кротка.

Он заблудился, сбился с дороги. Бывает. Ты собирала в лесу ягоды, грибы – и заплутала. Ну вот, попетляешь немного, испугаешься, но в конце концов выйдешь на дорогу или встретишь кого-нибудь, кто тебе ее укажет. А он спешит – и не грибы, а знания о жизни собирает да о делах человеческих, озирается по сторонам, ищет.

А бывает и так: затерялся в траве или в кустах мяч. Нет как нет. А ведь должен быть, вот только что тут был, куда-то закинули. Наконец: о-о-о, вот он!

Не волнуйся: он вырастет, повзрослеет – и вернется, обретет веру.

Даже хорошо, что он тебе открылся, не стал таить свои взгляды. Кто сомнительные и противоречивые мысли скрывает, врет, тот немногого достигнет. Нужно мужественно и прямо смотреть правде в глаза.

Хочешь повлиять на него? Попробуй, но мягко и доброжелательно. У ровесника больше возможностей. Взрослые слишком часто фыркают, а если и учат, то свысока и ворчливо; но в некоторых случаях не взвешенное, мудрое, опытное слово помогает, а теплый и задушевный совет ровесника.

Чем больше человек видит и чем дольше живет, тем меньше он уверен в себе. Жизнь велика и сильна – он мал и слаб.

Если ты захочешь еще со мной поговорить – пожалуйста, я всегда с готовностью…

Тиртей

Я встретился с этим стихотворением Анчица[33] полвека тому назад; оно сопровождало меня в разные времена, на разных житейских тропах.

А теперь мне представилась возможность поделиться им на радиоволнах – на следующие важные полстолетия.

Аристомен в святилище Афины

средь ночи щит, потрепанный в сраженьях,

повесил. И Мессения ликует,

а у спартанцев – ужас и смятенье.

От стен, дотоль не ведавших тревоги,

былую доблесть страх постыдный гонит,

уходят опозоренные боги –

Лаконику Аристомен пустошит

и в сердце Спарты целит рык победный.

Прервались там – о горе, горе! – игры

младых воителей; сплошные пораженья,

и неоткуда вынырнуть надежде.

Обед проходит в тягостном молчанье –

сковал уста кошмарный призрак рабства,

а старцы всё твердят, что нужно в Дельфы

гонцов отправить к жрицам Аполлона.

В святыню сына Зевса и Латоны,

где прорицательница языком туманным

приоткрывает над судьбой завесу,

гонцы из Спарты прибыли с дарами.

Но нет былой в них дерзости и спеси,

что застили глаза другим народам:

к земле прикован хмурый взгляд спартанцев,

и лица побледнели от позора.

Храм заполняют слуги Аполлона

в венках и белоснежных одеяньях,

глотает пропасть жертвенных животных,

и на треножнике в тумане воскурений

там Пифия. В пророческом экстазе

из уст ее плывут чудны́е звуки,

и слышен Аполлонов глас: «Свобода

и жизнь вернутся в Спарту от афинян –

их умоляйте вы…»

О приговор зловещий!

Уж лучше смерть от мстительных мессенцев.

Спартанцам – умолять?! Просить? Кого же?!

Завистливых злокозненных афинян?

Не признают здесь серебро и злато,

наряды и изысканные яства –

железо лишь. И за родную землю

в бою погибнуть – доблести нет выше.

Уж коль берется Спарта за оружье,

то ждут ее победы. Уступила

Аркадия, пал Аргос, а мессенцы

годами в рабстве спали. И в Элладе

одни Афины поперек дороги

стоят у Спарты и чинят ей козни,

занозою впились – и кровь сочится…

Нам их молить?!

И все же враг заклятый

пригнал войска под городские стены,

хвалясь, что кони пьют уж из Эврота; полёг в полях цвет воинов спартанских,

а значит, Спарте – смерть или неволя.

Да, смерть или неволя!

Впрочем, рано

нам умирать, и пусть в предсмертных корчах

трясется тело, дух покрыт коростой –

в больной груди не замолкает сердце.

Так лавра куст, измученный жарою,

листвою никнет, словно вправду умер;

но только ветер стаи туч пригонит

и хлынет животворный дождь потоком –

вернется лавр к жизни с новой силой,

и ветви вновь зазеленеют юно.

Не знаем мы неволи, и младенцы

спартанские свободными родятся.

Когда под кораблем волна вскипает,

позорно ли искать от бурь спасенья?

«Из рук Афин придет к нам избавленье,

из рук Афин свободу предвещает

нам Аполлон!»

И вот спартанский кормчий

обманом обошел мессенских стражей

и прямиком летит стрелой в Акрополь –

ведь в небе светит колесница Эрихтона[34].

И не взойдет еще растущий месяц,

как страшный гром с гор Аттики ударит:

Афина – с нами, Арес – богом Спарты, –

враг затрепещет пред таким союзом!

Гонцы еще в пути, а Спарта молит

богов, дозорных высылает к морю:

не видны ли спасительные флаги?

А может, с гор сбегут войска афинян?

Все тщетно! Дни сменяются ночами,

затишье, только стаи грифов кружат,

мелькнет порой вдали какой-то парус –

и прочь спешит, Лаконику минуя.

Все тщетно! И напрасно мýжи Спарты

к земле прикладывают ухо – тишь глухая.

Порой послышится: оружие бряцает –

но нет, то вол в ярме гремит цепями.

Полным-полно воды умчали реки,

а из Афин ни кораблей, ни ратей,

да и свои гонцы не воротились…

Лишь грифы с севера летят к Тайгету

и на его заснеженных вершинах

свой клюв кривой о голый камень точат.

Зачем же ветер из Милета дышит

весной и солнце золотит округу,

зачем цветами разукрашен город

и воздух напоён их ароматом,

коль Спарты сыновья полны неверья,

а дочери заламывают руки?..

Собрались люди по велению эфоров[35],

стоит пред ними муж, покрытый пылью.

«Приветствую богов твоих, о Спарта! –

он возглашает. – Я афинянин!»

Молчанье –

и тут же дружный рев многоголосый:

«А где войска?!»

Ответствует им: «Нет их,

меня лишь отрядили на подмогу,

пришел я к вам посланником архонтов.

Младое племя наше точит стрелы

против Мегары, потому решили

меня послать в поддержку братской Спарте,

поэта с лютнею, певца – Тиртея».

«Предательство! – кричит толпа. – Измена!

В беде ужасной вместо подкрепленья

нам шлют певца! Глумятся! Нет, не лютни – нам нужно крови, крови от Афин!..

Тиртею – смерть!»

И яростные крики

«Смерть! Смерть!» звучат со всех сторон,

сверкают мечи…

Но раздается: «Люди Спарты,

ведь безоружен я!»

И, устыдившись

желания убить, люд отступает,

но сердце бьется гневом и досадой.

Так, возмутясь, ревут Эврота волны,

когда им нужно в русло возвратиться.

Им тесно там – и вот они ярятся,

о камни бьются, мечутся, клокочут,

как если бы хотел отвесный берег

переломить их вновь.

Но вот замолкли –

и гость глядит с приязнью на спартанцев,

не испугался он ни стрел, ни брани

и говорит спокойно и достойно:

«Афинянин я – и готов я к смерти,

коль кажется вам, что пришли со мною

предательство, измена и бесчестье.

Но прежде, чем навек погаснут звезды,

позвольте распроститься мне с Элладой.

Последний звук во мраке растворится,

но эхо моей песни донесется

туда, в Афины, к берегам Илиса».

Такая тишь, что слышен шелест листьев

над прорицателем. Народ разгоряченный

не смеет отказать в последней просьбе

и, хоть обида сердце рвет когтями,

молчит угрюмо, проглотив угрозы.

Небесный свет чело Тиртея озаряет,

порыв наития его меняет облик,

красою несказанной наделяя.

А лютня дышит неземным прозреньем,

и звуки заполняют все пространство,

давая голос скорби и страданью,

как будто сам Эол взял в руки арфу…

И песнь летит – ужасна, как неволя.

ПЕСНЬ ТИРТЕЯ

Знаете край вы, в котором скалистые стопы

морем омыты, Олимп венчает главу?

Здесь кастальский источник кристально прозрачен,

розы льют аромат и поют соловьи.

Знаете край вы, что мужеством и отвагой

всех сынов своих славу стяжал вокруг,

храбро подставил грудь бурям и бедам

и убежден: никому его не покорить?

Знаете край, которому боги дали

дивную мощь и гармонию чудную слов?

Здесь вырос муж, львам разрывавший пасти

и у гидры мечом отсекший ее семь голов.

Здешних просторов ни силою, ни изменой

враг ни один доныне не смог осквернить.

Знаете край этот? Нет, не знаете! То Эллада,

знаю ее и знает Арес – героев бог.

Но отрекись от них, Эллада, земля святая!

Сыном твоим лишь свободный достоин быть,

а презренная Спарта врагу подставляет шею.

Пусть же придут мессенцы, трусов поработят!

И к городским вратам они повлекутся в оковах,

будут звенеть кандалы, возвещая вечный позор.

Или продай их в рабство, ну а девы-спартанки

пусть на вражеский пир наденут брачный наряд.

Пусть соберутся в круг под звучное пение флейты,

Спарты закат в хоре с недругом воспоют, Аристомена чело украсят живыми цветами,

грудью невинной прильнут к мохнатой груди.

Гордая кровь отцов в спартанцах иссякла,

могут они уповать лишь на помощь Афин.

Угрожает им враг – а они не способны

кровью отвоевать отчизну, свободу и честь!

Пусть же погаснет свет! На оскверненный город

пусть даже лучик солнца больше не упадет!

Пусть воцарится мрак и навсегда укроет

закабаленных спартанцев кромешный срам.

Реки, что мужеством вольных людей укрепляли,

пусть пересохнут – и в русло змея заползет!

Бьющие в этой земле ключи я проклинаю!

Память о Спарте пусть время сотрет без следа!

Тех матерей, что трусливых сынов породили,

Зевс, посрами! Их лица стыдом опали!

Пусть свирепые львы на куски разорвут их,

пусть заколют себя сами своею рукой.

Рухни, о Спарта, пока не изведана участь

страшная, пока еще лавр в венке не засох

и твои сыновья еще не стали рабами, –

на куски развались, чтобы бесславие скрыть!

Рухни, о Спарта, пока не пришли мессенцы,

предков не срыли могилы, не стерли величия след,

свежие кости не бросили псам на поживу,

праотцев тени не отогнали от этих стен!

И до того как опутают вас вражьи узы,

переломите пред домом доспехи отцов

и киньте в пропасть! Пускай никто не узнает:

были мечи у вас – не было пылких сердец!

* * *

Замолкла песнь, и на последних звуках

маэстро лютню расколол о камни.

Когда дразнил он льва, грозил смертями

и сердце разрывал сто раз позором,

когда сулил могилам разрушенье

и слал проклятья матерям и детям, –

народ молчал, окаменев от муки.

Когда же до конца допел он песню

и лопнула струна – раскатом грома,

что рушит скалы и корчует рощи,

всполохом молний, что дотла глубины

морские пепелят, кромсают небо, –

с холмов, предгорий, из домов, из храмов

«К оружию!» – единый крик раздался.

И вот уже со всех окрестных улиц

«К оружию!» – звучит тысячекратно.

Из-под земли как будто вышло войско,

как будто камни в рати обратились.

Воспламенил призыв к оружью Спарту.

Отброшены стенанья – жаждут битвы!

И вновь сильны, бесстрашны, дерзновенны,

несокрушимы, доблестны и грозны.

Уж город сотрясается от сечи,

мечей сверканье затмевает солнце,

и, ринуться готов на бой кровавый,

народ к певцу афинскому взывает:

«Веди же нас! Ты стоишь многих тысяч!

Умрем – не отдадим земли ни пяди!

Умрем – но наших жен не опозорят! Враг крови нашей жаждет – захлебнется!

Враг крови нашей жаждет – пусть получит!

Долой неволю! В рабстве нам не выжить!

Пусть вытечет вся кровь из нас по капле –

свободными погибнем, не рабами!»

«Веди, веди нас! – женщины взывают. –

Спартанки не чураются оружья,

а коль мужья в сражении полягут,

убьем детей и сами ляжем рядом».

И побежали…

Поле опустело.

Когда ж победу возвестили трубы,

то с почестями на щитах трофейных

несли кого-то.

Это был Тиртей.

Сам тащи, парень!

Нет, ребята, вы не подвели меня. Я хочу вас поблагодарить. И ничуть вы мне не мешали. Я обязан вам многими мыслями и воспоминаниями, я многому у вас научился. Минералогия важна, но человек не менее важен. И еще книги, но прежде всего – правда жизни.

Вы жалуетесь на школу? Я выслушиваю. На учителей? Ладно. На товарищей? Ну что ж. Люди разные. Этому достаточно одного хорошего товарища, а тот предпочитает всем скопом, громогласной оравой. Один любит все потихоньку да помаленьку, а другой – быстро и шумно. Один весел, другой серьезен. Тот робок, а тот самоуверен. Тот миролюбив, а тот задира. Пардон: у каждого свои достоинства и недостатки. Этот поет, этот рисует, тот легко щелкает задачки, а тот пишет блестящие сочинения. И прекрасно ведь, что все разные. А ты сразу: такой-сякой, никудышный.

Учитель кричит? Пардон, господа: а что ему остается? Он живой человек, у него нервы, у него недомогания, семейные хлопоты и камни в печени. Никто не орет ради собственного удовольствия, только чтобы голос сорвать. Учитель много требует? А разве он составлял программу? Разве его самого не проверяют и разве не отвечает он перед начальством за успеваемость в классе?

Плохо объясняет, скучно преподает? Пардон: а ты хочешь, чтобы именно в твою школу со всей Польши согнали исключительно Коперников, Скарг[36] и Словацких?[37] Чтобы тебе в угоду собрали по всей стране отборнейшие колумбовы яйца? Чтобы просеяли твоих ровесников сквозь густое сито и отобрали для тебя и для твоего класса исключительно изюминки?

А другие школы? Другие пансионаты в усадьбах? Пускай повсюду каждый день подгорают котлеты и сбегает молоко, лишь бы не у тебя – ведь ты делаешь честь уже самим своим присутствием! Пардон: если ты выковырял из булочки изюм, другому не достанется.

На свете два с лишним миллиарда людей; в Польше пять миллионов тех, кто жаждет получить школьные знания. Каждый имеет право на одного хорошего учителя и на свою порцию малинового пломбира. Так что прости уж: будет у тебя один замечательный одноклассник, а остальные так себе, поплоше. Чем богаты, тем и рады.

Не требуй слишком многого, не распоряжайся, не лезь напролом – ты не один. Ишь какая важная персона, всех осчастливил тем, что живет на свете! На уроке ему скучно, так он, чурбан, другим мешает. Эдакое раздутое, раскоряченное «я», спесивое и кичливое – мыльный пузырь.

В волейболе наседает, сам мажет, но другому не подает и еще упрекает товарищей, что проиграли. Он ведь, видите ли, светоч, уникум, суперчемпион, всемирный и олимпийский индюк, двуногий и спортивный идеал, да что там – он поистине ropalocephalus carcinematosus! Гм, что бы это значило? Сам не знаю. Какая-то болезнетворная бактерия. Я это со злости сказал, вырвалось. Так бывает: человека в гневе прорвет, он «немножко очень» разволнуется – и давай нести околесицу.

«Немножко очень» – это ты так сказала, помнишь? Взрослые говорят иначе, они точно знают, сколько в каждом отдельном случае следует волноваться.

Я где-то вычитал такой случай. Путешественник попал в африканскую деревню. Глядит – вывеска на английском: «Школа». Любопытно ему стало, как там негритята учатся? Оказалось, они знают английский язык, и притом хорошо. Путешественник спрашивает учителя, давно ли тот с ними занимается. Год, отвечает учитель.

– Год, всего год – невероятно!

– Да нет, школа уже давно открылась; мой предшественник проработал здесь девять лет.

– А теперь где же он, чем занимается?

– Так нет его в живых – съели родители учеников.

– Вы шутите?

– Нет, не шучу. Это ведь племя людоедов.

– А вы? Ведь и вас могут съесть?

– Запросто. Тогда департаменту просвещения придется прислать на мое место нового учителя.

Вот так вот, братец. Не ты на первом месте, а дело, работа! Такой вот добропорядочный гражданин. Взвесь-ка это по совести, не лукавя.

Мудрое, однако, слово – «взвешивать». Взвесь, сколько в тебе правды и справедливости, лжи и криводушия, сколько ума и глупости, взвесь, сколько в тебе горечи и ожесточенности, недоброжелательства и злобы, сколько пшеничной доброты, готовности помочь, бескорыстия, сколько ржаной честности, трудолюбия и доброй воли.

А ты бы хотел по родимым полям и нивам с удобствами и налегке, зайцем, задаром и чтоб галушки сами в рот запрыгивали?

Учитель несправедливо поставил оценку? Предвзято к тебе относится? Ты заслужил более высокой отметки? Если ты сделал все, что мог, огорчаться нечего. А уж учитель сам ответит перед историей.

А вот твое разгильдяйство и твоя лень – это минус. Ты не выучил урок, и даже если учитель не вызвал отвечать – минус. Думаешь, сошло? Нет – минус. Не школяр – гражданин опоздал в школу. В статистике гражданских поступков твоя клякса и твое опоздание – всё в минус.

Пардон: ну вот станешь ты врачом. И тоже опоздаешь: больной, мол, не волк, никуда не убежит, а он возьми да умри без медицинской помощи – и минус, в статистике прибавилось сирот. Или же ты летчик: опоздал на аэродром, не успел проверить перед вылетом машину – авария; ты свернул себе шею, на один самолет оборона страны стала слабее – минус. Ты запустил математику, и из-за твоих неправильных расчетов мост обрушился, фабричная труба развалилась, подводная лодка взорвалась и утонула – минус.

Спрашивает у тебя твой первенец: «Папочка, сколько будет шестью девять?» – а ты стоишь как баран. Сын, стало быть, у тебя спрашивает, а ты не знаешь. Если отец человек неученый – с малолетства тяжко трудится и в школу не ходил, – тогда не стыдно, но ты ведь при галстуке, в отутюженных брюках, и потому тебя спрашивают: «Папочка, сколько будет шестью девять?», «Папочка, а стол – это имя существительное?», «Папа, Миссисипи – это остров или полуостров?». А ты стоишь как баран, багровый от стыда.

Ты говоришь, у тебя еще есть время. Неправда. Там, за границей, учатся, строят дороги, фабрики, машины, броненосцы, чистые светлые квартиры. А ты что? Свое собственное ухо не хочешь вымыть, чтобы стало чистым? Отягощаешь статистику одним грязным ухом. Минус, гражданин хороший.

Ты говоришь, это трудно. И кривишься. Пардон: тот, кто хочет полегче и кое-как, лишь бы побыстрее, – дурень. Ты радуешься, что учитель захворал и целую неделю не будет уроков? А ты полюби то, что трудно. Сам тащи, парень!

Это вспомнился мне один давний случай. Электричества еще не знали, и я возвращался домой из школы на конке. Летом конку тащила по рельсам одна лошадь, зимой впрягали двух – по снегу ведь тяжело. Стою я, значит, со своим ранцем рядом с кучером, а он стегает лошадей кнутом, подгоняет. Те из сил выбиваются, тащат – да ведь снегу навалило. Жалко мне их стало. Говорю: «Что ж вы их бьете?» Он на меня покосился неприязненно и говорит: «А ты сойди-ка и сам тащи, парень, помогай, коли такой жалостливый! Слезай, коням будет легче».

Мне стало ужасно стыдно. На всю жизнь урок: не суйся, если не знаешь, как сделать лучше, не криви физиономию, раз не помогаешь, не критикуй, если сам не можешь иначе. Давай тащи, парень!

И это тебе не нравится, и то неправильно. В школе все не так. Все плохо, по-дурацки. Что делать? Сам тащи, парень! Или изобрети что-нибудь, как Эдисон – электричество. Или жди, терпеливо жди, когда у твоей школы вырастет зуб мудрости.

За собою следи первым делом. Спроси себя: что я беру и что сам даю? Не потом, когда-нибудь, а сейчас, теперь.

Ты попросил у одноклассника карандаш, резинку – помни: ты их должен вернуть. Тебе сделали доброе дело – и ты сразу же, причем не обязательно ему, можно другому. Берешь – возвращаешь.

Умная игра волейбол. Принимаешь, подаешь, берешь, пасуешь – все в общих интересах. Следишь за мячом, стараешься подать его тому, кто ближе, кто лучше и с большей пользой. Хороший гражданин.

А плохой гражданин сломал ветку, запустил камнем в курицу, насвинячил в тетрадке – испоганил белоснежную отечественную бумагу. Не лучше ли, чтоб остался образец для твоего сына: «Погляди, вот папина школьная тетрадь»?

Не любишь грамматику? Сопляк несчастный. Пардон: а хлеб ты ешь? Не немецкий брот, не французский пэн, а хлеб. Немцу корова дает мильх, французу – лэ, а тебе – молоко. Ты воздухом дышишь, не эром и не люфтом[38].

А вот ты за границей. Ничего не скажешь – красиво, богато. И солнце нравится, и небо. Но тут вдруг заграничный петух запоет. Вроде бы совсем как наш: старый – «кукареку», молодой – «кикирики», да чувствуется – не соотечественник, не земляк, не свояк… чужой.

Экзотическая страна – колибри, бабочки, ароматы, попугаи. Нет, серый воробушек или незабудка нам ближе. Пальма – это пальма, лицо у нее чужое, взгляд равнодушный, и вообще рядом с ивой она уродина. Комар, оса, клоп родимый – не муха цеце, не удав, не смертоносный паук.

А взять их деликатесы, лакомства, соусы, десерты и шербеты, изысканные вина, глясе и фрикасе. Поглощаешь, смакуешь, поскольку модно и престижно, но тоска берет: эх, краковской колбаски бы, зубровки, хрена, торуньских пряников да родимого бигосу!

Но будь начеку! Тут силки, ловушка, западня. Это еще не все. Жизнь – это не только тра-ля-ля и гоп-ца-ца, пляски и праздники, не только салют на параде и ленточки в петлицах. Снова повторюсь. Один задается вопросом: а что мне дадут? Что можно урвать? И при этом недоволен: маловато, бедновато. А другой: что я сам дам? Не что мне, а что я сам прибавлю?

Мы с вами подбирали осколки, окурки и бумажки, соорудили мостки – стало удобнее купаться, чисто, не порежешься, ноги в грязи не вязнут, еще и цветы политы – гражданский поступок, плюс, пусть и на малом участке. Ну да ничего, что по силам, то и сделали, чем богаты, тем и рады.

Нет-нет, вы мне не мешали, наоборот – помогли. И опять вспомнилось: «Сам тащи, парень!» Мне было хорошо с вами и «немножко очень» весело. Спасибо…

Поплюй-ка на ладони, парень, и не вороти физиономию, тащи! Тяжело, трудно? Чем больше усилие, тем лучше. Кислая мина – это страшная вещь. Да-да, страшная!

В заключение мне хотелось бы еще сказать… Впрочем, хватит. Ведь название – «Несерьезная педагогика» – обязывает.

Педагогическая публицистика

О положении детей

Из серии статей «Дети и воспитание»

Лето. Сад. Послеобеденное время.

Уже не десятки, а сотни улыбающихся детских лиц. Дети носятся, бегают взапуски, собираются группами, встают в круг, чтобы поиграть вместе, – галдят на весь сад.

Одни взрослые наблюдают за ними со снисходительной и доброжелательной улыбкой, другие – с гримасой недовольства и раздражения, и лишь в глазах немногих можно прочитать глубокую и болезненную задумчивость…

Восемь утра.

Снег, дождь или хорошая погода… улица. Дети идут в школу. До девяти часов движется толпа школьников и школьниц, в форме – гимназической или частных школ, в платьицах подлиннее или покороче, с более или менее набитыми ранцами.

Одни взрослые равнодушно проходят мимо этих самых юных тружеников, другие – их меньше – серьезно вглядываются в каждое личико, словно стремясь вычитать в нем, чтó это воинство принесет будущему, какие залежи сил, мыслей и чувств в себе скрывает…

Воскресенье.

Нищая улица в городе или в деревне, в предместье или в местечке.

Кажется, сколько булыжников в неровной мостовой – столько детских головенок. Ветер треплет светлые или темные вихры, солнечный луч заглядывает в черные или голубые, улыбающиеся или печальные глазки. Эта малышня лихорадочно живет каждой клеткой своего организма, с каждым ударом пульса растет и развивается, всей душой вбирает в себя окружающий мир.

Порой остановится какой-нибудь старичок, посмотрит недолго на солнце и на детей – и пойдет своей дорогой.

Дети – это половина человечества.

* * *

На столе патологоанатома лежит двадцатилетняя девушка. На бледном челе – мертвенность смерти, в сжатых губах – боль, а лицо сохранило задумчивое выражение. В молодой головке вспыхнул решительный протест против условий жизни, в молодом сердце скопились безумные страсти; неопытная, никем не направленная юная душа не сумела ни вступить в борьбу, ни приспособиться. Девушка лишила себя жизни, несмотря на религиозные запреты, несмотря на страх смерти, несмотря на всю устремленность расцветающего организма к жизни.

Не так много лет прошло с тех пор, как она была ребенком, бегала с ровесницами по саду…

* * *

Он опрокидывает еще рюмку. Пьяный туман застилает взгляд. Он знает, что катится по наклонной все быстрее, знает, что навсегда сбился с пути, загубил способности, похоронил идеалы, усыпил совесть. Горький пьяница двадцати пяти лет от роду.

Не так много времени прошло с тех пор, как он вместе с другими детьми спешил в школу…

* * *

Осужденному зачитывают приговор. Его ждут долгие месяцы тюрьмы. Общество прокляло свое дитя, осудило, выдворило за тюремную стену – признало существом вредным, хищным, враждебным. Он, в свою очередь, ненавидит и презирает тех, от кого отделен железной решеткой.

Не так много лет прошло с тех пор, как он бегал с приятелями по улице – шелковистые волосенки, открытая улыбка, невинный взгляд, – строил замки из песка и бросал камешки в воду…

Нищетой своей жизни эти жертвы сурово осуждают родителей и общество – осуждают недавнее прошлое.

* * *

Поэтому, говоря о детях и воспитании, мы обращаемся не только к родителям и воспитателям, но и к обществу в целом, ко всем людям, которым небезразличны жизнь и будущее тех, кто молод и совсем юн. Звучный голос педагогики должен быть слышен в особняках, в усадьбах и в деревенских избах, должен достигать ушей каждого, чтобы как можно чаще напоминать о том, что в наших руках находится будущее общества и счастье детей, напоминать об ответственности, которую мы несем за моральный уровень и благополучие тех, кто займет наше место на арене жизни.

Вера в силу воспитания – не иллюзия мечтателя, но результат многовекового опыта и многовековых исследований. Эту глубокую веру нисколько не пошатнула теория наследственности. Сегодня известно, что характер человека складывается из элементов врожденных и приобретенных. Но врожденные склонности не однородны; человек не рождается ни преступником, ни ангелом; воспитание делает его существом грязным или светлым. Под воспитанием мы понимаем не только влияние родителей, но и воздействие окружения, людей, мира, литературы, жизни. Семья может лишь придать направление этому воспитанию и либо подталкивает душу ребенка к острым рифам, где он разобьется и сгинет, либо через жизненные водовороты приводит ее к пристани любви, преданности, счастья.

Если семья не умеет или не хочет взять штурвал воспитания в свои руки, душа ребенка окажется во власти судьбы. Что пересилит: зло или добро, высокое или низменное?..

* * *

Ребенка признали человеком, существом, с которым следует считаться, которого надо не водить на поводке, а направлять – умело, осмотрительно, усилием разума, чувства и воли. Прежний деспотизм сохранился в воспитании, детский страх перед родителем со временем растаял – что должно занять его место?

«Любовь, уважение и доверие», – ответил рассудок.

«Ничего!» – ответили невежество, легкомыслие и лень.

И в семейные отношения вторглись хаос и разложение. Родители стали ребенку приятелями или прислугой. Отреклись от власти, отказались от руководства, отдали детей в чужие руки.

И вот мы обеспечиваем детей детскими садами, боннами и гувернерами, педагогами, обучаем их языкам, истории, алгебре, музыке, рисованию, пению и танцам, развиваем, а точнее – платим за то, чтобы другие развивали, – их ум…

А сердце?

Учим ли мы детей, как и для кого следует жить, указываем ли подросткам цель в жизни, помогаем ли в те переломные периоды, когда начинает формироваться их мировоззрение, когда они начинают оглядываться вокруг и искать, мечтать и стремиться; да и знаем ли мы, какими идеалами они руководствуются? Связывают ли нас задушевные беседы с глазу на глаз, когда они доверяют нам свои заботы и печали, спрашивают, как разрешить те сотни задач, которые подбрасывают им жизнь и наблюдения, а мы – утешаем, объясняем, поддерживаем?

Нет – душу ребенка мы с младенчества отдаем в чужие руки: интеллект вверяем школе, сердце – миру, окружению, книгам.

Что мы делаем для тела ребенка? Думаем ли о здоровых прогулках (не тех, что в коляске и ворохе одеялец и пеленок), о гимнастике, плаванье, гребле, следим ли за тем, чтобы дети рано ложились и рано вставали, разбираемся ли в гигиене воспитания? Нет, заботы о теле ребенка мы вверяем природе, но не той, что приносит воздух с полей и лугов, а той чахлой природе, что питается духотой школьного класса, сумраком детской комнаты и толчеей гостиной.

Есть истины, которые не требуют обиняков, потому что никого не порицают и никого не ужасают. Печальная картина нашего домашнего воспитания не должна погружать в безнадежную печаль и апатию. Проблема слишком серьезная, чтобы на нее удалось долгое время закрывать глаза; очень скоро она заявит о себе громко и решительно, займет первые строки повестки дня, проложит себе русло, возьмет власть в свои руки. И тогда уж каждого заставит обратить на себя внимание, поскольку, несмотря на всю серьезность, в ней звенит прелесть нежного детского смеха, ощущается мистическое очарование пророчества и веет от нее поэтической прелестью весеннего возрождения.

Из рубрики «Кадры»

Саксонский сад в сумерках.

– Отец умер, у матери денег нет; я сегодня еще ничего не ел. – А давно умер твой отец? – Год уже. – А долго он болел? – Долго. – А где лежал, когда болел? – Дома лежал, а потом у Младенца Иисуса[39]. – А похороны отца дорого обошлись? – Не знаю: на похороны дали те люди, что вместе с отцом работали.

– А скажи мне, пожалуйста, что твой брат делает? – Тоже газеты продает. – А третий брат? – Третий брат – это я. – А сколько тебе лет? – Восемь.

– Хорошо; а что делает твоя сестра? – Сестры еще маленькие: одной семь лет, другой пять. – Ну а ты почему не продаешь газеты? – Я продаю, просто уже поздно. – А та сестра, которой семь лет, почему не продает газеты? – Потому что она девочка.

– Ты был у отца в больнице? – Был, целых два раза. – Почему только два раза? – Он потом умер. От чахотки. – Откуда ты знаешь, что от чахотки? – Так мать говорила. – А откуда мать знает? – Не знаю.

– А что твоя мать делает? – Стирает. – В прачечной или по трактирам? – Нет, только когда удастся найти работу. – И давно она так стирает? – Нет, мать на фабрике работала. – На какой фабрике? – Папиросы делала. – А почему теперь не делает? – Потому что теперь работы нет, выгнали ее, и еще одну женщину тоже выгнали.

– А как же ты сюда, в сад, прошел?[40] – Попросил, чтобы пустили. – И десятку дал? – Нет, не дал. – И тебя пустили? – Сказали, чтобы ничего не ломал. – И ты не ломаешь? – Буду я еще всякие ветки ломать.

– Ты сегодня много заработал? – Вот. – Много: посчитай, сколько тут денег; ты умеешь считать? – Сорок шесть грошей, да еще я брату восемнадцать отдал. – А брат что сделал с этими деньгами? – Ничего, матери отдаст. – А что мать сделает? – Купит что нужно, остальное припрячет. – А зачем мать деньги прячет? – На зиму прячет, потому что зимой мало газет покупают. – И много уже мать накопила? – Я не знаю.

– А где твоя мать живет? – Мы все на Окоповой живем. – И ты сам дойдешь до дому? – Я на Маршалковскую[41] пойду. – А что ты там будешь делать? – Там брат. – А почему брат сюда с тобой не пришел? – Потому что он на улице больше заработает. – А почему ты не на улице? – Потому что у меня номера нет. – Что значит – у тебя нет номера? – Что нельзя. – А что тебе сделают, раз нельзя? – В участок заберут. – А ты уже бывал в участке? – Нет еще. – А ты боишься в участок попасть? – Там не бьют. – А откуда ты знаешь, что не бьют? – Ребята говорили. – А ребята откуда знают? – Они уже были в участке.

– А у тебя тут не отнимут деньги? – Я не отдам. – Но ты маленький. – Если какой-нибудь мальчик пристанет, я ему дам шесть грошей. – А если он у тебя всё отберет? – Всё не отберет.

– А почему отец не пошел сразу в больницу, когда заболел? – Потому что отец боялся, что там режут. – Больных режут? – Нет, когда умрешь. – А отца резали, когда он умер? – Я не знаю.

– А почему ты сказал мне, что сегодня ничего не ел? – А так все ребята говорят. – Я знаю одного мальчика, который так не говорит. – Значит, есть не просит. – А что ты сегодня ел? – Чай пил и хлеб ел. – С сарделькой? – Нет, сарделька шесть грошей стоит. – А с чем ты ел этот хлеб? – С чаем.

– А когда отец был жив, вы богатые были? – Богатые, у нас была комната, и зеркало, и собачка. – А большая была собачка? – Нет, вот такая, маленькая. – И что случилось с этой собачкой? – Сдохла. – А что с зеркалом случилось? – Мать продала. – А долго собачка болела? – Нет, совсем не болела. – А почему сдохла? – Я не знаю. Когда ей мальчик камнем лапку перебил, она все на трех лапках бегала и бегала, такая была милашка.

Читательнице «Голоса»

Вы пишете:

«Мальчик заболел оспой; эта болезнь сделала его почти полным инвалидом. Работать он не может. В семье Ежаков стал обузой. Отец над ним измывается, хотя ребенок спокойный и послушный и по хозяйству старается помочь, как умеет. Несколько недель назад несчастный пытался покончить с собой и его, едва живого, вытащили из Вислы. Теперь у него одна мысль: как бы лишить себя жизни. Каким образом можно облегчить долю этого ребенка, как в данном случае поступить?»

Поскольку вы обратились ко мне, вот мой ответ.

1) Если бы у нас, подобно тому как это устроено в цивилизованных странах, существовала обязательная прививка от оспы, мальчик не стал бы инвалидом, мог работать.

2) Если бы у нас, подобно тому как это устроено в цивилизованных странах, было достаточное количество приютов для инвалидов, можно было бы поместить его в такой приют. У нас же подобное возможно только по основательной протекции.

3) Можно привлечь отца к ответственности по суду за издевательства над мальчиком. Без протекции его можно посадить под арест на семь дней. Однако облегчит ли это участь ребенка?

4) Если мальчик покончит с собой, Ежаки будут отвечать перед судом за то, что плохо смотрели за ребенком.

Если вы способны сочувствовать несчастью и если глаза ваши способны видеть, загляните в другие дворы, и вы обнаружите там таких Ежаков и им подобных – десятки тысяч – и тогда уж не будете спрашивать, что делать с этим одним.

Если по протекции или в результате других усилий вам удастся запихнуть его в какой-нибудь сомнительный приют, то тем самым вы отберете место у другого Ежака, который беднее на одно сострадающее его участи сердце.

Об этом следует как следует поразмыслить, чтобы хорошенько понять…

Больничные зарисовки[42]

Надо бы написать какое-нибудь предисловие или вступление. А то – ни с того ни с сего…

А может, без предисловия – может, потом, когда мы уже немного познакомимся? Ведь именно так происходит в жизни, когда люди случайно встречаются: вперед потолкуют об одном, о другом, потом разговорятся. И лишь после: «Я такой-то, думаю то-то и стремлюсь туда-то».

Так что – обойдемся без предисловия…

I

– Фамилия ребенка?

– Радецкий Казик.

– Возраст?

– На Всех Святых[43] полтора года исполнилось.

– Адрес?

– Твардая, пятьдесят три.

Ребенок с утра резвый, играет, после обеда – немного температурит, а ночью уже такой горячий, что не удержишь, рукам больно. Головку держит неподвижно, пальцем показывает на ушко. Полгода назад из ушка текло – тогда тоже была высокая температура. Когда первый раз желёзки выскочили на шее, мать йодом помазала, потому что так женщины посоветовали, – желёзки спрятались, а второй раз йод совсем не помог. Поэтому она пришла к доктору.

– Остальные дети здоровыми растут?

Ну, как… было двенадцать. Четверо живы, восемь умерло.

Первый умер сразу после рождения.

Второму было тридцать две недели – такой был пухлый, веселый, совсем не болел. Вечером его в колыбель положила, а утром мертвый – уснул, как куренок.

Третий растет.

Четвертому было около года, когда умер, – какие-то шишки у него на теле вылезли.

Пятый умер от кори.

Шестой жив.

Седьмого дифтерит задушил.

Восьмой непонятно от чего умер – она не знает.

Девятый растет.

Десятый и одиннадцатый умерли от одной и той же болезни: животик начал раздуваться, потом ножки раздулись.

А двенадцатый жив…

Муж кашляет, сколько она его помнит, а квартира всегда была сырая.

– И этот Казик тоже выглядит, как будто не жилец, правда же, пан доктор?..

Восемь раз она зря рожала и крестила, в полицейский участок заявляла, грудью кормила – много боли вытерпела, много ночей недоспала, – потом в деревянный гробик укладывала дитя холодное и неподвижное, и черная земля сыпалась на крышку гроба, и жестяной крест ставили. Больше не посадит его отец на колени, вернувшись с работы, – не будет малыш улыбаться и отца за усы дергать.

Восемь гробиков под землей; а у Казика, девятого, из ушка течет и на шее желёзки…

Вот вам первая больничная зарисовка – когда их больше наберется, тогда напишу предисловие. Кровавое предисловие.

II

Новис Генек с Охоты[44], от роду восемь месяцев, сын поденщика – тоже двенадцатый по счету ребенок, как и Казик Радецкий.

Там умерло восемь, а четверо растут; тут умерло восемь, а четверо растут. Там одного дифтерит задушил, у двоих животик раздулся, у одного шишки на теле вылезли; а тут один умер от чирьев, а остальные – потому что заходились.

– Что это значит – «заходились»?

Ну, от крика заходились. Родился, плачет, спать по ночам не дает; мать кормит грудью, а он все одно голодный, мать еще молоком поит, а он все одно кричит. Даст ему касторки – пару дней все хорошо, а потом снова заходится.

Потом вроде уже все налаживается: ребенок толстенький, ножки и ручки пухлые, с перевязочками – и веселый, и умненький. Положишь – лежит, смотрит по сторонам – спокойно, словно блинчик, – ночью два-три раза покормишь – и спит до утра, и не слышно его. И так два, три, четыре месяца.

Потом вдруг понос – не так чтобы очень сильный, три-четыре раза в сутки; но она уже знает, что это значит. Не успеешь оглянуться, начнется рвота, – и за пару дней ребенок превратится в тряпочку – дряблый, тощий, сморщенный, скукоженный, – можно подумать, подменили его, совсем другой стал.

И голодный! Рот делается такой большой – хоть руку туда запихни, весь кулак – и сосет. А дашь ему грудь – рвет его, и кричит не своим голосом.

Правду говоря, она пришла только для того, чтобы потом свидетельство о смерти от доктора получить; а лечить – семерых уж лечила, ничего не помогло. Или не знают они этой болезни? Одного лечили порошками – и ничего, другого каплями – и тоже ничего, разве чудо какое случится…

Время от времени полиция поймает, а пресса сообщит, что схватили преступницу. Ведьма брала «на содержание» младенцев, морила их голодом, а потом или в печи жгла, или в канаву бросала. Фабрикантша ангелочков! Но вот: схватили, посадили в тюрьму – она понесет заслуженное наказание! Справедливость восторжествовала. Если бы сегодня судили очередную Скублиньскую[45], я бы доказал – если не судьям, то всем самостоятельно мыслящим и чувствующим людям, – что женщина невиновна.

Вот родная мать, которая слезами полила каждый гроб, пока наконец слезы в ее печальных глазах не иссякли, которая не морила голодом своих детей, лечила их – за последний грош молоко «прямо из-под коровы» покупала, – стоит теперь с восьмым по счету, беспомощная, и ждет чуда.

И было бы чудом, если бы при чудовищном хаосе общественного хозяйства, при преступном способе удовлетворения общественных нужд – у нас имелись бы больницы для подобных Генеков и школы для их матерей.

III

– Что вы хотели?

– Я за свидетельством о смерти.

– Я лечил ребенка?

– Да, жена приходила месяца два назад.

– Не дам свидетельства!

Почему? Два месяца назад она приходила дважды. Первая запись в карте – «состояние тяжелое», вторая – «состояние улучшилось», потом двухмесячный перерыв, а теперь вдруг – свидетельство о смерти.

– Я не знаю, от чего умер ребенок: может, его отравили?

– Да кто ж станет дитя травить?

Тадек Павицкий от рождения был слабенький; посадишь – упадет. Аппетит хороший: дай ему волю, больше отца бы съел. Но все как-то чах. Да, наверняка это была чахотка. Из пятерых детей в живых только двое осталось – и те слабенькие.

Мансарда, холодно – ночью вода замерзает; жена ходила к соседям греть бутылки с водой, прикладывала малышу к ногам. Печку поставили, чтобы немного просушить комнату, но как погаснет – снова холодно, а все время топить не будешь: работы-то нет.

Малыш кашлял, в последние дни что-то его душило, и глазки гноились, и жажда сильная. Жена прийти не может, сама болеет.

– Пан доктор, вы же сказали, что без грудного молока он умрет. Несколько дней его одна женщина кормила; но она брезгует чужим ребенком. Да кто ж станет дитя травить?

И вот стоит безработный горбатый сапожник, умоляет дать свидетельство о смерти ребенка; потому что без свидетельства не похоронят.

Закон стоит на страже, общество бдит, заботится о своих покойниках. Разве когда-нибудь бывало так, чтобы на кладбище места не хватило? Одно кладбище заполнится, так еще земли прикупят. Один пуд бланков свидетельств о смерти закончится, другой напечатают. Чтобы каждый получил то, что ему причитается, чтобы хватило, – чтобы никто себя после смерти ущемленным не чувствовал.

Частный доктор не выдаст свидетельство о смерти – выдаст районный, – уж кто-нибудь да выдаст, потому что оно, видимо, нужнее, чем больницы, теплые квартиры, хлеб. Может, отец ребенка отравил? Преступник!

IV

– Я бы хотела, чтобы он пожил немного, отца дождался. Отец его еще не видел. Пусть бы на сына хоть раз посмотрел… Бедняжечка ты мой… Как раз должен был родиться, когда отца в армию забрали.

А как Стасику еще пожить, если в нем этой жизни – что в бабочке, бьющейся о прогнившие стены подвала, куда ее ветер загнал через маленькое зарешеченное окошко. Нет, не увидит отец Стасика, разве что совсем скоро из армии вернется, а он уж полгода как не пишет.

– Я, наверное, ночью буду ему каждые два часа грудь давать, а днем попрошу, чтобы его водичкой поили, раз вы, пан доктор, говорите, что коровьего молока ему нельзя… Но послушают ли? Надоест им ребенок – что угодно ему в рот сунут, лишь бы не кричал.

Известное дело: чужие люди. Хорошо, что с ребенком не выгоняют.

– Бедняжечка ты мой. – Она заворачивает Стасика в платок; бледное личико трехмесячного старичка морщится от плача.

Страшные эти лица стариков-младенцев – увядшие, с заострившимся подбородком и запавшими глазами.

Идет мать на Тамку[46] к монашкам за бесплатными лекарствами. А где-то далеко-далеко раздается команда:

– Бегом марш! Раз-два, раз-два! Левой-правой, левой-левой!

И бегает солдат Дуда по плацу казармы, и боится не попасть в такт. Барабанщик[47] бьет в барабан, а жена Дуды бежит на Тамку к монахиням за бесплатными лекарствами, чтобы Дуда хоть раз своего сына увидел, а Стасик – хоть раз – отца.

V

– Сможете через два дня принести ребенка?

Мочь-то она может, но снова полдня потеряет. Кабы он один был, так можно было бы с ним возиться. Но другие плачут, есть просят.

– Сколько лет старшему?

– Двенадцать лет; по дому все умеет, но ребенка принести не сможет, у самой в чем только душа держится.

Мужа арестовали; он как раз мимо фабрики Хантке[48] шел, вот и забрали. Говорят, теперь в Творки[49] повезут или что; видать, с ума у них там сошел…

Ребенок во время осмотра не плачет, понимает, что мать ради этого ощупывания потеряла заработок за половину дня: она стирает белье.

Ребенок не плачет, улыбается и тянет к доктору ручки.

– По отцу скучает, – говорит женщина.

– Понимаю, голубушка, – отвечает доктор.

Мгновение тишины – только перо скрипит по бумаге.

– Каждые два часа давайте ложечку этого лекарства.

Когда же мы, черт возьми, перестанем прописывать салициловую кислоту от бедности, от эксплуатации, от бесправия, от сиротства – от преступления? Когда же, провались оно все пропадом…

– Ночью тоже давать лекарство?

– Ночью? Нет, ночью не надо. Пускай спит…

– Спасибо, пан доктор.

VI

– А это не чахотка у Фредека? Жена чахоточная, а малыша целует. Как же матери родное дитя запретишь целовать.

– Жену в больницу надо.

– Да была она. Лежала-лежала, потом выписали. Говорят, для тех, кому можно помочь, мест нет, так какой смысл держать ту, которой все равно уже не поможешь. И то правда. Доктора старались, ничего не могу сказать, но не вышло у них.

У Фредека всего лишь воспаление легких.

– Плохо, когда мать болеет. Летом старший мальчик выпал с третьего этажа. Говорили доктора, что печень у него испортилась, но теперь уже здоров. Хотя как здоров: на ухо жалуется; верно, уколы какие-нибудь нужны, но некому заняться…

И так всегда: спрашиваешь, как ребенок заболел, а в результате узнаёшь, что жена больна, что муж без работы, всякие на первый взгляд лишние детали, которые отнимают время, а о том, о чем спросил, так ничего тебе и не скажут.

– Пока дети здоровы, на них внимания не обращаешь. Здоровы – и ладно. У богатых-то по-другому…

И снова: жена больна, или муж без работы, или хозяин денег требует за квартиру – а чаще всего все это разом. Сведения для врача вроде как лишние.

– Каждые два часа по ложечке, – звучит как насмешка, как печальная жалоба на собственное бессилие.

VII

– Быдло!..

Или:

– Стоит ли ради них стараться?..

Решительно не стоит…

Сами подумайте: врач, такой ученый, такой преданный своему делу, – бесплатно спрашивает, чем ребенок болен, – даже бесплатно осматривает, приехав с бесплатной скорой помощью, – даже рецепт совершенно бесплатный выписывает – и говорит:

– Придете через два дня и принесете ребенка.

А мать закутывает ребенка в платок, уходит – и нет ее. И не знаешь, что дальше было: помогло лекарство, стало хуже, ничего не изменилось?

Порой болезнь врача заинтересует, он просит:

– Голубушка, придите, пожалуйста; только обязательно, хорошо?

– Хорошо, – отвечает мать. Неделя, месяц – ее и след простыл. А ведь бесплатно…

Стоит ли ради них стараться?..

Придет такая мать через пару месяцев с другим ребенком или тем же самым, снова заболевшим, – спрашиваешь: «Почему вы тогда не пришли?» – говорит, что сама заболела, или мужа в больницу забрали, или не на что было лекарство купить, так что постеснялась прийти; или белье по домам стирала, потому что муж не работает, или не с кем было детей дома оставить, или хозяин из квартиры выгнал, так что пришлось детей к сестре отвести. У каждой отговорка найдется.

А бывает и так: мать запрет детей в квартире, а сама побежит с больным ребенком в больницу за советом. Но доктор как раз опоздал или привратник не захотел пустить, требовал десятку на пиво; она прождала два часа, а дети тем временем подожгли дом либо из окна выпали. В газетах напишут: «дети без присмотра» или «преступная небрежность», полиция составит протокол, и мать предстанет перед судом…

Так что лучше спрашивать:

– Вы сможете прийти с ребенком через неделю?

Дети постарше иногда приходят сами. Бледненькая Казя, у которой часто головные боли и бессонница, приходит, а что касается остальных четверых – мать занята, шьет сорочки «в интендантстве». Еще приходит Эстер – лечит маленького брата, пока мать торгует на базаре.

– Повтори, Эстер, что ты должна сделать?

– Я куплю четыре бутылочки, в каждую налью пополам воду и молоко, заткну ватой и поставлю в кастрюльку…

– А с соской что сделаешь?

– Соску положу в кипяченую воду и прикрою крышкой, чтобы не пылилась.

– А с руками что сделаешь?

– Руки вымою мылом и вытру чистым полотенцем…

Эстер уже тринадцать лет, и она вырастила троих детей. Эстер могла бы многому научить одну мамашу с Маршалковской улицы…

VIII

– Это очень опасная болезнь?

– Очень.

– А выйдет он?

«Выйдет» – это значит «выздоровеет».

У ребенка дифтерит, воспаление легких после кори, английская болезнь[50] с рождения и «сорок» зеленых вонючих испражнений в сутки; из уха течет, на глазу чирей – и прямая кишка выпадает.

Ребенок еврея-извозчика, кажется, с Милой улицы, а может, с Низкой.

Мать делала все, что было в ее силах: прикладывала мешочек с крупой, купила на шесть грошей касторки и на десять – «винца, рвоту вызвать»; соседка ставила банки, фельдшер спринцевал горло, два раза «делал пар». К ногам прикладывала бутылки, а компрессов опасалась – как бы сыпь не намочить…

– Последнюю подушку продам!

Нищету, которая берет ребенка за горло и душит, невежество, которое придавливает ему грудь тяжелым коленом, смерть, шествующую с такой невероятной уверенностью, с таким безразличием, – все бессилие вековых знаний мать надеется побороть последней подушкой. Мелодрама!

– А этот чирей на глазу давно у него?

– На глазу? Да это ерунда, глупости. У того, что дома, здорового, такой же чирей на глазу.

– Глупости… Это вы, голубушка, глупая!

И забитая, нищая еврейка из бедного деревянного домишки, привычно унижающаяся перед дворником, эта грязная, безграмотная, голодная, оборванная, не спавшая много ночей женщина вдруг чувствует себя оскорбленной в своем человеческом достоинстве.

– Глупая?.. Была бы я богатая, так небось за умную бы сошла.

Такую пощечину врачу может отвесить только вспышка осознанного отчаяния.

«Была бы я богатая…»

За границей есть больницы для детей, потому что там чиновники честные: им не разрешают красть…

IX

– Столько хлопот, пока вырастишь.

– Что поделаешь, голубушка…

Порой навалится усталость. Кажется, куда-то подевались центральные улицы, дома с ваннами и комнатами для прислуги – остались одни трущобы с коридорами и душными клетушками, в которых любой здоровый младенец заболеет, а слабый – умрет. Кажется, что замерло уличное движение со всем его живописным шумом, и только бредут в серых сумерках серые фигуры сгорбленных изможденных женщин, и каждая несет в больницу замотанного в платок больного ребенка. Траурная тишина. Две вереницы: в одну сторону и в другую. У каждой матери, возвращающейся из больницы, – белый клочок бумаги – целительный рецепт.

Забываешь о том, что в это же самое время в театре репетируют новый спектакль, в мастерских шьют платья для завтрашнего бала, в банках служащие выписывают чеки тем, кто собирается провести зиму в теплых краях. Нет, ничего этого не существует – одни лишь матери, согнувшиеся под бременем своих детей, семенят в больницу и обратно.

Спокойная улыбка, радость жизни – все попряталось, затянуто тучами, испуганно дожидается весны; в мире воцарился тревожный холод.

– Я могу прописать капли, но их нужно каждый раз запивать сливками.

– Откуда ж я на сливки возьму? Полпинты молока покупаю для грудного… Хоть бы его до лета как-нибудь дотянуть, а там, может, сестра на пару недель в деревню заберет…

X

Много молока, так что она и своего младенца кормит, и еще одного взяла на содержание. Ее ребенок беленький, чистенький, а чужой весь в какой-то коросте. Она обоих кормит одинаково и купает одинаково, а теперь у той матери к ней претензии, что ее ребенок запаршивел. Она пришла убедиться: может, для чужого ребенка ее молоко слишком острое, а может, у ребенка дурная кровь или еще что.

Кровь у чужого ребенка дурная, он тяжело болен, хуже того – болезнь заразная.

Таких детей нельзя кормить грудью. Она должна непременно прислать сюда мать ребенка – та, вероятно, тоже больна. И сама должна следить, не появятся ли прыщики на соске. Придется прийти к врачу еще не один раз, вместе со своим ребенком, потому что и он мог заразиться.

Женщина пришла через неделю, но одна: на груди выскочил прыщик.

– А ребенок?

– Здоров, не хотелось тащить его в такой мороз.

– А тот ребенок?

Отдала матери. Она еще ругалась…

Я отправил женщину к врачу по венерическим заболеваниям: прыщик на груди – это сифилис. Сколько людей пострадало, какова цепочка заражения – неизвестно. Врач видит только мелкие фрагменты жизни, и нелегко ему придется, если он обладает живым воображением и из этих картинок невольно выстроит живую и полную картину.

XI

В окно «Скорой помощи» упал сноп солнечных лучей. Ребенок, которого мать держит на коленях, дернулся, зажмурил глаза и расплакался. Младенцы боятся солнца, а старшие любят его, радуются, улыбаются.

– Почему он испугался солнца?

– А он его никогда не видел, – отвечает мать.

– Вы живете на цокольном этаже?

– Если бы… Раньше жили, но теперь хозяин его сдал, а нас переселил в подвал. Под потолком одно маленькое окошко. Мой там сторожем. Все больные от этой сырости.

От одежды, волос ребенка пахнет сыростью и затхлостью.

Житель подвала мечтает о цокольном этаже. Санитарным состоянием квартир ведает околоточный надзиратель. Уплатив ему три рубля, хозяин может дальше калечить людей и убивать десятки детей. Рассуждая о самоуправлении в городах, больше всего спорят, какие права должны быть у местного языка, а какие – у государственного. Написаны толстые тома законов, предписаний. Наивные полагают, что все это – не более чем недоразумение.

XII

Четырнадцатилетний мальчик самостоятельно пришел в больницу.

– Болею я.

Болеть – это когда что-то болит, да так, что человек с постели встать не может. А этот болеет, хотя ничего у него не болит. Холодно ему было, так, что всего трясло, а сейчас не трясет. Ходить может, ничего не болит – но болеет.

Мальчика выругали и выставили за дверь:

– Придешь в больницу, когда заболеешь.

Он пришел.

Если он еще способен думать, то, наверное, предполагает, что его и сейчас выругают и выставят: больница только для тех, у кого что-то болит.

Из-под чудовищной усталости, написанной на его лице, проглядывает приятное удивление.

Значит, тиф. Понятная болезнь, хорошая. Здесь его не примут, потому что это детская больница. Надо сесть на трамвай и поехать туда, где примут. Дадут постель, чистую рубашку – будет лучше, чем у хозяина в пивной…

Лежала у нас двенадцатилетняя еврейская девочка, которая за полрубля в неделю работает в кондитерской с шести утра до двенадцати ночи. Иногда и на ночь не возвращается домой, потому что живет далеко.

Когда врач впервые после перенесенного тифа разрешил ей встать, она умоляла, чтобы ей позволили полежать еще один день, – так удобно ей было на сеннике, и так она боялась, что слишком быстро из больницы выпишут.

XIII

– Ой как страшно. Дурачок ты мой маленький, не бойся. Не плачь, не плачь – не бойся: пан доктор сделает тук-тук; а папа тебе петушка купит – папа кукареку купит. Ну же, не плачь, детка.

Совершенно дурацкая болезнь: вчера вырвало дважды, вечером была высокая температура; мать дала касторку, и сегодня температуры нет.

– Очень хорошо. Есть два дня не давать – и все.

– Золотко ты мое, сейчас мамочка тебя оденет.

Женщина спешит, смущенная, что только зря голову пану доктору морочила.

И оправдывается:

– А то мой велел к вам идти – у нас уж двое умерло от рвоты, он теперь боится.

И шуршит банкнота, запихиваемая в копилку больничной кассы.

Другие женщины смотрят на нее с завистью: богачка. И – с гневом: только время своими глупостями отнимает, а им ждать приходится.

XIV

Они живут недалеко от больницы, так что времени на визит уходит немного. Не очень верят в лекарства, которые доктор прописывает, да и откуда такой вере взяться?

Сначала пришла одна, с четырехмесячным Марианеком – доктор сказал, что просто насморк. Через несколько дней пришла снова – доктор сказал, что теперь уже бронхит. Пришла в третий раз – воспаление легких.

То же самое у трехмесячной Каролинки – один в один.

И с чего им верить в лекарства? Если приходят, то только потому, что времени это много не займет, – живут напротив больницы, а за лекарством мальчик сбегает к монахиням. Надо же как-то спасать, раз Бог дал: одной – Марианека, другой – Каролинку.

За Марианеком присматривает десятилетняя сестра, а за Каролинкой – двенадцатилетний брат. Матери стирают белье.

Обе живут на одном цокольном этаже, муж одной работает в ратуше, а другой – где-то в провинции.

– Ясное дело – когда дитя за дитём смотрит, так и до беды недалеко.

Без грудного вскармливания на цокольном этаже вырастить ребенка – у самого мудрого доктора руки опустятся, а тут за дело берется двенадцатилетний мальчик!

Что же их ждет впереди – два гробика? Порой, вопреки логике, таким Марианекам удается протянуть год, – и тогда уж их только корь или коклюш способны с кривых ножек свалить – в могилу.

XV

У маленькой Гилярии запущенная корь – ее мать об этом знает.

Ходила на поденную работу к богатому бондарю; у богатого бондаря – мастерская и собственный дом.

Дети бондаря заболели корью, а Гилярия ходила к ним играть.

– Богатых детей не пустили бы к больным, побоялись бы заразить. А Гилярия и молоко за ними допивала. Вот и заразилась.

– Ничего с ней не случится, – твердила жена бондаря.

Ну да, корь – не такая уж смертельная болезнь. Но мать дома сидеть не может, надо работать.

– Когда мама рядом, то и одеяльцем прикроет, и попить даст. А так – запустили мы корь.

Гилярия чахнет, кашляет, худеет, температурит, аппетит пропал.

Отец Гилярии умер от чахотки – небось в отца уродилась…

Сколько часов понадобилось этой простой женщине, которая в своей жизни не прочитала ни одной, даже самой короткой, книги по медицине, – сколько горьких часов ей понадобилось на размышления, – чтобы так логично, так по-научному, так безошибочно понять и сформулировать корень и причину болезни ребенка. Какая страшная школа жизни у нее за плечами, если сегодня она говорит так спокойно, так отстраненно, словно не о своем родном ребенке.

Где же твои когти, мать, где же твои зубы? Материнские когти и зубы цивилизация сточила – нерушимыми тюремными стенами, за которые упекли тех, кто, словно тигрицы, готовы были защищать свое потомство. Вместо этого цивилизация подарила матерям молитву.

У тигров нет ни костелов, ни ружей, стоящих на страже порядка и справедливости.

XVI

– Голубушка, эту болезнь нельзя вылечить дома. Лекарствами тут не поможешь. Прежде всего нужны сухая квартира, много света и воздуха, хорошее питание – молоко, яйца. Врач должен каждый день ребенка осматривать, записывать – лучше становится или хуже. Температуру надо измерять два раза в день.

Одним словом – больница.

У Янинки на глазах слезы, мать тоже слезы кулаками вытирает.

– На все воля Божья. В больницу так в больницу.

– У управляющего нужно взять бумагу, а в школе – метрику.

– Хорошо.

Назавтра приходит:

– Янинка не хочет в больницу, боится.

– Стыдно, Янинка: такая большая девочка. Школьница. В больнице хорошо, весело. Там много детей – будешь с ними играть, в сад можно выходить, мячик бросать. Ну что, пойдешь? Там ты выздоровеешь, мама не будет плакать.

Больница начинает напоминать рай на земле.

– Ну что, пойдешь в больницу?

Сад, мячик, дети, молоко…

– Пойду…

Через три дня снова появляются.

– Не взяли нас – сказали, что мест нет.

Вот теперь они действительно поверили, что в больнице хорошо, что там – рай на земле. Но не каждому суждено попасть в рай.

XVII

Доктор только ухо приложил и сразу сказал, что Антося живет в сырости, что у нее болели суставы, что она бегать не может. И про мать сразу догадался, что тоже, вероятно, недомогает, а в дождливые дни у нее кости ломит.

Как же не поверить тому, что он говорит о будущем?

А говорит доктор печально, словно ребенок уже одной ногой в могиле.

– Антосю нельзя бить, потому что это не лень, а болезнь, к тому же тяжелая. Женщинам, которые станут говорить, что это чахотка, – не верить, пиво с растительным маслом – не давать. И время от времени на одну-две недели класть в больницу, занимать какой-нибудь легкой работой, сидячей…

Беда – неведомо откуда взявшаяся.

Да нет – очень даже ведомо откуда.

В подвале – трубы, от труб одна стена вся мокрая. Теперь-то, уже потеряв здоровье, они оттуда съехали…

Фельдшер из больницы пришел осмотреть подвал, где от труб одна стена вся мокрая. Там теперь другие люди живут – тоже с детьми. Обругали фельдшера, что он не в свое дело лезет и в чужую квартиру суется.

– Если бы полицейский с бумагой – а то из больницы… Мало им, что налог на больницу берут, а как заболеешь – отказываются принимать. Так теперь еще из квартиры придумали выселять. Разве мы хозяину не платим?

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Вот так принимаешь одного ребенка за другим и знаешь, что в десяти других районах Варшавы десяток или сотня коллег более или менее шаблонно прописывают здоровье в виде капель, ложечек, столовых ложек – в порошке, в таблетках – три раза в день или каждые два часа.

И задаешься вопросом:

«Что будет с этим новым поколением в жизни, какая доля его ждет?»

Снова ли кто покрепче – превратится в рабочий скот, эксплуатируемый на американских болотах[51], кто послабее – будет гнить, обогащая лодзинских толстосумов[52], а самые непокорные и самоотверженные заполнят тюрьмы, которые станут сторожить дети нынешних охранников?

Всех нас мать прикладывала к груди, сегодняшний шпик тоже улыбался погремушке – кто же отравил его душу?..

Может, этой голубоглазой малышке суждено по рублю продавать любовь на перекрестке или заигрывать с мастером, чтобы дал работу получше? А может, она пойдет в прислуги: хозяйке помощь, хозяйскому сыну – развлечение?..

Радуйся, детвора из богатых квартир, – сотня врачей бесплатно следит за тем, чтобы в будущем у вас не переводились прачки, извозчики, городовые, швеи, официанты, служащие, рабочие. Радуйтесь, бедные обитатели богатых квартир, откармливаемые заботливыми матерями, няньками, боннами и гувернантками на поживу сегодняшней мрачной, недоброй, злобной и бездумной жизни.

А может, всем понятно, о чем я говорю, – и вам, и им?..

Непростые дети

Высокий – трехсветный – зал. По стенам – книги в темных, серьезных обложках. Длинные столы, покрытые зеленым сукном, и несколько сотен людей, сосредоточенно склонившихся над ними, погруженных в сотни разнообразных проблем.

Ничто не связывает седого социолога, работающего над статьей на редкую тему, с фельетонистом из крупной газеты, с молодым доцентом при кафедре химии, с географом, листающим атласы двухвековой давности, с безумцем, собирающим материал для работы, которая никогда не будет напечатана, наконец, с иностранцем, восторженно и смиренно взирающим на книжные сокровища и печально предающимся воспоминаниям о родине.

И тем не менее – они связаны незримой нитью: тут царит некий объединяющий всех дух, некая атмосфера, окутывающая склоненные головы. Может, кто-нибудь из пишущей братии обратится в будущем к этой теме – и мы получим живописное описание того, как работает огромная интеллектуальная биржа?

Тишина. Живые перешептываются тут с умершими, белые листы, заполненные таинственными знаками, говорят мыслями ушедших с вдохновенными умами новых бойцов.

Здесь тщательно собраны все тайны, которые человечеству удалось постичь – случайно или в результате величайшего напряжения: и вся ложь искателей истины, и безумие трезвых исследователей, и осуществившиеся видения безоглядных мечтателей, и бунтарские призывы, узаконенные лояльными потомками, и компромиссы миротворцев в государстве разума, добросовестных комментаторов чужих идей, пристрастных и завистливых критиков, самозабвенных фанатиков.

Здесь, замерев на полках, живут книги, расставленные по разделам и согласно каталожным номерам, – живут молниями былых гроз, боевыми возгласами обратившихся в прах триумфаторов и вечным стимулом, вечно живым лозунгом: вперед – к звездам. И трудно сказать, где кончается жизнь мертвых букв, а где начинается жизнь этих молчаливо склоненных над столами голов – седых или молодых, где в величественном хранилище прошлое, день вчерашний, а где – завтрашний.

Тишина, лишь скрип перьев. Полумрак, только электрические лампы отбрасывают перед читателями светлые круги. Слышен каждый шаг, даже шорох отодвигаемого стула заставляет досадливо оглянуться. Нигде не написано, что запрещается громко разговаривать, но никто не осмелится даже шепотом затеять длинную беседу, разве что двое знакомых обменяются приветствиями – два приглушенных вопроса и два ответа.

И вдруг однажды в этой тишине – трудолюбивой, торжественной, никем не нарушаемой, не знающей исключений, требующей смирения и почтения – из-под потолка, с верхней галереи раздался звонкий, свежий и беззаботный, доверчивый и милый детский возглас. Был ли то возглас удивления или радости, восхищения или озорства, выразился ли он в словах или только в звуках – не могу сказать. Детский голос спорхнул в эту тишину, как потревоженный белый голубь: с силой взмахнул крыльями и улетел. Был ли это ребенок кого-то из работников библиотеки, обманувший внимание старших, воспользовавшийся открытой дверью, выбежавший на мгновение на галерею, или ребенок гостей, осматривавших городские достопримечательности, среди которых нашлось место библиотеке? Кто-то там, наверху, поспешно увел его из читального зала, испугавшись, что придется отвечать за нарушение табу.

А здесь, внизу, – все головы внезапно поднялись, приветствуя шаловливого голубя, залетевшего в гости, и прощая его ласковой улыбкой, снисходительным взглядом. Интересно и важно, что улыбнулись – хотя бы только глазами – все. В этой улыбке была не осознанная, а глубоко присутствующая, крепко укорененная на протяжении тысяч поколений и все более решительная и непоколебимая мысль, что все богатства этого хранилища, все собранные здесь – живые и окаменевшие – жесты воли, всё, что охватывает человеческая мысль – здесь и повсюду на земном шаре, – имеет ценность, имеет смысл лишь постольку, поскольку доносится сверху этот наивный, невинный, свежий, юный, неустановившийся голос, – голос того, кто придет нам на смену.

* * *

Каждый младенец, каждый ребенок является таким нежданно окликающим нас во время работы голосом, сообщающим:

– Вот он я!

Когда мы устанем, износимся – будет он. Если бы не он, на что тогда все наши труды? Кому, с трудом прорубив тропку в окружающей нас чаще, мы передадим топор со словами: «А теперь ты вали дерево за деревом и продвигайся вглубь»? Кому отдадим весла и штурвал, чтобы он поплыл в направлении, которое мы выбрали, – возможно, ошибочно? Для кого строим мы воздушные судна – пока еще забавные, неуклюжие, – если некому будет их совершенствовать до той поры, пока человек в своем полете не превзойдет орла? Зачем говорить об обидах и страданиях, преступлениях и насилии сегодняшнего дня, зачем протестовать и вести кровавую борьбу, если не будет тех, кто подхватит выпавшие из наших остывающих рук знамена и с энтузиазмом понесет их дальше, следуя тернистым путем к новой заре?

Если бы не этот ребенок, мы переживали бы последние сумерки, после которых наступит ночь – и ничего, кроме ночи. В последних сумерках перед вечной ночью может разве что совершаться безумная оргия, во время которой человек допивал бы остатки своего безнадежного существования, но никогда – вершиться творческий труд. И если мы стремимся вперед, если творим, то лишь потому, что нас поддерживает более или менее осознанное убеждение, что на будущем пиру наших трудов, нашей борьбы, наших устремлений станут торжествовать неведомые гости, чей юный голос, юный возглас окликнул нас сверху.

Таково наше отношение ко всем детям – и тем, которых мы встречаем на всех дорогах нашей жизни, чьи шажки наблюдаем, в чьи светлые глазки испытующе заглядываем, и тем, которые отделены от нас пространством и временем.

* * *

А теперь другой вопрос: кем является для меня мой собственный ребенок?

На низшей ступеньке огромной лестницы жизни стоят простейшие. Здесь размножение происходит самым элементарным образом. Организм матери распадается на два – раздваивается, разделяется пополам. Нет больше родителя, он погиб как целое, не существует как отдельная величина – он оказался разделен на двоих детей, и продолжает жить в виде двух самостоятельных существований, каждой своей половиной растя порознь, независимо, и, когда настанет время, вновь разделится каждой половиной на новые две, то есть создаст уже четыре жизни.

Таким образом родитель оказывается бессмертным, разделяясь на все новые поколения, не останавливаясь, не старея – живя без могилы, без смерти – вечно.

А что же человек, который вознесся на высшую ступень бытия и, выстраивая все новые ступени, жаждет подняться еще выше, меряя воображением путь, отделяющий его от будущего сверхчеловечества, – неужели он должен умереть? Если бессмертна амеба, этот презренный осколок значимой жизни, то почему же мы, люди, гордые цари, должны вести какое-то смешное эфемерное существование эфемериды, сна, тени?

Неужели я родился ради нескольких улыбок и нескольких всхлипов, чтобы затем распасться в прах, оставив после себя горсть земли и пепла? Неужели амеба, чьи ленивые движения я вижу на стеклышке под микроскопом, амеба, которую я замечаю только благодаря созданной человеческим гением системе увеличительных стекол, превосходит меня на целое бессмертие, занимает более привилегированное положение – и это ничем невозможно компенсировать? Она, это воплощенное ничто, растет ради того, чтобы удвоить свою жизнь, умножить, распространиться, размножиться; а я расту, чтобы, дойдя до высшей точки своего развития, словно в насмешку, – таять, угасать, остановиться и разрушиться, оставив мертвые руины? Да ведь это нонсенс, безумие, отвратительная насмешка природы!

«Человек, – утверждает Грасси[53], – есть колония простейших. Когда колония как целое созревает, тогда от нее откалывается одна клетка – как представитель, как суть всей колонии, – и эта одна клетка создает новую колонию, новое-не-новое дальнейшее живое существо, продолжение ее онтологической жизни. Весь человек сводится к одной минимальной клетке, которая заключает в себе все его свойства, всю его праисторию от далеких столетий, – и таким образом несет себя в будущее. Мой ребенок – это я сам, передвинутый на одно поколение вперед, я живу в нем, в его внуках и правнуках, то есть я – бессмертен. Как многолетнее страдание и безграничное отчаяние могут конденсироваться в один возглас боли, как подавляемая сила, корчась, сжимаясь, внезапно взрывается в яростном порыве воли, как в одном символическом поцелуе может выразиться вся безмерность чувств, мыслей, желаний – так в момент зачатия все прошлое рода в чудовищном напряжении, превозмогши смерть, несет победу жизни и, преодолев гибель, движется к бытию.

Нужна немалая отвага, чтобы провозгласить эту удивительную истину – свежайшую, ярчайшую, дарящую спокойствие, веру в преемственность бытия, – сегодня, когда ее осквернили, оклеветали, опорочили, оплевали на каждом углу и в спальнях публичные девки – все печальное нынешнее поколение.

Однако, если внимательно приглядеться к тому, как родители относятся к ребенку, можно заметить, что подсознательно они видят в нем нечто большее, чем близкое и дорогое существо: они видят в нем именно это дальнейшее продолжение собственной жизни, себя, вновь достигающего зрелости, собственное бытие в будущем. Если ребенок развивается нормально, если процесс этот сопровождается лишь мелкими тревогами и небольшими заботами, то это отношение не столь очевидно; а вот если нормальное развитие находится под угрозой, если что-то – порой мелкая деталь – напоминает о тяготеющей над ним тени, то беспокойство вырисовывается особенно явственно, а не покидающая нас тревога становится сродни страху за собственное существование.

