Элизабет Гаскелл

Руфь

© ООО «Издательство АСТ», 2025

* * *

Капайте, капайте, слезы!

Омойте те стопы,

Что принесли нам с неба

Далекий свет звезды.

Молите о прощении!

Грех ищет искупления в слезах.

Пусть в омуте бездонном

Утонут и сомнения, и страх.

Пусть взгляд Его постигнет грех

Лишь через вас, о слезы!

Финеас Флетчер

Глава 1

Ученица модистки

В одном из восточных графств расположен небольшой город, где когда-то проходили выездные сессии суда присяжных. Место пользовалось особым расположением Тюдоров, а благодаря их защите и милостям приобрело великолепие, поражающее современных путешественников.

Еще сто лет назад городок отличался живописной пышностью. Старинные дома, служившие временными пристанищами тех семейств, что довольствовались провинциальными увеселениями, загромождали улицы, придавая им тот беспорядочный, но благородный облик, который до сих пор встречается в Бельгии. Фронтоны и возвышавшиеся на фоне голубого неба многочисленные трубы создавали впечатление причудливого богатства, а ниже взор привлекали разнообразные выступы в виде балконов и эркеров. Особенно забавно было видеть скопление окон, втиснутых в стены задолго до введения мистером Питтом новой системы налогообложения. От чрезмерного количества нависавших конструкций улицы тонули во мраке. Проезжая часть была дурно вымощена большими круглыми выступающими булыжниками, а защищенные бордюрами тротуары вовсе отсутствовали. Долгими зимними вечерами жителям приходилось передвигаться в темноте. Особенно плохо приходилось тем, кто не разъезжал в собственных экипажах и кого слуги не вносили в паланкинах прямо в дома друзей. Ремесленникам и их женам, лавочникам и их супругам приходилось и днем и ночью пробираться по мостовым с опасностью для жизни. На узких улицах громоздкие неповоротливые экипажи прижимали пешеходов к стенам, в то время как негостеприимные дома гордо распространяли лестницы вплоть до проезжей части, вновь подвергая людей той опасности, которой они избежали шагов двадцать-тридцать назад. В темноте единственным источником света служили тусклые масляные лампы над подъездами аристократических особняков, после чего прохожие вновь ныряли в темноту, где их нередко поджидали грабители.

Мельчайшие подробности минувших времен позволяют яснее понять обстоятельства, в которых формировались характеры. Повседневная жизнь, куда человек попадает с рождения, сам того не осознавая, формирует узы настолько крепкие, что лишь один из сотни находит в себе силы разорвать их, когда приходит время, когда возникает превосходящая все внешние условия необходимость в индивидуальном независимом действии, поэтому будет полезно узнать, в чем именно заключались жизненные устои, руководившие нашими предками, прежде чем они сумели от них освободиться.

Сейчас древние улицы уже утратили живописность. Знатные семейства, такие как Эсли, Данстены, Вейверхемы, уже полвека назад, если не больше, продали свои особняки и переехали в Лондон. А когда город утратил привлекательность для Эсли, Данстенов и Вейверхемов, разве можно ожидать, что Домвиллы, Бекстоны и Уайлды продолжат проводить зимы пусть и в собственных, но второсортных домах, да еще с возросшими расходами? Поэтому некоторое время роскошные особняки пустовали, пока их не скупили предприимчивые дельцы, чтобы разделить на квартиры, доступные трудовому сословию, или даже (склонитесь пониже, чтобы не услышала тень Мармадюка, первого барона Вейверхма) превратить в магазины.

Однако по сравнению с последующими переделками былого великолепия это было еще не очень плохо. Торговцы обнаружили, что аристократическая улица оказалась слишком темной, поскольку тусклые лампы над дверьми плохо освещали товары. Доктор плохо видел зуб, который следовало удалить. Адвокату приходилось требовать свечи на час раньше, чем во время жизни на прежней, плебейской улице. Короче говоря, по общему согласию одну из сторон улицы снесли и заново застроили низкими, скучными, однообразными домами в стиле Георга III. И все же старинные здания оказались слишком крепкими, чтобы покорно поддаться уничтожению, поэтому порой люди удивлялись, войдя в безликий магазин и внезапно оказавшись у подножия великолепной дубовой лестницы, освещенной витражным окном и украшенной рыцарскими доспехами.

Много лет назад темной январской ночью по такой лестнице, мимо такого окна (сквозь которое проникал ставший разноцветным лунный свет) устало поднялась Руфь Хилтон. Я сказала «ночью», однако, строго говоря, уже наступило утро. Старинные колокола церкви Святого Спасителя только что пробили два раза, и все же в комнате, куда вошла Руфь, все еще сидело больше дюжины девушек, которые шили с таким неподдельным старанием, словно от этого зависела их жизнь, не решаясь зевнуть или проявить какой-нибудь другой признак усталости. Услышав, как Руфь сообщила миссис Мейсон, который час (за этим ее и посылали), они лишь слегка вздохнули, ведь как бы поздно ни закончилась сегодняшняя работа, завтра все равно предстояло явиться к восьми, а они очень устали.

Сама миссис Мейсон трудилась столь же усердно, как все остальные, но была старше и крепче своих учениц, к тому же вся выручка от выполненной работы доставалась ей. Но даже она не могла не признать необходимость отдыха.

– Молодые леди! Перерыв продлится полчаса. Мисс Саттон, позвоните в колокольчик. Марта принесет хлеб, сыр и пиво. Сделайте милость: поешьте подальше от платьев и потом не забудьте помыть руки, прежде чем вернуться к работе, когда я приду. Ровно через полчаса, – очень четко и внятно повторила миссис Мейсон и вышла из комнаты.

Было интересно смотреть, как девушки моментально воспользовались отсутствием хозяйки. Одна толстая, особенно тяжеловесная особа опустила голову на сложенные на столе руки и мгновенно уснула. Отказавшись проснуться ради своей доли скудного ужина, она, однако, испуганно вскочила при первом же звуке шагов миссис Мейсон, хотя та еще только поднималась по лестнице. Две-три других швеи пытались согреться возле маленького камина, со всей возможной экономией места и без малейших претензий на украшения устроенного в тонкой легкой стене, которую нынешний хозяин дома воздвиг, чтобы отделить часть обширной гостиной. Некоторые девушки коротали время, перекусывая хлебом и сыром с таким же размеренным и непрерывным движением челюстей (и почти таким же тупым невозмутимым выражением лица), с каким жуют жвачку пасущиеся на лугу коровы.

Кто-то из мастериц расправил и поднял на всеобщее обозрение роскошное бальное платье, в то время как другие отошли на почтительное расстояние, чтобы оценить работу по достоинству. Кое-кто принял свободную позу, чтобы дать отдых уставшим членам; кое-кто позволил себе вдоволь зевать, кашлять и чихать, что не позволялось делать в присутствии миссис Мейсон. А Руфь Хилтон подбежала к большому старинному окну, открыла ставни, приникла к стеклу так, как птичка приникает к прутьям клетки, и посмотрела на тихую, залитую лунным сиянием улицу. Было светло, почти как днем, так как все вокруг укрыл белой пеленой падавший с вечера снег. Окно помещалось в глубокой квадратной нише, а странные маленькие стекла были заменены новыми, пропускавшими больше света. Неподалеку на едва заметном ночном ветерке мягко покачивались пушистые ветки лиственницы. Бедная старая лиственница! Прошло то время, когда она стояла на красивой лужайке, а к стволу ласково приникала мягкая трава. Сейчас лужайку разделили на дворы и хозяйственные территории, а ствол почти вплотную окружили каменными плитами. Снег толстым слоем лежал на ветках и время от времени беззвучно падал на землю. Перестроенные старинные конюшни превратились в череду примыкавших к особнякам жалких хижин, а над всеми переменами от величия к убожеству царило вечно прекрасное пурпурное небо.

Прижавшись горячим лбом к холодному стеклу, уставшими глазами Руфь смотрела на ночную красоту. Хотелось схватить шаль, набросить на голову и выбежать на улицу, чтобы попасть в дивный мир. Когда-то подобное желание можно было тотчас исполнить, но сейчас она неподвижно стояла с полными слез глазами, вспоминая ушедшие январские ночи, похожие на эту и все же совсем иные.

Вдруг кто-то тронул ее за плечо.

– Руфь, дорогая, – прошептала девушка, невольно выдавшая себя долгим и мучительным приступом кашля. – Поешь немного. Ты еще не знаешь, как еда помогает пережить долгую ночь.

– Несколько быстрых шагов на свежем воздухе помогли бы куда больше, – ответила Руфь.

– Но только не в такую ночь, как эта, – вздрогнув от одной лишь мысли, возразила девушка.

– Но почему же не в такую ночь? – удивилась Руфь. – О! Дома я часто бегала по переулку до самой мельницы, чтобы посмотреть блестящие сосульки на большом колесе, а потом не хотела возвращаться домой, пусть у камина и сидела матушка. Да, не хотела возвращаться к матушке! – добавила она тихо, с невыразимой печалью в голосе, а потом продолжила, смахнув наполнившие глаза слезы: – Послушай, Дженни! Признайся, что никогда не видела эти жалкие, уродливые, ветхие старые домишки такими – как бы это сказать? – почти красивыми, как сейчас, под мягкой, чистой, белой пеленой. А если даже они так хороши, то представь, как выглядят в такую ночь трава и плющ!

Однако Дженни не разделяла восхищения снежной ночью. Ей зима несла лишь холод и страдания, ведь кашель усиливался, а боль в боку становилась острее, чем обычно. И все же добрая девушка обняла Руфь, радуясь, что сирота-ученица, еще не привыкшая к трудной работе швеи, нашла утешение хотя бы в таком обычном явлении, как морозная ночь.

Так, погрузившись в собственные мысли, они простояли до тех пор, пока не послышались шаги миссис Мейсон, а потом, не поужинав, но все-таки немного отдохнув, вернулись на свои места.

Руфь занимала самый темный и холодный угол в комнате, хотя успела его полюбить. Она выбрала место инстинктивно, из-за стены напротив, сохранившей остатки красоты прежней гостиной – судя по поблекшему фрагменту, великолепной. Стена была поделена на панели цвета морской волны, окруженные бело-золотой каймой, а на каждой панели были нарисованы – точнее, свободно и триумфально брошены рукой мастера – прелестные, щедрые, неописуемо роскошные цветочные венки, настолько натуральные, что, казалось, комнату наполнял сладкий аромат, а среди алых роз, в ветвях фиолетовой и белой сирени, в золотых кистях ракитника шелестел легкий ветерок. Радовали взор посвященные Богоматери царственные белые лилии, розовые мальвы, ясенцы, анютины глазки, примулы – все милые цветы, наполняющие очаровательные старомодные сельские сады, расположенные среди грациозной листвы изящно, а не в том диком беспорядке, в котором я их перечислила. Основание каждой панели украшала ветка падуба, чью строгую прямоту смягчала композиция из английского плюща, омелы и зимнего аконита. По бокам вились гирлянды из осенних и весенних цветов, а венчало праздник природы роскошное лето со сладким ароматом мускусных роз и яркими красками июня и июля.

Конечно, Моннуайе или другой одаренный художник, создавший чудесные букеты, был бы счастлив узнать, какую радость принесла его работа – пусть и поблекшая – печальному сердцу бедной девушки: она живо напомнила ей о тех милых цветах, которые росли, цвели и увядали в саду ее родного дома.

Сегодня миссис Мейсон особенно настаивала на окончании работы, пусть даже для этого мастерицам пришлось бы трудиться всю ночь. Дело в том, что на следующий день должен был состояться ежегодный охотничий бал. После отмены балов выездных судов этот праздник остался единственным городским развлечением. Хозяйка мастерской приняла множество заказов, пообещав во что бы то ни стало утром доставить их по адресам и не позволив ни одному ускользнуть и достаться сопернице – другой опытной модистке, недавно обосновавшейся на той же улице.

Сейчас начальница решила немного поддержать дух работниц и, кашлянув, чтобы привлечь внимание, заговорила:

– Хочу сообщить вам, молодые леди, что в этом году, как и раньше, я получила предложение позволить нескольким мастерицам явиться в прихожую бального зала с достаточным запасом лент, булавок, иголок, ниток и прочих необходимых мелочей, чтобы в случае необходимости привести в порядок наряды дам. Отправлю четверых из вас – самых добросовестных и старательных.

Последние слова миссис Мейсон произнесла с особым значением, однако напрасно: девушки слишком устали и слишком хотели спать, чтобы думать и мечтать о чем-то ином, помимо кровати и подушки.

Хозяйка мастерской была весьма достойной особой, но, подобно многим другим достойным особам, обладала некоторыми слабостями, одна из которых (вполне естественная для ее профессии) заключалась в чрезвычайном внимании к внешнему виду, поэтому мысленно уже выбрала четырех счастливиц, способных достойно представить «заведение», и тайно приняла окончательное решение, хотя и пообещала наградить самых старательных. Она искренне заблуждалась, не сознавая ошибочности своего выбора и придерживаясь той линии софистики, в соответствии с которой люди убеждают себя, что их желания правильны.

Наконец усталость мастериц проявилась настолько очевидно, что миссис Мейсон позволила им лечь спать. Однако даже это долгожданное распоряжение было исполнено вяло. Девушки медленно сложили работу, медленно навели порядок на своих местах и медленно, тяжело пошли вверх по широкой темной лестнице.

– О, как же вытерпеть эти ужасные ночи целых пять лет! В тесной комнате, в ужасной духоте! Где слышно каждое движение иглы, каждый шорох ткани! – с рыданием проговорила Руфь и, не раздеваясь, бросилась на кровать.

– Нет, Руфь, не всегда будет так же тяжело, как сегодня. Часто мы ложимся спать уже в десять. И к тесноте постепенно привыкнешь. Просто сегодня ты очень устала, иначе звук иглы с ниткой не действовал бы на нервы. Вот я никогда его не слышу. Давай лучше расстегну тебе платье, – попыталась успокоить Дженни.

– Но зачем же раздеваться, если уже через три часа снова вставать и приниматься за работу?

– Если не поленишься раздеться и лечь в постель как следует, то сможешь лучше отдохнуть. Давай помогу, милая.

Руфь прислушалась к совету подруги, однако, прежде чем уснуть, призналась:

– Ах, как я сожалею о своем поведении! По-моему, раньше никогда не была такой раздражительной.

– Совершенно верно, – согласилась Дженни. – Многие девочки сначала переживают, но со временем привыкают и уже не обращают внимания на мелкие неудобства.

Увидев, что новенькая уже спит, она добавила:

– Бедное дитя!

Сама она не смогла ни уснуть, ни отдохнуть. Боль в боку ощущалась острее, чем обычно. Ей даже захотелось написать об этом домой, но потом Дженни вспомнила, как высока плата за обучение, которую с трудом вносил отец, о младших братьях и сестрах, и решила потерпеть в надежде, что с приходом тепла и боль, и кашель отступят. Надо только беречь себя.

Но что же случилось с Руфью? Она плакала во сне так, словно сердце разрывалось от горя. Разве такой беспокойный сон вернет силы? Дженни решила разбудить подругу.

– Руфь! Руфь!

– Ах, Дженни! – отозвалась та, села в постели и запустила пальцы в волосы. – Мне приснилось, что мама подошла к кровати, как всегда, чтобы проверить, хорошо ли и удобно ли мне. Но как только я попыталась взять ее за руку, она куда-то ушла и оставила меня одну. Так странно!

– Успокойся, это всего лишь сон. Просто ты рассказывала мне о матушке, а потом долго работала и очень устала. Постарайся снова уснуть, а я понаблюдаю за тобой и разбужу, если увижу что-то неладное.

– Но ведь тебе самой надо поспать. Ах ты господи! – и Руфь опять погрузилась в сон.

Настало утро. Хоть отдых и выдался очень коротким, проснулись девушки полными сил.

– Мисс Саттон, мисс Дженнингс, мисс Бут и мисс Хилтон, будьте готовы отправиться вместе со мной в бальный зал к восьми часам вечера.

Две-три девушки не скрыли удивления, однако большинство, поскольку предвидели выбор хозяйки и по опыту знали невысказанное правило, по которому принималось решение, встретили объявление с привычным угрюмым безразличием, с которым относились ко всем событиям. Неестественный образ жизни, долгие часы работы в неподвижности и частые бессонные ночи не прошли бесследно.

Однако Руфь объявление поразило. За какие заслуги? Она постоянно зевала, работала медленно, то и дело отвлекалась, рассматривая прекрасные панели, думала о доме и всерьез ожидала замечаний, которые непременно получила бы в другое время. И вдруг ее имя оказалось в числе самых старательных мастериц!

Конечно, она мечтала посетить бальный зал – гордость графства, – жаждала хотя бы одним глазком взглянуть на танцующие пары, хотя бы издали услышать, как играет оркестр, хотела немного изменить монотонную жизнь и все-таки не могла принять честь, оказанную, как ей казалось, вопреки истинному положению вещей, а потому испугала мастериц, внезапно поднявшись и направившись к хозяйке, завершавшей работу над платьем, которое должно было отправиться к заказчице еще два часа назад.

– Будьте добры, миссис Мейсон. Я вовсе не была одной из самых старательных швей. Боюсь, что вообще работала плохо: очень быстро уставала и постоянно думала. А когда я думаю, не могу сосредоточиться на деле.

Она замолчала в уверенности, что достаточно ясно объяснила несложную мысль, но миссис Мейсон ничего не поняла и не захотела услышать подробности.

– Видишь ли, дорогая, надо научиться думать и одновременно работать. А если не можешь совмещать оба дела, то придется перестать думать. Твой опекун ожидает больших успехов в учебе. Уверена, что ты не захочешь его разочаровать.

Поскольку вопрос заключался вовсе не в этом, Руфь еще немного постояла, хотя миссис Мейсон вернулась к работе с видом, который всем, кроме новенькой, ясно показывал, что разговор окончен.

– Но раз я не старалась, мэм, то и не должна быть выбрана на бал. Мисс Вуд трудилась намного лучше, да и многие другие тоже.

– Надоедливая девчонка! Действительно хочется оставить тебя дома за упрямство! – раздраженно пробормотала миссис Мейсон и подняла взгляд.

Ее в очередной раз поразила редкая красота мисс Хилтон. Какая честь мастерской! Стройная гибкая фигура, безупречные черты лица, изящно изогнутые темные брови, длинные бархатные ресницы в сочетании с пышными каштановыми волосами и прекрасным цветом лица. Нет! Старательная или ленивая, эта девушка должна появиться на сегодняшнем балу!

– Мисс Хилтон, – с суровым достоинством проговорила хозяйка. – Как подтвердят все молодые леди, я не привыкла, чтобы мои распоряжения вызывали вопросы или обсуждались. Я всегда говорю только то, что хочу сказать, и готова повторить сказанное, поэтому сделайте милость, вернитесь на свое место и будьте готовы к восьми. – Ей показалось, что Руфь опять собирается возразить, и она почти крикнула: – Ни слова больше!

– Дженни, вместо меня должна была пойти ты, – во всеуслышание обратилась Руфь к мисс Вуд, садясь рядом с подругой.

– Тише, Руфь! Я все равно не смогла бы пойти из-за кашля. Если бы выбрали меня, с радостью уступила бы привилегию тебе, а не кому-то еще. Так что представь, что это мой подарок, а когда вернешься, расскажи обо всем, что увидела и услышала.

– Хорошо! Постараюсь принять привилегию именно так, а не как заслуженную честь. Большое тебе спасибо. Даже не представляешь, с какой радостью я теперь отправлюсь на бал! Вчера вечером, услышав новость, целых пять минут работала добросовестно – так хотелось пойти, – но дольше не выдержала. Ах господи! Собственными ушами услышу настоящий оркестр! Собственными глазами увижу прекрасный зал!

Глава 2

Миссия на балу

Вечером, когда пришло время, миссис Мейсон собрала своих молодых леди, чтобы перед выходом проверить, как они выглядят. Ее энергичная, властная, торопливая манера несколько напоминала суету заботливо сзывающей цыплят курицы, а судя по строгой инспекции, которую девушкам предстояло пройти, их миссия на балу не ограничивалась ролью временной горничной.

– Это ваше лучшее платье, мисс Хилтон? – со всех сторон осмотрев черное шелковое воскресное платье – старое и поношенное, – недовольным тоном осведомилась миссис Мейсон.

– Да, мэм, – спокойно ответила Руфь.

– Ну понятно. Что же, пусть так. Видите ли, молодые леди, наряд для вас далеко не самое важное. Основное – это поведение, манера держаться. И все же, мисс Хилтон, полагаю, вам следует написать опекуну и попросить прислать деньги на новое платье. Жалею, что не подумала об этом раньше.

– Вряд ли он согласится, если напишу, – тихо ответила Руфь. – Рассердился даже тогда, когда в холодную погоду я попросила шаль.

Миссис Мейсон чуть отстранила ученицу; Руфь попятилась и вернулась в строй рядом с подругой, мисс Вуд.

– Не огорчайся, Руфь, ты и так красивее всех остальных, – утешила веселая добродушная девушка, чья неприметная внешность исключала любую зависть или соперничество.

– Да, знаю, что я симпатичная, – грустно ответила Руфь. – И все же сожалею, что должна обходиться без нового платья, ведь это совсем обтрепалось. Сама его стыжусь и вижу, что миссис Мейсон стыдится вдвойне. Лучше бы меня не выбрали. Не подозревала, что надо было сначала подумать о собственном платье, прежде чем мечтать попасть на бал.

– Не переживай, сейчас миссис Мейсон обратила на тебя внимание, но скоро отвлечется и забудет о платье, – успокоила подругу Дженни.

– Нет, ты слышала? «Знаю, что я симпатичная», – шепнула одна из девушек другой, причем настолько громко, что Руфь услышала и заметила:

– Не могу не знать, потому что мне многие говорили об этом.

Наконец приготовления закончились, и мастерицы быстро зашагали по морозу. Свободное движение так благотворно подействовало на Руфь, что она почти танцевала, совсем забыв и о потрепанном платье, и о жадном сварливом опекуне. Бальный зал оказался еще прекраснее, чем она представляла. В тусклом свете вдоль парадной лестницы со стен смотрели призрачные образы – из старинных темных полотен выступали бледные лица со странным застывшим выражением.

Молодые швеи разложили свои принадлежности на столах в специально отведенной комнате, приготовились к работе и только после этого получили разрешение заглянуть в бальный зал. Музыканты уже настраивали инструменты, а несколько работниц (грязной бесформенной одеждой и усиленной эхом непрерывной болтовней они представляли странный контраст с окружающим пространством) заканчивали протирать скамьи и стулья.

Девушки вошли в зал, когда уборщицы уже закончили работу и удалились. В своей комнате они непринужденно и весело болтали, но сейчас, пораженные величием обширного пространства, притихли. Зал оказался таким большим, что его дальний конец виднелся смутно, словно в тумане. Стены украшали парадные, в полный рост портреты знатных персон графства – судя по разнообразию костюмов, со времен Гольбейна до сегодняшнего дня. Люстры еще не были зажжены полностью, поэтому высокий потолок тонул во мраке. Сквозь готическое витражное окно проникал окрашенный в разные цвета лунный свет и ложился на пол, своей живостью и яркостью насмехаясь над жалкими потугами искусственного освещения разогнать тьму.

С хоров доносились еще не стройные звуки: музыканты играли произвольно, постепенно приспосабливаясь к звучанию, потом остановились и заговорили. В темном пространстве, где люди ходили с мерцающими, словно болотные огни, свечами в руках, голоса напоминали причудливое ворчание гоблинов.

Внезапно люстры вспыхнули в полную силу. При ярком свете Руфь слегка разочаровалась в красоте зала и одновременно остро ощутила правоту миссис Мейсон в отношении своего старенького платья. Что и говорить, в таинственном полумраке оно выглядело намного симпатичнее. В скором времени мастерицам предстояло заняться своим непосредственным делом – помогать заполнившим зал дамам, чьи голоса почти полностью заглушили оркестр, который Руфь мечтала услышать. И все же если одно удовольствие оказалось недостижимым, то другое превысило ожидание.

При соблюдении столь многочисленных условностей и правил поведения, что, как подумала Руфь, миссис Мейсон никогда не прекратит их перечислять, девушкам было позволено во время танцев стоять у боковой двери и смотреть. До чего же это было красиво! Под звуки теперь уже уверенной и стройной музыки – то далеко, словно хоровод фей, то совсем близко, так что были видны прекрасные наряды, – танцевал цвет графства, совсем не заботясь о том, чьи взоры ослеплены сиянием и блеском. На улице, под снегом, все выглядело холодным, бесцветным и однообразным, но здесь, в зале, было тепло, светло и весело. Цветы наполняли ароматом воздух, венчали прически и украшали декольте, словно в разгар лета. В быстром движении танца яркие краски мелькали и пропадали, а им на смену приходили новые, столь же прелестные оттенки. На лицах сияли улыбки, а во время кратких пауз между музыкой слышались негромкие радостные разговоры.