* * *

Здоровые родители нормально развивающихся детей совершенно не осознают, сколько сердечной радости те им дарят. Все происходит словно бы само собой – незаметно, спокойно: они даже сами не могут вспомнить как и когда: вот у младенца прорезались зубки, вот стали давать прикорм, вот отняли от груди, вот он начал говорить, ходить, засыпать родителей множеством вопросов – что это? зачем? почему? – выучил буквы, четыре арифметических действия… они не могут вспомнить, как сформировался его духовный мир, как нейтральный детский период сменился периодом бисексуальным, как ребенок миновал половое созревание, чтобы стать наконец зрелым человеком, обладающим самостоятельным – хоть и родственным нашему – миром разума и чувств.

Все происходило как-то само, словно иначе и быть не могло, словно никогда иначе и не бывало. Если такие родители более внимательно приглядятся к развитию своего потомства, они увидят мелкие сомнения, мелкие отступления от идеальной линии нормального развития, переживут не одну мелкую тревогу. Чутким и мудрым взглядом, вооруженным ясновидением родительской любви и чужого опыта, подметят, что кривая развития во многих местах прерывается, что как физическое, так и духовное развитие ребенка происходило не всегда одинаково спокойно и безмятежно, постоянно прогрессируя, – нет, в нем бывали весны и осени, где-то там, в глубинах таинственного процесса превращения ребенка в зрелого человека, не всё происходило по правилам, случались мгновения если не опасные, то, во всяком случае, тревожные.

Но как-то все прошло, выровнялось, а если что и осталось, то в виде незаметного следа – словно шрамик, крошечное помутнение на роговице глаза: не больно, не опасно, даже не мешает.

* * *

Существует небольшая брошюра знаменитого невропатолога, озаглавленная «Первые признаки неврастении у детей». Там говорится о маленьких детях, которые заходятся плачем, упорно сосут палец, грызут ногти, подвержены приступам чрезмерного гнева, радости или нежности, быстро утомляются, страдают головными болями, навязчивым зеванием или икотой, шепелявостью, потливостью, диатезом, краснеют или мерзнут, излишне тревожатся, гримасничают, жестикулируют и пр.

Читая эту брошюру, самоуверенный невежда задаст ехидный вопрос: «Что же получается, все дети, по мнению автора, – кандидаты в пациенты санаториев или, хуже того, больниц?»

А тот, что предпочитает доверять авторитетам, тревожно спросит: «Что же получается, человечество вырождается, клонится к закату?»

Мельчают и вырождаются аристократия, мещанство, пролетариат – так кому же мы передадим вековое наследие?

О дегенерации писали много и с различных точек зрения. Я не собираюсь бросать в водоворот противоречивых взглядов собственные убеждения, но имею право рассказать, каким образом, формируя собственное мировоззрение, я решительно встал на сторону оптимистов, почему – вне зависимости от того, что написано в ученых фолиантах, лишь на основе собственных наблюдений и сделанных из них выводов – готов защищать позицию тех, кто утверждает: мы движемся вперед, человечеству не грозит гибель, наше шествие через века является не «круговоротом зла, вечным в своем постоянстве»[54], но доро́гой к более совершенным формам бытия.

* * *

В летние лагеря попадают дети из беднейших семей, а потому зачастую очень запущенные. Семья живет в одной-единственной комнате, где все проблемы обсуждаются грубо и без обиняков. Занятия этих детей – или бездумные хозяйственные хлопоты, или эксплуатация в нищих мастерских, лавочках, мелких фабриках, пивных. Образование – в лучшем случае городская школа с ее духотой, скукой, цинизмом и жестокостью. Развлечения – озорство во дворе и на улице, родительские и соседские пьянки. Отдых – беспокойный прерывистый сон в душном помещении, в грязной постели, по двое-трое. Ни единого лучика поэзии, хотя бы покоя и равновесия мысли, чудовищное убожество понятий, полное отсутствие устойчивых моральных принципов, если не считать лживой церковной морали.

И вот этих детей, которых я прежде видел на Сольце и на Тарчиньской[55] – во дворах, на улицах, среди пьяных взрослых, – я наблюдал теперь в деревне, в двух летних лагерях: для детей христианских и еврейских.

Условия: деревня, много неба, много солнца, лес, поля, река. Чистая комната – хорошо проветриваемая, светлая и веселая, у каждого – своя кровать, набитый соломой матрас. Большая веранда. Простор. Присмотр взрослых и общество ста пятидесяти ровесников. Подъем в шесть утра, в семь – молоко и сухари. Два часа на игры. Хлеб с маслом. Купание и обед. Экскурсия и полдник. Пение или игры. Молоко на ужин. Отдых.

Никаких излишеств. Только самое необходимое. Если и есть роскошь, то это золото солнечных лучей, если чего и избыток, то слов приязни. Один воспитатель на тридцать детей, стоимость (включая все расходы) – десять рублей за четыре недели за одного ребенка.

Этого оказывается достаточно, чтобы свершились тысячи чудес. Но их заметит только тот, кто на протяжении всего сезона с утра до ночи находится рядом с детьми.

Они возрождаются, воскресают. Меня позабавило, что перед отъездом из лагеря результат отдыха оценивают в фунтах: детей взвешивают. Мальчик прибавил три или четыре фунта, а может, всего лишь фунт или вообще нисколько не прибавил. Нет, он прибавил целый мир новых, прежде неведомых чувств, впечатлений, картин, мыслей – мир единственный в своем роде, мир прекрасный.

С каждым днем атмосфера в лагере меняется – безликая толпа превращается в коллектив, ведущий на диво гармоничное существование.

Пример. На горке в лесу один из мальчиков выстроил шалаш из веток. Рядом появилось еще несколько шалашей, потом еще… Соседние деревья превратились в корабли. Поселение назвали «Братство», потом переименовали в «Любовь». Выбрали бургомистра, создали общество чтения сказок, для которого выделили специальный шалаш. Исключали непослушных. У девятилетнего Мариана за ухом какая-то сыпь. Дети решили, что сыпь может быть заразной, так что для Мариана сообща построили отдельный маленький шалашик. Историю «Любви», которая к концу смены насчитывала двадцать с лишним шалашей и около ста жителей, я расскажу в другой раз, сейчас же хочу только сказать, что это стихийное создание свободного и самостоятельного сообщества является для меня важным свидетельством того, насколько глубоко заложена в ребенке-человеке потребность в совместной творческой работе, в чувстве гармонии, безопасности и справедливости, в духовном развитии.

Я не могу здесь охарактеризовать каждого из мальчиков, сказать, сколько каждый вынес пользы из короткого пребывания в деревне. Сколько этой пользы и насколько долго она сохранится – вопрос совершенно второстепенный. Летний лагерь лишь дает направление – на то, чтобы закрепить достигнутое, не хватает времени. Лагерь не способен радикально излечить ребенка, но может снять остроту любого страдания. Среди девятисот детей, которых я наблюдал в течение шести смен, я не видел ни одного онаниста – более того, ни одного ребенка, который бы интересовался какими-то «непристойными» (как принято говорить) историями. Не было ни злобы, ни злого озорства – атмосфера царила чистая, светлая, спокойная.

Расскажу только об одном мальчике из еврейского лагеря. Моше Тырман – из числа самых бедных и самых запущенных детей. Характерная деталь: по возвращении никто не ждал его на вокзале, родительскую квартиру мы отыскали с трудом. В первую неделю пребывания в деревне Моше охотнее всего сидел рядом с сортиром и пересыпал песок из одной руки в другую. На вторую неделю он перестал прятаться и избегать общих игр. На третью – собирал цветы и делал из них букеты, на четвертую – охотно играл в мяч, в лапту. Мертвые глаза оживились, умершие уста заговорили, безвольные руки поднялись и весело захлопали в ладоши, на лице появилась улыбка. Из старичка Моше превратился в ребенка – чудо свершилось.

Так если четырехнедельное пребывание в деревне может возродить ребенка еврейского пролетария, потомка нации, имеющей все основания чувствовать себя усталой и измученной, если за это время могут быть компенсированы урон и обиды, нанесенные множеству его предков и ему самому, – нельзя ли применить эту закономерность ко всему человечеству и поверить, что, если удастся создать условия, способствующие развитию человека в течение одного поколения – а может, и двух, – это излечит обиды прошлого?

Только обеспечив судьбы целого, можно спокойно заняться небольшим процентом исключений.

* * *

А теперь понаблюдаем немного за детьми неполноценными, имеющими генетические отклонения, и их судьбой там, где население обладает хотя бы минимальными гражданскими правами и хотя бы минимальными средствами для удовлетворения реальных потребностей общества. Никто не заподозрит прусское правительство[56] в том, что оно тратит средства на общественные институты в ущерб армии, флоту, колонизационной политике, никто не заподозрит отцов прусской столицы, что они мало внимания уделяют освещению города, состоянию мостовых, украшению улиц, тем более что так легко быть эстетом за чужой счет. И все же совершенно очевидно, что Пруссия и Берлин имеют целую сеть институтов, предназначенных для таких детей: это далекие от идеала государственные структуры, но все же не разрозненные, случайные группы людей, связанных лишь узами всеобщего бессилия, подчиняющихся безответственному руководству, полностью зависящих от его злой или доброй воли.

Я далек от того, чтобы восхищаться умом, честностью, трудолюбием и организационными способностями пруссаков, восторгаться их общественным устройством. И если я тем не менее вынужден им завидовать, это доказывает, насколько бедны мы сами.

* * *

«Скорая помощь» психиатрической клиники при больнице «Шарите» – своего рода центр всех институций, занимающихся детьми с плохой наследственностью. Мать привела свою двенадцатилетнюю дочь, профессор ставит очень характерный диагноз:

– Физиологическое легкомыслие.

Опекун привел некрасивого мальчика-сироту, который постоянно ворует: воровать ему велит внутренний голос.

– Этот голос велит тебе брать только деньги?

– Нет, всё.

– Даже вещи, которые не имеют никакой ценности, например камешки, коробочки? А когда кто-то на тебя смотрит, голос все равно велит тебе украсть? А что говорит этот голос после того, как ты уже взял деньги?

– Ничего не говорит.

– Почему же ты их потом не возвращаешь, а покупаешь папиросы, пряники?

Диагноз гласит: психопатическая конституция. Кандидат в Целендорф.

У ребенка бывают конвульсии: раньше – редко, теперь – чаще. Стало быть, Вульгартен.

Это названия предместий, где находятся те или иные заведения для людей неполноценных.

* * *

Экскурсия начинается с так называемой вспомогательной школы для детей, отстающих в развитии.

Первый класс. Восемь детей. Урок устного счета.

– Один палец и еще один палец – это два пальца. Два пальца и еще один палец – это три пальца.

– Сколько у тебя пальцев?

Не знает.

– Еще раз: один палец и еще один палец – это два пальца. Теперь покажи мне два пальца.

Не может.

Лучшая ученица спустя полгода занятий выучилась считать – конкретные предметы – до пяти.

Долгий, печальный урок.

За первой партой сидит Руди, тяжелая форма идиотии. Детская подвижность в нем словно бы карикатурно гипертрофирована. Он то ложится на парту, то нагибается, стучит кулаками по столешнице, зевает, дует, подсказывает, встает, задает вопросы.

– Руди, сиди спокойно.

Руди на мгновение успокаивается.

– А…

– Сиди спокойно, не мешай.

– Я хочу считать.

Учительница грозит ему розгой, ребенок затихает.

– Руди, иди считать.

Он встает, потом снова садится – уже не хочет:

– Один палец и еще один палец – это два пальца. Два пальца и еще один палец – это два пальца.

– Неправильно, посчитай еще раз.

Сегодня у Руди «плохой день». Вчера он складывал и вычитал до пяти без ошибок.

За следующей партой сидит идиот-флегматик.

Медлительный, недоверчивый, толстая шея, опущенная голова, косящие глаза. Его трудно вывести из себя, но, если рассердится, царапается, кусается, убить готов.

– Смотрите, у меня новый фартук, – в десятый раз сообщает девочка с третьей парты.

– Один палец и еще один палец, – медленно, вдумчиво, с болезненной сосредоточенностью считает она. Серьезное старушечье лицо, никогда не смеется.

Другая улыбается болезненной улыбкой, лишенной всякого выражения, – тупой, бездумной.

Теперь урок рукоделия: каждый ребенок получает листок бумаги, из него нужно будет сделать маленькую треуголку, кошелек, солонку, лодочку, гнездышко. Руди не может сложить листок пополам. Солонку и лодочку сумеют сделать только самые способные. Месяц за месяцем мучительное обучение тому, что здоровый ребенок сделает сам, а мать еще выругает, что намусорил: бумажки на полу валяются.

Беседа.

– Где мы? Фрида, где мы?

– Мы в школе.

– Очень хорошо. Все повторяем: мы в школе.

И дети в такт ударам линейки повторяют по слогам:

– Мы в школе.

– На какой улице находится школа? Какой номер дома? Через что мы входим в школьный двор?

И так день за днем, из месяца в месяц.

Тяжело рождается мысль – после долгих просьб, молитв, розог. Мысль маленькая, нищая, в лохмотья, слабенькая.

– У нас отличные результаты, – с гордостью говорит директор.

Печальный триумф!

В классе директора парты удобнее и картины на стенах красивее.

Урок религии.

– «У вдовы был маленький сын. Сын вдовы долго болел и умер. Вдова очень плакала». Кто может повторить?

Все поднимают руки.

– Давай ты, Эрик.

– «Маленькая вдова…»

– Неправильно. «У вдовы был маленький сын…»

– «У вдовы был маленький сын…»

– И что?.. Сын вдовы умер, и что вдова сделала?

Молчание.

– Вдова смеялась?

– Вдова смеялась, – слышится монотонный ответ…

– Кто вам в этой истории понравился?

– Вдова понравилась.

– Почему вам понравилась вдова?

– Потому что она плакала.

– Что делает кукушка? – спрашивает учитель.

– Кукушка называет себя по имени.

Не думаю, что этот прелестный ответ придумал сам ученик. Здесь все приходится дрессировать, вымучивать – долгими часами, мучительными упражнениями. Этот ответ – «Кукушка называет себя по имени» – рядом с тысячами искрящихся фантазией ответов нормальных детей – словно вырезанный из красной бумаги мак по сравнению с усеянным цветами лугом.

Кто не провел хотя бы неделю во вспомогательной школе, тот не в силах оценить богатство и роскошь здоровой мысли – свежей, содержательной, достойной, улыбчивой, тот не способен преклонить колени перед алтарем удивительной детской логики.

– Где мы?

– Мы в школе, – с гордостью повторяет затверженную фразу двенадцатилетний, – а обычный четырехлетка свободно фантазирует на тему рассказанной ему сказки.

– Мамочка, а когда лед превращается в воду, ему больно?

Сколько разных мыслей скрывается в одной этой фразе…

* * *

– Стоит ли это таких трудов? – спросил я одного из учителей.

– Ну, наша годовая зарплата на сто марок больше, чем в городских школах, и работаем мы меньше на два часа в неделю.

* * *

Далльдорф – больница для умалишенных, один павильон отведен под школу-интернат для детей-идиотов.

Здесь другое расписание и другие занятия. Здесь месяцами учатся застегивать пуговицы, завязывать шнурки, здесь час возятся с двумя деревянными кубиками: сначала укладывают их рядом, потом ставят друг на друга.

– Это мяч, – говорит учитель. – Вилли, повтори.

Он трясет Вилли за плечо.

– Это мяч, повтори. Это…

– О-о-о.

– Мяч.

– А-а-а.

– Мяч.

Не получается.

– Эрик! Скажи ты теперь. Мяч.

– Мяч, – торжествующе повторяет четырнадцатилетний мальчик.

Один тихо шепчет, другой – бормочет, третий словно бы напуган, четвертый – упрям и зол.

Господин инспектор Пипер – низенький, толстый, решительный – смотрит на присутствующих с таким триумфом, словно это ему должна быть благодарна Пруссия, что в ней присутствуют столь феноменальные экземпляры. Придя в хорошее настроение, он собирается продемонстрировать нам подлинный шедевр – детский балет.

В гимнастическом зале каждый получает по два флажка, сотня детей под музыку – поднимая флажки, опуская, скрещивая, целясь из них, словно из винтовок, – марширует, иллюстрируя слова патриотической песни.

Есть в этом что-то на редкость болезненное.

– Отвратительно, – шепчет пожилая шведка.

Инспектор Пипер, говорят, получил за этот балет орден.

В огромной больнице для умалишенных эпилептиков в Вульгартене также имеется один павильон – школа для сотни отсталых детей.

Между двумя классами есть маленькие комнатки, а в них – по два накрытых клеенкой матраса. Если во время урока у кого-то начнется припадок, товарищи вынесут его сюда.

* * *

Странный, замкнутый мир образуют эти дети-инвалиды и их семьи.

Я помню душераздирающую сцену во время революции[57]. Десятилетнего Владека, выбежавшего за ворота посмотреть, что происходит на улице, прошила шальная пуля. Владек умирал, а обезумевшая мать стояла на коленях у его постели и шептала:

– Владечек, не умирай. Владечек, у тебя ведь теперь ничего не болит. Только поживи немного. Пусть ты будешь таким тихим, бледным, неподвижным. Я тебе только буду давать попить и смотреть на тебя.

Мать готова отказаться от всех честолюбивых планов и естественных ожиданий, у нее одно желание – сохранить эту искорку жизни. Пускай сын лежит тихий, бледный и неподвижный, только бы не в гробу. Может, он иногда – иногда! – приоткроет глаза, может, – это предел мечтаний – прошепчет: «Мама».

За какой-то час она превратилась из богачки в нищую…

Как же радуются обездоленные родители этим осколкам мыслей, которые достались их детям, как протестуют и защищаются, если ребенка из вспомогательной школы хотят перевести в Далльдорф.

– Он неспособный, но не идиот.

Но и в Далльдорфе не все равны.

– Мой ребенок умеет сам есть, скоро научится сам одеваться.

Они понижают планку требований, смиряют себя, ограничивая амбиции, пресмыкаются в своей родительской любви, такой чистой и такой нищей, – и тоже получают в награду бледные печальные улыбки. Несчастье, темная осенняя ночь, катастрофа.

В чем заключается вина, за что наказание, отчего?

Столько тысяч детей бегает по улицам – и все нормальные, способные, здоровые, – и никто из их родителей не знает, что должен радоваться, – нет, они еще и недовольны, что ребенок недостаточно успевает в занятиях музыкой или французским языком. Неблагодарные, глупые, дурные.

Если бы каждый из этих детей поделился с моим хоть грошиком мысли, мой ребенок превратился бы в богача.

А еще больнее, что среди этих умственно отсталых детей встречаются такие милые, послушные, доброжелательные, словно понимающие: много дать они не могут, а стало быть, и требовать не вправе. Есть и другие, всегда неуверенные, словно бы вечно ожидающие помощи, сомневающиеся в каждой с трудом отвоеванной мысли, готовые отказаться от нее по первому требованию.

Есть среди них и тираны своих родителей.

А родители?

Где-то в глубине души они прячут голос, который так часто и так несправедливо обвиняет их, обвиняет так безжалостно и жестоко. Ведь не может быть на свете вины, за которую полагалось бы такое наказание…

* * *

В рамки короткой лекции нельзя уместить обширную область отставания детей в области морали.

Интеллект у таких детей зачастую бывает сохранен. Более того: иногда он блестяще развит и очень пластичен. Ребенок моментально найдет оправдание для дичайшего поступка, для самого злостного непослушания. Это внутренний голос велит ему украсть, он не может не послушаться. Трудно понять, где заканчивается болезнь и где начинается симуляция.

В ребенке, неполноценном с нравственной точки зрения, вы, как в карикатуре, увидите гипертрофированное физиологическое легкомыслие, непоследовательность, нестабильность – приметы нарушения равновесия детской психики.

Добавлю еще лишь короткий рассказ о том, какая жесткая исправительная организация существует для подобных детей не в городе, а по всей стране.

Лихтенберг – центральное заведение для осужденных мальчиков и подростков. Это тюрьма, окруженная стенами, вход только по пропускам.

– Они не больные, – сказал Freiherr[58] фон Фишер, – а преступники. Ничего интересного вы там для себя не найдете.

Интересно, однако, что решетки в этой тюрьме для несовершеннолетних фигурные: они не дают убежать, но не оскорбляют взгляд. Парты в классах и в мастерских обычные, школьные, но прикручены к полу, чтобы не могли стать орудием насилия или использоваться для строительства баррикады в случае бунта. Срок пребывания зависит от поведения воспитанника. Через месяц или два подросток покидает тюрьму, однако на протяжении еще некоторого времени обязан являться туда раз в неделю. Затем его начинают учить ремеслу. Осужденных за преступления эротического характера отсылают в деревню, где они занимаются сельскохозяйственным трудом. Деньги поступают на счет. Если нравственный изъян требует более пристального внимания, мальчика могут поместить в частное медицинское заведение, каких в стране десятки, и там ему, пациенту второго сорта, за небольшую плату окажут врачебную помощь.

Большинство бродяжек отдают во флот. Множество благодарственных писем хранится в архиве этой тюрьмы, достойной того, чтобы ей завидовать, – хотя и не того, чтобы бескритично восхищаться.

* * *

Когда мы обсуждали проект цикла лекций под общим названием «Непростые дети», все согласились с тем, что эта важнейшая область недооценивается, игнорируется, не известна широкой общественности.

Единственное опасение заключалось в вопросе: не возбудим ли мы излишней паники? Нет: если кто-то из более впечатлительных воспитанников даже и испытает беспокойство, то другой обретет покой.

Нужно знать, чтó считать мелким отступлением от нормы, а что – опасным симптомом. Лучше не заметить тысячу мелочей, чем проглядеть серьезную, необратимую проблему. А порой вовремя подмеченное небольшое неравновесие может защитить от более тяжких последствий.

Мы хотим обеспечить нашим детям счастливую жизнь. Мы должны обеспечить им здоровье – чтобы его хватило не только на них, но и на их детей, наших внуков. Пусть в просторных комнатах, сами едва удерживаясь на поверхности, они не сходят с ума от тревоги за свое потомство.

Пускай они не блистают в гостиных, пускай лучше в тишине, вдали от хаоса современной жизни родят детей, обладающих широкой мыслью, мощной волей и пламенем чувств. Ущербность нашего смирения, наших компромиссов, нашей трусости – это ущербность наших больных, неполноценных нервов. Мы боимся нищеты, одиночества, боли, наказания, страшимся утратить комфорт, потому что не обладаем ни физическим, ни моральным здоровьем, которое могло бы дать сдачи любой мерзости, наплевать на злословие и железной рукой поддержать всякое справедливое дело. Жаждущие поверхностных впечатлений, ибо убоги духом, апатичные и одинокие, малокровные и малодушные, ведомые бесчувственным эгоизмом, мы хотим не быть измучены непосильным трудом – но следует, наконец, разобраться, куда толкает нас хаос грабительской экономики, с чем нам следует бороться и от чего защищаться, чтобы детям нашим не оставить в наследство проклятие за несовершенные преступления.

О детском доме

Из «Еженедельника Дома сирот»[59]

ПРЕДИСЛОВИЕ К ПОВЕСТИ, КОТОРАЯ ПОКА ЕЩЕ НИКАК НЕ НАЗЫВАЕТСЯ (начал ее писать Януш Корчак, но не знает, допишет ли до конца)

Как же нам быть? Вы не знаете, чтó у нас происходит, ни с кем не знакомы, не видали ни голубей, ни подсолнухов, ни ботинок Борща, ни панны Стефы[60], ни камня, который 6 апреля в восемь часов швырнул… не скажу кто и не скажу в кого.

Разве вам будет интересно, что Хеленка поругалась с Мышкой из-за тряпочки, если вы не знакомы ни со сварливой Мышкой, ни с темноволосой Хеленкой?

Вот я скажу, что Беньямин не повесил на место сапожную щетку, – а вам и невдомек, что щетку полагается вешать на место. Скажу, что Шмулек лучше всех рисует хвосты, – а вы, может, в хвостах не разбираетесь. Скажу, что во время завтрака Натя была мамой восьмерых сыночков и пяти дочек, – вы небось подумаете, что Натя кукол своих так называет.

Вы не знаете, что такое рапорты, как резать воск, почему прекратило свое существование Общество врагов бумажек и мусора. Зачем нужна армия, которой командует Либка? Что такое «дежурить по этажу», для чего требуется шланг и когда работает лавочка? Почему свои вещи – которые нашлись – Фелька не в состоянии держать в порядке? Не знаете, когда говорят «балда», а когда – «олух и балбес» и почему Пастелька получила по рукам, а Мимеле стояла в углу.

Вы не знакомы с маленькой Клёцкой, которая знает, чтó завтра будет на обед, не знакомы с Хасей, которая когда не спит, то как раз спит, а еще мечтает увидеть настоящего орла и живого осла. Не знакомы с Кусманчиком, который умеет ходить на руках и у которого отобрали новое одеяло, потому что он плохо застилал кровать. Не знакомы с Сыночком, о котором я ничего плохого сказать не могу, потому что он обидится; и с Малей не знакомы, которая бывает старше, а бывает младше, и волосы у нее не отстрижены, а просто она так спала. Не знакомы с Крышкой, которому в Америке вручат орден, и с Бзюком не знакомы, и с Пифкой, и с Фигой, которая хотела работать в лавочке, где сардельки продают, но ее не взяли, потому что маленькая. Не знакомы с Розочкой Крулицкой, которая не любит штопать чулки и разлила йод; и с Плачем, который подыскивал жену, но не сумел найти и который к ложке рыбьего жира получает четыре мятных леденца. А еще не знаете, что Петушка уже в Гродзиске[61] Петушком называли.

Как же нам друг друга понять, если дела обстоят таким образом?

И про наших голубей вы ничего не знаете! А их было пять – белые, с клювами. У каждого голубя свой собственный клюв. Трех украли – осталось два. Это был день большой печали – даже Войцех огорчился. И два голубя снесли два яичка. Голуби сидели на яйцах. После Андзи дежурным назначили Якуба. Мало кому разрешалось подниматься по приставной лестнице и смотреть на голубей. Потом что-то в голубятне народилось, но не голуби: Якуб не знал, чтó там такое в клетке, – может, совы, может, лягушки, но уж точно не голуби. Мы долго жили в неизвестности и тревоге. Оказались все-таки голуби, но некрасивые и глупые. Только позже они сделались настоящими – сперва сидели на жердочке, потом у дверцы, потом выбрались на крышу – теперь-то уже летают.

Или вот ботинки Борща.

Дорогие читатели! Знаю, что есть люди, которые многое умеют, многое прочитали и повидали, совершали далекие путешествия, посмотрели то и посетили это, однако кто драных ботинок Борща не видел, тому моей повести не понять. Так разодрать ботинки умеет только Борщ – один на всем белом свете! Жалко, что панна Стефа велела вынести их из музейного шкафа на помойку. (Панна Стефа часто делает мне назло.)

Моя повесть потому пока никак не называется, что я не знаю, стоит ли ее писать. Потому что глупо писать, если не уверен, что читатель тебя поймет. А как ему понять, если он не знаком с массой достойных внимания вещей и людей?

Ах да, вы даже не знаете, что мы живем в новом доме, о котором Жаба сказал, что он красивый. А маленький Жаба – родной брат Жабы, который в Михалёвке белку поймал.

Продолжение следует.

ВТОРОЕ ПРЕДИСЛОВИЕ К ПОВЕСТИ, КОТОРАЯ НИКАК НЕ НАЗЫВАЕТСЯ (написанное начерно, а потом переписанное начисто Янушем Корчаком)

Я забыл сказать, что последнее лето дети провели в деревне Лапигрош – ждали, пока будет готов новый дом[62]. А человек, который наш дом строил, вовсе не торопился и не хотел рисовать чертеж. А пока нет чертежа, строить дом нельзя: развалится, а от этого детям огорчения и вред.

Так что дети сидели в деревне и все больше мерзли, дни делались все короче, а пан строитель все не торопился и говорил, что дом должен быть красивым. Напрасно я просил, чтобы он побыстрее его выстроил: пускай будет некрасивым или так себе, средненьким, все равно ведь дети что-нибудь да сломают, а если станут хорошо себя вести, так сами его и украсят. Но тот человек сказал, что сделает красивые потолки: уж по потолкам-то даже самые непослушные дети не ходят.

Маляр двери не красил – ждал, пока стекольщик вставит стекла; стекольщик стекла не вставлял – ждал, пока слесарь закончит работу; слесарь не заканчивал, потому что нужен был столяр – приладить. А столяр ждал каменщика, который продолжал возиться с красивым потолком.

Все ждали, а больше всего дети, которые бились об заклад – на булки и груши из соседского сада, – когда наконец дом будет готов и они вернутся в Варшаву. Днем мальчики дрались, девочки ссорились; ночью никто не спал, потому что все соседи уже разъехались, а в лесу полно людоедов и диких зверей. Так что мальчики играли в карты. Движок и Нерек по очереди лаяли, а девочки забирались в одну кровать по трое. Те, что посмелее, укрывались одеялами по уши, остальные – с головой.

Ах! Новый дом, там все будет так чудесно! Тепло – не от печек, а от железных труб; свет – не от керосиновых ламп, а от каких-то молний с проводами; крыша стеклянная, а может, пряничная, ну в крайнем случае шоколадная.

Дети будут ездить на лифте, у каждого будет свой собственный стул, ящик в комоде и телефон. В новом доме их ждут такие чудеса, которые даже Лёдзе не снились. Все будет можно, чего только душа ни пожелает. Потому что там вместе с детьми будут жить и пан доктор, и панна Стефа.

Наконец-то!

Последний ужин, последний раз Роза, кухарка, желает детям удачи, а они, чтобы не сглазить, посылают ее к черту, последний раз Движок облаивает воров и разбойников, последняя ночь и – отъезд в Варшаву.

Снег идет, в драных ботинках холодно. Вот и новый дом, о котором они мечтали, дом из сказки.

Во дворе нового дома – кирпичи, балки, бочки. Внутри – известь, доски, опилки. Стучат молотки и визжат пилы. Дети ужинают на цокольном этаже – при свечке, которую воткнули в кружку с песком, в незастекленные окна врывается ветер. Бротман уже получил подзатыльник за то, что вылил щи в раковину – и сливное отверстие забилось; Лейбусь получил по рукам за то, что открыл воду – и на полу теперь лужа. У мальчиков отобрали палки и жерди – отличные были палки, взятые из деревни на память. Не ходить, не откручивать, не прикасаться! Одно еще не приклеилось, другое не закрывается, третье не открывается.

И начался год – ужаснейший из ужаснейших, даже старожилы такого не могли припомнить.

Как мы прожили первый год в нашем новом доме – я расскажу в третьем предисловии, которое так же, как и второе, напишу сперва начерно, а потом перепишу начисто, чтобы ничего не пропустить.

Продолжение следует.

ПОВЕСТЬ, КОТОРАЯ НИКАК НЕ НАЗЫВАЕТСЯ(третье, и предпоследнее предисловие, написанное Янушем Корчаком)

Если недавно пропал ключ от столярной мастерской и его только назавтра нашли дежурные мальчики младшего класса, – можете себе представить, сколько раз за день пропадали ключи год назад. Если и сейчас еще Монтляк может швырнуть деревянные сабо для купания и разбить окно, – надо ли рассказывать, чтó творилось год назад! Если и сегодня мальчики бросают под стол яблочные огрызки, а на клеенке оставляют картофельную кожуру, – что ж тогда в доме творилось? Если и сегодня Олек, вместо того чтобы от мастера идти прямо домой, продает на улице газеты, а за дверью стоят аж трое мальчиков, которых выставили из класса, – сами понимаете, дорогие читатели, сколько жалоб поступало на детей раньше – из швейной мастерской, из школы, из прачечной, с кухни, со двора и с улицы.

Вчера мальчики поругались с девочками из-за серого мыла.

– Дайте нам мыла.

– Не дадим.

– Это общее мыло.

– Мы вам завтра дадим, а сегодня – нет.

– Тогда мы будем не виноваты, если плохо вымоемся.

– У вас все равно всегда грязно.

– Ничего подобного, это у вас грязно, неряхи!

– Сами вы неряхи!

А год назад? О, год назад было гораздо хуже.

– Отдай, это наша щетка.

– Нет, наша.

– Врешь, вот видишь, здесь пятнышко – наша это!

– Врунишка! Вот видишь, здесь зарубка – наша!

В результате – возня и драка. Подзатыльники, тычки, вопли, слезы, крики о помощи.

– Панна Стефа, а мальчики то… Пан доктор, а девочки это…

А как тогда полы натирали неумело: один ляжет пузом на сукно, а двое тянут его за ноги… Двери Движок побелкой намазал – и вся краска слезла… Таз разбили, банку рыбьего жира разлили, телефон испортили, а еще вьюшку закрыли – и весь дом погрузился в тучи дыма и копоти.

– Никогда тут порядка не будет! – в отчаянии твердила Дора.

– Лучше уж умереть! – восклицала Маля.

И в самом деле, просто ужас творился.

О, насколько счастливее мы жили в деревне Лапигрош, отчего эти времена миновали столь безвозвратно?

Там не хочешь ничего делать – дашь другому булку или яйцо, и он всё за тебя сделает. Голод замучает – принесешь кухарке два ведра воды, она сунет тебе ломоть хлеба; поклянчишь еще – мал, мол! – добавит, ласково приговаривая: «На уж, подавись, обжора».

Стоило ли мечтать, спешить в Варшаву?..

Один дурацкий телефон на весь дом, причем в канцелярии; возьмешь трубку – заругают. Лифт вовсе не для людей, а для посуды из кухни; захочешь покататься – опять заругают. Электрические лампы, правда, красивые… и смешные, щелкнешь выключателем – сразу загораются; но попробуй пощелкай – за уши оттаскают.

– Лучше умереть! – восклицала огорченная Маля.

– Никогда тут порядка не будет!

Пропадали щетки, терялись ключи, путались тряпки.

Едва кто-нибудь приберется или что-то сделает, смотришь – уже разочаровался.

– Я плохо убрала, у меня не получается, не стану больше.

– Не нравится, как я шью, – ну и пожалуйста, не буду больше.

Одна вымыла дверь, другая тряпкой натерла до блеска ручки, а саму дверь испачкала. Третья стекло протерла – ручки заляпала. Снова ссора.

– Я не хочу быть дежурной по ручкам.

– Пускай теперь она моет, раз испачкала.

А когда Доре удалось все убрать самой, она закрыла дверь на ключ и никого не пускала: ни за какие коврижки – войдут и все испортят!

– Но ведь урок, что же ты их в класс не пускаешь?

– А мне какое дело?

– Детям надо учиться.

– В этом классе нельзя учиться, он чистый.

Иногда для одной работы требуются двое.

– Не хочу с ним дежурить, я на него сердита.

Стоит ли удивляться, что Дора печально качала головой, предрекая фиаско:

– Не будет в этом доме порядка.

А Маля, которая отличается тем, что всегда оказывается там, где больше шансов получить подзатыльник, ломала руки:

– О, лучше умереть, чем жить в таком доме!

Так прошел наш горестный первый год в новом доме, а что было дальше – я расскажу в четвертом предисловии.

ПОВЕСТЬ, КОТОРАЯ НИКАК НЕ НАЗЫВАЕТСЯ(последнее предисловие, оно же объявление «Еженедельника Дома сирот»)

Из трех первых предисловий легко догадаться, что в нашем Доме сирот происходит много интересного. А по письмам, которые я получил от читателей, видно, что им коротких записок совершенно недостаточно, что они хотели бы знать больше, а точнее – всё.

Яночка с ул. Гортензии просит поподробнее написать о ботинках Борща. Эля и Мирка желают познакомиться с сыночками Нати, а Мутек посылает поклоны Либке. Спрашивают про Хасю, спрашивают про щетку, которую не повесил на место Беньямин, спрашивают о Мышке – часто ли она ссорится с Клёцкой и большая ли та обжора.

Так что знайте: в нашем Доме каждую неделю выходит газета. Газету немного пишут дети, а немного – мы. В газете – новости за всю неделю обо всем, что случилось веселого, а часто и печального. Есть новости, которые интересны только нашим детям: один не получил носовой платок, потому что опоздал, когда их выдавали, у другого грязные уши, а третий плюнул на лестнице. Но есть и такие новости, которые наверняка заинтересуют читателей приложения «На солнце», – о них мы и будем писать.

Если же вам что-то непонятно – а так может случиться, – сделайте так, как поступили Мира, Эля, Мутек и Яночка: напишите письмо и задайте вопрос, и я время от времени, когда таких вопросов наберется побольше, буду отвечать.

Продолжение следует.

«ЕЖЕНЕДЕЛЬНИК ДОМА СИРОТ»

Варшава. Пятница, августа 8-го дня 1913 года

ЧИТАТЕЛЯМ

«Еженедельник Дома сирот» будет выходить каждую пятницу.

Каждый номер будет содержать новости за целую неделю.

Поэтому просим все интересное, что происходит, записывать на листочках и вечером отдавать в Редакцию.

Редакция «Еженедельника» состоит из: Редактора, Секретаря, Экспедитора.

Позже у нас также появятся постоянные сотрудники. А сейчас вы все нам, пожалуйста, помогайте.

С уважением,

Редакция

Раньше, когда люди хотели знать, чтó происходит в городе, они собирались вместе и каждый рассказывал, чтó сам видел и чтó от других слышал. Это отнимало много времени, и часто о самом главном никто не знал, или кто-нибудь говорил неправду, и никто ничего не узнавал или узнавал не то, что надо.

Вот и у нас так, потому что не было газеты. Приходят дети из города, приезжает Эстерка, спрашивают: «Ну, что у вас новенького?» Все начинают говорить одновременно, галдят, а о самом главном сказать забудут. Когда будет газета, каждый прочитает – и сразу все узнает. Что газета у нас маленькая – это ничего; потом, может, мы будем ее печатать на пишущей машинке, а в будущем – даже в типографии.

За неделю

Самое главное за прошлую неделю – то, что приходили новые дети. Пришло пятьдесят детей, которые хотят к нам, а мест всего несколько. Среди этих детей много тех, кто очень хочет учиться, а наши дети не все хотят чем-то заниматься. Выбрали тридцать детей, которых оценит Комиссия по опеке. Если сейчас для них не найдется места, то, может, примут зимой, потому что многих берут с испытательным сроком, – со временем будет ясно, не занимают ли эти дети зря места, которые лучше отдать более трудолюбивым.

Второе важное событие – покраска. Снова везде было грязно и неопрятно, но теперь мы закончили красить и будет чисто.

О прошлой неделе можно сказать, что это была неделя ожидания. Скоро начнется учебный год и заработают швейные мастерские, так что у многих детей расписание изменится.

Эти каникулы могли быть лучше, интереснее и приятнее. Но нужно помнить, что это были первые каникулы в новом доме, да еще постоянно шли дожди, было холодно, какие тут экскурсии? Если хочешь что-то как следует сделать, надо сначала все как следует обдумать. Так что уже теперь пора задуматься, чем мы будем заниматься зимой. Если у кого-нибудь есть хорошие идеи, пишите. Можно устроить театр, концерт, играть в живые картины, но кто всем этим займется? Об этом и должна писать наша газета, а когда появится план, можно провести собрание – и браться за дело.

Заказанные в столярной мастерской декорации для театра еще не готовы. Нет занавеса – работы предстоит много.

Дни уже не такие длинные, морковку выкопали, скоро начнется осень, потом зима.

Пусть эта зима будет лучше, чем прежние, пусть будет поменьше печалей и неприятностей, чем в прошлом году.

Увидим!

Начинается

У нас отличная новость, хоть и небольшая, скромная. Но прекрасное необязательно должно быть большим. Бабочка – маленькая, и голубь – маленький, и жемчужинка – маленькая, а ведь все они прекрасны.

Так вот, прекрасная новость – то, что Исаак помогал на кухне, что он сам по собственному желанию пошел на кухню, снял блузу и взялся за дело. Не в том суть, сколько он сделал – много или мало, – а в том, что хотел помочь.

Помните трех мальчиков, которые пешком пошли в Лапигрош? В обвинении говорилось, что хотя мальчики плохо поступили, потому что за город одним уходить опасно и на ужин они опоздали, – но хорошо, что они захотели увидеть домик, в котором жили раньше, лесок, в котором играли, поле, на которое смотрели. И несколько девочек пошли однажды на Францисканскую улицу посмотреть, где дети раньше жили[63].

Значит, дети умеют любить, значит, в душе их есть тоска по тому, что было и не вернется.

Мы знали, что через десять лет – или через двадцать – дети будут вспоминать себя и свои дежурства, и школу, и лотерею, и рыбий жир, и всё остальное. Но нам было грустно, что только через десять лет – или через двадцать.

Исаак убедил нас, что это случится раньше. Ведь почему Исаак, придя в гости, отправился не в комнату отдыха, не прыгать через веревочку, а сразу пошел на кухню и взялся за дело?

Потому же, почему мальчики пошли в Лапигрош. Спустя год ему захотелось вспомнить, как он дежурил в кухне, когда был маленьким мальчиком.

Вы, возможно, скажете, что Исаак и сейчас еще маленький. Да, но год – это большой кусок времени, и полгода настоящей работы – это тоже много. Исаак теперь решает проблемы взрослого человека. Он должен сам следить, чтобы не совершать плохих поступков, чтобы одежда была опрятной и башмаки целыми, должен сам помнить, когда надо лечь, чтобы утром не проспать.

И может, иногда ему бывает грустно, что он один и никто о нем не позаботится и не потребует: «Иди спать, а то завтра не встанешь».

Исаак, может, сам точно не знает, почему пошел на кухню помогать. Пошел, потому что его туда позвал громкий голос – голос тоски, голос любви к дому, в котором он жил так недолго, причем в худший год – год беспорядка, хаоса. Благое чувство привязанности зазвучало в нем не потому, что все было хорошо – бывало хорошо, а бывало и плохо, – но потому, что он был здесь не чужим, он был своим!

На нашем доме нет никакой вывески – и на воротах нет. Наверное, скоро уже можно будет написать: «Дом детей».

Рахеля и Мария

Рахеля и Мария покинули наш Дом.

Войцех вынес две железные кровати, девочкам выдали корзинки с «приданым». Дети что-то говорили, старшие выбежали попрощаться.

Прощание… У взрослого человека их за плечами немало. Он прощался с товарищами, которые уезжали далеко и навсегда, прощался с местом, где работал, прощался с коллегами. Столько раз он смотрел на то, что больше не произойдет, не вернется, чего больше не будет. Со столькими мыслями прощался, – мыслями, которые он любил как своих детей. И говорил этим мыслям: «Мысли мои, хорошие, родные, прощайте».

Прощаясь с каждым уходящим ребенком, мы прощаемся с одной такой мыслью – и нам делается грустно.

Еще более грустно, если ребенок уходит от нас без сожаления – равнодушный, может, даже сердитый, – потому что в этом случае мы знаем: он уходит навсегда, чтобы никогда уже не вернуться.

Оставили ли Мария и Рахеля здесь хотя бы одну добрую мысль, которую захотят потом навестить, или же наш Дом был для них только крышей, защищающей от дождя и холода?

Сказка о Нашем Доме

Многие дети помнят стоявший в нашем дворе деревянный домик Войцеха – с кривой трубой. Домик – очень маленький и очень старый – прятался под огромной лещиной.

Его нет и уже никогда не будет. Маленький деревянный домик разобрали и вывезли, и никто не знает, где теперь доски, из которых он был сложен.

Войцеха спрашивали:

– Войцех, ты не боишься, что кривая труба обрушится, проломит крышу – и тогда всех вас засыплет?

– Не обрушится, – отвечал Войцех, – она уже давно такая.

А каменщик, который слышал этот разговор, сказал:

– Ее лещина защищает от ветра, потому и стоит.

Лещина следила за тем, чтобы старую трубу ветер не сломал.

Кривая труба смотрела, как растет большой дом, в котором вы теперь живете, – и печалилась, потому что знала: когда новый дом вырастет, ей придется умереть.

Так и случилось. Закончили строительство нового дома и начали разбирать маленький – выдирать железным ломом доски. И каждая доска, прежде чем упасть, стонала и плакала. Потом сорвали с крыши листы жести, потом сломали старую кривую трубу.

Помню, как труба дрогнула, склонила голову и что-то сказала лещине.

Может, прощалась, может, благодарила, что дерево защищало ее от ветра.

Долго лежали во дворе кирпичи от кривой трубы – под дождем, под снегом. Наконец вывезли щебень – и старые кирпичи выбросили…

Когда во дворе будет тихо, расспросите лещину о маленьком домике и кривой трубе. Дерево обрадуется, что вы помните о его умершем друге.

Вскоре придут дети, которые никогда не видели маленького домика Войцеха с кривой трубой.

40–10

Помните ли вы, как дома первый раз заговорили о том, чтобы отдать вас в «Помощь сиротам»? Помните, как взрослые писали ходатайство, а потом водили вас в канцелярию, к одному доктору, к другому?

Помните, как говорили, что пока нет мест, но, может, будут позже, как велели прийти через неделю, потом еще через неделю, через два дня… завтра?

Помните, как наконец сказали, что вас записали, уже точно приняли, можно приводить?

Помните, как вас первый раз искупали, как забрали ваши ботинки, и шапку, и пальто тоже, и рубашку – и выдали другие? Помните первый обед, первую ночь в новой постели?

Помните, как рядом с вами не было никого из близких и как было печально и одиноко?

И столько детей смотрели на вас и расспрашивали обо всем, а вам было так грустно… Помните, как кто-то из детей вас ударил, или пихнул, или испугал, или отобрал что-то – и вам пришлось смириться?

Мне один мальчик говорил, что когда он был новеньким, то другой мальчик не давал ему по ночам спать и велел рассказывать сказки. Все время будил, а потом у него голова болела.

Теперь сорок детей думают о том же, о чем вы думали тогда. И сорок детей слышат: через неделю, через три дня, завтра… Из этих сорока только десять придут сюда, к вам. И им будет так же грустно, как было грустно вам, и они точно так же не будут знать, чтó можно делать, а чего нельзя.

Пускай добрые дети позаботятся о новых товарищах.

К родным

Дети любят навещать родных. Но все ли? Может, к родным любят ходить только те дети, которых там покормят и дадут пару грошей на конфеты? Мы знаем, что один мальчик не хотел ходить к дедушке, потому что дедушка не давал ему денег на трамвай.

Но мы также знаем, что есть дети, которые ходят в больницу на Покорной улице навещать своих маленьких братьев и сестер, и там им ничего не дают, – наоборот, они за собственные деньги покупают для младших конфеты и фрукты.

И мы знаем, что один ребенок взял цветочный горшок и отнес бабушке, чтобы показать цветок, за которым ухаживал. И знаем детей, которые стараются быть очень послушными, потому что знают, что если они будут хорошо себя вести, то в наш Дом – через год или через два, – возможно, примут их брата или сестру.

Может, есть такие дети, которые отдают родным деньги, полученные за дежурства, – просто мы об этом не знаем.

Так что есть хорошие дети, которые любят своих родных, ничего от них не ждут, а наоборот – стараются сами что-то им дать и чем-то помочь.

Но есть такие дети, которые не помнят о том, что у нас их обеспечивают всем необходимым, и хотят еще больше.

Если мать хочет отдать нам своих детей, то мы предпочитаем взять старшего. Почему? Вот как мы рассуждаем. Старшему десять лет, через три года он сможет начать зарабатывать[64], и если отдаст пару рублей матери, то ей будет легче. А если мы возьмем маленького, семилетнего, то через три года он будет еще несмышленышем, а через шесть – успеет отвыкнуть от семьи и потому заработанное оставит себе.

Почему мы писали о том, что бабушка Гельберга была больна? Потому что хотим, чтобы наши дети знали о проблемах в семьях своих товарищей и старались им помочь.

Может, нужно маленького братика отдать в приют, а у мамы нет времени его записать, или она болеет. Пускай вместо матери пойдет наш ребенок.

Может, маме нужно одолжить несколько рублей для торговли – пускай наш ребенок постарается раздобыть деньги для мамы в кассе взаимопомощи[65].

Когда-то дети чаще всего просили, чтобы их отпустили на свадьбу сестры или тети или на похороны. Свадьба – это развлечение; пойдя на похороны тети или дяди, никому не поможешь. А нужно, чтобы дети научились заботиться о своих братьях и сестрах.

Мы просим детей писать о родных в газету.

Печальная новость

К сожалению, нам больше приходится думать и писать о том, чтó в нашем Доме случается печального. Хорошее не нуждается в изменениях, так что о радостных делах мы думаем только тогда, когда есть время, да и то недолго. Если же случается что-то плохое, то его непременно нужно исправить, а если исправить сложно, приходится долго думать и много об этом писать.

И вы поступаете так же. Если у всех есть шапки, то никто о шапках не говорит, но, когда пропала шапка у Альтшилера, о ней было много разговоров. Никто не говорил:

– Как хорошо, что у тех детей есть шапки.

Зато говорили:

– Как плохо, что у Альтшилера нет шапки.

В комнате отдыха много печей, но только из одной печки подтекало. И все говорили не о хороших печках, а только об этой одной, которая испортилась.

Нам бы хотелось побольше писать в «Еженедельнике» о веселых и хороших новостях, но места не хватает, потому что его занимают новости печальные и плохие.

Все это мы написали для того, чтобы наши читатели не думали, будто у нас ничего хорошего не происходит…

Так чтó же случилось печального? Может, вы очень удивитесь, если я вам скажу, что наша печальная новость – это болезнь Сейвача-большого. У Сейвача слабая грудь, у него больные легкие. Когда у Лёли температура, или у Герцмана чирей на ноге, или кто-то очень сильно кашляет, как Борщ однажды ночью, – это мелочи. У Гольдштейна была сломана нога, и все равно это была мелочь. Болезнь продолжается неделю или даже месяц – и ребенок снова здоров. Болезнь Бротмана опасная, заразная, и лечение стоит двадцать рублей, но Бротман выздоровеет. С Сейвачем – совершенно другая история. Если его здоровье быстро не улучшится, он не сможет быть портным – и целый год пропадет. Если его как следует не вылечить, он может еще сильнее заболеть, когда вырастет.

Сейвач – маленький и глупый и не понимает всего этого, хуже того – не хочет слушаться. Рыбий жир он не пил, потому что невкусно, это же не пиво или водка, не стакан содовой или лимонада, купленный на улице. Если обед ему не нравился, он не ел. Ведь и Плач болеет, но все же меньше чем за год прибавил восемь фунтов, а Сейвач – только фунт.

Весы уже давно говорили: «Сейвач глупо себя ведет».

Но Сейвач думал, что он умнее весов.

Весы начали кричать: «Плохо дело с Сейвачем!»

Начали Сейвачу давать яйца. Непросто решиться одному ребенку – причем такому капризуле – давать другую еду, чем всем остальным, ведь дети могут подумать, что он особенный. Но ничего не поделаешь… У Сейвача заболела шея – распухли железки. Может, теперь он поправится – будет больше есть и рано ложиться. Но он и сейчас не слушается, не хочет лежать в постели и, говорят, по-прежнему капризничает.

А ни у кого нет времени, чтобы о нем заботиться, если он сам о себе не заботится, и поэтому мы не знаем, как с ним быть. У портного, пана Булавки, его на две недели или на месяц заменит Бидерман, но что делать, когда этот месяц закончится? Такая болезнь продолжается не неделю и не месяц, она может длиться и пять лет, и все десять.

Новые дети (Моше)

Он жил в маленьком городе. Отец работал, мать занималась хозяйством, и все было хорошо, только с детьми беда. Родился первый ребенок, исполнилось ему пять лет – и умер от кори. Родился второй, рос умным, веселым, исполнилось ему полтора года – простудился и умер. Третий прожил всего месяц.

Родители плакали. Но четвертый и пятый – живые, здоровые мальчики – росли хорошо. Отец работал, мать работала. А потом родился еще мальчик – здоровый.

Но вот у отца заболело ухо. Болело, и в голове шумело, температура поднялась. Один доктор лечил, другой – то отцу лучше становилось, то опять хуже.

Еще один ребенок родился, но родители ему уже не радовались, потому что отец не мог работать.

Он ездил в Варшаву, к докторам, это стоило дорого, родители начали продавать то, что у них было: комод, подсвечники, шкаф.

Отец умер. Дедушка бедный – вдову с четырьмя детьми содержать не может.

И приехала мать Моше в Варшаву, в прислуги наниматься.

Кто возьмет прислугу с четырьмя детьми? Подержат ее месяц-два и говорят:

– Ступай себе с богом.

Старший мальчик – у медянщика, двое маленьких с матерью живут у родственников, те тоже их держать больше не хотят, потому что самим места мало. А Моше – у нас. Тихий, послушный и хорошо – очень хорошо – учится, всего две недели прошло, а он уже целые слова умеет писать. Но по ночам у Моше случаются приступы. Он тяжело дышит, руки трясутся, сердце давит. Это плохо!

Мы будем его лечить, может, он выздоровеет, может, не будет так мучиться: мы даем ему рыбий жир и еще одно лекарство.

Это хорошо, что дети его не бьют и не обижают, потому что его нельзя ни бить, ни толкать; может, он вылечится и останется у нас.

Домик тесный, зато свой

Сара и Рахеля покинули наш Дом, они уже большие – им по четырнадцать лет. Сара приходит к нам, шьет в мастерской, Рахеля работает на складе.

Живут они вместе. У них тесная комнатка – не такая большая, как наш Дом – с центральным отоплением и электрическим освещением. Но зато собственная.

И они сами все там устраивают. Сначала раздобыли стол и стул, потом лампу. Потом и занавеска на окне появилась; немного рваная, но Сара ведь умеет держать иголку в руках.

Теперь они мечтают о коврике и очень хотят иметь щетку, потому что метлой неудобно подметать. Со временем, может, и цветок в горшке появится.

Скоро планируется торжественное новоселье, мы напишем об этом в газете.

Без часов

Целую неделю мы не заводили часы в спальнях. Часы стояли, показывали одно и то же время. Мы думали, что дети будут спрашивать, почему часы не заводят. И хотели ответить: «Зачем вам часы, если вы все равно к ним не прислушиваетесь?»

Часы говорят: «Вставайте!»

А вы лежите.

Часы говорят: «Перевязка».

А вы опаздываете.

Часы говорят: «Заканчиваем умываться».

А вы все сидите в ванной.

Часы говорят: «Спать!»

А в спальне шум.

Так зачем же заводить часы?

Но дети не спрашивали и не просили завести часы.

Когда дети поумнеют, тогда каждый ребенок, отправляясь в город, чтобы что-нибудь отнести, принести или купить, будет получать часы – так же как сейчас получает пальто и шапку.

Часы так же важны для человека, как весы и термометр. Человек, который не прислушивается к часам, не может как следует работать.

Помогите Беньямину

Панна Берта выгнала Беньямина из школы, панна Роза выгнала Беньямина с урока. Два дня он стоял под стремянкой[66] и смотрел, как все ходят учиться, работают, а потом играют и отдыхают.

Наконец 27 января написал такое письмо:

Я хочу исправиться. Я больше не буду драться на уроках. Я буду послушным и не буду обижаться. Я буду делать то, что учительница велит. Вы меня простите? Пустите в класс?

Беньямин Карч

И еще:

А если я буду и теперь непослушным, то сам захочу, чтобы меня наказали, посадили в чулан на 3 дня. До свидания.

Это письмо Беньямин писал целый час. Видимо, Беньямин хочет себе помочь. И вы ему помогите. Пускай кто-нибудь из старших детей возьмет над ним шефство.

Помогите Беньямину, который хочет исправиться.

Об иллюзионе

Когда во вторник дети из старшего класса пошли в иллюзион, младшие очень обиделись и жаловались, что это несправедливо, что их класс притесняют, и вообще «непорядок». Никто не спросил, почему так случилось, все только обижались, что несправедливо. Одна Регинка Мор задала очень умный вопрос:

«30 декабря 1913 г. Почему я не пошла в иллюзион? Я очень хочу это знать. Регина Мор».

Итак, отвечаем Регинке Мор.

Есть работа, которую могут выполнять старшие дети и которую нельзя поручить младшим. Старшие дети могут носить уголь, ведра с водой, могут носить бельевую корзинку, натирать полы. А маленькие всего этого делать не могут. Если бы кто-нибудь велел маленькому ребенку так тяжело работать, это было бы несправедливо и «непорядок».

Взрослые одеваются иначе, чем дети. Как выглядела бы Регинка Мор, одень мы ее в длинное, до пола, платье? Все бы над ней смеялись. Есть книжки, которые читают маленькие дети, есть другие – для детей постарше, а еще есть те, которые читают только взрослые. Взрослый, прочитав, скажет: «Ах, какая прекрасная книга!» А если эту книгу дать ребенку, он наверняка воскликнет: «Да ну, плохая – картинок нет!» Есть игры и развлечения для взрослых, а есть – для детей. Во вторник в иллюзионе был фильм для взрослых. Разве можно было взять туда маленьких детей? Пошли старшие. Но что оказалось? Оказалось, что и для старших детей фильм слишком сложный. Маленькие вообще не захотели бы смотреть, заскучали бы. Разве это хорошая идея – вести детей так далеко, если мы сразу знали, что для них фильм не будет интересным и они станут скучать?

Пускай теперь Регинка Мор скажет, хорошо ли, что дети из младшего класса не пошли во вторник в иллюзион.

Мы ждали

Мы ждали, когда это случится. И вот – произошло.

Дети приносят родным подарки из Дома сирот.

Что это за подарки? Может, иголка, карандаш или кусочек мыла?

Нет! Совсем другие вещи.

Одна девочка рассказала братику сказку, которую слышала у нас, другой ребенок спел песенку, которую выучил здесь, третий сам убрал комнату и вымыл тарелки, потому что в Доме сирот научился хорошо это делать, четвертый пересказал то, что прочитал в газете.

Эти сказочка, песенка, порядок, которые дети несут своим родным, – прекрасные подарки.

Позже, когда мы будем уметь больше, подарки из Дома сирот родным будут еще прекраснее.

Письмо родным Нати

Мы послали родным Нати такое письмо:

Мы хотим вам сказать, что очень Натю любим, потому что она послушная, хорошо учится и не делает ничего плохого. Натя очень милая и добрая.

Таких писем нам бы хотелось писать много, все больше и больше.

Мы хотим, чтобы дети помнили о своих родителях. Хотим, чтобы бабушки, тети и мамочки – если у кого-то из вас есть мама – также о вас помнили.

Пускай они радуются, что их ребенок или внучек хорошо учится и хорошо себя ведет. Пускай знают, если он сделает что-то дурное. Пускай не говорят: «Мы о них ничего не знаем, потому что они теперь больше не наши».

Радость

У нас состоялся спектакль. Девочки из пансиона пани К.[67] сыграли для наших детей комедию.

Не мы их благодарим.

Их отблагодарили единодушный смех наших детей, их радость, их веселые взгляды, их громкие аплодисменты.

Первым знакомством с пансионом пани К. мы обязаны тем четырем девочкам, которые летом так живо, горячо и добросовестно помогали нам в работе. Теперь мы познакомились с другими девочками и с пансионом нас связывает этот приятный вечер – связывает приятными воспоминаниями и сердечной благодарностью.

Знайте, что минуты веселья пережили не только мы, не только эти триста детей, которые побывали на спектакле. Дети навещают своих родных и рассказывают им о том, чтó видели и слышали. Рассказывают во дворе. Рассказывают в школе и в других приютах – и в мастерских тоже, повсюду. Если собрать всех, кто радовался, когда смотрел комедию, и будет радоваться, слушая рассказы о ней, – получатся тысячи людей.

Подарить человеку хотя бы несколько минут счастья – это очень много.

Когда мы снова увидимся?

Старшие

Они сами догадались, что понадобится их помощь, чтобы устроить представление. И пришли.

Когда расставляли скамейки, передвигали столы, убирали комнату отдыха, мы видели Иду, Исаака, Сару и Эстерку – всех тех, кто уже покинул наш Дом. Мы их не просили – то ли забыли, то ли не успели. Они сами догадались и по собственной воле протянули нам руку помощи. Иначе и быть не могло.

Покидая наш Дом, переселяясь в город, они остаются нашими, остаются с нами, просто место в своем доме уступают тем, кто младше и беспомощнее их.

Уже ничего не беря от нас, они хотят что-то отдать своим младшим братьям и сестрам и на вопрос: «Где вы?» готовы ответить: «Мы здесь, чтобы вместе с вами веселиться, чтобы когда надо – трудиться, а если так случится – то и печалиться».

Все ближе

Все ближе тот день, когда мы сможем сказать: «Каждый месяц у нас устраивается что-нибудь интересное».

И даже: «Мы каждую неделю устраиваем что-нибудь интересное».

Что именно интересное – посмотрим. Кто-то споет песню, кто-то прочитает стихотворение, Движок пошутит, а Галантерейщик сыграет, потом танцы – вот и готова программа.

У нас пока нет пианино и волшебного фонаря – но когда-нибудь будут.

Это время все ближе.

Приглашения

Некоторые дети спрашивают: «Можно ли пригласить брата, сестру, тетю?» – «Хорошо, приглашайте».

Но были и такие дети, которые привели своих родных, никого не спросив.

Получилось очень некрасиво. Потому что для всех гостей, о которых мы знали, что они придут, были приготовлены кулечки со сладостями. А так – пришли еще дети, которых мы не ждали, – и взяли кулечки. В результате многим зрителям сладостей не досталось. В следующий раз придется, наверное, пускать по билетам. А не хотелось бы.

Прощание

В газете Дома сирот пан Януш Корчак обратился к воспитанникам, покидающим Дом, с такими прощальными словами:

Мы прощаемся со всеми теми, кто ушел или скоро уйдет от нас навсегда.

Прощаемся с ними перед их длинным и далеким путешествием. Имя этому путешествию – Жизнь.

Мы много раз думали о том, как прощаться, какие советы дать.

К сожалению, слова бедны и слабы.

Мы ничего не дадим вам с собой.

Не дадим Бога, потому что вы сами должны его отыскать в своей душе – своими собственными одинокими усилиями.

Не дадим Отчизны, потому что вы должны отыскать ее трудами своего сердца и своих мыслей.

Не дадим человеческой любви, потому что нет любви без прощения, а прощать – это тяжкая работа, которую каждый совершает сам.

Мы даем вам одно – Стремление к лучшей жизни, которой пока нет, но которая когда-нибудь наступит, стремление к жизни по Правде и Справедливости.

Может, это стремление приведет вас к Богу, Отчизне и Любви.

Прощайте, не забывайте.

Из газеты Нашего Дома[68]

Наш Дом

Пока мы не приехали в Прушков, Дом стоял пустой, холодный и тихий. Холодный он был, потому что печи не топили. Было тихо: никто не бегал, никто не разговаривал, никто не смеялся. Холодные печи стояли без дела и скучали. Смотрят стены на пустые комнаты и тоскуют, потому что ничего не видят, ничего интересного не слышат. Тихо, никто сказок не рассказывает.

Когда днем, на солнце, снег на крыше подтаивал, казалось, что покинутый Дом плачет – плачет настоящими слезами.

– Почему в других домах так весело, почему там тепло, один я печален и одинок? – жаловался Наш Дом.

Сел воробей на трубу Нашего Дома, услышал его жалобы и говорит:

– Не огорчайся – те дома, где живут люди, тоже не всегда счастливы. И у тех домов бывают огорчения.

Но Наш Дом не поверил воробьишке и с завистью смотрел, как из других труб весело поднимается дым, словно пар изо рта ребенка. Смотрел Наш Домик, как в другие дома входят люди, слушал, как там по воскресеньям играет музыка.

И ждал: может, кто-нибудь над ним сжалится. И дождался.

Приехали машины, из машин вынесли кровати, матрасы, подушки, одеяла, ведра и много других вещей. Смотрит Наш Дом всеми своими окнами – и глазам не верит.

– Это правда ко мне, правда? – спрашивает он.

Да, правда, скоро и дети приедут.

Сел любопытный воробей на ворота – тоже наблюдает.

– Воробьишка, воробьишка, – говорит ему Дом, – а ко мне скоро дети приедут!

И на радостях так громко хлопнул дверью, что воробей испугался и улетел. Но через несколько дней снова навестил Наш Дом – воробьи ведь так и норовят всюду заглянуть, с каждым поговорить.

– Весело у вас теперь, верно? Тепло, печам есть чем заняться, люди входят и выходят, сказки рассказывают, газету читают. Ну что, счастлив ты? Никаких огорчений нет?

– Есть огорчения, но я не хочу жаловаться. Мне теперь хорошо. Нет, не стану жаловаться.

Воробей несколько раз подпрыгнул, вытер клювик о кирпич и сказал:

– Знаю-знаю. Одного ребенка обидели, другого утешили. Один что-то испачкал, другой вымыл. Я тоже не жалуюсь, потому что люблю этих детей. Хотя иногда они мне очень докучают.

И Дом Наш в ответ печально вздохнул.

Кто обижает Наш Дом?

А кто утешает?

Наша газета

Будет у Нашего Дома газета, в которую каждый сможет писать, что ему захочется. Когда газета будет готова, мы ее прочитаем. Сегодня мы читаем нашу газету впервые.

В газете будут разные новости – про то, что у нас происходит: кто приехал, кто уехал, кто здоров, кто болеет, кто помогает, кто мешает, хороши ли у нас дела, плохи ли. Если плохи, можно написать, чтó надо делать, чтобы стало лучше.

Если кто-то хочет что-то изменить, если ему чего-то не хватает, если он недоволен, – пускай непременно пишет в газету.

Бывает, что кто-то стесняется сказать, – а написать сумел бы.

Бывает, что кажется – человек весел, а у него всякие сложности, но никто об этом не знает.

Бывает, нужно что-то сделать, – а никто не замечает.

Бывает, кто-то знает, как навести порядок, – но не говорит, полагает, что не стоит вмешиваться.

А в газету любой охотно напишет… Кто хочет в газету написать, тому дадут бумагу, и пускай сразу же – ну, или чуть погодя – садится и пишет.

Наши проблемы

У нас довольно весело. Много смеха. Но случаются и огорчения. Один огорчается, потому что не знает, как дела у его родных, скучает по ним; другому кто-то плохое слово сказал, у третьего ночью «авария» произошла и ему неприятно, четвертый не любит шума, а тут гам и все толкаются, а он к такому не привык.

Каждый по вечерам о чем-то своем думает. А порой и плачет.

Есть у нас еще две проблемы. Первая – что мы не смогли купить уголь, а вторая – с картошкой.

Картошка дорогая, и запаса у нас никакого нет. Это очень плохо. А чтобы уголь привезти, нужны вагоны. Тем временем печи топятся, но мы не знаем, достанем ли уголь и дрова, когда сожжем те, что есть. Приходится очень экономить, чтобы потом не остаться с пустыми мешками и холодными печами.

Наши желания

Слушали сказку о сварливых супругах, которые все ссорились, потому что когда дед хотел так, то баба – непременно этак. Тогда появился дух и разрешил загадать три желания. Дед пожелал колбасы, а баба назло ему – чтобы эта колбаса у него к носу приросла. Дед тоже захотел отомстить и пожелал ей того же. В результате ничего у них не осталось, да еще все над ними посмеялись.

Так вот, послушав эту сказку, все стали говорить, чего бы они попросили.

Ясек К. высказал такие желания: первое – мешок денег, второе – карета, а третье – он хочет иметь автомобиль.

Янек хочет иметь деньги, автомобиль и землю.

Михась хочет ливерную колбасу, капусту с колбасой и сардельку.

Стах – целый мир, комнату с мебелью и красивую невесту.

Цесек хочет мешок денег, коня и корову.

Казик – зельц, колбасу и красивую комнату.

Кароль – чтобы черт к его носу прирос.

Андзя хочет два мешка денег.

Стася хочет десять мешков денег, дом в Варшаве и автомобиль.

Юзя не знает, чего хочет. Но хочет увидеть мамочку и иметь много денег.

Метек хочет еще супа, побольше и погуще.

Мирусь хочет кровяную колбасу, корову, коня, трамвай, автомобиль и санки.

Андзя хочет увидеть мамочку.

Юрек хочет железную дорогу. Он бы тогда ездил по собственной железной дороге.

Зося не знает, что сказать. Ей подсказывают. В конце концов она выбирает петушка на палочке и куклу.

Стася хочет быть королевой.

Еще Стася хочет, чтобы никто никого не прощал.

Бася хочет кататься на аэроплане.

Чесек хочет с аэроплана упасть.

Мирусь – позже – два раза просил записать, что он хочет иметь моторную лодку и корабль.

Кто еще не сказал, чего хочет, или решил изменить свое желание, – можно написать в следующий номер газеты.

Пан Юзеф

В первом номере газеты мы писали о тех, кто приехал в Наш Дом, о самых младших его обитателях. Сегодня мы хотим написать о самом старшем из нас.

Кто у нас самый старший?

Самый старший – пан Юзеф, который качает воду из колодца, рубит дрова, привозит все, что нужно, из Варшавы.

Пану Юзефу шестьдесят три года.

Когда человеку десять лет, он уже многое видал, о многом думал и много знает. Видел и знает многих людей, знает много улиц, бывал во многих квартирах. Знает разных людей из своего дома и со двора, с улицы и из школы, из города и из деревни. Было бы интересно, если бы каждый записал в своем блокноте или в тетрадке, кого он знает, – всех мальчиков и девочек из школы, из лагеря, из приюта. Маленький Стась П. знает уже около сотни людей и мог бы много интересного о них рассказать. Он не только живых видел, но и тех, что умерли.

А если пан Юзеф живет уже шестьдесят три года, то он видел тысячи людей, помнит все, что было давно. Помнит восстание, помнит турецкую войну, помнит японскую войну – а чего сам не видел, о том слыхал, потому что ему другие рассказывали.

Во время восстания[69] пану Юзефу было восемь лет, он был маленьким мальчиком и жил в деревне Сенкоцин в гмине Фаленты. Давно это было, так что он многое уже позабыл, но помнит, как повстанцы ночью шли, как они пели, как приходили за водой или у печки погреться. Помнит, как в имении жила пани Серватович, она давала повстанцам хлеб, молоко и кофе. Помнит, как потом пришли русские солдаты и хотели купить свинью, но рассердились, что дорого, свинью забрали, а денег не заплатили.

Двенадцать лет было пану Юзефу, когда он стал служить у хозяина. Зимой ребенка качал, картошку чистил, а летом скот пас. Холод ли, дождь – все равно. Но иногда бывало весело, пан Юзеф помнит, как с мальчишками играл.

Когда он вырос и женился, то стал воспитывать уже собственных детей. У него четверо сыновей и одна дочь, шестеро внуков. Старшему внуку девятнадцать лет, его зовут Адам. Второму семнадцать, его зовут Стефан. Внучке Фельке восемь лет, другой, Марысе, – семь, третьей, Стасе, – шесть, а самому младшему внуку, Янеку, – четыре годика. Один из сыновей, пан Франтишек, до войны[70] уехал в Америку. Всю войну от него не было писем, и никто не знал, жив он или умер. Но теперь от этого сына пришло письмо, и пан Юзеф очень обрадовался.

Вот такая история самого старшего из нас. Если она вам понравилась, то мы и о других старших жителях Дома в газете напишем.

Пропажи

Пропали у Янека С. два носовых платка – пропали в раздевалке, из пальто. Янек привез из дома два платка, положил в пальто, оставил в раздевалке. Янек думал, что все дети порядочные, – и ошибся. Янек доверился и убедился, что доверять не стоит, не стоит верить. Жалко двух носовых платков, но платки ему можно другие дать. А кто вернет Янеку доверие к людям, кто сделает так, чтобы Янек снова поверил, что в Нашем Доме нет нечестных детей, нет непорядочных?

У Михася пропал хлеб из сумки, что лежала на окне. Мама привезла его Михасю в подарок и теперь узнает, что не ее Михась, а неизвестный воришка хлеб съел. Узнает мама Михася, что не хлеб сыну привезла, а огорчение, а Нашему Дому – грех. И станет ей грустно. Может, надо сказать, чтобы отцы и матери ничего не привозили из Варшавы, пока мы не усвоим, что чужое трогать нельзя?

Пропали у панны Марыси два карандаша, пропал карандаш у пани Марины. Кто взял? Может, кто-нибудь из маленьких несмышленышей? О нет, самый младший из мальчиков, Мирусь, попросил у пана доктора карандаш. Доктор забыл о карандаше и уехал в Варшаву, а когда в следующий раз приехал, этот самый маленький мальчик сразу ему напомнил: «Я у вас карандаш взял». И отдал.

Пропали два платка у Янека, пропал хлеб у Михася, пропали три карандаша. Кто взял?

Мы не знаем…

Пропали у Стаси две ленточки, и у Баси одна – правда, нашлась. Обнаружила ее Андзя – у одной из девочек. Каким образом Басина ленточка попала к той девочке, почему девочка сама ее не отдала? Что случилось?

Мы не знаем…

У Стася К. пропали портянки и мыло. У Олеся пропал большой платок. Чистое полотенце Чесека кто-то подменил грязным. У кого-то большой кусок мыла исчез – вместо него лежит теперь маленький.

Не каждый следит за своими вещами. Бывает, потеряет и сразу:

– Забрали!

Сам положит не туда или отдаст кому-нибудь, забудет и кричит:

– Украли!

Потому что не каждый готов признаться: «Я потерял».

Потому что удобнее сказать: «Украли».

Потому что легче кричать, что пропало, чем поискать и найти.

Потому что не каждый любит следить за порядком и помнить, где что лежит.

Скоро мы лучше друг с другом познакомимся и будем знать, кто сам теряет и кричит, что у него украли, а кто берет чужое.

В Нашем Доме можно что-то потерять, но оно должно сразу же найтись – и все должны помогать искать. Потеряться вещь может, а «пропадать» не должна.

Спрашивают, как у нас дела

Когда в Нашем Доме еще никто не жил, когда не было ни кроватей, ни столов, ни вешалок, ни щеток, ни мисок, разные люди помогали все это собрать.

Один сказал:

– Я знаю, где есть кровати. Сходите туда, они вам охотно дадут.

Другой:

– Я напишу письмо, чтобы вам недорого продали дрова.

Третий:

– Идите поскорее в такой-то дом – там можно получить для детей муку.

Четвертый:

– У меня есть знакомый там-то, позвоните, может, они дадут вам дров.

Каждый что-нибудь советовал, все охотно помогали. Иногда кто-нибудь отстаивал очередь за хлебом или картошкой для себя, а потом, даже не согревшись, снова шел стоять в очереди за чем-нибудь для Нашего Дома.

Вы этих людей не знаете, и они вас не знают. Живут они в Варшаве, и у них нет времени ездить в Прушков.

Но, встретив нас в городе, они сразу спрашивают: как там Наш Дом? Здоровы ли дети, ходят ли в школу, не берут ли чужое, не ломают, не портят?

Что им ответить?

Как у нас дела?

Одни дети здоровы, другие болеют. Иногда берут чужое. Иногда дерутся и ссорятся. Кто хочет, может прочитать газету и узнает обо всем точно.

Жалобы

Анелька пишет в нашу газету: «Мне тут хорошо, только жалко, что ко всем детям приезжают мамы, а ко мне – нет, а еще можно ли мне поехать на Пасху домой, я бы сама поехала, потому что мне очень грустно, потому что, сколько я тут, ко мне еще ни разу никто не приезжал».

Зося спрашивает с обидой: «Почему папа ко мне не приезжает, почему Вацек не возвращается?»

Яночка Добжиньская пишет: «Я очень рада, что мамочка приехала в воскресенье, – и пускай Марыська приедет в воскресенье, а то мне очень грустно».

Рысь пишет: «Я бы хотел, чтобы мама ко мне приехала…»

И в прежних письмах часто повторялось желание, чтобы кто-нибудь из Варшавы приехал…

Дембский просит, чтобы мама приехала. Бася просит, чтобы мама приехала.

Юзя написала: «Мне было весело, потому что мама приехала».

Яночка: «Мне было грустно, потому что никто не приехал».

Стефка: «Мне здесь хорошо, только скучаю по дому».

Зося: «Грустно, потому что я не видела брата, сестру, отца».

Даже Чесеку было поначалу грустно.

И Стефан пишет: «Я прошу, чтобы ко мне приехала мама, и чтобы привезла что-нибудь хорошее, и чтобы мама купила лошадку, и чтобы мама купила мне солдатиков».

Если кто-то берет листок бумаги, чтобы написать в газету, то пускай знает, что он будет писать сам, никто ему не станет диктовать слова, можно писать что захочешь. Письмо в газету – это не диктант, когда учительница говорит – и все пишут одно и то же. Тогда почему же в письмах повторяются одни и те же слова? Почему так часто звучит желание, чтобы кто-то приехал?

Желание, чтобы мама приехала, печаль, что не приехала, и радость, что была, навестила, – это фразы, которые диктуют детям их сердца, их привязанность, их любовь, их печаль и тоска.

Маленькие не понимают, кто постарше – те немного понимают, а кто еще взрослее – понимают совсем хорошо. Маленькому Стефанеку кажется, что ему нужны лошадка и солдатики. Но он обрадуется, если ему мама не лошадку привезет, а поцелуй и ласковый взгляд.

«Мне обидно», – пишут одни. «Мне грустно», – пишут другие. Но есть более точное слово для того, что вы чувствуете.

Тоска.

Тоска по маме, ее руке, ее глазам, ее голосу.

Тоска по маленькому братику или сестричке.

Тоска по комнате, по дому, по семье за столом, по вечернему разговору и утренней молитве, тоска даже по тем огорчениям, которые случались дома.

– Что они сейчас делают? Что там происходит? Разговаривают ли обо мне, думают ли?

А вдруг забыли?

Мама приехала, значит не забыла; мама приехала, значит помнит; мама приехала, значит любит. Мама приехала – и об этом в газете написано, и она радуется, что о ее ребенке написали что-то хорошее, что-то веселое, что он хорошо себя ведет, хорошо учится, что его все любят.

И мама возвращается в Варшаву повеселевшая.

Все спрашивают:

– Ну как, были вы в Прушкове?

– Была.

И мама рассказывает, чтó видела, что слышала, – и о вас говорят в Варшаве и радуются, хотя вы далеко.

Когда она снова приедет?

Сложно уехать, бросив хозяйство. Сложно, да еще за билет надо заплатить.

Если бы мамы тоже писали в газету, то наверняка в этих письмах были бы такие слова: «Мне грустно без моего шалопая… Плохо, что я была одна в праздники… Я скучаю, но что делать, нужно покориться судьбе… Мне грустно, что я не могу поехать в Прушков».

Если бы мамочки тоже писали письма в газету, может, одна бы написала так: «Я бы очень хотела поехать в Прушков, но как поедешь без ничего, так что уж лучше я не поеду, раз не на что купить гостинец».

Если бы мамочки писали в газету, может, пришло бы в редакцию такое письмо: «Я не смогла поехать в Прушков, поэтому мне было очень грустно, я даже расплакалась. Но потом стала молиться, чтобы мой сынок был здоровым, и веселым, и послушным и хорошо учился. И мне стало уже не так грустно».

Тоска – как тихий белый голубь. Тоска ваша на белых крыльях летит в родной дом и стучит в окно: «Откройте!» И встречается с белым голубем тоски ваших близких и ласково, нежно его целует.

Любите белого голубя вашей Тоски.

Парламент и суд(Из праздничной газеты)

Когда дети живут с родителями, за ними лучше присматривают. Если мама дома, то она проследит за порядком, а если увидит, что сама не справляется, пожалуется отцу. Сколько раз матери приходится повторять: «Сделай это, не делай того».

– Не бегай по двору, учись, отнеси, дай, не водись с хулиганами, умойся, не шуми, не спеши, осторожно…

Иногда еще:

– Погоди, я тебе задам.

– Отцу скажу.

– Эй, не шали, а то получишь.

А порой мать теряет терпение:

– Беда с этим ребенком, что за сорванец!

И ребенок или боится наказания, или не хочет огорчать родителей, да и сам уже понимает, что нельзя делать все, что тебе заблагорассудится.

А когда детей шестьдесят человек, невозможно за всеми уследить, а порядок нужен. И люди ломают голову, как этого добиться. Давно уже ломают голову и придумывают разные способы.

Один говорит:

– Лучше всего лупить.

Другой:

– Вовсе нет, лучше объяснять.

Третий:

– Можно действовать добротой, но не каждый ребенок поймет.

Четвертый:

– Лучше всего не кормить тех, кто не слушается. Проголодается – мигом послушным станет.

Есть и такие, которые говорят, что вместо наказания лучше поощрять: кто аккуратно носит одежду, тому на праздник дать красивое платье, новую рубашку. Самому трудолюбивому – устроить какое-нибудь развлечение.

Наконец, люди придумали оценки. Кто прилежен и хорошо себя ведет, тот получает пятерку. Кто чуть похуже – четверку. Ни хорошо ни плохо – тройка. Плохо – двойка. Очень плохо – кол.

Но недостаточно сказать:

– Я – за то, чтобы лупить.

Или:

– Я – за то, чтобы поощрять.

Нужно объяснить почему.

Один говорит:

– Если мы будем наказывать, дети станут врать, скрытничать, никто не признается, никто правды не скажет. Будут обманывать и притворяться. Кто половчее, всегда выкрутится, а несправедливо накажут того, кто менее всех виноват.

Другой:

– Поэтому нужно как следует следить. Чтобы дети были постоянно под присмотром, не позволять им самим никуда ходить. Пускай все сидят в комнате или пускай все во дворе. Нужно постоянно присматривать и контролировать и ничего не разрешать делать самим.

Третий:

– Из хорошего ребенка сам собой вырастет хороший человек, а бездельник так бездельником и останется.

Так говорят взрослые. И каждый предлагает свое.

И мы тоже по-разному пробовали. Пока наконец одна попытка не оказалась лучше других.

Мы сказали так:

– Пускай дети сами всем управляют. Если они будут хорошо управлять, то им будет хорошо; если будут управлять плохо, то им будет плохо. Так что они научатся хорошо управлять и станут осторожнее, потому что захотят, чтобы было хорошо.

Мы сказали:

– Будет парламент. Дети сами выберут депутатов. Сами будут голосовать. Кто наберет четыре голоса, тот станет депутатом в парламенте. Парламент обсуждает каждый вопрос – и депутаты решают, как лучше поступить.

Мы рассуждали так: «Мы, взрослые, много знаем о детях, но можем и ошибаться. Но сам ребенок знает, хорошо ему или плохо».

Пускай в парламенте дети сами решают, как сделать, чтобы каждый мог спокойно высыпаться, спокойно молиться, спокойно есть, делать уроки, играть. Пускай парламент решает, как сделать, чтобы один не докучал другому, не мешал, не бил и не обманывал. Пускай парламент решает, что сделать, чтобы не было слез и жалоб, чтобы было весело.

В Варшаве в парламенте – он называется «сейм» – обсуждают, как сделать, чтобы во всей Польше был порядок, и в этом сейме двести депутатов. А в Нашем Доме депутатов будет двенадцать. В Варшаве сейм собирается каждый день, потому что дел очень много. И заседают депутаты по шесть-восемь часов. А нам достаточно одного часа, потому что дел у нас поменьше, Наш Дом ведь маленький.

Но наш парламент точно так же, как сейм, будет принимать разные законы.

Нам кажется, что так будет хорошо.

Но что делать, если кто-нибудь не захочет исполнять наши законы? Что делать, если он скажет:

– Мне плевать на парламент.

– Я так хочу – и всё тут.

– Ну и что ваш парламент мне сделает, если я не послушаюсь?

Парламент будет принимать законы, но кто-то должен следить за тем, чтобы эти законы исполнялись. Если пани Марина велит что-нибудь сделать или что-нибудь запрещает, то пани Марина сама и следит, а если парламент что-то решит – кто будет следить?

У нас выходит газета.

Газета объясняет, просит или сердится. И это помогает. Потому что неприятно, если про тебя в газете напишут плохо. Есть такие, кто даже плачет, если о них что-нибудь в газете напишут. Есть такие, которые не хотят, чтобы о них плохо писали.

Но может найтись и такой, которому все равно. «Пускай себе пишут, а я буду делать, что хочу. Хочу мешать, докучать, нарушать порядок – и никакого мне дела нет, чтó обо мне думают и говорят в Прушкове и в Варшаве». Газета объясняет, просит и сердится, но это не помогает. «Пускай себе жалуются, а я буду делать, что хочу». Ему прощают, а он вовсе не старается исправиться.

То же может происходить и с парламентом, если его законы кто-нибудь не захочет исполнять.

У взрослых за решениями сейма следит суд. Вот и мы попытаемся сделать так же.

Дети сами издают законы, так что и суд у них будет свой – чтобы следить за исполнением этих законов.

Судьей может быть каждый.

Раз в неделю выбирают пятерых судей, и те принимают решения по самым главным вопросам. Если кто-то очень докучает, нарушает порядок, мешает, дерется, ворует и не хочет делать то, что постановил парламент, – назначаем заседание суда, и дети сами решают, кто прав.

Судьи могут простить провинность или назначить наказание.

Судьи простят, если кто-то поступил плохо, потому что не знал или не понимал. Простят, если кто-то поступил плохо, но старается исправиться и жалеет о своем проступке. Если кто-то ударил, рассердившись или в шутку, или совершил плохой поступок, не подумав или по неосторожности.

Но не простят, если провинившийся не хочет ни слушать, ни прилагать усилия, ни исправляться. Тогда будет назначено наказание.

Какие будут наказания?

У взрослых наказания разные. Все они записаны в книгу, и книга эта называется «кодекс».

У нас тоже будет свой кодекс.

Во взрослом кодексе наказания записаны по порядку: одно наказание заключается в этом, другое – в том, и так далее. Наказание номер один, номер два, номер три… Эти номера в кодексе называются параграфами.

В нашем кодексе тоже будут параграфы.

Если судьи скажут, что кто-то поступил очень плохо и заслужил параграф 1000, – ему придется покинуть Наш Дом.

Над тем, кто получает параграф 900, может взять шефство послушный ребенок – и тогда он будет отвечать за поступки подопечного. Если никто не захочет взять шефство над виновным – ему придется покинуть Наш Дом.

В таких случаях говорят: его выгнали. Его не выгнали – он сам ушел, потому что не захотел подчиняться нашим законам. Может, он найдет себе другой дом, с другими законами, и там ему, возможно, будет лучше.

Получившего параграф 800 на неделю исключают, но он может продолжать жить и питаться вместе с нами – пускай, просто этот ребенок пока будет считаться не нашим, а чужим.

Получившему параграф 700 скажут, что он плохо поступил, и напишут об этом в письме маме или отцу, тете или другим родным.

Если кто получил параграф 600 – о таком пишут на доске объявлений, что он очень плохо поступил.

Если параграф 400 – только скажут, что он поступил очень плохо.

Параграф 300 – поступил плохо.

Параграф 200 – поступил неправильно.

Параграф 100 – самое маленькое наказание; суд только объясняет, в чем заключается проступок.

В варшавском Доме сирот суд действует уже два года, и за все время к параграфу 1000 прибегли только один раз, а к параграфу 600 – два. Потому что судьи – сами дети и они знают, как трудно избежать провинностей, знают, что каждый может исправиться, если захочет и постарается.

Наказания нашего товарищеского суда, параграфы нашего кодекса – не порка, не карцер, не лишение обеда или даже игры. Параграфы нашего кодекса – просто предостережения и напоминания.

Они говорят: «Ты поступил неправильно, плохо или очень плохо. Старайся, следи за собой!»

Первое мая

Разные бывают праздники: одни – у католиков, другие – у евреев, третьи – у мусульман, четвертые – у православных. Нужно было что-нибудь придумать, чтобы все люди во всем мире выбрали один день и сказали: «Пускай это будет праздник всех людей, которые работают: пускай они отдохнут, пускай отправятся на прогулку или экскурсию; пускай поют и веселятся». Нужно выбрать такой день, чтобы было тепло, чтобы было радостно. И рабочие выбрали день первого мая.

Конечно, первого мая может идти дождь, может быть холодно, тогда прогулка не состоится, но что поделаешь? Все-таки в мае уж точно теплее, чем зимой, потому что весна и можно выйти без пальто. И приятнее смотреть на деревья, потому что зимой на них не было листьев, а теперь все зеленое. Рабочие решили праздновать первого мая. Но всегда найдется тот, кто скажет: «А я не хочу, мне не нравится». Нет – и не надо. Кто не хочет, упрашивать не будем. Людей, которые трудятся, повсюду больше всего, так что, если они хотят, пускай празднуют первого мая. Они работали целый год, так что могут весной один день повеселиться.

Не все только веселятся. Рабочие идут на собрания, на митинги и обсуждают, как сделать, чтобы людям лучше жилось, чтобы они не болели, не голодали, чтобы читали хорошие книги. Кто умеет интересно говорить, встает так, чтобы его все видели, и говорит. Потом другие – и так далее. А потом все выходят со знаменами на улицу и поют. Рабочие выбрали красное знамя, потому что «на нем рабочая кровь», а кровь – красного цвета. Рабочие сказали: «Мы хотим, чтобы у нас было знамя, как в армии». Потому что рабочие – это тоже армия, только они никого не убивают, а строят дома, делают разные станки, автомобили, аэропланы, полотно и сукно, шьют одежду и обувь. Если рабочий-сапожник уколет палец шилом, идет кровь. Если рабочий-столяр поранится, идет кровь. Если кровельщик упадет с крыши или на фабрике кому-нибудь руку оторвет – тоже льется красная кровь. И когда раньше люди бунтовали, то солдаты стреляли в рабочих, – и проливалась кровь. Поэтому выбрали красное знамя и в песне поется, что оно красное, как кровь.

Рабочие поют, что рушится прежний порядок. Это нехороший порядок. Потому что люди постоянно ссорятся и дерутся, и едва ли не каждый лжет, обманывает, и никто не хочет жить честно сам по себе, не из страха.

Невелико искусство – слушаться и не обманывать, если запрещено и есть тот, кто следит. Новый порядок, о котором поют первого мая, – чтобы каждый сам знал, чтó нужно делать, а чего нельзя, и чтобы каждый сам за собой следил. Новый порядок должен быть такой, чтобы каждый сколько-то работал, чтобы не было лентяев и дармоедов.

Новый порядок – чтобы в школе было интересно и чтобы каждый, кто хочет учиться, мог туда ходить.

Новый порядок – чтобы тот, кто умнее, не смеялся, не обзывался и не обманывал тех, кто пока не так хорошо разбирается.

Новый порядок – чтобы мальчики не обижали девочек и чтобы девочки не плакали.

Новый порядок – чтобы везде было чисто и весело.

А тем временем один работает, а другой сам ничего не делает и остальным мешает. У того, кто ничего не делает, зачастую больше всего вещей и он веселее живет, чем тот, кто работает. И получается плохо, потому что прежний порядок – это беспорядок. Потому что и так бывает, что кто-то хочет, но не может найти работу. Ему говорят: «Ты слишком старый, слишком слабый, больной». Это несправедливо. Что ж, старым и больным с голоду помирать? Разве они виноваты? А если кто-то чего-то не умеет?

– Почему ты не умеешь?

– Меня не учили.

– Почему тебя не учили?

– Потому что у меня не было родителей.

Или:

– Потому что мои родители были бедными.

Так что ж, если бедный, его всю жизнь притеснять должны?

Поэтому рабочие поют первого мая о новом порядке. А потом каждый идет домой или в гости. И люди обсуждают всякие свои дела. И радуются, что так хорошо провели день рабочего праздника.

И радуются, что их дети будут жить лучше. Потому что детям сейчас тоже приходится несладко. Они еще маленькие и слабые, и если встретят плохого человека, то не умеют себя защитить. Может, и дети выберут себе день для праздника, чтобы отмечать его по всему земному шару, всем вместе – и в Азии, и в Африке тоже. И пускай те дети приедут к нашим, и они все вместе пойдут на демонстрацию и будут петь песни…

Новый год

Я знал мальчика, который очень радовался, начиная новую тетрадь.

– О, теперь-то я буду стараться, – говорил этот мальчик.

И писал очень старательно на первой странице, иногда и на второй тоже. Когда у него что-то не получалось, он вырывал этот первый лист, потому что хотел, чтобы в новой тетради было чисто и красиво.

Но через неделю тетрадь уже не была новой, так что он черкал, переставал стараться, пачкал страницы.

* * *

Я знал девочку, которая очень радовалась, надевая новое платье.

– О, теперь-то я буду стараться, буду аккуратной, – говорила эта девочка.

И очень берегла платье, пока не появлялось первое пятно.

Но оно появлялось быстро, так что девочка быстро переставала беречь новое платье.

* * *

Я знал многих людей, которые очень радовались, когда наступал Новый год.

– Вот и Новый год. Я решил, что буду теперь трудолюбивым, умным, порядочным.

Но праздник Нового года – это всего лишь один день. А в году таких дней триста шестьдесят пять. В одном только январе – тридцать один день.

Люди говорят:

– Новый год. Нужно исправиться.

И если что-то не получилось, то уж и стараться нет смысла.

Снова нужно ждать, пока что-то новое придет.

* * *

Есть более осторожные, такие все откладывают на новую неделю.

– С понедельника буду хорошо учиться, буду стараться, с начала новой недели.

И это плохо.

Человек умный знает, что всегда что-то может не получиться. Хотелось хорошо, а вышло плохо – не так, как он планировал. И знает, что не стоит ждать чего-нибудь нового – новой тетради, нового платья, нового года, новой недели, – а надо сразу исправлять то, что можно исправить, а если чего-то исправить уже нельзя, то не отчаиваться, а быть осторожнее и усилия прилагать прямо сейчас, не откладывая и ничего не дожидаясь, – потому что зачем?

* * *

Кто думает, что я говорю неправду, пускай возьмет свои тетрадки и посмотрит, как он писал на первой и как писал на десятой странице, а если на десятой он писал так же аккуратно, как на первой, значит он не похож на тех, которые только «с Нового года» готовы стараться. Кто в старой тетради аккуратно пишет и бережет старое платье, у того сильная воля, тот будет мужественным и закаленным человеком.

* * *

Мужественный солдат любит свою саблю и свою винтовку именно потому, что они старые.

Добродетельная женщина особенно привязана к своему старому молитвеннику.

А я знал школьника, который три года подряд пользовался одним пером и говорил, что это самое лучшее перо на свете.

О воробьях

Когда пойдет снег и все засыплет, воробьям прибавится хлопот. Может, под снегом и есть еда, но где копать, чтобы до нее добраться? А у воробья, кроме клюва, ничего больше и нет. Так что я начал им сыпать крупу перед окном, но это оказалось неудобно. Тогда я попросил Шимека – он прибил досочку, и теперь я сыплю на досочку. Летом окна были открыты, воробьи залетали в комнату и садились на цветочный горшок. Если я не двигался, то они не боялись. Но однажды я неожиданно вошел – и воробьишка от страха не смог попасть в открытое окно и сильно ударился о стекло. Потом я уже никогда не входил не постучав.

Теперь я попросил стекольщика вырезать в оконном стекле отверстие – чтобы воробьи могли есть между рамами, там теплее. Наверное, так будет хорошо.

Есть один город, где голуби так привыкли к людям, что совсем не боятся. Даже если приезжают совсем чужие люди, из других стран, голуби не боятся, едят с руки и не улетают. Подивиться этому приезжают люди со всего мира. Раз есть в Италии такой город с голубями, значит можно сделать, чтобы в Варшаве было много воробьев. Только как добиться того, чтобы кошки их не ели? А то мальчики мне говорили, что видели, как кот съел воробья. Я даже хотел перестать сыпать воробьям крупу, потому что они перестают бояться, становятся неосторожны и кошке легко их поймать. Воробьи не такие умные, чтобы все на свете знать.

И еще меня беспокоит, что они ужасно дерутся. Не все, но многие. Самые спокойные, которые не любят драться, предпочитают остаться голодными – сидят на раме и ждут, пока драчуны улетят. Одного толстого воробья я уже узнаю: он всех гоняет. Сколько крупы ни насыплешь на доску, лучше сам есть не будет, только бы всех разогнать. Иногда воробьи отлетают в сторону и дерутся в воздухе. И каждый хочет оказаться сверху – наверное, чтобы клюнуть другого в голову. Я много раз видел, как дерутся петухи, а однажды видел, как петух дрался с индюком. Ужасная была драка. Петух был весь в крови и едва стоял на ногах. Он прятался под куст, куда индюк не мог залезть, потому что не помещался. Там петух немного переводил дух и снова выходил драться. И наконец победил – индюку пришлось уйти в другое место. Воробьи так ужасно не дерутся – крови я никогда не видел, даже не видел, чтобы они друг у друга перья вырывали. Хотя нет, в прошлом году прилетал ко мне один воробей с напрочь свернутым на бок хвостиком. По этому хвостику я его и узнавал. Он был очень беспокойный, может, поэтому ему в драке хвост и сломали. Вообще, у многих воробьев не хватает перьев в хвосте. Это хорошо видно, потому что когда они хотят напугать другого воробья, то распускают хвост. Я хотел их отучить драться и всегда топал или хлопал в ладоши, чтобы перестали. Но они не понимали – поэтому я оставил их в покое. Бывают еще смелые воробьи, которые не дерутся, но и не боятся. Если стукнуть о пол стулом, все улетят, а этот стоит, вытягивает шею и оглядывается, а потом начинает спокойно клевать.

Я уже две тетради заполнил записями об этих своих воробьях.

О школе

Из серии статей «Дети и воспитание»

Столетиями трудилось человечество, возводя храм знаний. Кирпич за кирпичом, метр за метром поднимался он, все более величественный, гордый и необъятный. Рост его – дело тысяч жизней, усилия тысяч самых одаренных умов. И человечество по-прежнему не покладает рук. Каждый год дарит новые достижения, каждое поколение рождает новых зодчих духа, накапливает новые материалы для работы потомков.

И ребенок в школьные годы должен воссоздать этот храм в собственной душе, должен впитать его образ, усвоить его, объять и наполнить собственным «я».

Он начинает с азов, и неподготовленному разуму предстоит преодолеть столько трудностей: болезненно рождается идея, пробуждается стремление к свету и восторг познания. Ребенок не догадывается, какую чудовищную борьбу вел человеческий дух, как металась мысль слабого человека, прежде чем он смог узреть лучезарный лик хотя бы одной истины.

Ребенку ведомо только, что тернист путь к площади, где возносится к вершинам этот храм.

* * *

Беспощадно суровые требования предъявляют к ребенку те, кто вводит его в неведомый, чуждый, навязанный историей и окружением мир знаний. Требуют внимания, сосредоточенности и систематичности.

До чего же это чуждо детской душе, в которой живая наблюдательность, подвижность мотылька являются законом, принципом, необходимостью. Школа усаживает за книгу – а ребенок рвется к природе и жизни; велит думать и размышлять – а ребенок хочет смотреть и спрашивать; пригвождает его ум к одному предмету – а ребенок жаждет прикоснуться к десяткам.

Неужели нельзя использовать предрасположенности, заложенные в ребенке, неужели обучение, развитие детской души по принципу «все согласно природе» должно являться редчайшим исключением; неужели нельзя избежать горечи школьного периода, вернуть ребенка жизни, позволить ему спрашивать и постепенно развивать его разум так, чтобы он сам захотел познать корень знаний?

Можно и дóлжно.

Почему же до сих пор так не происходит?

Потому что трудно высечь будущее из прошлого, потому что каждый прогресс совершается медленно, потому что разумную мысль предстоит сто раз повторить, прежде чем она расцветет делом.

Чтобы понять современное состояние школьного образования, следует вспомнить историю его возникновения и развития.

* * *

Школьная программа была создана в эпоху Возрождения. Конкурировали при этом два направления. С одной стороны, открытие Америки обратило умы к изучению земного шара, к познанию материального мира; с другой – встреча с литературой Древней Греции и Древнего Рима побудила ученых исследовать прошлое.

Соединись эти два направления в школьной программе, образуй они единое целое, – пищей молодых умов стали бы и мир духа, и мир материи. Но победили те, кто оставался во власти чар совершенной литературной формы, утонченного способа выражения мысли.

Победили стилисты. Задачей школы стало обучение латыни и древнегреческому, и неумелое, не подкрепленное знанием детской природы преподавание привело к тому, что дети, которых оттолкнули от природы и жизни, свои лучшие годы проводили за грамматиками и словарями.

Печальный пример приверженности этому направлению – влиятельный Иоганн Штурм[71]. Его идеалом было воскрешение языка Цицерона и Овидия, а целью обучения – четырнадцатилетнего – он видел совершенствование ораторского искусства.

* * *

Пять ошибок насчитывает Квик[72] в идеалах Возрождения: ученый ставился выше человека действия; литературе приписывалось большее непосредственное влияние на повседневную жизнь, чем она способна иметь; образовательная ценность виделась лишь в книгах при пренебрежении наблюдениями; стилистам Возрождения импонировал не дух, не содержание классических текстов, но их форма; педагог этой эпохи недооценивал детскую душу, полагая ее чистой доской, ценной лишь постольку, поскольку она может быть украшена знанием древних языков.

Однако эпоха Возрождения все же обогатила педагогику рядом полезных идей. Мы должны быть благодарны современнику Штурма Монтеню за его взгляды на обучение: человек учится, познавая не то, что происходит сегодня, а то, что произошло в прошлом или произойдет в будущем. «Мы трудимся, – говорил Монтень, – лишь над тем, чтобы заполнить свою память, оставляя разум и совесть праздными»[73]. Еще в XVI столетии Ратке[74] утверждал, что любое обучение иностранным языкам должно начинаться с изучения языка родного, что следует «сначала давать сам предмет, а затем толковать о нем» (Ne modus rei ante rem).

Восхищение вызывают школы иезуитов. Они показали, как можно побудить молодежь к изучению предметов трудных, отвлеченных, сухих. Умели поддерживать интерес к знаниям. Иезуиты завоевывали сердце ученика и дарили науке его энтузиазм.

* * *

Все отчетливее обозначался прогресс в воспитании и образовании детей и молодежи. Коменский, Локк, Руссо, Базедов[75], Песталоцци и Фребель[76] совершают ряд потрясающих открытий в области детской души. Естественные науки приходят на помощь педагогике, обогащая ее бесценными наблюдениями, опытом и результатами исследований. Педагогика становится наукой материальной.

Обществу открывается то, к чему прежде оно было глухо и слепо; государства начинают относить вопрос школьного образования к разряду первоочередных. Ведутся все более оживленные дискуссии, в спорах проясняются многие неясные места, преодолеваются давние предрассудки.

Наконец под воздействием новых течений рушится канон школьного образования. В 1709 году появляется первая реальная школа. Затем следует ряд реформ. Самый беглый обзор школьных реформ в Германии, Швеции и Франции занимает в труде профессора Окольского[77] 250 печатных страниц.

Все больше претензий предъявляется классицизму – вплоть до забвения важнейших его заслуг: внимание сосредоточивается исключительно на недостатках. Естественные науки – молодые, свежие, полные жизненных сил – высвобождаются из-под его гнета, сталкивают классицизм с пьедестала, грозятся растоптать.

Растет в обществе неприязнь к древним языкам.

* * *

Как крайностью было увлечение эпохи Возрождения древними языками, так крайностью становится теперь увлечение естественными науками.

Культ материи подтачивает идеалы юности. Не раздадутся ли через триста лет голоса суровых судей?

Из алхимии и астрологии родились химия и астрономия – не проявится ли из неизведанных сил темного пока гипнотизма и спиритизма загадочный мир духа?

Имеет ли право анатом, держа на ладони человеческий мозг, утверждать, что у него в руках душа умершего?

Ученый анатом, ты не более чем фокусник, если твердишь, что знаешь все, что все познал. Лишь будущее способно вынести суд.

* * *

Знания дадут вам всё, знания заменят вам личное счастье, вберут в себя ваши устремления, объединят в едином порыве ваши силы; обеспечат цель в жизни, независимое положение, физическое и нравственное здоровье, влияние, уважение, удовлетворение! Смотрите, как счастливы ботаник, всю жизнь просидевший за микроскопом, математик – предводитель длинных рядов цифр и формул, историк, настолько погрузившийся в минувшие века, что дух его, на мгновение оторванный от любимых героев прошлого, тоскует по ним, словно по братьям-ровесникам.

Мы уверовали в волшебную силу знаний. Назвали книгу единственным другом, науку – единственной возлюбленной, исследования – единственным наслаждением, поиски истины – единственной целью в жизни.

Мы забыли спросить у этих пионеров мира науки, не мелькнула ли у них однажды при виде чужого счастья горькая мысль: «Мы не на то потратили жизнь», – не усомнились ли они в своих убеждениях, видя людскую нищету или невежество?

Быть может, людям, а не книгам следовало посвятить свою жизнь?

Мы безоговорочно поверили в силу знаний и с энтузиазмом устремились к ним. Мы не желали стоять у подножия, мы рвались к вершинам – все выше и выше.

И сегодня – на полпути, измученные, больные, печальные – стонем, сперва тихо, затем все громче:

– Это превыше наших сил.

А ведь эта жалоба раздается из уст самых стойких из нас.

* * *

Что дали нам знания в обмен на подорванное здоровье, на безвозвратно утраченную молодость?

Они не обеспечили нам явной материальной выгоды; мы – лишь скверно оплачиваемые работники богачей. Ловкие невежды присвоили себе плоды нашего труда; они оттеснили нас, не позволяя влиять на общество: возможность действовать с размахом есть сегодня только у них. Они наживаются за счет наших усовершенствований, открытий и изобретений, а мы вынуждены обращаться к ним с каждой идеей, каждым результатом своих трудов – с просьбой о поддержке, опасаясь, соблаговолят ли они уделить внимание плодам наших многолетних усилий.

Принесли ли нам знания личное счастье?

До поры до времени мы были одурманены тем счастьем, которое дает любой труд, любые устремление, цель, мысль, идея. Сегодня нам грустно и горько. Мы поняли, что лозунги «знания ради знаний», «наука для науки» могут вдохновить, но заполнить всю жизнь способны только единицам, никогда большинству. Наука должна иметь своих фанатиков, остальным же следует руководствоваться принципом: «Знания – человечеству, труд и силы – ближнему».

И сегодня в разных странах мы видим пионеров нового течения. Принцип «ученые нам нужны, но прежде всего нужны люди дела» находит все более широкий отклик. Командиров требуется не много, а солдат – тысячи.

* * *

Это новое течение, побуждающее отвернуться от письменного стола и книг, обратиться к жизни и к людям, пошатнуло основы педагогики.

Чтобы трудиться на благо общества, необходимы прежде всего здоровье, сильная воля, развитый альтруизм, мощное чувство долга, знание жизни и людей и лишь затем – знания. Прежде всего следует научить ребенка смотреть, понимать и любить, и лишь после этого – читать; надо учить юношу хотеть и уметь действовать, а не только пичкать его информацией. Мы должны воспитывать людей, а не ученых. Усвоило ли домашнее воспитание это новое направление человеческой мысли?

В девяти случаях из десяти – нисколько.

Мы не укрепляем здоровье ребенка, потому что не знаем основ детской физиологии, гигиены и диетологии. Городские дети едят слишком много и отнюдь не только полезные продукты, спят в слишком мягкой постели, мало двигаются, совершенно не знают физического труда, развлечения их не отвечают потребностям детского организма. Сильную волю мы подавляем многочисленными запретами, предостережениями и чересчур осторожным физическим развитием. Альтруизм, эту тягу к другим людям, отречение от части удобств, игр и прихотей ради блага ближнего, – не поощряем. Скорее развиваем в ребенке эгоизм – тем, что на каждом шагу подкладываем ему соломку, с юных лет прививаем ложные амбиции несвоевременным восхищением его умом и способностями. Зато знания, а точнее – разрозненные их обрывки пихаем в детские головы, словно тряпье в котел на бумажной фабрике: как можно больше иностранных языков, как можно больше фактов, сведений, деталей и даже талантов.

Подлинные знания восхищают, увлекают, воспламеняют, а эти – разрушают, не давая взамен ничего конструктивного. Сонные дети глотают их в больших дозах и… не переваривают.

«Настоящий исследователь, – утверждает Бродзиньский[78], – может сказать, что ничего не знает в совершенстве, но во всем он видит совершенство, а в совершенстве – Бога».

Наши же знания, размолотые в порошок и карикатурно популяризированные, иллюстрирует табличка перед восковой фигурой в одном из варшавских балаганов: «Обезьяна, или первобытный человек».

Честное слово, не без оснований чародеи рубили головы тем, кто неподготовленным посмел ворваться в храм знаний.

* * *

Как отнеслась школа к этому новому течению, которое рискнуло поставить на одну доску со знаниями человеческий характер и способность выполнять свой долг перед самим собой, перед ближними и перед обществом? Излишне спрашивать, может и обязана ли школа формировать характер своих воспитанников, является ли она институтом учебно-воспитательным или же только учебным.

В школе, как и в жизни, само общение детей друг с другом формирует множество черт характера. «Дружбе, – говорит Чацкий[79], – умению забывать о себе ради другого редко возводятся алтари в домашней тиши, поскольку последняя, в отличие от школы, не предоставляет ребенку нужных ситуаций и нужного количества сверстников». Далее: учебная программа, способ подачи информации оказывают большое влияние на развитие ума и характера учащихся. Сегодня, когда этот вопрос уже всесторонне рассмотрен, всякие споры излишни.

Школа обязана воспитывать, но способна ли она это делать, если речь идет главным образом о дисциплине и подготовке ребенка к будущей профессиональной деятельности?

Здесь следует обратиться к словам Флориана Лаговского[80] из его труда «О нравственном воспитании в школе».

«Я должен предупредить родителей, – говорит опытный педагог, – отдающих детей в такие школы, где не заботятся о нравственной стороне характера, чтобы они не рассчитывали исключительно на школу, но уделяли пристальное внимание домашнему воспитанию, которым должны руководить сами или же доверить его людям, способным достойно справиться с этой задачей».

* * *

Когда мы говорим, что предметы, преподаваемые в средней школе, являются не целью, но средством воспитать характер, когда требуем, чтобы школа развивала не только разум, память или воображение, но и духовную сущность человека, нам могут возразить, что прежде всего школа обязана обеспечить ученику в будущем положение в обществе, кусок хлеба. Когда мы требуем, чтобы в школах для девочек особое внимание уделялось формированию благородного характера, – никто не спорит.

«Нужно совершенствовать школы для девочек, – говорит блестящий французский публицист Симон[81], – чтобы обеспечить мужей домашним очагом, спутницами умными и благородными, нужно защищать их от распутства, чтобы обеспечить детей матерями и воспитательницами, чтобы вернуть физически деградирующему поколению здоровье и силу, чтобы воскресить витальность общества, угнетенного сомнениями, общества, которое не знает, к чему применить порывы своего сердца».

Если речь идет о совершенствовании школ для девочек, то первым шагом должно стать введение в программы наших пансионов преподавания педагогики. Мы знаем тех, кто мог бы этим заняться, но пока не вправе их назвать. Вернемся к этому вопросу ближе к началу нового учебного года.

* * *

В масштабах общественной жизни новый учебный год – эпизод, казалось бы, весьма мелкий, но только на первый взгляд. Если карнавал, скачки или дачный сезон затрагивают лишь небольшую часть общества, то начало учебного года касается едва ли не большинства.

Дочка пана Адама собирается в этом году посещать фребелевскую школу, сынишка пана Владислава пойдет в первый класс, Андзя намерена брать уроки музыки, Вацек поступает в гимназию, Манюсю ждет переэкзаменовка, Виктор, окончив провинциальную гимназию, отправляется в Варшаву учиться в университете, панна Бронка получила диплом и подыскивает себе занятие, пока не выйдет замуж – кто знает, как скоро это случится… Супруга пана Юзефа хочет отдать свою Викту в бесплатный детский сад, пан Марцин посылает сына в ремесленную школу, жена пана Валентия просит хозяина магазина послать ее мальчика в воскресную торговую школу, потому что «парня только на посылках держат, он уж и то забыл, что раньше знал». А пан Петр мечтает о гимназии для своего Олеся, но как осилить вступительный взнос?..

Дремавшая родительская мысль просыпается и начинает лихорадочно работать. В этот недолгий период родители ощущают бремя своего долга и значимость своей ответственности.

Потом, когда дети в новой форме, с новыми книжками в новых ранцах отправятся в школы, когда «опытный» учитель или учительница, нанятые по рекомендации соответствующих институций, займутся возложенными на них обязанностями, – мысли родителей снова погрузятся в дрему, изредка нарушаемую плохой оценкой чада или появившейся на рукаве дыркой.

Печально, но факт.

* * *

Воспользовавшись временным пробуждением родительской мысли, хочется высказать столько замечаний, что даже для беглого их перечисления потребовалась бы отдельная статья.

Прежде всего спешу обратить внимание родителей на то, что существует немало учебников, в которых подробно освещается каждый период детства; они очень облегчают дело.

Есть учебники, посвященные дошкольному возрасту; их много. Мы найдем там описания развлечений, игр, досуга; найдем ноты и слова песенок для детей; найдем примеры поделок из гороха, палочек, глины и бумаги; образцы рисунков, образцы домиков и мозаики из кубиков и карточек; узоры для вырезания, плетения, прокалывания, наклеивания и вышивания; темы для рассказов и бесед.

В Варшаве существует пункт проката материалов для тех, кто преподает по системе Фребеля. Однако нет педагогического музея, куда родители могли бы водить детей, чтобы те увидели экспонаты из области естественной истории, образцы различных изделий и модели станков, – музея, на который семьи могли бы ориентироваться, создавая дóма его миниатюру, при помощи которой можно прекрасно обучать детей дошкольного возраста.

* * *

Меньше повезло тому возрасту, когда ребенок готовится к школе. Здесь могу порекомендовать лишь одну книгу – «Обучение дома» авторства пани Анели Шиц[82]. Труд этот должен привлечь воспитателей тем несомненным достоинством, что написан популярным языком, а содержащиеся в нем советы и замечания имеют практическое значение, могут быть немедленно воплощены в жизнь. Пожалуй, точнее всего было бы сравнить труд Анели Шиц с книгой рецептов, которыми можно сразу же воспользоваться для приготовления пирога или варенья.

Анеля Шиц рассуждает о цели и возможностях домашнего обучения, анализирует отношение родителей к воспитателям, дает советы относительно того, в каком возрасте следует начинать занятия, предлагает их программу, даже описывает систему оценок при домашнем обучении; далее она обрисовывает позицию учителя относительно индивидуальности ребенка, рассказывает об обучении нескольких детей одновременно, дает указания касательно домашних заданий, рассматривает возможные недостатки учеников, вред, наносимый перерывами в занятиях и сменой учителей; наконец, предлагает советы по преподаванию конкретных предметов: Закона Божьего, языков – родного и иностранных, каллиграфии, рисования, окружающего мира, арифметики, географии, истории и естественных наук.

Жаль только, что там ничего не говорится о гимнастике, что хотя бы несколько страниц не посвящено ценности физического воспитания. Название труда автора не оправдывает, однако это единственное, в чем я могу его упрекнуть.

* * *

Переходя к школьному возрасту, вынужден еще раз повторить то, о чем, особенно в последнее время, говорилось и говорится постоянно: ребенка не следует перегружать. Языки, музыка – все это прекрасно и полезно, но гимнастика ничуть не менее важна; любые дополнительные занятия развивают детский ум, но ведь и тело имеет свои потребности, которые нельзя игнорировать, – пренебрежение ими вредит организму ребенка. Два часа гимнастики в неделю скорее снизят количество плохих оценок в дневнике, чем те же самые два часа, которые ребенок будет зевать в обществе репетитора; послеобеденная прогулка принесет пользы больше, чем разучивание этюда, гамм и пассажей с бемолями и диезами.

Проф. Эдвард Мадейский[83] в своей «Диетологии ребенка» спрашивает: «Почему нам не приходит в голову использовать физические перегрузки для того, чтобы вырастить из ребенка более сильного человека? Напротив, мы возмущаемся, видя – картинка весьма нередкая на наших городских улицах, – как несчастный восьмилетний мальчик, отданный на обучение в столярную мастерскую, тащит за подмастерьем какую-то тяжесть: он весь в поту, то и дело останавливается, сгибается под непосильным грузом. Почему мы так реагируем? Потому что здесь перед нами тело, и, видя абсурдное насилие над ним, мы наглядно наблюдаем пагубные последствия – усталость; нам совершенно очевидно, что дети, при всем своем желании, такие тяжести поднимать не способны. А что происходит с детским мозгом, обремененным слишком ранним или слишком трудоемким образованием, – нам не видно».

* * *

Что касается репетиторства, у нас распространен лишь один вид домашней помощи – ежедневные занятия. Почему родители не исходят из способностей конкретного ребенка? Домашняя помощь в большинстве случаев необходима, но разве не хватит одного-двух-трех-четырех раз в неделю – если, конечно, перед репетитором стоит задача не делать вместе с ребенком уроки, а помогать ему, объяснять плохо усвоенное, вырабатывать навыки в решении задач и писании диктантов? Мне кажется, что для школьника, обладающего средними способностями, занятий с репетитором три раза в неделю более чем достаточно.

Тогда исчезнут жалобы на то, что подобная помощь ослабляет ребенка, порождает в нем убеждение, будто самостоятельно он ничего делать не должен. И останутся три часа в неделю, которые можно посвятить гимнастике.

Пускай родитель попробует ограничить помощь репетитора такими рамками, и я уверен – поскольку знаю по собственному опыту, – что результаты окажутся вполне удовлетворительными. Исключение составляют дети избалованные, ленивые, но и им ежедневные занятия с репетитором особой пользы не принесут.

* * *

С моментом покупки школьных учебников тесно связана проблема глобусов.

Глобус как вспомогательный материал для изучения географии у нас совершенно не популярен. Да и географические карты покупаются лишь по настоятельному требованию учителя.

А ведь только благодаря глобусу ребенок постепенно усваивает, что Земля имеет форму шара. Только при помощи глобуса можно объяснить детям, почему вращение Земли вокруг своей оси определяет смену дня и ночи, почему день настает не повсюду одновременно и не всегда продолжается двенадцать часов, какое значение имеет наклон оси Земли к плоскости орбиты; только имея глобус, можно познакомить их с понятиями широты и долготы, с механизмами взаимодействия морей и океанов. Глобус для преподавания нашей отсталой – относительно прогресса космографии – дедуктивной географии необходим и неизбежен.

* * *

Несколько слов адресую тем барышням, которые, закончив пансион, хотели бы заняться чем-то еще, помимо разыгрывания всякого рода думок на фортепианах, чтения модных романов и стихов не менее модных авторов.

К сведению их, а также их родителей: в Варшаве существуют фребелевские курсы и курсы кройки и шитья. Уметь занять ребенка и уметь сшить платье или блузку – такие знания никому не помешают, а пользу могут принести весьма и весьма ощутимую.

О школьной газете[84]

1. Выпускать газету пробуют многие школьники. Начинается все по-разному, и называют газету тоже по-разному. А вот конец, увы, один: несколько номеров – и газета перестает выходить. Я видел энтузиазм первых шагов и разочарование неудач. Жаль было пропавших вотще усилий и пыла. Однако думаю, что и неудачные попытки имеют свою ценность – дети приобрели опыт, чему-то наверняка научились. Но было бы лучше, если бы школьная газета состоялась.

Я считаю, что издания для детей и молодежи совершенно необходимы, – но именно издания, сотрудниками которых были бы они сами, издания, которые затрагивали бы важные и интересные для них темы, а не просто еженедельники со сказками и стишками. А что для детей и молодежи важно – они сами и должны рассказать в своих школьных газетах. Поэтому в этой брошюре я хочу дать ряд советов и сделать ряд предостережений, которые могут пригодиться тем, кто в будущем захочет издавать школьную газету.

2. Класс. Сорок мальчиков или девочек. Мне кажется, первая ошибка молодых редакторов заключается в том, что они рассчитывают не на всех товарищей, а только на небольшую их группу. Рассуждают организаторы так: «Мы втроем станем издавать газету для остальных тридцати». Они полагают, что постепенно в работу втянутся еще несколько человек и этого будет достаточно. Кого они принимают в свой коллектив? Ребят способных, легко пишущих, тех, кто сразу соглашается, обещает золотые горы и с ходу выдает кучу идей.

Если начинают всего трое, то прежде, чем появится кто-то еще, из этой троицы может выпасть один человек или даже двое. Один из троих может заболеть, уехать, обидеться, расхотеть, либо может оказаться, что он не подходит для такой работы. Большая ошибка – начинать работу с самыми способными и легко соглашающимися. Потому что они зачастую наименее терпеливы или наиболее честолюбивы, а стало быть, на них в меньшей степени можно рассчитывать. Ни одно издание на свете не осуществляется исключительно благодаря идеальным сотрудникам – нет, газеты и журналы делают люди добросовестные, пунктуальные, аккуратные. Способный крикун, капризный отличник, высокомерный «поэт» – прекрасно, пускай сотрудничает с газетой, но редакционный комитет должен состоять прежде всего из тех, кто редко болеет, не пропускает уроков, не опаздывает, держит слово и не слишком задается. У них может не быть близких друзей, но не должно быть врагов. Правда, заинтересовать их и получить обещание сотрудничать трудно, но фундамент следует выстраивать особенно осмотрительно, иначе все здание рухнет.

3. В редакционный комитет должна входить как минимум половина класса. Работу следует распределить так, чтобы никто не мог отговориться отсутствием времени. У каждого должно быть настолько мало обязанностей, чтобы он мог без труда заменить того, кто раскапризничался или по другой причине не сумел выполнить обещанное. Нет ничего хуже, чем зависеть от одного человека. Такова уж человеческая природа: тот, кто знает, что незаменим, начинает слишком многое себе позволять, а будет знать, что без него можно обойтись, – легче пойдет на уступки.

Большое количество сотрудников также небезопасно. Среди них может возникнуть заговор; обиженный может не только сам бросить работу, но и начать интриговать, подговаривать других, вредить общему делу. Об этом непременно нужно помнить. Нельзя говорить: «Не хочешь – не надо; ты и так мало что делал, справимся и без тебя».

Каждый враг представляет собой опасность. Школьная газета должна иметь десяток друзей, два десятка доброжелателей, а из оставшихся десяти равнодушных может себе позволить двоих неприязненно настроенных или обиженных. Двоих – но не более того; двоих – но не в самом начале, а лишь тогда, когда жизнь газеты уже идет по накатанной колее.

4. Очень часто бывает так: «Вечно его приходится просить, вечно приходится упрашивать», и в результате: «Ну и не надо, мне все равно». Должен предостеречь, что хотя в частной жизни подобная позиция может выглядеть даже благородно, но в общественной работе означает незрелость и недальновидность. Поскольку нельзя приказать, приходится просить и упрашивать, ты зависишь от готовности человека пойти тебе навстречу – и тебе не может быть все равно. Это не только твое дело, это дело общее; ты морочишь голову, что-то вроде собираешься сделать, а потом всех – но прежде всего самого себя – подводишь, оставляешь в дураках. Обвиняешь других в том, что не получилось, но виноват сам, потому что оттолкнул людей негибким поведением, необдуманным словом, неосмотрительностью, бестактностью. Все мы разные, переделать человека сложно, так что разумнее каждого использовать таким, какой он есть, а не отказываться и не перебирать, чтобы в конце концов не остаться в одиночестве, наедине со своими обидами и претензиями.

Речь идет об организационной работе, а не об игре в организацию. Если кто-то организует газету, он должен знать, что его ждут трудности и неприятности, что неизбежны неудачи, что придется столкнуться с людьми малосимпатичными и нести ответственность не только за собственные, но и за чужие поступки. Ничего не поделаешь. Тот, кому нужны развлечения, пускай идет в театр, а не берется за работу, которая требует усилий и добросовестности, не обещая при этом ничего, кроме внутреннего удовлетворения от принесенной другим пользы.

5. А какую школьная газета приносит пользу? Огромную! Она учит добросовестно выполнять добровольно взятые на себя обязательства, учит работать по плану, опираясь на объединенные усилия разных людей, учит смело высказывать свои убеждения, учит честно спорить, используя аргументы, а не ссориться, проливает свет там, где были лишь сплетни и наговоры, дарует мужество робким, утирает нос чересчур самоуверенным – она упорядочивает и направляет общественное мнение; это совесть коллектива. Если у тебя есть претензии – напиши в газету; сердишься – напиши; обвиняешь меня во лжи или непонимании – пожалуйста, давай начнем открытую дискуссию при свидетелях: газета – документ, от которого не отопрешься.

Газета сближает, связывает учащихся, благодаря ей познаются те, кого прежде никто не знал, газета заставляет обратить внимание на тех сосредоточенных людей, которые умеют говорить молча, с пером в руке, – а в шумной дискуссии их голос не слышен.

6. Как распределить работу? Итак: в газете должны быть разные отделы, должен быть актуальный материал, должны быть короткие новости. Каждый сотрудник и член редакционного комитета имеет тетрадку, в которую вписывает новости своего отдела. Пускай один записывает, кто пропустил уроки или опоздал. Другой – именины и дни рождения товарищей. Третий – новости, касающиеся контрольных работ. Четвертый – новости про короткие перемены, а пятый – про большую. Один занимается уроками математики, другой – польского языка и т. д. Кто-то может взять на себя отдел книг: кто что прочитал за неделю. Или кто был в театре. Этот займется учителями, тот – порядком в классе, еще один – ссорами и драками. Или: кто забывает приносить учебники, тетради и перья. Наконец: «Разное». Я перечислил около двух десятков отделов, но это не значит, что они непременно должны сразу появиться, что их не может быть больше или меньше. Это пример того, что работу можно разделить на небольшие задачи, так что даже тот, кто не любит много писать, сможет взять на себя какой-нибудь отдел. Наверняка будут возникать новые отделы, а какие-то, напротив, отмирать. Может, кто-то раз за разом будет отдавать секретарю свою тетрадку со словами: «Ничего интересного не произошло». И выяснится, что он недобросовестен, не записывает новости, которые могут быть важны, а кто-то другой, напротив, слишком много внимания уделяет тому, что остальных мало волнует.

Можно на первой странице тетрадки написать: «Обязуюсь в течение первого пробного месяца каждую субботу отдавать секретарю эту тетрадку, даже если за неделю ничего не записал». Подпись, дата.

После первого, пробного месяца можно взять обязательство уже на три месяца.

Можно добавить: «В случае болезни обязуюсь тетрадку передать другому».

7. На заседаниях редакционный комитет обсуждает, как разнообразить новости, как улучшить каждый отдел. То, чего следует прежде всего избегать во время собраний, – это бесплодной критики. Бесплодной называется такая критика, когда человек только говорит, что плохо, но не предлагает никаких способов это плохое улучшить. Не бывает изданий настолько хороших, что они не могли бы стать лучше. Но пословица гласит: «Лучше синица в руке, чем журавль в небе». Люди освещали жилище лучиной, потом свечой, потом керосином, газом и, наконец, электричеством. И не бросали одно, пока не изобретали что-то получше. Школы не слишком хороши, и множество людей постоянно об этом размышляют – как сделать, чтобы школы стали лучше. Но что бы случилось, возьми мы и закрой все школы – раз они не идеальны? Учителя тоже не идеальны, но приходится довольствоваться теми, что есть, пока не появятся лучшие. Сказать не слишком добросовестному сотруднику: «Если ты так будешь работать, так уж лучше вообще не работай» – очень легко, но не слишком дальновидно. Сказать: «Этот отдел неинтересный» – легко; но нужно тут же дать совет, чем его заменить, чтобы место не пустовало. Если даже целый номер газеты получился неудачным – может, следующий будет лучше или, может, через три месяца получится удачнее.

Не стоит сердиться на критику: во-первых, то, что одному не нравится, другому может и понравиться, во-вторых, умного человека критика не отпугнет, напротив, побудит приложить еще больше усилий. Не следует на собраниях бурно ссориться. Бывает, кто-то выскажется саркастически – да, это неприятно; может, такой уж у человека характер и не его вина, что с ним уродился; может, сам потом пожалеет, что переборщил. А может, имеются скрытые причины, может, человек не хочет, чтобы газета выходила, может, в том, чтобы развалить работу, есть для него какая-то выгода. Не каждый предпочитает сказать открыто – кто-то станет действовать втихую. И мы поступим неосмотрительно, если позволим такому человеку выиграть.

Concordia res parvae crescunt, discordia maximae dilabuntur (согласием малые государства укрепляются, от разногласия величайшие распадаются) – гласит латинская пословица.

Думать, размышлять, мыслью мысль укреплять, искать путей, а не ссориться из-за того, что человек совершает ошибки, а дела его грешат недостатками.

8. Кроме так называемого текущего материала, газета должна иметь материалы про запас. От богатства редакционного портфеля зависит ценность издания. И здесь молодежь нередко совершает ошибку. Опытный редактор припрячет часть статей, не даст в первый номер все, что считает лучшим. Он подобен хозяйке, которая следит за тем, чтобы в доме всегда были запасы, чтобы и на каждый день имелось что-нибудь вкусное, и на случай гостей или непредвиденных обстоятельств что-нибудь было припасено. Молодежь старается, чтобы первые номера газеты были интересными и пространными. А еще – они слишком спешат с выпуском первого номера. Выше я говорил: «Не ссориться», а теперь говорю: «Не спешить».

Да-да, не спешить. Если мы решили, что текущие новости будут занимать половину номера газеты, то вторая половина может быть подготовлена заранее. Я думаю, что прежде, чем выпускать первый номер, нужно подготовить еще четыре (за исключением текущих новостей). Знаю, что не терпится, что все вокруг твердят: «Вы все болтаете, где же ваша газета?» Французская пословица гласит: «Хорошо смеется тот, кто смеется последним». Пускай себе шутят и подтрунивают – мы будем двигаться медленно и осмотрительно. Пускай даже кто-то потеряет интерес – ничего страшного, есть люди, которые быстро остывают. Зато остальные научатся ждать. По опыту знаю, что самые нетерпеливые сотрудники, если что-то написали и это не опубликовано в ближайшем номере, сразу думают, что их материалами пренебрегают. Ничего подобного. Газета должна заботиться о том, чтобы ее содержание было разнообразным: длинные статьи должны чередоваться с короткими, серьезные – с шутливыми, сложные – с легкими. Предположим, в школе состоялся спектакль или класс съездил на экскурсию. Об этом написали аж четыре человека. Как лучше – дать все четыре статьи в один номер или публиковать постепенно, по одной? Если кто-то говорит: «Пока вы не напечатаете то, что я написал, я ничего больше делать не буду», – ему нужно объяснить, что он не прав. Видели в предновогодних номерах газет и журналов анонсы романов и статей, которые будут опубликованы лишь спустя несколько месяцев? Взрослым такая практика знакома, а школьникам лишь предстоит ее освоить.

Можно даже предупредить, что первый номер газеты не выйдет, пока те, кто уже дал по одной статье, не дадут еще по одной – на будущее, в «портфель». Можно ввести еще более суровое правило: каждый сотрудник обязан всегда иметь две статьи про запас.

Газета подобна букету, собранному из разных цветов. Ведь насколько красивее будет букет, если у нас есть возможность тщательно подбирать цветы!

9. Может ли редактор газеты писать сам? Необязательно. Хорошо, когда редактор способен написать статью, если возникнет срочная необходимость и не удастся вовремя договориться с другим автором. Но плохо, если редактор отвергает чей-то текст, убежденный, что сам напишет лучше. Даже плохая статья имеет ценность, потому что может кого-то увлечь. Если бы я был редактором школьной газеты и если бы в моем классе был человек, считающийся малоспособным, я бы к нему обратился. А если бы кто-то позволил себе иронизировать по этому поводу, я бы в следующем номере написал, что так нельзя, что это неправильно и неумно. Может, я бы даже более резко написал – не называя шутника по имени. Вообще, с именами в газете, когда что-нибудь критикуешь, нужно быть очень осторожным. И еще: такая статья не может быть анонимной, она должна быть обязательно подписана. Можно сделать примечание: что хотя редакция и публикует данную статью – во имя свободы слова, – но с позицией автора не согласна и считает написанное несправедливым.

Редактор должен быть необычайно спокойным, тактичным и осмотрительным – и руководствоваться главным принципом: избегай всего, что может от газеты оттолкнуть и отвратить, и не пренебрегай ничем, что может привлечь к ней новых друзей.

Газета, затрагивая школьные проблемы, должна время от времени уделять внимание и учителям, она имеет право голоса в том, что касается порядка и дисциплины. Я бы не советовал с этого начинать и считаю неверным подлизываться к школьным властям. Но, стремясь к тому, чтобы быть уважаемой всеми, газета должна справедливо высказываться по тем вопросам, которые могут оказаться полезны также учителям. Тогда она сможет и позволить себе критику, и рассчитывать на их помощь. Такт и беспристрастность – вот за чем обязан следить редактор.

Вторая не менее важная задача редактора – внимательно наблюдать за школьной жизнью, подхватывать каждую мысль, каждую новую идею, каждый проект, чтобы разнообразить содержание газеты. Читателю нравится, когда некоторые отделы повторяются из номера в номер, но время от времени он также любит обнаружить в газете что-нибудь новенькое, какой-нибудь сюрприз, что-то такое, чего еще не было.

Если газета неиллюстрированная, можно издать один праздничный или юбилейный номер с рисунками. Опубликовать загадку – пообещав награду – или шутку, проект экскурсии, анонс спектакля, еще что-нибудь интересное. Так поступают и в крупных газетах. Одна парижская газета выставила в окне редакции бутылку с горохом: «Кто угадает, сколько горошин в бутылке, получит награду». Бутылку при свидетелях наполнили и запечатали, в назначенный день горошины пересчитали. Угадали, говорят, два читателя: извозчик и депутат.

10. Очень обогащают редакционный портфель конкурсы. Редакция предлагает конкретную тему или обозначает задачу в общих чертах – например, конкурс на лучшее стихотворение, на политическую или экономическую статью, на самую удачную шутку. Потом проводится голосование: читатели говорят, чтó им больше всего понравилось, и награду получает тот, кто наберет больше всего голосов.

Могу предложить несколько тем, но предупреждаю, что это не образец, а просто пример. Итак: 1) Мое приключение в трамвае; 2) Как я заблудился (в лесу или в городе); 3) Интересный сон; 4) Что бы я сделал, если бы выиграл миллион; 5) Кого я часто встречаю на улице по дороге в школу; 6) Что меня больше всего злит; 7) Пять самых красивых имен – мужских и женских; 8) Что бы я сделал, если бы можно было делать все, что захочешь; 9) Проект школьного концерта; 10) Идеальная школа.

Темы под номером четыре, шесть и семь еще называют вопросами анкеты. В Америке анкеты очень популярны. Иногда редакции получают тысячи ответов на свои вопросы.

Действительно, интересно, какие имена людям больше всего нравятся, какие недостатки и достоинства они полагают самыми важными, что их больше всего сердит, что они считают счастьем, кто из популярных авторов имеет больше всего поклонников. До войны одно из изданий опубликовало анкету: какой польский роман больше всего нравится читателям, – выяснилось, что «Огнем и мечом» Сенкевича.

Порой результаты подобных анкет оказываются очень интересными, а порой – забавными. Например, в одной школе я спрашивал, кто кем хочет быть. Один хотел стать доктором, другой – учителем, третий – инженером, а Юзек написал, что хочет быть волшебником. Все засмеялись. Сначала мы не знали, кто это написал, потому что записки были анонимные. Тогда я предложил: если автор хочет, пускай признается. Юзек встал: «Это я». Шутка? Вовсе нет; вопрос был – не кем кто может стать, а кем кто хочет быть. Проголосовали, и Юзеку дали награду, а мы благодаря ему получили очень интересную тему для следующей анкеты: «Что бы я сделал, если бы был волшебником».

Однажды на вопрос «Что меня больше всего злит?» один мальчик ответил: «Когда я говорю правду, а мне не верят; например, я ищу шапку, которая куда-то запропастилась, а кто-то подходит и спрашивает, где улица Кручая, – я ему говорю, что у меня нет времени, потому что я ищу шапку, а он: „Ты специально так говоришь, потому что сам не знаешь“. Или кто-нибудь просит что-нибудь одолжить – ластик, например, – я говорю, что у меня нет, а человек не верит: „Есть, просто тебе жалко“. Я тогда прямо убить готов!» Вы не поверите, но с тех пор я значительно реже говорю людям, что не верю им, разве что точно знаю – человек лжет!

Ответ на вопрос, кого больше всего не любят: того, у кого нет чувства собственного достоинства, – его все гонят, а он навязывается.

Это все необычайно интересно.

11. Я говорил о наградах. Какими они должны быть? Редакция школьной газеты не может быть богатой, поэтому и награды не будут дорогими. Опыт научил меня, что очень симпатичная награда – памятная открытка. Выбирается открытка с какой-нибудь подходящей картинкой, сторона с адресом заклеивается чистой бумагой и на ней пишут что-нибудь вроде:

Жюри конкурса, состоявшегося (тогда-то), принимает решение наградить (такого-то) памятной открыткой.

(дата) (подписи)

Или:

Решением редакционного комитета (название издания) (такой-то) награждается памятной открыткой.

Можно написать, что открытка «была присуждена». Тогда – «за участие в конкурсе», «на память о сотрудничестве», «по случаю публикации десятой (двадцатой) статьи».

Можно, чтобы привлечь участников, написать в проспекте, что за двадцать или двадцать пять статей авторы будут получать памятную открытку.

Награждая памятными открытками, следует соблюдать меру. Потому что, если мы будем слишком щедры, открытки утратят ценность или может так получиться, что за любую ерунду каждый будет требовать награды и без открытки и пальцем пошевелить не захочет. Нужно объяснить, что открытка – это еще и подарок на память. Если ты не любишь свою газету, не уважаешь ее – зачем тебе память о ней? Кому важно помнить, тому и одной открытки будет достаточно. Нужно также быть осторожным, чтобы редактора не обвинили в том, что он и его ближайшее окружение больше заботятся о себе. Поэтому лучше сразу сказать, что редактор, например, получает открытку спустя год работы, член редакционного комитета и постоянный сотрудник – за каждые десять или двадцать номеров. Сразу следует рассчитать, чтобы каждый получал открытку не чаще, чем два-три раза в год, и только если добросовестно выполняет взятые на себя обязательства и горячо содействует успеху издания.

Добавлю еще, что открытки могут служить рекламой; поэтому следует стремиться к тому, чтобы они оказались у как можно большего количества людей. Так что, если есть сомнения, кому ее вручить, первенство должен иметь тот, кто еще никогда не получал открыток. Можно сделать так: каждый квартал открытки разыгрываются между теми, у кого пока ни одной нет.

Этот вопрос также требует деликатности и осмотрительности.

12. Школьная газета выходит в одном экземпляре. Переписывает газету начисто секретарь. Прежде чем я расскажу о секретаре, прошу обратить внимание на один важный момент.

Итак: есть люди, которые легко пишут. Они любят и хотят писать. Одни пишут «из головы», другие переписывают. А есть такие, которые писать не любят. Точно так же, как один любит играть, другой – рисовать, третий – заучивать на память стихи или решать задачи, а может, шить, петь, помогать по хозяйству, заботиться о малышах, читать книги или выращивать цветы. И большое счастье, что не все любят делать одно и то же, и большое несчастье, что сегодняшняя школа пока не умеет учитывать все человеческие таланты и склонности. Что делать? Люди думают, но пока ничего путного не придумали. Так что сегодня в школе пользуются уважением те, кто легко и охотно пишет «из головы». Получается, что тот, кто не умеет или не любит писать, – дурак. А тот, кто писать умеет много и складно, чересчур заносится. Это большая ошибка: это оскорбляет и обижает тех – зачастую очень умных и полезных людей, – у которых не лежит рука к перу, как у других нет склонности к музыке, гимнастике, шахматам или декламации. Повторяю: хорошо, что не все люди имеют одинаковые глаза, волосы, одинаковые мысли и чувства. Как часто рождается дружба между весельчаком и человеком, любящим погрустить, между брюнетом и блондином, между врачом и учителем! Правда, каждый способен написать письмо, описать какое-нибудь приключение, какое-нибудь событие, а если даже не любит писать, школа правильно делает, что заставляет этим заниматься. Потому что, если это необходимо и приносит пользу, каждый человек должен уметь делать даже и то, чего он не любит и в чем не слишком хорош.

Все это я говорю для того, чтобы не показалось странным, что я не считаю хорошо, интересно, остроумно пишущего более ценным сотрудником, чем тот, кто умеет красиво переписывать.

13. В Средние века, когда еще не было типографий, переписчики пользовались не меньшим уважением, чем ученые и поэты. Переписанное и напечатанное – это как живописный портрет и фотография, как ручная вышивка и машинная строчка, как живой голос и граммофон. Красивый почерк – тоже талант, причем, следует добавить, – талант редкий.

Поэтому как издание школьной газеты в целом не может опираться исключительно на выдающихся сотрудников, точно так же не стоит слишком досадовать, если секретарь не обладает талантом каллиграфа. Исходим из того же принципа: пускай тот, кто пишет красивее всех, возьмется переписать юбилейный, праздничный или иллюстрированный номер. Но постоянно работать лучше попросить секретаря и его заместителя – самых добросовестных, честных и аккуратных ребят в классе. Потому что секретарю будет доверена самая ответственная работа. Кто видел, как заботятся о печатном станке, тот поймет, каким уважением должен пользоваться секретарь школьной газеты. Он не станок, которому все равно, что печатать; он из недели в неделю переписывает газету, всю целиком, до последней запятой, в том числе то, что менее интересно или даже совсем не интересно, что читатель просто бегло проглядит; он был бы подобен станку, обладай станок душой.

О его работе забывают; это труд не только руки, которая пишет, но и глаза, который смотрит, добросовестная работа мысли, заботящейся о том, чтобы каждая строка заканчивалась в нужном месте, чтобы не ошибиться, чтобы где-то буквы поставить более тесно и уместить слово, где-то заголовок сделать покрупнее… А переносы слов, а конец страницы?

Обращайте внимание на то, как выглядит газета, но дайте секретарю время, чтобы он набрался опыта, не требуйте, чтобы ошибок не было вовсе, – иногда случается пропустить страницу или слово, иногда приходится что-то зачеркнуть. Ведь все это не только возможно, но и неизбежно, особенно поначалу.

Будьте по отношению к секретарю благодарны и снисходительны – и помните, что не следует слишком перегружать его работой. Секретарь имеет право отвергнуть текст неразборчиво написанный, со слишком большим количеством помарок, а автор статьи всегда обязан думать о секретаре.

14. Если память мне не изменяет, большинство школьных газет переставало выходить, потому что никто не хотел их переписывать начисто. Об этом следует помнить.

У секретаря должен быть заместитель, секретарю нужно помогать. Очень длинные статьи могут вписывать сами авторы в уже готовые номера, – может, это научит их писать более лаконично.

Пускай секретарь как следует рассчитает время и скажет, насколько обширной должна быть газета; каждую неделю целая тетрадка или одна тетрадка на два номера. Это важно. Неопытные, но полные энтузиазма люди часто берутся за обязанности, с которыми не в состоянии справиться. Следует с часами в руке высчитать, сколько времени занимает переписывание номера, сколько времени секретарь может уделять газете ежедневно.

Иногда школьники решают, что будут переписывать номера по очереди. Это имеет свои плюсы, но для начального этапа небезопасно. Если вы все же остановитесь на этом варианте, вам понадобится ответственный секретарь. И следует непременно различать сотрудников редакции и сотрудников администрации. Редактор не может успеть все, он неизбежно будет упускать то одно, то другое. Помните, что крах издания всегда начинается с того, что номера выходят не вовремя, с опозданием – на день, потом на два, на неделю, – и наконец газета перестает выходить вовсе. Подобно человеку, она может умереть внезапно, а может – после долгой болезни.

Я знаю случай, когда родители, заметив, что увлеченный переписыванием газеты секретарь пренебрегает домашними заданиями, запретили ему этим заниматься. Это тоже следует иметь в виду.

Именно поэтому я говорю, что не надо спешить с выпуском первого номера, даже если он уже готов: сперва следует тщательно продумать все детали.

15. Это еще не всё. У издания должны быть средства. Тетрадки для постоянных сотрудников, тетради для переписывания газеты, обязательно – стальные перья для секретаря, возможно, несколько памятных открыток. Советую собрать необходимые средства путем добровольных пожертвований. Нужно сразу запланировать бюджет издания и выдавать расписки – а еще предупредить, что может ничего и не получиться. Каждый должен понимать, что рискует: тут ничего не поделаешь, никакие претензии не принимаются. Взрослые люди знают, что любые расчеты могут подвести, что в любом новом предприятии есть определенный риск; неопытные же, потеряв деньги, очень сердятся. Главное – избежать легкомыслия, злой воли, нечестности со стороны тех, кто распоряжается общественными деньгами. Нужно выбрать кассира и комиссию из трех человек, которой мы доверим покупки, – чтобы не было споров. Нужно сразу решить, какие открытки должны быть куплены (например, с изображением цветов), чтобы потом не было претензий, что одному досталась картинка красивее, чем другому.

Несмотря на всю осторожность, всегда найдутся недовольные и интриганы. Но не следует легкомысленно давать им в руки оружие. Если они выступят против нас, то будет ясно, что они ищут повода или просто из-за своего несносного характера никогда и ничем не довольны. Аргумент, которым я постоянно пользуюсь с такими людьми, звучит следующим образом:

«Тебе не нравится, и ты прав. Мне тоже не нравится, потому что могло быть лучше. Я не нахожу способа сделать лучше, но, если ты предложишь свой, я буду тебе искренне благодарен».