Руфь не различала составлявших единое целое отдельных фигур; достаточно было лишь смотреть и мечтать о безмятежной гладкости жизни, наполненной такой чудесной музыкой, таким богатым изобилием цветов и драгоценностей, элегантностью в каждом проявлении и красотой всех форм и оттенков. Ей вовсе не хотелось знать, что это за люди, хотя перечисление громких имен доставляло удовольствие остальным мастерицам. Но у Руфи незнакомые имена вызывали только раздражение, поэтому, чтобы избежать неминуемого погружения в мир разнообразных мисс Смит и мистеров Томсонов, она вернулась на свое место в прихожей и остановилась то ли в размышлениях, то ли в мечтах. Впрочем, скоро из задумчивости ее вывел незнакомый капризный голос. Одна из молодых леди столкнулась с неприятностью: сшитое из прозрачной шелковой ткани платье было обильно украшено маленькими букетиками фиалок, и вот во время танца один из букетиков оторвался, отчего юбка утратила форму, а подол стал волочиться по полу. Гостье пришлось попросить партнера проводить ее в комнату, где должны были ждать мастерицы, но сейчас не было никого, кроме Руфи.

– Я должен вас покинуть? – осведомился джентльмен. – Мое отсутствие обязательно?

– Нет-нет! – ответила леди. – Всего несколько стежков, и будет полный порядок. К тому же я не осмелюсь войти сюда в одиночестве.

С кавалером она разговаривала мило и обходительно, но к швее обратилась совсем иным тоном – холодно и требовательно:

– Поторопись это исправить – не сидеть же здесь целый час.

Строгая особа была само очарование: темные кудри чудесно оттеняли огромные черные глаза. Чтобы заметить яркую внешность, Руфи хватило одного быстрого взгляда, прежде чем она опустилась на колени и занялась делом. Успела она рассмотреть и джентльмена, молодого и элегантного.

– Ну вот – звучит мой любимый галоп! Как же я мечтала его станцевать! Неужели не удастся? Что же вы так копаетесь? Из-за вас не успею вернуться в зал до окончания танца!

От нетерпения гостья даже принялась отбивать ножкой энергичный ритм. Конечно, движение мешало Руфи работать, и, чтобы дать это понять капризной леди, она подняла голову, но в этот момент перехватила взгляд стоявшего рядом джентльмена, выражавший восхищение непосредственностью и грацией партнерши. Чувство оказалось настолько заразительным, что Руфь тут же опустила взгляд, чтобы скрыть невольную улыбку, но молодому человеку хватило и нескольких мгновений, чтобы обратить внимание на одетую в черное фигуру с низко склоненной благородной головой, стоявшую на коленях. Погруженная в работу, девушка составляла разительный контраст с той беспечной, высокомерной, неестественно оживленной особой, которая, словно королева, восседала на троне, пока ее обслуживали.

– О, мистер Беллингем! Как же долго я вас здесь держу! Понятия не имела, что маленькая дырочка потребует так много времени. Теперь понятно, почему миссис Мейсон назначает за свои платья столь высокую цену: ее мастерицы невероятно медлительны.

Замечание задумывалось как остроумное, однако мистер Беллингем выглядел крайне серьезным. От его внимания не ускользнул румянец раздражения и обиды, вспыхнувший на видной ему прелестной щеке швеи. Он взял со стола свечу и поднес поближе к мастерице, чтобы той лучше было видно. Она не взглянула на него, чтобы поблагодарить: побоялась, как бы джентльмен не заметил ее улыбку.

– Простите, что так долго, мэм, – негромко проговорила Руфь, закончив работу, и поднялась. – Если не зашить мелкими стежками, ткань снова порвется.

– Я бы предпочла танцевать в рваном платье, лишь бы не пропустить галоп, – недовольно заявила леди, встряхивая наряд, словно птичка перышки, и призывно взглянула на спутника. – Пойдемте в зал, мистер Беллингем.

Не услышав ни слова благодарности в адрес мастерицы, джентльмен удивился, потом взял со стола оставленную кем-то камелию и обратился к своей даме.

– Позвольте, мисс Данком, от вашего имени подарить этот цветок мастерице в знак признательности за прекрасную работу.

– О, разумеется, – ответила самоуверенная особа.

Руфь приняла цветок молча, ограничившись скромным кивком. Гости ушли, и она опять осталась одна, но вскоре вернулись остальные девушки, и сразу посыпались вопросы:

– Что случилось с мисс Данком? Зачем она сюда приходила?

– Немного порвалась отделка на платье, и я зашила, – спокойно ответила Руфь.

– А мистер Беллингем ее сопровождал? Говорят, собирается на ней жениться. Видела его?

– Да, – коротко ответила Руфь и погрузилась в молчание.

Весь вечер мистер Беллингем был в прекрасном настроении, танцевал и веселился, не забывая флиртовать с мисс Данком в лучших традициях светского ухаживания, но то и дело поглядывал в сторону боковой двери, возле которой стояли ученицы модистки, и в какой-то момент заметил высокую стройную фигурку, одетую в черное платье, с пышными каштановыми волосами. Поискав взглядом камелию, мистер Беллингем начал танцевать еще веселее и живее, увидев, что белоснежный цветок светится на груди девушки.

Когда миссис Мейсон и ее ученицы вернулись в мастерскую, на улице брезжил холодный, серый рассвет. Фонари уже погасли, но ставни магазинов и жилых домов еще не были открыты. Каждый звук отзывался неслышным днем эхом. На ступенях церкви, дрожа от холода, сидело несколько бездомных нищих с опущенными на колени или прислоненными к холодным стенам головами.

Руфь чувствовала себя так, словно мечта развеялась и пришло время вернуться в реальную жизнь. Как же не скоро, даже при самом благоприятном стечении обстоятельств, удастся снова попасть в прекрасный бальный зал, услышать игру настоящего оркестра и даже просто увидеть нарядных, счастливых людей без малейшего следа заботы, тревоги, а тем более горя на лицах, как будто они принадлежали к другому миру. Приходилось ли им когда-нибудь отказывать себе в прихоти, в желании? В прямом и в переносном смысле их жизненный путь пролегал среди цветов. Для нее и ей подобных стояла холодная злая зима – для бездомных и нищих едва ли не смертельное испытание, – а для мисс Данком и ее окружения наступало самое веселое, беззаботное время, когда в оранжереях продолжали благоухать цветы, в каминах трещал огонь. Что эти люди знали о смысле такого страшного для бедняков слова? Что значила для них зима? Но Руфи показалось, что взгляд мистера Беллингема был таким, как будто он понимал чувства тех, кого обстоятельства и положение поставили в иные условия. Да, вздрогнув от холода, он закрыл окна своего экипажа (в это время Руфь наблюдала за ним).

И все же она не отдавала себе отчета в том, что некая ассоциация придала камелии особую ценность, считала, что дорожит цветком просто из-за изысканной красоты. Историю его появления она рассказала Дженни с открытым взглядом и без тени смущенного румянца.

– Правда, очень любезно с его стороны? Особенно если вспомнить, как просто и мило он подарил камелию именно в тот момент, когда леди намеренно меня унизила.

– Действительно очень мило, – согласилась Дженни. – Такой красивый цветок! Жаль только, что без аромата.

– А мне кажется, что и так замечательно. Такая безупречная чистота! – возразила Руфь, бережно опустив камелию в воду. – А кто такой этот мистер Беллингем?

– Сын той самой миссис Беллингем из поместья возле монастыря, для которой мы шили серую атласную мантилью, – сонно ответила Дженни.

– Меня здесь тогда еще не было, – сказала Руфь, но подруга не услышала, потому что уже спала.

Сама же Руфь еще долго не могла последовать ее примеру, но потом все-таки уснула, а когда ясный, чистый утренний свет упал ей на лицо, Дженни, увидев счастливую улыбку, подумала, что девушка видит во сне вчерашний бал, и не захотела ее будить.

Так и было, однако одна фигура представала чаще и ярче других образов. В волшебном, но кратком утреннем сне джентльмен дарил ей цветок за цветком. Прошлой ночью снилась покойная матушка, и Руфь проснулась в слезах, а сейчас, когда видела мистера Беллингема, улыбалась.

И все же не был ли этот сон более порочным, чем прошлый?

Тем утром жизненная реальность ранила сердце больнее обычного. Несколько бессонных ночей перед балом и, возможно, возбуждение вчерашнего вечера не позволяли терпеливо принимать те испытания, которые частенько выпадали на долю подчиненных миссис Мейсон.

Хозяйка мастерской считалась лучшей модисткой графства, однако в то же время оставалась прежде всего человеком и, подобно своим мастерицам, страдала от тех же неприятностей, что и они. Этим утром она твердо решила отомстить всем и всему. Проснулась в твердой решимости до вечера исправить целый мир со всем содержимым (по крайней мере собственный мир), поэтому мелкие проступки и оплошности, которые раньше оставались без внимания и не получали должной оценки, сегодня были явлены на свет божий и подвергнуты строжайшему осуждению. В подобном настроении ее могло удовлетворить лишь само совершенство.

Конечно, миссис Мейсон обладала собственным понятием о справедливости, но понятие это не отличалось особой красотой и истинностью, а напоминало скорее идеи равенства, свойственные бакалейщику или торговцу чаем. Вчерашнее послабление непременно следовало уравновесить изрядной долей дополнительной строгости, и в этом отношении исправление прошлых ошибок полностью удовлетворяло совесть хозяйки швейной мастерской.

Руфь отнюдь не была склонна проявлять особое усердие и напрягаться сверх меры, а потому, чтобы угодить начальнице, ей пришлось бы приложить определенные усилия. В мастерской то и дело слышались недовольные восклицания.

– Мисс Хилтон! Куда вы положили светло-голубую ткань? Когда что-нибудь пропадает, значит, вечером уборку проводила мисс Хилтон!

– Вчера мисс Хилтон работала в бальном зале, поэтому я заменила ее. Сейчас все найду, мэм, – отозвалась одна из девушек.

– О, отлично знаю манеру мисс Хилтон перекладывать обязанности на других, кто бы ни вызвался ей помочь, – проворчала миссис Мей-сон.

Руфь густо покраснела, глаза ее наполнились слезами, но несправедливость обвинения была настолько очевидной, что она тут же запретила себе расстраиваться и, подняв голову, обвела комнату гордым взглядом, как будто обращаясь к мастерицам за поддержкой.

– А где юбка от платья леди Фарнем? Оборки еще не пришиты! Я неприятно удивлена. Можно узнать, кому работа была вчера поручена? – глядя на Руфь, призвала к ответу миссис Мейсон.

– Это должна была сделать я, но ошиблась и пришлось все распороть. Прошу прощения.

– Конечно, следовало сразу догадаться. Если работа была испорчена или не выполнена, не трудно понять, в чьих руках она побывала.

Подобные обвинения щедро сыпались на Руфь в тот самый день, когда она меньше всего была готова принимать их с должным терпением.

Во второй половине дня хозяйке потребовалось отправиться за город, и перед отъездом она оставила великое множество распоряжений, приказов, указаний и запретов. Но вот, наконец, госпожа удалилась. От облегчения Руфь скрестила руки на столе, опустила на них голову и беспомощно, совсем по-детски разрыдалась.

– Не плачьте, мисс Хилтон!

– Руфь, не обращай внимания на эту старую ведьму!

– Как же ты выдержишь пять лет, если не можешь пропустить мимо ушей ни слова?

Так девушки пытались успокоить и поддержать новенькую.

Глубже остальных понимая причину горя и возможное утешение, Дженни предложила:

– А что, если Руфь пойдет за покупками вместо тебя, Фанни Бартон? Свежий воздух принесет ей пользу. Ты не любишь холодный восточный ветер, а она говорит, что обожает мороз, снег и вообще любую мерзкую погоду.

Фанни Бартон, толстая и всегда сонная, постоянно жалась к камину, поэтому искренне обрадовалась возможности не выходить на холодную улицу, когда резкий восточный ветер дул с такой силой, что, казалось, высушивал и замораживал сам снег. Никто из горожан не хотел выходить из теплой комнаты без крайней необходимости, тем более что сумерки сообщали, что для бедных обитателей тех кварталов, по которым предстояло пройти Руфи, настало время чаепития. Поднявшись на холм возле реки, откуда улица круто спускалась к мосту, она увидела впереди покрытую снегом равнину, отчего черный купол затянутого облаками неба выглядел еще мрачнее. Казалось, будто зимняя ночь не ушла, а лишь притаилась в укромном уголке, чтобы переждать короткий неприветливый день. Внизу, возле моста, где был сооружен небольшой причал для прогулочных лодок, вопреки холоду, играли дети. Один смельчак залез в корыто и, помогая себе сломанным веслом, плавал по мелководью – к всеобщему восхищению друзей, неподвижно стоявших на берегу с посиневшими от стужи лицами и засунутыми в карманы руками в надежде обрести хотя бы каплю тепла. Должно быть, они боялись, что если начнут двигаться, то ледяной ветер проникнет сквозь прорехи в изношенной одежде, поэтому замерли в неподвижности, нахохлившись и с интересом наблюдая за героическими усилиями начинающего морского волка.

– Готов поспорить, Том, что не осмелишься пересечь вон ту черную линию в воде и выйти в настоящую реку, – видимо, позавидовав славной репутации товарища, крикнул один из зрителей.

Конечно, вызов не остался без ответа. Том подплыл к темной черте, за которой река превращалась в мощный полноводный поток. Руфь (сама еще совсем ребенок) стояла на возвышенности и наблюдала за маленьким путешественником, не больше детей понимая, какая опасность его подстерегает. При виде успеха парнишки заинтересованные зрители нарушили молчаливую неподвижность и принялись бурно аплодировать, топать ногами и одобрительно восклицать:

– Молодец, Том! Как здорово ты это сделал!

На миг Том застыл в горделивой позе, красуясь перед друзьями, а уже в следующий момент корыто покачнулось, и, потеряв равновесие, мальчик упал в воду. Река медленно, но неумолимо понесла и его самого, и жалкое суденышко к морю.

Охваченные ужасом дети громко закричали, а Руфь, не успев ни о чем подумать, бросилась вниз, к небольшой бухте и дальше – в воду, и только сейчас поняла бесполезность своих действий: куда разумнее было бы призвать настоящую помощь. Но не успела она об этом подумать, как пугающий шум безжалостной реки заглушил плеск галопом скачущей по воде лошади. Спустившись вниз по течению, всадник нагнулся, протянул сильную руку, крепко схватил едва не погибшего подростка и мощным рывком вытащил из потока. Маленькая жизнь была спасена! Все это произошло в мгновение ока, пока Руфь стояла, оцепенев от страха и неожиданности. А когда всадник повернул лошадь и направился против течения к причалу, девушка узнала того самого мистера Беллингема, которого вчера вечером встретила на балу. Мальчишка без чувств лежал перед ним – тело свисало так безжизненно, что Руфь сочла его мертвым. Глаза наполнились слезами, и она медленно побрела к отмели – туда, куда всадник направил лошадь, – а потом, подняв руки, чтобы принять ребенка (поза, в которой он лежал, вряд ли способствовала возвращению сознания), спросила:

– Он жив?

– Думаю, просто в обмороке, – ответил мистер Беллингем, передав ей ребенка и спрыгнув с седла. – Это ваш брат? Вы его знаете?

– Смотрите! – воскликнула Руфь, уже устроившись на земле так, чтобы мальчику было удобнее лежать. – Рука шевельнулась! Он жив! Ах, сэр, он жив! Чей же это ребенок?

Вопрос явно адресовался уже собравшимся вокруг людям.

– Внук старой Нелли Бронсон, – ответил кто-то.

– Надо немедленно отнести его в тепло, – сказала Руфь. – Дом далеко?

– Нет-нет, совсем близко.

– Кто-нибудь, бегом за доктором! – властно распорядился мистер Беллингем. – А вам больше нельзя держать мальчика на коленях, – обратился он к Руфи и только сейчас ее узнал. – Смотрите, платье совсем промокло. Эй, парень! Возьми-ка ребенка!

Но детские пальцы так крепко вцепились в ее руку, что она не позволила беспокоить мальчика и сама медленно понесла его к указанной соседями бедной хижине. Навстречу им уже спешила пожилая сгорбленная женщина и горестно причитала:

– Господи боже! Это последний из всех, и тоже ушел раньше меня!

– Ничего подобного! – уверенно возразил мистер Беллингем. – Парень жив и, скорее всего, не очень пострадал.

Однако бедная женщина, похоже, его не слышала и продолжала причитать. Мальчик мог бы действительно умереть, если бы не старания Руфи и наиболее отзывчивых соседей, которые, следуя указаниям мистера Беллингем, сделали все возможное для возвращения его к жизни.

– Как же долго нет доктора! – посетовал мистер Беллингем, обращаясь к Руфи.

Между ними сразу установилось молчаливое взаимопонимание, поскольку они оказались единственными, не считая детей, свидетелями трагического происшествия. К тому же определенная степень воспитания и образования позволила им понимать не только слова друг друга, но даже мысли.

– Как долго они соображают! – возмутился мистер Беллингем. – Топтались на месте и выясняли, какого именно доктора звать, как будто есть разница между Брауном и Смитом, если оба хоть что-нибудь знают. Больше не могу здесь оставаться! Скакал галопом, когда случайно заметил в реке ребенка, но теперь, когда он уже открыл глаза и начал ровно дышать, не вижу необходимости медлить в этой тесноте и духоте. Можно вас попросить позаботиться о парнишке? Если позволите, оставлю вам свой кошелек.

Руфь обрадовалась: можно купить несколько полезных вещей, которых, по ее мнению, не хватало, – но когда сквозь плетение заметила в кошельке золотые монеты, передумала принимать лишнее.

– Право, сэр, так много не понадобится. Одного соверена вполне хватит, даже с избытком. Можно я возьму одну монету, а при следующей встрече верну оставшееся? Или, еще лучше, перешлю?

– Думаю, будет лучше, если возьмете все. О, до чего же здесь грязно! Невозможно вытерпеть и пару минут. Не оставайтесь здесь надолго, а то отравитесь этим гнилым воздухом. Прошу, давайте отойдем к двери. Что же, если считаете, что одного соверена будет достаточно, то я заберу кошелек. Только если потребуется больше, непременно ко мне обратитесь, без стеснения.

Они стояли возле двери, пока на улице кто-то держал лошадь мистера Беллингема. Руфь смотрела на джентльмена своими глубокими, серьезными глазами (события заставили забыть о поручениях хозяйки мастерской), стараясь как можно полнее понять и точнее исполнить его пожелания относительно благополучия спасенного мальчика. До этого момента и сам мистер Беллингем думал только о ребенке, но внезапно его опять поразила необыкновенная красота девушки. Восхищение оказалось столь сильным, что вытеснило все остальные мысли: он почти не понимал, что говорит. Вчера вечером не удалось рассмотреть ее глаза, которые сейчас смотрели прямо, невинно и искренне, но, едва увидев изменившееся выражение его лица, Руфь тут же опустила опушенные густыми ресницами веки, отчего, по мнению мистера Беллингема, стала еще прелестнее. Его охватило непреодолимое желание устроить так, чтобы вскоре опять с ней встретиться.

– Нет! – решительно возразил мистер Беллингем. – Мне кажется, будет лучше, если вы оставите у себя все деньги. Мало ли что может понадобиться, когда придет доктор. Всего не предусмотришь. Если не ошибаюсь, в кошельке должно быть три соверена и кое-какая мелочь. Пожалуй, я через несколько дней вас навещу, и тогда вернете то, что не истратите.

– Хорошо, сэр, – послушно согласилась Руфь, сознавая важность порученного дела и в то же время опасаясь ответственности за такую большую сумму.

– Где мы можем встретиться с вами. В этом доме? – поинтересовался джентльмен.

– Надеюсь, но все зависит от поручений: пока не знаю, когда и куда меня отправят.

– О! – мистер Беллингем явно не совсем понял ответ. – Хотелось бы знать, как дела у мальчика, выздоравливает ли. Конечно, если вас не затруднит. Вы когда-нибудь гуляете?

– Прогулки у нас не предусмотрены, сэр.

– Ну а в церковь хотя бы ходите? Надеюсь, по воскресеньям миссис Мейсон не заставляет работать?

– Нет-нет, сэр. В церковь хожу регулярно.

– В таком случае не будете ли добры сказать, какую именно церковь посещаете, чтобы в следующее воскресенье днем мы могли там встретиться?

– Хожу к Святому Николаю, сэр. Постараюсь сообщить вам о здоровье подопечного и о том, какой доктор его лечит. Обещаю аккуратно вести счет потраченным деньгам.

– Очень хорошо, благодарю. Помните, что я полагаюсь на вас.

Мистер Беллингем имел в виду обещание встретиться в церкви, а Руфь подумала, что он говорит об ответственности за здоровье мальчика. Джентльмен собрался уходить, но в последний момент вспомнил еще кое-что, обернулся и, улыбнувшись, проговорил:

– Поскольку здесь некому нас представить друг другу, придется самому. Меня зовут Беллингем. А вас?

– Руфь Хилтон, сэр, – ответила девушка совсем тихо. Теперь, когда разговор перешел на личные темы, она вдруг смутилась и растерялась.

Мистер Беллингем подал руку, но в тот самый миг, когда Руфь протянула в ответ свою ладонь, подошла бабушка мальчика, чтобы о чем-то спросить. Помеха вызвала у аристократа раздражение и заставила вновь остро ощутить духоту, беспорядок и грязь убогого жилища.

– Добрая женщина, – обратился мистер Беллингем к Нелли Бронсон, – не могли бы вы навести здесь элементарный порядок? Сейчас ваше жилье больше годится для свиней, чем для людей. Воздух здесь отвратительный, а хаос поистине позорный.

Джентльмен вскочил в седло и, поклонившись Руфи, уехал, и тут хозяйка дала волю гневу:

– Кто он такой, чтобы являться в дом бедной женщины с оскорблениями? Подумать только – «годится для свиней»! Кто этот человек?

– Мистер Беллингем, – ответила потрясенная вопиющей неблагодарностью Руфь. – Это он спас вашего внука. Без него мальчик бы утонул. Течение было таким сильным, что я испугалась, как бы их обоих не унесло.

– Да река-то вроде и не слишком глубока, – возразила старуха, пытаясь по возможности уменьшить заслугу оскорбившего ее незнакомца. – Если бы этот гордец не появился, спас бы кто-нибудь другой. Мальчишка сирота, а говорят, что за сиротами приглядывает Господь. По мне, так лучше бы его вытащил простой прохожий, а не знатный господин, который является в дом, чтобы указать, как все здесь плохо.

– Но он же пришел не для того, чтобы давать указания, а вместе с Томом, да и сказал всего лишь, что здесь не так чисто, как могло бы быть.

– Что, и вы о том же? Подождите, когда-нибудь сама превратитесь в измученную ревматизмом старуху, да еще с таким, не приведи Господь, внуком, как мой Том, на руках. Этот постреленок вечно если не в грязи, то в реке. К тому же нам с ним часто нечего есть, а воду приходится носить вверх по крутому склону.

Хозяйка умолкла и закашлялась, а Руфь благоразумно сменила тему и заговорила о том, как помочь мальчику. К счастью, вскоре к беседе присоединился доктор.

Руфь, после того как попросила соседку купить все самое необходимое и выслушала заверения доктора, что через пару дней мальчик поправится, с содроганием вспомнила, как много времени провела в хижине Нелли Бронсон, и со страхом подумала о строжайшем контроле со стороны миссис Мейсон за отлучками учениц в рабочие дни. Пытаясь направить блуждавшие мысли на сочетание розового и голубого цветов с сиреневым, пробежалась по магазинам, но в суматохе образцы тканей потерялись и в мастерскую девушка вернулась не с теми покупками, в отчаянии от собственной глупости.