16. Отдельно скажу о помощи взрослых при издании газеты. Помощь такая желательна, но не обязательна. Лучше всего было бы попросить учителя, чтобы он прочитывал каждый переписанный номер и в конце под рубрикой «Errata» указывал все грамматические и стилистические ошибки. Газета сохранила бы свежесть и оригинальность школьного стиля. Потому что нельзя исключить, что в будущем молодежь создаст собственный язык, какой есть у народа, ученых, художников. Язык молодежи может быть даже живописнее, свежее, красивее сленга взрослых журналистов. В школьном языке есть интересные выражения и слова.

Подражание стилю взрослых, встречаемое в школьных сочинениях, зачастую коробит и смешит! В газете лучше постараться этого избежать.

Учитель может писать в газету вступительные статьи. Может воспользоваться предложенным газетой конкурсом, давая тему для сочинения в классе. Это обогатило бы редакционный портфель.

Нужно быть очень осмотрительными, чтобы не оказаться полностью зависимыми от взрослых, которые обладают тем серьезным недостатком, что не приемлют сотрудничества с подростками на равных и, даже если вслух заявляют о якобы полной свободе, в душе требуют послушания. Говоря так, я говорю о взрослых в целом, а не о редких исключениях.

17. Кому принадлежат прочитанные экземпляры газеты? Об этом тоже следует договориться заранее. Они могут принадлежать школе, храниться в ее архиве, которым будут пользоваться будущие поколения; могут разыгрываться между подписчиками.

Оговорить следует еще два вопроса. Можно ли брать газету домой и переписывать из нее на память фрагменты? И что будет с имуществом газеты, если она перестанет выходить, – будет ли оно передано школе, или разыграно между одноклассниками либо членами редакционного комитета, или отдано наиболее заслуженному сотруднику, который выбирается путем голосования?

18. Я предлагаю провести два собрания.

Повестка дня первого может быть следующей.

1) Объяснение цели собрания (организация школьной газеты).

2) Выбор председателя собрания. Председатель записывает имена тех, кто хочет высказаться, и по очереди предоставляет им слово. (NB. Если тебя выбрали председателем, глупо из ложной скромности отказываться.)

3) Чтение этой брошюры.

4) Дискуссия на тему, стоит ли издавать газету, как часто она будет выходить, нужно ли привлечь к сотрудничеству учителей и кого именно.

5) Запись тех, кто хочет участвовать в издании газеты.

Во втором собрании принимают участие только те, кто записался.

Повестка дня.

1) Выбор председателя и секретаря заседания. (Секретарь должен написать короткий отчет в первый номер газеты.)

2) Распределение работы:

а) обсуждение и определение рубрик новостей;

б) определение тем и сроков сдачи текстов в первые четыре номера газеты;

в) выборы редактора и двух секретарей газеты.

3) Финансовые вопросы:

а) определение размера единовременного взноса;

б) определение постоянного ежемесячного взноса;

в) выборы казначея.

19. После двух собраний издается проспект газеты. В проспекте должно быть написано, как будет издаваться газета, какие средства для этого есть, кто участвует в издании.

Проспект заканчивается призывом к тем, кто пока не решился принять участие в издании газеты – может, потому, что не уверен в своих силах, может, в силу врожденной недоверчивости. Этих ребят авторы проспекта очень просят прийти на третье собрание.

Повестка дня третьего собрания.

1) Зачитывание протоколов первых двух собраний.

2) Зачитывание кассиром отчета о доходах и расходах.

3) Зачитывание редактором отчета о содержании редакционного портфеля.

4) Дополнительная запись желающих работать в редакционном комитете, окончательное распределение обязанностей и подписание обязательств на первый пробный месяц.

5) По желанию – совместная прогулка в Лазенки или по Уяздовским Аллеям[85].

Я бы не советовал заранее определять дату выхода первого номера. Если чего-то не хватает, лучше отложить, пускай даже какие-то текущие новости устареют.

То же – если во время заседания возникли сомнения, раскол или если оказалось, что много протестующих и равнодушных. Лучше назначить еще одно собрание, даже если кто-нибудь скажет: «Да ну, мы всё только обсуждаем и ничего не делаем».

20. Многие удивятся, увидев мой последний совет.

Прочитав брошюру, вы можете сказать:

– Мы вообще не станем прислушиваться к тому, что он там наговорил. Старый ворчун думает, что у детей и подростков нет терпения и они ничего не умеют делать. Сделаем так, как считаем нужным: возьмемся за дело быстро и энергично. Чего нам бояться? Все у нас получится. Храбрым Бог помогает – audaces Deus iuvat!

Просьба автора. Очень прошу школьников, которые выпускают газеты, присылать свои замечания об этой брошюре на имя автора на адрес издательства.

Самоуправление в школе

Первые пробы

Все чаще и все громче говорят о школьном самоуправлении. То оно есть, то было, но не удалось, то будет. Если в какой-нибудь школе есть самоуправление, то чаще слышатся жалобы, чем выражения удовлетворения. Мол, вроде бы есть самоуправление, но прав оно никаких не дает. Жалуются на членов правления – плохо работают или вообще ничего не делают, на товарищей – пренебрегают добровольно принятыми решениями и мешают работать, наконец, на учителей – их недоверие к самоуправлению сводит на нет энтузиазм школьников. Хуже, что не все знают, чтó вообще означает это самое самоуправление. Можно ли назвать самоуправлением кружки и комиссии, издание газеты и сбор взносов – или нет?

Самые смелые говорят, что только участие делегатов в педагогических советах может обеспечить права школьников и позволить контролировать жизнь школы и вообще влиять на нее.

Если подвести итог, получится, что самоуправление – не слишком удачная попытка: вместо порядка получается хаос, вместо согласия и покоя – недовольство и конфликты.

То, что есть, – кружки по интересам, школьный магазин, взаимопомощь, газета, комиссии и клубы – это ветви дерева, но где же его ствол и корни?

Мы часто сталкиваемся с упреком, что попытки самоуправления даже вредны, потому что порождают ненужную болтовню, отвлекают на бесплодные собрания, провоцируют амбиции выборами на должности старосты и председателя, а в конечном счете приводят к неверному или вынужденному решению и ошибочным действиям.

– Один поднимет руку, а за ним – остальные.

– Кто красивее говорит, тот и прав.

– Как учитель сказал, так все и решили.

Даже если педсовет недоволен голосованием, это ничего не значит. Хуже, что сами школьники недовольны ими же выбранными представителями.

Тогда зачем это все? Вместо того чтобы притворяться, лучше уж подчиняться, как оно всегда и было, лучше все оставить по-прежнему.

Так говорят школьники-консерваторы, а те, что настроены более прогрессивно, огорчаются и просят совета:

– Как быть?

Я попытаюсь ответить, но должен предупредить, что в моем ответе будет много неточностей и пробелов, исправить и заполнить которые предстоит самим школьникам, лучше других осознающим свои потребности, заботы и обиды, препятствия и разочарования, свои достоинства и недостатки.

О самоуправлении взрослых написано много толстых книг, о самоуправлении давно уже пишут в газетах, говорят на лекциях, курсах и съездах; взрослые постепенно учатся, как нужно говорить, голосовать и работать. Каждый год приносит изменения и улучшения. Потому что ничего не бывает сразу. Школьникам гораздо сложнее: им приходится справляться самим. Отсюда ошибки и неудачи.

Самоуправление или самоволие

В школах существуют различные правила и приказы, которым следует подчиняться. Ни учитель, ни директор, ни даже школьный инспектор не имеют права делать все, что им заблагорассудится. Каждый отвечает за то, чтобы в школах все происходило согласно правилам. Правила эти записаны. Кто им не следует – того ждет наказание. Только неумный человек будет утверждать, что учитель волен делать все, что ему в голову придет, и только неумный человек думает, будто школьное самоуправление – это руководить всем так, как твоя левая нога захочет. Не только расписание уроков, количество предметов, количество учебных часов, знания, которые школьники должны получить, но даже экскурсии и развлечения должны быть продуманы и организованы так, как предписывают правила, как гласит закон. Если что-то в этих правилах и законах плохо – значит, видимо, иначе нельзя, потому что не хватает места, времени или денег. Порой легко догадаться, почему так получается, порой – нет. Только неумный человек будет кричать, что можно сразу все исправить, что уж он-то знает как.

– Вот если бы я был учителем…

– Вот если бы мне позволили…

Такой зазнайка думает, что он умнее всех на свете; следует помнить, что во всем мире люди недовольны школами и постоянно думают, как сделать, чтобы хоть немного ситуацию улучшить, чтобы не утомлять детей и учителей, чтобы помочь тем, кто нуждается в опеке и заботе.

Самоуправление – это как раз и есть работа над тем, чтобы одинаково хорошо было всем, кто трудится, учится и проводит вместе полдня, чтобы один другого не обижал, не мешал, не докучал, не высмеивал, а напротив, чтобы приходил на помощь, поддерживал, брал шефство и следил за порядком.

Если кто-то сбрасывает на пол чужое пальто, да еще проходится по нему ногами, если кто-то набивает чернильницу бумажками или мнет тетради, толкается и дерется, глупыми шутками и шалостями сердит учителя, если пристает, обзывается, сплетничает и крадет, – страдает весь класс, отвечают все.

Никто не хочет сам разбираться с хулиганом, потому что потом тот будет мстить, делать назло, приставать и вредничать.

А если смельчак все-таки найдется, но в результате получит от хулигана по шее, то остальные забоятся еще больше. А хулиган от этого только больше наглеет. Зачем ему исправляться, зачем за собой следить? Он и не думает слушаться. Ему и так хорошо, а что у других проблемы – это его не касается.

Такой хулиган выбирает пару товарищей себе под стать. И тогда уж с ним вообще сладу нет.

– Как это? Ведь можно пожаловаться учителю. Учителя все должны слушаться.

– Ну да, но не каждый хочет жаловаться и не всегда жалобы на пользу, потому что такой хулиган может притворяться тихоней или подлизой, либо учитель сам потерял терпение – вот наказания и не помогают.

Прав учитель, который говорит:

– Вы должны сами с ним разобраться. Я слежу, чтобы он не мешал на уроках. Я один, а вас много.

Противники самоуправления

Обычно происходит так.

Учитель предлагает ввести самоуправление. В классе – радость, возбуждение, возгласы.

– Хотите?

– Да, давайте! Хотим! Конечно хотим!

Громче всех кричат те, кто любит пошуметь, любит все новое, думает, что при самоуправлении разрешат что-нибудь из того, что сейчас запрещено.

– Голосуем. Выбираем правление.

Спокойные, рассудительные, осторожные хотят знать как и что, а легкомысленные, командиры и зазнайки готовы сразу действовать.

– Подумаешь! Я знаю, могу, умею! За меня, за меня голосуйте!

Редко бывает, чтобы выбор сразу оказался удачным. Порой учитель посоветует, за кого голосовать, а то – выбирают самых горластых и тех, кто всегда на виду.

Простите, но: можно очень хорошо учиться – и совершенно не подходить для работы в самоуправлении; можно быть отличным спортсменом, красиво декламировать стихи или хорошо решать задачи и писать сочинения, но это совершенно не значит, что такой человек полезен для самоуправления. И наоборот, можно быть тихим, немногословным, робким, незаметным, но обязательным, терпеливым и самоотверженным. Потому что, пока другие развлекаются, правление должно думать, обсуждать, писать, считать, решать всякие проблемы. А еще – спорить и выслушивать несправедливые упреки со стороны обиженных и сердитых, капризуль и грубиянов.

Рядом с недовольными всегда найдутся зануды, которые задают пустые вопросы, то и дело пристают с новыми идеями или требованиями:

– Почему вы не делаете то-то?

– Почему вы не поступаете так-то?

– Почему до сих пор еще не?..

– Почему и зачем?

Надоедливые и завистливые мешают колкостями, задирают резким словом. Надо помнить, что существуют на свете люди, которые хотят, чтобы все вокруг крутилось вокруг них: как можно меньше давать, как можно больше получать. Таким самоуправление понравится, только если оно приносит пользу им лично, а если оно мешает или сковывает, если осуждает эгоизм – они сразу превращаются во врагов самоуправления и начинают с ним воевать.

Они будут делать назло. Им не важно, что, если попытка самоуправления провалится, это выставит товарищей в плохом свете, что вместо уважения и доброжелательности со стороны учителей те столкнутся с осуждением и пренебрежением, что не только вредитель будет наказан, но всем придется выслушивать суровые и несправедливые упреки:

– Вы еще слишком маленькие.

– Вы слишком глупые.

Самоуправление – это не только работа, но и борьба.

Кто решает вопросы грубостью, дракой или угрозами, столь же грубо обзываясь, ссорясь, высмеивая и не менее хамски оговаривая за глаза, – того нужно заставить слушаться ради соблюдения закона и блага большинства.

Самоуправление – это борьба за права порядочных, тихих и слабых против врагов порядка и справедливости.

Часто мы слышим, как такие говорят:

– А я хочу. Мне так нравится. Что вы мне сделаете? Я тебя не боюсь. Подожди, пожалеешь. Подожди, я с тобой разберусь.

Кажется, что таких «а я хочу» много. Неправда: их мало, просто они наглые, крикливые, назойливые, повсюду суют свой нос, заставляют робеть и пугают тех, кто не любит скандалов.

Один человек с такими не справится, но с коллективом им придется считаться.

Школа жизни[86]

Часть первая

Предисловие

В бумагах покойного мы обнаружили записки, которые публикуем в качестве приложения к изданному три года назад отчету.

Первая часть – начатая по нашим просьбам работа автора, прерванная его смертью.

Вторая часть – фрагменты дневника, речей, проектов, отдельные записи.

О ценности рукописи судить читателю.

I

Вы просите меня описать свою жизнь. Зачем ее описывать? Вы говорите, что нужно очистить мою биографию от газетной лжи. Но кому могут быть интересны мои личные дела? Говорите, что я – реформатор системы воспитания. Допустим; но какую пользу моя писанина может принести людям?

Вы просите меня описать историю нашей школы. Но что я могу добавить нового к этим трем толстым томам, написанным коллективом специалистов, – с десятками таблиц, планов, смет, богатыми статистическими данными и живой материей трудов наших воспитанников? И наконец, на земле существует самое верное описание – сама школа, а что еще важнее – уже повсюду можно встретить ее учеников.

Однако я дал себя уговорить…

Должен сказать, что стечение обстоятельств сыграло в моей жизни огромную роль. Я мог до самой смерти остаться обыкновенным рабочим и до смерти дробить камни или бездумно стоять у фабричного станка.

Так уж обстоят дела при сегодняшнем глупом общественном порядке – случайность определяет судьбу человека. Все зависит от того, где ты родился, кто тебя вырастил, с кем ты случайно встретился, а не от того, какие залежи духа принес на свет и что можешь подарить человечеству. И поэтому часто так бывает, что люди тупые и бездарные занимают ответственные посты, а способные – тупеют, занимаясь механическим, оглупляющим трудом; что человек коварный и эгоистичный заправляет судьбами сотен людей, а открытый и доброжелательный отодвинут от руля и лишен возможности на что-либо влиять; что учителем становится тот, кому следовало бы работать телеграфистом или оценщиком в ломбарде, – и наоборот; в результате все несчастны, пользы от их трудов никакой, один лишь вред и урон. Потому и бывает, что судьбы человечества вершат несчастные, выродившиеся безумцы, место которым в психиатрической лечебнице. Потому мы знаем только некоторых из великих самоучек, таких как Франклин или Эдисон, но не ведаем о тысячах других, которые сдохли как собаки под забором. Что за расточительное расходование сил!

Нельзя, чтобы драгоценная человеческая жизнь полностью зависела от слепой случайности. Ведь жизнь – самое ценное из всего, что дает природа и что люди обращают в свою пользу, она во сто крат ценнее угля, железа или электричества. И единственная моя заслуга – что я хочу освободить человечество от этой случайности, уберечь от пустого растрачивания духовных сил, спасти от угрозы вырождения…

Все, кто до сих пор писал обо мне, пытались доказать, что я родился каким-то помазанником Божьим, изначально предназначенным для великих деяний. Это неправда.

Мне исполнилось восемнадцать, когда отец женился во второй раз и мачеха стала мне докучать. Поэтому я собрал свои вещички и уехал в Лодзь, где, будучи сильным, послушным и трудолюбивым, легко нашел себе занятие. Коли бы не смерть матери, женитьба отца и сварливость мачехи, я бы и по сей день сидел в деревне и не прославился бы – если под славой понимать то, что многие люди знают такие детали моей жизни, о которых я и сам не подозреваю. Но хуже всего то, что не родилась бы школа жизни.

Так что повторяю: я был тогда обычным неграмотным юношей.

В Лодзи я встретил Возняка и подружился с ним. Это он предложил вместе поехать в Америку. Мне смешно, когда рассказывают, будто я эмигрировал в Америку, чтобы в этой промышленной стране изучить положение рабочего класса. О рабочем деле я тогда не имел ни малейшего представления, а социалистов считал лодырями и корыстолюбцами. Даже Возняк, который умел читать и был старше и опытнее, хотел уехать только затем, чтобы побольше заработать и увидеть что-то новое: никакой другой цели не было.

Именно он водил меня – голодного оборванца – по нью-йоркским читальням и митингам, где мы, правда, не понимали ни слова, но где, во всяком случае, можно было погреться. Возняк первым – во время наших разговоров в долгие и голодные дни и ночи – навел меня на определенные размышления и, кто знает, если бы он не умер, может, сделал бы во сто раз больше, чем сумел сделать я.

Господа биографы в погоне за сенсацией называют меня то любовником мисс Уортон, то ее другом. Это ложь. Мисс Уортон, член просветительского общества, принимала участие в анкетировании рабочих. Она уговорила меня описать историю моих пятнадцатилетних скитаний по Америке, стране миллиардеров и бедняков. Эта брошюрка, в несколько измененной форме изданная этим «обществом по распространению просвещения», не вызвала и сотой доли того отклика, какой ей сегодня приписывают. Смешно на основании последней главы утверждать, будто я уже тогда имел готовый проект школы в той форме, в какой она существует сегодня. Издатели моих «Пятнадцати лет скитаний» даже хотели опустить соответствующую главу как не связанную с остальным повествованием, а если мисс Уортон и настаивала на том, чтобы этого не делать, то исключительно по собственной воле, – сам я не придавал этой главе никакого особого значения.

И еще одно уточнение. Хадсону приписывают какие-то тайные мотивы, по которым он оставил мне наследство. Почему не допустить самую простую возможность, соответствующую к тому же содержанию завещания? Этот одинокий чудак и эгоист сам сказал, что «после смерти ему будет все равно, кому достанутся его миллионы», что «нет на свете никого и ничего, кому или чему он хотел бы их оставить, посему он оставляет состояние первому попавшемуся человеку», то есть мне. Он поступил подобно тому, кто, собираясь в путь, отдает ненужные вещи лакею или сторожу: кто первым подвернется под руку. Хадсон читал мою книгу, но не думал о ней всерьез. Иначе хоть раз встретился бы с автором, лично с ним познакомился. «Мне интересно, – пишет он в завещании, – что сделает с моим наследством, насчитывающим полмиллиарда долларов, хронически голодающий бедняк». Брошюра «Пятнадцать лет скитаний» вышла из печати в марте, завещание было составлено десятого апреля, а смерть Хадсона датируется пятым мая. Проживи он дольше, наверняка изменил бы свой план. Что матерью Хадсона была полька – возможно, хотя точно так же она могла быть шведкой или негритянкой; это никак не связано с завещанием.

Ох уж эти журналисты, они сочиняют такие красивые истории… Однако кто виноват в этом, если не сама публика? Бедная публика – ее ждет разочарование. Итак, я не был «чудесным ребенком», богатая американка не влюбилась в голодного рабочего, магнат отписал ему наследство не потому, что его терзали угрызения совести. Вместо истории складной и последовательной получается горсть отдельных происшествий, не связанных друг с другом.

Ну да, человеческая судьба как раз и является горстью на редкость бессвязных происшествий: она лишена путеводной нити и глубокого внутреннего смысла. Именно с этим призвана бороться наша школа.

* * *

Кто знаком с американскими газетами, тот не удивится, что они узнали о наследстве раньше меня. Первоклассная сенсация! Через четыре часа после вскрытия завещания уже вышли экстренные выпуски газет с моим портретом, фотографией комнатки, где я жил, фотографией дома, где она находилась, фотографией улицы, где он стоял, фотографией фабрики, где я работал, фотографией столовой, куда заходил пообедать, и даже кружки, из которой пил пиво.

Мне же казалось, что произошла катастрофа: толпы людей осаждали гостиницу, где я спрятался, а вечерняя почта принесла мне сотни писем с проектами и просьбами.

С адвокатом я совещался недолго. Сказал, что прежде всего должен сбежать куда-нибудь подальше, иначе люди расклюют все состояние, а меня самого замучают: мне нужно спокойно обдумать, что предпринять, чтобы наследство не пропало, – идеи благотворительности мне противны, и отдать половину и даже девять десятых незаконно полученного наследства, оставив себе часть, я считаю кражей и преступлением; так что пока пускай все будет так, как было при жизни Хадсона. Я занял у адвоката тысячу долларов и под покровом ночи, словно преступник, покинул Нью-Йорк. Сидя в каюте корабля, я еще точно не знал, куда и зачем плыву.

Я пережил тяжелые дни и ночи. Ведь мысленно я столько раз сурово осуждал богачей за то, что они неправильно живут, притесняют людей, а сколотив чужими трудами состояние, не умеют купить себе ничего, кроме скуки и разочарования, излишеств и болезней, – ни кусочка счастья, ни мгновения полной, радостной жизни хотя бы только для себя одного. И вот пожалуйста, я уже двое суток нахожусь в точно таком же положении. Я выслушал тысячи жалоб, проклятий, презрительных реплик, я трусливо бежал от людей, которые еще недавно были мне братьями, – и теперь плыву к неведомым берегам, полный сомнений, не уверенный в завтрашнем дне.

Мне хотелось, чтобы это путешествие никогда не заканчивалось… Может, разразится буря и потопит беззащитный корабль, а вместе с ним – и мои мучительные вопросы, на которые нет ответов?

Лондон, Париж, Берлин – везде одно и то же: полтора десятка величественных общественных зданий, которыми привычно пользуются лишь привилегированные, потому что у остальных нет на это времени; полтора десятка улиц с красивыми дворцами, в которых задыхаются и увядают богатеи – избалованные, больные от скаредности и жажды новых утех, пресыщенные тем, что имеют; и сотни улочек и переулков, населенные рабами желудка, – своего и своих детей.

Покупаю хлеб и сыр – и спрашиваю изумленно:

– Так вы на протяжении сорока лет ничего другого не делаете, только сидите в темной лавчонке и берете медяки за сыр, масло, хлеб?

– Да, с детства. Когда мой отец…

– Да-да, знаю… Ну а мысль какая-нибудь – светлая, белокрылая, устремленная к солнцу… прямо к солнцу?

Он пожимает плечами. Не понимает.

– А деревня, лес, васильки в поле?

– Вы о летнем отдыхе? – слабо улыбается он. – Вы-то человек обеспеченный, а я едва концы с концами…

– Да-да, понимаю…

Так я добрался до Варшавы.

И с ужасом убедился, что газеты не на шутку заинтересовались моей особой, нетерпеливо ожидают моего приезда, что охота за миллионами Хадсона будет здесь не менее жестокой, чем там, в Америке.

Последние доллары таяли, писать и просить еще я не хотел, да и опасался, потому что квартальный полицейский все активнее требовал военный билет, за которым я якобы обратился по месту рождения; в любой момент меня могли обнаружить и бросить в водоворот событий. А у меня еще не было никакого точного плана, я лишь все более отчетливо ощущал, что должен все состояние целиком потратить на единственный проект, что полмиллиарда – очень маленькая сумма, которой может хватить только на одну какую-нибудь серьезную попытку, но не на то, чтобы перекроить, кардинально изменить современное – глупое и несправедливое – общественное устройство. Я чувствовал, что все человечество живет в бесконечных, немыслимых мучениях по причине какого-то недоразумения, которое где-то кроется, только непонятно, где именно…

Милый Стах[87], сам подтверди, если можешь, насколько удивительная случайность свела нас. Твоя короткая статья «Труд как фактор воспитания» была столь же незначительным событием, как моя коряво написанная брошюра, изданная одним из сотен просветительских обществ. Помнишь, Стах, первый наш разговор?

Я обратился к редактору с вопросом: кто автор статьи, подписанной буквами «С. Б.»? Он с улыбкой спросил, зачем мне эта информация. Я ответил, что для меня это очень важно, что я хочу знать, кто этот человек. Он указал рукой на тебя. Мы оба смешались. Ты встал и хотел что-то сказать; мгновение мы глядели друг другу в глаза, и именно в этот короткий миг родилась великая идея.

Нет мира сверхъестественного, однако существует мир явлений сверхчувственных: это был великий миг встречи двух душ, которые давно искали друг друга, чтобы начать великое дело.

За всю дорогу мы не обменялись ни словом; лишь когда я входил в подворотню, ты засомневался и приостановился.

Неделями я сочинял клятву верности, которую возьму с того, к кому обращусь за советом: что он не выдаст тайну моего пребывания. И вдруг без всякого предисловия или оговорок я открыл тебе, кто я. И мне показалось, что ты уже знал об этом: ты почти не удивился. Это были чудеснейшие часы моей жизни. Нам было тесно в квартире, мы снова вышли на улицу. Я не видел ни людей, ни домов, ни экипажей, не заметил, что мы уже за городом, что зашло солнце, что наступает ночь.

– Труд мы превратим в священную мистерию, в роскошный пир, снабдим крыльями радости, оденем в царские одежды. Вывесим на светлом небосклоне жизни радугу проникнутого гордой мыслью труда. Труд человечество станет пить, подобно чистому, оздоровляющему напитку, – из хрустального бокала. Труд солнечный, осознающий свою цель, мощный, вытесанный из гранита. И рыцарский турнир духа за первенство. Смерть сегодняшнему труду – рабскому, подневольному, фальшивому, продажному!

Мы построим школу, где ученики не будут изучать мертвые буквы, глядя в мертвые страницы, где они станут учиться тому, как живут люди, почему они так живут, как можно жить иначе, что нужно уметь и делать, чтобы существовать всей полнотой свободного духа.

В силу разных причин положительное решение было принято: школу нам открыть разрешили. Во-первых, министру финансов улыбалось заполучить пару сотен миллионов для тощавшего государственного бюджета. Во-вторых, тогдашний министр просвещения желал украсить свое короткое царствование мероприятием, способным привлечь к России внимание цивилизованного мира, – в столице царила тогда атмосфера самозабвенного заигрывания с Европой. В-третьих, подвернулась удачная возможность дешево подарить Варшаве все то, что городу должна была бы дать честная экономика. Свою роль сыграло также желание удалить из Петербурга либерала Умова, которому в утешение предоставили почетное место директора новой школы. Но прежде всего люди, давшие разрешение, руководствовались надеждой, что предприятие мое потерпит фиаско и школу можно будет в любой момент закрыть, дабы использовать в своих целях. Петербург не рисковал ничем, а мы – очень многим. И только стечение обстоятельств, а может, значимость и ценность проекта спасли его от краха.

В отчете школы коротко говорится о том, как встретили нас пресса и общество. Однако я хотел бы добавить кое-что от себя. Мне еще не раз придется это повторять.

Так вот: пресса, все благотворительные организации, духовенство и интеллигенция встретили нас враждебно; мы даже не вызвали особого интереса.

«Столько надежд – и ничего!» – казалось, говорили все вокруг.

Бесценный Сташек, если бы не твоя сила духа, может, я бы и сломался…

С одной стороны, травля со стороны американского правительства, моя неуверенность в том, правильно ли я поступаю, продавая все предприятия Хадсона вместе с их живым товаром – рабочими – капиталистической консорции; препоны, чинимые Петербургом; бесконечная лавина тех, кто пытался выдоить хоть что-нибудь в свое ведерко; тысячи оголодавших профессиональных мошенников.

– Как это так? Полмиллиарда долларов – и ни одного костела? Полмиллиарда долларов – и ничего не дать паралитикам? А сиротам?

– Не дашь ли ты тридцать рублей на швейную машинку… сто рублей талантливому художнику… вдове с шестью детьми? Ты, сам рабочий, неужели не поможешь десяткой другому рабочему? Да как ты, хам, смеешь отказать в тысяче на швейную мастерскую, да ведь сама графиня прибыла с ходатайством, ручку тебе протягивает, на «вы» называет, улыбается, кокетничает?

Когда на ворота нашего дома на Черняковской повесили объявление: «Вход запрещен всем, даже графам», а в газетах написали, что письма и просьбы никем читаться не будут, – возмущение не имело границ.

Помнишь, Сташек, наши переговоры с хозяевами домов и площадей на Черняковской, потом на Праге, на Воле, на Сольце[88] и снова на Праге? Помнишь, как банкир, филантроп и меценат потребовал по пятьдесят рублей за локоть земли, а сапожник Мочный воскликнул:

– Если бы моя земля шла под… (публичный дом), а не под школу, я бы не выдвигал таких грабительских требований!

Бедняга боялся, что банкир перегнет палку и он не получит трехкратную цену за свою развалюху.

Мы не ждали ни слишком деятельного участия общества, ни жертв. Но нам бессовестно ставили палки в колеса.

А какие удивительные сметы представляли нам господа предприниматели и какой шум поднялся, когда мы задействовали также заграничные фирмы!

Я не собираюсь сегодня никого упрекать, а хочу только напомнить, какой гигантский переворот совершила наша школа в первое же десятилетие своего существования.

Нас, веривших в нее, было уже несколько человек. Умов, который сперва довольно холодно принял назначение на новую должность, справедливо считая ее любезной ссылкой в далекую губернию, через несколько месяцев подготовительной работы отказался от положенного ему щедрой министерской рукой оклада в пятьдесят тысяч рублей в год.

– Школу нашу не задушат! – твердил он, стуча своей огромной, почти медвежьей лапой по столу. – Она, словно пожар, в мгновение ока охватит весь мир. Через год сюда со всего света будут съезжаться, чтобы на нее глянуть.

Благородный энтузиаст ошибся на десять лет. Тогда в гости приехал лишь Бауэр, швейцарский министр просвещения. Да и сегодня на свете существует всего одиннадцать школ жизни.

Для властей слишком очевидно, что при наличии школ такого типа капитализм не протянет и одного поколения.

Поэтому бедные дети еще долго будут чахнуть, тупеть и мучиться в тисках полицейских школ, отданные на милость уже не рутине, слепоте, бездумному страху перед миром, но – злой воле.

II

Они не знали или не хотели знать, что дети могут быть самыми добросовестными, самыми бескорыстными, горячими и деятельными работниками. Искали тысячи способов, чтобы убить их время, чтобы те не изнежились от лени, – и не подозревали, что детей можно занять работой. Одни только фабриканты и владельцы цирков признавали ценность детского труда и жестоко, грабительски эксплуатировали его ради собственной выгоды.

Они не понимали или же не хотели понимать, что ребенок, как и взрослый человек, быстро и охотно способен выучиться лишь тому, что ему нужно прямо сейчас, что немедленно найдет применение на практике; иначе придется искусственно возбуждать интерес к учебе, искусственно облегчать обучение и искусственно удерживать в памяти накопленную информацию. Отсюда оценки, награды и наказания, отсюда репетиторство, экзамены за один класс, за четыре, за шесть или восемь сразу, со сложной системой поблажек и привилегий.

Я не буду повторять то, что уже говорил раньше. Хочу только объяснить, как пришел к своим выводам и почему мы так верим в победу под знаменем свободной школы жизни.

Во время своих долгих скитаний по Америке я наблюдал, как дети трудятся и как живут. Сколько раз я видел, как семилетняя девчушка сама ведет все хозяйство и приглядывает за младшими братьями и сестрами. И делает все это умело, с энтузиазмом, с гордостью! И уж точно могу сказать, что не встретил предприятия, где не использовался бы детский труд. В прядильных мастерских, в металлургических цехах, на сахарных фабриках, на фабриках сигар, на спичечных заводах и даже на шахтах, в цветочных мастерских, в мастерских по изготовлению зонтиков, подтяжек, галстуков, на картонных фабриках, фабриках пуговиц, у всех ремесленников, во всех магазинах, в типографиях, редакциях, аптеках – словом, повсюду работают дети, помогая набить карман предпринимателей, но также, видимо, и с выгодой для себя, поскольку они бывают очень недовольны, когда в процесс вмешиваются законодатели: протестуют против введенных ограничений, стараются обойти их при помощи поддельных метрик, подкупа и взяток.

А знаменитые фабрики кружев, которые давали работу детям шести, пяти и четырех лет, а знаменитое открытие Грейнджера, который, осуществляя проверку одной фабрики, обнаружил за работой двухлетнего малыша, о чем пишет не кто иной, как Энгельс – уж ему-то, наверное, можно верить?

На протяжении десятилетий одни только предприниматели давали себе труд задуматься о различных видах работ и находить такие, с выполнением которых умело и ответственно справляются детские руки и детский ум. Господ ученых эта идея не посетила: они размышляли лишь о видах растений, животных и прочих премудростях. И вот во время лекции по зоологии в народном университете в Бостоне мне пришло в голову, что если есть амебы, состоящие всего из одной клетки, а выше располагаются существа всё более сложные, то можно выделить одноклеточную деятельность, простую, недифференцированную, так сказать, амебную, а выше будут располагаться более высокоорганизованные. Я размышлял об этом где-то с неделю, а потом совершенно забыл, потому что, как только подворачивалась работа, ни на лекции, ни на раздумья времени уже не оставалось… И эта мысль, мелькнувшая однажды у рабочего, слушавшего бесплатную лекцию (поскольку бесплатного ужина ему никто предложить не мог), сегодня является идейным стержнем школ жизни, всей новой системы школьного образования…

Нанявшись батраком на большую ферму, я подружился с сыном своего богатого работодателя. И меня удивило, что изнеженный барчук охотно, хоть и втайне от родителей, помогает мне копать землю, топить печи и даже убирать комнаты и натирать полы. И удивляло, что он предпочитает мое – неграмотного парня – общество разговорам со своим образованным учителем, что предпочитает мои рассказы во сто крат более интересным сведениям, содержащимся в умных книгах, что он так не любит, когда его расспрашивают об учебе. Однажды я спрятался под верандой во время урока и не узнал своего маленького друга: смелый и сообразительный со мной, сейчас он был напуганным тупицей – я не мог объяснить эту перемену, только чувствовал, что с ним происходит что-то неладное.

И позже я видел, как дети богатых родителей проводят долгие часы в бессмысленных развлечениях, мучаются от скуки, ворочаясь с боку на бок на диване или глазея в окно. И мне было их жаль больше, чем детей, трудившихся на фабриках и в мастерских.

Моей мечтой было попасть в школу. Знайте, что я, человек, никогда в школу не ходивший, буквально боготворил ее: ведь школа дает возможность получать большие деньги за несложную работу. Я десять часов тружусь до кровавого пота за гроши, которые едва позволяют свести концы с концами, а если женюсь, то и жене придется работать, – а человек, закончивший школу, за два-три часа сидения в красивом кабинете имеет возможность содержать квартиру, которой хватило бы на шесть семей, карету, экипаж – ну просто кум королю!

Что же такого скрывается за этим образованием, что оно отнимает столько времени? Ребенок отправляется в школу в возрасте восьми лет, проходят годы… вот перед нами уже юноша, усы пробиваются, наконец, взрослый мужчина, который мог бы иметь жену и троих собственных детей, – а он продолжает учиться, и это учение не оставляет ни минуты на прочие занятия. Каким образом эта великая и таинственная учеба порождает начальников, которые, правда, потом обеспечивают себе благосостояние – но только себе, а не другим людям?

Должно ли непременно все быть так, как сейчас, нельзя ли сделать иначе? Если иначе быть не может, то чего стоит учеба, которая только одному из тысячи даст сносные условия существования; а если иначе можно, то почему же к этому не стремятся ученые люди?

И вот, подменив заболевшего дворника, я проник в школу.

* * *

Работа была несложная, да еще и начиналась только после трех часов дня, когда у мальчиков заканчивались занятия. Так что у меня снова появилось время оглядеться и спокойно подумать.

Сегодня я уже не помню, какие мысли появились тогда, а какие – позже; знаю только, что все мое уважение к школе растаяло мгновенно и безвозвратно.

«То, что здесь происходит, – это или ужасная ошибка, или преступная ложь», – думал я.

В каждом классе сорок учеников – и все учатся одному и тому же. А ведь каждый из этих мальчиков наверняка хоть чем-нибудь отличается от остальных. Значит, происходит все то же самое, что и на фабрике, где одним и тем же занята сотня человек, каждый из которых думает свое, чувствует свое и стремится к своему. Но там это чистой воды рабство – безжалостная необходимость заставляет людей собираться вместе и выполнять одну и ту же работу. А здесь?

В каждом классе сорок учеников – и все учатся одному и тому же. А ведь жизнь потребует от каждого из них чего-то своего. Зачем же все они учатся немецкому языку, если он понадобится только некоторым, а остальные забудут все, что выучили? Он понадобится пятерым, а учат его сорок человек. Причем понадобится лишь лет через десять, а они изучают его сегодня. Я столько раз брался за новую работу, скоро и хорошо выучивался всему необходимому, но разве учился бы я так же охотно и быстро, если бы знал, что работу получу лишь через десять лет?

– Зачем нужна геометрия? – спросил я четырнадцатилетнего мальчика.

– А черт ее знает, – пожал он плечами.

– Тогда зачем ты ее учишь? – продолжал я.

– Потому что учитель двойки ставит. Злой, как сто чертей.

Что за детский, легкомысленный, а точнее, бездумный ответ.

Мне было странно, что малыши так просят позволить им дать звонок на урок. Разве не странно: учатся дети по принуждению, а звонить хотят по собственной воле? И почему в младших классах их не обучают определять время? Как же школа может не учить такой важной и такой элементарной вещи?

И как это возможно, чтобы учитель всегда был настроен на занятия, и ученики так же, чтобы он всегда мог одинаково увлекательно говорить, а они – одинаково внимательно слушать? Даже когда выполняешь механическую работу, она идет лучше, когда ты бодр и полон желания, что уж говорить о работе умственной.

Я задавал себе много подобных вопросов…

Я знал, что закон ограничивает детский труд на фабриках. И как же законодатели не понимают, что если они выгонят детей с фабрик, то им придется работать в мастерских, а если выгонят из мастерских, то останется надомный труд, – работать ведь все равно надо, поскольку родители их прокормить не в состоянии?

И чем им заняться, если не позволять им работать?

– Они должны ходить в школу, – говорит законодатель.

Но скажите: если богатые школы для богатых детей мало чему могут научить своих воспитанников, которые проводят там едва ли не половину жизни, то чему научатся бедные дети в бедных школах за несколько лет?

Вся эта школа мне казалась каким-то сумасшедшим домом. Вот плачет ребенок – получил плохую оценку за сочинение. Час назад он с энтузиазмом рассказывал мне, что́ видел вчера в зверинце, я сам слушал с интересом.

– Да вы не понимаете! В классе совсем иначе надо рассказывать – по книжке.

Видимо, не понимаю.

Или их разговоры: этот выучил, тот не выучил, этот ловко обвел учителя вокруг пальца, тому повезло. Тоже жизнь, но какая-то искусственная, словно бы понарошку, но такая же нечистая, полная страхов, недоброжелательства, неприязни и лжи, – жизнь маленьких рабов, за которыми надзирают бесчестные и скучающие чиновники, чудаки и полусумасшедшие.

Значительно позже я понял, почему так происходит, зачем это все, – и с ненавистью проклял старую школу.

Как они улучшали, латали, красили то, что следовало сжечь дотла, дабы выстроить нечто совершенно новое! Были, правда, уже те, кто признавал: старое здание требуется разрушить, – но они недостаточно четко понимали, чтó надобно выстроить на освободившемся месте.

Никому не бросалась в глаза бессмысленность того, что школьники из года в год решают одни и те же задачи, изучают одни и те же темы, тогда как жизнь ежедневно предлагает тысячи новых. Никто не понимает, что дети потому питают к ним отвращение, что они были решены уже тысячи раз и никому не нужны.

Математика призвана тренировать ум, языки – память, литература – чувство прекрасного. Душу разделили на квадратики и для каждого определили соответствующую книгу – но не более того. Все прочие идеи властителей дум порезали, раскрошили в порошок – и конспектируют, делят на параграфы и разделы.

Они тренировали детский ум тем, что его притупляло, облагораживали детский характер тем, что его извращало. И оставались слепы к тому очевидному факту, что результаты оказывались плачевны.

– Дети тупеют за изучением мертвой латыни, вырождаются, дегенерируют, слепнут!

Значит, прочь латынь! Ее место занимают французский и немецкий.

– Дети тупеют и теряют здоровье за изучением немецкого!

Вводят бесполезную гимнастику и унифицированные занятия спортом.

– Детям нужна физическая работа, а не через веревочку прыгать.

Устраивают пародию на благотворительные общества, цирк, насмешку над подлинной общественной работой.

– Школа должна быть зеркалом жизни, нужно накрепко связать ее с жизнью, – восклицают педагоги.

Но как это сделать?

Душные школьные монастыри отжили свое, поэтому ворота оказались приотворены, однако сделано это было неискренне, фальшиво, трусливо. Детям показывали мертвую, засушенную жизнь, выбирая то, что не противоречит предрассудкам, приличиям и так называемым нравственно-воспитательным целям.

Детям показывают растения и животных со всех уголков мира, но о том, что для человека важнее всего – об изучении самого человека, – школа не помышляет. Спустя пятнадцать лет выпускник знает лишь то, что в Европе человек белый, в Азии – желтый, а в Африке – черный…

Циничные противники нашей школы жизни противопоставляют ей образцовые английские школы – эгоистичные фермы, где за большие деньги выращивают здоровых быков-производителей, ловких торговых агентов, хитрых проходимцев с Библией под мышкой, циничных палачей и хищных ростовщиков. Вот до какого совершенства может дойти клерикально-буржуазная школа.

* * *

Я знаю, кто я. Знаю, чтó меня окружает. Знаю, к чему стремлюсь. Знаю, чего будут требовать от меня обидчики и глупцы. Знаю, чтó они захотят сделать. Но я здоров и силен. Спокойно глядя по сторонам, с песней на устах я тружусь и борюсь, потому что верю в свою победу; потому что сила моих светлых мыслей и горячего желания крепче их наветов. Борьба и труд наполняют мою жизнь богатым содержанием, а потом, после моей смерти, – здесь это унаследуют люди, а там… пускай даже и Господь.

Именно этого ты не давала, старая школа рабов и бесчестных чиновников, истериков и тупых баранов. Даже ловких ремесленников ты не производила, хоть и стремилась к этому, – только середнячков.

Длинная череда великих самоучек, длинная череда великих изгнанников – пощечина тебе, школа компромиссов и посредственного убожества.

Все самое отважное и прекрасное плевало тебе в лицо, ничего не получив и многое потеряв. Тот, кто был менее склонен к бунту, презрительно бросал тебе милостыню – десять лет собственной жизни. А более порывистые, упрямые – в бешенстве разрывали окровавленные останки школьных лет и с проклятиями швыряли тебе, пиявице; уцелевшие же богатства души даровали жизни.

Школа, начинающая и заканчивающая мерзкую шестичасовую, деморализующую дрессуру циничной молитвой. Каждый шаг вперед, демонстрировавший свободную мысль, оскорблял тебя, насмехался над тобой, бесстыдная девка, продажная обманщица, эксплуататорша детского труда.

Зачем ты требовала, чтобы ученик забивал себе голову тысячами деталей, которых не помнит даже сам автор учебника? Спроси всех великих естествоиспытателей, инженеров, экономистов, врачей, художников, знают ли они, кто царствовал после Людовика IV, на каком берегу Вислы – левом или правом – стоит Варшава… и т. д. и т. п.

Зачем ты обучаешь болтовне на трех языках, но ни на одном не учишь мыслить?

О иезуитская школа – ксендзов, шляхты, буржуазии, – эгоистичная святоша, бастион предрассудков, проповедница меднозвонных[89] принципов, ты всегда служила низким целям, служила горстке бандитов, обладающих крепкими кулаками, и никогда – народу и науке…

Искусственно выучили целую армию людей, задачей которой было засорять головы, затуманивать светлый ум, и назвали их вождями детей – педагогами.

Одни, забитые и честные, сквозь пальцы смотрели, как на их глазах учили пренебрегать обязанностями и при помощи лжи трусливо ускользать от ответственности. Другие, злые и враждебные, становились тиранами и учили ненавидеть учебу и добросовестный труд. Третьи, фанатики и чудаки, создавали искусственный культ какого-нибудь обломка великого храма знаний, дурманили молодые умы гашишем собственного безумия. И лишь немногочисленные – исключения! – контрабандой проносили в школьные стены едва тлеющий огонек жизни, однако же их выслеживали и изгоняли вон. Первых ты, зрелый муж, вспоминаешь сегодня отчасти с умилением, отчасти с жалостью, – во всяком случае, они тебя не терзали. Вторых – с глухой обидой и тревогой: они снятся тебе в ночных кошмарах. О третьих думаешь с упреком: зачем привязали к мертвому солнцу, которое не греет и не освещает путь? С чувством покорной благодарности обращаешься к четвертым – немногочисленным – или вовсе единственному учителю, который вместе с тобой задыхался в школьных казематах и мечтал. Но даже этот, самый лучший, единственный – не сумел тебе дать ничего, кроме грез.

Школа, которая призвана быть пионером прогресса, потому что воспитывает людей будущего, всегда лениво плелась в хвосте.

Когда естественные науки в своем триумфальном шествии в прах разбили замшелый классицизм и суеверные догмы – да так, что камня на камне не осталось, – были наконец созданы школьные учебники – хитроумные, полные лжи, уловок и недоговоренностей, мертворожденные, а главное – скучные.

Когда общественные науки расцарапали язвы больной жизни – да так, что земной шар облился кровью и смрад гноя отравил воздух, – начали искать, кто бы мог написать безвредный учебник, из которого школьник поймет как можно меньше и станет как можно более сонным голосом повторять: «Существуют спрос и предложение; между спросом и предложением существуют следующие отношения…»

Ведь школьный учебник должен быть серьезным, систематическим, объективным, а прежде всего – компромиссным, чтобы не обличать, не подталкивать к бунту, не порождать вопросов, не будить волнений и страстей, не воспламенять взор, не заставлять сердце биться сильнее – не окрылять.

Не важно, что вне школы ребенок будет подхватывать самое яркое, самое хаотичное и поверхностное; что через год после последнего экзамена сотрет из памяти все пронумерованные школьные премудрости; что в душном архиве знаний только утратит стремление к самосовершенствованию, уважение к процессу исследования, способность к самостоятельному мышлению. И станет пользоваться истершимися медяками общих слов и блеском риторических фраз. Поступками его будет руководить то, что глубже всего врезалось в память, то есть освященные – ибо расхожие – суждения, а красивые фразы послужат темами для беседы в гостиной, помогут завоевать популярность или построить карьеру в парламенте.

Может, я сужу пристрастно, но я не верю, действительно не верю в радикализм людей с дипломами, в их бескорыстие и открытость. Безусловно, в каждом из них сидят и конформист, и карьерист; это плоды долгой школьной дрессуры; наконец, ни один из них ни дня не простоял восемнадцать часов подряд за станком.

Также я не верю в прогресс прежней школьной системы. Пускай власть ведет свои грязные дипломатические игры, но школу мы им не отдадим!

Подготовить молодых людей к жизни – и они сами покажут, что им нужно, а что – балласт; пускай дети в процессе работы учатся тому, что им реально требуется.

Превратив жизнь в кромешный ужас, обратив прекраснейшее из явлений природы – священное, достойное благоговения – в чудовищное преступление, они решили, что в эту мрачную пещеру, это змеиное гнездо молодежь вести не стоит. И закрывали глаза на тот факт, что за стенами школы, вопреки всем запретам, дети смотрят по сторонам и мыслят.

Как же я был наивен, уверовав, что диплом означает будущее благосостояние. Сколько раз я видел потом нищих с так называемым образованием. Те господа, которые за целый день ставили несколько подписей и имели дворцы и кареты, вовсе не образованию были обязаны своим положением. Так что даже этого прежняя школа не в состоянии обеспечить. Так в чем же ее смысл, кому она нужна, кому приносит пользу?

И кого предает?

III

Широкой подковой расположились на берегу Вислы здания нашей школы.

И вот пришли чужие люди и равнодушными или недоброжелательными взглядами осквернили наш храм.

Они осмотрели первое здание – мастерские – и заявили, что здесь место ремесленной школе. Осмотрели интернат и скептически покачали головами. Осмотрели дом для рабочих и удивились, что воспитанникам предстоит быть в нем сторожами, инкассаторами и администраторами. Прошли через ясли, детский сад, кухни, бани, ночлежку – и спросили, что общего эти заведения имеют со школой. Большой народный дом с читальней, концертным и лекционным залами, театром, художественной галереей показался им неуместным в отдаленном от центра районе. А зачем здесь трактир и площадь с многочисленными лавочками? Кто они, основатели школы, – смелые авантюристы или маньяки? Что за школу такую они открывают – ремесленную, торговую?

В ужас привели их ссудная касса, юридическая консультация и ломбард. Как же это – школьников в ломбарде воспитывать?

Они категорически протестовали против больницы – апеллируя то к принципам гигиены и педагогики, то, наконец, к здравому рассудку: нет, сюда детям заходить никак не следует.

Лишь одно здание во всем школьном городке, единственное прячущееся от шума в тени деревьев, единственное скрытое от любопытных взглядов, – здание науки и искусства – заслужило их холодное одобрение.

– Вы хотите дать приют ученым и художникам? Это прекрасно. Но к чему такая роскошь, зачем таинственность?

– Темные люди с подрезанными крыльями, вы не знаете, кто такие эти служители науки и искусства. Это они являются нашими королями и жрецами, пророками и вождями. Все, чем мы богаты, все, что определяет в нас человечность, суть плоды их деятельности – этих немногочисленных, вдохновенных и самоотверженных людей. Если бы кто-нибудь разрушил золотые копи, вы назвали бы его безумцем; а живую сокровищницу духа разрушите без тени сомнения. Не приют, а мастерские мы для них построили, роскошные – потому что они заслуживают роскоши, при школе – чтобы наши ученики научились их уважать…

Они равнодушно осматривали зимний плавательный бассейн. Потом, утомившись, стояли перед памятником труду. Наконец – уже не все, только часть – уселись в лодки, чтобы на противоположном берегу осмотреть парк народных забав и, наконец, ферму.

Ушли, пожав плечами. Мы снова остались одни.

Мертвое королевство безлюдных зданий.

Гигант, погруженный в глубокий сон. Скоро он громко вздохнет, грузно потянется, оглядится вокруг, прищурив глаза, – и заговорит.

– Искусственно создать жизнь на потребу школы невозможно, – наивно упрекнули нас тогда.

– Но мы и не станем ее создавать; она сама сюда придет. Придет эта больная, ущербная, бледная и печальная современная жизнь; придет за советом – ибо беспомощна, за помощью – ибо слаба, за приютом – ибо бездомна, за пищей – ибо голодна, за светом – ибо мрачна, за улыбкой – ибо страдает, за радугой покоя – ибо полна тоски.

– Ну разумеется, у вас же есть средства, вы не одному обездоленному можете…

– Вы снова нас не поняли. Получи вы те мешки долларов, которые так вас раздражают, вы бы их растратили, разворовали, чтобы удовлетворить желания свои и своего потомства; потому что вы бесчестны, непорядочны, ленивы и равнодушны. Вашу филантропию, если она рискнет показаться на пороге, мы станем беспощадно отгонять от наших воспитанников. Здесь будут расти свободные люди, которые уважают человека.

Однажды я жил у прачки, одинокой старушки. Она заболела и много недель пролежала беспомощная на сеннике в нашем темном подвале. По вечерам, вернувшись с фабрики, я поил ее кофе. Эта старая, никому не нужная женщина умирала не как человек среди людей, а как зверь в лесу.

– Общество ли мы? – спрашивал я с болезненным удивлением. И потом еще долго не мог ни слушать, ни читать о высоких материях. – Когда-то она была молодой, работала, тосковала, любила, в боли рождала детей – и ничего не получила взамен. Ее высосали, выпотрошили – и бросили.

Когда я теперь бродил по школьному городку, в памяти всплыла эта старая, иссохшая женщина с гаснущим и беспомощным взглядом обиженного существа.

Я остановился перед памятником, который был хорошо виден на фоне реки. Мужчина, женщина, мальчик, девочка и малыш бьют молотами по куску раскаленного железа, лежащего на наковальне. Табличка гласит, что этот монумент воздвигнут в память о троих, погибших при строительстве здания школы жизни. Бронислав Мруз, столяр, 36 лет, умер, придавленный балкой; Гжегож Пехур, каменщик, 27 лет, разбился, упав с лесов; Фишель Вайнгартен, кровельщик, 41 год, соскользнул с крыши и умер после операции.

Над городом широкой лентой поднималось золотистое зарево. Оттуда должны были прийти в нашу тишину голоса жизни – и туда, окрыленные, вернуться.

– Да будет так!

Первый набор дал нам сто с лишним мальчиков и несколько десятков девочек. Это были дети, которых общество подкинуло нашей школе, довольное, что она готова врачевать конкретную рану – сиротство; то были дети нищеты и страданий.

И странные люди шли на наши «должности», не обещавшие денег: шли те, кого жизнь сломала и кто хотел в печали закончить здесь свои дни; шли честолюбцы, мечтавшие о чем-то выдающемся; шли те, кто рассчитывал погреться в тепле наших миллионов; наконец, шли энергичные мошенники, мечтавшие обвести нас вокруг пальца, завоевать и обокрасть.

Мы с интересом рассматривали материал, который подкидывала жизнь. Как воспитать этих чужих людей с неведомым нам прошлым, людей, которые пришли затем, чтобы разрушить наше святое дело? Как объединить эти силы; как создать из них единый фронт; что делать, чтобы школа росла, подобно живому организму, который просеивает, отбраковывает, сохраняя только то, что необходимо ему для роста и развития?

Нас обвиняли в отсутствии плана; мы отвечали, что распоряжаться будет сама жизнь. И оказались правы.

Постепенно оживали здания; казалось, будто все уже когда-то существовавшее, уснувшее по чьей-то злой воле, теперь снова пробуждается от дремы; словно, вынужденное бездействовать, оно нетерпеливо ждало одного лишь разрешающего жеста. Наконец сигнал дан – и великан расправил плечи, чтобы дать бой дурным предрассудкам.

Каждый занимал свое место, словно лишь вчера его покинул или словно магическим зрением давно уже его для себя присмотрел.

Все творилось само собой, будто в сказке или в природе, – то есть также в сказке.

Удивительная простота – и никакого насилия, даже никакого гения-изобретателя. Именно в этом была наша сила, сила творческой природы.

Мы открыли двери школы широко и искренне, и жизнь ворвалась туда мощным потоком. На своем знамени мы написали: «Для пролетариата и за пролетариат», – и нас поняли те, кому мы собирались служить.

IV

Главная заслуга, которую мне приписывают: якобы я открыл законы, согласно которым следует классифицировать человеческую деятельность. Однако каждый, кто знаком с нашей школой, кто хоть что-то на свете повидал и знает людей, понимает, насколько далек я был в своем открытии от идеала и как много у меня в этой области предшественников.

Каждая деятельность требует определенных физических компетенций, то есть определенного quantum[90] сил; каждая деятельность требует определенных интеллектуальных компетенций, то есть ума, знаний, опыта, навыков; наконец, каждая деятельность требует определенных нравственных компетенций.

Паровой двигатель или динамит в шахте дают нам мертвую силу, которую мы направляем и используем для своих целей.

Лошадь привезет пьяного домой, даже если хозяин спит, потому что обладает определенными интеллектуальными компетенциями: знает дорогу. Автомобиль в этом случае наедет на дерево или окажется в канаве.

Охотничий пес принесет подстреленную утку, хотя мог бы ее съесть. Эти действия требуют от собаки уже определенных нравственных компетенций – не важно, достигнуты они битьем или умелой дрессировкой.

Однако в абсолютном большинстве случаев там, где действие требует компетенций интеллектуальных и нравственных, необходим человек.

Далее: нерационально, неумело или небрежно выполненное действие может принести вред. Вред может быть малым или большим, очень большим или колоссальным.

Женщина сидит на лавке и шьет. У нее падает жестяная кружка, откатывается на несколько шагов. Если она скажет умному псу: «Принеси», пес принесет. И маленький человечек, если он уже умеет ползать и понимает слово «дай» – или хотя бы интонацию и жест, то есть ребенок нескольких месяцев от роду, – способен справиться с этой задачей. Единственный возможный вред здесь – лишняя трата времени, потому что трехлетний ребенок выполнит приказ быстрее, но женщине кружка пока не нужна. Кроме того, кружка может оказаться поцарапанной, потому что малыш будет волочить ее по земле, но цена этой кружке – пара грошей.

(Я мог бы подобрать примеры и получше, но привожу этот, потому что он родился у меня в сквере, когда, безработный, я бездумно сидел и наблюдал за малышом, неловко тащившим за собой эту кружку, и завидовал ему: у него есть занятие, а у меня нет. Порой человек даже лошади завидует, что та после рабочего дня вернется в свое стойло.)

И наконец: контролировать то или иное действие может быть легко или трудно, очень трудно или чрезвычайно трудно.

Я хочу купить коробок спичек и вижу, что продавец его выронил, а желая поднять, обронил десяток пачек папирос да еще ударился лбом о фонарный столб. Отдаю письмо курьеру, но о том, что письмо вручено адресату, узнаю лишь спустя три дня или месяц.

Большой заслугой школы – не моей, а нашей – является то, что она наглядно, как на ладони, показала людям, насколько элементарны, оскорбительно элементарны действия, выполнять которые заставляет их признак голодной смерти, насколько выше уровня своего труда они стоят интеллектуально и нравственно. Сами подумайте: всю жизнь подавать в кондитерской кофе и пирожные, или гладить воротнички, или следить за тем, как крутится колесо станка, или наклеивать этикетки на коробки, или собирать гривенники в трамвае, выдавая взамен билеты… То есть это не один из этапов, переход от деятельности низшей к высшей, – для человека, который может двигаться вверх, совершенствоваться. Это хуже смерти, это рабство! И мы еще удивляемся, что люди курят, пьют, погрязают в разврате!

Может, вы скажете, что видели трезвых и высоконравственных рабочих и кондукторов, официантов и продавцов. Я тоже таких встречал; но кроме человеческого облика, в них не было ничего человеческого; это были не люди, а лошади, которые ходят по кругу. Потому что человек тем отличается от быдла, что его интересует не только кормушка, но и судьба всего сообщества – человечества. Потому что человек тем отличается от быдла, что постоянно стремится к совершенству: исследует, ищет, улучшает. Аист, бобр, муравей, крот строят свои необычайно хитроумные дома, едят, спариваются и производят на свет детенышей, но они делают одно и то же тысячу лет и будут делать еще тысячу. А человек за это время от соломенной стрехи дошел до каменного дома с лифтами, электрическим освещением и центральным отоплением. А что людям плохо живется – тому виной их глупость. Но это вскоре изменится. Паровая машина существует всего сотню лет…

Я сказал, что в области выявления законов, согласно которым следует классифицировать деятельность от низшей до высшей, у меня было множество предшественников. В самом деле: фабриканты и всевозможные предприниматели давно уже разрешили этот вопрос на практике и все виды деятельности низшего порядка – как у станков, так и в мастерских, при упаковке товара, при его продаже в магазине – доверяли детям.

Но кассир, инкассатор, администратор должны быть взрослыми людьми. Почему? Потому что действия, связанные с этими занятиями, требуют более высоких нравственных компетенций, хоть в плане интеллектуальном работа и нехитрая. Пускай человек мало что умеет, лишь бы был честен.

Было время, когда верили, что образование облагораживает человека, делает его нравственнее. Первыми разочаровались в этой идее дельцы. Если бы претендент на место кассира в банке ссылался на пятерку по Закону Божьему или просил проэкзаменовать его по катехизису и этике, такого человека сочли бы безумцем. Нравственную ценность кандидата оценивают здесь не на основе его познаний, но исходя из рекомендаций – письменных или устных – лиц, вызывающих у работодателя доверие. Потому что речь идет о кармане хозяина, о деньгах, о прибыли. Но чтобы стать аптекарем, адвокатом, учителем, врачом, достаточно сдать пятьдесят или сто пятьдесят экзаменов, которые в лучшем случае доказывают, что данное лицо в состоянии приносить пользу, – но отнюдь не доказывают, что оно захочет это делать. Потому что речь здесь идет об общем благе, о жизни и имуществе безымянных масс. Из общей массы господа богатеи выловят для себя тех, кто умело и добросовестно станет защищать их дела и здоровье, а то, что не пригодилось, отдадут пролетариату.

И станут цинично жаловаться, что современная школа обладает рядом недостатков, что она все же далека от совершенства.

Здесь я хочу сказать несколько слов о так называемой протекции. Поскольку прежняя школа не давала никаких гарантий относительно нравственной подготовки воспитанников, следовало каким-то образом восполнить сей изъян официальной бумажки. Школа не могла гарантировать даже того, что ее воспитанники сумеют на практике пользоваться якобы полученными знаниями: их приходилось дополнительно тренировать и контролировать. А школа тем временем ежегодно выбрасывала на рынок труда тысячи новых – не столько одинаково ценных работников, сколько лицензий, гарантирующих одинаковые привилегии.

Вот причина циничного перепроизводства, необходимости поверхностной оценки, которую дает некий уважаемый покровитель, вот источник хаоса и широкого поля для злоупотреблений.

И мы снова видим, что институции, предоставляющие услуги, возглавляют, как правило, ловкие и оборотистые карьеристы, а в общественных местах сидят синекуристы, накрашенные куклы, бездари со связями или расхитители…

Работа в существующей системе лишь в редких случаях является для человека целью, в подавляющем же большинстве случаев это средство достижения личных, второстепенных целей, то есть прибыли, наград, влияний: награды и связи открывают дорогу к получению выгод для детей, родственников, протекций для любовниц и т. д. и т. п. В этом болотце и топчется отупленное человечество.

Про наших крестьян говорят, что они лентяи и неумехи. Рекомендую взглянуть, как они работают в Америке, иной раз поражая даже трудолюбивого немца и оборотистого англичанина. Потому что они приехали туда на три года, чтобы заработать денег на уплату висящего над ними долга, – и каждый день пересчитывают накопленные доллары, которые заставляют их прилагать еще больше стараний, – и в конце концов наш крестьянин возвращается на родину со своим маленьким капиталом и сорванной спиной или начинающейся чахоткой.

А ведь работа, деятельность есть синоним жизни – жизни здоровой, нормальной, бодрой.

– Я садовник, потому что с детства любил цветы; потому что эта профессия дает мне возможность постоянно пробовать, искать, улучшать; потому что цветы из моего сада попадают в бедные рабочие дома, чтобы своей яркостью радовать утомленный взгляд печальных тружеников; потому что сад дает мне такое разнообразие впечатлений и эмоций, как никакая другая область жизни.

Так говорит ученик нашей школы, семнадцатилетний подросток – его имя носят два сорта бегоний, он награжден золотой медалью на выставке в Брюсселе, его жаждал заполучить французский банкир, но безуспешно. Отец в свое время отдал мальчика в нашу школу, чтобы сын стал слесарем.

Другой ученик отказался от предлагавшихся ему процентов и дивидендов.

– Но это же общая практика. Это ради мотивации и в награду. Я ведь и сам…

– Вы – не выпускник школы жизни, господин директор, – ответил наш ученик. – Для нас мотивацией и наградой является сам труд.

Потрясенный финансист-банкир и не менее удивленный директор приехали взглянуть на эту небывалую, легендарную школу жизни, которая учит удивительному искусству – любить труд.

Когда школа наша была еще предметом нападок и сарказма переучившихся теоретиков и недоучившихся практиков от педагогики, кто-то в шутку или всерьез упомянул игру на бильярде: вот, мол, пример деятельности, которая не приносит пользы, но всем нравится. Сегодня я готов ответить, что сравнивать игру на бильярде и труд – все равно что уподоблять удовлетворение животных инстинктов в публичном доме высоким функциям продолжения рода: это болезненная деформация, дегенерация, профанация труда.

Табак, водка, карты, публичные дома суть плоды нищеты нашей больной жизни.

V

Итак, всё!..

Сегодня я дал врачам окончательный ответ: от операции решительно отказываюсь; она призвана продлить мне жизнь, но не вернет здоровья. Опасайся я хоть одной клеткой своего мозга за будущее школы, может, и захотел бы еще пожить.

Приступы случаются все чаще и продолжаются все дольше. Даже жидкую пищу я принимаю с трудом. Меня утомляют бессонные ночи. Зачем же продлевать мучения?

Страх смерти – это дитя рабства. Людей приучили жить в страданиях и неволе, в угрюмом полусне, болезненном трансе и одурманили привязанностью к тюремной жизни. В оправдание бессмысленного страха смерти говорят, что и животные обладают инстинктом самосохранения. Но животные рождаются и вырастают, будучи рабами более сильных животных и людей. А человек призван быть свободен. Человек может прощаться с жизнью, может ощущать сожаление, что смерть вырывает его из жизни в интересный момент истории, но он не должен бояться.

Спарта воспитывала своих сыновей так, чтобы им было чуждо чувство страха. Но она воспитывала немногочисленных свободных мужей и велела им подавлять слабых и трусливых, прививала презрение к рабам. А молодые львята нашей школы идут в мир, чтобы порождать в дремлющих душах братские чувства, побуждать к сопротивлению, а следовательно, и к борьбе обладателей заячьих сердец.

Боже, если Тебе суждено судить мою душу, она скажет Тебе, что не унижалась перед Тобой, не посылала ни благодарностей, ни циничных просьб, не помнила о Тебе, потому что Тебя не было среди людей. Она презирала всех, кто во имя Твое жирел за счет чужого труда, именуя себя при этом Твоим слугой; дома Твои и службы якобы в Твою честь считала изобретением угнетателей и циников, предателей народа и трутней. Моя душа скажет, что желала людям света и достоинства! А если Ты захочешь строго судить ее, если все же требуешь подарков и взяток в виде свечей и лампадок, взамен за которые раздаешь ордена и посты, то я – будь то в небе или в аду – подниму бунт против Твоей власти самозванца.

Но если лишь материя и энергия неуничтожимы, то вне границ моего сознания будут продолжать совершаться интересные процессы, и спасибо Тебе, удивительная и прекрасная Природа, что ты одарила меня самым волшебным даром – человеческой жизнью.

Человеческая жизнь как предмет торговли. Человеческая жизнь, оплачиваемая мертвой медью или серебром. Человеческая жизнь в могиле городских стен. Жизнь, подсекаемая и обгладываемая школой, – люди, задумайтесь, как недалеко вы отстоите от животного существования, какой долгий вам еще предстоит путь!

Моя школа, ты приучаешь десятилетнего ребенка к осознающему свои средства и цели труду. Уже одно это значит, что ты продлеваешь его жизнь на десять лет – это большой кусок времени.

О чистая, светлая, мощная Жизнь. Как образно сказано: течение жизни…

Окно моей комнаты выходит на Вислу. Я вижу ее течение. Над ней – небо, восходы и закаты, над ней седые и черные тучи, над ней звезды. Она течет мимо бедных деревень и больших городов. Из нее черпают, но она остается богатой и безмятежной. Висла, страшатся ли твои воды того, что им предстоит из узкого русла вылиться в бесконечный океан? Чтобы когда-нибудь обратиться в творческую силу в виде мелких капель?

О чистая, светлая, прекрасная, мощная Жизнь, так и есть: это – Твое течение.

О спокойная, щедрая Природа, спасибо Тебе, что ты подарила мне бесценный дар: сознание – Жизнь.

Врачи хотели давать мне наркотики, чтобы уменьшить боли. Я отказался… Даже боль, стоящую ниже всего в иерархии явлений жизни, – обычную физическую боль – я люблю.

Люди боятся смерти, потому что не умеют ценить жизнь. Люди боятся смерти, потому что не знают, что такое роскошное явление, как жизнь, не может продолжаться долго, иначе утратит свою ценность и утомит.

В последний раз последним усилием воли я держу в руках перо. Кому посвятить последние слова – тебе ли, юношеская душа, или тебе, коллективный дух человечества?

Не обманет ли меня в этом усилии мысль?

* * *

Видели ли вы, как расцветает тихой ночью юная душа?

Видели ли вы, как тревожно приоткрываются лепестки, чтобы утром, полностью раскрывшись, улыбнуться солнцу?

Я видел.

Видел, как расцветает юная душа.

Есть в этом явлении прелестная мощь, и удивительная стыдливость, и ни с чем не сравнимая красота.

Как же прекрасен пробуждающийся человек.

Мысль просыпается, румянясь от волнения, такая радостная, с любопытными, живыми, влажными глазами, полная предчувствий и ожиданий, не осознающая свои силы и этой неосознанностью гордая и сильная.

Словно юная птица – уже заключающая в себе и трели, и полеты, и лучезарную устремленность к солнцу, хотя молодые крылья пока робки и неустойчивы.

Словно первое облачко – легкое, застенчивое, исполненное божественного предназначения неведомого будущего.

Словно первое дыхание младенца, почти болезненное в своем изумлении.

Искорка, предвестница будущего костра, тихий огонек, окруженный чуть заметным облачком дыма, едва различимый, мерцающий, готовящийся разрастись, загудеть ярким пламенем и наконец вспыхнуть пожаром зрелой творческой мысли.

Излишек сил давит, душит, сворачивается болезненной пружиной, напирает все сильнее – и чудо свершается: цветок расцветает.

К этому мгновению стремятся долго копившиеся силы – ради этого насилия природы над сомкнутым бутоном, эгоистичным и неподвижным.

«Здравствуй, вот я, потому что меня не может не быть», – зовешь ты голосом не своим и далеким, подчиненным твоей и моей воле, голосом, который может существовать или не существовать, который можно безнаказанно подавлять, направлять, замедлять или ускорять. Тобой правит природа более сильная, чем я и ты, ты сам – природа, и ты собой правишь.

Кто осмелится закрыть тебе рот преступной рукой? – Только безумец, святотатец.

Ты любишь всеми своими расцветшими силами. Кто же осмелится запретить тебе любить?

Ты полон нетерпеливой дрожи в ожидании чудес. Кто запретит тебе дрожать и ждать?

О безумцы, преступники!..

Дитя, вот жизнь, вот источник подлинный и единственный! Черпай, выбирай – и расцветай!

Вот жизнь – пей, кормись ею, расти и крепни – и подари цветок, который в священной и сияющей тайне оплодотворит подобный себе, – и завяжется плод, силам которого ты доверишь будущее.

Сад юных душ, густой сад детских душ – с множеством цветов и множеством фигур, – и каждая заключает в себе силы, которые позволяют ей расти, расцветать и плодоносить.

* * *

Человечество пробуждается от дремы.

Колокол, молчавший тысячи лет, подал голос.

Железо сбросило с себя ржавый налет – и заговорило.

Гора движется и победоносно сокрушает все, чему осталось жить не более столетия.

Солнце кричит от радости.

Вот человеку уже не нужен человек-раб, потому что два миллиарда стальных рук добросовестно трудятся на него.

Человек вдохнул душу в стальную машину – и та работает ради его счастья.

Человек победил!

Еще горсть упертых неучей и выродившихся преступников не позволяет человечеству сбросить оковы, но уже парят над равниной лазурная мысль – любовью, и пурпурная – верой, и сторукая – силой.

О сторукая, приветствую тебя!

* * *

Слуга белых духов, великий одиночка…

Ты сказал:

– Я вычеркну слово «нет». В человеческом языке, в словаре человечества выжгу слово «нет». Уничтожу «нет».

И еще:

– Я выкраду у птиц тайну полета и подарю человечеству крылья.

Смотри – вот окрыленная мысль парит в вышине, а солнце кричит от радости.

* * *

Мне жаль вас, не видящих, как все живое рвется ввысь, как искры мерцают в расширенных зрачках, вас, не чувствующих, как горячо дыхание этой толпы; а мертвое, корчась среди углей, догорает бледным пламенем, и только черные кольца дыма вокруг.

Вперед!

Здесь еще нет мысли, но уже есть пронизывающая боль, скука, ощущение обиды или пустоты, беспокойство поиска. Один услышал лишь едва ощутимый шорох, другой – эхо, но третий – уже голос, а четвертый – живое слово. Одни вдумываются в факты, другие сравнивают их с новой идеей. И только один – верит.