Истинная причина рассеянности заключалась в том, что дневное происшествие полностью захватило ее мысли. Правда, сейчас фигура Тома (который был уже в безопасности) отступила на второй план, в то время как личность мистера Беллингема вышла на первый. Его отважный бросок в воду ради спасения ребенка приобрел в глазах Руфи масштаб героического деяния: трогательная забота о мальчике предстала в виде великодушного человеколюбия, а беспечное распоряжение деньгами показалось высшей щедростью, ибо она забыла, что щедрость подразумевает некоторую степень самоограничения. Ее подкупило то бесконечное доверие, какое джентльмен оказал ей, попросив позаботиться о благополучии Тома, и в мыслях уже возникли мечты Альнашара[1] о благоразумных и полезных тратах, когда необходимость открыть дверь мастерской вернула к реальности жизни и неминуемому выговору со стороны миссис Мейсон. В этот раз, правда, гроза миновала, но по такой печальной причине, что Руфь предпочла бы безнаказанности самое строгое взыскание. Во время ее отсутствия болезненное состояние Дженни внезапно настолько обострилось, что девушки по собственному разумению уложили в постель. Когда всего за несколько минут до прихода Руфи вернулась миссис Мейсон, все мастерицы горестно стояли возле подруги, и лишь появление хозяйки заставило их приступить к работе. И вот сейчас на модистку обрушилась целая охапка срочных дел: надо было послать за доктором, оставить Дженни указания относительно нового заказа, которые из-за тяжелого состояния та плохо понимала, примерно отчитать растерянных и испуганных учениц, не пожалев даже саму несчастную страдалицу и выговорив ей за неуместную болезнь. В разгар суеты, глубоко сочувствуя доброй подруге, Руфь тихо и незаметно проскользнула на свое место. Она бы с радостью сама взялась ухаживать за Дженни и предложила, как обычно, свои услуги, но ее опять не отпустили, хотя непривычные к тонкой, деликатной швейной работе руки вполне сгодились бы у постели больной до тех пор, пока из дома не приедет ее матушка. Тем временем миссис Мейсон потребовала от мастериц особого старания, поэтому возможности навестить маленького Тома не представилось, равно как не получилось исполнить задуманное и позаботиться о благополучии его бабушки. Руфь пожалела об опрометчиво данном мистеру Беллингему обещании: все, что удалось сделать, – это попросить служанку миссис Мейсон узнать о здоровье ребенка и купить все самое необходимое.

Сейчас главной темой в мастерской оставалась болезнь Дженни. Руфь, конечно, начала рассказывать о своих приключениях, но в тот самый момент, когда история дошла до падения мальчика в реку, умолкла, пристыдив себя за то, что думала о чем-то ином, кроме состояния милой Дженни.

Вскоре в мастерской появилась бледная, тихая женщина, и по дому прошел шепот, что приехала матушка больной. Она сразу вызвала всеобщую симпатию миловидной внешностью, скромностью, терпением и благодарностью за малейший интерес к дочери, чья болезнь, хоть немного и смягченная усилиями доктора, явно обещала быть долгой и плохо поддающейся лечению. Пока все думали и беспокоились о Дженни, незаметно наступило воскресенье. Разыграв небольшую душещипательную сцену перед миссис Вуд за то, что той приходится одной ухаживать за больной дочерью, миссис Мейсон, как обычно, отправилась навестить отца. Ученицы разошлись по родственникам и друзьям, с которыми привыкли проводить выходные дни, а Руфь, сострадая Дженни и упрекая себя за невыполненное обещание, отправилась в церковь Святого Николая. Когда служба закончилась, она увидела мистера Беллингема, хотя втайне надеялась, что джентльмен забудет о встрече, но в то же время должна была освободиться от ответственности. Стоило ей только взглянуть на него, как сердце забилось быстрее и захотелось убежать.

– Мисс Хилтон? – первым заговорил мистер Беллингем, кланяясь и заглядывая в пылавшее от смущения лицо. – Как здоровье нашего маленького матроса? Идет на поправку?

– Полагаю, сэр, что сейчас он уже вполне здоров. Глубоко сожалею, что не смогла его навестить. Простите, но так сложились обстоятельства. Тем не менее я сумела передать кое-что через посредницу, а траты записала на этом клочке бумаги. И вот ваш кошелек, сэр. Боюсь, больше ничего не в силах сделать. Тяжело заболела одна мастерица, и все мы очень заняты.

В последнее время Руфь настолько привыкла выслушивать обвинения, что почти ожидала выражения недовольства и упреков за дурно выполненное обещание. Ей и в голову не пришло, что в эту минуту мистер Беллингем изо всех сил старался придумать повод для следующей встречи, а вовсе не испытывал недовольства из-за скупого рассказа о мальчике, к которому уже утратил интерес.

После небольшой паузы Руфь с сожалением повторила:

– Простите, сэр, что успела сделать так мало.

– О, не беспокойтесь, прошу. Уверен, что вы сделали все возможное.

«Должно быть, он считает, что я пренебрежительно отнеслась к здоровью ребенка, ради которого он рисковал жизнью, – подумала Руфь. – Если бы я все рассказала, понял бы, что сделать больше просто не получилось».

В этот миг мистера Беллингема посетила блестящая идея.

– И все же позволю себе дать вам еще одно маленькое поручение – если, конечно, оно не займет слишком много времени и не потребует особых усилий. Миссис Мейсон живет в Хейнидж-плейс, не так ли? Когда-то, в давние времена, этот дом принадлежал предкам моей матушки и во время ремонта она водила меня туда. Над одним из каминов на панели была изображена сцена охоты, участники которой – наши родственники. Я вот подумал купить эту картину, если она сохранилась. Не могли бы вы это узнать и в следующее воскресенье мне сказать?

– Конечно, сэр, непременно, – заверила Руфь, радуясь возможности исполнить просьбу и тем самым загладить воображаемую вину. – Сразу, как только вернусь домой, посмотрю, а потом попрошу миссис Мейсон написать вам.

– Благодарю, – ответил слегка разочарованный мистер Беллингем. – Полагаю, однако, что не стоит беспокоить миссис Мейсон из-за такого пустяка. Видите ли, меня это скомпрометирует, поскольку я пока не совсем уверен, что куплю картину. Если сообщите, на месте ли она, то немного подумаю и в случае необходимости сам свяжусь с хозяйкой.

– Очень хорошо, сэр. Обязательно выясню, – пообещала Руфь, и на этом встреча закончилась.

Прежде чем наступило следующее воскресенье, миссис Вуд увезла больную дочь домой, в далекие края, чтобы она восстановила силы в родных стенах. Из окна второго этажа Руфь смотрела вслед экипажу, пока он не скрылся за поворотом, после чего с протяжным печальным вздохом вернулась в мастерскую, отныне лишенную спокойного, разумного предупреждающего голоса и мудрой заботы.

Глава 3

Воскресенье в доме миссис Мейсон

В следующее воскресенье мистер Беллингем опять пришел на дневную службу в церковь Святого Николая. Хотя его появление в жизни Руфи сыграло значительно более важную роль, чем ее появление в жизни джентльмена, он думал о ней намного чаще, чем она о нем. Произведенное девушкой впечатление озадачило мистера Беллингема, хотя, как правило, он не был склонен анализировать собственные чувства, а просто наслаждался новыми яркими эмоциями, как это свойственно молодости.

Джентльмен был значительно старше Руфи, однако все же весьма молод: ему едва исполнилось двадцать три года. Как часто случается, то, что он был единственным ребенком в богатой и знатной семье, послужило причиной развития черт характера, которые формируются по мере взросления.

Воспитывая сына одна (отец рано умер), матушка то баловала его, то из-за излишней тревоги держала в чрезмерной строгости. Сосредоточенность на любимом сыне нередко выражалась в потворстве прихотям, что не могло не сказаться на формировании повышенного самолюбия.

Молодой человек унаследовал от отца относительно небольшое состояние. То поместье, в котором жила матушка, принадлежало лично ей, а солидный доход позволял держать сына в узде даже после того, как он достиг совершеннолетия, – в той мере, в какой подсказывали родственные чувства и властность.

Если бы мистер Беллингем дал себе труд порадовать матушку нежным обращением и проявлением глубокой преданности, ее страстная любовь заставила бы отдать все ради его достоинства и счастья. Хоть он и испытывал к ней горячую привязанность, небрежность к чувствам окружающих, которой матушка научила скорее собственным примером, чем наставлениями, то и дело толкала мистера Беллингема на поступки, которые сама она осуждала как оскорбительно грубые. Так, он научился ловко, вплоть до выражения лица, передразнивать особо ценимого матушкой священника, месяцами отказывался посещать ее школы, а когда, наконец, там появлялся, то развлекался, с серьезным видом задавая детям самые странные вопросы, какие только мог придумать.

Такие мальчишеские выходки раздражали миссис Беллингем даже больше, чем слухи о более серьезных его проступках в колледже и в Лондоне. О тяжких прегрешениях она никогда не упоминала, в то время как о мелочах не переставала твердить. И все же временами матушке удавалось значительно влиять на сына, и ничто не доставляло ей большего удовлетворения. Подчинение его воли неизменно щедро вознаграждалось, поскольку таким способом удавалось получить уступки, не достижимые силой убеждения или воззваниями к принципам, – уступки, в которых мистер Беллингем нередко отказывал матушке единственно ради утверждения и демонстрации собственной независимости.

Миссис Беллингем мечтала, чтобы сын женился на мисс Данком, хотя сам он относился к перспективе брака крайне легкомысленно, считая, что время создать семью наступит только лет через десять. А сейчас молодой человек просто с удовольствием проводил день за днем: то флиртовал с охотно принимавшей ухаживания молодой леди, то расстраивал матушку, то радовал послушанием. Так продолжалось до встречи с Руфью Хилтон, когда всем его существом завладело новое страстное, горячее чувство. Он и сам не знал, чем так очаровала его эта девушка. Да, она очень хороша собой, но ему доводилось видеть и других красавиц, обладавших, правда, такими чертами характера, что сводили на нет внешнее очарование.

Возможно, неотразимая привлекательность Руфи заключалась в редком сочетании женственной грации и прелести с наивностью, простотой и чистотой умного ребенка. Ореол застенчивости позволял ей избегать любых проявлений восхищенного внимания. Мистер Беллингем с особым восторгом мечтал привлечь и приручить дикое существо, как приручал молодых оленей в парке матушки.

Не смея вспугнуть Руфь ни чрезмерно откровенным восхищением, ни дерзким, страстным словом, он мечтал, чтобы со временем красавица научилась видеть в нем друга, а может, даже более близкого и дорогого человека.

Следуя принципу осторожности, мистер Беллингем подавил искушение после службы проводить девушку до дома – с благодарностью выслушал сообщение о картине, произнес несколько слов о погоде, поклонился и ушел. Руфь решила, что больше никогда его не увидит, и, несмотря на недовольство собственной глупостью, не смогла не ощутить пустоту и разочарование.

У миссис Мейсон, вдовы, было то ли шесть, то ли семь детей, и этим объяснялась царившая во всем доме строжайшая экономия. Так, поскольку по воскресеньям молодых мастериц ждут к обеду родственники и друзья, у которых те проведут остаток дня, обеда не было, а в доступных им комнатах не затапливались камины. Сама же она вместе с теми детьми, которые учились в школе, отправлялась к жившему в нескольких милях от города отцу. Завтрак накрывался в собственной гостиной хозяйки, после чего по взаимному, хотя и невысказанному соглашению комната на весь день запиралась.

Но что же оставалось делать в большом, густонаселенном, но чужом городе таким, как Руфь, у кого не было ни родных, ни друзей? Приходилось просить служанку, которая ходила на рынок за продуктами для хозяйки, купить булочку или печенье, чтобы съесть этот скудный обед в пустой нетопленой мастерской в уличном платье, шали и шляпке. Потом Руфь подходила к окну и смотрела на холодную улицу до тех пор, пока глаза не наполнялись слезами. Чтобы прогнать грустные воспоминания и не обещавшие ничего хорошего печальные мысли, бедняжка брала привезенную из дому Библию и усаживалась с книгой на широком подоконнике лестничной площадки, откуда открывался вид на обширное пространство перед домом. Отсюда можно было рассмотреть старинный город во всем обветшалом величии, восхититься вздымавшейся к небу серой заиндевевшей громадой собора, заметить медленно бредущих по солнечной стороне улицы редких пешеходов в воскресной одежде и воскресном безделье. Руфь воображала, откуда, куда и зачем они идут, пыталась представить их дома и повседневные заботы.

Потом звон колоколов оповещал округу о том, что пора собираться на дневную службу.

Из церкви Святого Николая Руфь возвращалась домой, устраивалась на том же подоконнике и смотрела на улицу до тех пор, пока не гас короткий зимний день и в небе над темной массой домов не зажигались звезды.

Руфь спускалась вниз и просила свечу, служившую единственной подругой в темной, пустой мастерской. Иногда служанка приносила чашку чая, однако в последнее время ученица отказывалась от угощения, обнаружив, что лишает добрую женщину части оставленного миссис Мейсон и без того скромного пропитания. Так она сидела, голодная и озябшая, пыталась читать Библию и думать о высоком, как в детстве думала у коленей матери. Потом начинали возвращаться утомленные долгими рабочими днями и воскресными событиями коллеги – слишком усталые, чтобы развлечь ее подробными рассказами о проведенном времени.

Последней появлялась миссис Мейсон, собирала подопечных в своей гостиной, читала молитву и отпускала спать. Хозяйка неизменно требовала, чтобы к ее приходу все уже были дома, однако не задавала вопросов о том, как прошло воскресенье, – возможно, потому, что боялась услышать, что кому-то некуда идти, ведь из этого следовало, что надо отдавать распоряжение об обеде и весь день держать камин растопленным.

Вот уже пять месяцев Руфь жила в доме миссис Мейсон, и все это время воскресенья проходили по однажды заведенному порядку. Старшая швея Дженни, пока была здорова, по доброте душевной делилась впечатлениями о проведенном в городе дне и, как бы ни уставала к вечеру, непременно старалась скрасить Руфи дневное одиночество. Но вот Дженни заболела и уехала, и с тех пор монотонное однообразие воскресенья казалось тяжелее непрестанной работы в остальные дни. Так продолжалось до тех пор, пока в душе не затеплилась надежда, что в церкви будет ждать мистер Беллингем – он скажет несколько дружеских слов и поинтересуется, как прошла неделя.

Матушка Руфи была дочерью бедного викария в графстве Норфолк. Рано став сиротой, она сочла за благо выйти замуж за почтенного фермера в возрасте, но брак не заладился. После рождения дочери здоровье миссис Хилтон пошатнулось, и она не смогла заниматься хозяйством в той мере, в какой требует жизнь на ферме. Мужу пришлось вынести целую череду неприятностей, причем многие оказались более тяжелыми, чем гибель заблудившихся в крапиве индюшат или большая партия испорченного нерадивой молочницей сыра. По словам соседей, все несчастья мистера Хилтона стали следствием женитьбы на благородной, чересчур утонченной леди. Его урожай не вызрел, лошади пали, амбар сгорел. Короче говоря, будь он в каком-то отношении выдающейся личностью, можно было бы предположить безжалостную месть судьбы – настолько упорно и успешно преследовали его несчастья, – но поскольку мистер Хилтон был всего лишь заурядным фермером, то скорее всего катастрофа постигла его из-за отсутствия в характере единственной черты, необходимой в качестве основы для множества достоинств и успехов. Пока жена была жива, все земные невзгоды казались пустяками. Ее светлый ум и способность надеяться на лучшее удерживали мужа от отчаяния, а умение выразить сочувствие и направить на верный путь не позволяло проявлять слабость, поэтому в комнате больной неизменно царила спокойная и жизнерадостная атмосфера, благотворно влиявшая на каждого, кто туда входил.

В один из дней, в сезон уборки сена, когда Руфи исполнилось двенадцать лет, они с отцом отправились в поле, и на несколько часов миссис Хилтон осталась дома одна. Такое нередко случалось и раньше, и она вовсе не выглядела слабее обычного, но когда муж и дочь вернулись на обед, их встретила странная, непривычная тишина. Негромкий голос не произнес обычных ласковых слов, не спросил, как прошел день, а войдя в маленькую гостиную, которую матушка особенно любила и считала своей, они обнаружили ее лежащей на софе… мертвой. Миссис Хилтон выглядела умиротворенной: видимо, кончина настигла ее без мучений и борьбы. Бороться предстояло оставшимся в живых, и старший из них не выдержал испытания. Поначалу супруг не проявил острого горя, во всяком случае внешне. Память о супруге сдержала любые эмоциональные излишества, но потеря оказала разрушительное воздействие на сознание мистера Хилтона: с каждым днем ум его заметно слабел. Он по-прежнему выглядел крепким мужчиной, пожилым, хоть и наделенным отменным телесным здоровьем, вот только часами неподвижно сидел в кресле возле камина, глядя на огонь и не говоря ни слова, если не считать односложных ответов на вопросы, которые несколько раз ему повторяли. Если уговорами и даже физической силой Руфи удавалось вывести отца из дому, он обходил поля размеренным шагом, низко опустив голову и уставившись в землю все тем же отрешенным, невидящим взглядом – никогда не улыбаясь и не меняя выражения лица, даже не проявляя печали, когда что-нибудь напоминало о покойной жене. Естественно, результатом отстранения от мирских забот стал полный упадок хозяйства. Вериер платил и получал деньги с таким равнодушием, словно это была простая вода. Даже золотые прииски Потоси не смогли бы развеять охватившую его душу печаль. Лишь Господь в своей милости знал единственное верное лекарство и отправил прекрасного посланника, чтобы забрать страдальца домой.

После смерти мистера Хилтона кредиторы оказались единственными, кто был заинтересован в развитии событий. Руфь с недоумением наблюдала, как чужие люди бесцеремонно расхаживали по дому, трогали и рассматривали все, что она привыкла считать милым сердцу. Отец составил завещание сразу после рождения дочери. Гордый поздним отцовством, он считал миссию опекуна своей драгоценной малышки почетной и приятной, а потому мечтал поручить заботу о Руфи лорду-лейтенанту – хранителю архива и главному мировому судье графства, но, не обладая привилегией личного знакомства с высокопоставленным лицом, выбрал самую достойную персону в своем кругу. В дни относительного благополучия назначение не выглядело излишне амбициозным, но пятнадцать лет спустя процветающий солодовник из Скелтона немало удивился, узнав, что является исполнителем завещания многих сотен фунтов – увы, уже не существующих – и опекуном девочки, которую никогда не видел.

Это был разумный, практичный, деловой человек, обладавший изрядной долей совести. Можно сказать, что совести у него было куда больше, чем у многих, поскольку понятие долга он распространял за пределы собственной семьи и не отказался действовать, а поспешно вызвал кредиторов, изучил многочисленные счета, продал сельскохозяйственное имущество и, заплатив долги, положил восемьдесят фунтов в банк Скелтона сроком на неделю, пока искал для бедной, сраженной горем Руфи место ученицы. Узнав о мастерской миссис Мейсон, за две короткие беседы договорился с хозяйкой о месте для подопечной, приехал за девочкой в своей двуколке и подождал, пока с помощью старой служанки Руфь собрала вещи. Когда, обливаясь слезами, она бегала по саду, в страстном прощальном порыве собирая огромный букет из дорогих сердцу чайных и дамасских роз, задержавшихся в цветении под окном комнаты матушки, он впал в нетерпеливое раздражение, а когда она села в экипаж, то даже если бы очень захотела, все равно не смогла бы воспринять лекцию опекуна относительно экономии и самостоятельности. Всю дорогу Руфь сидела тихо, смотрела прямо перед собой и мечтала о наступлении ночи, когда можно будет дать волю отчаянию из-за утраты дома, в котором прошло счастливое детство, не омраченное предчувствием грядущих печальных перемен. Трудно сказать, чем является свобода от тяжких ожиданий: благословением или проклятием наших ранних лет.

В спальне, кроме Руфи, оказалось еще четыре девушки, и плакать при них она постеснялась. Лишь дождавшись, когда соседки уснут, она уткнулась лицом в подушку и дала волю рыданиям, а потом, немного облегчив душу, принялась вспоминать драгоценные мелочи счастливых дней, так мало ценимые в то спокойное время и так горько оплаканные после утраты, постаралась представить лицо, фигуру и манеры любимой матушки и с новой остротой ощутила вызванные ее смертью перемены – первые грозные тучи на некогда безмятежном небосводе. Той печальной ночью Дженни проснулась от рыданий новой ученицы и искренним сочувствием смягчила горечь одиночества. Тогда и зародилась их дружба. Нежная привязчивая натура Руфи, постоянно излучавшая волны добра в поисках поддержки, так и не нашла ни одного другого объекта симпатии, способного восполнить потребность в сердечной близости.

И вот удивительным образом опустевший после отъезда Дженни уголок души заполнился. Появился человек, готовый с бережным вниманием выслушивать все небольшие откровения, не устававший задавать вопросы о счастливых днях и в ответ готовый поведать о своем детстве – вовсе не таком золотом, как у Руфи, однако значительно более впечатляющем. Рассказы об арабском пони кремового цвета, о старинной картинной галерее, об аллеях, террасах и фонтанах в саду оживляли богатое воображение и превращались в фон за спиной той фигуры, что постепенно все больше занимала мысли.

Не стоит думать, что все произошло быстро, просто мы пропустили промежуточные ступени. После того воскресенья, когда мистер Беллингем выслушал сообщение об интересовавшей его панели, он не пришел в церковь Святого Николая ни через неделю, ни через две, но в третье воскресенье все-таки прошелся с Руфью, но заметил ее раздражение и поспешил удалиться. Она же так хотела, чтобы он вернулся, что весь остаток дня проскучала, пытаясь понять, почему небольшая прогулка с таким добрым воспитанным человеком, как мистер Беллингем, казалась чем-то неправильным. Глупо постоянно смущаться. Если он когда-нибудь заговорит с ней снова, не надо думать о том, что могут сказать окружающие, надо просто наслаждаться приятными речами и живым интересом. Но, скорее всего, он больше не обратит на нее внимания: она вела себя очень неучтиво и неприветливо, чем наверняка обидела его. В следующем месяце исполнится шестнадцать лет, а она все еще держится по-детски неловко. Так Руфь отчитывала себя после расставания с мистером Беллингемом, а в результате в следующее воскресенье держалась в десять раз скованнее и краснела ярче, отчего (так показалось мистеру Беллингему) выглядела еще прекраснее. Джентльмен предложил спутнице возвратиться домой не коротким путем, по Хай-стрит, а совершить небольшую прогулку по лугам Лизоус. Поначалу Руфь отказалась, но потом, спросив себя, почему не хочет согласиться с тем, что разум и познания (ее познания) оценивали как вполне невинное, заманчивое и приятное времяпровождение, приняла предложение, а едва оказавшись в окружавших город лугах, совсем забыла о недавних сомнениях и неловкости – больше того, испытала восторг от чудесного, почти весеннего февральского дня и едва не забыла о присутствии мистера Беллингема. Среди зарослей жухлой прошлогодней травы уже показались первые бледные звездочки примул, а в живых изгородях зазеленели свежие листочки. Здесь и там по берегам по-февральски полноводного ручья ярко желтел прелестный чистотел. Солнце низко стояло над горизонтом, и Руфь, поднявшись на возвышенность, не сдержала восхищенного возгласа при виде мягкого сияния неба за сиреневой дымкой, в то время как голый коричневый лес на первом плане в золотом закатном тумане был наполнен почти металлическим блеском. Путь по лугам составлял не больше трех четвертей мили, однако прогулка заняла почти целый час. Руфь повернулась к мистеру Беллингему, чтобы поблагодарить за доброту и чудесный подарок, однако прямой, откровенно восхищенный взгляд до такой степени ее смутил, что, едва попрощавшись, со стремительно бьющимся, наполненным счастьем сердцем она поспешно вошла в дом.

«Как странно, – подумала Руфь вечером. – Почему чудесная прогулка кажется не то чтобы неправильной, но и не совсем правильной. Я не гуляла в рабочее время, что было бы нехорошо, но по воскресеньям позволено ходить куда угодно, – посетила службу, а значит, не пренебрегла долгом. Интересно, если бы я гуляла с Дженни, то испытывала бы те же чувства? Наверное, со мной что-то не так, если чувствую себя виноватой, не сделав ничего плохого. И все же я готова благодарить Бога за счастье весенней прогулки. А матушка всегда говорила, что невинные удовольствия приносят пользу».

Руфь еще не понимала, что особое очарование придавало путешествию присутствие мистера Беллингема, а когда, после множества неторопливых воскресных прогулок, смогла бы это понять, то уже настолько погрузилась в особое настроение, что не захотела задавать себе неудобные вопросы.

– Откройся мне, Руфь, как открылась бы брату. Позволь, если смогу, помочь, – сказал ей однажды спутник.

Мистер Беллингем действительно постарался понять, каким образом столь мелкая, незначительная личность, как модистка миссис Мейсон, смогла внушить ученице глубокий ужас. Рассказ о некоторых откровенных проявлениях недовольства начальницы вызвал глубокое негодование. Он решительно заявил, что впредь не позволит матушке заказывать платья у жестокой мастерицы и убедит всех знакомых дам отказаться от ее услуг. Руфь испугалась суровых последствий своих субъективных замечаний и принялась с такой страстью умолять мистера Беллингема сжалиться, как будто джентльмен мог буквально исполнить свои угрозы.

– Честное слово, сэр, я была не права. Пожалуйста, сэр, не сердитесь. В основном она относится к нам очень хорошо, лишь иногда сердится. А ведь мы сами, случается, напрашиваемся на недовольство. Например, я – то и дело вынуждена переделывать работу, а вы не представляете, до какой степени необходимость распарывать вредит ткани, особенно шелку. А миссис Мейсон приходится отвечать за нашу нерадивость. Я так жалею, что вообще пожаловалась. Прошу, сэр, не говорите ничего матушке. Миссис Мейсон так дорожит заказами от нее!

– Хорошо, в этот раз ничего не скажу, – согласился мистер Беллингем, вспомнив, насколько сложно будет объяснить источник достоверных сведений о положении в мастерской миссис Мейсон. – Но если она снова позволит себе вас притеснять, то я за себя не отвечаю.

– Постараюсь больше ничего подобного вам не говорить, – тихо сказала Руфь.

– Но ведь вы не собираетесь скрывать от меня истинное положение вещей, правда? Забыли об обещании относиться ко мне как к брату? Пожалуйста, продолжайте рассказывать обо всем, что происходит! Меня интересует каждая подробность. Живо представляю уютный дом в Милхеме, о котором вы рассказывали в прошлое воскресенье, и почти так же явственно вижу мастерскую миссис Мейсон, что доказывает не только силу моего воображения, но и вашу способность к точным описаниям.

Руфь улыбнулась:

– Да, сэр. Наша мастерская ничуть не похожа на все, что вам доводилось видеть. А что касается Милхема, то думаю, что вам часто доводилось проезжать мимо деревни по пути в Лоуфорд.

– Значит, не считаете ясное представление о Милхем-Грейндже заслугой моего богатого воображения? Он ведь расположен по левую сторону от дороги, не так ли?

– Совершенно верно, сэр. Надо только переехать через мост и подняться в гору, где вязы так высоки и раскидисты, что создают плотную зеленую крышу. И вот там-то приютился милый старый Грейндж, который я больше никогда не увижу.

– Никогда… Что за чепуха! Всего-то шесть миль, так что можно поехать в любой день. Путь займет не больше часа.

– Может быть, увижу когда-нибудь – не скоро, в старости. Не знаю точно, что означает слово «никогда». Я так давно там не была и не вижу возможности попасть в обозримом будущем.

– Послушайте, но ведь, если хотите, можно поехать туда уже в следующее воскресенье.

Руфь посмотрела на молодого человека с искренней радостью и откровенным удивлением.

– Как, сэр? Неужели можно успеть за время между дневной службой и возвращением миссис Мейсон? Готова поехать ради одного взгляда на милый дом. Но если бы удалось зайти внутрь… Ах, сэр! Вот бы еще разок увидеть мамину гостиную!

Мистер Беллингем обдумывал возможность доставить спутнице это удовольствие, которое с радостью бы разделил, но если поехать в одном из его экипажей, то очарование пешей прогулки исчезнет, сменившись любопытством слуг.

– Вы любите долгие пешие прогулки, Руфь? Сможете пройти шесть миль? Если выйдем в два часа, то без спешки к четырем будем на месте. Ну, пусть даже в половине пятого. Можем остаться в Грейндже на два часа, чтобы вы показали мне свои любимые места и тропинки, а потом спокойно вернемся в город. Видите, как замечательно все складывается!

– Но будет ли это правильно, сэр? Слишком все хорошо, чтобы не вызывать сомнений, будто что-то здесь не так.

– Ах, глупышка, что же может быть не так?

– Во-первых, чтобы выйти в два, мне придется пропустить церковную службу, – серьезно и даже мрачно заявила Руфь.

– Только однажды. Неужели нельзя один-единственный раз пропустить службу? Тем более что вы можете посетить церковь утром.

– Не знаю, что скажет миссис Мейсон. Позволит ли?

– Думаю, что нет. Но не собираетесь же вы подчиняться понятиям миссис Мейсон о том, что хорошо и что плохо? Она считает, что можно обращаться с бедной девушкой так, как – вы мне рассказали – она поступила с Палмер. А ведь вы считаете такое поведение недопустимым, как и все остальные разумные и совестливые люди. Право, Руфь, не оглядывайтесь ни на кого, а решайте самостоятельно. Удовольствие вполне невинное, причем абсолютно лишенное эгоизма, ведь я в полной мере разделю его с вами. Мечтаю увидеть ту деревню, где прошло ваше детство, и уверен, что сразу ее полюблю.

Мистер Беллингем говорил так тихо и доверительно, что Руфь опустила голову и покраснела от счастливого смущения, но сказать ничего не смогла – пусть даже чтобы снова выразить сомнение. Таким образом, было достигнуто некое подобие соглашения.

Какой яркой радостью осветил этот план ближайшую неделю! Когда умерла матушка, девочка была еще слишком мала, чтобы получить наставления относительно главной ценности жизни женщины – если мудрые родители вообще прямо и открыто говорят о том, что невозможно во всей глубине и полноте выразить словами; о том тревожном духе без определенной формы и явного проявления – недоступного и непонятного мужчинам, но неизменно существующего, прежде чем мы сумеем понять и принять его существование. Руфь оставалась невинной и чистой, словно первый снег. Конечно, она слышала о любви, но не представляла признаки и симптомы опасного состояния, да и никогда о них не задумывалась. Дни ее заполняла печаль, оставляя место и время лишь для мыслей о непосредственных обязанностях и воспоминаний о безвозвратно ушедшей счастливой жизни. Но душевная пустота после смерти матушки и во время болезни отца научила ее особенно ценить душевное тепло и сочувствие – сначала со стороны Дженни, а теперь и со стороны мистера Беллингема. Снова увидеть родной дом, к тому же вместе с ним! Показать (исполнив его желание) милые сердцу уголки – каждый со своей историей, со своими воспоминаниями! Ни единая тень опасения или сомнения не омрачила счастливую неделю ожидания и слишком яркую, чтобы доверить ее чьим-нибудь равнодушным и грубым ушам, мечту.

Глава 4

Опасная прогулка

И вот настало следующее воскресенье – такое безупречное, словно в мире не существовало ни печалей, ни смерти, ни чувства вины. Два дождливых дня умыли землю, сделав ее такой же свежей, чистой и прекрасной, как небо. Руфь сочла реализацию своих надежд слишком полной и подумала, что к полудню снова соберутся тучи, однако ничто не нарушило природной гармонии, и в два часа она с радостно бившимся сердцем появилась в предместье Лизоус, мечтая остановить быстро летевшее время.

Они медленно пошли по наполненным ароматами аллеям, как будто верили, что неторопливая прогулка продлит время и остановит стремительный бег огненных коней к закатному завершению дня. Лишь к пяти часам путники подошли к застывшему в воскресном покое огромному, похожему на темную бесформенную массу колесу старинной мельницы, все еще мокрому после вчерашнего погружения в прозрачную водную глубину, поднялись на небольшой холм, еще не окончательно укрытый тенью вязового полога. Легким движением лежавшей на руке спутника ладони Руфь остановила его и заглянула в лицо, стараясь уловить выражение, возникшее при виде мирно покоившегося в предвечерней неге Милхем-Грейнджа. Дом представлял собой результат множества доделок и переделок. Округа не знала недостатка в строительных материалах, а потому каждый следующий владелец считал необходимым что-нибудь перестроить, добавить и расширить. В результате сооружение превратилось в живописное, наполненное светом и тенью беспорядочное скопление частей, ярко воплощавшее понятие «дом». Все его фронтоны и закоулки объединялись и удерживались в согласии нежной зеленью плетистых роз и вьющихся растений. Пока не наступило время аренды, за фермой присматривали пожилые супруги, но они жили в дальней части дома и никогда не ходили через парадную дверь. Свободную территорию освоили маленькие птички, вольготно и безбоязненно расположившись на крыльце, оконных откосах и даже на краях старинного каменного резервуара для сбора дождевой воды с крыши. Путешественники молча прошли по заросшему, неухоженному саду, сейчас заполненному бледными весенними цветами. Парадную дверь затянул плотной сетью паук. Зрелище больно ранило сердце Руфи: должно быть, этим входом ни разу не воспользовались с тех пор, как вынесли на кладбище тело отца. Не говоря ни слова, она повернулась и пошла вокруг дома к другой двери. Мистер Беллингем последовал без единого вопроса – плохо понимая ее чувства, но не переставая восхищаться стремительно менявшимся выражением лица.

Судя по всему, старуха еще не вернулась из церкви или последовавшего за дневной воскресной службой чаепития с соседками. Ее муж сидел в кухне и читал молитвенник, причем строки псалмов произносил вслух – по давней привычке двойного одиночества, ибо он был глух. Старик не услышал шагов, а вошедших поразило неизменно свойственное пустым, необитаемым домам гулкое призрачное эхо, разносившее в пространстве такие строки: «Отчего ты так встревожена, душа моя; отчего так неспокойна? Доверься Господу, ибо я готов благодарить Создателя за помощь и поддержку».

Закончив чтение, старик закрыл книгу и удовлетворенно, с чувством исполненного долга вздохнул. Слова доверия к высшей силе, возможно, не в полной мере понятые, проникли в глубину души и принесли покой. Подняв голову, он наконец увидел остановившуюся посреди комнаты молодую пару, поднял на лоб очки в железной оправе и встал, чтобы поприветствовать дочь почившего хозяина и светлой памяти хозяйки.

– Да благословит тебя Господь, девочка! Мои старые глаза рады снова тебя видеть!

Руфь подбежала, схватила обеими ладонями протянутую в жесте благословения натруженную руку и принялась задавать вопросы. Мистеру Беллингему не очень понравилось, что та, которую он уже начал считать своей собственностью, так близко и душевно знакома с простым, грубоватым, плохо одетым поденным рабочим. Он подошел к окну и принялся рассматривать заросший травой двор, но все же не смог не услышать разговор, который, по его мнению, грешил излишней свободой и непосредственностью.

– А кто пришел с тобой? – спросил старик. – Должно быть, сердечный друг? Наверное, хозяйкин сын. Ничего не скажешь, одет славно.

В ушах мистера Беллингема застучала «кровь множества поколений благородных предков», отчего расслышать ответ не удалось. До слуха донеслась лишь начальная фраза: «Тише, Томас. Пожалуйста, тише!» – а продолжение так и осталось неведомым. Подумать только: его приняли за сына миссис Мейсон! Какая нелепость! Подобно множеству подобных нелепостей, слова чрезвычайно его рассердили, так что, когда Руфь смущенно подошла и спросила, не желает ли мистер Беллингем увидеть ту часть дома, в которую вела парадная дверь, потому что многие считали ее очень уютной, лицо его все еще сохраняло жесткое, высокомерное выражение. Конечно, он последовал за спутницей, но, выходя из кухни, успел заметить, что старик смотрит на него недовольно и осуждающе.

Они прошли по длинным, пахнувшим сыростью каменным коридорам и попали в общую комнату, обычную для фермерских домов в этой части страны. Сюда вела парадная дверь, и отсюда же можно было попасть в другие помещения: на маслобойню, в хозяйскую спальню (при необходимости также служившую гостиной) и небольшую комнатку, где – часто лежа – проводила время миссис Хилтон и через открытую дверь распоряжалась жизнью дома. В те дни общая комната была наполнена радостью. То и дело приходили и уходили хозяин, дочь, слуги. Каждый вечер, даже в разгар лета, с веселым треском топился камин, поскольку толстые каменные стены, глубокие оконные ниши, заросшие плющом и диким виноградом, постоянно требовали согревающего тело и душу тепла, но сейчас, в запустении и заброшенности, зеленые тени превратились в черные. Прежде начищенная до зеркального блеска и отражавшая пламя камина старинная мебель: дубовый стол, массивный комод, резной буфет – сейчас выглядела тусклой и отсыревшей, добавляя мрачности. Плиточный пол тоже казался сырым. Руфь осматривалась, забыв о настоящем, и видела прежнее счастливое время: теплые семейные вечера, сидевшего в хозяйском кресле возле огня, спокойно курившего трубку и благосклонно наблюдавшего за женой и дочерью отца, читавшую вслух матушку, в то время как сама она ютилась у ее ног на маленькой скамеечке. Ничего не осталось, все ушло в царство теней, но на краткий миг прошлое вернулось и наполнило старую комнату жизнью, отчего настоящее показалось призрачным сном. Потом, не произнося ни слова, Руфь прошла в комнату матери, но здесь унылый вид прежде наполненного любовью пространства обдал сердце холодом. Вскрикнув, она упала на колени возле софы, закрыла лицо ладонями и дала волю беззвучным рыданиям.

– Дорогая Руфь, не горюйте так отчаянно. Мертвые все равно не вернутся, – проговорил расстроенный печальным зрелищем мистер Беллингем.

– Знаю, что не вернутся, – пробормотала девушка, – и оттого плачу. Да, плачу, потому что невозможно их оживить.

Она снова зарыдала, но уже не так бурно: слова сочувствия немного успокоили и, не сумев полностью устранить, все-таки облегчили ощущение одиночества.

– Пойдемте, – предложил мистер Беллингем. – Не могу позволить вам остаться здесь, в полных тяжелых воспоминаний комнатах. – Он мягко, но настойчиво поднял Руфь с пола. – Лучше покажите мне свой маленький садик, о котором так много рассказывали. Он ведь под окнами этой комнаты, не так ли? Видите, как хорошо я все помню.

Через дверь кухни он вывел девушку в прелестный старомодный сад. Возле стены сохранилась освещенная солнцем клумба, а чуть дальше, за лужайкой, в окружении живой изгороди возвышались живописные тисы. Руфь снова предалась воспоминаниям о детских приключениях и одиноких играх. Обернувшись, оба увидели, что старик вышел, опираясь на палку, и, остановившись, стал наблюдать за ними все так же мрачно, печально, встревоженно.

Мистер Беллингем не стал скрывать раздражения:

– Почему этот человек нас преследует? По-моему, крайне неучтиво с его стороны.

– О, не говорите так про старого Тома! Он был так добр ко мне – почти как отец. Помню, как в детстве часто сидела у него на коленях, а он рассказывал истории из «Путешествия Пилигрима», учил пить молоко через соломинку. Мама тоже очень его любила. Когда папа уезжал на рынок, просила вечером посидеть с нами, потому что боялась оставаться в доме без мужчины. Тогда он вместе со мной слушал, как она читает Библию.

– Но ведь вы не хотите сказать, что сидели на коленях у этого старика?

– О да! Причем много-много раз.

Мистер Беллингем расстроился и рассердился еще больше, чем при виде ее слез в комнате матушки, но вскоре ощущение неуместности утонуло в восхищении спутницей, легко и грациозно скользившей среди пышных, разросшихся кустов в поисках особенно памятных и милых сердцу растений. Воздух наполняли густые весенние ароматы, и Руфь полностью погрузилась в родную атмосферу, на время забыв о присутствии внимательных глаз. Вот она на миг остановилась возле куста жасмина, нагнула ветку и поцеловала любимое растение матери.

Старый Томас стоял поодаль и все так же пристально наблюдал за происходящим. Но если мистер Беллингем смотрел со страстным восхищением, смешанным с эгоистичной любовью, то взгляд старика выражал нежную заботу, а губы двигались, произнося слова благословения:

– Прелестная, похожая на матушку девочка. И такая же добрая, как раньше. Важная модистка ничуть ее не испортила. Вот только не доверяю я этому щеголю, хотя она сказала, что он истинный джентльмен, и зашикала на меня, когда назвал его ухажером. Но если он не выглядит по уши влюбленным, то значит, я совсем забыл молодость. Да, вот они идут. Гляди-ка! Кажется, он хочет увести ее, даже не дав попрощаться! Но нет, моя девочка не такова!

Да, Руфь была не такой. Она даже не заметила не ускользнувшего от взгляда Томаса недовольства мистера Беллингема и подбежала к старику, чтобы крепко пожать ему руку и передать привет жене.

– Передай Мери, что, как только научусь, сошью ей самое красивое на свете платье – по последней моде, с такими пышными рукавами, что она не узнает себя в зеркале! Не забудь, Томас! Обещаешь?

– Хорошо, девочка, непременно. Знаю, ей понравится, что ты не забыла мои старые шутки. Да благословит тебя Господь, да прольет на тебя свет своей милости!

Руфь пошла к нетерпеливо ожидавшему мистеру Беллингему, но Томас окликнул ее и попросил вернуться: хотел предупредить о грозившей, по его мнению, опасности, но не знал как. А когда Руфь подошла, старик не нашел ничего лучше, чем процитировать Священное Писание, ведь едва его мысли выходили за рамки практической жизни, он начинал думать на языке Библии. Вот и сейчас он обратился к девушке с несколько туманной, загадочной фразой:

– Дорогая, помни, что дьявол бродит в поисках жертвы подобно хищному льву. Никогда не забывай об этом, Руфь.

Слова проникли в сознание, но не вызвали конкретного образа. Единственным их следствием стало воспоминание о том ужасе, который предупреждение вызывало в детстве: представлялась страшная львиная голова с жадными горящими глазами, которая выглядывала из кустов. Девочка даже не ходила в ту часть леса, где, по ее мнению, таился страшный зверь, и сейчас тоже не могла вспомнить о нем без содрогания. Конечно, она ни в малейшей степени не связала мрачное предупреждение с красивым молодым джентльменом, ждавшим с выражением любви на лице и сразу завладевшим ее рукой.

Провожая пару взглядом, старик грустно вздохнул и подумал: «Господь может наставить ее на путь истины. Да, может. Вот только боюсь, что девочка идет по опасной тропе. Пожалуй, отправлю жену в город, чтобы поговорила с ней и предупредила об опасности. Добрая и разумная пожилая тетушка вроде нашей Мери справится лучше, чем такой глупец, как я».

Тем вечером этот простой, бедный человек долго и жарко молился о благополучии Руфи. Сам он назвал свою молитву борьбой за душу девочки. Мне кажется, что его молитва была услышана, ведь «человек предполагает, а Господь располагает».

Руфь шла своим путем, не подозревая о собиравшихся вокруг темных призраках будущего. В шестнадцать лет меланхолия с детской гибкостью трансформировалась в совершенно очаровательную мягкую манеру поведения. Постепенно печальное настроение сменилось солнечным счастьем. Вечер выдался тихим, наполненным нежным светом, а новорожденное лето дарило такую изысканную красоту, что, подобно всем молодым существам, Руфь ощутила на себе его влияние и предалась чистой радости.

Путешественники остановились на вершине крутого холма, на свободном пространстве размером примерно в шестьдесят-семьдесят квадратных ярдов, где золотое цветение дрока создавало яркую картину, а восхитительный аромат наполнял свежий прозрачный воздух. С одной стороны склон спускался к чистому озеру, отражавшему песчаные скалы на противоположном берегу. Сотни стрижей, устроивших жилища в мягкой породе, привольно кружились над спокойной водой, то и дело прочерчивая крыльями причудливые линии на ее поверхности. Другие птицы тоже облюбовали одинокое озеро: по берегу бегали непоседливые трясогузки, на самых высоких кустах дрока гордо восседали коноплянки, а чуть дальше, в зарослях, заливались трелями умелые, хотя и невидимые певцы. В дальнем конце зеленого пространства, возле дороги, для удобства уставших от подъема лошадей и всадников расположился трактир, больше похожий на ферму, чем на постоялый двор. Это было длинное приземистое строение с множеством мансардных окон в наветренной стене, необходимых в таком открытом месте, со странными выступами и неожиданными фронтонами с обеих сторон. Фасад украшало просторное крыльцо, где на гостеприимных скамьях могли отдохнуть и насладиться красотой и покоем до дюжины гостей. Перед домом рос огромный благородный платан, чей ствол также почтительно окружали скамьи («Такую сень любили патриархи»), а на дорогу смотрела маловразумительная вывеска, которую, приложив некоторые усилия, можно было истолковать как «Король Карл среди дубов».

Возле этого удобного, спокойного, малолюдного трактира располагался хозяйственный пруд, из которого, возвращаясь на пастбище после дойки, пили коровы. Медленными, ленивыми движениями животные создавали впечатление дремотного отдохновения. Чтобы выйти на дорогу возле трактира, Руфь и мистер Беллингем рука об руку пошли прямо по нетронутой земле – то путаясь в зарослях дрока, то по щиколотку проваливаясь в песок, то приминая мягкий, податливый, но обещавший к осени набрать силу вереск. С веселым смехом они шагали сквозь невысокие кустики чабреца и по ароматным травам. Выбравшись на дорогу, Руфь остановилась на вершине и на миг замерла в молчаливом восторге. Холм круто спускался в простиравшуюся на дюжины миль долину. Неподалеку на фоне закатного неба темнели высокие шотландские ели, да и все пространство внизу отличалось богатством красок: все деревья уже выпустили молодые листочки, и один лишь осторожный вяз вносил в живописное полотно скромную серую краску. Далеко, на равнине, виднелись шпили, башенки, трубы неведомой фермы, сообщавшей о своем существовании голубым дымом вечерних каминов. На фоне заходящего солнца глубокая тень погружала округу в сиреневую дымку.

Когда после нелегкого перехода путники остановились в молчании, чтобы отдышаться, воздух наполняли разнообразные приятные звуки: звон далеких колоколов перекликался с пением птиц, мычание коров и возгласы крестьян не создавали дисгармонии, поскольку голоса смягчались задумчивым воскресным настроением. Часы в трактире пробили восемь, и звук чисто и ясно разнесся в спокойном вечернем воздухе.

– Уже так поздно? – удивилась Руфь.

– Сам не верю, – ответил мистер Беллингем. – Но не волнуйтесь, вернетесь домой задолго до девяти. Подождите, ведь есть короткая дорога прямо через поля. Сейчас пойду и узнаю, как на нее попасть.

Выпустив ее руку, он скрылся в трактире.

Молодые люди не заметили, что вверх по склону медленно взбиралась двуколка. В тот самый момент, когда мистер Беллингем ушел, она поднялась на вершину холма и остановилась неподалеку. Руфь обернулась на звук лошадиных копыт и оказалась лицом к лицу… с миссис Мейсон!

Их разделяли всего десять – нет, пять ярдов. Конечно, хозяйка и ученица сразу узнали друг друга, но что еще хуже, своим острым, ничего не упускавшим взглядом миссис Мейсон ясно увидела, в какой позе Руфь стояла рядом с только что отошедшим молодым человеком – ее ладонь лежала на его руке, и он нежно удерживал ее другой рукой.

Хозяйка швейной мастерской нисколько не заботилась об обстоятельствах искушений, переживаемых доверенными ее попечению ученицами, но проявляла крайнюю строгость, если искушения хотя бы в малейшей степени влияли на их поведение. Свою нетерпимость она объясняла сохранением репутации заведения, хотя было бы намного справедливее и честнее, если бы она следила за девушками с бережным вниманием и материнской заботой.

Этим вечером миссис Мейсон пребывала в раздраженном состоянии духа. Брат не просто так повез ее на прогулку в сторону Хенбери, а по пути рассказал о недостойном поступке старшего сына, работавшего продавцом в магазине тканей в соседнем городе. Миссис Мейсон негодовала из-за отсутствия благонравия, но не желала направлять негодование на достойный объект, а именно – на своего бездельника-сына. В тот самый момент, когда она кипела гневом (ибо брат справедливо защищал от нападок хозяина магазина и его компаньонов), на глаза неудачно попалась Руфь, да не одна, а с джентльменом, поздним вечером, вдали от дома, и неудовольствие бурным потоком излилось на нарушительницу.

– Немедленно подойдите, мисс Хилтон! – громко воскликнула модистка, а когда та, дрожа от страха и чувства вины, приблизилась, заговорила тихим, полным неудержимой злобы голосом: – После такого поведения даже не вздумайте показаться в моем доме. Собственными глазами видела вас рядом с кавалером. Не потерплю пятна на репутации своих учениц. Не смейте оправдываться: я заметила вполне достаточно. Завтра же напишу обо всем вашему опекуну.

Лошадь тронулась с места, а Руфь так и осталась стоять – бледная и потрясенная, словно в землю под ее ногами только что ударила молния. Почувствовав, что сейчас упадет, девушка присела на ближайший бугорок, опустила голову и закрыла лицо ладонями.

– Милая Руфь, что случилось? Вам плохо? Прошу, скажите! Любовь моя, ответьте мне!

Какие нежные слова, да еще сразу после жестокой отповеди! Доброта открыла путь слезам, и Руфь горько разрыдалась:

– Ах, вы ее видели? Слышали, что она сказала?

– Она? Но кто же, моя дорогая? Пожалуйста, не плачьте. Лучше расскажите, что случилось. Кто вас огорчил? Кто говорил с вами так, что заставил рыдать?

– Это моя хозяйка, миссис Мейсон.

После упоминания зловещего имени горе вырвалось еще отчаяннее.

– Не может быть! Вы не ошиблись? Меня же не было всего каких-то пять минут!