Эта благая весть доносится до мастерской – и опускается орудие рабского труда. В другом месте люди отнимали друг у друга обглоданную кость, но вот отозвалось эхо и примирило спорящих – а кость лежит, всеми забытая. Здесь в гомон пьяной компании вкрадывается боевой возглас – и остаются на столе недопитые рюмки. Одинокий ксендз стоит у алтаря. Человек уже поднимал палку, чтобы по приказу хозяина ударить ею более слабого, – но вот они оба устремляются вперед – сражаться за права народа. Подмастерье, насвистывая, нес за мастером покупки, внезапно его подхватывает какая-то толпа: «Кто они?» – «Ах да, это наши». Краснощекий лавочник расхваливал товар – и вдруг он понимает: не стóит… Вот присоединяется к толпе обманутая девушка с плодом грешной любви в своем лоне – отстаивать будущее своего ребенка. Идет мать забритого в солдаты сына. Отряд растет.

Сто требований, тысячи страданий и отчаяний сплетаются в одно устремление, жалобы – в одно побуждение: бороться не на жизнь, а на смерть!

Они выползают из подземелий, черные от пыли, с печатью преждевременной гибели на челе, глазам их больно смотреть на солнце, но и эти уже не просят – требуют.

Раскрываются склепы, трещат прогнившие доски гробов, воскресают юношеские мысли. Отряд растет.

Жрец смотрит злыми глазами, хочет бросить проклятие, но возглас замирает у него в груди, с грохотом рушится в душе какое-то замшелое здание – и под взглядом подростка он опускает глаза и закрывает лицо ладонями.

Все меньше тех, кто убежденно требовал заковать в кандалы орлиный человеческий дух, а лжецам черная ночь посылает призраков.

Река разливается, на крылечках одиноких зданий – бледные жертвы наводнения с мутными глазами утопленников. Прячьтесь за каменными стенами, закрывайте двери на запоры, которые выковали те самые черные руки, что сегодня несут молоты и готовятся разбить черные ворота тюрьмы.

Ты видишь огоньки в приземистых избах. В узкие щели ставен смотрят любопытные глаза, любопытные уши прислушиваются к далекому гулу. Там пока молчат, но в этом молчании – уже первый трепет гордого возгласа.

Еще мать сидит у постели больного ребенка, но и она быстро поймет, что он отправится туда, куда пошлет его грозный хозяин, монарх-рубль, – в могилу. Еще холуй вспоминает о щедрых чаевых, а крестьянин откидывает с лица седые космы: «Боже!» Еще кто-то умоляет: «Подождите меня, я должен получить деньги за проданную дочь». А другой восклицает: «Хотя бы до завтра подождите, братья, я должен получить зарплату за свой позорный труд».

Фавориты убийц, сутенеры и апостолы исторической несправедливости, ее бледные жертвы…

– Отдохните, вы сбились с пути! – кричит один, пытаясь остановить шествие.

– Этот путь слишком крут, я вам покажу удобный тракт, который также ведет к вершине, – советует другой, пытаясь остановить шествие.

– Отцы, ваши жилища, оставленные без присмотра, разграбят. Матери, там плачут младенцы, просят грудь, они голодны, – напоминает третий, пытаясь остановить шествие.

– Ваши вожди заведут вас в трясину! – вопиет четвертый, пытаясь остановить шествие.

– Бог не позволит! – восклицает пятый.

– Вас ждет западня! – предостерегает шестой.

Но шествие движется вперед, потому что не может не двигаться, ему предстоит разрушить оковы, обманом загнавшие в рабство и не дающие развернуться гордым крыльям победного человеческого духа.

Вслед за ними устремляются опоздавшие – бегут, стремятся занять место в первых рядах.

Они не считают, а следовательно, и не знают, кто упал в пропасть, кого рука предателя пронзила кинжалом, кто бросил отряд, предпочитая мародерствовать в оставленных домах и присвоить себе плоды чужого труда.

Не считают, потому что это поток необъятный, неисчислимый, потому что в него то и дело вливаются новые мощные ручьи, с той же песней на устах, пускай звучащей на другом языке, с теми же мозолистыми руками и тем же пылом в груди…

А вы, воспитанники нашей школы – мои, наши дети, – вы идете во главе этого шествия и гордо несете знамена. Я знаю ваши имена, хотя бы по одной детали помню из каждой вашей жизни…

Человечество, шлю тебе привет.

* * *

Прощай, серая Висла.

Прощай, Отчизна. Лишь тот умеет любить Тебя подлинной любовью, кого ты научила любить человечество, победное, пробужденное к борьбе за священное право на счастье… на лучезарное счастье…

Конец первой части

Часть вторая

Предисловие ко второй части

Упорядочивая и сокращая свои записи, я руководствовался идеей создания произведения, которое могло бы популяризовать идею нашей школы среди широкой публики, рассеять по сей день бытующие байки и сознательную клевету.

Вор

Ученик школы жизни – вор. Тринадцатилетний Вацлав Курек на базаре на Беднарской улице пытался украсть пачку папирос и был арестован, о чем и сообщили в администрацию школы.

– Какую вы даете нам гарантию, что ваша школа жизни не превратится в школу для бандитов?

– В одном из заграничных изданий ваша школа была названа интересным экспериментом; можем ли мы позволить проводить на наших детях опыты, допустить нравственную вивисекцию?

– Если вы считаете детей зрелыми людьми, то должны выдавать им водку и папиросы, чтобы им не приходилось красть.

Такие упреки обращает к нам общество, требуя закрыть школу жизни и оставить лишь мастерские и интернат, в которых должны быть введены общие для всех заведений подобного рода правила, а прочие здания – дом рабочих, больницу, баню, читальню и т. д. – отдать для нужд города, под контроль благотворительного общества.

Дело отправили в Петербург, и там, приняв во внимание, что школа существует всего три месяца, распорядились освободить вышеуказанного мещанина Курека от судебной ответственности и, поскольку у него нет родителей, возложить ответственность за его наказание на школу. Кроме того, подчеркивается, что существование школы не должно нарушать общественный порядок вследствие отсутствия надлежащего надзора над воспитанниками.

Это они, а мы что же.

В мастерских мелкие кражи случались уже трижды. Жизнь честно информирует нас, что мы пока еще не умеем пользоваться ее разумными подсказками. И ничего удивительного, мы – новенькие, ученики собственной школы. Где-то вкралась мелкая ошибка, упущение, недосмотр, и жизнь, эта удивительно искусная машина, дает предупреждающий звонок.

В чем заключалось упущение, показали последние собрания.

Организуя школу, мы создали воспитательную институцию, которая призвана способствовать здоровому развитию воспитанников. Единственным рациональным фактором воспитания для нормальной духовной организации человека является целенаправленный труд. Этот принцип оказался совершенно верным, до сих пор ничто его не опровергло.

Вместе с учениками мы разработали некоторые пункты школьного кодекса. Были определены правила, касающиеся порядка в спальнях, часов подъема, приема пищи и отбоя.

Вырисовывается план работ на будущее – ближайшее и отдаленное. Не все еще нашли свой путь – однако ошибка кроется не здесь.

Школа жизни – таковы принципы ее существования – должна использовать духовные ресурсы ученика вне зависимости от их количественной и качественной ценности. Для нас не существует людей бесполезных. Однако мы не уделили внимания предварительной оценке – насколько нормален доставшийся нам материал – и не задумались о пользе обследования, диагностики и лечения, если в таковом возникнет необходимость.

Задача воспитателя – способствовать нормальному развитию, устранять препятствия, стоящие на пути нормального развития, и исцелять. Наиболее благоприятное место для лечения – деревня. Поэтому нам необходим детский лагерь в деревне – чтобы душа ребенка могла обрести равновесие, отдохнуть и залечить раны, которые ей успела нанести жизнь. Это тем более необходимо, что первым делом общество отдаст нам тот материал, который само отбраковало как наименее для себя полезный.

На сегодняшнем собрании мы обсуждали эту проблему с детьми. Решили немедленно арендовать большой дом в деревне и вывезти туда всех, кого мы пока плохо знаем, в ком не вполне уверены – способен ли уже этот ребенок трудиться вместе с другими, а не только жить среди них.

В ближайшее время мы организуем собственный лагерь подальше от города и даже от железной дороги, летний лагерь, который будет служить нам лабораторией, а в случае необходимости – также духовным санаторием.

Там ученик должен ощутить тоску по людям и труду. Сегодняшнее собрание подарило нам еще одно открытие. Школу жизни дети начинают воспринимать как воплощение их коллективного достоинства, которое следует защищать от нападок извне, совершенствовать. Они становятся под знамена школы, готовы за нее сражаться. Называют школу «нашей». Это важнейшее достижение.

Никто не внушал им идею, что рабочую блузу ученика школы жизни общество должно видеть в первых рядах, что она должна вызывать уважение – тем более ценное, что оно завистливое и вынужденное. Мы со всей объективностью представили на собрании факт кражи, познакомили детей с мнением общества и вердиктом властей. Дети сами почувствовали, что за реакцией окружающих стоят недоброжелательность, враждебность, а не жажда справедливости, – и с тем бóльшим энтузиазмом готовы продолжать начатое дело.

Из массы людей, различных по возрасту, характеру, прошлому, они начинают превращаться в сообщество, осознающее необходимость взаимных уступок в контактах с внешним миром, необходимость взаимного контроля и сотрудничества; они постепенно понимают силу солидарной ответственности и солидарных устремлений.

То, что общественное мнение сочло первой трещиной в нашей теории, предвестником фиаско, укрепило нас и убедило, что мы выбрали верный путь.

В загородном лагере

То, чему я оказываюсь свидетелем, изумляет меня на каждом шагу. Каждый день, каждый час и каждое мгновение приносят новые открытия, можно сказать – откровения. А ведь тут ничем особенным не занимаются – просто внимательно вглядываются в явления жизни, вслушиваются в их внятную, разборчивую речь.

По сей день никто не дал себе труда разложить на составные части сложную процедуру умывания. В школах вроде бы следят за чистотой детей, но не учат их мыться. Этим процессом, который требует определенных – меняющихся вместе с прогрессом – навыков, большинство людей несправедливо пренебрегает, а главное – недооценивает его важность.

Если бы завоевания науки немедленно находили применение в школе и в жизни, то фабриканта, не позаботившегося о раздевалках и ванных на своем предприятии, преследовали бы по закону и безжалостно наказывали бы; школы без умывальных закрывались бы раз и навсегда, а их администрация лишалась бы лицензии; богачи устраивали бы ванные на месте сегодняшних гостиных, а старые умывальники с фарфоровыми тазами, при помощи которых человек сначала смывал грязь, а потом этой грязной водой ополаскивался, можно было бы увидеть разве что в музеях древностей.

Грязные квартиры бы опечатывались.

К человеку, который позволил бы себе плюнуть на улице, относились бы так же, как к поджигателю…

Однако наука – это наука, а жизнь идет своим чередом.

Потому что жизнью руководят невежды, а люди науки покорно им подчиняются; потому что люди науки, побывав в руках учителей-дрессировщиков, утратили свое достоинство и способность действовать в грязном шинке, на шумной ярмарке жизни.

Чем глубже я во все это вдумываюсь, тем крепче моя убежденность: так больше продолжаться не может. Мне только жаль миллионов растраченных впустую жизней.

«Мещанин» Вацлав Курек, который хотел украсть пачку табака, за первые две недели пребывания в деревне прибавил пять фунтов; врач констатировал у него признаки развивающейся истерии, кроме того, мы выяснили, что отец его был горьким пьяницей, а мать в припадке нервного расстройства выбросилась из окна.

Можно себе представить, какую пользу принесла бы тринадцатилетнему мальчику воспитательно-врачебная опека полицейских и охранников тюрьмы, как она оказалась бы целительна!..

Если бы я с рождения ходил на голове, поскольку так ходят все вокруг и так меня научили, если бы огорчался, что пройти таким образом удается всего ничего, потому что кровь приливает к голове, хотя и очень хочется, очень интересно было бы пойти дальше, – и если бы мне какой-нибудь смелый, осмеянный всеми реформатор велел перевернуться и ходить на ногах, я бы не удивился больше, чем удивился сегодня, убедившись, что важнейшим инструментом для младших школьников является микроскоп: без него невозможно научить ребенка как следует мыться.

Дальше выяснилось, что изучение анатомии, физиологии и бактериологии должно совершаться параллельно и даже предшествовать изучению букв в начальной школе, хотя и без этих знаний в сегодняшнем общественном хаосе можно получить диплом о так называемом высшем образовании, должность судьи и даже пост министра просвещения.

Средневековые схоластики еще сжимают штурвал своими холодными руками; однако самое время передать власть в живые руки естествоиспытателей-биологов.

На стенах образцовых школ висят изображения экзотических животных и цветов, коллекции бабочек и всевозможных растений, но нет модели уха, строение которого следует знать, чтобы понимать, как намыленным указательным пальцем промыть все изгибы и складки.

Я понимаю, что ханжеской прежней школе во сто крат удобнее учить ребенка, как пчела собирает мед и как пчелы-работницы охотно трудятся на свою царицу, чем рассказывать, насколько преступно душить людей по двенадцать часов кряду в тесных мастерских и тем самым обрекать на дегенерацию, болезни и преждевременную гибель. Я понимаю, что школа предпочитает рассказывать о том, что земля круглая, о ее невинном танце вокруг солнца, а не о том, чтó требуется растущему организму для нормального развития и путем каких общественных перемен можно эту проблему справедливо разрешить.

Правда, священники возмущаются, что теория возникновения Земли не вполне совпадает с той, что изложена в – безусловно, научной, но устаревшей на тысячи лет – Библии; сердятся на Дарвина, который позволил себе иронизировать над первой милующейся в тени плодовых деревьев человеческой парой; однако горькую правду можно или скрыть, или затушевать, или же одурманить ребенка, чтобы он не заметил противоборства двух лагерей в научной каше и научном винегрете.

Может, у людей с высшим образованием вера будет не без изъяна, но, во-первых, ученым она и не требуется, потому что их молчание можно купить, а во-вторых, вера – это моральное наследие, от которого легче отречься. А вот физиология и гигиена могут завести слишком далеко: может оказаться, что следует выпустить из тюремных стен всех Вацеков Куреков, а на скамью подсудимых посадить тех, кто сам, возможно, и не догадывается о своей преступной деятельности; может оказаться, что следует произвести радикальную ревизию всех действующих законов и узаконенного бесправия. Может, пришлось бы задуматься, не является ли фикцией уважение общества к человеческой жизни. Так что или позволять аборты, убийства младенцев и детей, торговлю людьми и рабство из поколения в поколение, преступления и людоедство – другими словами: узаконить борьбу за существование во всей ее грандиозности; или же обеспечить младенцам условия нормального развития, ликвидировать закон о наследовании имущества, запретить торговлю рабочим скотом и т. д.

До чего же мудрое решение – не позволять молодежи размышлять о жизни и бросить в ее водоворот лишь тогда, когда она исчерпает свои юные силы, когда ее по ногам и рукам скует жестокая необходимость зарабатывать себе на хлеб рабским, грязным трудом…

* * *

Наш деревенский лагерь связывают с варшавской школой крепкие узы. Работа кипит. Школа присылает новых кандидатов в ученики и требует тех, кто готов к труду.

Каждый новенький проходит врачебный осмотр. Оказалось, что необходимо собрать сведения о прошлом ученика: о родителях, о среде, в которой он провел первые годы жизни, об условиях, в которых воспитывался; узнать, чтó побудило родителей или опекунов отдать его в школу жизни и чего они от нас ждут. Информацию эту собирают и присылают нам, на ее основе мы проводим собеседование. Первый осмотр позволяет поставить временный диагноз, который в процессе дальнейших наблюдений подтверждается или опровергается.

Любой закон, любое правило могут пользоваться уважением лишь тогда, когда понятны их цель и смысл, – тогда и принуждение не понадобится. Поэтому ученику рассказывают об истории создания школы и ее организаторах, об условиях, в которых школа существует, о трудностях, с которыми ей приходится сталкиваться. Мы подчеркиваем, что есть упущения, которые предстоит исправить, что многое уже удалось совершенствовать, приглашаем к сотрудничеству.

– Почему именно эти часы предназначены для отдыха и питания?

Ученые долго спорили и наконец пришли к выводу, что…

Каждое правило – плод многолетних трудов, опыта, дискуссий; решающий голос имеет наука.

Знания не являются чем-то застывшим, неподвижным. Самая главная их примета – развитие, жизнь.

– Почему у мальчиков и девочек разные спальни? Почему в семье они могут спать в одной комнате? Почему у каждого воспитанника отдельная кровать? Почему у каждого свое полотенце и своя зубная щетка? Почему в школе так следят за чистотой? Почему работу в школе жизни предваряет пребывание в деревне? Почему многие дела мы, взрослые, решаем вместе с детьми? Почему дежурных по комнатам интерната нужно выбирать голосованием? Является ли голосование идеальным способом разрешить вопрос?

Если бы люди достаточно хорошо друг друга знали, если бы они были разумными и честными, голосование не понадобилось бы. Есть вакантная должность: кто способен ее занять, вызывается сам. Если вызовутся двое или больше, они сами между собой договорятся и менее достойные уступят более достойному. Однако люди пока еще не столь совершенны. То есть они пока не очень хороши? Безусловно. Но станут лучше? Мы над этим работам.

Вопросы, которые подсказывает нам жизнь, имеют первоочередное значение, и решение их – первый этап в процессе социализации.

Вот приезжает в деревню девочка, и то, что она тоскует по братьям и сестрам, заставляет нас задуматься о некоторых проблемах, связанных с сутью семейной жизни.

– Совершенен ли институт семьи? Смотрите – нищета вследствие смерти отца заставила ребенка оказаться за пределами семьи. Является ли нищета нормальным явлением? Знаем ли мы семьи, где с детьми плохо обращаются вследствие нищеты, болезней, низкого нравственного уровня родителей, их невежества? Не является ли семьей наш лагерь в деревне, где среди десятков ровесников можно выбрать братьев и сестер по духу – вместо случайных, навязанных рождением?

Святость кровных связей – фикция. Здесь мощное братство душ заменяет хилое братство крови, случайных семейных уз.

Воспитателю не приходится десятки раз возвращаться к одним и тем же истинам, из года в год, как автомат, повторять одно и то же, коснеть. У нас нет ни авторитетов, ни догм.

Для ученика прежней школы учитель был образцом (до поры до времени), а школа – идеалом. Пришло ли кому-нибудь в голову рассказать детям, почему перемена после первого урока продолжается пять минут, после второго – десять, что это соответствует сегодняшним – не вполне пока подтвержденным наукой – представлениям о ритмах работы человеческого ума и сегодняшнему несовершенному разделению суток на двадцать четыре равные части (некоторые предлагают делить сутки на десять часов).

Объяснил ли кто-нибудь детям, почему парты стоят таким образом, чтобы свет падал слева, почему в классе парты именно такого типа, а не такие, как были раньше, как их совершенствуют и как будут совершенствовать в дальнейшем?

Во время одного из уроков был затронут вопрос совершеннолетия. Почему согласно законам иудаизма тринадцатилетний мальчик считается зрелым мужчиной и отвечает за свои поступки перед Богом, а согласно государственному закону нашего времени человек достигает совершеннолетия лишь в двадцать один год? Почему в двадцать один, а не в двадцать или двадцать четыре?.. А мы в своей школе прежде всего преодолеваем убеждение, будто возраст дает какие-то преимущества: старший должен понимать, что в некоторых случаях необходимо пойти младшему навстречу.

Каждому новому ученику назначают инструктора – опекуна, который знакомит новенького с жизнью лагеря. Четкая дисциплина обязательна в течение первых нескольких дней, потом за ней следят уже не так жестко: нужно лишь соблюдать часы отдыха и обеда; следующий этап – полная свобода.

Каждый вечер ученик обязан отчитаться о том, чем занимался в течение дня. Поэтому все должны уметь определять время и иметь часы. У каждого есть тетрадка, куда ученик записывает или диктует:

Остальные часы прошли как-то незаметно. Мне грустно.

Положения кодекса подразделяются на жесткие требования – например, не лгать – и условные – например, отчитываться о своих занятиях, ходить на утренние занятия, раз в неделю посещать врача и меня. Кодекс еще находится в стадии доработки, и пускай этот процесс никогда не прекращается.

«Мне не по себе». «Мне грустно». «Я как-то странно себя чувствую». Эти фразы часто повторяются. Быть может, это печаль пробуждающейся осознанной жизни? Стремление к труду, который позволяет забыть о себе и находить удовлетворение в борьбе за счастье других? Разве это не бесценное, не подлинное стремление к абсолютному совершенству будущего?

«Мне грустно» – если бы они могли остаться здесь на долгие годы – вдали от людей, вдали от жизни, – это чувство переродилось бы в бесплодные мечты или застыло в эгоистическом созерцании, но мы утопим его в водовороте осознанного труда, заглушим боевым грохотом борьбы за гуманные, благородные формы существования.

Завтра мы отсылаем в школу вторую партию учеников. Среди них – Вацек Курек. Тринадцатилетний мальчик понимает, что чувство собственности – понятие юридическое, наследие прежних, дурных и диких, времен насилия и рабства. Вор Курек понял, что естествоиспытатель знает лишь одно непререкаемое право – право нормальной личности на нормальное развитие в благоприятных условиях жизни. Он знает, что его попытка украсть пачку табака была мелким преступлением в сравнении с тем, которое совершили по отношению к нему: обременили плохой наследственностью, искалечив родителей, приохотили к табаку, приучили травить себя им и дурманить, наконец, собирались совершить преступление еще более страшное – убить в тюрьме.

Чтение

Отдел домашнего чтения собрал большую команду воспитанников. Уже несколько десятков семей постоянно пользуются нашими услугами по праздничным дням, а в общей сложности мы охватили сотни.

Отдел разделяется на несколько секций.

Оставить свой адрес можно в любом пункте школы – в читальне, в столовой, в прачечной. Адреса проверяют – во избежание ложных вызовов.

Рабочий Марцин Калиш приходит в баню.

– Не хотите ли устроить для детей представление?

– А это что ж такое будет?

– Придет наш ученик, прочитает несколько сказок, а картинки покажет на полотнище.

– А когда он придет?

– Наверное, лучше всего в воскресенье после обеда?

– Пожалуй, можно, – на пробу.

И оставляет адрес: улица, номер дома, флигель, этаж, номер квартиры.

– В субботу мы сообщим вам, во сколько состоится представление.

Адрес вместе с заказом передается в экономическую секцию. Если имеется пометка «проверить», тогда им займется комиссия по сбору данных. Потому что были случаи, когда люди то ли шутили, то ли специально нас обманывали.

В субботу в двенадцать часов список закрывается, адреса и часы делят между участниками, рассылают извещения:

Марцин Калиш, улица Солец, 62, второй двор, левый флигель, четвертый этаж, направо, кв. 114.

Представление состоится в воскресенье, 9/ VIII, в 4 часа 30 минут

В четыре часа раздаются волшебные фонари[91] и книжки. Ученик номер 75 и ученица номер 48 получают два одинаковых по весу пакета. Мы отправляемся в путь…

Уже знакомая мне рабочая квартира. Собралась вся семья, и пришли многочисленные соседи.

– Здравствуйте. Пожалуйста, посадите детей в первую комнату и следите, чтобы они не дергали экран.

Подготовка занимает буквально несколько минут. Вот уже вбиты два крючка по углам комнаты, протянута веревка, повешено полотнище, заслонены окна, установлен волшебный фонарь.

– Пожалуйста, тишина! Начинаем!

Показывают сказку «Кот в сапогах», смешную, со множеством картинок, потом печальное стихотворение «Перед судом»[92], потом опять веселую историю, юмористические «Картинки без слов», несколько видов далеких стран, забавные приключения зайца – и всё, представление окончено.

– А можно еще?

– Через двадцать минут у нас представление в другом месте. Но мы можем прийти снова через неделю и показать вам другие истории.

Дети уходят. Я соглашаюсь на приглашение «угоститься».

– А молодцы ребята. Как ловко все проделали.

Взрослые посмеиваются. Они пока еще не осознали, чему оказались свидетелями.

– Смотрите-ка. И стул на место поставили. И дырки от крючков гипсом залепили или еще чем. Словно ничего и не было.

Только что-то хорошее осталось в душе, словно свежий ветерок подул.

– Молодцы ребятки. А девочка-то – сноровистая, как парень. Как это вам удалось их так выдрессировать? Ну и ну…

А ведь никакой дрессировки тут нет – только ряд усовершенствованных действий из программы первого класса общественной пользы.

Какая огромная работа выполнена, какое огромное поле деятельности на будущее.

Собрания, репетиции, голосования и конкурсы проходят ежедневно.

На собраниях поднимается ряд вопросов:

– Какие волшебные фонари лучше (приглашаем специалиста, который демонстрирует разные системы). Что выбрать для чтения – произведения веселые или печальные, длинные или короткие, беллетристику или научные тексты, прозу или стихи, с моралью или без? Заказать ли картинку о последствиях пьянства, болезнях и т. д.? Где и какие картинки заказывать? Разнообразить ли чтение фокусами?

В актовый зал приходят педагоги, врачи, агенты фирм, ксендз, общественный деятель, актер и фокусник. Жизнь сама преподает нам множество интереснейших уроков.

Собирается комиссия, которая оценивает тексты и картинки.

Дальнейшие вопросы:

– Как долго должно длиться представление? Устраивать ли перерывы? Дополнять ли чем-то по просьбам зрителей заранее определенную программу?

Значит, нужны устные отчеты об уже состоявшихся читках, нужны письменные отчеты о собраниях.

Этот один небольшой отдел затрагивает в процессе своей деятельности сотни вопросов, непосредственно связанных с жизнью, заставляет осознать потребности, о которых мы прежде не догадывались.

Прежде всего оказалось, что нужно познакомить учеников с картой города, нумерацией домов. Затем – измерить в метрах расстояния от школы до того или иного района и определить, сколько времени потребуется, чтобы пройти сто метров – медленным шагом или быстрым. Это позволяет очень точно рассчитать, во сколько данный ученик сможет посетить данный дом. Отсюда пунктуальность, которая поражает варшавян, привыкших к небрежности и неаккуратности при обращении со временем.

Воспитанники прежней школы время не уважали, в собственном городе жили, словно в лесу, не умели записывать адреса, а друг друга разыскивали, словно жертвы кораблекрушения на необитаемом острове.

Столь же хаотичным и небрежным было отношение к совершенствованию благородной человеческой речи, поэтому девять десятых людей вообще не умеет красиво говорить, а власть оказывается в руках наглых болтунов – кто болтливее, тот всем и заправляет или же просто мешает тем, кто собрался обсудить насущные проблемы. Далеко ходить не надо, взять хотя бы работу парламентов…

В какой-то момент один из мальчиков говорит:

– Когда я хотел повесить полотнище для исчезающих картинок[93], жена хозяина сказала: «Ой, вы мне тут гвоздей навбиваете, а потом в дырах клопы заведутся».

Так… Проблема ясна, мы советуемся, как лучше потом залеплять дырки – замазкой, гипсом или еще чем-нибудь. Точного ответа мы не знаем, значит нужно попросить совета у специалиста – каменщика или штукатура. Инженер не стесняется обратиться за помощью к печнику.

– Меня сегодня спрашивали, как устроен волшебный фонарь. Я не знал. А надо бы.

Действительно: мы должны знать, как устроены инструменты, которыми пользуемся.

И выясняется, что необходима популярная лекция по физике; если не все ощущают эту потребность, то, во всяком случае, очевидно: часть учеников готова сделать усилие и внимательно, сосредоточенно ее выслушать.

– Я плохо читал, запинался, – говорит ученик. – Мне сказали, что на прошлой неделе мальчик лучше читал.

Жизнь поставила ему двойку по чтению. Поэтому он старается, упражняется, совершенствуется – без принуждения, без искусственного насилия.

В прежней школе один ученик читал рассказ, а остальные сорок считали ворон. У нас пятеро, один за другим, читают одно и то же, а остальные внимательно слушают, потому что потом их ждет голосование: выбирают того, кто выступит в сиротском приюте, куда нас пригласили. Мы должны послать лучшего, потому что неудачное выступление нанесло бы большой урон – отвратило бы слушателей от чтения.

Если читать предстоит в большом зале, то в таком конкурсе участвуют только старшие воспитанники; здесь уже приходится учитывать возраст, потому что необходим более сильный голос.

На одного из учеников напали и чуть не отобрали у него волшебный фонарь. Жизнь подсказывает: детей нужно посылать по двое, и один должен быть покрепче. Это имеет два дополнительных преимущества: во-первых, дети сами, без случайных помощников, сумеют повесить полотнище для показа, что удобнее; во-вторых, второй человек, который пока еще не умеет хорошо читать, преисполняется желанием научиться, поскольку видит, какую чтение приносит пользу.

Простое на первый взгляд действие – развешивание полотнища – также должно быть подготовлено.

Как повесить, если свет падает слева? А если справа? А если здесь стоит комод? А если нет стула? А если шкаф мешает? Какие еще препятствия могут возникнуть?

Ребенок учится мгновенно оценивать ситуацию и приноравливать к ней свои действия. В будущем он не растеряется, если случится пожар, не станет беспомощно глазеть на утопленника. Посмотреть, оценить и тут же начать действовать – вот лозунг нашей педагогики…

Мы предлагали свои услуги приютам, воскресным и ремесленным школам, больницам, фабрикам – наше предложение встретили без энтузиазма.

Из-за чтения мы оказались награждены еще одним эпитетом – школа комедиантов. А потому не стали дополнять читку фокусами.

– Что это за школа? Вместо того чтобы учить, делают из детей клоунов и комедиантов. Ходят по городу, картинки показывают.

Программа домашнего чтения у нас на сегодняшний день такая.

Первые три представления мы считаем пробными, они бесплатны, состоят в основном из коротких и веселых произведений, продолжаются сорок минут без перерыва. Начиная работать с новой семьей, мы выжидаем, наблюдаем, стараемся разгадать выражения лиц. От перерыва отказались, потому что зрители хотят все посмотреть и потрогать, предлагают: «Дай-ка я сам, я лучше тебя читаю» – и т. д. Были два случая, когда на заказанное представление хозяин квартиры продавал билеты: решил таким образом подзаработать.

После трех пробных представлений семью посещает старший инструктор, который заполняет анкету, выслушивает пожелания, объясняет идею домашнего чтения и рассказывает о некоторых принципах школьной жизни – и при этом позволяет выбрать, чтó будет читаться в дальнейшем, это уже по желанию семьи и платно: пять копеек в пользу школы обязательно и, при желании, пять копеек на покупку книг, которые семья хотела бы потом оставить себе.

Другой инструктор посещает семьи, которые отказались от читок после первого представления. Перед ним стоит задача более трудная: он идет к людям, которые, видимо, остались недовольны и настроены недружелюбно. Разговор требует большого такта и выдержки; нужно спокойно выслушать упреки, которые часто высказываются весьма резко, и мгновенно принять решение – ограничиться этим или попытаться (и насколько активно?) переубедить. Искусство убеждать, борьба с предрассудками или стереотипами – это самое трудное, здесь необходимы серьезные нравственные и интеллектуальные компетенции.

– Не хочу – и все тут, я не обязан объяснять. Нечего к нам ходить.

– Мы тяжело работаем. Эти чтения, может, и хороши, но они отвлекают нас и детей от работы. Потом у них в голове только ваши картинки и вообще всякие фантазии. Если бы у нас были ваши деньги – тогда конечно, это для богатых развлечение. А мы уж, разрешите, при своем останемся – водка, гости, прогулка; тут, во всяком случае, понятно, что к чему…

– Пришли два сопляка и давай командовать. Мне это не по душе.

– Не знаю… люди говорят, что школа эта для того, чтобы у нас веру католическую отобрать, русифицировать. Один вроде рабочий, другой – москаль, а деньги, сказывают, американские. Если бы это было стоящее дело, власти бы непременно запретили.

Разве все это не бесценный социологический материал?

В читальне

I

Залы читальни находятся в здании народного дома.

На первом этаже – гардероб и умывальни.

Чтобы работать в гардеробе, нужно не только знать числа, но и обладать немалой физической силой, потому что вес верхней одежды достигает порой тридцати и более фунтов. Нравственные компетенции – аккуратность и внимание; нетерпение или раздражительность исключены. Терпение, вежливость и аккуратность занимают высокую ступеньку в иерархии нравственных достоинств, поэтому работа в раздевалке не является деятельностью столь элементарной, как обычно считается. Необходима также честность – нельзя шарить по карманам в поисках оставленных там мелочей. Нужно обладать настойчивостью, чтобы убедить выполнять правила того, кто, возможно, захочет их нарушить. Урон от плохо выполненной работы может быть двояким: материальным, если потеряешь чье-то пальто, и моральным, если неправильным поведением оттолкнешь человека от того, что могло бы принести ему пользу. Контролировать эту деятельность несложно – недовольный тут же заявит о своих претензиях: устроит скандал, поднимет крик, начнет угрожать, а то и жалобу напишет. Наконец, в некоторых случаях эта работа предоставляет поле для злоупотреблений.

А теперь посмотрим, как обошлось общество с работой, которая требует не только знания чисел, но и серьезных нравственных компетенций. Требование честности, аккуратности и внимания оно подменило залогом – рублями. Требование терпения и вежливости – гривенниками, медью или просто угрозой оказаться на улице. Общество деморализовало сотни тысяч работников, донельзя понизило их нравственный уровень, сковало по рукам и ногам, скомпрометировало саму эту деятельность. Потому что здесь требуются моральные качества – и никаких школьных бумажек.

В качестве гардеробщиков, сторожей и швейцаров в институциях, предоставляющих обществу услуги, то есть в отелях, ресторанах, публичных домах, кабаре, берут ловких и испорченных холуев, требуют с них большой залог, зарплату поначалу не платят, и порой работники даже сами должны заплатить хозяину за то, что взял на доходное место; а в общественных местах, то есть судах, больницах, банках, читальнях, сидят чьи-то тупые протеже, синекуристы или бесчестные взяточники.

Зададим еще один вопрос: а почему влиятельный человек, имеющий диплом, должен рекомендовать человека без всякого образования? Потому что второй десятилетиями служил первому за скромную плату, не обеспечивающую старость; потому что дочка того или племянница этого является любовницей другого влиятельного лица; потому что претендент дал сто рублей взятки камердинеру покровителя; потому что истеричка-жена влиятельного лица является членом благотворительного общества и не понимает, что покровительствовать – значит ради спасения собственной души обидеть кого-то неизвестного, который больше нуждается в помощи.

В нашей школе эта должность – одна из ступенек в иерархии видов деятельности. Занимая ту или иную должность в интернате, мастерских или на школьной ферме, ученик имеет дело со своими товарищами, которые знают правила, умеют им подчиняться, которых, наконец, знает он сам – и представляет, чего можно от них ожидать. А здесь, в гардеробе, наш воспитанник оказывается среди непредсказуемых незнакомцев. В подобную среду он позже попадет в роли чиновника, руководителя школы, врача или директора фабрики – и ему тоже придется объяснять, убеждать, воспитывать хаотичную и безответственную людскую массу. Если сегодня он не научится убеждать бесцеремонного мастерового – чтобы оставил в гардеробе палку и вытер о коврик грязные ботинки, неопрятного подростка – чтобы вымыл руки, прежде чем браться за книгу, пьяного – чтобы пошел домой и проспался, прежде чем любоваться картинами, то позже, в более серьезной и ответственной жизненной ситуации, отсутствие этого умения скажется очень болезненно, будет чревато пагубными последствиями для него самого и для других.

– Ты еще мне, щенок, будешь указывать на грязные ботинки! Карету давай купи – не придется по грязи топать.

– Не сердитесь, пожалуйста. Я постараюсь вас убедить…

– Убеждать он меня вздумал! Да тебя еще на свете не было, когда я…

– Хорошо, а может, вы меня переубедите?

Если ему удастся договориться, выйти победителем из трудной ситуации, это будет подсказкой для тех, кто придет после него, послужит материалом для разработки теории важнейшей и пока мало оцененной науки – науки о труде. Ученик не рассердится, не начнет раздражаться; для него это интересный, трудный случай, который, хотя и требует большого напряжения ума, подарит взамен важный факт, помогающий лучше изучить данный предмет. На отчетном собрании его выслушают внимательно и с неменьшим уважением, чем выступление заведующего библиотечной комиссией.

Вот так школа жизни одухотворила попранную деятельность гардеробщика!.. Потому что добросовестно наблюдает за явлениями жизни и не пренебрегает ничем из того, что та предлагает.

II

Сколько вопросов – столько и мертвых догм. Сколько догм – столько и лжи.

«Гутенберг изобрел печатный станок» – догма и ложь одновременно.

Ведь и после Гутенберга тысячи людей и открытий способствовали появлению современной книги. Человечество и сейчас продолжает работать в этом направлении. Сегодняшняя книга – инструмент совершенный в сравнении с книгой прошлого и крайне несовершенный – в сравнении с книгой будущего. Если бы Гутенберга поставили перед ротатором, он бы наверняка растерялся; наименее образованный работник типографии знает бесконечно больше Гутенберга – воскресни тот сегодня. Точно так же последний санитар в больнице знает сегодня бесконечно больше, чем самые ученые лекари сто лет назад. И мы продолжаем двигаться вперед! Преклонение перед Гутенбергом не должно заслонить безымянных работников, имя которым – легион.

«Книгу нужно уважать» – снова догма.

Не больше, чем дерево в городском саду, скамейку в вагоне железной дороги, стену в присутственном месте. Книга хрупкая, ее легко испортить – согласен. Испортить один том энциклопедии – все равно что испортить десяток или сотню томов дорогого издания, нанести библиотеке ущерб в несколько сотен рублей. Уважение к книге не является постоянной величиной, это величина условная, зависящая от многих факторов.

«Книги есть хорошие и плохие. Книга делает нравственнее или развращает. Книга дает знания, благосостояние, счастье – книга спасает или губит».

Снова возникает целая череда вопросов, которые нужно рассмотреть, если хочешь не запугать человека, не убить в нем всякую свободную и живую мысль, а подтолкнуть к самостоятельному мышлению и неутомимым поискам.

«Есть исключительные люди, умеющие писать, испытывающие вдохновение, – и их следует почитать особенно».

Словно писать – не значит лишь записывать свои мысли; словно дневник каждого ремесленника или поденщика не был бы во сто крат ценнее, чем искусно сконструированный роман; словно художественная и научная продукция сегодняшнего дня не стонет ежечасно, рабски подчиненная ущербному общественному устройству.

«Есть книги для детей, для молодежи, для взрослых, для народа, для теологов, для интеллигенции – и даже специальные молитвенники».

Для нас вопросы, на которые наталкивает книга, – тема неисчерпаемых размышлений, дискуссий, совещаний; а прежняя школа, сделавшая из книги идола и культ, подобный языческому, систематически, из года в год, прививала его детям, отдавая на заклание живые жизни, забывая даже научить, как именно следует служить этому идолу. Об энциклопедии – талмуде в мире книг – ни слова; о специальных книгах – для поваров, инженеров, садовников – ни полслова. О календарях, словарях, библиографических справочниках – ни звука.

Ибо велико было опасение: вдруг мертвая книга, соединившись с жизнью, отнимет власть у касты могущественных волшебников, илоты[94] обнаружат, что у них крадут наследие прогресса, что духовная сокровищница всего человечества находится в руках жадных обманщиков, захвативших сокровища лишь для себя, своих кровных родственников и немногочисленных протеже.

III

– Мы уже закрываемся.

– Ох и засиделся же я, словно гусыня на яйцах.

«Словно гусыня на яйцах» – выражение, выросшее на деревенской почве. Утомленная высиживанием гусыня не может расправить ноги и, переваливаясь, неловко опирается на крылья. Почему не «как курица»? Потому что гусыня тяжелее и последствия сидения на одном месте очевиднее.

Один из учеников предложил собирать выражения и пословицы и страшно удивился, узнав, что существует целая серьезная наука фольклористика, что разработана теория, что есть методы исследований, что выходят специальные журналы, посвященные этой области знаний.

Мы устроим лекцию о фольклоре, пригласим на собрание нескольких ученых. А ведь интерес вспыхнул совершенно случайно. Целая живая и живописная область знаний, не входящая ни в какие школьные программы, внезапно предстает перед нами и победоносно занимает достойное место. Потому что так распорядилась жизнь.

Лекция наверняка будет интересной и занимательной: увлеченный человек с жаром расскажет о предмете, который он хорошо знает, которому посвятил жизнь и которым непременно захочет заинтересовать молодежь, привлечь и воспламенить ее.

А мы, взрослые, не стыдимся признать, что это для нас область неизведанная, что сами мы мало что можем рассказать, но послушаем охотно.

IV

Запись нового читателя: имя, фамилия, место работы и точный адрес – никаких официальных документов не требуется.

Мы пообщались с сотрудниками уже существующих читален: книги все равно будут пропадать, так что попробуем пока выдавать их без лишних трудностей. Мы поговорили с букинистами; они обещали не покупать книги со штампом нашей школы; это была и первая наша официальная встреча с евреями – как же мало мы о них знаем…

Книга пропала – это понятие условное. Если семья уехала в деревню и там книгу прочитают все соседи, то она не только не пропала, но и принесла свои плоды. Напротив, книга в золоченом переплете, помещенная в резной шкаф богача, если ее никто не читает, пропадает без толку, бессмысленно, хотя ее берегут и она в прекрасном состоянии.

Выдавать книги – целая наука.

Предложить человеку, который с трудом складывает слова, интереснейший трехтомный роман – грубая ошибка. Принцип «обучая, обучаемся сами» здесь применим как нельзя более. Мы не успеваем решить и десятой доли ежедневно возникающих вопросов.

– Это интересная книга? А о чем там говорится?

Следовательно, нужны аннотации, необходимо оценить степень трудности, оценить художественную ценность, а прежде всего – оценить самого читателя.

По нескольким фразам, которые он произнес, мы должны его оценить, понять, чего он может ждать от книги.

Прежняя мертвая школа имела дело с мертвыми сочинениями, пересказывала одни и те же произведения и характеризовала одних и тех же мертвых героев.

В нашей школе жизни ученик пересказал книгу для каталога, но сделал это неудачно или не так удачно, как другой. Жизнь поставила ему двойку – в следующий раз он постарается сделать это лучше, охотно воспользуется подсказкой более опытного товарища, даже если тот младше.

Новый читатель произнес всего несколько фраз – нужно с ходу поставить диагноз и начать действовать; не разобрался, дал не ту книгу – будет очевидно, что ошибся. Жизнь поставит ему плохую оценку:

– Да ну, неинтересные у вас книги. В другом месте мне лучше давали…

Становится также очевидно, каких книг у нас нет, чтó нужно сделать, к кому обратиться за помощью. Ученик узнает, что это есть, например, у французов, немцев или русских, впервые слышит звуки чужого языка, знакомится на собрании с живым человеком, который пишет книгу, с технологией творчества, видит рукопись, понимает, как собирается материал, слышит критические замечания – и, наконец, сам выдает эту книгу читателю.

Возьмется ли за эту работу тот, кто заранее знает, что не сумеет справиться? Не предпочтет ли он проверять номера возвращаемых книг и записывать выданные – или работать в секции газет и журналов?

Обнаружив на вечернем отчетном собрании, что не помнит, кому и какие книги выдал и чем руководствовался, – постарается пока ограничиться работой с двумя-тремя читателями?

Наконец, секция сбора информации – работа тем более ответственная, что ведется самостоятельно, за пределами школы; и здесь тоже приходится общаться с семьями, окунаться в самую гущу жизни.

– Почему он не пришел в читальню и не вернул книгу?

– Заболел… Ребенок книгу разорвал, постеснялся принести… Сказал, что через неделю принесет, – времени нет… Просил передать книги и сказал, чтобы ему голову больше не морочили… Отец не знал, что мальчик книжки берет… Мастер не разрешает читать.

Один поменял адрес, другой уехал навсегда, а третьего нет дома.

Каждое собрание комиссии по сбору данных ставит ряд новых вопросов, обнаруживает новые упущения, побуждает к новым усилиям и усовершенствованиям, открывает глаза на условия жизни, препятствующие прогрессу, учит оценивать людей в контексте среды их обитания, то есть добросовестно, серьезно, глубоко.

Не «в Африке люди черные», а здесь – в ста метрах – человек такой-то и условия его жизни таковы, что он не может быть другим. Не «в битве под Марафоном погибло столько-то греков или персов две тысячи лет назад», а здесь – у тебя под носом и прямо сегодня – погибают тысячи людей зрелых и детей: подмастерья, которым мастера запрещают читать, мужья, чьи жены швыряют книги в печь, одинокие, которым некому поменять книгу во время болезни, и т. д. и т. п.

И снова наш ученик учится быть наблюдательным и действовать в зависимости от ситуации, описывать, характеризовать, говорить о том, что видел и слышал – и мыслить.

– Обманщик-парень – взял книги и исчез. Воришка небось.

– Не воришка, – отвечает жизнь, – просто от отца прячется, украдкой читает, поэтому так долго.

– Отец – мерзавец: почему он ребенку читать не разрешает?

– Не мерзавец, – отвечает жизнь, – просто дочь его брата выросла мерзавкой, а брат говорит, что это от книг.

Здесь линия наших изысканий обрывается. Остаются неразрешенными вопросы: что еще, кроме чтения, заставило девушку пойти по кривой дорожке и кто навел отца на мысль, что виноваты книги?

Бесконечный круг обид – а где его начало?

Прачечная

Предусмотрительные противники освобождения и возрождения человечества имели один аргумент, с их точки зрения, убийственный: совместный человеческий труд во имя общего блага – недосягаемая мечта. Существуют занятия неприятные и неинтересные, за которые добровольно никто не хочет браться, например стирка грязного белья. Однако люди забывали, что по мере развития прогресса эту работу будет, возможно, выполнять машина, что сегодняшнее понятие грязи является понятием эстетическим или метафизическим, а не физическим, что не бывает работы напряженной и полезной, которая не могла бы принести удовлетворение.

Грязное белье сортируют в большом светлом зале, снабженном электровентиляторами. Работники этого отдела знакомы с микроскопом и ретортой, понимают, почему человеческий пот имеет кислый и острый запах, знают, какую роль в распространении болезней играют паразиты, как выглядят жир и кал при тысячекратном увеличении. Преступлением было бы заставлять заниматься этим трудом людей бездумно, под угрозой голодной смерти; у нас же в этом отделе, как и в любом другом, работают те, кто вызвался добровольно.

Мы ведем здесь бактериологические изыскания, исследуя постельное и личное белье из интерната, из дома рабочих, из тех городских благотворительных организаций, которые пользуются нашими услугами, наконец, из наших ночлежки и больницы.

Естественным образом, вследствие необходимости, родились лаборатории под руководством химика, биолога, электротехника и механика. Прачечная стала отделом школы наравне с другими; эта деятельность была разделена на составные элементы, и многие из них оказались этапом, необходимой ступенью при переходе от низшей деятельности к высшей.

Каким же несчастным должен был чувствовать себя санитар, в первый и в десятый раз меняющий белье у находящегося без сознания больного; достоин сострадания медик XIX столетия, приведенный в прозекторскую и вынужденный копаться в вонючих кишках трупа. С каким отвращением следователь ассистировал при вскрытии, а полицейский затыкал нос, входя в сортир дома в рабочем предместье; с каким раздражением куратор посещал народную школу – нищую и плохо проветриваемую; какой страдалицей ощущала себя воспитательница детского сада, не нашедшая себе мужа и вынужденная, о ужас, сама сажать детей на горшок; с какой гордостью, наконец, благородная дама рассказывала в гостиной, что она не брезгует навещать бедняков в их квартирах.

* * *

Эстетов немало: и фабричный инспектор, который не терпит плохих запахов, и санитарная комиссия на бойне, состоящая из дипломированных естествоиспытателей, и многие врачи, полагающие своей большой заслугой уже то, что они накладывают на рану повязку.

Принуждение, привычка, «отупение» или, наконец, «призвание» заставляли людей выполнять деятельность, которая – согласно предрассудкам или невежеству – считалась унизительной и недостойной человека. И удивительное дело – вместо того, чтобы эту работу максимально упростить, создать условия, наиболее благоприятные для ее выполнения, либо, в конце концов, поручить наименее многочисленной группе рабочих, – поступали строго наоборот.

Кухни и прачечные – наиболее яркие примеры духовного Средневековья и свидетельство хаоса общественного хозяйства. Десятки тысяч женщин, которые отданы в жертву одному из наиболее бездумных видов деятельности, которые живыми руками трут грязное тряпье, – доказательство того, насколько дешево ценились эти человеческие руки, как мало уважались моральные и интеллектуальные ресурсы человека.

Сортировка грязного белья требует участия человека. Эта работа не унижает и не оскорбляет эстетическое чувство. Для того, кто мыслит как естествоиспытатель, неэстетичен скорее целующий ребенка чахоточный, пускай даже это происходит в самых эстетических декорациях, а вот завшивленная рубаха бедняка воспринимается как очередное свидетельство банкротства сегодняшнего строя – и только так.

Религия наказывала любить гниющие раны и язвы, несмотря на отвращение, которое они вызывают, наука их исследовала и не нашла ничего такого, что оправдывало бы подобное отвращение, научила распознавать и лечить. И таким образом легализовала, реабилитировала, одухотворила и осветила то, что предрассудки унижали и оскорбляли. Школа, отыщи же учебники, которые в наглядной форме донесут эти истины до каждого – подобно нашей скромной прачечной, которую незримые нити связывают с лабораторией естествоиспытателя и тихим кабинетом социолога!

Наши уголовные кодексы милосердно признают смягчающие вину преступника обстоятельства. Насколько оскорбленными почувствовали бы себя судьи, реши адвокат продемонстрировать им белье, в котором был схвачен вор; высыпи он на зеленое сукно вшей, найденных на преступнике, в его постели и в его комнате; вздумай он, наконец, вколоть жир, выдавленный из одежды несчастного, подопытным кроликам или мышам – те скончались бы в конвульсиях на глазах у присутствующих.

– Ваша честь, разве удивительно, что в этой одежде душа бедняка онемела? Если есть в вашем доме умный и ласковый пес, поселите в его шерсти такое же количество паразитов – и увидите, каким злым и мрачным он станет!..

Болезненный, но доказанный факт: наибольшую сенсацию вызвали и наилучшую рекламу нашей школе сделали – сорочки нищенки и ее ребенка, пришедших в школьную ночлежку. Мать и ребенок не меняли белье на протяжении одиннадцати месяцев. Этот факт в разных версиях разлетелся по желтой прессе обоих полушарий, отозвавшись долгим эхом, – словно рассказы о морских чудовищах или Джеке Потрошителе. Кульминационной точкой стал момент, когда какой-то заграничный паноптикум обратился к нам с предложением купить эти две сорочки за несколько сотен марок. Если бы в программе нашей деятельности значилась пропаганда филантропии, мы легко бы собрали значительные суммы на строительство бани и прачечной…

По инициативе нашего прачечного отдела была предпринята однодневная ревизия белья в мужских интернатах восьми европейских городов с целью убедиться в распространении онанизма в закрытых военных, монастырских и светских школах, и результаты этой ревизии вызвали среди невропатологов, школьных врачей и педагогов не меньшую панику, чем вышеупомянутые сорочки среди широкой общественности. Этот вопрос широко обсуждался в научной прессе и заронил в души ученых, оторвавшихся наконец от книжной рутины, не одно сомнение…

Использование в стиральных машинах системы «центрифуг» вместо «пропеллеров», дезинфекция кожаных предметов, электрические гладильные прессы и целый ряд технических усовершенствований, подробно описанных в нашем отчете, – в той или иной мере заслуга прачечной нашей школы жизни, бывшей инициатором нововведений. Сегодня можно смело утверждать, что мы направляли работу варшавских прачечных на протяжении целых пятнадцати лет.

Потому что мы смотрели на эту деятельность через призму жизни, не помышляя о прибыли, которую можно для себя выгадать, без предубеждений, почерпнутых из различных прекраснодушных теорий.

Час неверия

Сколько горечи успело скопиться в душе.

Неужели мы настолько правы, что за столь короткое время нажили столько врагов?

Мы наносим вред не только детям, но и городу, стране и всему далекому будущему, – так говорят нам.

Школа наша – это казармы. Мы превращаем детей в манекенов с часами в руках, нивелируем их характеры, подавляем инициативу. Мы пронумеровали детей, ввели тюремную дисциплину, регулируемую тысячами предписаний, циркуляров и распоряжений. Мы мудрствуем вместе с ними на сотнях собраний, приучая к софизмам и демагогии. Дети задыхаются в этой нашей искусственной жизни, жестокой и холодной, напрочь лишенной иллюзий и поэзии. Мы бесстыдно эксплуатируем детский труд, вредя как ученикам, так и вытесненным ими с рынка труда взрослым конкурентам. Воспитываем фанатичных безбожников, бессердечных эксплуататоров и шпионов – под видом всевозможных комиссий и бригад по сбору данных. Создавая своими мастерскими и торговым отделом вредную конкуренцию, мы разрушаем и уничтожаем сотни семей, а потом забираем в рабство их голодных и беспомощных детей.

– Полмиллиарда долларов – и никакого облегчения нуждающимся.

Если бы трезвый капиталист вложил эту сумму в предприятия, тысячи рабочих имели бы кусок хлеба, это способствовало бы развитию промышленности и торговли, обогащению всей страны. А так – то, что могло бы быть благословением, стало проклятием.

– Что вы сделали? Устроили платный приют и детский сад, платную больницу и аптеку, ссудную кассу и ломбард с высокими процентами. Где здесь хоть толика если не филантропии, то хоть видимости общественной пользы?

Или спекуляция, или узколобая и вредная доктрина.

Мы якобы хотим поработить всю страну; нас свело с ума сверкание золота – и мы рвемся к власти. Но общество сумеет противопоставить нам свою волю, сумеет себя защитить.

«Слишком много кассиров в вашей школе, слишком часто слышится звон презренного металла. Женщине в школьной аптеке не выдали лекарство для больного ребенка, потому что у нее не было трех копеек, чтобы заплатить. Кто так распорядился: может, закаленный в борьбе за существование мелкий лавочник или ненасытный ростовщик? – вопрошает газетчик-моралист. И тут же сам отвечает: – О нет, это тринадцатилетняя девочка, воспитанница могущественной школы жизни – новой педагогики, во главе которой стоят заморские реформаторы.

Хронометр в руке и трезвость в душе, – иронически восклицает он, – какие же плоды дадут эти посевы?»

Дело обстояло не совсем так. «Тринадцатилетняя девочка» дала женщине записку в ссудную кассу, которая в неотложных случаях имеет право выдать ссуду без предварительной проверки платежеспособности. Однако женщина, Марианна Блыкош, заявила, что никогда в жизни не занимала трех копеек и занимать не собирается, что ради дурацких трех копеек топтать ботинки не станет и кассы эти наши диковинные искать не пойдет. Дежурный старался убедить ее, что речь тут не о трех копейках, а о гораздо более важной вещи – здоровье ребенка. Если уж она проделала такой далекий путь, чтобы спросить у нас совета, то тем более может пройти путь более короткий, который вместе с оформлением всех формальностей займет минут восемь. Если она хочет, он сам ее проводит, чтобы не пришлось искать дорогу. Марианна Блыкош отказалась. Может, она запишется на прием в больницу? Нет, не запишется. «В вас говорит бессмысленное упрямство». – «Да, упрямство, она имеет право на упрямство, кто ей запретит?» – «Никто не запретит, однако если она готова заплатить за свое упрямство благом собственного ребенка, то отчего требует уступок от посторонних людей?» – «Никаких уступок она не требует. Правду люди говорят: одно ворье в этой школе, чтобы ей провалиться в тартарары и сгореть, чтоб вам всем пусто было…»

В разговор вступил ожидавший своей очереди ремесленник: он готов заплатить эти три копейки; однако женщина отказалась – вдруг ей вместо лекарства «яд какой-нибудь подсунут и ребенка отравят». Кроме того, женщина потребовала, чтобы ей вернули пять копеек за консультацию. Ей отказали. Отлично – обобрали и выгнали на улицу, она в полицию пойдет, в суд – уж она найдет на них управу. И в самом деле – нашла жадную до сенсаций прессу, правда лишь через две недели после происшествия.

Тем временем случившееся еще в тот же день обсуждалось на отчетном собрании амбулаторного отдела, на заседании межотдельческой комиссии – вместе с представителем ссудной кассы; дальше материалы были переданы психологам, чей вердикт дал богатый научный материал для изучения истерии в пролетарской среде.

Дежурный сделал ошибку: он упрекнул женщину в упрямстве, которое вредит ребенку. И таким образом спровоцировал вспышку гнева. Эта женщина, на протяжении многих лет унижаемая, научилась не доверять людям, привыкла постоянно сражаться за мизерную долю иллюзорных прав и теперь решила, что ей отказывают в этом последнем призрачном праве на каприз или упрямство, причем в отношении единственной реальной ее собственности – ребенка. Она не хочет лечить ребенка – кто может ее заставить? Она уперлась и не хочет занимать дурацкие три копейки – и что ей за это будет? Исполненная подозрений, она видит в этом покушение на себя и свое имущество. Однако в глубине души понимает, что не права, и здесь должен сказать свое веское слово справедливый закон.

– Нельзя, ради своих капризов или идя на поводу у предрассудков, жертвовать жизнью человека, пускай маленького и беспомощного, привязанного платком к твоей груди, рожденного тобой, – но также и природой, частью которой он является в неменьшей степени.

Присутствовавший на собрании юрист объяснил, что, если врач против воли родителей сделает ребенку операцию, которую наука считает необходимой, у него могут отобрать диплом; он предстанет перед судом наравне с уголовником.

* * *

Все здесь поставлено с ног на голову; иначе это можно сформулировать следующим образом – борьба двух мировоззрений: с одной стороны – средневековой лживой манипуляции, с другой – современных наблюдений. Одна сторона знает свои права собственности, наследования, традиции, другая отстаивает право человека на нормальное развитие, право наследственности и единственное законное право – право природы, ее власть, ее законы и привилегии.

Когда мы послали в газеты разъяснение, нам ответили, что текст слишком длинный, а трехкопеечный вопрос – слишком мелкий, чтобы уделять ему столько внимания, и что факт отказа в выдаче лекарства установлен.

По мнению порочного общества, дело здесь всего лишь в трех копейках.

Слишком много кассиров в нашей школе, слишком часто слышится звон презренного металла.

Верно подмечено: именно под звон этих грязных, кровавым потом политых медяков мы учим наших воспитанников презирать деньги и уважать человека и науку. Что скажет наш ученик, который был свидетелем множества трагедий и преступлений, случившихся из-за отсутствия нескольких злосчастных монет, – видя, как мы бездумно швыряем хрустящие банкноты? Почему в вашей жизни так оглушителен звон презренного металла, почему у вас столько касс повсюду?

Наша школа – казармы? Нет, господа, это ваши школьники дрожали перед суровым школьным прокурором и фельдфебелем, подло издевались над слабым или добрым, ненавидели и унижали, лгали и хитрили. Наши правила, защищающие общее благо, мы разрабатываем и корректируем едва ли не ежедневно. У нас нет дисциплины – есть социализация, нет послушания – есть понимание необходимости принципов, организующих совместную жизнь и совместную работу.

Нет поэзии? А где же место для нее в век неволи, как не в борьбе за свободу? Где, если не в педагогической деятельности, призванной возродить человечество?

Мы эксплуатируем детский труд? Нет: дети по собственной воле занимаются то одним, то другим.

Воскресный отдых – разве это не фикция? Захоти все слои общества отдохнуть одновременно – это был бы самый ужасный день в истории человечества. Праздник весны, экскурсии и путешествия, смена работы, наконец, образование – вот наши праздники. У нас каждый день – воскресенье. Часы и дни отдыха каждому подсказывает жизнь, а не мертвый календарь. Это вы создали систему рабского труда и рабского отдыха.

Бессердечные манекены? Ваша сердечность – дать старичку два гроша, двум старичкам – четыре, а трем – шесть. А когда, привлеченные вашей милостью, они придут вдесятером, тогда вы захлопнете свое сердце и уберете подальше мошну, потому что помочь десяти – значит привлечь еще сотни и тысячи голодных. Дать старичку два гроша сегодня – значит дать их также и завтра, и послезавтра и так годами. Нет, господа, филантропия – это растление сердца, это его лихорадка, а не трезвый голос.

Ученик-кладовщик записывает каждый выданный грамм соли, каждое перо и откажется выдать новое, пока ему не вернут старое. Потерявшееся или пропавшее перышко – свидетельство чьей-то недобросовестности или упущения, а следовательно, сигнал: где-то что-то неладно! – а вовсе не мелкий – четыре гроша – ущерб. Это значит, что шестеренки коллективной общественной машины плохо функционируют, и жизнь вовремя нас предостерегает.

Наш кладовщик скажет рабочему не «укради», а «требуй бóльшей зарплаты». Не отдаст под суд совершившего кражу рабочего, но сделает так, чтобы украсть было невозможно. Наш кладовщик придет на фабрику не затем, чтобы служить капиталисту, а затем, чтобы пробудить сознание и объединить рабочих; но свои обязанности будет выполнять образцово, добросовестно, вводя все возможные усовершенствования. Терпение, честность, понимание человеческой психологии, ум, навыки – вот чем мы должны поражать мир, принуждать его к правде, подчинять идее справедливости…

Приняли нас недоброжелательно. Мы полагали, что наша реальная деятельность мгновенно развеет трусливые предрассудки. Однако то, что призвано было стать потрясающим откровением, превращается в кропотливое прокладывание пути сквозь дебри общественной анархии – мы продвигаемся, прилагая кровавые усилия, не уверенные в завтрашнем дне, печальные и измученные.

Первый день мая – праздник весны и праздник надежды, братства и возрождения. Если даже вы не разделяете нашей веры – хотя бы признайте существование этого светлого дня, принадлежащего рабочему люду. Разве обреченный на триста с лишним дней забот, он не заслужил одного собственного солнечного дня? Обреченный на триста с лишним дней расовой, племенной, национальной или религиозной ненависти – не заслужил дня объединения? Обреченный на триста с лишним дней унизительного, кровавого физического труда – не заслужил одного дня признания его достоинства?

Мы отпраздновали этот день небольшим торжеством возле Памятника труду. Возложили венок в память тех троих, погибших при строительстве нашей школы. И в короткой речи выразили надежду, что человек человеку будет братом.

И вот официальная бумага в руках Умова, – бумага, видимо, серьезная, потому что бедный Умов облачился в свой генеральский мундир и повесил на грудь ордена. Мы долго ждали его возвращения. Он вернулся потный, мрачный и заявил, что едет в Петербург. «Вот им!» – и показал фигу, но в глаза не смотрел. Всю ночь просидел в школьном архиве, делая выписки, а потом набил бумагами портфель и уехал. Все были в ужасе. Шесть черных дней чудовищных сомнений и наконец – брызжущая ненавистью статья о нашей школе в полуофициальном издании – свидетельство того, что Умов отказался от взятки. Еще четыре дня тишины – и внезапный визит высоких гостей. Фига фигой, но честное лицо Умова сияло.

– Эй, мальчик, сколько тебе лет? – спрашивает высокий гость.

– Шестнадцать.

– Значит, через пять лет – в армию?

– И я постараюсь стать образцовым солдатом.

– Будешь выполнять приказы командиров?

– Если они будут соответствовать закону.

– В армии не положено рассуждать!

– Если мое дело правое, я охотно пойду под суд. Если суд будет справедливым, меня оправдают.

– А если он будет несправедливым?

– Это будет доказательством разложения армии и ее близкого конца.

– А тебя тем временем повесят, дурачок.

– Человечество стремится к более совершенным формам бытия ценой миллионов жертв, а человек свободный не боится смерти…

Гость нахмурился, а Умов быстро спросил:

– Зачем ты говоришь правду? Этот господин повторит твои слова в Петербурге, и нашу школу закроют.

– Если мы спасем ее ложью, она проживет несколько месяцев или лет, а если мы отстоим ее при помощи правды, она будет существовать века.

– Ладно, Умов, хватит, угомонись! – шепнул гость. – Я уже все понял.

Членов комиссии пригласили на завтрак. На столах в нашей столовой впервые появилось шампанское. Обслуживали, как всегда, сами ученики.

– Наш завтрак – это для ваших учеников также занятия, правда, Умов?

Умов смешался.

– Эх, старик… Слишком поздно ты поступил в свою школу – уже не умеешь быть откровенным и смелым.

Итак, победа – но надолго ли утихла буря? На сей раз неприязнь польской части общества сыграла нам на руку, но что будет дальше?

А они не упустят ни одного шанса вставить нам палки в колеса. Мы обратились в общественные и благотворительные организации, больницы, читальни, детские сады, хотели сотрудничать – те или просто отказывались, или ставили условия, которые мы принять не могли, или воспользовались нашим предложением, но с явной неохотой. Мы стремимся так врасти в жизнь, чтобы нас нельзя было оттуда вырвать, потому что только тогда можем быть уверены в будущем.

Против нас настроили те сферы, в которых мы прежде всего собираемся работать.

– Ну что ж, барышня, учись быть официанткой. И положи-ка нам побольше мяса. Не обеднеете – с бедняка сдерете…

– Тут учат обирать бедных людей…

– Я предпочитаю брать книги в наших читальнях. Тут у вас слишком чисто…

– Я, слава богу, не воровка, чтобы меня фотографировать…

Повсюду недоброжелательность или враждебность.

Мои дорогие молодые герои! Как спокойно, с каким достоинством и хладнокровием они реагируют на неудачи и наветы. Как объективно оценивают нанесенные обиды.

Худшие оскорбления исходят от тех, кому мы не позволяем себя обмануть.

А эти отцы и матери, которые через несколько месяцев забирают детей вопреки их желанию, чтобы эксплуатировать их труд, и распространяют заведомую ложь, а их хитрые советы, которые они дают, отдавая детей в школу жизни!

Людям, которые лишены права голоса в самых мелких вопросах, которым позволяют жить в условиях, в каких и животное бы не выдержало, которых унижают и оскорбляют донельзя, – этим людям разрешают выполнять сложнейшую задачу, доверяют труд воспитания, требующий высочайших интеллектуальных и нравственных компетенций, работу в той области, где ущерб от неумело или недобросовестно выполненных обязанностей наиболее трагичен, где контроль труднее всего, – на откуп этим людям отдают ценнейший дар природы – будущего человека, ребенка.

Ученый депутат парламента, который не доверит свою лошадь пьяному конюху, знает, что сотни тысяч пьяниц воспитывают детей, – но не выступит против священного института семьи: он ведь не естествоиспытатель, а ученый-юрист!..

Ночлежка

Несколько недель работы ученика в этом отделе воспитывают и закаляют. Тот, кто захотел бы тут остаться, – заледенел бы или оскотинился, а в лучшем случае впал в безумный мистицизм: лежа крестом, кричал бы: «Грехи наши тяжкие!» – отказавшись от каких бы то ни было действий, ожидал Мессию или Антихриста, которые спасут или уничтожат мир. Работать тут долго может только человек зрелый, уравновешенный, вооруженный знаниями, поэтому исследования в приюте ведут ученые специалисты.

Железная дверь, сени, дальше – крепкий барьер вокруг кассы. Сначала мы предоставляли ночлег двух классов: первого, в отдельной кровати, – за пять копеек и второго, на общих нарах, – за три. Кроватей первого класса – шестьдесят. Теперь любой ночлег с ужином стоит три копейки. Тот, кто пришел раньше, получает кровать; когда все кровати оказываются заняты, мы отправляем людей в зал с нарами. Две копейки – ночлег, копейка – ужин: чай и хлеб.

Также каждый имеет право вымыться и постирать белье. Не все спешат воспользоваться этой возможностью.

– Столько лет вши меня жрали, а я все жив. Вошь не человек, всю кровь не выпьет.

Однако есть и те, кто приходит в нашу ночлежку именно ради купания и стирки белья: это выгоднее, потому что шестьдесят копеек в месяц за жилье эти люди платить не в состоянии. Есть такие, кто на лето исчезает, потому что в теплую ночь можно выспаться где угодно.

Если температура на улице опускается ниже нуля, мы считаем ночлег потребностью «безотлагательной» и выдаем ссуды в размере двух копеек, но только три дня подряд – с перерывом в один день – и только до двадцати копеек. Эта льгота и ограничения подсказаны опытом.

Ценные вещи они отдают на хранение: чаще всего это ботинки, цена которым иной раз несколько десятков рублей, а бывает – грошовая трубка или палка.

Профессиональные нищие начинают собираться около четырех часов дня, чтобы успеть занять кровати. Некоторые не спали в кровати с самого рождения, а многие вообще никогда не ночевали в отдельной постели, всегда по двое-трое-четверо.

В целом все нами довольны. Пытались наивно обвести вокруг пальца, увидели, что не получается, и смирились. Их оптимизм изумляет и ужасает. Это оптимизм обитателей сумасшедшего дома; за любую выходку полагается угроза или наказание, так что даже самый озлобленный и безрассудный сохраняет в своем больном сознании слово «нет» – запрет, ограничение. Однако стоит работникам на мгновение расслабиться, пускай только в отдельном каком-нибудь аспекте, на мгновение, – и все впадают в какое-то безумие, исчезают страх наказания и даже страх смерти, верх одерживают чувство обиды и потребность в солидарной обороне. Бунт у нас в приюте был лишь один раз, и мы поняли психологию не только революции, но и всего сегодняшнего общественного устройства.

Все человечество делится на две группы: психически больное огромное большинство обездоленных и меньшинство сытых и внешне довольных, но зараженных моральной инфекцией, исходящей от голодного, больного большинства.

Число уголовных преступлений растет с каждым годом и будет расти дальше. Каждого из них, соверши он преступление, общество обеспечило крышей над головой, теплым углом, куском хлеба, бельем, медицинской помощью, наконец, посильной работой. Совершая преступление, они не теряют, а приобретают. После того как наука заявила, что человек является производной плюсов и минусов, полученных в наследство и навязанных средой, понятие преступления было в значительной степени переосмыслено. Сегодня мы сажаем преступников в тюрьмы не за преступление – мы исключаем из общества вредные элементы, а следовательно, не имеем права над ними издеваться. Кроме того, тюрьма является исправительным, воспитательным заведением, значит должна предоставлять осужденному условия, способствующие его развитию, – причем подобных условий людям, которые преступления не совершили, общество предоставить не может. Все наше внешнее благополучие опирается на эксплуатацию темных и беспомощных групп населения, но одни уже одурманены нашей преступной жадностью, а другие учатся и скоро заявят о своих правах.

Это еще не конец. Если раньше обездоленный больной враг общества имел единственное орудие мести – нож или косу, а поработителей защищали каменные стены и разводные мосты, то сегодня больной враг общества располагает динамитом, а объект его ненависти – лишь живой защитой в виде тайной полиции и армии.

Деятельность полицейского, защищающего порядок и контролирующего выполнение законов, требует высочайших нравственных и интеллектуальных компетенций. Мужества, хладнокровия, добросовестности, а прежде всего – честности, бескорыстия и чувства справедливости законов, которые находятся под его защитой… Мы же наблюдаем всего лишь дисциплину.

Нашу школу обвинили в том, что мы воспитываем детей полицейскими; ведь зачем обычному рабочему учиться с первого взгляда оценивать человека, да еще запоминать увиденное на долгие месяцы? Они правы: мы воспитываем защитников справедливых законов и предписаний, образцовых полицейских того общественного устройства, когда они вообще не понадобятся, когда лишь последние жертвы нашего общественного хаоса будут доживать свои дни в психиатрических лечебницах.

Итак, что дал нам один взрыв недовольства в ночлежке, подкрепленный рядом фактов, которые мы почерпнули из истории и всех областей жизни? На протяжении нескольких недель лекции, организованные в связи с этим случаем, собирали толпы воспитанников, и в результате было решено устроить систематические занятия по ряду предметов, пригласить профессоров-специалистов.

И историю у нас преподает не сонный поденщик-учитель, который знает ее по школьному учебнику, а интерес к предмету поддерживает двойками и карцером, – и не тридцати ученикам, из которых большинство дремлет или считает ворон. Нет – нескольким сотням заинтересованных слушателей, которые понимают необходимость этого предмета, уже прослушали более популярный курс и неплохо разбираются в некоторых эпохах; то есть наш учитель – увлеченный и ценящий такую возможность специалист. Ему долго пришлось молчать, потому что он не выдержал конкуренции с профессиональными халтурщиками, так что теперь он вложил в эти пятнадцать лекций всю свою истосковавшуюся душу.

И за партой сидели рядом: генерал Умов, мастер из столярной мастерской, пятнадцатилетняя работница кухни, седой врач, четырнадцатилетний портье из консультации и, наконец, я. Плюс еще более двух сотен слушателей.

После сорока восьми минут первой лекции ученик, воспользовавшись короткой паузой, говорит, что устал. Голосование: большинство – за то, чтобы закончить. Но четвертая лекция продолжается целых два часа.

– Господа, позвольте мне остаться с вами, – говорит историк, дочитав последнюю лекцию. – Таких слушателей в моей жизни еще не было, – добавляет он изумленно.