– Нет, сэр, все так. И так рассердилась, что приказала больше не показываться в ее доме. О господи! Что же теперь делать?

Слова хозяйки казались бедняжке окончательными и бесповоротными, а собственная судьба виделась неисправимой. Сейчас, когда уже было невозможно что-то изменить, стало ясно, как дурно она поступила. Руфь помнила ту язвительную строгость, с какой миссис Мейсон реагировала на невольные неудачи учениц, которые вполне можно было бы простить. Так какой же кары ожидать после настоящего прегрешения? Поток слез до такой степени ослабил зрение, что Руфь не увидела (а если бы и увидела, то все равно бы не поняла), насколько изменилось выражение лица мистера Беллингема. Спутник молчал так долго, что даже в остром горе она начала с тревогой спрашивать себя, почему он не скажет хотя бы пару утешительных слов.

– К моему огромному сожалению, – заговорил наконец джентльмен, но осекся и начал снова: – К моему сожалению, хоть я и не говорил об этом прежде, дела вынуждают меня завтра же отправиться в Лондон, и когда смогу вернуться, мне неведомо.

– В Лондон! – в потрясении воскликнула Руфь. – Неужели уезжаете? Ах, мистер Беллингем!

Она опять разрыдалась, но теперь уже от отчаяния и разочарования, вкупе с ужасом при мысли о гневе миссис Мейсон. В это мгновение казалось, что можно пережить все, кроме отъезда единственного друга, но она не произнесла ни слова, и после двух-трех минут молчания он заговорил сам, но не обычным беспечным голосом, а напряженно и взволнованно:

– Не представляю, как оставлю вас на произвол судьбы, милая Руфь, тем более в таком отчаянии. Понятия не имею, куда вам пойти. Из вашего рассказа о миссис Мейсон можно заключить, что она не смягчится и не изменит решения.

Ответом ему были нескончаемые, но теперь уже тихие слезы. Гнев миссис Мейсон казался уже далеким, в то время как отъезд мистера Беллингема доставлял острую душевную боль.

Молодой человек продолжил:

– Может, вы согласитесь поехать со мной в Лондон? Дорогая, не могу же я оставить вас здесь без крыши над головой! Мысль о разлуке сама по себе невыносима, а в данных обстоятельствах и вовсе мучительна. Поедемте со мной, любовь моя. Доверьтесь мне.

И все же Руфь продолжала молчать. Ей, такой юной, невинной и одинокой, казалось, что не расставаться с другом – настоящее счастье, а что касается будущего, то он все решит и все устроит. Будущее скрывалось в золотой дымке, проникнуть в которую она боялась. Но если ее солнце скроется из виду, то золотая дымка превратится в тяжелый, плотный черный туман, выбраться из которого не хватит сил.

Мистер Беллингем взял ее за руку и повторил:

– Не хотите поехать со мной? Разве не считаете возможным положиться на меня? О Руфь! – В его голосе послышалась укоризна. – Неужели не доверяете мне?

Слезы иссякли, но с глухими рыданиями справиться все еще не удавалось.

– Не вынесу этого, дорогая. Ваше горе терзает мне душу, но еще тяжелее видеть ваше равнодушие и понимать, как мало вас огорчает разлука.

Он выпустил ее руку, чем вызвал целый поток слез.

– Возможно, мне даже придется уехать к матушке в Париж. Не знаю, когда снова смогу вас увидеть. О Руфь! – вдруг страстно воскликнул мистер Беллингем. – Да любите ли вы меня вообще?

Она что-то очень тихо ответила, но он не расслышал, хотя склонился и снова взял ее за руку.

– Что вы сказали, милая? Неужели, что не любите? Неправда, любите! Чувствую это по дрожи вашей маленькой ладони. Значит, не позволите уехать одному – одинокому и несчастному, с тревогой в душе? У вас нет иного выхода: никто не примет мою бедную девочку. Сейчас пойду прямо домой, а уже через час вернусь в экипаже. Вы молчите? Согласны? Ну дайте же мне почувствовать себя счастливым!

– Ах, что же мне делать? – воскликнула Руфь. – Мистер Беллингем, вы должны мне помочь, а вместо этого лишь смущаете и приводите в замешательство.

– Но каким образом, дорогая? Смущаю и привожу в замешательство! А мне все кажется ясным. Взгляните на обстоятельства спокойно. Вот вы – сирота, бедняжка, которую никто, кроме единственного на свете человека, не любит, безвинно отвергнутая той, на кого надеялась, поскольку она оказалась бесчувственной и жестокой. Так что же может быть еще естественнее (а значит, и правильнее), чем довериться тому, кто любит вас всей душой, кто ради вас готов пройти сквозь огонь и воду, приютить и защитить от любого зла? Конечно, если вы позволите, если любите. Ну а если не любите, то нам лучше расстаться. Я уйду сейчас же – так проще будет пережить ваше равнодушие.

Последние слова мистер Беллингем произнес с глубокой печалью (так, во всяком случае, показалось Руфи) и даже попытался убрать руку, но теперь она удерживала его ладонь, хоть и не очень решительно.

– Прошу, сэр, не покидайте меня. Ведь, кроме вас, друзей у меня нет. Пожалуйста, не покидайте меня, скажите, как надо поступить!

– И вы последуете моим словам? Если доверитесь, сделаю для вас все что смогу, дам самый разумный совет. Представьте свое положение. Миссис Мейсон напишет вашему опекуну и изложит свою несправедливую версию произошедшего в самом нелестном для всех свете. Насколько я понял из вашего рассказа, опекун не питает к вам сочувствия, а потому отвергает. Я, кто смог бы вас устроить (может быть, с помощью матушки), немного утешить (разве не так, дорогая?), уеду далеко и на неопределенное время. Таковы ваши обстоятельства в настоящее время. Я предлагаю простой план: зайдем в эту маленькую гостиницу, закажу вам чай (уверен, что вы проголодались) и оставлю здесь, а сам поспешу домой и не позже чем через час вернусь в экипаже. С этого момента, что бы ни случилось дальше, мы будем вместе. Для меня этого достаточно. А вам? Скажите «да», милая. Как угодно тихо, лишь бы я услышал. Руфь, скажите «да».

Тихо, почти шепотом, неуверенно прозвучало «да» – роковое слово, последствий которого Руфь не представляла. Единственное, что имело значение, – это возможность оставаться с ним.

– Как вы дрожите, дорогая! Наверное, замерзли! Давайте скорее войдем в дом. Закажу вам чай и пойду, чтобы поскорее вернуться.

Руфь поднялась и, опираясь на его руку, вошла в трактир. От пережитого волнения кружилась голова. Мистер Беллингем обратился к вежливому хозяину, и тот отвел гостей в опрятную гостиную с выходившими в сад окнами. Прежде чем внимательный трактирщик поспешно закрыл рамы, комната успела наполниться свежими вечерними ароматами.

– Чай для леди, и как можно быстрее! – распорядился джентльмен, и трактирщик исчез.

– Милая Руфь, мне нужно уйти. Нельзя терять ни минуты. Вы должны выпить чаю и подкрепиться: после встречи с этой ужасной женщиной вы совсем ослабли, бледны и дрожите. А мне пора. Вернусь через полчаса, и больше уже расставаться не придется.

Мистер Беллингем притронулся губами к холодному бледному лбу и удалился. Комната непрестанно вращалась. Это был сон – невероятный, непредсказуемый, фантастический сон. Сначала любимый дом детства, потом кошмарное появление миссис Мейсон и, наконец, самое странное, головокружительное, счастливое осознание любви человека, который вместил в себя весь мир, и воспоминание о нежных словах, по-прежнему отдававшихся в сердце тихим, мягким эхом.

Голова болела так, что бедные глаза отказывались смотреть. Даже тусклый сумеречный свет ослеплял. А когда дочь хозяина принесла ярко горевшие свечи, Руфь вскрикнула и спрятала лицо в диванных подушках.

– Болит голова, мисс? – сочувственно, заботливо спросила девушка. – Позвольте приготовить вам чай, мисс. Обязательно поможет. Не раз хороший крепкий чай спасал мою бедную матушку от головной боли.

Руфь невнятно пробормотала, что согласна, и вскоре девушка (не старше ее, но уже такая ответственная) подала ей чашку крепкого чая. Страдавшая от холода и нервной дрожи, Руфь тотчас его выпила, но от предложенного хлеба с маслом отказалась. Чай действительно помог, теперь она чувствовала себя немного лучше, хотя по-прежнему испытывала слабость.

– Спасибо, – поблагодарила она девушку. – Не стану вас задерживать: должно быть, у вас полно дел. Вы невероятно добры, а чай действительно хорош.

Девушка ушла, а Руфь теперь бросило в жар – почти так же, как еще недавно в холод. Она поднялась с дивана, открыла окно и вдохнула прохладный вечерний воздух. Разросшийся рядом куст шиповника наполнил комнату сладким ароматом и напомнил о доме. Да, запахи способны пробуждать воспоминания живее звуков и даже зрительных образов. Руфь сразу представила палисадник под окнами матушкиной спальни и опиравшегося на палку старика – точно так же он стоял всего три часа назад.

«Милый добрый Томас! Они с Мери наверняка приняли бы меня и полюбили еще больше, оттого что другие отвергли. Надеюсь, мистер Беллингем скоро приедет и, если вернусь в Милхем-Грейндж, сразу поймет, где меня искать. Ах, не лучше ли было сразу туда пойти? Должно быть, он бы очень расстроился! Не хочется его обижать, такого доброго, но все-таки лучше обратиться к Томасу и Мери, хотя бы за советом. Он наверняка приедет, и тогда можно будет обсудить обстоятельства сразу с тремя дорогими сердцу друзьями – единственными на всей земле».

С этой мыслью Руфь надела шляпку и открыла дверь гостиной, но вход в трактир загораживала массивная фигура хозяина. Он стоял на пороге с трубкой во рту и выглядел мрачным и даже угрожающим. Руфь вспомнила о выпитой чашке чая. Надо заплатить, а денег у нее нет. Вряд ли он позволит уйти просто так. Может, оставить мистеру Беллингему записку? В ее полудетском сознании все проблемы выглядели в равной степени серьезными: пройти мимо владельца трактира и объяснить ситуацию (насколько это возможно) казалось так же сложно и трудноисполнимо, как разобраться в куда более витиеватых обстоятельствах. Написав карандашом записку, Руфь посмотрела, не освободился ли путь. Нет, хозяин по-прежнему стоял, неспешно покуривая и наслаждаясь картиной стремительно сгущавшейся тьмы. Сквозняк занес табачный дым в помещение, и голова опять разболелась. Силы иссякли, сменившись пассивным, медлительным, лишенным энергии состоянием. Руфь изменила план действий, решив попросить мистера Беллингема вместо Лондона отвезти ее в Милхем-Грейндж, к давним и надежным друзьям, наивно посчитав, что, выслушав ее доводы, он сразу согласится.

Внезапно к двери стремительно подъехал экипаж и резко остановился. Превозмогая головную боль и сердцебиение, Руфь прислушалась. Мистер Беллингем беседовал с хозяином, хотя слов разобрать не удавалось. Но вот послышался звон монет, и спустя мгновение он вошел в комнату и взял ее за руку, чтобы проводить в экипаж.

– Ах, сэр! – воскликнула Руфь, отстраняясь. – Хочу попросить отвезти меня в Милхем-Грейндж. Томас и его жена непременно меня приютят.

– Дорогая, давайте обсудим все в экипаже. Уверен, что смогу вас переубедить, тем более что даже если хотите вернуться в Милхем, все равно надо сесть в экипаж, – проговорил он почему-то торопливо.

Послушная и сговорчивая по натуре, Руфь не привыкла возражать, а душевная простота и наивность не позволили заподозрить злой умысел. Она безропотно поднялась в экипаж и уехала в Лондон.

Глава 5

В северном Уэльсе

Июнь 18… года выдался на редкость теплым и солнечным, а вот июль принес унылые дожди, а вместе с ними испытания для местных жителей и туристов, которым не оставалось ничего иного, кроме как коротать время за рисованием по памяти немудреных пейзажей, ловлей мух и перечитыванием в двадцатый раз взятых с собой книг. Долгим июльским утром номер газеты «Таймс» пятидневной давности пользовался особым спросом во всех номерах постоялого двора в небольшой горной деревушке северного Уэльса. Восхитительные окрестные долины утонули в густом холодном тумане, который упорно поднимался по холмам, и вскоре все вокруг погрузилось в плотную пелену, так что из окон невозможно было рассмотреть даже противоположную сторону улицы, не говоря уже об окрестных пейзажах. Скучающие путешественники с тем же успехом могли остаться дома, в кругу семьи – именно так, кажется, думали те из них, кто стоял, прижавшись лбом к оконному стеклу и напрасно пытаясь рассмотреть хоть что-нибудь, чем можно скрасить скуку. Бедные валлийские горничные могли бы пожаловаться, что, пытаясь найти развлечение в еде, гости торопили их с обедом. Даже отчаянные деревенские дети сидели по домам, а если кто-то все-таки рисковал выбраться в такое привлекательное царство грязи и луж, то сердитые, вечно занятые мамаши немедленно загоняли смельчаков обратно.

Часы показывали всего четыре пополудни, хотя большинству постояльцев казалось, что уже почти ночь. Утро тянулось невероятно долго, да и после обеда ничего не изменилось, поэтому, когда возле двери остановился запряженный парой гнедых экипаж, в каждом окне ковчега появились любопытные лица. К удовольствию наблюдателей, дверь распахнулась, на землю легко спрыгнул джентльмен, помог выйти хорошо одетой леди и заботливо проводил ее на постоялый двор. Уверения хозяйки в отсутствии свободных комнат остались без внимания.

Джентльмен (а это был не кто иной, как мистер Беллингем) невозмутимо проследил за разгрузкой багажа, заплатил форейтору и только после этого обратился к хозяйке, чей голос вот уже пять минут разносился по округе:

– Право, Дженни, ты странно изменилась, если собираешься выгнать давнего знакомого, да еще в такую погоду. Если не ошибаюсь, ближайший ночлег можно найти в двадцати милях отсюда, причем по самой скверной горной дороге, которую мне доводилось видеть.

– Вы правы, сэр. Действительно, мистер Беллингем, поначалу я вас не узнала. До «Трех долин» ехать около восемнадцати миль – это по нашему подсчету, а на самом деле, наверное, не больше семнадцати. Мне очень жаль, сэр, но у нас совсем нет мест.

– Но, Дженни, ради меня, старого друга, можешь переселить кого-нибудь из постояльцев, например, в дом напротив.

– Почему бы нет, сэр? Там свободно. Может, сами согласитесь там поселиться? Постараюсь выбрать для вас лучшие комнаты. А если не понравится мебель, пришлю что-нибудь свое.

– Нет, Дженни, ни за что! Тебе не удастся запихнуть меня в тот ужасный притон. Отлично помню, какая там грязь. Неужели не сможешь убедить кого-нибудь из случайных жильцов переселиться? Если хочешь, можешь сказать, что я заранее забронировал комнаты. Зная твою доброту, не сомневаюсь, что сумеешь все устроить:

– Что же, сэр, пусть будет по-вашему. Сейчас посмотрю, что можно сделать. А пока вы со спутницей отдохните в дальней гостиной – там сейчас никого нет. Леди не встает с постели из-за холода, а джентльмен играет в вист в третьем номере. Ну а я тем временем постараюсь вам помочь.

– Благодарю, благодарю. Камин топится? Если нет, то надо немедленно затопить. Пойдем, Руфи, пойдем.

Он проводил спутницу в просторную комнату с эркером. Хотя в тот день гостиная выглядела мрачной, когда-то я видела ее полной молодых надежд, освещенной поднявшимся из-за сиреневой горы солнцем. Веселые лучи скользили по мягким зеленым лугам и проникали в палисадник, где прямо под окном росли кусты роз и лаванды. Да, видела, но больше не увижу.

– Не знала, что вы бывали здесь раньше, – проговорила Руфь, пока мистер Беллингем помогал ей снять плащ.

– Да, три года назад приезжал сюда с друзьями. Благодаря доброте и причудам Дженни мы пробыли здесь больше двух месяцев, а потом ужасающая грязь все-таки заставила сбежать. Впрочем, неделю-другую потерпеть можно.

– Но сможет ли хозяйка нас принять, сэр? Кажется, она сказала, что все комнаты заняты.

– Да, так и есть. Но я хорошо заплачу, и она уговорит какого-нибудь простака переехать на пару дней в дом на противоположной стороне улицы. Мы же тем временем найдем приют.

– А разве мы сами не можем поселиться на другой стороне улицы, сэр?

– Чтобы еду нам приносили через дорогу, почти остывшей? К тому же некого будет отругать, если она окажется еще и плохо приготовленной. Ты просто еще не знаешь, каковы эти сельские гостиницы в Уэльсе, Руфи!

– Да, не знаю. Вот только подумала, что будет несправедливо… – заметила она было тихо, но не договорила, так как мистер Беллингем обидчиво сложил губы так, словно собирался засвистеть, и отошел к окну, за которым лил дождь.

Памятуя о былой щедрости мистера Беллингема, миссис Морган сочинила историю, с помощью которой ей все же удалось переселить джентльмена и леди, планировавших остаться не дольше чем до субботы. Гости обиделись и пригрозили уехать раньше, но даже если бы они исполнили свое намерение, потеря оказалась бы невелика.

Завершив первостепенные хлопоты, хозяйка гостиницы порадовала себя чашкой чая в собственной маленькой каморке и проницательно оценила обстоятельства прибытия мистера Беллингема: «Она ему не жена – это ясно как день. Жена наверняка привезла бы с собой горничную и засыпала меня претензиями и требованиями. А эта бедная мисс не сказала ни слова, вела себя тихо, как мышка. Ничего не поделаешь, таковы уж молодые люди. Пока родители закрывают глаза на их похождения, не мое дело задавать вопросы».

Вот таким непростым способом мистер Беллингем и Руфь расположились на недельный отдых в живописном краю. Мисс Хилтон не переставала удивляться величию и красоте впервые увиденных горных пейзажей. На первых порах ее охватил благоговейный страх, но постепенно восхищение пересилило робость, и поздними вечерами она подходила к окну, чтобы полюбоваться вечными холмами, по-новому прекрасными в серебристом свете луны.

В соответствии с желанием мистера Беллингема завтракали они поздно, но Руфь все равно вставала на рассвете и выходила на долгую прогулку по мокрой от росы траве. Высоко в небе распевал жаворонок, и она не понимала, идет или стоит неподвижно, ибо красота величественного края стирала сознание собственного существования. Даже дождь доставлял удовольствие. Она устраивалась на широком подоконнике и смотрела в окно. С радостью вышла бы на прогулку, но такая мысль раздражала мистера Беллингема, коротавшего пустые часы на диване и почем зря костерившего скверную погоду. Короткие ливни проносились подобно сверкающим стрелам. Руфь любовалась сиреневым туманом поросших вереском склонов, вскоре сменившимся золотистым блеском. Любое движение в природе обладало в ее восприятии особой красотой, но мистеру Беллингему больше понравилось бы, если бы она постоянно жаловалась на изменчивую погоду. Восхищение и радость спутницы выводили его из себя, и лишь ее очарование и полный любви взгляд смягчали душу.

– Право, Руфь! – воскликнул однажды он, когда из-за ливня пришлось просидеть все утро в комнате. – Можно подумать, что ты никогда прежде не видела дождя. Сколько можно сидеть на подоконнике и с удовольствием любоваться мерзкой погодой? Вот уже целых два часа ты не произнесла ничего интереснее, чем «как красиво!» или «через Моел-Винн идет еще одна туча».

Руфь послушно встала с подоконника и занялась рукодельем. Как жаль, что она не умеет развлекать! Должно быть, привыкшему к постоянному движению человеку невероятно скучно сидеть без дела. Она старалась придумать, что бы сказать такое, что заинтересовало бы мистера Беллингема, а тем временем он заговорил снова:

– Помню, три года назад погода продержала нас взаперти целую неделю. К счастью, Говард и Джонсон отлично играют в вист, да и Вилбрахам тоже от них не отстает. В итоге мы замечательно провели время и нисколько не скучали. Умеешь играть в экарте или в пикет?

– Нет, сэр. Правда, иногда играла в «нищий мой сосед», – сожалея о собственной отсталости, смущенно ответила Руфь.

Мистер Беллингем что-то раздраженно пробормотал, и молчание воцарилось еще на полчаса, а потом вдруг вскочил и энергично дернул шнурок колокольчика.

– Попросите у миссис Морган колоду карт! – приказал он вошедшему лакею. – Руфи, научу тебя играть в экарте.

Увы, ученица выдалась малоспособной, ничуть не лучше болвана – воображаемого партнера, – а ходить против самого себя оказалось ужасно скучно, поэтому карты тотчас полетели через стол – на пол, куда угодно. Руфь тихо встала и, грустно вздохнув от сознания собственного неумения развлечь и позабавить любимого, покорно собрала колоду.

– Ты бледна, дорогая, – заметил мистер Беллингем, раскаиваясь в собственной вспыльчивости. – Прогуляйся перед обедом, ты же любишь такую отвратительную погоду. И постарайся набраться впечатлений, чтобы было что рассказать. Ну, глупышка, иди сюда – поцелуй меня и отправляйся на улицу.

Руфь вышла из комнаты с облегчением, ведь если он опять заскучает, ее вины в том не будет и не придется корить себя за глупость. Свежий воздух – целительный, успокаивающий бальзам, который заботливая мать-природа дарует всем нам в минуты уныния, – принес бодрость. Дождь прекратился, хотя каждый листок и каждая травинка отяжелели от живых блестящих капель. Руфь быстро зашагала к круглой низине, в которой бурная горная река разливалась глубоким озером, а потом, немного отдохнув, побежала среди камней дальше, в просторную долину. Как она и предполагала, водопад оказался мощным. Захотелось перебраться на противоположную сторону потока; как обычно, переправой послужили специально уложенные в нескольких ярдах от озера, в тени высоких деревьев, большие плоские камни. Полноводная река торопливо мчалась среди серых валунов, но Руфь, не зная страха, легко и уверенно шла вперед. В середине потока внезапно возникло препятствие: то ли один из камней погрузился в глубину, то ли его вообще смыло вниз по течению, только расстояние до следующей опоры оказалось слишком большим, чтобы преодолеть его не задумываясь. Руфь на миг остановилась в сомнении, но все же решила идти вперед. Шум бурной стремнины заглушил все остальные звуки, зрение сосредоточилось на препятствии, поэтому внезапно появившаяся на одном из ближайших камней фигура и голос, предложивший помощь, не на шутку испугали.

Руфь подняла голову и увидела карлика, далеко не молодого, спину которого искривлял заметный горб. Должно быть, незнакомка слишком откровенно его разглядывала, поэтому карлик слегка покраснел и повторил:

– Здесь бурное течение, очень опасно. Может, обопретесь на мою руку? Давайте помогу.

Руфь подала ему руку и таким способом мгновенно оказалась на другой стороне. На узкой лесной тропинке он пропустил ее вперед, а сам молча пошел следом.

Миновав лес и оказавшись на открытом лугу, Руфь обернулась, взглянула на спутника и только сейчас заметила, как он красив, – поражали правильные черты бледного лица: высокий чистый лоб, одухотворенное сияние глубоко посаженных глаз и четко, чувственно очерченный рот.

– Если позволите, я провожу вас. Вы ведь хотите пройти дальше? Разыгравшаяся прошлой ночью буря снесла перила на деревянном мосту. От стремительного потока может закружиться голова, а там очень глубоко.

Дальше они шли в молчании. Руфь спрашивала себя, кто такой этот незнакомец. Если бы она хоть раз увидела человека столь необычной внешности среди постояльцев гостиницы, то непременно бы его запомнила. И все же для валлийца он слишком свободно и чисто говорил по-английски, но в то же время настолько хорошо знал местность, словно жил здесь. Словом, в ее воображении спутник предстал одновременно англичанином и обитателем северного Уэльса.

– Я только вчера приехал сюда, – объяснил незнакомец, словно умел читать мысли, едва тропинка стала шире и позволила идти рядом, – и сразу отправился к верхним водопадам. Они несказанно прекрасны.

– Не побоялись выйти в ливень? – удивилась Руфь.

– Ничуть! Никакая непогода не способна удержать меня от прогулки. Больше того, в дождь эти края становятся еще прекраснее. К тому же времени настолько мало, что нельзя терять ни дня.

– Значит, вы не местный? – робко уточнила Руфь.

– Нет, мой дом совсем в другом месте – в шумном городе, где порой трудно осознать, что

Есть в вечном безумном потоке

Людских преступлений и слез

Святые напевов потоки,

Певучие кружева грез.

Сердца источают мелодии

В покое полей и в толпе.