Четыре мальчика и три девочки заявили о своем желании изучать историю под его руководством, то есть семеро из двух с лишним сотен слушателей; из этих семерых трое в конце концов бросят, но в результате школа даст миру четырех страстных историков – благодаря пятнадцати лекциям одного человека. А сколько историков рождали прежние мертвые школы, где этим предметом детей терзали годами?

Ночлежка подарила нам несколько превосходных работников: это глухонемой нищий, чьи нравственные компетенции общество – видимо, пресыщенное количеством добросовестных и честных людей – не оценило, несколько жертв рабства и обездоленности, эпилептик и четверо бездомных и безымянных детей. В подземных каналах большого города можно отыскать подлинные сокровища, просто никто этого не делает.

Кроме того, у нас появился интересный материал для характеристики современной семьи. Пока ребенок слаб и беспомощен, он ощущает потребность в заботе и помощи. В это время родители являются хозяевами его воли и могут его обидеть. Проходят годы, дети вырастают и крепнут, а родители стареют. Теперь уже родителям требуется помощь ставших взрослыми детей; но те помнят нанесенные им обиды и часто жестоко мстят или исполняют свой долг нехотя, спустя рукава. Прежние государства-тираны опирались в своем существовании на рабскую семью прошлого, теперь же следует пересмотреть законы, обязательные к выполнению освобожденным человеком. Не может в выродившемся обществе человеческое существование базироваться на обманчивом чувстве долга и благодарности…

В ночлежке можно присматривать за сданными на хранение вещами, работать в кассе, в столовой, в ванной, в прачечной, помогать врачу при осмотре, дежурить в спальнях, коридорах, туалетах и т. д. – всем этим занимаются наши воспитанники. Здесь каждый сухой кашель, тяжелый вздох сквозь сон, болезненная гримаса, возглас боли или плевок – все воспитывает и формирует…

Еще одно наблюдение: доходы отдела ночлежки покрывают издержки. Позволь мы себе немного бесчестности – смогли бы даже зарабатывать на бездомных. Как легко обогатиться за счет покорной нищеты!

Урок истории

История – это огромная книга борьбы человечества с природой, нищетой и невежеством. Победить природу, нищету и невежество – значит завоевать свободу.

Борьба – это наши усилия, направленные на то, чтобы одолеть врага. Неприятеля прежде всего нужно изучить, то есть оценить силы – его и свои собственные. Значит, надо разобраться в законах природы, узнать причины нищеты и невежества, а следовательно – рабства.

Человечество состоит из народов, а народы – из людей. Познай же историю человека, познай себя.

Первые годы твоей жизни теряются в тумане забвения; первые годы существования народа тают в воспоминаниях-легендах; первые годы существования человечества покрыты мраком истории.

Кем ты был и чем занимался в возрасте одного года? Ты смотришь на младенца: он сосет материнскую грудь, растет, крепнет, оглядывается удивленно по сторонам, все для него – загадка. Вероятно, и ты был таким же. Мать, перебирая старые вещи, показывает тебе бутылочку с соской и говорит: «Вот твоя бутылочка, когда ты был маленьким». Этим она подтверждает твои предположения: будучи годовалым ребенком, ты был как все годовалые дети, только немного отличался от них, потому что и сегодня отличаешься. Мать подтверждает твои предположения: ты меньше плакал, чем другие дети, у тебя раньше первый зуб вылез.

Что делал народ давным-давно, когда был еще народом-ребенком? Вероятно, занимался тем же, чем занимаются сегодняшние народы-младенцы. Охотой, сельским хозяйством и рыболовством – то есть питался, рос, креп и с интересом оглядывался по сторонам; и все для него было загадкой. Вот кто-то находит в земле каменный топор, неумело вытесанного божка. Подтверждается твое предположение. Но этот народ немного отличался от остальных, он и сегодня отличается.

А откуда взялось человечество, первый его представитель?

Чтобы не оставить эти вопросы без ответа, придумали сказочку по образцу той, где аист приносит детей. Ученые скрепя сердце признавались, что не знают. «Не знаю» – позор и унижение для тех, кто смиряется с судьбой, стимул для тех, кто ценит человеческое достоинство.

Вы, вероятно, слышали или еще услышите, что человек в сегодняшнем виде появился как плод бесконечно долгих усилий и усовершенствований природы – из обычного животного. Долг каждого, кто услышал об этом, требовать, чтобы ему доказали истинность этого предположения, чтобы не велели верить на слово, не убедив, что было именно так и никак иначе.

А если биолог нас убедит – что тогда, огорчиться? Напротив, с еще большим рвением приняться за работу, чтобы из существа кровожадного, невежественного и нищего превратиться в человека гордого и свободного. Не обижать, не подавлять друг друга, не драться за кусок кости, уподобляясь паре псов или волков, – при помощи клыков и хитрости, но объединенными усилиями заставить природу накормить всех досыта – если сегодня хлеба не хватает, или же добиться того, чтобы хлеб был разделен справедливо – если его достаточно.

Вы, вероятно, слышали или еще услышите, что хлеба больше, чем нужно. Долг каждого, кто услышал об этом, – требовать, чтобы ему доказали, что это так, а не иначе. Если экономист вас убедит, тогда самоотверженно боритесь за справедливое разделение хлеба между людьми. Если же окажется, что хлеба слишком мало, мы должны добиваться того, чтобы вместо плантаций табака, кофе и чая, вместо прекрасных парков, цветов и плодовых деревьев сеяли хлеб, а вместо дворцов и театров строили пекарни.

* * *

Если мы хотим быть людьми, а не животными, то должны перестать морить друг друга голодом.

Может, окажется, что мы не знаем, сколько нас, как мы живем, что нам нужно и в каких количествах, тогда давайте созовем всех людей – и будем решать, как быть.

А тем временем что мы видим? Отдельные люди двигают науку собственными силами, по собственной инициативе, без чьей бы то ни было помощи, сражаются, гибнут, а остальные думают о прибылях, дерутся, перегрызают друг другу глотки; ловкачи жиреют за счет плодов труда великих изобретателей и миллионов рабов. Все погружено во мрак невежества, корысти и зависти, и только кое-где мерцают огоньки света.

Печальную я нарисовал вам картину, но вскоре она рассеется, как сон. Вы быстро убедитесь, что пока иначе и быть не может. История знает периоды светлые, словно улыбка веры, пламенные, словно жертвенный костер, периоды великих предчувствий и мощных метаний скованного духа. Мы живем в преддверии освобождения.

Сегодняшний день – это первый осмысленный взгляд после долгого и тяжкого бессилия, когда несознательное человечество в лихорадочных снах преследовали страшные видения. Еще последние призраки безумия смешиваются с рассветом сознания, но по бледным, утомленным губам и запавшим глазам блуждает первая доверчивая улыбка радостной надежды.

История – это триумфальное шествие освобождающегося духа, это борьба за истину, скрытую в тайне законов природы, а не королевских династий. Какой печальной была бы наша судьба, если бы историю писали цари, а не дети народа.

Двести с лишним лет назад Харви[95] создал труд о кровообращении и посвятил его Карлу I.

Сегодняшние учебники истории рассказывают о тех, кто бездумно проливал реки крови, но о них скоро забудут – говорить станут о тех, кто исследовал, как кровь циркулирует в живом человеке.

Еще недавно ученых сжигали на кострах, позволяли им умирать от голода, да и сегодня их еще недооценивают, смотрят неприязненно или равнодушно, но завтра начнут почитать.

Каждый народ – это миллионы сердец, и если одно сердце или тысяча разорвутся от боли – останутся еще миллионы. Народ – это миллионы умов, и если тысячи скованы железными обручами – останутся еще миллионы, которые продолжат мыслить.

Перед нами лежит далекий путь. Мы еще не познали нашей земли, нога человека еще не коснулась ни одного из полюсов. Еще есть в строении человека неизведанные уголки; неизвестна или недостаточно исследована функция некоторых органов. Так спросите географов, физиологов и химиков, сколько вопросов остается пока без ответа. «Не знаю» – позор и унижение для тех, кто смиряется с судьбой, стимул для тех, кто ценит человеческое достоинство.

Каждый из нас соединяет собой прошлое и будущее в истории собственного рода, соединяет двух ближайших товарищей по труду, и цепочка тянется дальше – каждый соединен со всем своим народом, а через свой народ – с человечеством. Если ему не дано написать в истории человечества целый год, он создаст один день этого года или один час одного дня. Если жизнь его не займет в книге истории целую страницу, то она будет запечатлена в одной фразе на этой странице, в одном слове этой фразы или в одной букве этого слова. А если не его жизнь, то жизнь его сына или внука.

Так что нет прощения тем, кто уничтожает человека, а самое кровавое преступление – уничтожать целый народ. Народы-младенцы – это будущие зрелые мужи, народы-старцы – это вековая культура. Сегодня господствует цивилизация белой расы; если она не передаст согласным трудом свои усилия расе желтой или черной, то страшен будет день, когда желтые предрассудки и злость займут место злости и предрассудков белых, – день мщения!

Взаимное познание, взаимопонимание и сотрудничество – это историческая необходимость, и пренебрежение ею грозит огромной опасностью – на столетия погрести во мраке наше духовное наследие.

Проект ученика:

«Под руководством профессора исследовать графическую схему прогресса. Выписать из энциклопедии все открытия, изобретения, все известные исторические факты, распределить материал по областям человеческой деятельности, оценить ценность каждого года, обозначив его именем того или иного ученого, мыслителя, художника или вождя, представить линией, поднимающейся на столько клеток, во сколько оцениваются плоды его труда. Каждое отступление назад обозначить линией, опускающейся вниз. Таким образом мы получим график прогресса».

Замечание ученицы: «В лекции не было ни слова о Польше. К кому лектор относит польский народ – к младенцам или к старцам?»

Замечание ученицы: «Больше всего мне понравилось место, где лектор призывает писать историю собственной жизнью. Работая в детском саду, я, может, являюсь одной буквой на странице истории, одной минутой столетия, в котором живу».

Замечание: «В научных лекциях не место поэтическим выражениям. Сердце – это мышца и от боли не рвется».

Замечание: «Как только будет организована серия лекций по зоологии, я сразу запишусь. Почему они так спокойно говорят о том, что люди произошли от животных?»

Вопрос: «Что означают эти слова – „культура“, „инициатива“, „полюс“? Я знаю, что земля круглая и концы оси называются полюсами. Вероятно, прекрасная это наука – география».

Свои вопросы и замечания школьники опускают в специальный ящик, прикладывают к отчетам по лекциям или же вносят в вечерние бюллетени прошедшего дня.

Ссудная касса

Нет суммы настолько маленькой, чтобы от нее в какой-то момент не зависело существование нередко многочисленной семьи. Спасти от смерти – правда, лишь на время – могут порой пять рублей, а то и три, а иногда и вовсе один рубль. Отсюда необходимость в мелких кредитах.

Даже представить себе трудно, на каком хрупком фундаменте покоится существование семей мелких лавочников и перекупщиков. Одна неудачная закупка, один день вынужденного бездействия, одно из тысяч возможных непредвиденных упущений – и полное фиаско; из самостоятельного работника перекупщик на всю жизнь становится рабом ростовщика или просто нищим.

Масштабы эксплуатации превосходят все мыслимые границы. Проценты – три тысячи, шесть тысяч, то есть шесть тысяч рублей за взятые на год сто, – эти цифры потрясают, а ведь именно столько набегает, если за день берется процент в десять или двадцать копеек за один рубль.

Проблема мелких кредитов не может быть решена без поручительства, то есть солидарной ответственности должников; поручительство же имеет смысл лишь до определенных границ. Какая финансовая институция в состоянии оплатить армию чиновников, проверяющих платежеспособность всех тех, кто обращается за кредитом? А ведь чиновников следует хорошо оплачивать, чтобы они не допускали злоупотреблений. Как защититься от эксплуатации?

Поэтому система мелких кредитов у нас абсурдна; во-первых, она хромает, не охватывая тех широких масс, которые в таких кредитах более всего нуждаются; во-вторых, ее губят бесчестность, протекции, уловки…

Нам ссудная касса оказывает огромные услуги; благодаря ей мы проникли в тысячи тайн жизни пролетарских масс, вырастили в школе сотни трезвых и добросовестных работников, наконец, оказали воздействие на пребывающую в хаосе массу отчаявшихся бедняков.

В неотложных случаях, то есть когда требуются лекарство, обед, ночлег, мы выдаем беспроцентные ссуды немедленно – в форме чеков. Обман с целью получить три или пять копеек – трагедия, а ведь были случаи, когда человек обращался за врачебной помощью ради того, чтобы надуть школу на несколько грошей.

Здесь особенно наглядно видно, сколько миллионов понапрасну тратится на благотворительность, скольких эксплуататоров эта система бездумно кормит, какой вред наносит массам бедняков, как чудовищно развращает и обманывает, – по той причине, что не хватает работников осмотрительных и добросовестных.

– Если кому-нибудь из наших учеников ты предложишь какую-нибудь подачку или взятку, тебя внесут в «черную книгу» и ты навсегда лишишься права пользоваться помощью школы, – это первая фраза, которую слышит посетитель, и одна из первых, которую мы выучили на идише, чтобы потом не было разговоров, будто нас не поняли.

Эта фраза – на польском языке и на идише – написана в приемных всех отделов школы, напечатана едва ли не на всех выдаваемых нами документах и квитанциях. О «черной книге» говорят и ее опасаются…

Карточка записи:

Томаш Л., улица Рыбаки, № Х, левый флигель, первые сени, подвал, вторая дверь направо. Вдовец, 50 лет; детей четверо: Михал, 10 лет (дома), Маня, 6 лет (в бесплатном детском саду), Зося, 5 лет (дома), Юзек, 2 года (дома). Мать жены, 65 лет (дома). Профессия: сапожник. Средний дневной заработок: раньше 40–50 коп. в день, последние полгода 10–15 коп. Размеры ссуды, за которой обращается: 5 руб. Цель ссуды: покупка материалов. Поручитель: нет.

Томаш Л. живет за счет милостыни, которую собирает старушка; в квартире сыро, все болеют. Но он не хочет отдавать нам детей: как-нибудь уж сам вырастит.

Рублевую ссуду мы можем выдать на год, выплачивать нужно будет по две копейки в неделю. Томаш соглашается и получает книжечку с фотографией. В течение семи недель сам регулярно приносит нужную сумму. На восьмую хозяин продает его кровать, потому что Томаш не заплатил за жилье. Отдел юридической консультации нашей школы подает на хозяина в суд: за сдачу внаем сырого подвала, с требованием выплатить компенсацию за ущерб, нанесенный здоровью жильцов, за самовольные действия. Вопрос решается миром: Томаш получает пятнадцать рублей компенсации, помещение меняют, квартальный получает выговор. Затем Томаш с семьей переезжает в наш дом для рабочих, вместе с сыном записывается на учебу в сапожную мастерскую, остальных детей помещают в приют. Через три года Томаш с частью семьи уезжает в Радом, где организует ссудную кассу для сапожников, читальню и т. д.

Обсуждая три года назад, выдать ли Томашу ссуду и какую, учитывали следующие факторы.

1. Томаш болен ревматизмом.

2. Томаш ничего не может делать в буквальном смысле этого слова.

3. Томаш правдив, честен, трудолюбив, аккуратен, не имеет вредных привычек, сам милостыню не просит, до сегодняшней нищеты его довела болезнь жены, относительно недавно – полгода назад, ребенок регулярно ходит в бесплатный детский сад.

4. Условия жизни Томаша – болезнь и невозможность работать – таковы, что пятирублевая ссуда его не спасет.

Эти факты удалось установить в результате бесед: с соседями по дому, где Томаш сейчас живет и где жил раньше, в больнице, где лежала жена, в детском саду на улице Фрета, куда ходила Маня. Правда, некоторые детали противоречили друг другу, но нравственный облик семьи Томаша вырисовался ясно.

Решение: ссуду выдать наименьшую, учитывая безвыходное положение Томаша, условия выплаты определить такие, чтобы он как можно чаще лично являлся в школьную кассу (времени у него достаточно), а в отсутствие отца дома за младшими будет присматривать десятилетний Михал. Во время оформления документов постараться заинтересовать его школой и расспрашивать об условиях жизни.

Инструкция для кассира звучала следующим образом: «Расспросить о здоровье. Спросить, есть ли у него сейчас какое-нибудь занятие. Спросить, не трудно ли ему будет приходить каждую неделю».

Ответы: «Здоровье, слава богу, есть; этим здоровьем можно бы не один десяток рублей заработать; платить он предпочитает каждую неделю, чтобы не набегала большая сумма».

Инструкция на вторую неделю: «Спросить, что делает двухлетний Юзек; предупредить, что через несколько недель, возможно, ссуда будет увеличена».

На четвертой неделе Томашу предложили посетить школьную сапожную мастерскую, и сапожник пригласил его в гости.

* * *

На протяжении семи недель продолжалась тактичная и последовательная воспитательная работа, имевшая целью развеять недоверие к нам, помочь Томашу осознать, что нынешние условия его существования неприемлемы, пробудить веру в собственные силы, в право на достойную жизнь.

Здесь я должен добавить, что Томаш не работал по воскресеньям, ходил в костел, оказанную ему помощь по сей день считает рукой Провидения; однако терпимость окружающих воспитала в нем терпимость к позиции других людей – и это огромная наша победа. Мы вырвали из нищеты семью – это не так много, мы спасли от гибели духовные ресурсы человека – это уже больше, мы социализировали его – это уже очень много; наконец, Томаш донесет наши идеи до всех тех, с кем общался, общается и будет общаться еще много лет. Один выданный ссудной кассой рубль во сто крат обогатил наше духовное наследие. Миллиарды рублей власти тратят на контроль, надзор, защиту и наказание – и лишь жалкие копейки на воспитание человека…

Наша ссудная касса не определяет заранее ни размер, ни условия ссуды; единственные факторы – цель, на которую предназначены деньги, и человек, который к нам обратился.

Столяр Марцин Д. хочет получить ссуду в пятьсот рублей, чтобы расширить мастерскую. Сейчас на него трудятся трое подмастерьев и еще восемь помощников, а так он будет эксплуатировать в два раза больше человек. Наша комиссия оценивает не ценность мебели и инструментов, а размеры помещения и условия питания подмастерьев. Решение: ссуду выдать, но на следующих условиях…

Пан Марцин возмущается: по какому праву мы вмешиваемся не в свое дело; по какому праву хотим контролировать его; нас должно волновать только, отдаст он деньги или нет, – если он возьмет взаймы у ростовщика, это ему дешевле обойдется.

Возможно: давайте посчитаем вместе. И пан Марцин узнает, что оптовик обкрадывает его при продаже материалов, а клиент, покупая готовый товар, – что хозяин его эксплуатирует; в этих условиях он действительно не может работать добросовестно и честно, а вынужден обижать и эксплуатировать более беспомощных и слабых. Дальше пан Марцин узнает, что если он перенесет мастерскую в предместья, то выгадает столько-то, наконец, что если будет вести дела так-то, может получить такую-то прибыль. Может, пан Марцин считает, что вообще не стоит при данных условиях держать собственную мастерскую и выгоднее было бы наняться к кому-нибудь на службу? Это уж его дело. Может, он хочет обогатиться за счет чужого труда? Возможно, ему это удастся, но так недолго и шею свернуть. И мы снова считаем: в чем заключается риск предприятия, что говорит за, а что против, что он выиграет в лотерею обмана и эксплуатации.

Эта беседа – занятия для учеников школы, занятия со многими специалистами: столяром, бухгалтером, предпринимателем-строителем, адвокатом, врачом, экономистом. Древесина бывает таких-то сортов, подмастерью требуется столько-то пищи, чтобы хорошо работать, современное состояние ремесел и их будущее таковы, проценты, которые можно получить на сегодняшний день, такие, вот так следует вести бухгалтерские книги, столько-то метров площади требуется человеку для нормального существования…

Это одновременно и проповедь – произнесенная, правда, не в храме, зато профессионалами, разбирающимися в данном конкретном вопросе.

– Ты способный столяр, располагаешь такими-то средствами. Перед тобой две дороги: одна светлая и надежная, другая болотистая и опасная; первая приведет тебя к состоянию морального удовлетворения, какое дают достойное существование и труд на общее благо, вторая может привести или к получению прибыли, или в сточную канаву, к нищете, – выбирай!

Марцин выбрал путь эксплуатации, однако наши усилия не пропали даром: мы получили проект идеальной столярной мастерской, и не где-нибудь и когда-нибудь, а сегодня и в Варшаве. Если кто-то захочет идти по пути, который мы предлагаем, он получит готовую модель, согласно которой сможет начать работу на твердой основе честных расчетов…

Приходит за ссудой горький пьяница и с удивлением узнает от врача, что прежде всего должен вылечиться, что пьянство – это болезнь, что болезнь эта развивается на почве нищеты и невежества, что ей подвержены личности слабые и неуравновешенные. Семью мы пока поместим в дом для рабочих, расходы на ее содержание запишем в долг, а его самого отправим в деревню, в отделение для алкоголиков, до полного излечения. Не согласен? Пускай посоветуется, подумает; через две недели придет ученик школы за ответом…

Просит ссуду хозяин продуктовой лавочки, и короткие расчеты убеждают его, что он не только не сможет вернуть деньги, но и ничего не выиграет. «Что же мне делать?» – спрашивает он в отчаянии. Мы отсылаем его в юридическую консультацию, которая проведет ликвидацию лавочки, а бюро по трудоустройству найдет ему подходящее занятие…

Работа в отделе ссуд очень трудна. Мы должны бороться, с одной стороны, с хитрыми обманщиками, с другой – с честными растяпами. Ненависть, которую мы вызвали у ростовщиков и эксплуататоров, приобрела такие масштабы, что мы даже опасались за жизнь наших учеников, которых посылали собирать информацию. Были случаи, когда их лупили нанятые бандиты.

Кое-кого из воспитанников работа с людьми быстро утомляет, и через несколько месяцев они ощущают потребность полностью сменить обстановку. Тогда одни переключаются на изучение какой-то конкретной области знаний, другие на время обращаются к занятиям физическим трудом, третьи уезжают в деревню, чтобы там в тишине поработать с будущими учениками школы. Кто-то быстро обретает равновесие и быстро возвращается на прежнее место, чтобы с еще большим энтузиазмом приняться за дело, другой предпочитает остаться при книгах.

– Я понимаю, что люди не несут ответственности за свой образ мыслей, характер и действия. Но я не могу подавить антипатию, когда вижу их глупость и злость. Видимо, я не дорос до работы с людьми, – говорит один ученик и уходит работать в бухгалтерию.

– Общественная работа утомляет, а результаты ее так незаметны; все равно что глухонемому играть на рояле – он не слышит звуков, которые сам же извлекает. В мастерской я сразу вижу, что сделал. Если я работаю добросовестно, то и получится хорошо, потому что результат зависит не от материала, который я обрабатываю, а только и исключительно от меня самого.

– Я снова возвращаюсь к людям. С ними порой тяжело и печально, но без них тоскливо и одиноко.

– Я нашла свой путь: четырехлетний ребенок уже имеет свое лицо, но оно еще не исковеркано жизнью. А взрослый человек с его вредными привычками и страстями меня ужасает. Вот уже полгода я работаю в детском саду.

Сколько людей – столько разных душевных организаций, и каждый наш ученик находит в жизни подходящий для себя уголок.

Ясли. Детский сад

Сегодня я просматривал дневники наших учеников и только сейчас со всей ясностью осознал, что сам являюсь воспитанником собственной школы. Как это произошло? Почему мои заметки совершенно не похожи на заметки начальника? И не таится ли здесь чувство сожаления, что я хоть и старше, но в плане интеллектуальном и моральном стою ничуть не выше своих молодых товарищей? Многие даже превосходят меня, более объективно оценивая факты, лаконичнее записывая свои мысли. Когда я с ненавистью думаю о сегодняшнем общественном хаосе, они рассудительно констатируют тот факт, что половина человечества живет в абсолютном Средневековье, а вторая недалеко от него ушла, что еще так недавно за веру сжигали на костре и убивали, следовательно, пока иного положения дел ждать не приходится. Я по-юношески пылаю нетерпением победы, а они хладнокровно вооружаются для борьбы; я называю сегодняшнюю экономику преступной, а они – ущербной; я переживаю свои часы неверия, а они лишь отмечают, что устали, – и выходят из больницы в сад, поливают цветы. Я болен, а они здоровы…

Люди соревнуются друг с другом в искусстве избиения младенцев; я говорю сейчас не о среде бедняков, источник зла в которой – нищета, невозможность использовать научные принципы, – но ведь то же самое можно наблюдать и у богатых. Попирание прав слабого, который не способен себя защитить, имеет место и тут. Ребенка отдают в руки чужой, невежественной женщины, а родители пользуются его улыбками, веселыми взглядами, первыми звуками, неловкими движениями, чтобы порадовать себя, позабавить в паузах между развлечениями или в перерывах между рабским и унизительным трудом. О том, что детей следует взвешивать, никто, кажется, не слыхал; о вентиляции, свете – словно бы не догадываются; даже книга, которую учили почитать, словно Бога, насаждая этот ужасный языческий культ заполненной словами бумаги, – даже ее мы редко когда здесь увидим. Лишь наша школа заставила задуматься о том, что образцовый пансион может обойтись скорее без кабинета физики, чем без яслей и детского сада; лишь сегодня брезжит понимание того, что нормальный стул младенца достоин сонета, а испачканная пеленка способна доставить эстетические впечатления не менее яркие, чем полотно на весеннем вернисаже. Человек разумный не может сегодня не преисполниться ненависти к людскому скоту, по-обезьяньи предающемуся эстетству.

Вы гниете в моральном и материальном болоте, смердите унижениями, которым подвергаете людей, даже детей, даже младенцев; верх эстетического наслаждения для вас – в бесстыдном вальсе тереться о полуголую девку, словно свинья о дерево перед грозой; ваши женщины стискивают грудь и живот железными обручами и прокалывают уши, чтобы повесить на них блестящие стекляшки. Как вы можете постичь это подлинное, священное искусство? Вы ходите в оперу, чтобы покрасоваться в платье из ткани, которую изготовил несчастный рабочий, а сшила по заказу оборотистого ловкача обездоленная швея. В художественной галерее устраиваете свидания, которые заканчиваются на софе в будуаре. Как вы можете постичь это подлинное, священное искусство?..

Наши ясли – это поэзия. Ряд прекрасных живых картин. Молодые руки честной работницы купают, пеленают младенца. Одна греет молоко, другая записывает свои наблюдения; каждое движение малыша, каждый звук добросовестно и умело фиксируется, чтобы потом стать предметом обсуждения врача и психолога. Здесь нет места рабскому труду, это лаборатория, где под руководством ученых ведут исследования квалифицированные и добросовестные их ассистенты.

Эти залы по-разному выглядят при свете восходящего солнца, в разгар дня, в сумерки, наконец, в тишине электрических ночников. Беспомощных, еще не осознающих себя существ защищают человеческое самопожертвование и сила научных завоеваний. Вот наша поэзия!

Уже три года работает здесь Зося, дочь нищенки, которая умерла в больнице. Она трижды меняла отделы школы и все же неизменно возвращалась в ясли.

– Здесь мне лучше всего, – говорит Зося.

В ее дневнике есть фраза: «Может, потому, что меня много обижали в детстве, я могу работать только с животными и младенцами».

* * *

В детском саду – помимо игр и первых опытов садоводства – дети выполняют ту работу, которая соответствует их уровню развития: укладывают в коробочки мыло, шашки, домино, приклеивают картинки, ставят печати на бланки; на ферме ухаживают за птицей и некоторыми грядками; пришивают пуговицы к белью или складывают страницы перед тем, как книгу отдадут в переплетную мастерскую, – и даже дежурят в ряде отделений интерната. Нет места, где пятилетний ребенок не мог бы себя проявить. Богатый материал для размышлений дают нам фабрики, мастерские, наконец, просто повседневные наблюдения.

С тем, что происходит за пределами школы, то есть в столовой, в читальне, в ночлежке и т. д., наши дети не имеют дела, поскольку не обладают достаточной нравственной устойчивостью. Даже работа в купальне им не по силам, в чем мы убедились, получив жалобу на излишний деспотизм добросовестных пятилетних работников.

Благотворительное общество, содержащее детские сады, которое наконец рискнуло воспользоваться нашими купальнями, сообщило в официальной бумаге, что пятилетние дети позволяют себе делать замечания взрослым, а это вредит иерархии отношений.

Проверка установила следующее.

Воспитательница одного из детских садов ударила ребенка, который не хотел залезать в ванну. Наш пятилетний дежурный, отвечавший за расчески, сделал ей замечание: детей бить нельзя.

– Не вмешивайся, сопляк, а то сам получишь, – ответила воспитательница.

На что малыш заявил:

– Вы злая и глупая.

Дежурный разговора не слышал, потому что голоса заглушила льющаяся вода; юный работник происшествие скрыл – то ли постеснялся, то ли забыл; а воспитательница детского сада, человек взрослый, представила дело со своей точки зрения, потребовав освободить ее от обязанности купать детей: она была готова лишить их благоприятного воздействия этой процедуры.

Ситуация была тщательно проработана и предоставила нам ценный материал для занятий, посвященных борьбе с вредными предрассудками, необходимости сохранять хладнокровие в тех случаях, когда нам нужно переубедить человека, просветить его и нравственно совершенствовать, приобщить к культуре.

Также было решено, что в детском саду дети еще не должны соприкасаться с внешкольной жизнью.

Консультационный отдел

Насколько же осторожным и осмотрительным следует быть, общаясь с людьми. У каждого на душе тысячи шрамов, ран, готовых снова открыться, тысячи едва затянувшихся царапин, которые при любом неосторожном прикосновении опять начнут кровоточить. Насколько же несовершенно сегодняшнее правосудие.

Сколько раз наш консультационный отдел был вынужден ответить: ничего не поделаешь, они не признают твою правоту, хотя нанесенный тебе ущерб очевиден. «Я не знал», – говорит обманутый или обвиненный. «Ты и не мог знать, – отвечаем мы. – Было ли сделано что-то, чтобы ты знал, предостерегали ли тебя?» – «Нет, никто ничего не говорил».

Сколько жертв торжествующих злодеев, сколько безнаказанных преступлений, сколько узаконенных злодеяний, сколько беспомощной боли, сколько детской наивности у людей, которых общество считает разумными только потому, что они в полусне прожили определенное количество лет. Какая поразительная легковерность у одних – и дьявольская хитрость у других!

И приходят они, доверчивые, и просят совета и помощи. Для них облегчение, что можно выговориться, довериться, пожаловаться: уходят ободренные или хотя бы успокоенные верой в то, что, хотя ничего изменить невозможно, правда все же – на их стороне.

Консультационный отдел – огромная социальная лаборатория и огромный учебный класс для наших воспитанников. Он разросся и теперь включает в себя не меньше десяти секций. У нас есть консультация по частной корреспонденции, секция просьб, счетная и торговая секции, секция примирения сторон, юридическая консультация, адвокатская консультация, секция составления официальных бумаг, секция трудоустройства.

Приходит подмастерье, просит помочь написать письмо дяде в Америку; приходит рабочий – нужна копия утерянной метрики; хозяин столовой – хочет рассчитать стоимость обедов: заметил, что продает много, а прибыли никакой; вдова с ходатайством о стипендии для сына; запутанный ростовщиками мелкий чиновник; подмастерье – с жалобой на бессовестного мастера; женщина, чьего ребенка палкой побила соседка; жена паралитика, которая хотела бы купить мыловаренную мастерскую, но боится потерять последние двести рублей; проститутка, умоляющая защитить ее от любовника; служанка, которой хозяйка отказывается отдать трудовую книжку; рабочий, который уже год не может найти работу…

Бесконечная череда людей беспомощных, обездоленных, беззащитных, напуганных. Они знают, что где-то есть какие-то законы, которые наказывают и запрещают, что где-то кто-то следит за тем, чтобы законы эти соблюдались, что есть какое-то общественное мнение в виде прессы; но куда пойти, с чего начать – представления не имеют. Наиболее близким и единственным доступным советником является для них поверенный – зачастую человек бессовестный и нередко такой же невежественный; порой еще опытный сосед даст сомнительного качества совет…

Мы живем в обществе, где взаимоотношения его членов регулирует писаный закон. Разве не является первейшей нашей обязанностью уже в младших классах познакомить детей с принципами, на которые он опирается, и дальше от описания основ сложной общественной машины переходить к более детальному разговору?

Мировой суд, дела гражданские и уголовные, торговое право, кодекс, следователь, свидетель, прокурор, отношение администрации к судебной власти, полицейский участок и магистрат, налоги и их разделение – все это не менее доступно, чем разделение слов на существительные, местоимения и наречия, не менее важно, чем даты Столетней войны.

Заканчивая школу, мы не разбираемся в законах, не знаем, где граница между предписанием – и самодурством чиновника, домовладельца или работодателя. Юридическое чутье у нас тоже отсутствует. Занимая какую-либо должность, мы не ведаем, какие обязанности на себя принимаем, какие получаем привилегии, какая лежит на нас ответственность. Нас не интересует устав организации, в которую мы вступаем, и ее отчеты; мы не умеем ориентироваться во всем том, что призвано защищать нашу жизнь, свободу, здоровье и карман.

В ссудных кассах, страховых компаниях или кооперативах, профессиональных союзах нас неизменно водит за нос безответственная группка людей, у которой большинство идет на поводу, в общественных местах нас притесняет жестокий деспот-начальник, а мы беспомощны, потому что в состоянии перечислить реки Южной Африки и обычаи древних египтян, но не знаем того, что нас окружает здесь и сейчас.

Поэтому, возможно, эти умные ловкачи так и пишут уставы, что непонятно, кто принимает решение в том или ином случае, кто кому подчиняется, – и мы покорно соглашаемся с таким положением дел. Во всем мире идет борьба между властью законодательной и исполнительной, повсюду исполнительная власть узурпирует руководство государством – а апатичное и отсталое общество спокойно взирает на это, смиренно подчиняясь всеобщему бесправию.

Я помню по своей юности, сколько требовалось бурных собраний и горячих речей агитаторов, чтобы убедить товарищей, что мы, рабочие, должны сами распоряжаться деньгами, которые удерживала из наших зарплат администрация шахты. И помню, как два года спустя, когда уже удалось этого добиться, вскрылись случаи вопиющего воровства. Администрация шахты, убедив нас в нашей беспомощности, снова наложила на финансы свою жадную лапу. Мы понесли временное поражение, забыв, что людей, которым доверили свое имущество, нужно контролировать. А ревизионная комиссия? Ведь это она должна была за нас думать… Так мы тогда полагали…

Наш воспитанник, попадая в консультационный отдел, вынужден освоить алфавит юридической науки.

С людьми, посещающими наши консультации, работают сами ученики. Именно к ним обращаются просители, именно они собирают фактический материал, записывают жалобы, вопросы. Рядом с более опытными коллегами учатся младшие – прежде всего внимательно и без раздражения слушать, направлять беседу так, чтобы во всех деталях разобраться в проблеме; учатся быстро схватывать суть сказанного, наконец, учатся делать собственные выводы и наблюдения, которые в дальнейшем могут сыграть решающую роль. Проситель получает порядковый номер с датой, когда следует прийти за ответом. В неотложных случаях ответ дается немедленно.

Собранный таким образом материал рассматривает комиссия, руководят которой адвокат, коммерсант, экономист, врач. Если ученик упустил при разговоре какую-то важную деталь, без которой дать ответ невозможно, придется поговорить еще раз; в назначенный просителю для ответа день ученик будет вынужден задать ряд дополнительных вопросов, о которых он забыл при первой беседе; проситель может выразить недовольство – значит жизнь поставила ученику нашей школы двойку: он переоценил свои компетенции, не дорос до того, чтобы занимать эту должность; это, наконец, значит, что правление школы допустило ошибку, переведя его в высший класс общественной пользы.

Из собранных учеником материалов практически ничего не пропадает зря. Все то, что на первый взгляд кажется балластом, малоценными деталями, все то, что утомит сегодняшнего адвоката, у нас найдет применение: послужит материалом для выпускаемых школой популярных изданий в области права, будет использовано при учете статистических данных – как характеристика просителя или какой-либо деятельности, группы, институции. Недоброжелатели поэтому наградили нас еще одни эпитетом: школа шантажистов. Подобно тому как некогда читались дневники генералов, кокоток, судей и рабочих, теперь читаются наши подлинные, живые, пульсирующие теплой кровью живых людей заметки. Пространный и хаотичный рассказ девушки, которую соблазнил начальник, несмотря на то что сразу ясно – с точки зрения юридической сделать тут ничего нельзя, – сохраняется как интереснейший жизненный материал…

Тот, кто хочет работать в юридической консультации, должен уметь писать разборчиво и быстро. Научить писать для нас – не цель, а средство. И как быстро наши дети учатся, с каким энтузиазмом изучают ненавистную грамматику, как добросовестно и терпеливо выполняют злосчастные каллиграфические упражнения!

Ведь цель для ученика близка и очевидна: работая сейчас в библиотечном отделе на выдаче книг или журналов, в приемной консультации, в приемной ночлежки или где-то еще, зная, что без умения быстро писать дальше и выше продвинуться не сможет, он решает преодолеть это препятствие, чтобы суметь занять новую должность. Если даже сегодня он отступит и остановится на полпути, то вернется через год или два, когда созреет, повзрослеет – и окажется терпеливее, поскольку будет лучше осознавать стоящую перед ним цель.

Никакого давления, никакого насилия!..

Торговля

Рядом с постоялым двором расположен наш внушительный торговый отдел. Здесь продаются продукты нашей фермы, вещи, изготовленные в наших мастерских, здесь, наконец, в устроенном по образцу крупных заграничных торговых домов огромном магазине продаются товары, которые производятся по всему миру.

Этот отдел больше всего заинтересовал покупателей и больше всего обеспокоил торговцев. Это именно тот отдел, который, по мнению газетных экономистов, «разрушает страну, дезорганизует тысячи семей и порабощает их беспомощное потомство».

В самом деле: на территории школы внезапно вырос мощный призрак конкуренции, внушающий опасения стальной мощью огромных средств, вырос соперник, вооруженный миллионным капиталом. В обычных условиях процесс поглощения мелких предприятий крупным капиталом происходит очень медленно. Три маленькие продуктовые лавочки теряют право на существование, потому что на углу появился магазин колониальных товаров, где закупка идет оптом и цены на продукты могут быть снижены. Спустя несколько лет магазин колониальных товаров будет вынужден уступить место более крупной фирме – и так далее, вплоть до большого акционерного общества, которое имеет собственные фургоны для доставки товара на дом, открывает десятки филиалов, а руководить этими филиалами ставит бывших самостоятельных торговцев. Это общий процесс. Бывший извозчик незаметно становится машинистом трамвая, хозяин кафе – официантом, хозяин столовой – поваром в ресторане и т. д. Зарплату им определяют возможно более низкую, только чтобы не умерли с голоду и имели силы работать на благо начальника или безымянных хозяев фирмы.

Одна сапожная машина отнимает хлеб у тысяч ремесленников; каждое техническое усовершенствование обрекает на нищету тысячи и десятки тысяч семей. Капризные веяния моды распоряжаются жизнью людей: вошла в моду гладкая мебель без украшений – и заработок токарей упал вдвое; на некоторое время вышли из моды цветы на дамских шляпках – и половина цветочниц осталась без средств к существованию (см. анкеты статистического отдела школы жизни).

То, что случилось сейчас по вине нашего торгового отдела, случилось бы и без нас. Мы вырвали из рук спекулянтов лишь те области, которые являются первоочередной жизненной потребностью, то есть продовольствие, уголь и керосин, книги, одежду и лекарственные средства. Один маленький пример: средство для дезинфекции однокомнатной квартиры в нашем отделе стоит двадцать пять копеек, вместе с работой – пятьдесят (беднейшим семьям предоставляются большие скидки), в то время как раньше затраты на дезинфекцию составляли пять рублей и выше. Таким образом, количество больных сыпным тифом, скарлатиной и корью за последние пять лет упало на двадцать-сорок процентов.

Введение монополии на водку вызвало большой хаос в экономической жизни, главным образом в Европе, но не имело целью никакой нравственной прибыли, а у нас каждый шаг направлен на общее благо. Мы не посредничаем в продаже ковров и кружев, духов и ананасов, заграничных вин и фарфоровых сервизов – мы развозим по городу хлеб и молоко, яблоки и селедку, керосин и уголь, а на нашем складе каждый может купить порошок против паразитов, одежду, которая не расползется после первого дождя, умную книгу, обувь или дешевую и полезную детскую игрушку…

Детский труд в торговле – отнюдь не наше открытие, но у нас ребенок трудится не для того, чтобы его потом всю жизнь унижали или, в случае исключительных способностей, чтобы самому стать ловким обманщиком, умеющим плохое выдать за хорошее, скрыть изъяны товара, заинтересовать покупкой ненужной вещи. Нет, ребенок является здесь человеком разумным, осознающим значение торговли для общественного хозяйства, знающим ее историю, эволюцию, сегодняшнее состояние и прогнозы, он приходит в торговый отдел, чтобы проникнуть во все таинственные закоулки этой сложной области жизни и вооружиться для борьбы с сегодняшним хаосом.

Рабочему, покупающему пальто, одновременно выдают листок с калькуляцией: стоимость материала, количество потребовавшегося сукна, его сорт, стоимость работы, наконец, процент за посредничество. Рабочий также узнает, каким несложным образом можно изготовить красивое на вид и более дешевое пальто значительно более низкого качества: существуют специальные фабрики, которые перерабатывают отходы сукна, растирают их, прессуют, красят; из этого материала потом шьется одежда, которая расползается, словно бумага, уже через несколько дней, а власти смотрят на все это сквозь пальцы. Экземпляры подобной одежды рабочий может увидеть в нашей специальной экспозиции, а объяснения даст воспитанник школы.

Сколько подпольных тайн в области торговли мы силой извлекли на свет божий – и как яростно нас в этом обвиняют. Мы подрываем основы существующего порядка вещей, подталкиваем к бунту покорные людские толпы, показываем со всей очевидностью, что сегодняшнее, столь внушительное и красивое на вид, здание общественной экономики держится на лжи, обмане, разбое, а преступники пользуются уважением и совесть у них вроде бы чиста…

Отец семейства потому не может дезинфицировать комнату, отдав больного скарлатиной ребенка в больницу, что средства, необходимые для этого, обогащают миллионера с Рейна или Темзы, оптовика с Маршалковской, владельца аптечного склада, который из последних сил оплачивает аренду на Сольце или Желязной. В результате заболевает вся семья, затем соседи по дому, улице, городу и стране; в итоге во время эпидемии умирают сотни детей, а их родители тратят тысячи на врачей и похороны.

А ведь это абсурд, явное недоразумение или сознательное преступление…

К чему ведет превозносимая всеми конкуренция? Она призвана регулировать цены, умерять аппетиты торговцев, служить панацеей от всех болезней современной свободной торговли. Но разве не очевидно, что торговцы неизбежно сталкиваются с необходимостью снизить качество товара, выдавая более дешевое за более дорогое! Значит – фабрики сукна из отходов, значит – чай, в котором можно найти что угодно, кроме чая, значит – гнилое мясо, поддельное молоко, крашеные конфеты, картонная обувь… и повсюду беспощадная эксплуатация работы человеческих рук.

А затем – синдикаты и трасты, сговор крупнейших пиратов от промышленности и торговли…

Сколько же сотен тысяч мелких торговцев не разбирается в собственном нищенстве! Эксплуатируя и обманывая, они сами не получают никакой выгоды, являясь лишь мелкими агентами крупных капиталистов. Это не более чем иллюзия самостоятельности; лавочка – филиал нескольких оптовиков, а лавочник – их бесплатный работник. Словно проклятие, влачит он свое нищее и грязное существование. Сколько жертв этого кровавого недоразумения обязано нам своим освобождением! Собственность являлась для них чудовищным бременем, а поступив на службу, они получили вожделенную свободу.

Продажа в кредит или в рассрочку себя не оправдала; у нас каждый покупатель имеет право взять ссуду и купить нужный товар за наличные. Продажа в рассрочку может осуществляться только под процент, иначе она невыгодна – слишком велик риск и слишком значителен возможный ущерб, чтобы их могли покрыть обычные проценты; значит, тот, кто платит, должен будет заплатить также и за чужую недобросовестность или нечестность. Широкое распространение продаж в рассрочку во всех торговых центрах не является свидетельством развития торговли, скорее это признак болезни…

Наш воспитанник может заняться не торговлей, а ведением бухгалтерских книг, он может работать на складе, в отделе оптовой торговли, наконец, в отделе закупок. Это и школа жизни, и практическая школа торговли. Многие торговые академии строят свою работу по образцу нашего отдела; однако как огня остерегаются они того, что является живым духом, организующим наше обучение. Школы любого рода до сих пор могли лишь постольку считаться идеальными, поскольку вооружали своих воспитанников средствами для обеспечения себя, и только наша школа дает им в руки орудие для борьбы за более совершенные формы существования для всего страдающего человечества.

Ферма

Когда более тщательные наблюдения убедили людей, что свежий воздух и физический труд зачастую лечат более эффективно, чем порошки и таблетки, люди зажиточные начали проводить в деревне два-три летних месяца. И поверили, что деревня вернет им здоровье: люди склонны верить в любую глупость, если кто-то достаточно решительно им об этом скажет, если это соответствует их убеждениям и отвечает желаниям.

Поэтому теперь считается, что дети могут без всякого ущерба для здоровья десять месяцев в году задыхаться в школьных классах, – ведь летом их вывезут в деревню. Отцы семейств могут изнурять себя бездумной и бессмысленной работой, потому что потом на четыре недели отправятся в санаторий. Прежняя жизнь – бестолковая и неопрятная – может продолжаться, лишь бы не делать решительных поворотов и не вносить кардинальных изменений.

Услужливые торговцы открыли сотни тысяч элегантных магазинов и бедных лавочек, где за большие деньги продают здоровье первого сорта – в элегантной упаковке, а за гроши – здоровье плохонькое, поддельное, завернутое в первую попавшуюся бумажку… И люди на это покупаются, верят… потому что всех с детства дрессируют таким образом, чтобы не думали, а доверяли, чтобы не искали сами, а верили на слово. Главное – закончить школу, получить должность, завести семью, отдать внуков в школу… Рано или поздно придет смерть, и смерть так называемой жизни и земных хлопот сменится смертью покоя и тишины…

Бог создал существительные, прилагательные и таблицу умножения, китайцу дал раскосые глаза, а Собескому – победу над неверными турками… У богатых больше забот, чем у бедных. Развратные девки предаются проституции, но за это их ждет суровое наказание… Честный и трудолюбивый человек всегда заработает себе на хлеб… Пребывание в деревне способствует здоровью…

Нет в нашей школе воспитанника, который некоторое время не работал бы на ферме или в мастерских. Некоторые делают это по совету врача, большинство же – по собственному желанию.

Всего нескольких недель достаточно, чтобы увидеть своими глазами то, что в дурацких фребелевских школах демонстрируют при помощи картинок и муляжей, что в так называемых хороших подготовительных школах изучают по книгам. Разве умение ухаживать за комнатными цветами менее важно для эстетического воспитания, чем история греческих скульптур? Знают ли люди состав молока, что в один голос твердят, будто оно «питательное и полезное»? Какая разница между пахтой и сывороткой? Что значит – удобрять землю, прививать растения? А многие ли видели собственными глазами столько раз описанную картинку, о которой вдохновенно твердят детям, – пресловутую палку, засунутую в муравейник?

Овощи и молоко с нашей фермы прекрасно продаются в городе, их ценят, охотно берут. Выращенные нами цветы украшают тысячи рабочих квартир. Наши питомники помогли засадить тысячи крестьянских садов. В течение первого десятилетия мы, при помощи наших воспитанников, сделали больше, чем всевозможные общества и частные благотворители на протяжении полувека.

Не то важно, что ферма наша выпустила десятки квалифицированных садовников и сельскохозяйственных работников, а то, что они не продались потом владельцам парков или частных предприятий, а стали инструкторами в местечках и деревнях, в народных школах и крестьянских хозяйствах. Наши инструкторы вооружены тоненькой книжечкой, но также и лопатой, ценником на навоз и привои, готовым планом и сметой работ, наконец, схемой договора, который неграмотный крестьянин может подписать тремя крестиками. Подписать, не опасаясь, что его обманут или начнут эксплуатировать.

В книжечке на полутора десятках страниц – не советы или рецепты, но десятки вопросов, связанных с теми проблемами, о которых крестьянин, возможно, слышал, возможно, читал, о которых он знает по собственным наблюдениям, над решением которых, возможно, ломал себе голову; кроме того – список вредных предрассудков, практик, используемых из поколения в поколение, но опровергаемых наукой; кроме того – немного статистики, касающейся достижений культурных стран, и, наконец, оценка возможности введения тех или иных усовершенствований в конкретном хозяйстве. Венчает же все фраза: «Если хочешь убедиться, приезжай на нашу ферму – сам все увидишь и услышишь». На последней, чистой странице инструктор сам вписывает: во сколько уходит поезд в Варшаву, сколько стоит билет, о какой улице нужно будет спросить прохожих, приехав в город, сколько стоит жилье и пропитание.

В результате сотни таких случайных учеников проходят через нашу ферму, работая некоторое время под руководством наших воспитанников. В обмен на работу они получают бесплатное жилье, содержание и одежду, право учиться и право голоса. И каждый непременно что-то корректирует, вносит какое-нибудь небольшое изменение или инновацию.

Наша маленькая книжечка-проспект – плод трудов сотен наших воспитанников и случайных учеников. Каждое ее слово родилось в результате проб и споров. Не нам пришло в голову добавить страничку с информацией о приезде кандидата на ферму, чтобы его можно было встретить на вокзале. Мы не знали многих предрассудков и наиболее животрепещущих проблем. Много раз читанный где-то совет, плохо понятый или недостаточно точно выполненный, отвращал своими результатами от дальнейших попыток и будил недоверие к научным завоеваниям – поэтому в нашей книжечке написано: «Приезжай и научись»: никаких письменных указаний мы не даем.

Наш музей и образцовое крестьянское хозяйство меняются и дополняются согласно каждому новому замечанию или пожеланию.

В процессе содержательных лекций ученик фермы узнает о том, как было раньше, как обстоят дела сейчас и к чему каждый отдел школы стремится. Все, что является образцом, – идеал лишь на сегодняшний день. Каждому суждено вписать свою страничку в развитие данной области знаний или производства. Сегодняшний плуг, улей, способ удобрения почвы, коровник, паровая мельница, абсолютно все достижения – это мостик от вчера к завтра. Такое-то воздействие оказало на жизнь человечества использование пара и электричества, этим мы обязаны станку, тем – железной дороге, вот так выглядела торговля вчера, а так выглядит сегодня. Столько мы вывозим за границу, столько получаем из-за границы. Далее – общества, кооперативы, аграрный вопрос, малоземельные и безземельные, деревня и город. И наконец, ликвидация неграмотности и обучение счету.

Большинство работ в каждой секции отдела выполняют наши несовершеннолетние воспитанники; решающее значение здесь, как и повсюду в школе, имеют компетенции – физические, интеллектуальные и моральные. Птицей занимаются дети из детского сада, они же много трудятся в саду. Шестилетние работники-помощники – не наше изобретение; мы последовали примеру, который дает жизнь, но самородные, сырые идеи снабдили ограничениями, диктуемыми наукой и заботой о благе ребенка. Во время своих скитаний по свету я одно время работал на большом чайном складе – упаковкой чая там занимались дети. И нужно было видеть, как они бросали на весы маленькие горсточки чая: каждая была точно выверена. Огромные горы чая таяли неправдоподобно быстро; десятки маленьких ручек брали по горсточке и кидали на бумагу, которую тут же выхватывала другая пара ручек, складывала и перекидывала третьей, которая пачку запечатывала. Так дети работали и продолжают работать по двенадцать часов в день, в духоте, дыша вредными испарениями. У нас дети за упаковкой масла, сухофруктов и сушеных овощей проводят не более часа, потом их сменяют другие; вскоре они переходят в отдел жидкостей – и уже через неделю точно знают, что такое кварта и литр молока или фруктовой воды, как прежде узнали, что такое фунт и килограмм масла или слив. Наш воспитанник не удивится, что фунт железа весит столько же, сколько фунт пуха; он легко поймет превосходство метрической системы; сам, собственными усилиями дойдет до того, что в сотне десять помещается десять раз; постигнет отношения работы человеческих рук и стальной машины; принципы стерильности не будут для него абстрактным понятием; он станет мыслить образами и поверит – потому, что сам видел и знает, что дела обстоят именно так, а не потому, что ему велели.

Здесь у старшего воспитанника есть коса, вилы, лопата, тачка – никто не выстраивается в ряд в душном школьном дворе, чтобы по команде наклоняться, поворачиваться и подпрыгивать на дурацких занятиях гимнастикой; каждое движение имеет цель и смысл, а время и качество работы контролируются динамометром и точными медицинскими данными.

Поэтому наши воспитанники любят школьную ферму, поэтому физический труд в их системе ценностей занимает свое почетное место. Работник отдела, требующего высоких интеллектуальных компетенций, искренне пожимает руку садовнику и называет его товарищем не в рамках договоренностей и спекуляций, а в силу глубокого убеждения. Здесь нет касс и не звенит презренный металл, здесь не увидишь бледную от голода толпу рабов – здесь наука распоряжается, человек бдит, земля дарует.

Здесь человек властвует над природой – и солнце ему повинуется.

Мастерские

Как наша ферма создана по образцу существующих сельскохозяйственных школ, так мастерские являются своего рода копией школ ремесленных. Однако они – часть целого, вписаны в него и одухотворены идеей жизни и общественного блага.

Как на ферме ученик быстро узнает на лекции, чем было, есть и – предположительно, согласно нашим сегодняшним взглядам, – должно являться сельское хозяйство, так в мастерских ученик узнает историю ремесел. Лекция дает общие представления и призвана пробудить желание разобраться в этом предмете более детально.

Вот несовершенные инструменты, которыми пользовались раньше; вот портреты изобретателей: так жили они сами, такое воздействие их изобретения оказали на развитие ремесел; для специализации в данном ремесле необходимо изучить то-то; в других странах есть то-то, у нас дела на сегодняшний день выглядят таким-то образом; ближайший этап в развитии ремесла там и здесь – такие-то; условия работы ремесленника такие – в Варшаве, такие – в провинции, такие – в деревне; столько-то стоит мастерская большая и маленькая; наконец, проблемы ремесленных касс, закупки материалов и гигиены в области того или иного ремесла.

Хочешь узнать более подробно обо всем или о чем-то конкретном – вот тебе список книг; не умеешь или не хочешь читать – отправляйся на такой-то этаж, и тебе прочитают или объяснят.

Затем новый работник осматривает здание мастерских, ему показывают, где он будет работать.

Прежде чем новичок переступит порог комнаты, инструктор зачитает ему несколько кратких правил поведения. Прежде чем занять указанное место, будущий ученик узнает еще несколько необходимых для работы деталей. Каждый инструмент имеет свое место, снабжен табличкой с названием на пяти языках и порядковым номером.

В каждой комнате есть дежурный, который заботится об отоплении, освещении, вентиляции и порядке; есть также кладовщик; есть, наконец, комиссия по проверке.

Работа ремесленной мастерской опирается на те же принципы, что и химическая лаборатория: здоровье работника, экономия времени и добросовестность. Отсюда расходятся по миру образцовые парты для народных школ, крепкие переплеты для книг, отлично сработанные орудия труда, образцы и модели – и тысячи предметов повседневного обихода.

Сколькими мелкими усовершенствованиями мы обязаны нашим мастерским! Наши ортопедические инструменты, пюпитры для организаций, столы для читален, автоматические краны для ванных комнат, полки для прачечных, переносные лавки, образцы палаток, переносные темные комнаты для фотографов, одеяла для больных, находящихся без сознания, слуховые аппараты для глухих и сотни других мелких, но важных изобретений – родом из ремесленного отдела нашей школы. Ледник, предмет роскоши, превратился в жестяную коробку, которая стоит двадцать-тридцать копеек. Мы упрощали, чтобы дать бедным то, чем пользуются богатые…

Говорилось, что принцип свободной конкуренции вдохновит человечество на множество изобретений: к ним, мол, будет подталкивать соперничество. Ложь! Всеми эпохальными открытиями мы обязаны творчеству гениальных бессребреников. А промышленность, точно паразит, оседлывала их и высасывала соки, безнаказанно жирея и перекрывая пути для распространения изобретений. Сколько миллиардов прибыли дала швейная машинка – и сколько сил потрачено на то, чтобы она оставалась дорогой и недоступной широким массам. А все открытия из области чистых знаний – разве капиталистическому строю мы ими обязаны? Дарвин, Пастер, Вирхов[96] – разве их вдохновляла конкуренция с биржевиками и фабрикантами? Сегодня они сами дают нам средства на дорогостоящее обучение молодежи. Нобель оставил нам наследство, а Берингу[97] фабрикант устроил лабораторию и торопит: «Ну что, все еще нет? Давай быстрее! Я ведь тебя мотивировал». Но эксплуататоры забирают миллионы людей, и запирают в тюрьмы фабрик, и гноят в застенках мерзких школ смерти, и не позволяют человеческому духу развиваться. Отпустите их на свободу – и будет трудиться весь мир, во всех без исключения областях. Пускай объединятся усилия десятков миллионов людей, а не каких-то тысяч сынков и десятков дочерей богатых торговцев и обеспеченных чиновников, кастрированных мертвыми школами. Пускай объединятся все живые умы всех живых людей, пускай бескорыстно, но с энтузиазмом и радостью соревнуются – не за миску похлебки, а за почетное место в рядах исполненных чувства собственного достоинства рабочих. И тогда вы поймете, чтó есть человек; а старческие лица приверженцев рабства зальет краска стыда.

И тогда не будет вершин, которые оказались бы недоступны гордому человеческому духу!..

Работник больницы понял, что ему необходим какой-то новый прибор, – он повязывает фартук, усаживается за токарный станок и трудится бок о бок со слесарем и токарем. Они помогают друг другу советами, каждый из них более опытен в определенной области, но работают они на равных, ибо стремятся к одной цели. На равных, потому что не думают о патенте на изобретение, которое непременно должно носить их имя и прославить на весь мир, не думают о том, чтобы во что бы то ни стало продать права на эксплуатацию изобретения фабриканту, который установит высокую цену и не позволит использовать открытие повсеместно, на благо всего человечества. На равных, потому что им наливают питательную похлебку из одного котла, не заставляют голодать и не презирают того, кто прочитал на три толстые книги меньше, но на чьих руках – мозоли от молотка и напильника и кто дает людям столько пользы, сколько составляет средний процент от вложенного в него природой капитала, требуя для себя взамен немного жизненного пространства, немного внимания, солнца, воздуха, пищи и уважения. Сегодня он работает в мастерской, но завтра, возможно, оставит ее ради высших целей, а может, сын его или внук проложат для человечества новые пути. Природа экономна – она обделила отца, чтобы тем щедрее вознаградить сына.

Час веры

Будь благословен, светлый час веры!..

Сегодня с восходом солнца скажет свое слово школьный колокол. Сегодня его голос будет звучать еще более победоносно. Иногда мы будим воспитанников возгласом: «За работу!» И они говорят: «О, как приятно было сегодня проснуться…»

Мы выбрали наш колокол из сотен ему подобных. Голос его чист и радостен.

Восходит солнце.

Тихие звуки утреннего пробуждения покачиваются на стальных крыльях. Многотонный колокол описывает круги, голос его постепенно затихает, звуки вибрируют, словно легкая рябь на воде, в которую бросили камешек. Многотонный колокол нетерпеливо дрогнул, вырвался из сдерживавших его оков и, удивленный, вглядывается в собственную свободу. Тонны металла, обратившись в звук, рассыпаются по округе, припадают к земле, взмывают вверх, разрывают воздух на сотни частичек, воздвигая из них скалы, высекая из них молнии.

А из открытых окон школьных спален доносятся пробужденные звуки утра. Словно веселые звуки трубы откликаются на мощный зов природы: «Проснитесь!» – «Мы проснулись!»

И дети, разрумянившиеся после сна, устремляются навстречу ясному дню.

В кажущемся хаосе нашей школы есть волшебная гармония. Двенадцатилетний мальчик бежит в сапожную мастерскую, а его ровесник – на занятия геометрией, одна их сверстница отправляется на кухню, помогать, другая – в больничную палату, мерить больным температуру…

Пускай вóроны сомнений предсказывают несчастья; я – верю, и вы, дети, верите вместе со мной.

Я вслушиваюсь в дыхание их мечтаний, вглядываюсь в решительное и согласное шествие их горячих устремлений – они осознают роль, которую сыграют на арене истории.

Жизнь ударяет мутной волной по зданию нашей школы – но ей не погасить пламенный столб нашей веры.

Великое дело рук моих! Переплавленная в гимн свободе боль моей жизни. Порой мне кажется, что я слишком мало страдал и поэтому сегодняшняя боль так мучительна…

На середине реки мальчик управляет лодкой; толкает суденышко против течения, в душе у него – благодарность воде, которая заставляет его удваивать усилия. Мальчику – шестнадцать, он пришел к нам с улицы. Месяц назад он написал в дневнике: «Я буду президентом Соединенных Штатов». И теперь учит три языка одновременно.

– Почему ты не хочешь остаться на родине? – спросил я.

– Потому что там будет труднее, но вернее победа. Там сражаются друг с другом две мощные армии; там не нужны уловки – нужна сила. Там нужен лидер, а здесь пока еще – жертвы.

За три года мальчик прошел все отделы школы, в каждом оставил заметный след своего пребывания. Если он не обнаруживал ничего, что можно было бы улучшить, то уходил после первого же дня. Случалось ему занимать три должности одновременно – и еще учиться, чтобы подняться выше. Есть в нем дьявольские гордость и упорство. Два раза он был осужден товарищеским судом за нарушение правил, но на третий вновь просидел в библиотеке восемнадцать часов, пока от усталости не потерял сознание. Снова предстал перед судом, сумел себя защитить – и раз и навсегда получил право делать то, что считает нужным. «Если бы не школа жизни, я бы пропал на каторге», – сказал он. Врач прописал ему отдых хотя бы в течение одного часа, и вот он толкает лодку против течения.

Его не сломают препятствия, не заставит свернуть с избранного пути женщина, он не продастся мамоне.

– Вы показываете мне тысячи жертв – покажите же злодеев.

Каждая речь его – приглушенная бессилием буря, – буря, дышащая гневом оттого, что еще не время.

Разожженный в нем великий костер Идеала не угаснет.

Тот, кто к нам приходит, – тот, если не уйдет раньше времени, покинет школу преображенным, а душой останется с нами.

Мать отдала сына учиться на столяра – только так и только на полгода. Она вдова, он – единственный сын, мать боится его потерять. Мальчик был слабым и забитым, когда мы отправляли его в деревню.

Вернулся он через неполных три месяца, взялся за работу – и мать взирала на свое дитя в страхе: уж не заколдовали ли его? Вернувшись домой, мальчик завоевал для нас боязливое материнское сердце – и вот они вместе снова постучались в школьные ворота, уже не ставя никаких условий. А еще через три года мать и сын – воспитанники школы – переселились в провинцию, чтобы нести людям свет и многоцветную песню о возможности счастливой жизни.

Это серые птички, невысокого, но прекрасного полета; нас это не удивляет, мы привыкли: сотни их пролетают через нашу школу и разлетаются по свету…

Как мало нужно человеческому духу, чтобы, сморщенный, пожелтевший от засухи, он снова зазеленел, набрался жизненных сил и красок, расцвел доверчивой улыбкой. Один воскрешающий дождь – и случилось чудо…

Миллионы полуголодных, озябших, задыхающихся в духоте, скованных бездумной работой, отравляемых ежедневно и ежечасно людей, людей истязаемых, унижаемых и оскорбляемых – и все же существует некое подобие общества, существуют даже некая иллюзорная гармония и даже некие вроде бы удобства, придающие жизненному болоту очертания культуры.

Сотни лет чудовищного рабства мысли – и все же мысль живет, несмотря на костры и виселицы; бредет, оставляя за собой кровавый след, преследуемая и затравленная, и с каждым дуновением свежего ветра снова разгорается гордым, светлым пожаром творческого усилия. Все же существует наука, накапливаются знания; подведем итог героических метаний – и видим, что не все нужно разрушать, возводя храм знаний: тут обломок строительных лесов, там яма под фундамент или фрагмент добротной стены. Так что вскоре работа пойдет веселее.

Мертвая школа на протяжении десятилетий опустошала детские умы, преступно обкарнывала детские души, сознательно и последовательно убивала каждое самостоятельное устремление, каждый порыв юного вдохновения, в зародыше уничтожала каждое зерно будущего свободного ростка; но из этой школы все же выходили люди – правда, немногочисленные, – которые стряхивали с себя грязную пыль мертвых знаний и шли навстречу жизни.

И несмотря на всю силу их духа, сколько же в них покорности, наивности! Сколько смирения и легковерности. Этих людей прошлого лишили всего, что составляет жизнь, их живые души и тела держали в темных могилах, веля верить, что они живы, – и они верили.

Их сковывали кандалами мертвого труда от колыбели до могилы, у них отбирали все, что дает лучезарная улыбка жизни, у них отнимали детей, насиловали жен и дочерей, разрушали семьи, над ними издевались так, как только умеет издеваться бездушное безмыслие, – и при этом велели верить, что так желает Бог. И они верили – что так желает добрый и справедливый Бог.

Им велели ненавидеть таких же несчастных и обездоленных братьев только за то, что те носят другие имена и словами другого языка называют свой черный хлеб и черную долю, – и они ненавидели.

Им, наконец, велели верить, что они ненавидят добровольно, что они сами виноваты, если дела плохи, что они по собственной воле отдают своих дочерей в публичные дома, – и они верили. И вера эта столь глубока, что труднее всего убедить их в том, что они ошибаются.

Милые, порядочные дети прошлого, с вами у нас больше хлопот, чем с сегодняшними детьми, – потому что глаза ваши уже не так хорошо видят, слух подводит, а мысль проложила глубокие борозды, по которым она способна брести лишь в двух направлениях, туда и обратно, – и утратила желание и способность делать усилие, чтобы выбраться из узкой колеи и оглядеться по сторонам.

Как вы неловки, как смешны, как ущербны…

Светлый, чистый час веры, ты говоришь, что достаточно дать миру эти несколько тысяч подлинных людей, что достаточно этих немногих подлинных людей подмешать в гущу мертвых душ, бледных и неподвижных, что достаточно тех, кого воспитали и воспитают несколько школ жизни, что их достаточно, дабы подтолкнуть мир к новому пути, – и я тебе верю.

Так будь же благословен…

Ломбард

Против ломбарда при школе яростно восстало «здоровое» общественное мнение. Заставить нежную детскую душу столкнуться с институцией жестокой, грубой – значит подвергнуть ее серьезной опасности. Детская душа может преждевременно заледенеть, очерстветь.

Через ломбард непрерывным потоком протекают бесконечные заботы маленького человека. Те, кто вот-вот утратит почву под ногами, кто лишь последним усилием воли держится на поверхности, кто отчаянно защищается от призрака окончательного фиаско, кто угасающим взором смотрит вслед гаснущей искре надежды, – все они приходят сюда, чтобы, может, в последний раз с гордо поднятой головой обратить в деньги вещь, инструмент, сокровище – но не тело, не совесть…

Я вижу немало общего между больницей и ломбардом. И туда и туда человек приносит нечто ценное, то, с чем он не хочет расстаться навсегда, что хотел бы снова получить, когда возникнет такая возможность, когда обстоятельства будут более благоприятны, когда… Разум умолкает, остается одно лишь чувство. Вернется ли из больницы отец, который зарабатывает на всю семью, вернутся ли из ломбарда инструменты ремесленника либо швейная машинка… А если не вернутся?

Наш отдел по сбору сведений посещает все те семьи, которые вовремя не внесли платежи по процентам. Каждый продаваемый нами на торгах предмет имеет свою историю. Над судьбой мертвого инструмента поднимается бледное зарево судьбы всей семьи, выбитой из равновесия чужой жадностью и злой волей, собственным легкомыслием, мимолетной неосторожностью или даже просто мелким недоразумением.

Многими сотнями длинных историй мы обязаны этому отделу, множество бесконечно важных жизненных документов мы получили благодаря ему.

Перед нашими воспитанниками стоят две задачи: они должны собрать фактический материал и убедиться в том, что семье нельзя помочь каким-либо иным способом.

Мы отыскиваем дремлющие силы, пробуждаем их к жизни. Сколько самоотверженных проповедников нашей лучезарной веры мы обрели таким образом!

С изумлением мы спрашиваем, почему они сами не нашли к нам путь. Беспомощные – они не умели его найти, многократно обиженные – не доверяли, стыдливо прятавшиеся в толпе – утратили веру в ценность собственного «я».

Женщина, изморенная голодом, по шестнадцать часов в сутки, склонившись над столом, шила галстуки, не догадываясь, что в душе у нее именно столько доброты, сколько необходимо, чтобы ухаживать за больными. Мужчина, сражавшийся с нечестностью конкурентов, не знал, что у него достаточно сил, чтобы стать их лидером. Мы приводим их к себе, заблудившихся на путаных дорогах жизни, позволяем перевести дух, набраться сил и доверия – и, чудесным образом обретая чутье, они находят свой путь – эти взрослые воспитанники нашей школы, эти старые дети, обездоленные мачехой-человечеством.

Как мелок сегодняшний, с детства предоставленный самому себе в водовороте жизни или старательно от нее отодвигаемый человек. Никто его не опекает, никто в момент кризиса не подаст руку помощи, никто не укажет дорогу. Он блуждает во мраке, бродит по кругу, бросаемый из стороны в сторону любым дуновением жизни; бродит беспорядочно, бессмысленно, без разумной и направляющей воли. Столько ценных сил потрачено зря, столько редких и ценных красок духа утеряно безвозвратно.

Хаос, а зачастую вроде бы и сознательное вредительство. То, что для одного было бы спасением, даровано другому, для которого представляет собой яд. Мозг, истощенный интеллектуальной работой нескольких поколений, вынужден – в этом одном – взять передышку, чтобы в следующем вновь обрести ловкость, вдохновение, силу. Но нет, мы впрягаем бесценный, хрупкий, нежный мозг в работу, которая приводит его к банкротству. И наоборот – мозг свежий и созревший для активного труда бросаем на пустоши, где он дичает и, бесплодный, погибает.

Все сегодняшнее человечество – результат величайшего исторического недоразумения, и страдают – сами не зная за что – тысячи миллионов живых существ…

Наши анкеты – это не только столбики цифр, но и яркие картины живой реальности; отсюда их поразительная ценность.

Поездка по стране

«Я не помню» – это значит «в мою память насильно вдолбили ненужную информацию».

Ученики сегодняшних школ ничего не помнят: ни истории, ни географии.

Наши ученики помнят все, а мыслят не названиями, но картинами.

Через месяц мы отправляемся в путь. Эта поездка – летний отдых, заменяющий пятьдесят два воскресенья, отмеченных в календаре красным, – вихрь счастья. Каждую свободную минуту наши воспитанники проводят в комиссиях, где разрабатывают маршруты и технические детали путешествия.

Десять групп по тридцать-пятьдесят человек. Каждый ученик выполняет в своей группе строго определенные функции. Итак: фотограф, ботаник-коллекционер, минералог, историк, старшие по палаткам, повар, конюхи, кассир, закупщик провизии.

Репетиция установки и сборки палаток, ориентировочный план лагеря. В том, что касается передвижения, моделей полевых кухонь, мы ориентируемся на армию. Там все тщательно и целенаправленно проработано.

Ласковый, щедрый дождь праздничного настроения!

Мы отправляемся в путь под звуки музыки, под развевающимися знаменами нашей школы, мы проходим величественной процессией по городу – парами мальчики и девочки. Город удивленно смотрит на нас. За каждой группой следуют телеги с вещами.

Мы прощаемся и расходимся, каждая группа в своем направлении.

У каждого свой маршрут и свой блокнот.

Как ориентироваться на карте и что записывать – научили на лекциях и собраниях.

Первая остановка, первая ночь в лагерной палатке. Кухня двигается впереди отряда. Два всадника занимаются закупкой молока и хлеба.

Остановка в местечке. Разворачиваем выставку для здешних жителей, через два часа – игра для детей и праздник высаживания деревьев, вечером – лекции и чтение с живыми картинами. Мы навещаем квартиры и дома, разговариваем с людьми, заполняем небольшую анкету. Врач в своей палатке дает медицинские консультации; кто-то из местных соглашается обратиться в больницу. Эти сведения передаются в больничный отдел школы. Консультации юриста…

Жители дают согласие на то, чтобы мы выкопали колодец и в течение года взимали плату за воду. Мы пришлем им проект.

Зерна брошены – мы отправляемся дальше. Жители прощаются с нами доброжелательно-удивленно, – так дикари провожают научную экспедицию, которая не ограбила, не эксплуатировала, отнеслась по-человечески, оставив по себе добрую память, подобную светлому сну. Столько они слышали дурного об этих людях – выходит, ложь…

Обогащенные опытом, мы вернемся сюда через год. А может, еще в этом году какая-нибудь из следующих групп окажется здесь же.

В чем секрет нашего успеха? Как нам удается огромную работу выполнять за несколько часов? Почему мы умеем сразу увидеть, охватить, познакомиться и подружиться с жителями, оживить их, пробудить, развлечь и научить, а для себя собрать столько полезного материала?

Потому что воспитанники наши не сидят за мертвыми страницами книг, потому что научены смотреть, спрашивать и говорить. Потому что учились беседовать с одним человеком, потом с тремя, потом с большой семьей, с целой аудиторией – и сегодня уже умеют разговаривать с местечком, завтра обратятся к городу, а потом вступят в интересный и важный диалог с властями государств, со всем миром.

Смотреть, спрашивать, отвечать на вопросы – это содержание жизни, это содержание нашей новой педагогики…

Мы живем тысячами сильных впечатлений. Это пение на восходе, спокойный отдых в тени старого леса, тяжелая работа в местечке, стопка фотографий, сеяние зерен творческой мысли, фабрика, луг…

Встреча с группой наших братьев, короткие отчеты, короткий обмен мнениями: вы видели одно, а мы – другое, вы сделали это, а мы – то.

Прощаемся, и снова каждый идет своим путем.

А после возвращения домой – сколько нас ждет живой работы, чтобы весь собранный материал классифицировать, аннотировать, обработать и использовать! Ничто не должно пропасть, каждый документ, каждая мелкая деталь жизни одного человека, заброшенного в глухомань, вдали от железных дорог и трактов, – ценны и необходимы.

Сетью своих перемещений мы покрыли большой кусок родной земли, наши лучи достигли сотен людей.

Как они все несведущи, как неумелы, боязливы – ни решительного желания, ни мощной мысли.

Несчастные!..

Больница

…Когда Церковь была еще настолько могущественна, что имела возможность под угрозой наказания приказывать не в аду, после смерти, а в тюрьме жизни, – она позволяла ученым размышлять о природе, но не позволяла в нее вглядываться.

В мрачных и темных залах с низкими сводами, вдали от солнца и зелени, среди серых стен, покрытых паутиной, над пожелтевшим свитком пергамента, в мертвой тишине, одинокий, холодный, словно каменный саркофаг, юноша готовился занять то место, которое позволит ему распоряжаться жизнями людей.

Румянец на его лице представлялся учителям грехом, радостный возглас – преступлением, а гордо поднятая голова – явным свидетельством ереси. Зажми уши худыми ладонями и читай едва различимые значки на ветхой бумаге, а потом опустись на колени, закрой глаза и размышляй.

Не удивляйся, что с эпидемиями, опустошавшими деревни и города, люди хотели бороться при помощи поста; что безумных сжигали на кострах; что за больными ухаживали руки несчастных, но добрых невест Христовых. Как раз в это время открыли действие отвара петрушки, ромашки и липового цвета.

Врач был тогда или философом, или обманщиком.

Когда Церковь утратила свою силу, а государства окрепли, они стали смотреть сквозь пальцы на то, что естествоиспытатели имеют собственные мысли, о которых ничего не говорится на страницах Священного Писания.

Тогда рядом с врачом, который был шутом при господском дворе, появляется первый врач-естествоиспытатель. Но он знал лишь несколько тайн, переданных ему вчерашним днем, и верил в тысячу предрассудков и ошибок прошлого. Каждую из тысячи ошибок ему предстояло собственным тяжким трудом разбить вдребезги, убедиться, что в ее окаменевшей скорлупе нет живого зерна, и бороться с теми, кто продолжал верить.

Этот тяжкий труд продолжается до сумерек вчерашнего дня, которые мы переживаем еще и сегодня.

Однако…

…перелистнем страницу книги истории.

Ослабли могущественные некогда государства. И тени их мощи не осталось. Исчезла вера в голубую кровь потомков старых родов. Рассыпался в прах очередной исторический миф. Мир завоевал новый император, подчинивший себе все материки и народы, невзирая на моря и океаны, так что теперь он один – непобедимый самодержец. Имя ему – биржа, армия его – золото.

И знания оказались предметом купли-продажи, ими начали торговать по рыночной цене, измеряя в метрах и килограммах, подобно сукну и рису.

И вот в сумерках вчерашнего дня вырисовывается новый врач – чиновник и купец. Кое-где можно еще заметить припозднившихся философа или шута, но на них уже поглядывают недоверчиво.

А врач-человек – где же он?..

* * *

На протяжении двадцати лет сумеречная школа вчерашнего дня учит будущего врача читать черные значки на белой бумаге, а затуманив его зрение, притупив слух, усыпив утомленный разум, – бросает внезапно в пучину сложнейшей жизни, – жизни, в тысячах направлений расходящейся от неведомой нормы.

Эта школа так ценит звучание слов, что живого человека показывает будущему врачу лишь изредка, не позволяя слишком приблизиться и только объясняя, в какой таблице можно о нем прочитать, что о нем написали и сказали, чего ему не хватает, согласно другим таблицам, которые были или будут созданы, – а может, создаются сейчас, но не здесь. И живой человек превращается в крошечную точку на огромном памятнике, сложенном из трупов людей и трупов книг.

Эти последние подавляют, подчиняют себе юношу, который обладает уже и страстями, и вредными привычками, который уже не бескорыстен и самоотвержен и уже задушил в себе насущную потребность действовать, – захлестывают волной новых слов, ослепляют молниями чужих красок и чужого пламени – и наконец приказывают:

– Ты врач, иди же и лечи людей.

Врач подходит к больному и смотрит, удивленный:

– Это не книга, оно двигается. Что же мне с ним делать?

В книге все было объяснено, одно дополняло другое, каждое слово стояло на своем месте, знакомое и понятное. А тут нечто новое, подвижное, если и книга, то написанная на единственном языке, оставшемся для юного врача иностранным, – языке жизни. Ориентируясь на десять понятных слов, он должен прочитать всю страницу; это он, может, еще бы и сумел, ведь его учили математике, и он умеет решать задачки. Но из этих десяти три слова друг другу противоречат.

И врач беспомощно опускает руки.

На помощь ему тут же приходит опытный самоучка:

– Вот две условные истины, которых тебе должно хватить до гроба.

Но что здесь ложь, а что правда?

И врач узнает, что правдой является и то и другое, просто его лишили самой ценной, самой плодотворной половины жизни.

* * *

Юристам живых людей вчерашняя школа и вовсе не показывает.

* * *

И когда банкротство школьной системы сделалось очевидным, заговорили о ее недостатках и изъянах, – но ведь недостатки можно восполнить, а изъяны ликвидировать. Здесь же следует все разрушить до основания.

* * *

Больница так срослась с нашей школой жизни, что, ликвидировав ее, мы бы безвозвратно уничтожили все здание. Страдания тела столь тесно связаны с жизнью, что без больницы нет и быть не может общего образования. Проглядеть эту истину могла только совершенно слепая школа мертвой бумаги, ленивого созерцания, бессмысленных сказок и умственных шарад. Больница учит видеть и из увиденного делать выводы, требует вдумчивого действия, непрерывной творческой работы мысли – и контроля над своими мыслями. Действовать решительно, разрешая мелкие сомнения и стремясь к тому, чтобы для них не оставалось места! Больница – это прекраснейший учебник естествознания и социологии; истины, которые он провозглашает, нельзя опровергнуть, вопросы, которые он задает, писаны огненными буквами, от обвинений его нельзя отмахнуться. Нет такой области жизни, которая под его мощным давлением не приняла бы форму очевидной, четко сформулированной проблемы, ясной и животрепещущей.

Нет воспитанника, который не прошел бы через то или иное отделение больницы, нет такого, чье мировоззрение она бы кардинально не изменила; многие остаются здесь надолго или навсегда.

Ученик нашей школы, переходя из приемной консультации или из читальни в приемную «Скорой помощи», попадает в знакомую ему по его собственному прошлому среду живых людей, ищущих помощи. Ученик, который из кухни или столовой при мастерской переходит в кухню или столовую больницы, опять-таки обнаруживает привычные условия труда; дежурство в больничной палате только некоторыми деталями отличается от дежурства в спальне интерната. Кто ловко готовил овощное пюре и молочную кашку в яслях, тот, оказавшись в аптеке, легко поймет, как делается лечебная мазь. Снова только последовательность действий, более или менее сложных, шагов, требующих все большей ответственности.

Те, кто считал работу несовершеннолетних в больнице ужасным экспериментом, забыли, что наш несовершеннолетний воспитанник интеллектуально и морально более зрел, чем не только работники больниц, но и тот молодой медик, чья голова полна абстрактных теорий, но пуста в плане жизненного опыта; они забыли, что жизнь больницы, как и любая другая, – это тысячи действий: от мелких – прочитать газету слепцу, поправить подушку паралитику, вложить кусочек льда в рот лихорадящему больному, сменить повязку, подать ножницы, банку, стакан воды – до сложнейших, требующих тщательной подготовки и научных знаний; они забыли, что тот, кто является не зрителем, но активным работником больницы, познает всю необъятность радостных чувств; наконец, они не знали, что ребенок, попадая в больницу в роли пациента, всегда становился активным и бескорыстным помощником для окружающих (в «Годах скитаний» я описал маленького глухонемого мальчика Чарльза, ангела-хранителя всей больничной палаты).

Если подросток способен справиться с акробатикой логарифмов, то он тем более поймет, почему у находящегося под его присмотром больного посинели губы, отекли ноги и прослушиваются шумы в сердце. И с каждым днем будет учиться различать звуки кашля, оттенок кожи пациентов, научится слышать каждый вздох, терпеливо смотреть и внимательно вслушиваться. И с каждым днем будет переходить от задач более простых к более сложным, будет видеть, как каждая проблема разветвляется, усложняется, затрагивает целый ряд родственных, разрастается вширь, вглубь и ввысь, запутывается, ускользает от нашего сознания… И здесь, как и повсюду, от того, что есть (а следовательно, уже познано, а следовательно, легко может быть перенято), будет дозревать до познания того, чему лишь предстоит быть исследованным. И никогда его дух не исказит разлагающая бактерия догмы.

Согласно принятой в школе системе, мы классифицировали все действия «Скорой помощи», аптеки, палат всех отделений – исходя из физических, моральных и интеллектуальных компетенций, требующихся для выполнения каждого, – и эта система не подвела нас, как не подводила и раньше.

Сегодняшняя больница, столь бесконечно далекая от совершенства, уже своим бюджетом превосходит масштабы, приемлемые для города и гмины, – и нет другого пути решения этой проблемы, кроме как переименовать больницу в учебное заведение. Но этого очевидного решения, как и множества других, не хотят видеть.

Если врачи работают в нашей больнице, как правило, только восемь месяцев в году, а взрослые воспитанники – шесть месяцев, чтобы, поработав в других местах или в других отделах школы, получить те необходимые для развития импульсы, которых не дает больничная палата, то несовершеннолетние работники меняются еще чаще. В отделениях больницы, требующих особенного нервного напряжения, время непрерывной работы еще более ограниченно, особенно для молодежи.

Если санитара из отделения для умалишенных через месяц переводят в другое отделение, то лишь затем, чтобы он мог прослушать дальнейший теоретический курс по психиатрии, после чего вернуться к работе уже на более высоком уровне, а позже – стать инструктором. Если он через два месяца покидает больницу, чтобы принять участие в поездке по стране, то затем, чтобы потом, восстановив душевное равновесие, опять-таки вернуться к работе и лучше понимать больных, поскольку за это время он и увидит, и услышит, и передумает много нового. А если он не вернется, то потому, что найдет то, что больше отвечает его склонностям. Если взрослый человек только тогда способен добросовестно и охотно работать, когда видит, что поднимается по ступеням духовного развития, то тем более это касается молодежи.

«Я вырос интеллектуально и морально настолько, что мне доверили настолько ответственную должность» – вот единственная награда, самая ценная.

Если мы не хотим, чтобы человека одолела усталость, нужно ежедневно давать ему что-то новое и значимое, чтобы он чувствовал, что двигается вперед.

Отделение для венерических больных требует необычайно высоких компетенций, социализации такого уровня, который может дать только многолетняя последовательная подготовительная работа с разнообразным жизненным материалом. Тот, кто не начинал с попытки убедить посетителя читальни вытереть ноги или вымыть руки, – тому вряд ли удастся убедить проститутку начать систематическое лечение. Кто не научился в школе для умственно отсталых детей, для глухонемых и слепых терпению и основам дидактики, тот никогда не сможет стать учителем…

Вот несколько записей из тетрадей наших воспитанников.

1

«Я сегодня встретил своего пациента. Помню, как его душил кашель, как ему не хватало воздуха и сил, чтобы словами выразить свое желание. Он мог лишь слабым движением руки показать, чтобы ему дали кислород. Я вызвал инструктора: через три минуты синева губ прошла, дыхание стало спокойнее – больной прикрыл глаза, уснул. После того, что я увидел, я не имел права не разобраться в том, что такое кислород. Этому мелкому случаю я обязан тем, что нашел свой путь. Вот уже четвертый год я работаю в химической лаборатории при аптеке. Я не вижу всех тех, кому наши лекарства приносят облегчение, но достаточно и этого одного».

2

«Когда через неделю я вернулся к нормальным людям, у меня было ощущение, что я из темницы вышел на солнце, душу переполняла благодарность, что природа так чудесно уравновесила ресурсы человеческого духа. Я ощущаю в себе всю полноту сил для борьбы за то, чтобы заставить уважать право человеческого духа на полноценное и радостное развитие».

3

«Я люблю мою школу для умственно отсталых – люблю этих взрослых людей, в которых мысль едва теплится: тем ценнее для меня легкое облако их улыбки, что оно так редко, так вымученно. Бедные, сколько волшебных возгласов изумленного человеческого разума для них останется недоступными. Сам застегнул пуговицу и ждет похвалы: справился с такой трудной и важной задачей. Я уже не сумел бы работать среди нормальных людей, этих заносчивых богачей, столь щедро одаренных природой. Мои хорошие, мои ни в чем не повинные! Весь их грех – что отец был нищим или мать пьяницей, что за ними плохо смотрели в детстве и они выпали из колыбели, что мозг их слишком мал и в каком-то его уголке притаился шрам, что-то омертвело».

* * *

Нашу школу обвиняли в том, что она воспитывает целые отряды людей с непостоянными устремлениями и поверхностными знаниями, что наши воспитанники слишком легко переходят из одного отдела в другой, без всякой системы, без плана, что они слишком легко получают отрывочные знания в той или иной области – из отдельных занятий, лекций, популярных брошюр. В обычной школе преподаются – согласно разработанному плану – предметы, которые ученики забывают быстро и безвозвратно, а важнейшую, самую значимую информацию черпают… из газет. У нас же ученик, постоянно устремленный вперед, должен постоянно и углубленно восполнять пробелы в знаниях, иначе он не получит должность, которую ему, пока неготовому, хочется занять; а если бы он ее и получил, то жизнь его мгновенно отбраковала бы.

Непостоянство стремлений – лишь видимость. Наш воспитанник, учась постоянно, а следовательно, не теряя времени, одновременно ищет тот угол зрения, который более всего отвечает его склонностям: получая «общее» жизненное образование, он «дозревает» до специализации в одном направлении. «Дозревают» одни раньше, другие позже – но лишь в редчайших случаях настолько поздно, как это бывает в государственных школах…

Здесь не место перечислять те научные труды, которые подарила миру наша школа жизни.

Новенький

В деревне новенький: он учится умываться, одеваться, застилать кровать, чистить одежду и обувь, обслуживать себя за столом, узнает, что такое школа жизни, знакомится с планом занятий. Одновременно он получает самое общее представление о том, чем занимается каждый из отделов школы. Это не мертвая наука, по рисункам и муляжам, – наш деревенский лагерь выстроен и живет по образцу школы жизни; здесь тоже есть библиотека, мастерские, ферма, больница; отсутствует всего несколько отделов, и если о них новичку пока только рассказывают, то он знает, что увидит их через две недели, через десять дней, через неделю, завтра.

Приехавшему из деревни новому воспитаннику выделяют место в столовой и кровать с тумбочкой в спальне. Вместе с инструктором он идет в класс, где слышит продолжение лекции, прерванной вчера в деревне: о разделении города на районы, об улицах, о нумерации домов и квартир. Сегодня, однако, он узнает также, каков план на два ближайших дня; узнает, в каком отделе будет работать, почему и как долго, чтó посетит сегодня в самой школе и за ее пределами, в городе.

Сегодня он работает в интернате; ему предстоит выполнить ряд действий низшего порядка, то есть самых простых, не очень ответственных и легко контролируемых. Самый короткий срок – пять дней, по часу в день. Минимальный срок растет по мере того, как ученик добровольно выражает согласие осваивать деятельность более сложную и ответственную.

Бегло познакомившись с интернатом (который новенькому уже знаком по деревне), со столовой, узнав план на сегодняшний день, ученик отправляется на дежурство.

Ему предстоит час дежурить в коридоре интерната на этаже, где расположены классы. Здесь он встречается с другим учеником, который, давая ему пояснения, одновременно передает свои обязанности.

– Вот ключ от кладовки, где находится: все, что нужно для увлажнения и подметания пола, тряпка для ванной комнаты, полотенца, таблички с названиями предметов для классов и т. д. На двери висит листок со списком этих предметов и указанием места каждого из них.

Вот список действий, которые в течение часа воспитанник должен выполнить:

1) увлажнить и подмести коридор,

2) вытереть раковины и краны,

3) поменять полотенца,

4) поменять таблички на дверях классов,

5) открыть классы за три минуты до начала занятий,

6) проветрить их в течение Х минут (в зависимости от времени года и т. д.),

7) передать дежурство следующему ученику, сообщив ему обо всех неполадках.

Теперь инструктор поручает новенького члену комиссии по сбору данных. Вместе они выходят за пределы школы, и новичок по дороге на практике учится искать адреса. Они посещают две или три семьи, собирают информацию; новый ученик с интересом прислушивается к разговорам – беседам воспитанника школы жизни с самой жизнью.

В тот же день он посещает некоторые другие отделы школы, вечером смотрит спектакль, а затем пишет отчет о первом деятельно проведенном дне в новой среде…

Не опасайтесь, мы не перегружаем новенького впечатлениями: во сто крат больше он получил бы их во время игры в индейцев, чтения сказки о волшебнике или слушая о Сотворении мира на уроке Закона Божьего. Не опасайтесь также, что он почувствует себя одиноким или оробевшим в новой среде: он уже знаком с ней по деревенскому лагерю, а кроме того, моментально находит общие интересы с товарищами, стоящими на таком же уровне интеллектуального развития, – со стоящими же выше знакомится пока пассивно, наблюдая за их работой…

Завтрашний день будет отличаться от сегодняшнего тем, что дежурство в коридоре новенький проведет самостоятельно и, если возникнет желание, займется другой работой в спальне, в кухне или в столовой интерната.

На пятый день новый ученик уже выступает в роли инструктора, передавая свои первые обязанности новому коллеге. За эти пять дней он познакомился с фермой, с мастерскими, с самыми разными областями деятельности, видел целый ряд работ, выполняемых товарищами, и пока смутно ощущает, что туда или сюда хотел бы вернуться: рассмотреть и расспросить поподробнее, а может, и самому попробовать.

– Что это такое? Зачем? Почему?

На каждый из этих вопросов он получает краткий и исчерпывающий ответ человека, который знает, – знает, потому что сам этим занимается, а не слышал или прочитал. Новенький понимает, какой путь можно выбрать и сколько нужно пройти по этому пути, чтобы суметь самому взяться за привлекшую его работу.

И медленно, осторожно он берет на себя те или иные обязательства. Медленно, потому что правила ограничивают количество выбранных одновременно должностей, а осторожно, потому что опыт показывает юному работнику: не следует слепо доверять первому впечатлению – оно бывает обманчиво, а взятые на себя обязательства придется выполнять.

Какая школа учила этой важнейшей, подлиннейшей правде жизни – что за мелкое упущение, минутное упоение расплачиваешься годами, десятками лет страданий; какая школа, скажите, учила этой премудрости постепенно и последовательно?

Каждого ученика чутко сопровождает мысль врача-педагога. Диагноз духовного и физического состояния, поставленный новичку в деревне, дополняется здесь ежедневными отчетами и самого ученика, и всех тех, с кем он работает в течение дня. Нет необходимости спешить и навязывать ему советы и указания – пускай блуждает и ищет; просто нужно внимательно следить, чтобы в решающий момент прийти на помощь.

Опыт показал, что сначала раз в десять дней, а затем раз в пять воспитанник должен посещать врача, – мы поначалу думали, что наоборот, и именно так поступали в первые годы существования школы.

С каждым днем ученик все лучше ориентируется в окружающей действительности, врастает в новую среду, освобождается от опеки своего руководителя, которого заменяет теперь ряд инструкторов – специалистов из разных отделов школы. Постепенно расписание заполняется занятиями, в которых новичок из зрителя быстро превращается в работника, из слушателя – в учителя, потому что пассивная роль надоедает и хочется попробовать собственные силы.

Теперь перед ним выбор: связать себя на долгое время с деятельностью низшего порядка – или как можно быстрее получить знания, необходимые для выполнения работ порядка более высокого.

Именно поэтому, хотя никто никого не заставляет, обучение письму, орфографии, каллиграфии и счету занимает столь же важное место, как в любой другой школе: просто все происходит гораздо быстрее и осознаннее. Поэтому интересные дополнительные занятия по общему развитию пользуются успехом: они позволяют отдохнуть после работы.

Есть и должны быть умы менее и более ценные, но никто первых не презирает и не терзает, а вторых – не развращает восхищением и наградами. Каждый делает то, на что он способен, – и, добросовестно выполняя свою работу, все пользуются одинаковым уважением.

Даже если бы мы поверили в ту очевидную ложь, что дети пролетариата – личности духовно менее ценные, чем дети буржуазии, то и тогда было бы преступлением заставлять их жить в подвалах впроголодь. А ведь дела обстоят именно так.

Дети нашей школы – это дети рабочего народа, а сколько они дали умов прекрасных, богатых, совершенных…

Газета, издаваемая школой, содержит объявления обо всех вакантных должностях и краткую информацию о каждой из них. Кроме того, ученик может найти там расписание занятий, лекций и собраний на каждый день и заранее все для себя спланировать.

Нет в нашей школе преступлений и проступков, потому что из деревни приезжают уже здоровые дети, а все потребности этих здоровых детей школа удовлетворяет, предоставляет им условия, способствующие их нормальному развитию, не оказывает давления, внимательно выслушивает все желания и вовремя принимает меры, дает интересную, разнообразную работу, а также возможность здорового отдыха. Суд нашей школы рассматривает только один вид дел – мелких недоразумений между учениками, причем только среди младших, и то крайне редко. Единственное наказание – требование, чтобы виноватый извинился, или временный запрет на работу в коллективе. Однако такого ни разу не случалось – ссора всегда оказывается недоразумением, которое быстро разъясняется.

Таким образом, огромная машина плавно движется вперед, без потрясений, без отклонений в сторону – что за чудесный прогноз на будущее свободного, освобожденного, радостного человечества!

Столовая. Дом рабочих

Мы уже сегодня общество: ищем друг друга. Ищут, однако, и животные, чтобы спариваться, более сильный зверь ищет более слабого, чтобы его сожрать или отобрать у него добычу, а слабый бежит от него, прячется. Человек тоже ищет человека лишь затем, чтобы что-нибудь у него украдкой отнять. Мы не обмениваемся равноценными услугами, ничего не строим общими усилиями, всем руководит случайность – случайность рождения, доброй или злой человеческой воли, открытия… короче, всего.

Вопрос получения пищи стоит в нашем обществе на том же уровне, что и у животных; по утрам самец и самка выходят на охоту и приносят пищу потомству; а если им это не удастся, потому что они слишком ленивы, или больны, или эгоистичны, то потомство умрет от голода.

Какой прогресс мы наблюдаем, если говорить о проблеме питания нашего цивилизованного человеческого общества? Те же самые вонючие кухни, которые существуют у самых диких народов, когда жизнью одного человека жертвуют, чтобы накормить четверых. Четвертая часть человечества! Нет, у нас, конечно, есть еще тысячи и сотни тысяч столовых, молочных, кондитерских, ресторанов – предприятий, созданных для того, чтобы как можно более дорого продать как можно более дешево закупленные и как можно дешево произведенные продукты питания.

Пьянство, азартные игры и разврат свили себе теплое гнездо там, где люди могли решить одну из самых важных социальных проблем. И здесь, как и повсюду, конкуренция не влияет на цены в смысле уменьшения жажды предпринимателей получить как можно бóльшую прибыль, а ведет к подделке товаров, к деградации вкусов публики, к эксплуатации. Львиную часть доходов получает из сего мутного источника государство, которое на эти средства содержит армию и строит дурные школы…

Так же плохо, если не хуже, обстоит дело с другой важной общественной потребностью – жильем. Здесь звери счастливее людей, поскольку обладают ценным правом устраивать себе собственными силами собственные лежбища и укрытия. Вопрос жилья превратил в сказку так называемый семейный очаг. Каждый большой городской дом и почти каждая деревенская изба являются сегодня большим интернатом, и говорить открыто о том, что там происходит, означало бы навсегда положить конец легенде о святости так называемой неделимой семьи.

Ответом на выявленные нашим отделом столовой и дома для рабочих факты и обнародованные проблемы стал призыв строить народные кухни и устраивать новые колонии для рабочих. Это такая малость в сравнении с масштабом вопроса, который мы поставили перед власть имущими!

Пока мы не обеспечим всех людей хлебом, крышей над головой и возможностью духовного совершенствования, не стоит предаваться иллюзиям, будто мы заслуживаем право называться человеческим обществом.

Если паровозу, машине, станку дать меньше угля, воды или масла, чем нужно, – паровоз, машина, станок тут же остановятся. Если ребенку дать меньше, чем нужно, воздуха и еды, ребенок сможет выполнять действия, связанные с жизнедеятельностью, но ослабеет и будет хуже развиваться. Если он ежедневно тратит десять единиц энергии и две откладывает про запас, экономит, укрепляется ими, растет, значит ему требуются двенадцать единиц энергии; однако если мы дадим ему всего десять, он будет тратить девять, а расти за счет одной – то есть расти медленнее и хуже: его легкие, сердце, печень, почки, мозг окажутся слабее к моменту завершения периода развития и начала периода равновесия.

Дальше. Если на удовлетворение потребностей зрелого организма требуются двадцать единиц энергии, а человек получает только шестнадцать, – недостаток четырех единиц придется покрывать из запасов, придется экономить силы, то есть хуже работать и восполнять это отсутствие легко сгораемым материалом – водкой. Государства прогрессивные тем отличаются от отсталых, что в них больше больниц для умалишенных и чахоточных. То есть мы играем в странную игру: даем пожару разгореться, а когда он посягает на наше имущество, тогда, тратя массу сил и средств, начинаем его гасить.

Отсталые государства не заботятся даже о больницах, полагая, что матери наплодят им новых рабов. И странно, что в речах депутатов парламентов не слышны эти простые истины: больниц не напасешься, мы обанкротимся.

* * *

В столовой воспитанники учатся не тому, как выдавать тарелки с супом в обмен на талоны, в доме для рабочих они учатся не тому, как выписывать квитанции: как и в других отделах школы, они учатся из увиденных живыми глазами фактов делать живые выводы – и лишь тогда тщательно углублять их теорией, которую дает наука.

Количество единиц, необходимое для поддержания жизни, то есть механизмы, регулирующие все наше существование, определяющие всю нашу деятельность – физическую и интеллектуальную, механизм сжигания энергии ради всевозможных проявлений жизни, – обо всем этом не ведают не только широкие массы, но и подавляющее большинство врачей.

Насколько же убоги методы исследований в этом направлении, как слабы усилия по их совершенствованию, как ничтожны результаты практических исследований.

Все знают, что человек должен дышать и есть, потому что иначе быстро умрет, все знают, что он должен есть достаточно, иначе ослабеет и заболеет; но закрывают глаза на то, что человек – машина, которая точно так же перерабатывает жиры, белки и углеводы для строительства зданий и создания шедевров, как паровой двигатель перерабатывает силу сгорающего тепла в движение, то есть в работу.

Потому что мы не умеем связать увиденное с прочитанным; потому что жизнь и книга для нас существуют порознь; потому что школа учит нас тому, что с жизнью никак не связано; потому что нас никто не научил «верить» книге. Как утреннее «Отче наш» нисколько не связано с распорядком дня, потому что ни Царства Божьего мы не ожидаем, ни грехи не прощаем, так «Отче наш» физиологии или химии или физики – ни одной буквой не влияет не наши действия и мысли. Там религия – тут жизнь, там физиология, а тут – опять же – жизнь. Два мира, земля и луна, школа и двойки, экзамены, дипломы, должности, протекции, повышения, премии, театр, вечерняя газета, жена и дети…

Ученики нашей школы видят нити, которые связывают завтрак рабочего с толстой книгой, стоящей на четвертой полке библиотечного шкафа, и удивительной машиной, полной трубочек, реторт, винтиков и указателей, рассчитывающих количество и качество вдохов и выдохов, выделений и прочего.

Поэтому они не забывают, поэтому выучивают назубок и своим проверенным жизнью знаниям доверяют.

Научный отдел

Что бы сказали люди, изобрази художник на огромном полотне такой пейзаж: все предметы одинаковой величины и все на первом плане? Дерево, камень, трава, белка, песчинки и солнце – все в два локтя высотой, в локоть шириной, яркие пятна на черном фоне. У дерева одинакового размера ствол, ветви и листья; нос белки такого же размера, как хвост, тело и лапы. Никаких пропорций и никаких законов перспективы.

Это было бы творение умалишенного.

А ведь именно в виде такого пейзажа подается сегодня молодежи наука. Сведения не подразделяются на более важные, первоочередные и дополнительные, менее и еще менее важные, на то, что нужно помнить так, как всю жизнь русские дети помнят басни Крылова, а французские – Лафонтена, и то, что помнить следует условно, – скорее, надо знать, в какой книге эту информацию можно найти, если она понадобится.

Этот огромный труд классификации всех достижений науки и всей накопленной информации выполняет общими силами наша школа и будет им заниматься, пока жива.

Старая школа требует: кто немедленно не запомнит подробности Пунических войн, тот безвозвратно потеряет год жизни. Жизнь требует: кто не лечит сифилис, тот потеряет целое десятилетие жизни и погубит десятки других жизней. На пейзаже знаний безумного художника действия авантюриста, действовавшего две тысячи лет назад, займут столько же места, сколько одна из наиболее животрепещущих и актуальных проблем сегодняшнего дня…

Ученик наш сталкивается с фактом: сизые губы больного. Чтобы объяснить ему причину, нужно коротко рассказать о строении сердца и легких, кожи и слизистых, кровообращении, составе крови и химии дыхания, жизни. Какие-то детали он уже постиг на ферме, в интернате или в читальне. Почему мы открываем окна в спальнях, зачем удобряем землю?

– Мы знаем… Мы предполагаем… Пока не знаем…

Учебники мертвых школ никогда не предполагали, никогда не признавались, что мы чего-то не знаем, а если и признавались, то редко и себе под нос, при этом никогда не добавляя, что мы стремимся узнать и непременно узнаем. Отсюда тупая вера в догмы, которая парализовала все творчество, инициативу, самостоятельность молодежи.

Наш воспитанник, переходя от разрозненных фактов, от тысяч подмеченных деталей к теории, к их классификации, переживает все безграничное наслаждение великих мастеров синтеза – переживает высокий экстаз Дарвина и Маркса, Коперника и Вирхова, Канта и Пастера.

Из хаоса вырисовывается прекрасный мир!

Общество наконец согласилось, что школа жизни воспитывает здоровых, уравновешенных, эффективных работников. Однако оно не в силах уразуметь, каким образом ученик нашей школы может за год пройти всю программу государственной гимназии и сдать экзамен. Это делают те немногие наши выпускники, кому необходим официальный аттестат. Как это было бы возможно, не развивай наша школа память своих учеников?

Наивные люди! Если в мозгу есть специальный центр памяти – как плачевно он выглядел бы в тех случаях, когда вы беретесь за его развитие.

* * *

Научный отдел нашей школы, изолированный от гомона жизни, не утрачивает связи с целым.

Мы построили его в стороне, богато украсили, увили зеленью, огородили решеткой.

Мы допустили ошибку.

Наши мастерские существуют во всех отделах школы – гомон жизни им не помеха. Только немногочисленные наши воспитанники на некоторое время скрываются в уединении.

Мы хотели создать для принцев духа царские мастерские, дать им еще больше света и пространства, больше удобства, чем того требует нормальное развитие, хотели подчеркнуть наше преклонение перед ними и их трудом.

И там воцарился холод средневековых монастырей – несмотря на свет и роскошь.

И оказалось, что наши историки предпочитают работать в общей библиотеке, естествоиспытатели и техники – в общих мастерских.

Хотя наши исследователи черпают факты для своей работы из книг, им требуется окружение живыми людьми, которые будут пользоваться результатами их трудов.

Ученик наш не может быть ученым, не будучи одновременно учителем. Он должен знать, что кто-то интересуется его работой и продолжит ее, он должен видеть последователя, чтобы быть уверенным в том, что не умрет, и слушателя, чтобы не чувствовать себя одиноким.

Так создаются элитарные школы – богатые сплоченностью и напряжением духа.

В нашей школе – сотни школ, и как многочисленна та, что насчитывает шестерых учащихся!

Слишком много вопросов предлагает жизнь, слишком разнообразны оттенки человеческого духа, чтобы за одним столом могли пировать большие компании. А ведь именно пиром является каждая теоретическая работа – работа на будущее – в то время, когда сегодняшний день еще требует хлеба и хлеба…

И есть ученики, которые, несмотря на все это, не вписываются ни в одну из тысяч ячеек нашей школьной сети, которые выбиваются из каждой из тысяч программ – и творят, или ищут, или только мечтают о собственном, туманном, неопределенном, далеком. И даже этих немногих школа наша не делает неудачниками. Если они не дают ничего реального, то в любом случае дарят свои мечты. В их мистическом ожидании чуда мы найдем элементы собственной души и – собственной уверенной дорогой пойдем дальше.

У нас есть свой Фламмарион, есть свои математики, но нет неудачников.

Развлечения. Народный дом

Вопрос развлечений и отдыха был так же мало исследован, так же случайно и спорадически рассматривался, как все прочие проблемы; было лишь известно, что на этой потребности человеческого организма, как и на всех остальных, можно зарабатывать, – что с успехом и делалось. Как репродуктивные потребности использовались для создания домов явного и тайного разврата, так и потребность в развлечениях удовлетворялась при помощи игорных домов, душных театральных будок, глупых романов, изготовляемых центнерами и печатающихся из номера в номер в дешевых газетах, скучных и бездумных танцполов, модных санаториев, диких цирков и зверинцев, развратных пристанищ несчастной музы. Повсюду оглупление алкоголем было направлено на то, чтобы одурманить сознание публики и подарить ей иллюзию веселья.

На балах девки и бабы безудержно поливали себя духами, при помощи которых фабриканты – руками потных работников – подражали запахам живых цветов, стискивали себе печень и кишки, чтобы этим мучением и преступлением перед природой добиться соответствия выработанным торгашами и обманщиками канонам красоты, обнажали дозволенное традицией количество квадратных сантиметров кожи, посыпая ее пудрой, завивали каждые несколько лет волосы в новые трубочки и иероглифы – и, словно средневековые безумцы, кружились в горячем кубе зала или топтались туда-сюда в такт музыке, имитирующей волнение золотой нивы или размеренный скрип пружинного матраса.

А мужчины то и дело отходили в сторону, чтобы принять еще дозу табаку и, вытирая пот со лба, прикинуть, чье приданое захапать и с кем, не подвергая себя риску получить по морде, провести пару любовных ночей.

Так развлекались целые поколения несчастных угнетателей, и ради этого трудились бесконечные толпы несчастных угнетаемых.

Проклятие чудовищного недоразумения тяготеет над человечеством, и врагами его называют тех, кто хочет противопоставить этому проклятию свою мощную волю.

Развлечением для нашего ученика является то, что он сменяет работу в больничной палате на труд на пашне, а отдыхом – то, что он оставляет торговый зал и час проводит в астрономической обсерватории, химической лаборатории или прозекторской, – то есть смена видов деятельности, среды, получение новых впечатлений. Вынужденным работать в существующих условиях, среди людей испорченных и не подготовленных к нашим реформам, – мы даем им также освященные традицией развлечения. Но помимо этого – и наши собственные, единственные в своем роде лекции.

Рассказ об истории своей жизни счастливых, оздоровленных нашей школой людей. Рассказ фанатичного приверженца какой-либо идеи о своих взглядах. Рассказ о причудливой истории предмета, оставленного в нашем ломбарде. Рассказ о том, как была задумана некая работа. Рассказ о том, что пока остается неизвестным в той или иной области знаний.

И тысячи людей устремляются к нам, чтобы получить эти впечатления, и питаются роскошью нашей богатой ими жизни.

Десятки лодочек, которыми управляют наши ученики, перевозят гостей воскресных развлечений на Остров и – удивленных, растроганных, взбудораженных верой в будущее, трепещущих радостью мечтаний – в сумерках привозят обратно; и вот уже исчезают в узких городских улочках наши случайные спутники по ощущению, что эта школа воспитывает других людей, которые сильнее, лучше и счастливее, которые принадлежат к иному, новому поколению свободных граждан, независимых работников.

Кто скует кандалами дух, если тот привык брататься с черной тучей бури и ясными лучами солнечного дня? Кто поработит мысль и заставит ее пресмыкаться, если с детства ее отчизной был гранит величественных вершин? Кто прикажет верить в ложь разуму, если тот постиг азбуку истин десятка областей жизни?

На самом деле – как печальны эти люди, идущие по художественной галерее, смотрящие на увешанные картинами стены – и не любящие ни одной из них, потому что полагается любить все. Печальны те, кто вынужден обожать тысячи мелодий, потому что так принято, кто должен пройти сто узких дорожек, а потом, утомленный, выбрать одну и брести по ней до гроба.

В нашем лесу жизни каждый прокладывает собственный путь, имеет право сойти с него, имеет право двигаться медленнее или быстрее, имеет право вернуться на покинутую полянку, которая оставила добрые воспоминания, имеет право на широкий и неограниченный выбор собственного пути и на совет, подкрепленный опытом и теорией серьезного наставника. И поэтому наши воспитанники не ощущают усталости от работы как таковой и не нуждаются в развлечениях.

Плавательный бассейн и гребля позволяют выплеснуть накопленную и не израсходованную в работе энергию.

Наши исследования в области детских игр не раз подтверждали гипотезу: эти игры являются или желанием изменить условия деятельности, или поиском новой информации – неосознанной жаждой подняться на более высокий уровень интеллектуального развития, или потребностью разрядить мышечную энергию, которая душит, не имея выхода, или дурным азартом, почерпнутым от окружения, стремлением занять место лидера и подчинить себе ровесников – потребностью власти.

Когда мы трясем перед глазами младенца блестящим предметом или стучим у него над ухом погремушкой, он не «играет», как нам это представляется, а внимательно следит за предметом, словно исследователь, который трудится над решением таинственной задачи, который наблюдает неизвестное явление, готовясь из отдельных искр понимания сложить светлое и гармоничное целое.

Последняя глава

Просматривая свои записи, я ищу последнюю главу и не нахожу ее. Бесконечной будет моя работа, ибо бесконечна жизнь, и приблизительной, ибо не может быть другой, так как она отвечает на тысячи вопросов в сотнях тысяч областей этой жизни. Любая энциклопедия уже спустя год требует дополнений, а каждые несколько лет – кардинального пересмотра, изъятия устаревших истин, переименования их в достойные внимания этапы вчерашнего дня, связующие его с днем завтрашним.

Напрасно я ищу последнюю главу, – это все равно что задаваться вопросом: когда будут заложены последние камни в фундамент нового здания нашей школы или разобраны строительные леса последних школ жизни – первых за всю историю человечества, которые заслуживают носить священное имя народной школы?

Воспитание воспитателя

Порочные дети дошкольного возраста

С детьми от трех до пяти лет я впервые встретился в летнем лагере два года назад[98]. Группы малышей составляли часть лагеря для школьников. Поскольку проблема интернатов семейного типа[99] живо меня интересовала, я решил изучить отношение старших к младшим, а также привлечь их к помощи и посмотреть, какова она может быть. Ведь в бедных семьях такая помощь практикуется. В Доме сирот, которым я заведую, я стараюсь использовать помощь подростков в работе с маленькими[100].

Однако наблюдения мои пошли в совершенно другом направлении. Сразу бросились в глаза некоторые детали сосуществования малышей в одном коллективе. Поначалу я оценивал отрицательные и положительные стороны характеров с точки зрения будущего. Вот этот или эта лет через пять станут похожими на моих таких-то. Этот – тихий, беспомощный, сосредоточенный. Тот – подвижный, деятельный, самостоятельный. Этот – уступчивый, тот – маленький хищник. Волчата и ягнята. Побеги благородные и сорняки. Дети-подкидыши и дети запущенные. Много недоразвитых или с отставанием – физическим и умственным. Круг интересов в целом небогат: жалобы, споры, надоедливые требования. «Он у меня отобрал, описался, разорвал, намусорил». И: «Дай, дай, хочу!» Лишь спустя некоторое время внимание – у некоторых – переключается на цветы, бабочек, жучков. На фоне детей пассивных отчетливо выделяются дьяволята. Где они – там слезы, крики.

(Помню в детстве клетку с обезьянами в зоологическом саду. В этой клетке держали вместе маленьких обезьян и ежей. Когда обезьянки нежились на соломе, еж подкрадывался и колол их. Они в ужасе вскакивали, вопили.)

Таких – не больше трех-четырех из сорока. Но где они ни появятся – непременно постараются испортить другим хорошее настроение, ту атмосферу, которая воцаряется среди малышей, играющих с песком, с палочкой, с листиком, с чем угодно, – когда минуты просто сменяют друг друга и ты почти слышишь, как тихо, спокойно дети ничего не делают, а просто растут. (Кто долгое время работал с детьми, тот непременно ощутит близкое родство растительного и человеческого существования.) Злость, которую невозможно объяснить логически. Не отсутствие интереса, а явное стремление нарушить, испортить. Другие что-нибудь построят – а этот ловким, хитроумным движением разрушит, ударит и отберет, швырнет в глаза горсть песка. Смотрит и улыбается. Оглянется – не видит ли воспитатель – и ущипнет, ловко, неожиданно стукнет – и пойдет дальше. В лесу, на просторной полянке – походит в раздумьях вокруг или сядет и выбирает. И вот уже решительным шагом направляется к очередной жертве.

Заметок я не делал – не было времени. Несколько запомнившихся кадров. Сидит в лесу тихий одиночка, вдали от всех. Шагах – взрослых – в тридцати от других детей – дальше никому отходить не разрешается. Держит шишку – перекладывает из руки в руку – улыбается – рассматривает. Водит пальцем по шершавой чешуе. Сосредоточенность, удивление, изучение. Злюка его заметил. Обходит так, чтобы зайти сзади, по дороге спотыкается о корень – больно, хромает. Но решительно идет к цели, вырывает шишку, дважды бьет по лицу, шишку швыряет на землю, прячется за куст. Обиженный тихо плачет.

Группа из четырех-пяти детей. Сидят кружком. Поют. Спустя мгновение – крики, хаос. Ущипнул, пнул, ударил. Сторожиха бежит на помощь. Агрессор стоит – брови нахмурены, голова опущена. Смиренно ждет наказания. Или – готов протестовать, отразить нападение, защищаться. Суматоха, вопли, буря.

Это происходит в солнечный летний день на просторной территории, где внимание может привлечь сотня интересных деталей. Всё словно бы призывает к согласию, мирному сосуществованию – при этом легко уединиться. Что же делается зимой, в тесных комнатах? Как бы копились там страдания, как нервно реагировали бы взрослые, вынужденные уживаться с человеком злобным, жестоким, вынужденные терпеть его бандитское поведение… Мне безразлично, насколько очевидные преступные наклонности маленьких хулиганов являются врожденным качеством и насколько это агрессия приобретенная. Отдельный вопрос – как это лечить, сколько времени понадобится. Ясно одно: таких детей следует отделить от коллектива, изолировать. Они отравляют атмосферу, заражают. Эта психическая скарлатина требует специального присмотра, особых условий, тщательного и профессионального изучения. Этих детей нельзя смешивать со здоровыми. Нельзя – иначе все дети интерната для дошкольников могут войти в жизнь нравственно сломленными духовными калеками. Добавлю, что среди этих «бесноватых» есть и сексуальные извращенцы. Жалобы на приставания малышей к малышам я неоднократно слышал от наиболее чутких воспитательниц фребелевских садов. Вблизи – наблюдал нескольких воспитанников детского сада в своем интернате. В одном случае потребовались долгие месяцы (да что там – годы!), чтобы затянулись раны, нанесенные в раннем детстве. Я не имею возможности оценить метод Марии Монтессори, но огромная ее заслуга в том, что она обратилась к возрасту, когда, казалось бы, детям достаточно присмотра первой попавшейся няньки.

Смешно говорить о необходимости создания пенитенциарных или исправительных учреждений для пятилетних преступников. Но вот порочных детей более старшего возраста следует помещать в медицинские учреждения. Было бы хорошо, существуй такие и для самых маленьких. Ведь это те, кто совершенно беспомощен, сам себя защитить не может, и взрослые тоже – не могут, не умеют, не знают, как себя вести, и практикуют исключительно метод шлепка и запирания в темной кладовке.

Воспитатель-защитник

Правильный принцип – забота врача о больном, обреченном на смерть. Правильно примирить его с Богом при помощи священника. Врача не интересуют моральные качества пациента. Я помню тяжелую ночную операцию – закоренелого преступника пырнули в живот ножом. По телефону был вызван хирург-ординатор, организована помощь. Выздоравливал он долго. На меня (тогда студента) этот случай произвел сильное впечатление, очень вдохновил. Вот если бы воспитатели прониклись духом бескорыстной заботы по отношению к порочным детям! Обеспечить сегодняшний день – чтобы он был спокойным и умиротворяющим, а о будущем пускай заботятся те, кто отвечает за безопасность общества. Я буду вновь и вновь защищать именно этот принцип – вопреки тому, что принято твердить о будущих членах общества, будущих гражданах. Кто хочет перепрыгнуть через детство, сразу оказаться в отдаленном будущем, – непременно промахнется. Священник игнорирует мгновения земной жизни в сравнении с вечностью, отделяет Божью милость от суровой справедливости, восстанавливаемой человеком. В этом есть глубокий смысл.

Правильно – вызывать в суд эксперта-психиатра. Не ждать, пока наука сумеет дать точные указания. Эксперта вызывают, чтобы он вместе с судьями попытался разобраться в том, что произошло. Было одно громкое дело, когда в защиту моральных устоев выступил человек, в юности обвиненный в краже, а затем в убийстве. Если бы я, воспитатель, защищал его, то опирался бы на тот факт, что в ранней молодости этот человек хотя и украл, но уже понес суровое наказание. Во время судебного заседания ему много лет спустя со всей жестокостью напомнили о мелком проступке из далекого прошлого, и именно этот проступок несправедливо расценили как компрометирующий (мол, от человека, преступившего закон, нельзя ждать, что он станет защищать нравственность). Я, воспитатель, постараюсь сказать словами обвиняемого: «Судьи, я убил не человека, а воплощение трагедии собственной жизни. В юности я совершил кражу. На мои плечи лег весь груз беспощадного правосудия. Я понес наказание. Мало того – на мне осталось пятно. Я поменял фамилию, отрекся от себя. Вынужденный скрываться, трепетал, что рано или поздно все раскроется. Серая однообразная жизнь работника армейской амбулатории была для меня мукой. Я едва сдерживал свою упрямую, а может, и порочную натуру. Носил тройные кандалы: совершенное правонарушение, скрываемые наклонности, которые я немыслимыми усилиями держал в узде, и военная дисциплина. И вот я изо дня в день читаю в газетах, что крупный преступник купался в достатке и почестях, а когда наконец дольше скрывать его преступления стало нельзя, то судебную машину запустили осторожно и бережно, чтобы не дай бог не обидеть его и не оскорбить и в результате – я содрогался при одной мысли об этом – освободить. А я? Подросток – за украденные портки – был осужден безжалостно – и на всю жизнь».

Точных данных у меня нет, я лишь пытаюсь угадать. Могу ошибаться, однако считаю, что истину следует искать в совершенно иной плоскости. Ибо знаю, что такое ребенок с дурными наклонностями – беспокойный, порывистый – и что такое его тяжкая борьба с самим собой.

Еще одно дело. Казнь «Рыжего Янека». Диагноз ясен: человек отсталый, взятый в оборот бандитом[101], который помыкал им и эксплуатировал; машина, выполнявшая приказы того, кто сильнее. В газетах говорилось, что приговор был вынесен отчаявшемуся и беспомощному, словно овца, ведомая на заклание, недоразвитому существу. Насколько ощутимее была бы воспитательная польза от процесса, исследуй кто-нибудь детство преступника и предостереги родителей детей, легко поддающихся дурному влиянию, что именно на таких охотно кладут глаз главари банд, потому что их, пассивных, легко использовать в своих целях.

Еще одно дело. Ученик убивает директора[102], потому что тот велел ему постричься. Нет, здесь скрывается какая-то тайна, которую только воспитатель может извлечь на свет божий. Все было не так. Это же абсурд. А что сделала пресса? Трусливо и беспомощно преуменьшила. Не осмелилась дать напрашивавшийся заголовок: «Злодей и дурак», «Убийца и болван». Если все это правда, то именно так следовало оценить убийство самоубийцы, следовало высмеять преступника и унизить, чтобы он не стал для молодежи героем. Я спрашиваю: как могло случиться, что подобную личность так долго никто не сумел распознать? Школа (во главе с ныне покойным директором) скрывала бандита или сумасшедшего – и дорого за это заплатила. Ради общего блага газетчики отказались от сенсации. Однако не будем предаваться иллюзиям. Это случай не единичный, и если молчать, то молчание будет делаться все более громким. Максимум – святоши заявят о деморализации общества.

В том, что целые области жизни являются для юристов неизведанной территорией, убедил меня подробный и добросовестный труд Эттингера[103] «Преступник в свете антропологии и психологии». Приведу лишь один пример. Эттингер говорит: «Можно решительно утверждать, что женщина никогда не допустит, чтобы ее изнасиловали». Что за наивность?! Отсутствие учета тех многочисленных фактов, когда воспитательница или опекунша сама соблазняет мальчика (а часто и заражает дурной болезнью), и незнание раннего периода созревания, когда мальчики нередко подвергаются растлению! Не потому ли среди жертв сегодняшней несовершенной криминалистики так много лиц неуравновешенных, что уравновешенные действуют достаточно ловко и в результате им удается не только избежать наказания, но даже скрыть сам факт преступления? Неужели женщина, готовящая пищу, не найдет возможности отравить ее таким образом, чтобы человек умер «естественной смертью» от воспаления почек или аневризмы сердца?

Адвокат выстраивает линию защиты, старается разжалобить судей и вразумляет публику, но и он, и прокурор толкуют лишь о финальной или промежуточной главе повествования. Эксперт исследует сегодняшнее состояние ума обвиняемого. О прошлом же говорится в редчайших случаях. А я спрашиваю: как преступное действие созревало на протяжении многих лет, какими запутанными и тернистыми путями двигалась душа, прежде чем попала в западню? Есть, конечно, еще и духовник. Он может узнать секреты приговоренного. Это огромный, многовековой фонд человеческого опыта. Но материал недоступный, скрытый за тайной исповеди.

Помимо защитника, разбирающегося в параграфах писаных законов, я требую присутствия на суде воспитателя, разбирающегося в меандрах законов неписаных.

Существуй в то время специальные школы, может, «Рыжего Янека» бы и не расстреляли.

Я понимаю, какие здесь возникают трудности. Обвиняемый захочет разжалобить суд подробностями детства, станет описывать злую судьбину и свои мытарства, наконец, соврет – проверить ведь трудно. Однако трудно – не означает невозможно. Найдется товарищ по парте, приятель, с которым лазили в чужой сад. Сколько ценного материала получили бы из судебного отчета педологи и социологи! А сколько указаний и предостережений – пассивная и невежественная масса родителей! Сколько повседневных картин, виденных во дворе, в коридоре, на площади и на рынке, мгновенно всплыло бы в памяти!

Если приговор призван не быть местью, если тюрьма должна стать учебным заведением, то я хочу стоять рядом со своим воспитанником во время последнего экзамена, – не только чтобы его поддержать, но и чтобы проконтролировать себя самого: это я совершил ошибку, не сумел предвидеть или, предвидя, избежать последствий.

Не стану упорствовать. Если идея неудачная, пускай так и останется на бумаге. Если она где-то уже была реализована, просто у нас об этом не знают, – рано или поздно информация всплывет. Однако я бы хотел услышать компетентный голос юриста. Я не разбираюсь в работе суда, это чуждая для меня область. Если я позволил себе взять слово, то лишь потому, что, будучи воспитателем и работая с самыми маленькими детьми, понимаю – и думаю об этом с печалью, – что в будущем кто-то из них, возможно, предстанет перед судом. Существует, говорят, криминалистическое общество. Не стоит ли посвятить одно из его заседаний дискуссии на эту тему?

Мы имеем право и даже обязаны принимать участие в судебных процессах. Нас терзает навязанное нам молчание.

Неисправимые

Задача больницы – вылечить. Согласен, во многих случаях – только улучшить состояние. Задача интерната – исправить воспитанника. Согласен – только довести до той степени равновесия, чтобы при наличии благоприятных условий подросток выбрал путь, приносящий обществу пользу, а не вред.

Туберкулез залечен, но в плохой квартире и при плохом питании болезнь вернется и будет развиваться.

Следовательно, помочь пациенту изменить условия существования. Следовательно, дать воспитаннику профессию, способствовать тому, чтобы он нашел возможность жить честным трудом. Следовательно, указать дорогу, которая помогла бы избежать гибели. Флот удовлетворяет тягу к бродяжничеству; мальчика со склонностью к жестокости можно направить на бойню. А может, наоборот – лучше оградить от искушения?

Удастся или не удастся?

Дополнительный момент, играющий важную роль, – хочет ли пациент быть здоров? Какую цену он готов заплатить за исправление? Откажется ли больной от водки, танцев, спорта – того, что ему вредит? Без его согласия и участия ничего не выйдет.

В обеспеченных семьях нередки торг и система баллов. Мы даем тебе такую-то сумму на карманные траты и развлечения, а ты не воруй, уйди из дурной компании. Живи достойно.

Мы знаем, что обычно требования постепенно возрастают, а договоренности нарушаются. Исправительное учреждение располагает ограниченными средствами и влиянием, оно не может платить за возрождение человека к жизни слишком дорого. Научит ремеслу, поможет найти работу. Но надолго ли воспитанник там задержится?

Нужно осмотрительно расходовать средства и вкладывать капитал времени, энергии, наличных лишь туда, где есть шанс добиться успеха.

Существует ли перечень болезней, расположенных по степени нарастания страданий, чтобы легче было сориентироваться? Избежать разочарования?

1. «Преступник» – потому что несчастен и всеми покинут. Подкуплен, запутан. Словно бездомный пес, шел за тем, кто пообещал накормить. Добропорядочен, когда никто не велит ему нарушать закон, когда нет необходимости прибегать к опыту прошлого, чтобы нелегально добыть необходимое. Безнравствен, когда под чужую диктовку преступает закон, потому что другого выхода нет. Добросовестный представитель преступной профессии.

Преступному сообществу выгодно таких нанимать: в этой области тоже востребованы люди надежные, умеющие подчиняться.

Прогноз положительный.

Исправился?

Нет. Скорее, спасен, словно был извлечен из воды или из волчьей пасти.

Не такие ли – предмет гордости (незаслуженной) одержавших видимость победы успешных исправительных заведений?

Потому что в неуспешных воспитанники предаются прежним порокам и заражаются новыми.

2. «Преступник», потому что легко поддался искушению. Его влекут новые впечатления, развлечения. Ему противопоказаны скука и однообразие.

Если в предыдущем случае интеллект роли не играл, то здесь он имеет решающее значение.

Дурака, обладающего некими собственными устремлениями, труднее использовать с выгодой для общества (но одновременно он и менее привлекательный союзник для преступного мира).

Деятельный, рефлексирующий, активный мог бы совершать преступления, однако может согласиться и на борьбу с проступками. Найдет применение в тюремной системе, в криминальной полиции. Если обладает способностями к обучению, может сделать карьеру и в области торговли.

3. Скандалист. Порывистый. Раздражительный. Нервный. Его с детства избегали сверстники, он вырос в неприязни к тем, кто спокоен, уравновешен. Его привечают и даже выделяют те, кто рассчитывает использовать для своих делишек его интеллект, инициативу, смелость.

Бездомный и духовно оголодавший, он пойдет за первым, кто не оттолкнет, не станет презирать. Деятельный член или даже главарь преступной банды.

Если бы я писал не так коротко, то этой категории пациентов следовало бы уделить особое внимание.

Безусловно излечимые, но неприкаянные, они могут служить мозгом и мышцами преступного мира.

Мстители, идейные враги медлительной и фальшивой организации «морального» мира.

4. Угрюмые союзники.

Плохое самочувствие как результат телесных недомоганий (головные боли, астма, кожный зуд, экзема), может, эпилепсия, энурез, уродство, увечье… в общем, любой изъян.

Основываясь на теории комплексов неполноценности (Адлер[104]) и исследованиях Кречмера[105] (недостаточно известных), можно было бы детально описать патологию и терапию таких личностей.

Сознательно или несознательно: «Я несчастен. В мире царит несправедливость. Я ищу союзников и свои амбиции применяю там, где такие же отверженные борются за свое право на жизнь и радость».

5. Отравленные недоверием, бунтующие против ближнего – главного человека их раннего детства. Травмы, необязательно сексуальные.

Излечимы: надо проявить доброжелательность, добрую волю, дать пример (искренний), удовлетворить их тоску по справедливости и доброте, утешить. Направить.

Заставлять, ломать, исправлять насильно – значит разъярить. Опасно даже пытаться ускорить процесс исправления.

Этих, пожалуй, больше всего боятся бесчестные воспитатели. Они не верят на слово; сначала должны увидеть своими глазами, лишь затем доверятся. Оттолкнут, почуяв подвох.

6. Весельчаки-пародисты. Мир и жизнь в шутовском колпаке. Непокорные, беспокойные, артистичные. О них догматик-воспитатель скажет так:

«Прежде всего нужно объявить войну пороку, делающему невозможной любую серьезную работу. Это то, что я называю „клоунадой“ в классе. Порок этот чреват тяжкими последствиями не только для самого шутника, он мешает работе других детей, необычайно осложняет задачу учителя и неизбежно – если кому-нибудь не удастся с ним справиться – приводит к изоляции ученика от коллектива, чего, впрочем, такие дети, безусловно, заслуживают» («О воспитании детей в интернате для мальчиков» аббата Симона).

Не выносят авторитетов, серьезности и пафоса. Торжественного выражения лица. Прыснут в только им понятный момент.

Разберись: рисует он, а может, поет или танцует. Может, это будущий автор кабаре, юморист, великий комедиант.

Конфликтует с законом весело, случайно, из любопытства. Стремится к этому. Не будем скрывать – мы знаем, что на одного попавшегося приходится сотня таких, что продолжают спокойно разгуливать на свободе. Они исправляются сами, ищут себя на воле. Без них жизнь стала бы бесцветной.

Они это осознают. Не верят в наивность воспитателей.

Не требуй от них состояния сосредоточенности или покоя.

В заголовке было слово «неисправимые». А получилось – о другом.

Потому что неисправимы они всегда по нашей вине. Мы противопоставляем их бессилию и анархии современные знания и условия. Они имеют право обвинять нас в том, что мы пока не справляемся. Как же мы нехороши в роли тех, кто наказывает и указывает, как ненавистны, когда применяем насилие.

А «врожденные дурные наклонности»? Подобно тому как малина берет из почвы сладость, а крапива – горечь.

Этическая дискразия, дурная наследственность.

Однако сбываются ли наши прогнозы? Не в тех ли случаях происходит исправление, в которых мы отступились, полагая, что оно маловероятно, – не под влиянием ли непредвиденных факторов, часто неуловимых?

Почему выздоровел тот, кого мы в своих мыслях похоронили, и разочаровал тот, на кого возлагали надежды?

Потому что – не только дурная кровь отца-пьяницы и матери-блудницы, но и неведомые силы дедов и неизвестных прадедов…

Мы знаем, что часто случаются сюрпризы, но вместо того, чтобы воспитывать в себе бдительность, критичность, осторожность по отношению к проблемам и людям, суждениям и утверждениям, – они, эти сюрпризы, обижают нас и сердят. Мы хотим, чтобы было так, как мы знаем, что должно быть. Иначе это нарушает наш покой, оскорбляет достоинство.

Не желая видеть глубочайшие бездны духа, мы пытаемся подчинить их себе.

Считая этих детей, которых сложно понять, недостойными усилий, пренебрегая ими и не доверяя результатам своей работы, мы предпочитаем видеть в них обвиняемых, а сами играть роль обвинителей. Из врачей превращаемся в прокуроров.

Даже будучи бесчестными чиновниками, мы увеличиваем количество преступников, ослабляем ряды тех, кто, вооруженный жизненным опытом и закаленный в борьбе с собственным непокорным духом, мог бы стать нашим союзником.

Сын преступившего закон

Изложенные ниже мысли я почерпнул из фильма «Чемпион»[106].

В скобках скажу, что кино может сослужить неплохую службу. Фильм дает мне представление – пускай фрагментарное, но достоверное – об отношении к ребенку в той или иной стране: в семье, в школе, в исправительном и пенитенциарном заведении. Читая педагогическую литературу, посещая соответствующие учреждения, знакомясь с самыми лучшими из них, я могу сделать ошибочные выводы. Чрезмерный культ чужих образцов опасен тем, что заставляет пренебрегать собственными возможностями, расхолаживает, снимает ответственность. Выразительность кинообразов способствует восстановлению равновесия, трезвости взгляда: там тоже не все идеально, там тоже иногда не знают и заблуждаются, там тоже травмируют. Подобным же образом воздействуют роман или драматическое произведение, однако кино – быстрее и эффективнее, зачастую мимоходом, не скатываясь в тенденциозность. Я это очень ценю.

Итак, «Чемпион».

Боксер, пьяница, картежник, хулиган воспитывает сына, искренне и сердечно сочувствуя ему; взрослого и ребенка больше связывает, чем разделяет. Ни пафоса, ни морали, ни сокрытия пороков, вредных привычек, предрассудков; герой не позирует, не пытается быть идеалом.

Если нас удивляет и тревожит, что в условиях, совершенно не подходящих для воспитания ребенка – наперекор нашим представлениям, – нередки случаи, когда из таких детей вырастают исключительно чистые и цельные личности (и наоборот), то именно «Чемпион» отлично объясняет это парадоксальное явление.

Может, фальшь является тем гнилым ядом, который сильнее всего отравляет и более всего морально опустошает процесс воспитания? Может, стихийная безыскусность «непедагогичного» отношения к ребенку срабатывает здесь как противоядие и предохранитель?

Сынишка Чемпиона презирает изысканную среду и благополучие, бежит от матери, возвращается к отцу, цыганским условиям жизни: они обладают своей прелестью и привлекательностью.

Я спрашиваю себя: «Что бы случилось, если бы у Чемпиона насильно отобрали ребенка или за совершенное правонарушение поместили отца в исправительное заведение?» Сопоставив эту гипотетическую ситуацию с опытом, полученным в детских домах, продолжаю.

Пьяница для ребенка необязательно – личность отталкивающая и совершенно необязательно – источник страха. Папа пропьет заработанные деньги, но иной раз спьяну даст грошик, что-нибудь купит, разрешит, не рассердится. Не только розги оскорблений и проклятий – случаются и доходчивые слова, и «сердечные сентенции»: отец посоветует, пожалеет, научит, предупредит о жизненных трудностях и западнях.

– Запомни, сынок, не пей водки, – говорит пьяный родитель. – Такова уж моя собачья доля, – жалуется он, а может, даже проливает искренние слезы. – Вот тебе злотый, пользуйся жизнью, пацан, пока молодой. Отведи папу домой, сам я не справлюсь. – Отец становится ребенком, сам нуждается в опеке, не подавляет авторитетом.

Даже хулиган не только бьет, но и сам бывает побит; он возвращается в крови, синяках, возможно, покорный, виноватый. И – «проигравший», – вероятно, вызывает сочувствие.

Отец-разбойник уходит «на дело» – опасное, «мокрое». Словно рыбак – в бурное море, словно рыцарь – в странствие.

Мальчик лежит на кровати – может, считает, сколько будет хлеба, масла и колбасы, если отцу повезет, а может, молится, чтобы тот «не попался».

Мать, над которой измывается любовник, или проститутка, эксплуатируемая и преследуемая, – не презрение возбуждает, а приязнь. Отец крадет, ну так что ж? С голоду подыхать? У него нет работы, или его не научили работать – твердит он заученные оправдания.

Две позиции по отношению к нравственной или преступной жизни: бунт вперемежку с отчаянием; жалоба или угрозы обездоленных.

Виноват полицейский, который стал преследовать, человек, который отказался отдать деньги, тот, кто не позволил подраться или украсть.

– Я его кулаком, а он, сволочь, ножом. Из-за дурацких двух злотых скандал устроил, собака. Из-за старых штанов – три месяца тюрьмы. Есть и похуже меня, а не попадаются – может, именно потому.

Незабываемая сцена из бульварного французского романа. Сын взломщика упоминает дома то, о чем говорила учительница. Отец глядит подозрительно:

– Голову тебе там морочат, сынок. Испортят, не верь им. Помни, ты – сын взломщика.

Как же – забудешь, если во дворе ему об этом ежедневно напоминают вредный ровесник, соседка, дворник, – желая унизить, в дополнение к наказанию за мелкие прегрешения, которые другие совершают безнаказанно. Ты, сын вора! Воровское отродье! В воровской шайке тебе место!

– У тебя я, что ли, украл? – Это оправдание наивно лишь на первый взгляд.

Солидарная ответственность и солидарная защита.

– В тюрьме сгниешь, как твой отец.

Они словно желают этого, ждут не дождутся; ответы, реакция бывают разными. Может, не отец в тюрьме, а дядя, шурин, старший брат, дальний родственник; может, подстрелили во время погони: дурная слава – в газете писали – ловко скрылся, ускользнул от погони – бежал из тюрьмы – убил полицейскую ищейку. Герой. Семейная легенда. Аристократ преступного мира. Аморальный – а может, всего лишь легкомысленный? Преступник – а может, всего лишь слабак? Мы знаем этих людей по наклеенным на них ярлыкам, а ребенок – по тысяче пережитых вместе мгновений.

А условная нравственность добропорядочных граждан? Их неопрятная жизнь, скучные заботы и сомнительные действия? Достаточно ли в них силы, чтобы убедить и увлечь за собой? Не крадет, потому что жизнь не заставила; украл бы, да не сумел; хочет, но боится.

Отец – смелый и щедрый, а они – жадные трусы. Не подадут руку помощи, зато в гостях выпить и закусить краденым не гнушаются.

– Священнику платят, чтобы он учил, а человеку – чтобы грешил.

Безнравственный мир имеет свой кодекс и своих адвокатов.

– Я ради вас ворую, рискую, ради тебя, сынок, продаюсь. Тот честный, сволочь, а дети у него с голоду пухнут. Я украду, зато у моего ребенка кусок хлеба будет.

Можно продолжать до бесконечности; но и этого достаточно, чтобы понять, как много подлинного добра может внести в жизнь ребенка интернат: помочь ему довериться людям и поверить, что путь честного труда и отречения не только надежнее, но и нравственнее. Сколько терпения и такта требуется, чтобы не обидеть, не оттолкнуть в тот долгий период, когда ребенок сопоставляет и сравнивает, когда прежние, глубоко вросшие истины и навыки борются с едва зарождающимися.

Я бы с настороженностью воспринимал решительное осуждение воспитанником всей прежней жизни: былая роскошь – и тень, былое тепло – и холод. Забвение, полное печали понимание и прощение – да, но не презрение и отвращение.

Бывало, зная, кем был его отец, я спрашивал ребенка: «Отец с вами добрым был?» – «Добрым… Когда как… Не очень… Иногда добрым».

Что ответ искренний, доказывал комментарий: «Я защищал мамочку… Прятался под кровать от страха… Я укладывал папу рядом с мамой и сам ложился спать».

О воспитателях я слышал другое: «Зверь… Дикарь… Бешеный пес».

Интернат – это нередко враг, чужой, а отец – свой, родной, тут всегда есть место трещинке, через которую хоть по капле и редко, но просочится тоска, чувство одиночества: воспоминания о светлых мгновениях прошлого, тем более дорогих, что случалось они очень редко и очень давно.

Почему я затронул эту тему?

Я опасаюсь, что в интернатах недооценивается воздействие на воспитанников даже дальних родственников[107], даже в условиях строгой изоляции. Нужна ли она?

Даже лучший интернат только осторожно и постепенно, воздействуя при помощи реальных фактов, а не слов, может ослабить узы, связывающие прошлое с завтрашним днем. И только добром – никогда насилием.

Во имя безопасности ребенка[108]

Вот уже двадцать лет лежит на моем столе черновик брошюры, озаглавленной «Онанизм у мальчиков». Тема ответственная, трудная, замаранная аурой сенсации, задушенная ханжеством. Отсюда мои сомнения и промедление; ожидание все новых поводов, которые накапливаются медленно, если не стремиться бездумно собирать первые попавшиеся наблюдения, чужую молву или (еще хуже) признания. Чем более настойчиво одни требуют ответа, тем упорнее молчат те, кто вправе и обязан его дать. Проблема не сдвинулась с места, а опасность нарастает.

Ребенок переживает эротическое возбуждение, но не вожделеет и не обладает сознательным сексуальным опытом. Так было, и так по-прежнему бывает, но не всегда. Ребенка могут насильно втянуть или хитростью приучить к сексуальным переживаниям; растление может дать плоды. Примеры довоенных Берлина и Парижа должны служить предостережением: там еще до войны ситуация была сложная, у нас вскоре может стать еще хуже. Вот почему я пишу, опираясь на небольшое количество случаев, когда я – в качестве эксперта – допрашивал детей – жертв развратных действий взрослых.

Место действия: Варшава – город, предместья, повят.

Порядок, в котором я хочу рассмотреть случаи: родители – дети – соблазнители.

Из двадцати с лишним случаев только в одном ребенок сам доверил матери тайну. Девочка получила от одноклассницы записку приблизительно такого содержания: «Я была у одного дяди, он делал со мной гадости, дал четыре злотых; хочешь, пойдем вместе?» Вернувшись домой, девочка отдала записку матери.

Во всех остальных случаях ребенок таился; мать узнавала о происходящем от третьих лиц.

В одном случае девочка доверила тайну взрослому. Случайно увидев на улице растлителя, сплюнула и сказала: «О, вон он, грязная свинья». Когда ее спросили, почему она так грубо выражается, честно рассказала, чтó мужчина хотел с ней сделать. Даже здесь, ни в чем не виноватая, девочка не осмелилась признаться – да что там, похвалиться перед родителями, – что одержала победу.

Глубоко укоренившееся убеждение, что «это» – мерзость, отвратительная и достойная презрения, сопровождается столь же крепкой уверенностью, что «об этом» с родителями говорить не следует. Причина, по которой ребенок не рассказывает, – не «стыдно», а «я боялась сказать». Дети боятся, когда родители бьют – и когда не бьют. «Потому что мамочка будет кричать». Гнев – серьезное наказание для чувствительного ребенка; родители об этом, похоже, не догадываются.

Бывает хуже: авторитет взрослого – достаточный аргумент, чтобы утаить факт содеянного; даже преступное действие, но совершенное вместе со взрослым, которого полагается уважать, утрачивает клеймо преступности. Хуже того: ребенок может счесть, что об этом вообще не стоит упоминать.

Если ребенок не кричит от страха, а лишь грозит пожаловаться родителям, то эту угрозу он, скорее всего, в исполнение не приведет. Оговорка: даже будь собранный материал значительно богаче, он позволил бы сделать выводы только относительно тех случаев, которые стали объектом судебного разбирательства. В этой краткой статье передо мной стоит задача – помимо определения направления дальнейших наблюдений – возбудить бдительность, встревожить. Я очень затруднялся с выбором заголовка.