Что им своеволие гордости,

Коль души летят в высоте?

Но каждый год обязательно провожу некоторое время в Уэльсе и часто именно в этих краях.

– Меня это ничуть не удивляет: здесь необыкновенно красиво.

– Да. А старый хозяин гостиницы в Конвее заразил меня любовью к местным людям, истории и традициям. Я уже до такой степени выучил язык, что теперь даже понимаю легенды. Среди них есть невероятно прекрасные, повергающие в трепет, и очень поэтичные, даже волшебные.

Смущение и скромность мешали девушке поддержать разговор каким-нибудь замечанием или вопросом, хотя незнакомец покорял спокойным обаянием.

– Вот, например. – Он протянул руку к живой изгороди и тронул длинный, усеянный бутонами стебель наперстянки, внизу которого уже освободились из зеленых оков два розовых, в бордовую крапинку цветка. – Наверняка вы не знаете, почему наперстянка так изящно изгибается и покачивается. Думаете, что виноват ветер, не так ли?

Его грустная улыбка не оживила задумчивых глаз, но придала лицу добродушное выражение.

– Да, я всегда думала, что дело в ветре, – наивно призналась Руфь. – В чем же истинная причина?

– О, валлийцы считают, что это священный цветок фей, способный узнавать, когда они проходят или пролетают мимо, и почтительно кланяться. По-валлийски название цветка «манег эллиллин» – «рукавичка доброго человека». Скорее всего именно поэтому у нас его называют «лисичкины рукавички».

– Какая чудесная легенда! – восхитилась Руфь, ожидая продолжения рассказа, но они уже дошли до деревянного моста.

Незнакомец помог ей перейти на другой берег, попрощался и, не дожидаясь благодарности за внимание, зашагал своей дорогой.

Вернувшись в гостиницу, Руфь подробно рассказала о приключении мистеру Беллингему. Занятная история помогла увлекательно скоротать время до обеда, потом мистер Беллингем вышел на улицу выкурить сигару, а вернувшись, сообщил:

– Только что видел твоего маленького горбуна – вылитый Рике-хохолок, но вовсе не джентльмен. Если бы не горб, ни за что бы не узнал, ведь ты назвала его джентльменом.

– А вам он не показался таким?

– Ничуть. Выглядит обтрепанным, грязным и бедным. Да и живет, как мне сказал конюх, над тем ужасным магазином, где продают свечи и сыр, а нестерпимый запах чувствуется за двадцать ярдов. Ни один джентльмен такого соседства не вынесет. Должно быть, путешественник или художник – что-нибудь в этом роде.

– А вы обратили внимание на лицо, сэр? – уточнила Руфь.

– Нет. Но облик в целом достаточно красноречиво свидетельствует о положении.

– Лицо удивительное – можно сказать, красивое, – тихо возразила Руфь, но мистер Беллингем уже утратил интерес к разговору и перестал слушать.

Глава 6

Тучи сгущаются

На следующий день погода порадовала ярким солнцем, словно природа решила устроить свадьбу земли и неба. Постоялый двор мгновенно опустел: все отправились на прогулку. Руфь понятия не имела, что вызывает всеобщее любопытство, – свободно, не обращая внимания на окна и двери, входила и выходила, в то время как немало наблюдателей не только смотрели на нее, но и обсуждали как внешность, так и положение.

– Какое очаровательное создание! – заметил один из джентльменов, поднявшись из-за стола и взглянув на входившую в столовую Руфь, только что вернувшуюся с ранней прогулки. – Должно быть, лет шестнадцать, не больше, а в белом платье особенно мила и невинна!

Возившаяся с маленьким сыном супруга, не посмотрев и не оценив скромной манеры и потупленного взора девушки, решительно возразила:

– О чем ты говоришь! По-моему, таких вообще нельзя сюда пускать. Подумать только, какой разврат процветает под одной с нами крышей! Отвернись, дорогой, и не льсти ей своим благосклонным вниманием.

Супруг, ощутив запах яичницы с ветчиной и услышав требование жены, вернулся к завтраку. Не могу сказать наверняка, что именно вызвало покорность, обоняние или слух. Может, вам удастся понять?

– А теперь, Гарри, – велела дама сынишке, – поднимись в комнаты и узнай, готовы ли няня и сестренка к прогулке. В такое прекрасное утро нельзя терять ни минуты.

Увидев, что мистер Беллингем еще не спустился к завтраку, Руфь решила немного прогуляться по деревенской улице. Между холодными каменными домами виднелись освещенные солнечными лучами, уходившие вдаль чудесные пейзажи. Возле небольшой лавчонки она увидела только что вышедшую няню с маленькой девочкой и мальчиком чуть постарше. Малышка с серьезным видом восседала у нее на руках. Свежее, румяное, словно персик, личико вызывало умиление. Руфь всегда очень любила детей и не удержалась, подошла. Немного повеселив малышку, она собралась было поцеловать ее на прощание, но в это мгновение мальчик, сердито наблюдавший за ней, вдруг покраснел, размахнулся пухлой ручонкой и изо всех сил ударил девушку по лицу.

– Как вам не стыдно, сэр! – в ужасе воскликнула няня. – Разве можно так обращаться с доброй леди, которая так любезно обошлась с твоей сестрой?

– Никакая она не леди! – в негодовании возразил мальчик. – Мама сказала, что это нехорошая, дурная женщина. Да, так и сказала. И она не имеет права целовать Сесиль.

Теперь уже залилась краской няня, сообразив, что мог услышать ребенок. Но до чего же неловко и стыдно было слышать эти слова, стоя лицом к лицу с элегантной молодой леди!

– Дети сами не знают, какие глупости говорят, мэм, – попыталась она извиниться, но Руфь словно застыла, побледнев от неведомой прежде мысли.

– Это вовсе не глупости, а чистая правда! И ты сама так говорила, я слышал. Поди прочь, дурная женщина! – выкрикнул мальчик в припадке острой детской ненависти.

К огромному облегчению няни, Руфь отвернулась и медленно, понуро склонив голову, нетвердой походкой отошла, а когда рискнула поднять взгляд, увидела грустное лицо горбатого джентльмена, наблюдавшего за безобразной сценой через открытое окно второго этажа. Сейчас он выглядел еще серьезнее и печальнее, чем во время первой встречи, а в его глазах застыло выражение глубокой скорби. Вот так бесславно, в равной степени осужденная и старым и малым, Руфь вернулась в гостиницу. Мистер Беллингем уже ожидал ее возвращения. Великолепная погода восстановила его энергию и подвижность. Он говорил непрестанно, не дожидаясь ответов и реакции, в то время как Руфь готовила чай и пыталась успокоить отчаянно бившееся сердце. Встреча не прошла бесследно: в душе остался глубокий, болезненный след. К счастью, некоторое время мистеру Беллингему вполне хватало ее односложных ответов, но поскольку даже эти короткие слова звучали настолько безрадостно и обреченно, в конце концов он заметил, что настроение спутницы далеко не самое радужное.

– Руфь, что с тобой сегодня? Ведешь себя отвратительно. Вчера, когда все вокруг тонуло во мраке, а я страдал от скуки, от тебя исходили сплошь восторженные восклицания, а сегодня, когда каждое живое существо радуется солнцу, ты опечалена, если не сломлена горем. Как прикажешь тебя понимать?

По щекам девушки потекли слезы, но в ответ она так и не произнесла ни звука. Трудно было выразить словами только что пришедшее осознание оценки окружающих, с которой отныне предстояло смириться. Казалось, что, узнав об утреннем происшествии, мистер Беллингем расстроится – так же, как она сама. Наверное, поделившись с ним открытием, она падет в его глазах. К тому же какой смысл говорить о постигшем страдании с тем, кто стал его первопричиной.

«Нельзя его огорчать, – подумала бедняжка. – Надо постараться взять себя в руки. Если в моих силах сделать его счастливым, то какое мне дело до мнения окружающих?»

Решив забыть о собственных чувствах, Руфь постаралась изобразить беспечность, но стоило лишь на мгновение отвлечься, как горестные мысли настойчиво возвращались, а вопросы все так же безжалостно терзали ум, поэтому мистер Беллингем лишился той веселой, обворожительной подруги, чьим обществом наслаждался.

Они вышли на прогулку и по тропинке пришли к поросшему лесом и манившему свежей тенью склону холма. Поначалу все выглядело обычно, но вскоре внизу, у самых ног, заволновалось зеленое море – это мягко раскачивались вершины деревьев. Тропинка круто спускалась, а выступавшие из земли камни превращали ее в подобие лестницы. Шаг сменился прыжками, а прыжки вскоре перешли в бег. Остановиться удалось только в самой нижней точке, где царствовал зеленый полумрак. В это время дня птицы прятались в тенистых уголках и молчали. Путники прошли еще несколько ярдов и оказались на берегу круглого озера, окруженного высокими деревьями, чьи вершины еще несколько минут назад оставались далеко внизу. Озеро лежало вровень с землей, словно не имело берегов, и походило на зеркало. В воде задумчиво, неподвижно стояла цапля, но, едва заметив людей, взмахнула крыльями, медленно взмыла в воздух и полетела над зеленым лесом в голубое небо – из глубокой низины казалось, что деревья касаются застывших над землей круглых белых облаков. На отмелях и вокруг озера щедро разрослась вероника, но в глубокой тени цветки оставались почти невидимыми, а в центре водной глади отражалось казавшееся темным и бездонным небо.

– Ах, смотрите, водяные лилии! – воскликнула Руфь, заметив на противоположной стороне озера белые цветы. – Я пойду соберу букет.

– Нет-нет, лучше я сам, – возразил мистер Беллингем. – Земля здесь болотистая. А ты присядь и отдохни – да вот хоть на эту кочку. Будет удобно, как в кресле.

Руфь кивнула и, устроившись на кочке, приготовилась ждать. Скоро мистер Беллингем вернулся, снял с нее шляпу и принялся украшать волосы лилиями. Руфь сидела спокойно, с любовью глядя ему в лицо. Каждое его движение отражало почти детскую радость: казалось, большой ребенок нашел новую игрушку, – и это странное воодушевление ничуть ее не смущало, напротив, хотелось забыть обо всем, кроме того, чтобы доставить ему удовольствие. Наконец, завершив деяние, мистер Беллингем удовлетворенно заключил:

– Ну вот! Теперь пойдем к воде, посмотришь на свое отражение. Только надо выбрать чистое, не заросшее травой место. Давай руку.

Руфь покорно взглянула в хрустальное зеркало. Красота образа восхитила, как восхитило бы любое другое прекрасное изображение, но она и не подумала соотнести его с собой. Сознание собственного очарования существовало абстрактно, в то время как существование заключалось в чувствах и мыслях.

Здесь, в таинственной лесной низине, путешественников объединяла невозмутимая гармония. Мистер Беллингем думал только о красоте девушки, а эта красота превосходила самые смелые фантазии и рождала не только восхищение, но и гордость. Руфь стояла под сенью деревьев в белом платье; нежное румяное лицо напоминало едва распустившуюся июньскую розу, тяжелый белоснежный венок украшал прелестную голову, а легкий беспорядок пышных каштановых локонов лишь добавлял очарования. Прелесть девушки радовала мистера Беллингема больше, чем старание соответствовать его переменчивому настроению.

Когда они вышли из леса, Руфь все же сняла венок, а возле гостиницы надела шляпку. Теперь уже простая мысль, как доставить радость любимому человеку, не успокаивала душу. Грусть и задумчивость вернулись, не позволяя изображать веселье или хотя бы оживление.

– Право, Руфь, – заметил вечером мистер Беллингем, – не позволяй себе укореняться в привычке ни с того ни с сего предаваться меланхолии. За последние полчаса вздохнула уже раз двадцать. Постарайся держаться хотя бы немного жизнерадостнее: не забывай, что в этом диком краю мне не с кем общаться, кроме тебя.

– Простите, сэр, – со слезами на глазах ответила Руфь и вдруг подумала, как, должно быть, скучно ему весь день терпеть ее плохое настроение.

Постаравшись улыбнуться, девушка кротко, с раскаянием в голосе попросила:

– Не будете ли так добры, сэр, научить меня одной из тех карточных игр, о которых говорили вчера? Постараюсь не раздражать своей непонятливостью.

Нежный просительный тон достиг цели. Мистер Беллингем приказал принести колоду и вскоре забыл и о скуке, и о разочаровании, настолько захватывающим оказался процесс посвящения очаровательной ученицы в премудрости игры.

– Ну вот! – наконец воскликнул он удовлетворенно. – Для первого урока достаточно. Твои ошибки, маленькая глупая гусыня, заставили смеяться так, что страшно разболелась голова.

Он бросился на диван, а она тут же опустилась рядом на колени и нежно попросила:

– Позвольте положить на лоб прохладные ладони. Маме это всегда помогало.

Некоторое время мистер Беллингем лежал молча, неподвижно, отвернув лицо от света, а потом вовсе уснул. Руфь задула свечи и устроилась в кресле, ожидая, что он проснется отдохнувшим и освеженным. От вечернего воздуха в комнате стало прохладно, но она не осмелилась прервать то, что казалось крепким, здоровым сном, а заботливо укрыла джентльмена шалью, которую, вернувшись с прогулки, оставила на спинке стула. Надо было многое обдумать, но она постаралась отогнать тягостные мысли. Вдруг дыхание спящего стало учащенным, неровным и сдавленным. Прислушавшись с возрастающим страхом, Руфь осмелилась разбудить мистера Беллингема. Он открыл глаза, но не смог ничего ни понять, ни сделать: тело охватила странная дрожь. Все в гостинице спали, кроме одной-единственной горничной, которая еще днем исчерпала скудный запас доступного английского языка, а сейчас на все вопросы отвечала лишь одной емкой фразой: «Да, мэм, конечно».

Всю ночь Руфь просидела возле любимого. Он стонал и метался в бреду, но не мог произнести ни единого внятного слова. Бедняжка еще ни разу не видела ничего подобного. По сравнению с нынешними тревогами страдания вчерашнего дня представлялись далекими и мелочными. Действительность оказалась несравнимо тяжелее и пугала сильнее. Когда ранним утром в коридоре послышалось движение, Руфь отправилась на поиски миссис Морган – той самой хозяйки постоялого двора, чьи резкие проницательные манеры, ни в малейшей степени не смягченные ни уважением, ни расположением к бедной девушке, страшили даже в присутствии мистера Беллингема.

– Миссис Морган, – начала Руфь, явившись в личную гостиную хозяйки и сразу едва не рухнув на стул, поскольку силы внезапно иссякли. – Миссис Морган, боюсь, что мистер Беллингем очень серьезно болен. – Она расплакалась, но тут же совладала с собой. – Что мне делать? Всю ночь он бредил, а сейчас выглядит странно, если не дико.

Она заглянула в лицо миссис Морган, словно ожидая пророчества.

– Вы правы, мисс, положение крайне неловкое. Но не плачьте, слезы все равно не помогут. Сейчас поднимусь и сама взгляну на бедного молодого человека, а тогда уже решу, надо ли посылать за доктором.

Вслед за хозяйкой Руфь пошла наверх. Открыв дверь комнаты, обе увидели, что мистер Беллингем сидит на кровати и смотрит по сторонам, явно ничего не понимая, но девушку он сразу узнал и громко позвал:

– Руфь, Руфь! Подойди, не оставляй меня одного!

Одна-единственная фраза до такой степени утомила больного, что он в изнеможении упал на подушки.

– Сейчас пошлю за мистером Джонсом. Даст бог, через пару часов будет здесь, – пообещала миссис Морган, но больной не ответил и, кажется, даже не услышал ее.

– О, не сможет ли доктор приехать пораньше? – в ужасе воскликнула Руфь.

– Никак. Живет он в Ллангласе, а это в семи милях от нас. Хорошо, если окажется дома, а то ведь может отправиться миль за восемь-девять к пациенту. Но сейчас же пошлю к нему парнишку на пони.

Хозяйка удалилась, оставив Руфь в печальном одиночестве. Поскольку мистер Беллингем вновь забылся тяжелым сном, делать было нечего. Уже вовсю раздавались звуки утренней жизни: звенели колокольчики, по коридорам разносили завтрак тем из гостей, кто еще не желал выходить, – а Руфь сидела возле кровати больного в комнате с плотно закрытыми ставнями. Хозяйка поручила горничной отнести наверх поднос с завтраком, но бедняжка решительно отвергла заботу, а настаивать служанка не имела права. Больше ничто не нарушило бесконечного, монотонного ожидания. С улицы доносились веселые разговоры собиравшихся на прогулку гостей: кто верхом, кто в экипажах. Утомившись от неподвижности, Руфь подошла к окну, немного приоткрыла ставни и выглянула наружу, но яркий свет солнца лишь обострил душевную боль. Мрак больше соответствовал безысходному настроению.

Прежде чем приехал доктор, миновало несколько часов тягостного ожидания. Мистер Джонс задал пациенту несколько простых вопросов, однако вразумительных ответов не получил и обратился к девушке с просьбой описать симптомы, но когда она попыталась это сделать, лишь неопределенно покачал головой и, печально взглянув на миссис Морган, жестом пригласил ее выйти. Они отправились вниз, оставив Руфь в полном отчаянии, какого еще час назад она не испытывала и даже не представляла.

– Боюсь, случай крайне тяжелый, – заключил мистер Джонс. – Очевидно, мы имеем дело с воспалением мозга.

– Бедный джентльмен! Несчастный молодой человек! Выглядел воплощением здоровья! – горестно воскликнула миссис Морган.

– Не исключено, что именно внешнее физическое здоровье оказало и впредь окажет отрицательное влияние на ход болезни. И все же будем надеяться на лучшее. Кто сможет за ним ухаживать? Потребуется тщательный присмотр. Эта молодая леди доводится джентльмену сестрой? Для жены выглядит чересчур молодой.

– Нет-нет, ничего подобного! Как вам, должно быть, известно, мистер Джонс, мы не должны слишком пристально присматриваться к гостям. Честно признаться, мне даже жаль бедняжку, настолько она скромна и мила. Правда, когда здесь появляются ей подобные, я считаю необходимым добавить в манеры оттенок презрения, но эта молодая особа настолько обходительна, что трудно открыто ее осуждать.

Хотя доктор ее почти не слушал (хозяйка могла бы еще долго распространяться в том же духе), стук в дверь отвлек ее от морализаторства, а мистера Джонса от мысленного составления необходимых рекомендаций.

В комнату вошла Руфь, бледная и дрожавшая, но держалась она с тем впечатляющим достоинством, которое придает человеку скованное волевым усилием бурное чувство.

– Прошу вас, сэр, оказать любезность и подробно объяснить, что я должна сделать для мистера Беллингема. Каждое ваше указание будет исполнено в точности. Вы говорили о пиявках… Я могу их поставить и проследить за процессом. Перечислите все необходимые меры, сэр.

Руфь говорила спокойно и серьезно, а ее манера поведения убедительно доказывала, что она обладает желанием и намерением противостоять болезни. Мистер Джонс заговорил с почтением, которого не проявил наверху, хотя и принял ее за сестру пациента. Руфь внимательно выслушала и даже повторила некоторые предписания, чтобы убедиться, что все правильно поняла, а потом молча поклонилась и ушла.

– Странная особа, – заключил мистер Джонс. – И все же слишком уж молода, чтобы ухаживать за столь тяжелым больным. Не знаете ли, миссис Морган, где живут его родственники?

– Да, к счастью, кое-что знаю. В прошлом году по Уэльсу путешествовала матушка мистера Беллингема – крайне самоуверенная и надменная леди. Останавливалась у меня, и, смею заверить, все здесь ее не устраивало в полной мере. Да, требования были невероятно высоки. После нее остались книги и даже кое-какая одежда, так как горничная понимала о себе не меньше, чем госпожа, и предпочитала службе романтические прогулки в обществе одного из наших слуг. Впоследствии мы получили несколько писем, и я заперла их в том ящике, где храню все подобное.

– В таком случае рекомендую немедленно написать леди и сообщить о состоянии сына.

– Было бы куда лучше, мистер Джонс, если бы вы сами написали. Дело в том, что мне непросто даже говорить по-английски, не то что писать.

Итак, послание было начертано самым профессиональным образом. Чтобы сэкономить время, мистер Джонс сам отвез его на почту в Лланглас.

Глава 7

Кризис

Руфь перестала думать о прошлом и будущем – обо всем, что могло отвлечь от непосредственных обязанностей. Отсутствие опыта восполнялось любовью. Больше она ни разу не вышла из комнаты, но заставила себя есть, так как самоотверженный уход за больным требовал сил, и сдерживать слезы, понимая, что нельзя предаваться слабости. Она наблюдала, ждала и молилась – молилась, совершенно забыв о себе, с сознанием всемогущества Господа и надеждой на то, что милость Божия спасет любимого.

Дни и ночи – летние ночи – слились в бесконечном бодрствовании. В темной безмолвной комнате ощущение времени пропало. И вот однажды утром миссис Морган вызвала ее в залитую светом галерею, куда выходили двери спален.

– Она приехала, – возбужденно прошептала хозяйка, совсем забыв, что Руфь понятия не имела, что доктор вызвал миссис Беллингем.

– Кто приехал? – в недоумении переспросила девушка, почему-то подумав об ужасной миссис Мейсон.

Ей сообщили о прибытии матушки ее любимого, о которой он отзывался как об особе, с чьим авторитетным мнением следовало безоговорочно считаться, и Руфь охватил настоящий ужас.

– Что же мне теперь делать? Она ведь рассердится? – наивно, по-детски полагаясь на миссис Морган, как на посредника между ней и грозной особой, спросила бедняжка.

Миссис Морган и сама пребывала в растерянности, не представляя, как истинная леди отнесется к присутствию рядом с сыном столь сомнительной компаньонки. Она была готова поддержать девушку в стремлении избежать встречи с миссис Беллингем – стремлении, возникшем не из-за сознания собственного неправильного поведения, а в результате того, что она знала о ее строгости и высокомерии.

Миссис Беллингем явилась в комнату сына так, словно понятия не имела о присутствии там несчастного создания, а Руфь тем временем незаметно прошмыгнула в свободную спальню. Здесь, в полном одиночестве, она не справилась собой: самообладание покинуло ее, уступив место бурным рыданиям. Утомленная долгими бессонными ночами, опустошенная слезами, она прилегла на кровать и мгновенно уснула. Проспав целый день, никем не замеченная и не потревоженная, Руфь открыла глаза лишь поздним вечером с чувством вины, все еще не освободившись от ответственности. Быстро сгущались сумерки. Она дождалась, пока стемнеет, и спустилась к миссис Морган, робко постучав.

– Простите, пожалуйста, можно войти?

Дженни Морган разбиралась в иероглифах, которые называла бухгалтерией, поэтому ответила весьма резко, однако войти позволила, что Руфь сочла огромной милостью.

– Скажите, пожалуйста, как он? Могу ли я его проведать?

– Ни в коем случае. Вход строжайше запрещен даже горничной, которая постоянно наводила порядок в комнате. Миссис Беллингем привезла с собой собственную горничную, семейную сиделку и личного лакея сына – целое племя слуг – и бесконечное количество багажа. Скоро прибудет водяной матрас, а завтра приедет доктор из Лондона. Обычная перина и наш мистер Джонс ей не подходят. И уж конечно, она не впустит никого из нас, так что тебе путь туда закрыт раз и навсегда.

– Как он? – с тяжелым вздохом опять спросила Руфь.

– Откуда мне знать, если я его не видела? Мистер Джонс сказал, что сегодня вечером должен произойти кризис, но я не верю. Мистер Беллингем болеет четвертый день, а разве кто-нибудь слышал, чтобы кризисы происходили по четным дням? Нет, всегда в третий, пятый, седьмой и так далее. Так и у нас: кризис случится завтра вечером, гордый лондонский доктор припишет успех себе, а добрый, честный мистер Джонс останется не у дел. Впрочем, лично я считаю, что изменений к лучшему ждать не стоит: Гелерт попусту не воет. Боже мой! Что с тобой, девочка? Никак собираешься упасть в обморок прямо здесь?

Громкий оклик вывел Руфь из бессознательного состояния, охватившего ее при последних словах хозяйки. Не в силах произнести хотя бы слово, она почти упала на стул. Бледность и слабость тронули сердце миссис Морган.

– Должно быть, ты даже чай не пила. Да, наши служанки так беспечны!

Она энергично зазвонила в колокольчик, а для надежности подошла к двери и на валлийском языке призвала к порядку Нест, Гвен и еще трех-четырех простых добрых, но нерадивых горничных.

Они тотчас принесли чай – очень хороший по понятиям этого не изысканного, но гостеприимного дома. Вместе с чаем подали еще и еду – слишком много, так что аппетит, который она должна была разжечь, наоборот, пропал, но добродушие розовощекой служанки и заботливое возмущение миссис Морган, когда та обнаружила нетронутым намазанный маслом тост (хотя сама Руфь предпочла бы хлеб без масла), поддержали больше, чем сам чай. В душе родилась надежда, а вместе с ней возникло ожидание утра, когда могла появиться уверенность. Напрасно хозяйка заверила Руфь, что та комната, где она провела день, остается в ее полном распоряжении. Ни словом не возразив, она твердо решила вообще не ложиться спать, ведь этой ночью жизнь любимого балансировала на трагической грани. Она дождалась в своей спальне, пока все в доме стихнет, и тогда услышала звуки, доносившиеся из запретной комнаты: торопливые шаги и властные, хоть и произнесенные шепотом команды принести бесчисленные вещи. Затем воцарилась тишина. Решив, что все, кроме сиделки, спят крепким сном, Руфь неслышно выбралась в галерею.

Противоположную толстую каменную стену прорезали два глубоких окна, а на подоконниках в огромных горшках тянулись к свету разросшиеся неухоженные герани. Окно напротив двери мистера Беллингема оказалось открытым, и с улицы мягкими волнами проникал теплый, напоенный ароматами воздух. Летом темнота не сгущалась даже глубокой ночью, свет лишь мерк, лишая окружающие предметы привычной окраски, но оставляя неизменной форму. Из окна на противоположную стену падал мягкий серый свет, а растения отбрасывали чуть размытые тени – более изящные, чем в реальности. Руфь присела у стены возле двери, где царила тьма. Все ее существо обратилось в слух. Стояла полная тишина, только сердце билось гулко, тяжело и ровно, словно молот. Хотелось остановить этот бесконечный назойливый звук. Вот из комнаты больного донесся шелест шелкового платья, и все чувства сосредоточились на единственном на земле человеке. Должно быть, легкий шум был вызван сменой позы сиделки, потому что снова наступила полная тишина. Мягкий ветер со стоном сник среди холмов, затерялся вдали и больше не прилетел, но сердце продолжало громко, настойчиво биться. Тихо, словно привидение, поднявшись, Руфь перешла к открытому окну, чтобы отвлечься от навязчивого звука. Под безмятежным небом, прикрытые скорее легким туманом, чем облаками, проступали темные очертания гор; деревня приютилась среди вершин, словно в гнезде. Подобно вечным гигантам, горы замерли в торжественном ожидании конца земли и времени. Темные округлые тени напоминали о той низине, где еще недавно в ярком солнечном свете и в радости она гуляла с любимым. Тогда казалось, что все на свете существует в вечном сиянии и счастье. Верилось, что ни несчастье, ни зло не осмелятся проникнуть в надежно охраняемый величественными горами зачарованный край. И вот теперь стало ясно, что беда не знает барьеров – подобно молнии, она обрушивается с небес на дом в горах и на мансарду в городе, на дворец и на хижину.

Рядом с постоялым двором имелся сад, днем радовавший яркими красками, ведь в этой благодатной земле без особого ухода щедро цвело все, что когда-то было посажено. Даже сейчас, в сером полумраке, мерцали белые розы, а красные скромно прятались в тени. Между низкой линией сада и холмами возлежали зеленые луга.

Руфь смотрела в мглистую даль так пристально, что вскоре начала различать очертания и формы, а потом в разросшемся на стене дома плюще объявил о своем пробуждении птенец, но заботливая мамаша укрыла его мягкими перьями и заставила спать. Приближался рассвет, и вскоре уже послышались громкие, чистые голоса множества встречавших его птиц. Над горизонтом туман превратился в повисшее над краем мира серебристое облако, которое вскоре стало мерцающим, белым, а потом мгновенно превратилось в розовое. Горные вершины взметнулись ввысь и скрылись в божественной дымке. Солнце взлетело над горизонтом огненно-красным шаром, и тут же тысячи птиц встретили светило радостными голосами. Земля ответила таинственным счастливым шепотом. Мягкий ветер покинул убежище среди холмов и полетел над шелестящими деревьями, время от времени опускаясь к травам и пробуждая к новой жизни бутоны цветов.

Руфь вздохнула с облегчением: бесконечная ночь наконец-то миновала. Скоро тяжкое ожидание закончится, и станет известно, куда повернет болезнь. Тревога обострилась настолько, что едва не заставила ее войти в комнату и узнать правду. Послышались звуки движения, но не быстрые и торопливые, вызванные срочной необходимостью, и снова стало тихо. Руфь сидела, прислонившись головой к стене и обхватив руками колени, и терпеливо ждала. А тем временем больной медленно пробуждался от долгого, глубокого, благодатного сна. Матушка провела возле него всю ночь, лишь сейчас впервые осмелившись изменить положение и даже отважившись что-то тихо сказать старой сиделке. Та дремала в кресле в ожидании приказов госпожи. Миссис Беллингем встала и, ругая себя за неловкость, на цыпочках направилась к двери. После ночного бодрствования ей потребовалось хотя бы на несколько минут сменить обстановку. Уже стало ясно, что кризис благополучно миновал, и облегчение пробудило замороженные во время долгого дежурства телесные ощущения. Она медленно открыла дверь.

При первом же скрипе ручки Руфь вскочила. Губы онемели от бросившегося в голову потока крови, и слова прозвучали едва слышно:

– Как он, мадам?

В первый миг миссис Беллингем удивилась внезапно выросшему из земли белому привидению, однако гордый, быстрый ум помог понять все и сразу. Перед ней стояла та самая девица, чье распутство сбило сына с пути и помешало исполнению ее плана женить его на мисс Данком. Да, именно эта особа послужила причиной смертельно опасной болезни и отчаянной тревоги. Если в каких-то условиях миссис Беллингем можно было обвинить в невежливости и отказе отвечать на вопрос, то именно сейчас. Она хотела пройти молча, однако Руфь не смогла ждать и заговорила снова:

– Ради всего святого, мадам, скажите, как он? Будет жить?

Матушка испугалась, что, не получив ответа, неразумное создание ворвется в спальню, а потому все-таки произнесла несколько слов:

– Он хорошо спал, и сейчас ему лучше.

– О Боже! Благодарю тебя! – пробормотала Руфь и, чтобы не упасть, опять прижалась к стене.

Благодарность Господу в устах отвратительной девчонки возмутила миссис Беллингем. Как будто она имеет с сыном что-то общее и присвоила право обращаться к Всевышнему от его имени! Дама смерила девицу ледяным, полным презрения взглядом, от которого у бедняжки застыла кровь, и процедила сквозь зубы:

– Послушайте, если обладаете хотя бы каплей приличия и скромности, то, надеюсь, не осмелитесь открыть эту дверь!

Миссис Беллингем помедлила, ожидая ответа и предполагая услышать возражение, но поскольку не знала и не понимала душу Руфи, не могла вообразить и преданную доверчивость чистого сердца. Руфь поверила, что если мистер Беллингем жив и будет жить, значит все хорошо. Как только пожелает ее видеть, сразу попросит (нет – потребует!), чтобы ее немедленно позвали, так что ни один человек на свете не посмеет отказать. А пока, наверное, любимый слишком слаб, чтобы думать о тех, кто находится рядом. И хотя с искренней радостью вернулась бы к уходу за больным, сейчас она думала только о нем, а не о себе, а потому покорно отстранилась, чтобы уступить дорогу знатной особе.

Спустя некоторое время пришла миссис Морган. Руфь по-прежнему сидела возле двери, как будто не могла тронуться с места.

– Право, мисс, не надо вот так открыто сторожить своего друга. Это неприлично, дурные манеры, видите ли. Миссис Беллингем высказалась на ваш счет крайне сурово и резко. Если люди станут так отзываться, то мое заведение потеряет репутацию. Разве я не отвела вам отдельную комнату, чтобы никто вас не видел и не слышал? Разве не предупредила об особом характере миссис Беллингем? И все же вы явились сюда, прямо к ней! Должна заметить, что поступили вы нехорошо, и прежде всего по отношению ко мне.

Руфь потупилась, словно провинившийся ребенок. Не переставая ворчать, миссис Морган проводила ее в комнату, а потом, облегчив сердце скоропалительными упреками, добавила уже значительно мягче:

– Оставайтесь здесь, как хорошая девочка. Пришлю вам завтрак, а потом дам знать о его здоровье. Ничто не мешает вам отправиться на прогулку. Прошу только сделать милость и выйти через боковую дверь. Во всяком случае, это, возможно, избавит от скандала.

Целый долгий день Руфь, словно пленница, просидела в отведенной ей комнате, и следующий, и еще много-много других, но по ночам, когда дом затихал и даже маленькие коричневые мышки, подобрав крошки, снова прятались в норки, она на цыпочках выходила, подкрадывалась к двери больного и садилась у стены в надежде поймать звук дорогого голоса. По интонации она сразу понимала, как он себя чувствует, – ничуть не хуже тех, кто постоянно находился рядом, – мечтала хотя бы разок на него взглянуть, и все же принуждала себя к терпению, верила, что, когда станет лучше, когда рядом уже не будет сиделки, мистер Беллингем сразу ее позовет, и тогда она сможет рассказать, как преданно ждала его выздоровления. Но даже с мыслью о благополучном окончании испытания ждать пришлось долго. Бедная Руфь! Ее бесконечная вера воздвигала воздушные замки. Да, они действительно поднимались до небес, но оставались всего-навсего видениями.

Глава 8

Миссис Беллингем все уладила

Если мистер Беллингем поправлялся не слишком быстро, то исключительно из-за воображаемой слабости, а вовсе не из-за медицинских симптомов. Он с раздражением и даже брезгливостью отворачивался от пищи, приготовленной в слишком непритязательной манере, которая вызывала отвращение в здоровом состоянии. Не имело смысла доказывать, что Симпсон, личная горничная матушки, внимательно следила за каждым движением поварихи. В каждом, даже самом изысканном блюде он обнаруживал что-нибудь негодное к употреблению, чем заставлял миссис Морган постоянно что-то говорить в свое оправдание. Впрочем, матушка предпочитала ничего не замечать до тех пор, пока сын не поправится настолько, чтобы можно было его увезти.

– Сегодня тебе уже намного лучше, – заключила она в один прекрасный день, когда сын попросил придвинуть кровать к окну и лакей сделал это. – Пожалуй, завтра спустим тебя вниз.

– Если бы можно было покинуть это отвратительное место, спустился бы уже сегодня. Но, кажется, меня ждет судьба вечного пленника: здесь я никогда не поправлюсь.

В полнейшем отчаянии мистер Беллингем снова откинулся на подушки.

Приехал доктор, и миссис Беллингем принялась с пристрастием допрашивать его о возможности отъезда. Уже выслушав внизу тревогу по тому же поводу из уст миссис Морган, мистер Джонс не стал чинить препятствий, а когда удалился, миссис Беллингем несколько раз кашлянула, и сын, сразу узнав давно знакомую прелюдию, раздраженно поморщился.

– Генри, должна кое о чем с тобой поговорить. Тема, конечно, неприятная, но девушка сама мне ее навязала. Надеюсь, понимаешь, о чем пойдет речь, и не заставишь пускаться в лишние объяснения.

Мистер Беллингем немедленно отвернулся к стене и приготовился выслушать нотацию, скрыв лицо от наблюдения, но его матушка сама пребывала в столь нервозном состоянии, что ничего не замечала.

– Конечно, мне не хотелось обращать внимание на эту историю, но можешь представить, с каким безобразным шумом миссис Мейсон выставила ее на всеобщее обозрение. В Фордеме только ленивый не обсуждает вашу связь. Понятно, насколько мне неприятно слышать – точнее говоря, сознавать, – что столь неприличная особа находилась под одной… Прости, дорогой Генри, что ты сказал?

– Руфь вовсе не неприличная особа, мама. Вы к ней несправедливы!

– Мой милый мальчик, не собираешься же ты представить ее воплощением добродетели!

– Нет, мама, но я сам виноват. Я…

– Если не возражаешь, оставим дальнейшее обсуждение нынешнего положения этой особы, – прервала сына миссис Беллингем тем полным властного достоинства тоном, который всегда действовал безотказно.

Корни такого воздействия уходили глубоко, в раннее детство, а противостоять ему удавалось лишь в состоянии страстного возбуждения. Сейчас мистер Беллингем чувствовал себя слишком слабым, чтобы возражать и дюйм за дюймом отвоевывать территорию.

– Я вовсе не собираюсь возлагать вину на твои плечи. Всего раз увидев, я получила возможность лично убедиться в ее навязчивости и дерзости, а также нескромном, даже бесстыдном поведении.

– Что вы имеете в виду? – раздраженно уточнил мистер Беллингем.

– Когда тебе было совсем плохо, я всю ночь просидела возле кровати, а утром вышла подышать свежим воздухом. Так вот эта особа преградила мне путь и даже осмелилась заговорить. Прежде чем вернуться в комнату, мне пришлось отправить к ней миссис Морган. В жизни не встречала столь назойливых, неучтивых девиц.

– Но Руфи вовсе не свойственно такое поведение. Просто она слишком простодушна и может что-то сделать не так по неведению.

Мистер Беллингем устал от неприятного разговора и пожалел, что вообще поддался на провокацию. С того самого момента, как он начал осознавать присутствие матушки, возникла дилемма в отношении Руфи. В голове мелькали различные планы, но взвесить их и обдумать не хватало сил; пришлось отложить решение до лучших времен. Однако сложности отношений с Руфью послужили причиной раздражения и сердитого раскаяния. Теперь Генри сожалел – хотя и лениво, как испытывал все чувства, не относящиеся непосредственно к бытовому комфорту, – что вообще встретил мисс Хилтон. Роман предстал в самом неловком, самом неприятном свете, и все же, несмотря на недовольство сложившимися обстоятельствами, слушать несправедливые оскорбления в адрес Руфи он не желал. Матушка почувствовала это и немедленно изменила тактику наступления.

– Конечно, можно прекратить обсуждение манер этой молодой особы, но вряд ли ты намерен продолжать свои отношения с ней. Полагаю, ты еще не настолько игнорируешь приличия, чтобы допустить проживание матери и падшей женщины под одной крышей. Ведь мы можем наткнуться друг на друга в любой момент! – Миссис Беллингем подождала ответа, но его не последовало. – Задаю простой вопрос: желательно ли такое положение?

– Думаю, нет, – мрачно ответил сын.

– А я думаю – судя по твоей манере, – что ты считаешь, будто все само собой уладится после моего отъезда, когда никто уже не помешает тебе продолжать отношения со своей распутной подругой.

Мистер Беллингем промолчал, но почувствовал еще большее раздражение, в котором обвинил Руфь, потом все-таки заговорил:

– Мама, после вашей преданной заботы я не имею ни малейшего намерения прогнать вас или обидеть, но должен сказать, что Руфь виновата значительно меньше, чем вам кажется, однако встречаться с ней больше не хочу. Посоветуйте только, как все устроить и при этом не выглядеть последней сволочью, и избавьте меня от беспокойства, пока я слишком слаб. Отдаю себя в ваши руки. Поступайте с ней так, как считаете нужным, но прилично. И чтобы больше я о ней никогда не слышал: не вынесу новых волнений. Хочу жить тихо и спокойно, без постоянных упреков, выговоров и неприятных мыслей.

– Дорогой Генри, положись на меня.

– Больше ни слова, матушка. История настолько некрасивая, что не хочу даже думать об этом: трудно себя не винить.

– Не вини себя слишком сурово, дорогой, пока настолько слаб. Раскаяние – чувство благородное, однако не сомневаюсь, что хитроумная особа сбила тебя с пути своими интригами. Но ты прав, все нужно сделать прилично. Признаюсь, что, услышав о твоем романе, глубоко огорчилась, но как только увидела девушку… Хорошо, не стану упоминать о ней, если не хочешь. И все же скажу, что благодарна Господу за то, что вразумил тебя.

Некоторое время миссис Беллингем провела в задумчивом молчании, а потом приказала подать письменный прибор. Сын сразу встревожился и нервно заговорил:

– Матушка, все это страшно меня беспокоит. Не могу избавиться от тяжелых мыслей.

– Предоставь дело мне, и увидишь, я все прекрасно улажу.

– Нельзя ли уехать сегодня вечером? Надеюсь, что в другом месте почувствую себя спокойнее. С ужасом думаю о встрече с ней: страшно боюсь сцены. И все же понимаю, что должен увидеть и объясниться.

– Даже не думай об этом, Генри! – испугавшись его намерений, приказала миссис Беллингем. – Больше того, уже через полчаса мы отправляемся и постараемся к вечеру добраться до Пен-Тре-Воле. Еще нет и трех, а темнеет сейчас поздно. Симпсон останется в гостинице, соберет вещи и отправится прямиком в Лондон, чтобы нас встретить. Макдоналд и сиделка поедут с нами. Как думаешь, сможешь осилить двадцать миль?

Чтобы выпутаться из неловкой ситуации, мистер Беллингем был готов на все. Он понимал, что по отношению к Руфи ведет себя непорядочно, хотя как разрешить эту ситуацию, ему даже в голову не приходило. Казалось, только поспешный отъезд смог бы разрубить узел и избавить от множества неприятных упреков. Генри не сомневался, что с помощью денег матушка все уладит, а спустя пару-тройку дней он сможет сам написать Руфи и представить те объяснения, которые сочтет уместными. На душе сразу стало легче, и вскоре он забыл о переживаниях, сосредоточившись на наблюдении за сборами и подготовкой к отъезду.

Все это время Руфь покорно сидела в своей комнате и скрашивала долгие часы ожидания мечтами о встрече. Ее комната располагалась в боковом крыле здания, вдали от основных гостевых апартаментов, а окно выходило во двор, поэтому никаких подозрений у нее не возникло. Но даже если бы она услышала стук дверей, властные распоряжения и скрип колес, то и тогда не поняла бы, что происходит: ее любовь не оставляла сомнений в Генри.

Уже в пятом часу к ней постучала служанка и передала оставленную миссис Беллингем записку. Леди не удалось изложить мысли таким образом, чтобы остаться вполне довольной, и все же объяснить собственные намерения она сумела:

«Поправившись после болезни, мой сын с Божьей помощью осознал, какую греховную жизнь вел с вами. По его острому желанию и во избежание новой встречи с вами мы намерены немедленно уехать отсюда. Но прежде хочу призвать вас к раскаянию и напомнить, что вина падет не только на вашу голову, но и на голову любого молодого человека, которого вовлечете в порочную связь. Буду молиться о вашем обращении к честной жизни. Решительно рекомендую, если еще не окончательно погрязли в заблуждениях и прегрешениях, поступить в какой-нибудь исправительный дом. В соответствии с желанием сына вкладываю в конверт банкноту в пятьдесят фунтов.

Маргарет Беллингем».

И что же, вот так все закончилось? Неужели он и вправду уехал? Руфь вскочила и задала этот вопрос служанке, которая догадалась о содержании письма и задержалась, чтобы увидеть реакцию.

– Да, мисс. Экипаж отъехал от парадной двери, когда я поднималась к вам. Если подойдете к окну в двадцать четвертом номере, то увидите его на дороге в Успитти.

Руфь поспешила вслед за горничной. Да, действительно: карета, похожая на улитку, медленно, тяжело ползла вверх по крутой белой дороге.

Еще можно было его догнать, произнести прощальные слова, в последний раз взглянуть в любимое лицо. Что, если, увидев ее, он передумает и вернется? Да, так она решила и поспешно вернулась в комнату за шляпой, потом, на бегу дрожавшими пальцами завязывая тесемки, бросилась вниз по лестнице к ближайшей двери. Произнесенные вслед сердитые слова миссис Морган остались без внимания. Обиженная претензиями миссис Беллингем, хозяйка гостиницы не утешилась щедрой оплатой и выместила недовольство на Руфи, выбежавшей через парадный вход.

Миссис Морган едва успела закончить гневную тираду, а девушка уже выбежала на дорогу, забыв обо всем на свете, кроме главной и единственной цели – догнать любимого. Ну и пусть сердце бешено колотится, а голова гудит от напряжения – ведь еще можно остановить экипаж! Погоня превратилась в кошмар, постоянно ускользавший от самых заветных желаний и смелых начинаний и в то же время постоянно возвращавшийся. Всякий раз, когда цель появлялась в поле зрения, оказывалось, что она еще дальше, но Руфь не желала этому верить. Ей казалось, что если удастся добраться до вершины холма, то оттуда бежать будет легче и удастся догнать экипаж. Ни на миг не останавливаясь, она даже успевала горячо молиться, чтобы Господь позволил еще раз увидеть дорогое лицо, даже если придется умереть на месте. Молитва принадлежала к числу тех просьб, которые Бог в своей милости оставляет без ответа, и все же Руфь вкладывала в слова всю душу и повторяла их снова и снова.

Преодолев череду сменявших друг друга холмов, Руфь взобралась на вершину. Перед ней расстилалась бесконечная, уходившая вдаль, тонувшая в дымке летнего дня, поросшая вереском коричнево-сиреневая равнина. Белая дорога лежала как на ладони, однако экипаж, а вместе с ним и любимый человек, бесследно исчезли. Вокруг не было ни единой души – лишь несколько диких черных горных овец мирно паслись на обочине, словно их давным-давно никто не тревожил.

В отчаянии Руфь бросилась на придорожный вереск. Хотелось одного: тотчас умереть, – и смерть казалась близкой. Думать она не могла, но могла поверить во что угодно. Жизнь представлялась кошмарным сном, и Бог, сжалившись, освобождал ее от оков. Руфь не испытывала раскаяния, не сознавала ошибочности поведения, не понимала ни единого обстоятельства – кроме того, что он уехал. И все же потом, спустя много времени, она вспомнила деловито пробиравшегося сквозь чабрец ярко-зеленого жука и изящный, легкий полет жаворонка, мягко спустившегося в гнездышко неподалеку от того места, где она лежала. Солнце уже стояло совсем низко над горизонтом, горячий воздух перестал дрожать над еще более горячей землей, когда она вдруг вспомнила о письме, которое так и не дочитала, и подумала с сожалением: «Наверное, я поспешила. Он мог написать несколько слов на другой стороне и что-то объяснить. Надо вернуться в гостиницу и прочитать еще раз и до самого конца».

Тяжело, неуклюже Руфь поднялась с помятого вереска и некоторое время простояла в нерешительности. От смены положения голова закружилась, а первые шаги дались с огромным трудом. Ноги совсем не слушались, но мало-помалу мысли заставили идти быстрее. Вдруг ей показалось, что можно обогнать настигшую агонию. В долину Руфь спустилась в тот самый час, когда множество веселых и жизнерадостных компаний возвращалось с приятной прогулки. Со всех сторон долетали негромкие разговоры, тихие радостные смешки и восторженные, исполненные восхищения восклицания.

После инцидента с мальчиком Руфь старалась держаться в стороне от детей, которых она теперь не могла назвать невинными созданиями. И даже сейчас основанная на грубом унижении привычка одержала верх. Она остановилась, оглянулась и, увидев, что с тропинки на главную дорогу выходит еще больше народу, открыла калитку, что вела на пастбище, и спряталась за живой изгородью, чтобы пропустить гуляющих и потом незаметно пробраться в гостиницу. Едва живая от усталости, девушка присела на кочку под старым боярышником. Глаза горели, но слез не было. До нее доносились голоса беспечных путников, слышались крики деревенских детей и топот многочисленных ног, вдали виднелись низкорослые черные коровы, возвращавшиеся с пастбищ. Жизнь вокруг кипела. Когда же мир наконец успокоится, станет неподвижным и темным, готовым принять одинокое, несчастное существо?

Даже в этом укромном уголке покой продолжался недолго. Любопытные малыши заглянули в калитку и, увидев сидевшую на земле девушку, собрались со всех концов деревни. Один, самый смелый, подбежал с криком: «Дай полпенни!»; остальные тут же последовали его примеру. Скрытый от посторонних глаз уголок, где Руфь пыталась найти убежище, наполнился веселыми детскими голосами, беготней и смехом. Счастливцы! Еще не пришел их черед понять, что такое горе. Она пыталась попросить оставить ее в покое и не сводить с ума, но валлийские мальчишки не знали по-английски ни слова, кроме вечного «дай полпенни». Сочувствия нигде не было, но вдруг, как раз в ту минуту, когда она едва не обиделась на самого Господа, печально опущенный взор заметил упавшую на платье тень. Подняв голову, девушка увидела того горбатого джентльмена, которого встречала уже дважды.

Привлеченный шумом толпы детей, он по-валлийски спросил, что происходит, но ответа не понял и, руководствуясь жестами, вошел в калитку, а там на невысоком земляном пригорке увидел ту самую девушку, на которую в первый раз обратил внимание из-за чистой, почти небесной красоты, а во второй – из-за сложной ситуации, в которой она оказалась. И вот теперь красавица сидела съежившись, словно измученное, загнанное существо, и смотрела с диким отчаянием, придававшим прелестному лицу почти яростное выражение. Платье выглядело поношенным и грязным, шляпа потеряла форму. Несчастная, всеми покинутая бродяжка вызывала в душе сочувствие.