Беспокоит тот факт, что мотивация к осуждению не слишком надежна: в четырех случаях явно просматривается желание отомстить – ссора, соседские разборки; кабы не это, мать бы в полицию не заявила. Итак, о преступлении становится известно случайно, принять меры от властей требуют по причинам второстепенным. Можно предположить, что лишь незначительная часть подобных дел попадает в суд.

В одном случае – обвинения если не ложного, то сильно преувеличенного: мать пожаловалась в погоне за сенсацией. В двух других можно усмотреть излишнюю тревожность. Одна мать предполагает насилие, которое якобы совершил в отношении шестилетней дочери подросток во время игры в снегу, причем вязаный комбинезон с нее снят не был. Еще одна видит доказательство вины в том, что жилец угощал четырехлетнего малыша конфетами и тот пришел «весь красный». Аллергия – но не свидетельствует ли реакция матери о том, что опыт подсказывает ей: зло существует и ребенок по отношению к нему беспомощен?

На мрачные размышления наводит тот факт, что лишь в одном случае я встретил здоровое побуждение честной женщины защитить: увидев, что чужой ребенок в опасности, она, рискуя собственным покоем, помогла ему и упорно добивалась того, чтобы о преступнике стало известно властям. Судебное разбирательство не слишком на руку пострадавшей стороне: дурная слава, боязнь мести, трата времени – и сомнительное моральное удовлетворение.

Поведение отца в тех случаях, о которых мне известно, выглядит весьма неприглядно. «Бабский треп, бабские дела», «Ничего с ней не случилось». Не раз выпивал вместе с обвиняемым – и вот уже отец защищает хорошего товарища. В одном случае мать пошла против воли мужа, грозившегося ее избить. «Это моя кровь!» – отстаивает мать свои права. Только раз я увидел тихие отцовские слезы: «Он ей ничего не сделал?» Показательно для характеристики пассивности в делах такого рода признание одного из свидетелей. Да, он видел, что в магазине появляются девочки, слышал за ширмой их смех и визг – приходили по одной и по две, продолжалось это несколько лет, но он наивно даже не подозревал, чем они там занимались: удовлетворился объяснением работодателя, что это, мол, дети двоюродного брата и друзей.

Только в трех случаях дети, которых домогались взрослые, принадлежали не к самым бедным слоям общества, из них два – попытка манипуляции. Подозреваю, что обвинение возникло вследствие неудачных переговоров, упоминался некий адвокат-посредник. Что дворовые дети находятся в большей опасности, представляется логичным, но так ли это на самом деле – установить трудно: если испытывающие «сексуальный голод» прислуга и воспитательницы (воспитатели) в качестве объекта своего сладострастия выбирают детей, то напрашивается предположение, что здесь имеет место конспирация еще бóльшая – перед родителями и уж тем более перед судом. На эту мысль меня натолкнули три известных мне случая – родителей может останавливать страх скомпрометировать ребенка. Впрочем, и собственная репутация оказывается под угрозой, если ненароком выяснится, что взрослые плохо смотрели за ребенком или допустили другие упущения: мало ли какой скелет из семейного шкафа вывалится…

Не тратя время на общие места – что отношения ребенка с родителями должны строиться на тепле и доверии и т. д., – перехожу ко второй части.

Как ведет себя ребенок? Испуганный, убежал; вырвался и убежал; грозил, что позовет на помощь, что скажет родителям; смирился; не понял, чтó происходит; согласился, потому что его чем-то приманили, подкупили.

К рассказам «старших» (десятилетних) девочек следует относиться очень осторожно. Вопрос обсуждался дома; мать расспрашивала, желая установить совиновность или оправдать ребенка; в полиции уже один раз допрашивали; прошло – порой – много времени (недели, месяцы), прежде чем состоялся разговор с экспертом в кабинете следователя в присутствии свидетелей. Условия, к откровенным признаниям совершенно не располагающие; впрочем, настаивать на том, чтобы все детали немедленно стали известны, – обязанность слишком тяжкая: ребенок имеет право утаить, что дал себя соблазнить при помощи награды или ее посула.

Здесь цели следствия в наибольшей степени расходятся с задачей эксперта; новый же уголовный кодекс сильно облегчает работу. Не в том дело, как именно было совершено преступление или его попытка, какие препятствия (например, сопротивление жертвы) помешали его совершить, не в том, сколько раз, как часто и чтó сулили в награду. Ребенок имеет право не знать, не помнить, быть во власти того, что внушили ему во время предыдущих разговоров, или собственных умозаключений, имеет право сознательно лгать. Если не больно, не настолько отвратительно, чтобы награда того не стоила, то ребенок мог позволить себя соблазнить или соблазнять из раза в раз, а обнаружив, что на нем лежит часть вины (точно?), – пытаться защитить свое достоинство явной ложью или сокрытием правды. Если даже мы услышим: «Я сама легла на кровать» – или: «Я знала, зачем он меня позвал», – этот ответ ничего не доказывает.

Главная задача эксперта, как мне кажется, – определить «степень информированности». Если я прав, что детям чужды сексуальные желания, тогда и сами действия, и их интерпретация, скорее всего, остаются ребенком не поняты. Речь идет не о том, велели ли жертве давать ложные показания и научили ли ее, как это делать; не был ли опыт, полученный с кем-то другим в другое время и в другом месте, использован для ложного обвинения; не имеем ли мы дело с ложными воспоминаниями либо фантазиями, возникшими вследствие чьих-то рассказов или предположений. Здесь каждый случай так или иначе сомнителен, разница – лишь в степени этих сомнений. Но разве не с такими же трудностями сталкивается следователь, допрашивающий взрослых?

Ребенок боится и не доверяет. Это его постоянная позиция. Он соглашается на действия взрослых или не соглашается, рассказывает родителям или скрывает – в любом случае решение определяется страхом и недоверием; дома находящийся в бесконечной зависимости от родителей, а в школе – от учителя, заброшенный и непонятый, заточенный в одинокий мир детских переживаний и устремлений, он вдруг оказывается лицом к лицу с мощной, таинственной и могущественной организацией – изумленный, дезориентированный, покорный и недоверчивый.

Ни в одном случае я не пришел к выводу, что ребенок испытывал гордость от той роли, которую ему довелось сыграть; а ведь дети были очень разными.

Наибольшая опасность, как мне кажется, заключается в том, что ребенок, зная только то, что это «мерзость» и «некрасиво» (и в носу ковырять тоже некрасиво, и в штанишки делать), недооценивая и легкомысленно относясь к этим вопросам, привыкнув скрывать шалости и обходить запреты, скучая и грезя о приключениях, мечтая о том, на что взрослые жалеют денег (сладости, развлечения, игрушки), – легко даст себя соблазнить и сохранит все в строгой тайне.

Здоровое мнение ровесников, которые высмеют, обзовут и будут докучать, – вот мощный тормоз. Я не записывал и точно не помню, но мне кажется, что дети начинали плакать тогда, когда речь заходила о том, что теперь их дразнят во дворе, в школе. К сожалению, я знаю, что «жених», «муж» – это в детском мире слова оскорбительные; детьми руководят злость, желание досадить. Проблема сложная, простого решения здесь нет.

На этом «незнании» ребенка играет – или вкрадывается в него – зрелая и сознательная злая воля. Взрослый берет ребенка на руки или носит на закорках, потом укладывает в укромном месте на травку; сажает на лошадку, предлагая покатать, садится сзади, разворачивает лицом к себе; заманивает в безлюдное место, сказав, что там якобы спрятана кукла; позволяет посмотреть, как делают мороженое, дает попробовать и дожидается удобного момента; обещает покатать на саночках; посылает за папиросами, сулит шоколадку; говорит, что подарит духи, – и даже дает понюхать надушенный платочек, говорит, что угостит, – и выполняет обещание; это сосед, товарищ отца…

Возраст обвиняемых – пятнадцать и шестьдесят лет – период пробуждения или затухания желаний и потенции, но также и возраст расцвета жизненных сил и возможностей удовлетворить свои потребности. Будь эксперт постоянным работником суда, а не гостем по праздникам, материала оказалось бы больше. Если существуют торговый суд, судьи по делам прессы или политическим делам, – хорошо было бы иметь специалиста, который, разбираясь в психике ребенка, понимая его положение в обществе, мог, обследуя взрослого соблазнителя, извлечь детали, при помощи которых удастся констатировать ложь взрослых или же, напротив, защитить невиновного.

Тот факт, что среди обвиняемых аж трое явно умственно отсталых, трое или патологически легкомысленных, или исключительно наглых и развращенных безнаказанностью, – в комментариях не нуждается.

Только в одном случае я обнаружил тщательную подготовку и тонкий расчет. Мужчина обещал девочкам санки, таким образом завлекал в квартиру, где в прихожей ждала злая собака. Одурманивал жертву теплой водкой и оставлял на короткое время в комнате наедине с конфетами или деньгами, лежавшими на столе; вернувшись в комнату, обнаруживал, что те исчезли; в итоге оказывалось несложно обездвижить или запугать ребенка. Не потому ли только раз ему не повезло – когда девочка оказалась дочерью ветерана, инвалида войны, и акушерки, то есть располагала хоть какими-то знаниями? Впрочем, и здесь лишь случайность помешала соблазнителю довести задуманное до конца.

В двух случаях – дочери акушерок. Стечение обстоятельств или тема для размышления?

К детям пристают – кто, сколько их? Это обсуждают втайне от опекунов; только самые бдительные матери предостерегают, чтобы ребенок не разговаривал с чужими на улице; но как будут развиваться события, если извращенец обнаружится в среде знакомых? Не может ли зараза перекинуться на весь этаж, двор, район? Становясь подростками, не сеют ли сексуально травмированные дети заразу среди младших? Школа, дневные лагеря, летние лагеря, группы продленного дня, контакты более или менее здоровых с зараженными – не превращает ли все это отдельные случаи в эндемию?

Что может сделать в этой области школа? Да хотя бы обращать внимание детей на то, что среди взрослых встречаются безумцы, выглядящие нормальными людьми: их следует избегать, потому что они опасны; что о каждом подозрительном разговоре нужно немедленно и откровенно рассказывать родителям. Я слышал, будто каждый маленький парижанин знает имя местного «сатира» и боится его, избегает, – необязательно точно понимая, в чем заключается ненормальность такого человека и исходящая от него угроза. У нас немало педагогических изданий; задача учителя – подтвердить или развеять опасения.

Наконец, два случая, когда объектом развратных действий оказывались мальчики. В одном – родители, зная о склонностях подмастерья, терпели последнего еще два года, а в полицию обратились лишь тогда, когда парень совершил кражу – и на этом фоне всплыли старые счеты. Напрашивается вопрос: действительно ли покушения на мальчиков у нас так редки – или же бдительности в этой области еще меньше, а легкомыслия – больше?

Судя по тому, что мне известно, я склоняюсь ко второй гипотезе.

Ошибочный прогноз

Отец девочки оставил семью – интеллигент, «добрый, легкомысленный». Больше я ничего о нем не знаю. Мать зарабатывает шитьем – швея, не портниха. Дедушка со стороны матери – ремесленник, человек старых правил.

Девочка тринадцати лет, здоровая, не по возрасту развитая, очень красивая. Ленивая, упрямая, очень жадная, непослушная, эгоистка, скрытная (до крайности). Сестра, младше ее на два (?) года – трудолюбивая, хозяйственная, хорошая дочь, успевает в школе.

Две комнаты, из них одна сдается молодой паре; жильцами хозяева дорожат; неделю назад у тех из комнаты пропало сто злотых. «Я просила, заклинала, впервые ее поколотила – не помогает, не признается».

Возмущенная (так мне показалось) девочка ждет допроса. «Ты взяла?» Молчит. «Может, все же не ты?» Молчит. В ответ на ряд нейтральных вопросов: «В каком классе учишься, за какой партой сидишь, как зовут одноклассниц, как зовут учительницу?» – молчит. «Может, ты хочешь, чтобы мама вышла из комнаты? Ты хочешь со мной поговорить? Ты знаешь, зачем я пришел?» Молчит. Подаю ей книгу: «Прочитай». Минутное сомнение, читает несколько строк. «Читай дальше». Молчит. «Можешь выйти».

«Она всегда такая была. Учится средне, в последнее время совсем плохо. Вечно приходится прятать от нее деньги, запирать шкафы. В жизни семьи никакого участия не принимает. Врет. Объедается шоколадом. Если бы дедушка узнал – убил бы. Сестра чистит ей обувь, штопает чулки; сама ни для кого ничего не сделает. Как с ней быть?»

Тяжелый случай. Сегодня – ленивая сладкоежка, через несколько лет, вероятно, в ней проснется чувственность. Красота, отсутствие присмотра, легкомыслие, свобода – территория большого города и его соблазны. Мать не справится. Ни от дедушки, ни от школы скрывать факт кражи (?) не следует. «Выгонят из школы. – Исправительное заведение (какое?). – Может, есть какие-нибудь родственники в маленьком городке, в деревне?»

В распоряжении врача – больницы, профилактории, санатории, курорты. Существует система размещения психических больных в деревне у родственников; это вроде бы дает неплохие результаты.

Я расспрашивал в школе: «Чем занимается школьный психолог?» – «Разговаривает с мальчиками, те над ним посмеиваются; на педсовете постоянно поучает нас насчет переходного возраста». – «И что?» – «Ничего». – «Вы могли бы привести несколько примеров, когда он все же помог?» Честно задумывается: «Несколько – нет, но один случай был. Мать жаловалась, что мальчик – помимо всего прочего – валяется на застеленной кровати в грязной обуви; психолог убедил его валяться не на кровати, а на диване».

Досадное чувство, что я не могу ни посоветовать, ни даже утешить. Хуже того: эта ситуация – насмешка над самой проблемой педагогических консультаций. Много говорят о кризисе доверия в медицине – так что ж, и здесь, разочаровавшись в научных знаниях, обращаться к знахарю, шарлатану?

Через несколько лет до меня донеслось эхо моей неудачной попытки дать совет. Вопреки моим мрачным прогнозам, девочка вроде бы выправилась. И что еще более удивительно – говорят, мать ее мне благодарна. Я недоверчиво принял информацию о якобы (?) исправлении. Небось стала старше и ловко скрывает свои проступки…

Прошло еще несколько лет. Сведения уже от самой матери. Итак: образцовая дочь, порядочная девушка. Первая ученица, любимая и уважаемая одноклассницами и учителями, харцер[109], деятельная участница школьных организаций. Дает уроки, заработанное отдает «до гроша». Спокойная, доброжелательная, готовая помочь, скромная, наперсница и подруга матери.

После той истории учительница взяла ее под свою опеку, дедушка простил; она поселилась у него. Отдала то, что осталось от ста злотых.

Но насколько же богата жизнь сюрпризами! Дальше – случай совершенно невероятный. У дедушки из кармана жилета пропали пять злотых. Девочка упиралась; наконец ее заставили признаться в краже. Через некоторое время дедушка нашел эти пять злотых – куда-то завалились. То есть на сей раз она не брала. И вот – перелом. Справедливые обвинения делали только хуже, а несправедливое – исцелило.

Может, случайность, может, под воздействием потрясения совершилась некая духовная «перенастройка»? Кто знает…

Теперь другая история.

Интернат. Воспитанница четырнадцати лет, репутация плохая. Не постучавшись, входит в канцелярию, чтобы протереть тряпкой окна, – она дежурная. К тому же хлопает дверью. Девочку нещадно бранят. Подобные взрывы случаются у нервных воспитателей – наиболее честные из них стыдятся своего поведения и стараются за собой следить. Так стегать словами, унижать человека можно только в состоянии патологического раздражения: угрозы, обзывательства, яростные напоминания о прошлом, злые подозрения: «Ты сделала это специально, ты такая-то, я с тобой сделаю то-то, я за тебя все равно возьмусь, ты думаешь, я забыла о том-то?»

В ответ взгляд не наглый, не испуганный, не безразличный, а скорее удивленный. «Что случилось?» – «Немедленно убирайся отсюда!» Через несколько минут я обнаруживаю девочку в конце коридора. Глядит в окно, рядом на подоконнике стоит таз с водой и тряпкой. Я – в роли посредника – осторожно подхожу:

– Не огорчайся; учительница устала, плохо себя чувствует. Не следует хлопать дверью.

– Я не знала.

– Вот именно. Извинись. Нужно закрывать дверь осторожно.

– Какую дверь? Я не понимаю, о чем вы говорите.

– Тебя выругали.

– Меня? Когда?

– Только что, в канцелярии.

– Я уже забыла.

И бесцветным голосом, словно разговаривает сама с собой:

– Мне ничего не хочется. Мне все равно. Может, вы думаете, что я притворяюсь? Я правда не заметила, что дверь хлопнула. Я вовсе не огорчилась. Я не помню, что мне говорят.

Этот взгляд, этот голос – они должны насторожить воспитателей. Необходим хотя бы один визит в психиатрическую клинику.

Я не психиатр, но знаю, что такое помутнение сознания, сумеречное состояние, отупение, оцепенение, заторможенность и эмоциональный холод. Не уверен, что являюсь педологом. Но я видел столкновение мучительного, бурного роста ребенка (рост – это тяжелая работа) с гневом и безумием воспитателя. Мне, к сожалению, это знакомо – не только по книгам: я сам переживал и переживаю такое – редко, очень редко. Потому что избегаю, прячусь, когда ощущаю опасность: это хуже, чем хлопнуть дверью, хуже даже, чем украденные сто злотых. Об этом нужно помнить. В сравнении с таким поведением взрослого бледнеют любые детские провинности.

Без гнева

(На полях студенецкого процесса[110])

Напрашиваются выражения дешевого возмущения и обвинения, которые ничего не стоят. Я бы хотел их избежать. Студенецкий процесс не был сюрпризом. В правление входили люди серьезные, опытные – не наивные, которых легко обвести вокруг пальца; в заведении работали ксендз и врач. Именно врач много лет назад направил соответствующий рапорт в Министерство юстиции и Отдел здравоохранения. Так что и говорить нечего – знали. Правильнее было бы сказать: мы все догадывались (впрочем, я помню подобный процесс и в Германии, и во Франции, которые после войны должны бы более других заботиться о каждой молодой жизни).

Не будем себя обманывать: о том, что происходило, догадаться было можно. Отдельные преувеличенные факты открывают многочисленные тайны, страшные тем, что они повседневны, обыденны.

Голод не является особенностью только исправительных заведений. Он имеет четыре причины: скудные средства, которыми располагает заведение, бесчестное хозяйствование, плохая работа поваров, воровство среди воспитанников – более молодых и слабых объедает «элита». Вследствие этого из десяти картофелин – которых и так недостаточно – ребенку или подростку достается четыре.

То же самое наверняка происходило с углем, одеялами, пальто, ботинками.

За кражу – порка. За бегство – передача в семью на перевоспитание. А туда уже никто соваться не осмелится.

Поощрения для охранников. Их задача – препятствовать бегству и защищать власть от возможной расправы, которая уже в тюрьме настигла одного из злодеев. Можно предположить, что Студенец развращал как воспитанников, так и воспитателей.

Юристы и социологи в своих кругах размышляют: насколько нравственно ущербными воспитанные в таких условиях граждане вступают в жизнь; насколько опасны для общества и правоохранительных органов накапливающиеся обиды, гнев и протест; чем запугивать и как наказывать людей, привыкших к атмосфере подобного заведения, вооруженных и закаленных его опытом.

Нас же должен занимать другой вопрос.

При наличии всеобщего образования кандидаты в исправительные заведения на некоторое время попадают в школу. Окажутся в ней – вероятно, уже оказались – и бывшие воспитанники Студенца. Распределенные по разным классам, какие они ставят перед учителями задачи, какие создают трудности?

Поменьше слов: чужое слово лишь в редчайших случаях определяет свободное действие человека.

Задача учителя – хорошо знать учеников и – в исключительных случаях и без гнева, без раздражения, скорее с сожалением – сразу же констатировать: «Растет хулиган, источник проблем и хлопот».

Учитель обязан уже сегодня защитить от такого класс. Не его дело – задумываться о будущем.

Опыт учит, что нет ребенка, который не мог бы исправиться. Если он не исправится, пускай растет вне школы.

Мы не знаем будущего: может, во втором, в третьем поколении он даст ценного потомка (каких только каторжников Америка не перемалывала в достойных граждан!..).

Добавлю, что чем слабее врач, чем он меньше знает и помнит, тем чаще станет говорить: «Безвыходный случай. Спасения нет».

Порочный ребенок – это ребенок больной, которого мы не умеем или не хотим вылечить. Вот почему я использовал слово «сожаление».

Защищая от него класс, детей уравновешенных, тихих и послушных, чтобы те, другие, не обижали, не били, не крали, чтобы коллективу не пришлось отвечать за их злую волю, за беспокойство, привнесенное в класс и в душу учителя.

Не всегда правдива фраза о «паршивой овце» и заразе. Морально здоровый коллектив обладает достаточной устойчивостью. Только бы руководителю хватило терпения.

Как действовать? Вы удивитесь: не замечать, обходить, реагировать мимолетной улыбкой и пожатием плечами. Так порой лечат истерию. Конкретно – обезоруживать, когда обижает других детей. Как это понимать? Изолировать, отгораживать в каждом случае, когда ребенок точно виноват.

Не бить самому, не призывать к этому родителей.

Я воспитатель интерната: это труднее, чем в школе. Если я раз в несколько месяцев и подниму на кого-то из детей руку, то это всегда несправедливо, всегда наносит вред ребенку и мне.

Я врач. Я мыслю формулами больницы и, наверное, поэтому не вижу никакого сходства между хирургической операцией, вскрытием нарыва и ударом. Ударить непослушного ребенка – это ударить лихорадящего больного. Это не операция, а насилие и хамство.

Легализованная привычка бить – подобно пьянству или морфинизму – развратила немецкую школьную систему и сыграла не последнюю роль в жестоких методах последней войны. Вера в кулак убивает уважение к интеллекту, человеческим чувствам, она ослепляет и разъяряет.

«Я бью, потому что родители бьют… Пускай родители бьют вместо меня…» – ханжеские оправдания.

Нет: моих учеников их родители бить не имеют права. И своих, даже худших из худших, я в Студенец – чтобы их там унижали и калечили – не отдам.

Наоборот.

Я защищаю их от голода, потому что одних детей голод приводит в состояние пассивного безразличия, а другие впадают в гневное отчаяние. Я добиваюсь для них одежды, обуви, помощи в школе, места для того, чтобы делать уроки.

В сознании граждан я пробуждаю уважение к ребенку и чувство ответственности за то, что он был рожден.

Спор с мамой Дануси[111]

Несчастная моя колыбельная, скрежещущая звуками, – всего лишь сырье, из которого можно было бы что-нибудь соорудить. Предполагалось, что мама прочитает это сама, отвергнет и при помощи собственных мыслей, на основе прочитанного или без всякой связи с ним – разовьет, согреет чувством, под контролем ребенка не раз еще изменит и приспособит к ситуации, оденет в понятные слова и доступный ритм, а если понадобится – добавит рифму. Это мне не под силу.

Колыбельная – сырье, а сам я – полуфабрикат, холостяк, который ни одного месяца не провел в честных трудах у колыбели, а с малышами общался только время от времени, в связи с Kinderkrankheiten[112].

А Вы что сделали? Прочитали этот длинный текст из книги ребенку – как есть, ничего не объясняя, средь бела дня. Ребенок сдал экзамен на терпение и хорошее воспитание – тактично выслушал аж половину и только потом начал вертеться. Его триумф, наше позорное поражение.

А как Вы думаете? Критика малышки, блестящая в своей простоте и своем лаконизме, – резка, сокрушительна и, к сожалению, справедлива.

Вы ее спрашиваете: «Что я тебе читала?» А она: «Книску». Вы: «Что в этой книжке было?» Она: «Буковки».

Именно так я бы выразился о безнадежном графомане: не поэзия, не художественность, а – буковки. Даже не пустые, мертвые слова, а именно буковки. Разные взбучки получал я от разных рецензентов, но так меня унизили впервые за сорок лет литературной службы и карьеры. Не колыбельная, а буковки. Поражение мое – как автора, ваше – как режиссера и декламатора.

А заслуга Дануси – что из этого убожества она извлекла не жемчужины, которых там не было, но все же нечто для себя полезное. Она-то поступила правильно, а мы – нет.

Если бы Вы прочитали это вечером, может, она бы заснула на середине и это меня спасло бы (все-таки колыбельная), а так – начала вертеться; это хуже, чем когда тебя освистают на премьере в Большом театре или в Национальном.

Дануся презрительно отвергла то, о чем шла речь в колыбельной: ручка правая и левая; потому что слишком рано, потому что пока не нужно, потому что ей еще не говорили: «Подай дяде правую ручку, некрасиво подавать левую» (почему?).

Ее пока не интересует иерархия ручек и пальчиков и их характеристики: указательный, безымянный… Если Данусю расспросить об услышанном, она, возможно, вспомнит разве что «баю-бай» и «дзынь-дзынь».

Вот именно. Именно! Вы пишете: «Я с ребенком говорю полными фразами, давая ясные ответы на каждый вопрос; никаких уменьшительных или искаженных слов вроде „топ-топ“ она не знает».

Это причиняет мне боль, поэтому отвечу резко; знаю, что старомоден, но иначе не могу.

Не следует ребенку давать ответ на каждый вопрос, потому что ответ не будет «ясным», а скорее темным, – это раз; и я намерен отстаивать «искаженные» слова – два. Сначала гаммы – и лишь потом серенада. Чем «топ-топ» хуже «прогулки» или «гуляния»? Почему не «буль-буль», а «молоко, напиток, продукт выделения из грудных желез коровы, жидкость, состоящая из белка, жиров, соли, углеводов»? Легкое, прозрачное, понятное и столь же достойное «буль-буль»: оно не менее позитивно, не меньше содержит калорий и витаминов для ребенка, это коровье «буль-буль» – молоко; и свежее, богатое кислородом и свободой «топ-топ» – прогулка.

Ребенок сам перерастет словесный примитив, а если отвергнет пренебрежительно, то только потому, что взрослые жестоко, неумно и обидно унижают, оскорбляют его, не разумея детства. Маленький – дурачок и говорит смешно. Да нет: он разумный, а говорит пока просто неумело.

Пользуемся ли мы, инфантильные взрослые, словами «топ-топ» и «буль-буль»? И говорим, и дурацкие прогулки (военные) практикуем, и поддельное (правда, уже не «буль-буль», а молоко) продаем. Станет ли мир и люди прекрасны от того, что мы им в раннем детстве будем говорить не «фу», а: «Как вы некрасиво играете и поступаете»?

Бывает, что мать, заставляя есть, скажет «супчик» (или «молочко»), тогда как для ребенка это отвратительный «супец». Спать ли мать укладывает, «баю-бай» ли, – не важно; дело только в том, чтобы не было насилия – ласкового ли, угрюмого ли, пускай даже уменьшительно-ласкательного. Не слова раздражают и сердят, а фальшь, уловки, скрывающийся под маской любви деспотизм…

Любит ли ребенок рифмы или нет, не знаю. Но знаю, что он умеет изображать радость, когда ему скучно и не по душе. Ради всеобщего спокойствия, по принуждению. Взрослые требуют, чтобы ему нравилось то, что они считают веселым и милым: сказки, представления, парады, маскарады и выступления перед гостями. Так прививают и лелеют ложные амбиции и снобизм, извращают и развращают.

Может, в этом есть определенный прагматизм – заранее, методично и постепенно приучать ребенка к лицемерию жизни; но это нехорошо…

Я разболтался. Ставлю точку. Опасаюсь, что наврежу уже не только себе, но и изданию, которое щедро предоставило свои страницы моим «буковкам».

Ты – маленькая Данутка, я – старый хрыч. Я тебя люблю, и я тебе благодарен. А у твоей мамочки прошу прощения, но иначе я не умею.

Из дневника

…Сынок, мы с тобой одни. Мама в больнице – навещает больного брата, бабушка с малышами в костеле. Воскресенье, солнце. А мы оба грустим и сидим дома, хотя собирались пойти на прогулку.

Что же случилось? Да ничего особенного: носился парень по школе, споткнулся или зацепился обо что-то – и новое пальто разодрал. Скрыл, а сегодня мать заметила – вот как раз утром. Ну, я и всыпал.

– А нечего врать, поганец, и впредь будь осторожнее; ты думаешь, деньги просто так отцу достаются, на улице валяются?

– Ой, папочка, я не буду – не буду – ой!

Сидит теперь в углу и плачет – или притворяется, что плачет. Мне кажется, он заслужил наказание, должен сожалеть. Слезы – раскаяние, а в глубине души обида. О, как я хорошо это помню по своему далекому детству!

Сынок, это было неправильно – должно быть иначе – и будет иначе. Но как? Я не знаю. Что мне тебе сказать, поймешь ли ты мои объяснения?

Я не потому бил, что ты пальто разорвал. Разве я не понимаю? Случайно. Это и со мной точно так же могло случиться, как с тобой. С тобой случается чаще, потому что ты неопытный – ну и подвижный, да. Всего-то у тебя счастья и есть, что немного побегать.

Ты сам тайно и неумело зашил это пальто – и будешь ходить в таком, некрасивом. Почему же тебе еще и досталось? Я тебя не виню, я понимаю – сам же был мальчишкой.

Я не за то тебя бил, сынок. Я даже не тебя бил. Даже и не я бил. Злая судьба тебя побила, сынок. Я не тебя бил, а свою печальную долю, заботы, труды – обиду бил, что придавливает, тоску, что сердит и искушает. То, что брат мамин в больнице, что у бабушки нет теплого платка на зиму, что уголь дорогой, что – лучше бы забыть! – я потратил кровавым потом доставшийся грош на рюмку водки; за себя, за мастера, за нищету, за то, чего у нас нет, а должно быть, за беспорядок и бесправие я тебя бил. Я не тебя бил, сынок, а собственное печальное сердце, и не за пальто, а за всю эту печаль, черт ее возьми!

И что же? Просить у тебя теперь прощения? Ты решишь, что имеешь право рвать, бить и ломать. Кто, впрочем, знает: может, и есть у тебя такое право. Кто учится ремеслу, понапрасну тратит материал и портит инструмент – потому что не знает, не умеет, пробует. А ты, брат, жить учишься. Эх, жизнь – тяжелое время и трудное ремесло.

Ты взглянул на меня украдкой: что там папа такое пишет? Ну да, пишу; вырастешь – прочитаешь; вспомни тогда и не обижайся. А когда твой сын нашкодничает, – ты иначе, по-человечески, с ним поговори и объясни. Когда меня отец бил, он чувствовал, что вправе и обязан; я признаю, что виноват, – а ты уж просто не бей.

Снова посмотрел, голову не опустил, глаза не прикрыл и – может, не показалось – улыбнулся. Догадался – нет – почувствовал, что я уже сожалею, – голову на отсечение дам – он знает, о чем я пишу.

– Ну, парень, надевай пальто. Получил – да – заслужил. А сердиться нечего.

Бежит… Простил… Мой хороший…

Об одиночестве

Одиночество ребенка

У-у-у, осторожно. Это непросто. Заблудишься. В столь разных направлениях разбегаются тропинки, столько следов – свежих и затоптанных, больших и маленьких, на снегу, на песке. С дороги собьешься.

Одиночества нет. Есть разные и по-разному одинокие люди, есть по-разному одинокие мгновения. Нет одиночества – пустого и молчаливого? Ты бдишь, ждешь, прощаешься, борешься, ищешь – в хаосе, в тишине – неприкаянный, сиротливый. Вроде бы знаешь. Нет-нет. Показалось. Нет-нет. Одиночество доброе – да – приятное, и спокойное, и жесткое, и жестокое: его тепло, холод – это полынь или мед?

Снова один, дальше все время один – или наконец один? Одинокая избушка, башня, дворец, руины? Один в толпе, которая вокруг тебя или в тебе. Одиночество седое, зрелое, его или ее (потому что разное у него и у нее). Бунтующее одиночество юной тоски и порывов. Угрюмое, нетерпеливое, капризное одиночество на пороге молодости – одиночество первых вопросов: почему, как, в какую сторону, куда, к чему?

А есть – да – одиночество ребенка. Есть. Он хочет, чтобы мама была его и только его – и папа, и мир, и звезда с неба. И, наивно удивленный, болезненно испуганный, замечает, что нет – что один так, а другой иначе, а он сам должен искать и находить, – никто не выручит, не поможет. И он начинает строить свое здание – в сосредоточенном одиночестве, хорошо, если приязненном, не чуждом, не враждебном.

Когда я думаю (случается), что хватит, что конец близок, – и только сомнительное нечто (последнее здесь и первое там), по другую сторону, успокаивает, – утешаю себя тем, что не менее утомительный и трудный момент я уже пережил, – момент рождения: первый вдох, первый взгляд. Жизнь – удивительное существо, несколько шумное и сложное – и тело, и дух…

Боль матери. О да! Но и его тоже – ребенка, – когда что-то сжимает кости черепа, когда чужая сила – первый крик. Воздух, словно кинжал в горле. В груди душно, внутренности словно наполнились ледяным холодом. Неумелый, беспомощный, голый и одинокий. Дрожит. Первая волна крови – уже своей собственной. Первое купание – непонятные, шершавые, болезненные прикосновения. Чужие стихии – воздух и вода.

Получилось. Дышит. Живет!

Первая спокойная сладость теплого молока. Грудь. Получилось. Сосет. Изумление, чудо. Надо – губами, языком, носом, горлом, глотанием! Первое трудное, неумелое принятие пищи. И – благословенный сон.

Первый испуганный взгляд. Вокруг свет, тени, тучи, звуки далекого мира. Что-то происходит? Его собственная, одинокая жалоба, когда больно.

Вздрогнул, потянулся, жмурится. Пошевелил головой, зевнул, вздохнул, румянец, морщит лоб, разглаживает, сто гримас лица, движения губ, рук, ног – лежит, смотрит. Познает себя!

Потому что пока все, что возле него, вокруг, над и внутри, – вместе – одно – неисследованное, неведомое. Подушка и мать, сияние лампы и тиканье часов – одно таинственное и большое целое (здесь, в комнате, там, за окном), и он – мутный хаос, загадка величайшая, первостепенная.

Смотрит, ждет. Проходят столетия. (Время ребенка не знает календарей.)

Ты исследуешь. Пробуешь. Упражняешься, юный гражданин. Хочешь узнать, выудить из хаоса. Извлекаешь из себя и впитываешь жизнь – другую, новую, тревожную, непонятную – уже гениально предчувствуемую и желанную.

То и дело на пятнистый сон младенческого ожидания ложится черный сон, когда, на сторонний взгляд, ничего не происходит. Трудолюбивый сон, который раскладывает, классифицирует, укладывает, строит – вот, улыбается – о-о-о, удивленный – о-о-о, страх – протест – не разрешает – соглашается – не хочет – требует – и спокойная тишина.

Мгновения – века – истории одного существования.

Он уже знает.

Есть духи добрые, заклятием-криком можно их призвать – ребенок успокаивается, услыхав знакомые шаги, предвестье того, что над его одиночеством склонится теплое, знакомое облако – и успокоит, даст, насытит, покормит – милосердная – кто? – мать.

Он исследует свой голос, собственное участие в хоре звуков. Кто они, откуда, с каких пор, где я???

Он исследует собственные руки, поначалу такие же чужие тени – непослушные, непонятные – частые – близкие – знакомые. Они появляются – исчезают – блуждают – теряются – нет их – ищет взглядом, преследует словом, зовет, просит – вот, сосет – смотрит – говорит им: «агу-гу-гу».

Его не выручит (не заменит) никто. Надо самому. Вот он узнал. Чудесный инструмент, который ему принадлежит, который он защищает, который то прижимает к себе, то отталкивает, – позволит бороться, завладевать. Сознательно вытягивает к миру – а-а-а – познать его – благословенный – опасный.

Ведет долгие разговоры – следит – задает вопросы. Думает – думает – думает… Пока не настанет торжественное мгновение творческого вдохновения, когда сначала неуверенный, светлее, смелее – и знает, уже раз и навсегда знает: тень руки, которую я вижу (это единственное, что послушно и мое), – это я!

Я призываю покориться его стараниям победить. Не играет астроном, исследуя бесконечность. Не играет бактериолог, следя за движениями жизни под микроскопом. Не играет путешественник, прокладывая тернистый путь к неведомым вершинам. Точно так же не играет младенец, исследуя неведомый мир своих рук, далекие гармонии ног. Вслушиваясь в собственное гуканье – это другое странное «я», которого он не видит, не может охватить, – а ведь оно важно, чтобы соединиться с жизнью, которая течет, действует, бурлит вокруг него, полна чужих приказов и запретов, аргументов и требований.

Слово? Не тешь себя иллюзиями. Оно тоже разочаровывает и подводит. Многое объясняет, но и обманывает (бьет и ранит).

Одинокое слово твое, детка, – только ты один его понимаешь так, как знаешь и чувствуешь, так, как хочешь. Нечасто оно попадает туда, куда нужно, чаще всего повисает в пустоте.

Смотри: ребенок сидит, стоит, ходит. Бежит, обезумев от радости, оторвавшись от чужой силы, которая носила, водила, поддерживала и сдерживала: Я сам. Я сама!

И падает или останавливается, и смотрит вниз, и проверяет, что это за волшебный ковер, что за крылья у него выросли, – ноги, которые несут, – я, моя власть.

Бьет палочкой по голове и смотрит: что это, что надо мной, какие там неисследованные полюса? Снова я – и все – голова – мысль, еще труднее, чем речь. А надо понимать, чтобы соединиться с жизнью, с миром, с собой. Познавай!

Всегда: один пальчик, два пальчика, пять, потом десять. Уже не пальцы: сто, тысяча, миллион. «А» и «Я» – столько слов, картин, символов…

Поранился (нож, стекло) – кровь, что это? Слышит: в груди сердце стучит. Что это? В зеркале собственное отражение: «Ляля» – нет – я! Первый раз заметил себя в материнских зрачках: о-о-о – и здесь – и везде – я!

Бежит за бабочкой, догоняет, вот она; нет – улетела и села неподалеку; снова искушает и манит – близко, снова далеко. Так придется догонять каждую истину и каждую любовь.

Собачка, птица, насекомое, брат, отец, мяч, конфета, кукла, бусинка, капля, паутинка – большое, маленькое. Крапива укусила – оса – вода обожгла.

Мать спрашивает, можно ли уже показывать буквы, не слишком ли рано? Она не знает его одинокой работы, когда он собирает, сопоставляет, выбирает, забывает и запечатлевает в памяти, чтобы подняться выше, чтобы сохранить на завтра, надолго, навсегда.

Ты учишь, советуешь, объясняешь. Но под его контролем и цензурой. Он сам перерабатывает, усваивает и отвергает. Чего он в одиноком усилии своего внимания и сна не постигнет и не добудет – останется лишь звуком, чужим творением, навязанным бременем. Не вырастет, не загустеет.

Ты только дала ему молоко, кашку. Дальше он должен уже сам: смешать, переварить, превратить в кровь, оживить кислородом дыхания – удивительный химик, магистр снабжения – распределить, накормить миллиарды клеток – соединить и построить (удивительный архитектор!), сформировать (художник!) свой рост, развитие и мысль, чувство, волю.

Творческое его одиночество и самостоятельный труд, стремление узнавать – радость и печаль, любовь и гнев – долгий путь – один всегда и несмотря ни на что – поиски, ошибки, неудачи – поражения и победы – борьба с собой, с жизнью.

Маленький мальчик говорит своей лошадке (кажется, на колесиках):

– Видишь, лошадка, у тебя нет мамочки, а у меня есть. У тебя нет папочки, а у меня есть. Но я тоже один-одинешенек на свете…

Одиночество юности

Сперва разговор с ее матерью. Я – что лучше оставить ее в покое, потому что если уж родная дочь с родной матерью, – я-то что могу сделать? Недоверчивая, пресыщенная морализаторством. Такая умница-разумница все знает, а я нет: в этом ее превосходство. Так тебя пригвоздит, что дар речи потеряешь или хуже – начнешь оправдываться. Поймает и обвинит – и осрамишься, старый лис. Прагматичная, разумная, гордая, да что там – попросту наглая. (Я уже не знаю, как с молодежью разговаривать…) И лучше даже, если вызверится, чем если доверится. Посмотрит с упреком – поморгает – и в слезы, и попросит дать полезный совет. «У тебя, – говорит, – есть опыт, я жду, дай рецепт…»

Ну а если она права, не совсем, а так, половинка на половинку, – тогда что? Уж лучше закончить разговор официально, всухую, чем – посмотрит с упреком и заплачет. Что тогда с этим фантом делать? Поцеловать в лобик?

Но матушка уперлась, что, мол, доверяет, что я могу откровенно, если сочту, что это вина родителей, что нужно что-то – да – она понимает дочь – по-разному пробовала, сил уже никаких нет…

Разговор тет-а-тет (так мы решили). Спрашиваю: «Что? Очень плохо?» Она: «Ну, мама говорила, что я не знаю, чего хочу, что у меня в голове винтиков не хватает и вообще кавардак». – «А еще что?» – «А что, этого мало? Мне неприятно, что мама мною недовольна». (И вздох.)

– И всё? Не такая уж убийственная критика. Я бы даже сказал, характеристика скорее располагающая и обнадеживающая. Хочешь – главное, что хочешь, просто не знаешь, чего именно. Не знать – это в определенном смысле достоинство. Нелегко, когда выбор большой. Даже шляпку – тоже не знаешь, какую выбрать, – сомневаешься, примеряешь – и чем их больше, тем труднее. А тут не шляпка, не платье, а жизненный путь. Хорошо, когда знаешь, чего не хочешь. Винтиков в голове не хватает? Я не слесарь, но и пара винтиков – неплохой капитал. Не хватает? Будут. Ты – как человек, только приступающий к строительству карьеры. У тебя есть время. Появятся и нужные винтики. Может, всего одного какого-нибудь не хватает. Не знаю. В голове кавардак? Тоже не упрек, скорее похвала. Голову ты не потеряла. Она у тебя имеется – в сегодняшние времена, когда даже ответственных людей обвиняют в том, что у них головы на плечах нет. Тебе же посчастливилось ее иметь, мама это признает. А что в ней кавардак? Отлично! Значит, не пустая, что-то в ней есть, раз кавардак. Бывают такие шкафчики – застекленные, а внутри собрания сочинений в красивых переплетах, корешок к корешку. Никто не открывает, не заглядывает, ничего не добавляет. Зато порядок, все на месте. А в твоей голове то одно, то другое прибавляется, каждый день что-нибудь новенькое. Ты накапливаешь – пока что как попало. Собираешь, добавляешь, переставляешь – спешка, беспорядок – вот и кавардак. Расставишь все по полочкам, наведешь порядок. У тебя есть время.

Она посмотрела на меня с обидой (плохо!):

– Вы шутите! Вот именно, что нет у меня времени!

Она задыхается от возмущения. Опять: ханжество, ложь, фальшь. Она хочет быть сложившимся человеком. (О-о-о!) И снова: мол, ханжество, фразы, милая улыбка, а за глаза – сплетни, неприязнь и предательство. Гм!

– Ты с подругой поссорилась?

Нет, это все в прошлом. Она уже не ребенок (все мы немного дети…). Но она – нет! Последний скандал дома был из-за того, что не захотела идти с мамой к тетке (и не пойдет!). Тетка подначивает маму. Она ее ненавидит!

– Погоди-погоди. Спокойно. Не драматизируй. Тетка…

Да не в тетке дело, а вообще. Всякие мелочи. Скандал из-за гребешка (ну да, взяла, другого не было, пришлось – и потеряла), скандал из-за фильма, на который не разрешили пойти, из-за туфель…

Вдруг:

– У кого есть броненосцы, тому все можно!

– Ты хочешь иметь броненосец?

Она:

– Не хочу.

Моргает. (Плохо!)

– Чтобы все было можно?

– Я не эгоистка. Я знаю, что происходит. Вы не понимаете. Вы – погасший вулкан.

– Смилуйся надо мной, барышня! А чего ж ты хотела? Взгляни на меня и устыдись. Погасший? Таковы законы геологии.

– Мужчина не может понять женщину, потому что не может родить детей.

– Это тоже закон природы: да, не может.

Она взглянула на меня недоверчиво и честно согласилась:

– Допустим, я сказала глупость…

(Хочет, чтобы была работа, чтобы не было голода, хочет иначе. А кто не хочет?)

Тишина. Пауза. Я снова, примирительно:

– Ты сказала: вечно скандалы. Вечность – трудное слово, не следует им злоупотреблять… – И не знаю, что говорить дальше…

Она права. Мне трудно с девушкой – с парнем было бы легче. Разговор более конкретный. Например: «Скажи, юноша, какая муха тебя укусила, какая вожжа под хвост попала?» Знаю: юность – это словно бы интеллектуальное недомогание. (Сказал кто-то: я вырвался из молодости, словно из сумасшедшего дома.) Ну да, но ликвидировать распри в удачные периоды, чтобы не остался осадок. Буря? Даже лучше, потому что потом разрядка. У родителей тоже так – и у взрослых случаются свои заботы, трудности, чудачества и капризы. Надо прийти к какому-то согласию на территории семьи.

Ну да, это с парнем. А с ней-то что делать? Спрашиваю осторожно:

– Как учеба? Кто у вас в классе? Учитель или учительница?

– Вы ошибаетесь, – фыркает она. – Думаете, я влюбилась?! – (Любовь она тоже переросла – раз и навсегда.)

Я чешу карандашом лысину. А она:

– Я не сентиментальна. Я понимаю. Я знаю: мама хорошая, все они хорошие, хотят добра, желают мне добра. Но…

Глазки беспомощно туманятся.

– Все говорят, дают добрые советы, а я всё равно одинока.

Да-а-а. И нет от этого лекарства. Никто тебя не заменит (не выручит). Не увернешься, не избежишь. Захочешь убежать – догонит. Спрячешься – отыщет. Нужно как-то с ним сразиться. Ты его или оно тебя за вихры ухватит. Нужно решение. И смело – и вперед – и спокойно. Не удалось? А ты стой на своем. Больно? Заживет. Одиночество можно растратить, растоптать, промотать. Но можно и оседлать, сразиться с ним. Прирученное, послушное, оно может поднять, закалить, дать силы. Азбука одиночества – потом уже будешь читать бегло. Ноты – скучные упражнения, а потом сюрпризы и постижение тайн.

(Хорошо говорить, глядя в два неподвижных глаза, которые я хочу понять. Но будь бдителен: одно неудачное слово – и тебе крышка.)

– Одиночество нельзя заболтать и перекричать, – говорю я. – Ты не любишь фразочек, но столь же плоха и неприятна поза.

А она:

– Да, мама тоже называет меня «комедианткой».

– Это не важно. Третьестепенно… косметика совместного существования. Скажи: если ты опоздаешь на обед, меньше голодных станет на свете? Если вместо того, чтобы закрыть дверь тихонько, – хлопнешь, больше будет работы для людей? Если ты не положишь вещь в шкаф, а запендюришь куда-то…

Она:

– «Запендюрить» – хорошее словечко.

– Согласен. Не важно. Нужно эти мелочи (из мелочей состоит каждый обычный день) рассматривать с точки зрения: не может ли быть хуже, не рухнет ли небо на землю. Не мелодраматически…

Снова тишина. А потом она:

– Я себя не понимаю.

– Иначе было бы скучно.

И наконец звучит слово: счастье.

– У-у-у… Счастье? И всё? А может, еще и славы хочешь? Меньше – никак? Надо ж, чего сопливице захотелось.

(Вырвалось. Она тут же подхватила. Видимо, понравилось.)

– Сопливица? Откуда вы это взяли? Нет такого слова!

– Могу взять обратно.

– Нет, зачем? Я посмотрю в словаре. Это от «сопляк», наверное. Ха-ха-ха.

Смеется. И снова серьезнеет:

– Так что, нет ни счастья, ни славы?

– Почему же – есть.

– Ладно… Поверьте: я мамулю понимаю и по-разному с ней уже пробовала. Но мама неисправима, и я часто теряю терпение.

– Ну как? – спрашивает потом мама.

– Ничего серьезного. Но вы лучше избегайте таких слов, как «фанаберия», «комедиантка». Они раздражают. У молодежи свои загадочные лексические симпатии и отвращения. И не надо слишком часто повторяться – они любят разнообразие. Она признала, что разговор со мной был даже немного выносимее, чем с другими…

– Так она вам сказала? Ну и нахалка! А вы ей что?

– Ничего. Я доволен, даже отчасти горжусь. Она признала также, что вы правы. Сказала, что подумает, что понимает вас.

– Она – меня?! Тоже мне… Ну знаете… Может, правда, было бы лучше обойтись без этого разговора…

Одиночество старости

Лето. Парк (заброшенный). Река. Поблизости молодой сосновый лес, подальше – еще один, в котором «привидения» (да). Кто-то там кого-то любил, кто-то кого-то – говорят – убил – и еще там очень старая липа растет, которую надо обязательно увидеть. Триста лет ей, пятьсот – а самые молодые насчитали даже две тысячи. «Мы вас проводим!»

Ха! Раз они мне непременно должны показать, а я должен увидеть, потому что тысяча лет – и еще привидение – и не так уж далеко – и я не пожалею (искренне хотят доставить удовольствие!) – ну ладно. Идем. Жарко (лето, полдень). «О, видите, уже близко – вон там – еще немножко – уже видно. Правда, мы ведь вас совсем не утомили?»

Наконец лес и липа.

Я восхищаюсь (а как же иначе): «Тенистая, раскидистая…» – «Да». – «И красивая?» – «Красивая». – «И такая ужасно старая». – «Мм». – «Величественная». – «О!» – «Седая и почтенная». – «Ну…»

Они уже берутся за руки (обязательный ритуал) – встают вокруг дерева, о-о-о!

Я сижу. А они бегают, смеются, чирикают, перекликаются, ищут друг друга, прячутся. «Ну, детвора, возвращаемся, а то опоздаем и будет скандал!» – «Идем обратно…»

В следующий раз, вечером, уже один, не спеша, отправляюсь посмотреть, навестить почтенную, седую липу. «Ты здесь? Хочешь поговорить?» – «Я пришел».

Смотрю.

Ствол. Шрамы на коре – многочисленные – опыт ее жизни и приключений. Знаки (иероглифы прошлого). Залеченные. Складки. Морщины, бородавки, наросты. Кто-то когда-то отломал, отрубил.

Смотрю вверх. Гуща зелени. Тенистая. Но высоко (вижу) – одна большая сухая ветка, свисает безвольно, черная, на ней мертвые веточки. (Не заметила молодежь изъян кроны.)

А внизу, где видны корни, – что это? Присыпанное землей и заросшее травой? Начинаю копать тростью, ковыряю (как дантист в больном зубе). Отверстие – вниз – дупло – запах сырости. Ну да…

Листьев тоже меньше, и они менее крупные – и зелень их словно бы покрыта инеем (только это видно невооруженным взглядом). Что там и как – под землей? Как кружат соки в склеротических сосудах? Ломит кости к дождю? Как липы кашляют?

Еще цветет? Но пчела поймет, что в сладости ее цветов – что ж удивительного – усталость.

Среди задорной зелени деревьев, недавно живущих молóдок, побегов, юнцов, зеленой мелочи – она одна – задумавшаяся и одинокая.

Не буду рассказывать, о чем мы там беседовали, но, когда наступает время уходить (нужно уметь прощаться), – ухожу я неохотно. Накрываю руку липы ладонью, киваю:

«Правда ведь, все это не важно (фокусы и шалости младшего поколения)? Привет тебе! Держись, сестра!»

Когда начинается старость, ее одиночество? Первый седой волос, первый вырванный зуб, который уже не вырастет, первая или двенадцатая могила учителя, ровесника – товарища по трудам, дурачествам и надеждам? Когда подрастает дочь (сын) – или только когда внуки? Как это было? Первая встреча со старостью? Приближается, медленно опутывает – или внезапно, как из засады, тяжело бросается на плечи? А ты? Защищаешься или поддаешься?

Уже не хватает сил (а обязанностей еще много), ты становишься менее нужен и менее желанен, тебя отодвигают, терпят, бросают, отталкивают? Ты мешаешь?

Или жалоба: моя вина, их вина? Или нет тут ничьей вины? (Ошибки, заблуждения. Таков порядок вещей.) Не успеваешь? Безуспешно барахтаешься среди новых людей и событий.

Нужны острое зрение, слух, нюх, крепкие мышцы. А ты? Инвалид.

Одиночество среди близких (но далеких) и даже доброжелательных (но занятых собственными молодыми делами); или одиночество среди безразличных, недоброжелательных? (Докучливый приживала.) А они завтрашним днем сильны, богаты, уверены в себе. (Уродлива и неуютна обидчивая старость.)

Одиночество немощи – разочарования – бегства – обиды – утраты – поражения?

Одиночество может быть безлюдным, глухим, слепым – или наполненным людьми, голосами, верой.

Мрачное одиночество нереализованных амбиций, мелких желаний, эгоистичное – духота пустоты, скуки и пресыщенности. Ничего уже не происходит и ничто не трогает – ты не ищешь решений, не задаешь вопросов, ждешь, чтобы тебе подбросили извне – милостыню эмоций, мыслей, воли. Холодное, черствое одиночество – пустое, завистливое, мстительное – надутое, озлобленное – навязчивое, деспотичное. Кусает, точит, разлагает…

Кто ты? Странник, пилигрим, жертва кораблекрушения, дезертир, банкрот, неудачник, изгнанник? А может, ты и юности не знал, не нашел? Любил ли ты, любишь ли, как долго, что и кого?

Ты спрашивал: где она, избранница (где он), что теперь делает, думает ли, помнит ли, напишет ли, а может – позабыла?

Не уничтожай письма! Места они занимают немного. Выцветшая фотография, рассыпающийся цветок, розовая ленточка, сухой листок. Размышление, память, воспоминание. Разные воспоминания: умиротворяющие, болезненные – а может, и отвратительные, словно утопленники, всплывающие из прошлого?

Жил ли ты? Сколько земли вскопал? Сколько испек для людей хлебов? Сколько засеял полей? Сажал ли деревья? Сколькими кирпичами ты укрепил общую стену, прежде чем соберешься уйти? Сколько пришил пуговиц, заплаток, сколько заштопал, сколько лучше-хуже выстирал грязного белья? Кому и сколько подарил тепла? Что ты сделал? Как называются главы твоего пути?

Жизнь? Ты очень ее запутал, а может, она сама запуталась – пролилась, непонятно как. Ты ли не заметил ее вовремя, или она тебя проморгала? Не позвала, а может, ты не услышал – ослышался, не понял, не успел? Бежал на зов – или лениво плелся?

Обманом ли у тебя (наивный, легкомысленный!) ее отобрали или (неосмотрительный!) выманили, выудили, выкрали? Проиграл ее, пропил? Спустил, небрежно просадил? Только собственную – или подвел еще и тех, кто тебе доверился? Куда ты вложил капитал усилий и сердец, которым клялся в верности? Собирался сдержать слово – или, целуя, уже замышлял предательство? Скольких слез ты стал причиной, сколько слез отер? Давно – очень давно – давным-давно.

Ты жил – или сонно наблюдал, как жизнь протекает мимо? Управлял – или тебя несло течением – раз, и всё, конец? (Не верите? Я знавал такого – даже не то чтобы гуляка, нет – человек порядочный, очень одаренный, – и ничего в итоге. Икра, шампанское, светскость. Проел, пропил – и всё, пшик.)

Раздал, разделил между многими, раздарил? Что ты защищал, за что боролся?

Одиночество старости – дневник – и исповедь – и подведение итогов – и завещание. Забота – передать – что и кому? Знамя! Понесет ли его в жизнь единственный ученик?

Не важно, неоновые вывески или свет керосиновой лампы. Кого ты поддержал, когда он пошатнулся, кого научил, кому указал дорогу? Не напоказ, не благодарности ради, не требуя награды?

Правда, старая липа в том лесу, где привидения (может, там не умели любить?), правда, что добра гораздо больше на свете – тихого, скромного, робкого, не догадывающегося о своей силе?

Правда, старая липа, что не так уж важны все эти капризы, что не существует детей, молодежи, стариков и одиночества, – есть только разные по-разному одинокие люди, деревья, животные, растения и камни?

Есть в этой старой липе сила – как и в ее молчании, когда она вот так, наедине со всей своей жизнью – с прошлым и будущим – и наедине с Богом.

Молитва воспитателя

Я не возношу к Тебе долгих молитв, о Господи. Не обращаю бесчисленных вздохов… Не бью поклонов, не совершаю богатых жертвоприношений во славу Твою и хвалу. Не пытаюсь завоевать Твою величайшую милость, не добиваюсь щедрых даров.

Мысли мои не имеют крыльев, которые вознесли бы песнь мою к небесам.

Слова мои бесцветны, не благоуханны, серы. Устал я, безжизнен.

Взгляд затуманен, а спину согнуло бремя забот.

И все же я обращусь к тебе, Господи, с сердечной просьбой. Ибо обладаю сокровищем, которое не хочу доверить брату-человеку. Опасаюсь, что человек не поймет, не почувствует, пренебрежет, высмеет.

Я, всегда бывший рядом с Тобой смиренной тенью, здесь буду страстно настаивать.

Я, всегда шептавший Тебе, здесь заговорю непреклонным голосом.

Повелительный взор свой устремлю в высь небесную.

Выпрямившись во весь рост, потребую, ибо не для себя.

Ниспошли детям светлую долю, помоги их усилиям, благослови их труды.

Не самым легким из путей поведи их, но самым прекрасным.

А в залог этой просьбы прими единственное мое сокровище – печаль.

Печаль и труд.

Сноски

1

Защитным я называю движение, когда ребенок, не желая отдавать какой-то предмет, поднимает руку, в которой его держит, прячет за голову, отводит руку в сторону. – Примеч. авт.

2

По местам! (фр.)

3

Круг в системе Монтессори – занятие с группой, когда дети под музыку ходят по линии и повторяют движения за ведущим. – Здесь и далее, кроме отмеченных особо, примеч. перев.

4

В сыром виде (лат.), то есть в первоначальной форме.

5

Иоганн Генрих Песталоцци (1746–1827) – швейцарский педагог.

6

Саксонский сад – один из старейших парков в центре Варшавы.

7

Две формы – просторечная и литературная – повелительного наклонения в польском языке.

8

Станислав Игнаций Виткевич (1885–1939) – польский писатель, художник и философ.

9

Анри-Фредерик Амьель (1821–1881) – французский писатель, философ, автор известного «Дневника».

10

Время камень точит (лат.) – перефразированное «Gutta cavat lapidem» – «Капля камень точит».

11

Джон Рёскин «Этика пыли». (Стоит прочитать.) – Примеч. авт.

12

Станислава Валасевич (1911–1980) и Януш Кусочиньский (1907–1940) – знаменитые польские легкоатлеты-бегуны.

13

Посадка, погрузка (фр.).

14

Начало популярной в Польше «Песни мореплавателей» на музыку известной песни Франца Шуберта.

15

Монтекатини – итальянский городок, известный термальный курорт.

16

Слово (лат.).

17

«Согласием малые государства укрепляются, от разногласия величайшие распадаются» (лат.). Цитата из трудов Гая Саллюстия Криспа (86–34 до н. э.).

18

Donnerwetter – черт подери (нем.).

19

Ян Кепура (1902–1966) – знаменитый польский тенор и актер.

20

Чтобы казалось, что что-то делается (лат.): нейтральное средство при неясном диагнозе или неизлечимой болезни.

21

Прежде всего – не вредить (лат.).

22

Особое мнение (лат.).

23

Свободное вето (лат.) – в XVII–XVIII вв. право любого депутата сейма Речи Посполитой выступить против обсуждаемого закона и тем самым не допустить его утверждения.

24

Цитата из «Марии» Антония Мальчевского (1793–1826) – первой польской романтической поэмы.

25

Так называемый стэнфордский тест, один из первых тестов для исследования интеллектуального уровня детей. Был разработан французским психологом Альфредом Бине и адаптирован американским психологом Льюисом Терменом.

26

Тиртей – греческий поэт, живший в VII в. до н. э. По преданию, афиняне в насмешку вместо войск послали спартанцам хромого школьного учителя Тиртея, но он сумел воспламенить их сердца своими песнями.

27

Отрывок из поэмы польского драматурга и поэта Владислава Анчица (1823–1883) «Тиртей» (полный текст поэмы см. на с. 160–167).

28

Rira bien qui rira le dernier (фр.) – хорошо смеется тот, кто смеется последним.

29

Вперед (фр.).

30

Льготный билет за полцены (фр.).

31

Полудева, искушенная девственница (фр.).

32

Слова из баллады Адама Мицкевича «Романтичность».

33

Перевод Софьи Митиной.

34

Эрихтон – афинский царь, придумавший колесницу.

35

Эфоры в Древней Спарте – пятеро ежегодно избиравшихся высших должностных лиц с широкими полномочиями.

36

Петр Скарга (1536–1612) – католический теолог, писатель и проповедник, первый ректор Виленского университета.

37

Юлиуш Словацкий (1809–1849) – великий польский поэт и драматург эпохи романтизма.

38

Brot (нем.), pain (фр.), milch (нем.), lait (фр.), air (фр.), luft (нем.).

39

Больница Младенца Иисуса – одна из старейших в Варшаве, изначально осуществляла медицинскую помощь беднейшим слоям населения.

40

Вход в Саксонский сад был запрещен людям неопрятно одетым или пьяным, евреям в традиционной одежде и детям до 14 лет без сопровождения взрослых.

41

Одна из центральных улиц в Варшаве, рядом с Саксонским садом.

42

Материалом для «Больничных зарисовок» послужил опыт работы Януша Корчака в Детской больнице имени Берсонов и Бауманов (1904–1912) в Варшаве на ул. Слиской, 51, а также врачебная практика в среде варшавских бедняков. В Детской больнице принимали на бесплатное лечение беднейших еврейских детей. При больнице работала амбулатория (одна из крупнейших в Варшаве), где помощь оказывали любому обратившемуся туда ребенку, вне зависимости от вероисповедания и национальности.

43

1 ноября.

44

Район Варшавы.

45

В 1890 г. Марианна Скублиньская была осуждена за то, что до смерти морила голодом взятых на содержание детей.

46

На улице Тамка в Варшаве находится монастырь Сестер Милосердия (деятельность этого ордена направлена на помощь бедным и обездоленным).

47

В оригинале по-русски. Речь идет об армии Российской империи.

48

Это время многочисленных арестов среди варшавских рабочих, в частности на фабрике Хантке, известной своими революционными настроениями (в 1899 г. именно там началась первая в истории Варшавы всеобщая забастовка).

49

Психиатрическая больница под Варшавой.

50

Рахит (устар.).

51

То есть уедут на заработки в США.

52

То есть фабриканты в промышленном городе Лодзь.

53

Джованни Баттиста Грасси (1854–1925) – итальянский зоолог, энтомолог и паразитолог.

54

Строки из стихотворения польского поэта Казимежа Пшервы-Тетмайера (1865–1940) «Верую».

55

Бедные улицы в Варшаве.

56

Речь идет о другой части разделенной Польши.

57

То есть революции 1905 г.

58

Барон (нем.).

59

Статьи Корчака, опубликованные в издании «На солнце», с которым педагог активно сотрудничал (в 1913–1914 гг. – приложение для детей к еженедельнику «Вблизи и издалека», позднее – самостоятельный журнал, выходивший раз в две недели и имевший подзаголовок «Для детей и воспитателей»).

60

Панной Стефой воспитанники называли Стефанию Вильчиньскую (1886–1942), воспитательницу и педагога, коллегу Януша Корчака, основавшую вместе с ним Дом сирот.

61

В Гродзиске под Варшавой еврейская общественная организация «Помощь сиротам» (1907–1942) открыла первый небольшой приют.

62

Построенное по инициативе общества «Помощь сиротам» специально для Дома сирот Януша Корчака удобное и современное здание на Крохмальной ул., 92. Дом сирот находился в нем с 1912 по 1940 г., когда был переведен на территорию варшавского гетто (Хлодная ул., 33).

63

На Францисканской ул., 2, в Варшаве приют находился до того, как специально для него было построено здание на улице Крохмальной. Там же находилась администрация общества «Помощь сиротам».

64

В Доме сирот, как и во всех приютах того времени, дети могли находиться до 14 лет. После этого они возвращались в семьи и начинали учиться ремеслу или работать. Воспитанники Дома сирот имели право подать ходатайство о продлении пребывания, в котором надо было указать, какие обязательства они готовы на себя взять (дежурства, работа в швейной мастерской, забота о младших детях и пр.).

65

Речь идет о возможности получить ссуду в кассе детского самоуправления Дома сирот, которую финансировало правление общества «Помощь сиротам».

66

Некоторые проступки в Доме сирот наказывались стоянием или сидением под лестницей-стремянкой, находившейся в углу комнаты отдыха.

67

Частный пансион Зофьи Калецкой, который сотрудничал с Домом сирот.

68

Статьи Корчака, опубликованные в издании «На солнце». Наш Дом – приют для сирот и детей рабочих и политических заключенных – был открыт в 1919 г. под Варшавой, в Прушкове, по инициативе Отдела опеки над детьми рабочих при Центральной комиссии профсоюзов. Руководителями его были Януш Корчак и вдохновленная им Мария Роговская-Фальская, единомышленница и соратница педагога; многое в Нашем Доме было организовано по образцу Дома сирот на Крохмальной улице. Мария Фальская – дети называли ее пани Мариной – жила с детьми, Корчак приезжал несколько раз в неделю. В 1928 г. Наш Дом благодаря стараниям жены маршала Пилсудского смог переехать в новое здание на окраине Варшавы (район Беляны). В это время взгляды Корчака и Фальской начали расходиться: Корчак считал, что детский дом должен до поры до времени стать для детей прибежищем от проблем взрослого мира, а Фальская стремилась распахнуть двери Дома перед окрестными детьми и реальной жизнью.

69

Польское национально-освободительное восстание 1863–1864 гг. (т. н. Январское восстание) против власти Российской империи.

70

То есть Первой мировой войны.

71

Иоганн Штурм (1507–1589) – немецкий гуманист и педагог, создатель гимназии в Страсбурге, курс обучения в которой базировался на идеях благочестия, красноречия и знания.

72

Роберт Герберт Квик (1831–1891) – английский педагог, автор труда «Реформаторы воспитания».

73

Пер. А. С. Бобовича.

74

Вольфганг Ратке (1571–1635) – немецкий педагог.

75

Иоганн Бернхард Базедов (1724–1790) – немецкий педагог, основатель филантропизма.

76

Фридрих Вильгельм Август Фребель (1782–1852) – немецкий педагог, теоретик дошкольного воспитания, создатель понятия «детский сад».

77

Антоний Станислав (Антон Станиславович) Окольский (1838–1897) – ученый и публицист.

78

Казимеж Бродзиньский (1791–1835) – польский поэт, критик.

79

Тадеуш Чацкий (1765–1813) – польский публицист, историк, библиофил, общественный и государственный деятель.

80

Флориан Лаговский (1834–1901) – польский педагог и публицист.

81

Жюль Франсуа Симон (1814–1896) – французский философ, публицист, политик, государственный деятель. Республиканец, сторонник женской эмансипации. В 1870 г. министр народного образования.

82

Анеля Шиц (1869–1921) – польский педагог, психолог, активный деятель учительского движения, одна из основательниц Польского общества изучения ребенка (1907), автор множества работ о психологии ребенка и методик начального обучения.

83

Эдвард Марцелий Мадейский (1832–1906) – польский врач, теоретик и учитель физического воспитания, пионер лечебной гимнастики, автор многих трудов, в частности – первого польского учебника по гимнастике в школе.

84

Опубликованная в 1921 г. брошюра, в которой Корчак опирался на собственный опыт организации детских газет (в летних лагерях, где он работал, в Доме сирот и в Нашем Доме).

85

Королевский парк в Варшаве и ведущая к нему красивая улица.

86

По определению самого Корчака, «фантастическая повесть, описывающая якобы существующую образцовую, реформированную школу, которая служит интересам всего человечества». В некоторой степени Корчак отсылает к идеям и экспериментам английского философа, педагога и социалиста-утописта, одного из первых социальных реформаторов XIX в. Роберта Оуэна (1771–1858).

87

Вероятно, Станислав Бжозовский (1878–1911) – польский писатель и литературный критик.

88

Улицы и районы Варшавы.

89

Благодарю за подсказанное слово переводчицу Анну Середину.

90

Здесь: количество (лат.).

91

Проекторы. – Примеч. авт.

92

Стихотворение Марии Конопницкой (1842–1910) – польской писательницы, автора произведений в том числе для детей и юношества.

93

Слайды. – Примеч. авт.

94

Илоты – в Древней Спарте земледельцы, занимавшие промежуточное положение между крепостными и рабами.

95

Уильям Харви (1578–1657) – английский анатом и физиолог, придворный врач Карла I.

96

Рудольф Вирхов (1821–1902) – немецкий ученый и политический деятель: врач, патологоанатом, гистолог, физиолог, один из основоположников клеточной теории в биологии и медицине, основоположник теории клеточной патологии в медицине; был также известен как археолог, антрополог, палеонтолог и политик-демократ.

97

Эмиль Беринг (1854–1917) – немецкий врач, бактериолог, иммунолог, серолог, создатель противодифтерийной сыворотки. Лауреат Нобелевской премии по физиологии и медицине (1901).

98

Летним лагерем Дома сирот могли воспользоваться не только воспитанники Корчака, но и дети из других подобных заведений.

99

Еще в 1911 г. Корчак задумал создание так называемых «очагов», из которых в будущем предстояло вырасти интернатам семейного типа. Так, на втором этаже Дома сирот были выделены две квартиры для двух семей: предполагалось, что под руководством Корчака они будут обучаться воспитанию сирот, которых затем примут под свою опеку. (О дальнейшей судьбе проекта ничего не известно.) Кроме того, общество «Помощь сиротам» за несколько лет организовало в Варшаве небольшие заведения подобного типа, также называемые «очагами».

100

В Доме сирот действовала так называемая Комиссия по опеке над детьми.

101

Нашумевшее дело Виктора Зелиньского и его сообщника Владислава Лукавского – «Рыжего Янека».

102

Речь идет о деле Станислава Лампиша, в судебном процессе над которым Корчак принимал участие как эксперт. Корчак сравнил директора школы с химиком, который по неосторожности поставил на горелку некий препарат – и тот взорвался.

103

Адам Самуэль Эттингер (1878–1934) – польский социолог и криминолог.

104

Альфред Адлер (1870–1937) – австрийский психолог, психиатр и мыслитель, создатель системы индивидуальной психологии.

105

Эрнст Кречмер (1888–1964) – немецкий психиатр и психолог, создатель типологии типов строения тела и их связи с психическими болезнями, а также типов темпераментов.

106

Американский фильм 1931 г. (режиссер Кинг Видор).

107

Корчак никогда не изолировал своих воспитанников, а, напротив, стремился к тому, чтобы они поддерживали связь с родными.

108

Из разрозненных записок Корчака, связанных с его работой в качестве эксперта в суде.

109

Харцерство – польская организация детей и юношества, созданная в 1909–1911 гг.

110

В результате опубликованного в газете репортажа об исправительном интернате в Студенце в 1929 г. его директор Клеменс Квасьневский и группа воспитателей предстали перед судом. Они обвинялись в психических и физических издевательствах над воспитанниками (в одном случае это закончилось смертью подростка). Процесс вызвал живой отклик в обществе, известные писатели (в том числе Вацлав Берент, Тадеуш Бой-Желеньский, Зофья Налковская, Юлиан Тувим) направили открытое письмо министру юстиции.

111

Ответ Корчака на письмо читательницы.

112

Детские болезни (нем.).

Content

Януш Корчак
Несерьезная педагогика

Моменты воспитания

Предварительные замечания

Городская школа: первый класс

Приготовительный и нулевой классы частного пансиона

Хелька

Стефан

Несерьезная педагогика Радиобеседы Старого Доктора

Вступление

Деревня – город

Дошкольник

Прогулка

Драки

Мегерочка

Ложиться пораньше

Сказка для малышки

Взрослые и мы, дети

Как они рождаются?

Репортаж с матча

Мои советы

Любовь

Тиртей

Сам тащи, парень!

Педагогическая публицистика

О положении детей

Из серии статей «Дети и воспитание»

Из рубрики «Кадры»

Читательнице «Голоса»

Больничные зарисовки

Непростые дети

О детском доме

Из «Еженедельника Дома сирот»

Из газеты Нашего Дома

О школе

Из серии статей «Дети и воспитание»

О школьной газете

Самоуправление в школе

Школа жизни

Часть первая

Часть вторая

Воспитание воспитателя

Порочные дети дошкольного возраста

Воспитатель-защитник

Неисправимые

Сын преступившего закон

Во имя безопасности ребенка

Ошибочный прогноз

Без гнева

Спор с мамой Дануси

Из дневника

Об одиночестве

Одиночество ребенка

Одиночество юности

Одиночество старости

Молитва воспитателя

Сноски