Светившаяся в глубоких глазах чистая жалость тронула окаменевшее от горя сердце. Не отводя взгляда, словно впитывая доброту и участие, Руфь проговорила тихо, медленно и скорбно:

– Он бросил меня, сэр. Просто взял и уехал.

Прежде чем джентльмен успел вымолвить хоть слово утешения, она залилась самыми безысходными, самыми бурными слезами, какие только можно представить. Облеченные в слова переживания потрясли ее душу, а рыдания и стоны ранили его сердце, но, понимая, что ни единый произнесенный им звук не достигнет цели и даже не будет услышан, незнакомец стоял молча, в то время как Руфь безудержно выплескивала скопившееся горе. Наконец, обессилев и лишившись слез, сквозь тихие всхлипы она услышала негромкие, обращенные к небесам слова:

– О Господи! Ради Христа, сжалься над несчастной!

Руфь подняла голову и обратила на джентльмена почти осмысленный взгляд. Потом посмотрела внимательнее, как будто слова затронули в душе какую-то струну, и она попыталась услышать эхо. Так и случилось. То ли жалость в глазах незнакомца, то ли его краткое, но страстное воззвание напомнили о днях детства, когда она сидела возле колен матушки. Захотелось вспомнить каждый день, каждый миг того счастливого времени.

Джентльмен не беспокоил расспросами, поскольку сам чувствовал себя глубоко потрясенным обстоятельствами и обращенным к нему бледным, изможденным лицом, и сознавал необходимость высшего терпения. Но внезапно девушка испугала его, как испугалась сама острого приступа страдания: вскочила, оттолкнула невольного свидетеля своих мук и бросилась к калитке. Из-за увечья джентльмен не мог двигаться так же активно, но постарался не отстать – перешел через дорогу и, чтобы сократить путь, свернул на каменистую вересковую пустошь. Однако в сумерках он не заметил выступавший из земли камень, споткнулся и упал. От острой боли в спине горбун коротко вскрикнул, а когда птицы и звери успокаиваются и мир погружается в ночную тишину, высокий страдальческий звук далеко разносится в неподвижном воздухе. Руфь тоже услышала возглас и остановилась. Невольный крик боли совершил то, чего невозможно было добиться никакими увещеваниями, – вернул к действительности. Даже в столь тяжкий час, когда все добрые ангелы оставили мятущуюся душу, доброта в ее сердце сохранилась: как и в прежние дни, она не могла равнодушно пройти мимо любого страдающего существа, непременно пыталась помочь. Потому и сейчас, на безумном пути к самоубийству, обернулась на этот резкий, исполненный страдания звук.

Человек лежал среди камней и от слабости не мог подняться, но душевные страдания оказались сильнее физической боли: мучила мысль, что из-за несчастного случая он утратил последнюю возможность спасти несчастную душу. И вдруг – хвала Господу! – белая фигурка остановилась, прислушалась и медленно, как будто разыскивая потерянную вещь, зашагала обратно. Джентльмен не мог говорить, но издал звук, который, несмотря на радость, прозвучал подобно стону. Руфь поспешила к нему, и горбун едва слышно пробормотал:

– Я ранен… Не уходите.

Немощное, безвольное тело не выдержало падения и бурных переживаний, последние силы ушли на эти несколько слов, и бедняга потерял сознание. Руфь бросилась к небольшому, но бурному горному потоку, который всего несколько минут назад искушал обрести забвение в глубоком омуте, набрала в сложенные ладони холодной воды, вернулась к страдальцу и попыталась привести его в чувство. Когда джентльмен начал подавать признаки жизни, она участливо спросила:

– Где больно, сэр? Может, что-то серьезное?

– Кажется, нет. Во всяком случае, мне сейчас уже лучше. Видите ли, любое быстрое движение грозит потерей равновесия, вот и споткнулся: здесь полно камней. Надеюсь, скоро все пройдет. Может быть, проводите меня до дома?

– Да, конечно! Не стоит долго лежать на вереске: роса очень холодная.

Джентльмен так хотел исполнить ее желание, чтобы не утомить заботой и не позволить вернуться к собственным переживаниям, что попытался подняться, но резкая боль пронзила тело, и Руфь это заметила.

– Не спешите, сэр. Я подожду.

Мысли вернулись в печальное русло, и все же несколько услышанных и произнесенных простых слов пробудили от безумия. Присев рядом с незнакомцем, бедняжка закрыла лицо ладонями и неслышно, но горестно расплакалась. Руфь забыла о присутствии постороннего, но в сознании сохранилось смутное представление о том, что кто-то ждет ее помощи, что она нужна в этом мире, а потому не должна столь поспешно его покидать. Представление не превратилось в конкретную, выраженную словами мысль, но удержало в неподвижности и постепенно успокоило.

– Теперь, может, попытаетесь помочь мне подняться? – через некоторое время спросил джентльмен.

Руфь не ответила, но заботливо поддержала спутника. Он взял ее под руку, и она бережно повела его по мягкой, поросшей вереском земле, между предательски торчавшими камнями. Выбравшись на дорогу, уже при лунном свете они медленно продолжили путь. Джентльмен хорошо знал деревню, поэтому выбирал самые глухие переулки, пока не показался тот самый магазин, над которым он квартировал. Да, он заботился о репутации спутницы и догадывался, что освещенные окна постоялого двора причинят ей страдания. Пришлось подождать, пока откроют дверь, и он крепче оперся на ее руку, а потом, не убирая ладони и в то же время опасаясь испугать и снова обратить в бегство, пригласил:

– Входите.

За магазином располагались меблированные комнаты, куда они медленно и вошли. Приятного вида хозяйка – миссис Хьюз – поспешила зажечь свечи, и эти двое наконец-то увидели друг друга. Джентльмен казался очень бледным, а Руфь выглядела так, словно на ней лежала тень смерти.

Глава 9

Демон бури усмирен

Миссис Хьюз суетливо занялась приготовлением ужина, сопровождая каждый шаг многочисленными сочувственными восклицаниями то на ломаном английском, то на родном валлийском языке, который при ее музыкальном голосе звучал так же мягко, как русский или итальянский. Мистер Бенсон – именно так звали горбуна – лежал на диване и размышлял, в то время как добрая хозяйка делала все возможное, чтобы облегчить его боль. Квартирант останавливался у нее уже третий год подряд, так что она успела его узнать и полюбить.

Тем временем Руфь стояла в маленьком эркере и смотрела в окно. Словно гонимые неведомым демоном бури, по темно-синему небу, то и дело затмевая луну, проносились тяжелые, рваные, причудливые тучи. Свою работу им предстояло совершить не здесь: место сбора находилось далеко на востоке, на расстоянии множества лиг, – поэтому, обгоняя друг друга, они мчались над молчаливой землей – то черные, то серебристо-белые и прозрачные, с просвечивающей в середине, словно луч надежды, луной, а потом, снова потемнев, спускались и исчезали за неподвижными горными вершинами. Они летели в том самом направлении, куда днем пыталась убежать Руфь. В своем стремительном полете тучи вскоре должны были миновать то место, где он (единственный в мире) спал, а может, и не спал, думая о ней. Сознание сотрясала буря, разрывая мысли на такие же бесформенные клочки, как те тучи, на которые она смотрела. Если бы, подобно небесным странникам, можно было за ночь преодолеть огромное расстояние, то она сумела бы отыскать любимого.

Мистер Бенсон заметил ее взгляд и сумел прочитать мысли. Руфь с тоской смотрела на бескрайний свободный мир. Опасные воды, чья музыка все еще звучала в ушах, снова искушали, призывая, поэтому он обратился к ней со словами поддержки и постарался придать слабому голосу энергию и твердость:

– Дорогая юная леди, мне многое надо вам сказать. Увы, Бог отнял у меня силы в то самое время, когда они особенно необходимы. Понимаю, что мои слова могут быть восприняты как богохульство, но все же во имя Господа умоляю побыть здесь хотя бы до утра.

Он посмотрел на Руфь, однако лицо ее осталось неподвижным, как маска, и она промолчала, зная, что не может отложить до завтра свою надежду, волю, свободу.

– Господи, помоги! – горестно взмолился мистер Бенсон. – Мои слова не проникают в измученную душу.

Он опять откинулся на подушки. Да, призыв и вправду не отозвался эхом в смятенном сердце. В потрясенном сознании властвовал демон бури, внушая мысль, что весь мир отвернулся от страдалицы. На священные слова «во имя Господа» демон ответил нечестивым оскорблением: «Какое мне дело до тебя?»

Мистер Бенсон обратился к религии как к всемогущему средству, неизменно поддерживавшему его дисциплинированное сердце, однако вскоре понял, что сейчас даже этот волшебный ключ бесполезен. И все же внутренний голос подсказал верную интонацию, и он снова заговорил:

– Ради вашей матушки – жива она или мертва – приказываю оставаться здесь до тех пор, пока я не смогу с вами поговорить.

Продолжая рыдать, Руфь опустилась на колени возле дивана. Сердце ее разрывалось от безысходности, и мистер Бенсон долго молчал. Наконец он заговорил – негромко, проникновенно:

– Знаю, что вы не уйдете, останетесь ради нее. Верно?

– Не уйду, – прошептала в ответ Руфь и в тот же миг ощутила пустоту в душе: только что она отказалась от последнего шанса вернуть любимого. Спокойствие означало утрату надежды.

– А теперь сделайте то, что я скажу, – продолжил мистер Бенсон мягко, но незаметно для самого себя, тоном человека, обладающего тайным даром подчинять души.

Руфь медленно произнесла единственное слово: «да». Отныне она целиком и полностью покорилась власти странного наставника.

Мистер Бенсон позвонил, и из магазина тут же явилась миссис Хьюз.

– Кажется, в доме есть свободная спальня, которую прежде занимала ваша дочь. Думаю, не откажете в просьбе, а я сочту за одолжение, если позволите этой леди там переночевать. Будьте добры, проводите ее прямо сейчас.

Руфь поднялась с колен и сквозь слезы взглянула в бледное лицо. Губы двигались в неслышной молитве; она поняла, что мистер Бенсон молится о ней.

– Идите, дорогая. Полагаюсь на ваше обещание не покидать меня до тех пор, пока не удастся поговорить.

Несмотря на то что забота хозяйки и отдых облегчили боль, ночь он провел без сна. Недавние события представали в изменчивых, фантастических формах. Он встречал Руфь во всевозможных, самых причудливых местах и обращался к ней с проникновенными словами, призванными разбудить раскаяние и добродетель. Уснул лишь на заре, но и во сне продолжал увещевать заблудшую душу: произносил нужные, правильные слова, однако голос отказывался подчиняться, и Руфь своевольно убегала к глубокому черному омуту.

И все же Господь вершит свой замысел.

Лихорадочные видения растаяли в крепком сне, а проснулся мистер Бенсон от настойчивого стука в дверь, казавшегося повторением звуков, которые он слышал в последние мгновения сна.

Едва услышав ответ, в комнату поспешно вошла миссис Хьюз.

– Простите, сэр, но, по-моему, юная леди серьезно больна. Не откажетесь ли взглянуть?

– В чем проявляется болезнь? – уточнил, встревожившись, мистер Бенсон.

– Лежит очень тихо, сэр, но, кажется, умирает, вот и все!

– Идите к ней, а я сейчас же к вам присоединюсь! – сдержанно ответил мистер Бенсон, хотя сердце его разрывалось от беспокойства.

Спустя несколько мгновений он стоял рядом с хозяйкой у постели Руфи. Бедняжка лежала неподвижно, словно мертвая, с закрытыми глазами и выражением застывшей боли на бледном, изнуренном лице. На обращения не реагировала, хотя вскоре им показалось, что пытается что-то сказать. Увы, силы полностью покинули измученное тело. Одета она была точно так же, как вчера, только без шляпы, хотя заботливая миссис Хьюз приготовила свежую ночную рубашку, так и оставшуюся лежать на комоде. Мистер Бенсон приподнял безжизненную руку и ощутил слабое биение пульса, а когда разжал пальцы, она тяжело упала на кровать.

– Вы ее покормили? – осведомился мистер Бенсон.

– Конечно. Предложила все самое лучшее, что было в доме, но бедняжка лишь покачала прелестной головкой и попросила принести воды. Я принесла молока, но, кажется, она бы и вправду предпочла воду, однако, не желая меня обижать, все-таки немного выпила.

Миссис Хьюз не смогла сдержать слез.

– А когда сюда приезжает доктор?

– Сейчас почти каждый день, сэр, ведь все комнаты заняты.

– Схожу и приглашу его. Возможно, он разденет ее и уложит в постель. И откройте окно: ей необходим свежий воздух, – а если станет прохладно, приложите к ногам грелку.

Ни мистеру Бенсону, ни миссис Хьюз не пришло в голову пожалеть, что судьба вверила их заботам несчастное существо. Так проявилась высшая, истинная любовь. Больше того, миссис Хьюз назвала стечение обстоятельств благословением.

«Благословен тот, кто дает. Благословен тот, кто принимает».

Глава 10

Письмо и ответ

На постоялом дворе жизнь кипела. Мистеру Бенсону пришлось долго дожидаться в личной гостиной миссис Морган, пока хозяйка соизволит к нему прийти, так что его терпение стремительно иссякало. Наконец она явилась и выслушала его рассказ о происшедшем.

Можно что угодно говорить о малой доле уважения к добродетели, не сопровождаемой внешними признаками богатства и высокого положения, и все же я верю, что в конечном счете истинная, чистая добродетель неизменно находит справедливую награду в уважении и высокой оценке каждого, чье мнение обладает настоящей истиной. Конечно, добродетель не получает награду, подобно светским качествам и достоинствам, в виде низких поклонов и комплиментов, но все самые хорошие и благородные чувства готовы излиться при встрече с истинной, простой, не сознающей себя душевной чистотой.

В тот момент мистер Бенсон вовсе не думал о внешних проявлениях уважения, да и миссис Морган была слишком занята собственными делами. И все же, едва увидев, кто ее ожидает, хозяйка гостиницы мгновенно смягчила ставшую привычной резкую манеру общения и даже изобразила улыбку. Дело в том, что в деревне мистера Бенсона хорошо знали: год за годом он проводил лето среди гор, постоянно останавливался в комнатах над магазином и редко тратил в гостинице хотя бы шиллинг.

Миссис Морган выслушала его с терпением, насколько это вообще было ей свойственно.

– Мистер Джонс приедет сегодня днем. Но как это неловко, что вам приходится беспокоиться из-за такой девицы! Вчера я была очень занята, но и то почувствовала неладное, а только что Гвен сообщила, что в своей комнате она не ночевала. Мистер и миссис Беллингем уехали крайне поспешно, хотя, на мой взгляд, джентльмен еще недостаточно окреп для путешествия. Форейтор Вильям Винн рассказал, что путешественник устал прежде, чем доехал до Успитти. Он думает, что там им придется остановиться на пару дней, прежде чем отправиться дальше, в Пен-Тре-Воле. Сегодня вслед за ними должна выехать служанка с багажом. Теперь вспоминаю, что, по словам Вильяма Винна, господа должны ее дождаться. Думаю, мистер Бенсон, вам следует написать им и сообщить о состоянии покинутой особы.

Это был хороший, хотя и неприятный совет, данный тем, кто привык быстро принимать действенные, пусть и не слишком корректные решения и мгновенно реагировать на любые события. Миссис Морган до такой степени привыкла к всеобщему подчинению, что, прежде чем мистер Бенсон успел обдумать предложение, достала из секретера бумагу, перья и чернила, положила все на стол и, прежде чем выйти из комнаты, сказала:

– Оставьте письмо на этой полке и ни о чем не беспокойтесь: горничная доставит его по назначению, а посыльный, который ее повезет, вернется с ответом.

Хозяйка гостиницы удалилась прежде, чем мистер Бенсон сообразил, что понятия не имеет, как зовут адресатов, к которым должен обратиться. Покой и мирное уединение домашнего кабинета выработали привычку к долгим размышлениям – точно так же, как положение хозяйки постоялого двора приучило миссис Морган к незамедлительным действиям.

Ее совет – несомненно, кое в чем полезный – во многом казался неправильным. Правда заключалась в том, что друзья девушки должны были узнать о ее состоянии. Вот только можно ли считать друзьями тех, кому он собирался писать? Мистер Бенсон знал, что его адресаты – богатые аристократы, представлял и обстоятельства, в некоторой степени оправдывавшие их поспешный отъезд. Способность к сопереживанию подсказала мистеру Бенсону, насколько болезненной для почтенной матроны стала необходимость оставаться под одной крышей с особой сомнительной нравственности. И все-таки писать леди не хотелось, а о том, чтобы писать ее сыну, и вообще не могло быть речи, поскольку подобное обращение означало бы просьбу вернуться. И все-таки эти люди непременно должны узнать о состоянии Руфи. В конце концов после долгих размышлений мистер Бенсон написал следующее:

«Мадам, обращаюсь к вам, чтобы сообщить о состоянии бедной молодой женщины, которая приехала сюда вместе с вашим сыном и была брошена на произвол судьбы. Она лежит в моей комнате в очень тяжелом и опасном, как мне представляется, состоянии. Осмелюсь предложить, чтобы вы милостиво позволили своей горничной вернуться и позаботиться о больной до тех пор, пока она не окрепнет настолько, чтобы отправиться к родственникам, если они действительно не могут приехать, чтобы помочь ей.

Остаюсь, мадам, вашим покорным слугой.

Торстен Бенсон».

По мнению автора, письмо получилось крайне неудовлетворительным, однако ничего другого мистеру Бенсону в голову не пришло. У вошедшей в комнату служанки он узнал имя леди, начертал его на внешней стороне и положил письмо на указанную полку, а исполнив миссию, вернулся к себе на квартиру, чтобы ожидать приезда доктора и возвращения форейтора. Руфь тем временем пребывала все в том же летаргическом состоянии: не двигалась и едва дышала. Время от времени миссис Хьюз смачивала ей рот водой, и в ответ губы механически шевелились. Иных признаков жизни заметно не было. Пришел доктор, осмотрел больную и, покачав головой, заключил: «Полный упадок сил, вызванный сильнейшим нервным потрясением», предписал полный покой, уход и какое-то таинственное лекарство, однако подчеркнул, что результат сомнителен, крайне сомнителен. Когда мистер Джонс ушел, мистер Бенсон взял учебник валлийского языка и постарался запомнить непостижимые правила перегласовки, однако попытка успехом не увенчалась, так как мысли его сосредоточились на предсмертном состоянии еще недавно красивой и веселой юной особы.

К полудню горничная, багаж, повозка и кучер прибыли в пункт назначения, и письмо нашло адресата. Прочитав его, миссис Беллингем чрезвычайно рассердилась: самым неприятным следствием подобных связей она считала их непредсказуемость и бесконечность. В дело вмешивались совершенно незнакомые люди и выдвигали самые невероятные требования. «Подумать только – отправить горничную! Да Симпсон не поедет, даже если ее попрошу лично я», – так леди рассуждала вслух, читая письмо, и вдруг повернулась к преданной служанке, которая все это время внимательно ловила замечания госпожи, и спросила:

– Симпсон, ты поехала бы ухаживать за этой девицей, как предлагает… – она взглянула на подпись, – мистер Бенсон, кем бы он ни оказался?

– Я? Конечно нет, мэм! – возмущенно воскликнула оскорбленная в высшей добродетели горничная. – Уверена, мэм, что вы не ждете от меня согласия. Как я потом осмелюсь снова одевать благородную особу?

– Ну-ну, не переживай. В любом случае я без тебя не обойдусь. Кстати, займись тесемками на платье. Вчера вечером горничная затянула их безобразными узлами. Очень неудобно, – с этими словами леди погрузилась в размышления о состоянии Руфи.

– Если позволите, мэм, – заговорила Симпсон, – сообщу кое-что. Возможно, это изменит положение. Кажется, мэм, вчера вы вложили в письмо банкноту в пятьдесят фунтов, не так ли?

Миссис Беллингем кивнула, и горничная продолжила:

– Так вот, мэм. Полагаю, ни маленький горбун – он и есть тот самый мистер Бенсон, мэм, – ни сама миссис Морган не знают об оставленных деньгах. Мы с гостиничной служанкой нашли банкноту и письмо на полу в комнате, словно мусор. Наверное, узнав о вашем отъезде, девушка выбежала как безумная.

– Действительно, твои слова многое меняют. Это письмо представляет собой дипломатичный намек на оплату, что справедливо. Вот только оплата уже состоялась. Что стало с деньгами?

– Вы спрашиваете, мэм? Конечно, как только я их увидела, сразу подняла и отдала миссис Морган, чтобы та сохранила для той особы.

– Правильно поступила. А что у нее за семья? Мейсон ничего об этом не говорила? Она должна что-нибудь знать.

– Миссис Мейсон говорила, мэм, что девушка сирота. У нее есть опекун, но это совершенно посторонний человек, и после ее побега он умыл руки. Модистка расстроена почти до истерики: боится, что вы подумаете, будто она не следила за ученицей, и перестанете заказывать наряды. Еще миссис Мейсон сказала, что ни в чем не виновата. Девушка всегда вела себя дерзко, постоянно хвасталась своей красотой, твердила, как она хороша, и старалась попасть туда, где ее могли заметить, особенно на балы графства. Миссис Мейсон знает, что девица встречалась с мистером Беллингемом в доме одной старухи – самой настоящей ведьмы, которая живет в нижней части города, где собираются все воры и разбойники.

– Все, хватит! – раздраженно оборвала горничную миссис Беллингем, поскольку ее болтовня вышла за рамки дозволенного.

В стремлении оправдать свою приятельницу миссис Мейсон Симпсон очернила Руфь, совсем забыв, что в истории замешан сын госпожи. Гордая леди никак не могла принять тот факт, что ее мальчик наведывался в нижнюю, самую неблагополучную часть города.

– Если у нее действительно нет родственников и она такова, как ты описала, что подтверждают мои собственные наблюдения, то, как я сказала раньше, ее место в исправительном доме. Если сейчас она действительно не в состоянии отправиться в путь, то пятидесяти фунтов хватит на неделю проживания и на дорогу. А если, вернувшись в Фордем, она даст о себе знать, немедленно обеспечу ей место.

– Девчонке крупно повезло, что после всего случившегося есть леди, готовая помочь, – подобострастно заключила Симпсон.

Миссис Беллингем потребовала подать письменные принадлежности и начертала несколько торопливых строк, которые должен был отвезти кучер:

«Миссис Беллингем выражает почтение неизвестному корреспонденту мистеру Бенсону и желает сообщить об обстоятельстве, о котором он, видимо, прежде не знал. Той несчастной особе, о которой пишет мистер Бенсон, была послана сумма в пятьдесят фунтов. Эти деньги находятся у миссис Морган вместе с письмом миссис Беллингем несчастной девушке. Письмо содержит предложение немедленно поступить в исправительный дом города Фордема – лучшее место для испорченной юной особы, которая своим распутным поведением отторгла единственную на свете близкую душу. Миссис Беллингем повторяет предложение. Тот, кто убедит эту заблудшую душу последовать доброму совету, окажет ей огромную помощь и поддержку».

– Проследи, чтобы мистер Беллингем не узнал о письме этого мистера Бенсона, – строго распорядилась госпожа, передавая послание горничной. – Он сейчас настолько слаб, что известие крайне его расстроит.

Глава 11

Торстен и Фейт Бенсон

Вы уже прочитали записку, доставленную лично в руки мистеру Бенсону вечером, когда на сиявшем летнем небосводе появились прохладные тени. Торопливо прочитав несколько строк, джентльмен тут же сел за стол, чтобы начертать короткий ответ, прежде чем почтовая карета отправится в путь. Возница уже трубил в рожок, сообщая жителям деревни, что пора сдавать корреспонденцию. Хорошо, что во время долгого утреннего размышления мистер Бенсон уже решил, что предпримет в том случае, если получит именно такой ответ, какой дала миссис Беллингем, поэтому быстро написал:

«Дорогая Фейт!

Срочно приезжай сюда: мне необходимо твое присутствие и твой совет. Не беспокойся, мое здоровье в полном порядке. Что-то объяснять некогда, однако уверен, что не откажешь в просьбе. Надеюсь увидеть тебя не позднее субботы. Ты знаешь, как я сюда добираюсь. Это лучший способ с точки зрения удобства и цены. Прошу, дорогая Фейт, не подведи.

Твой любящий брат Торстен Бенсон.

P. S. Боюсь, что оставленные мною деньги могут скоро закончиться. Пусть это обстоятельство тебя не смущает. Отнеси Джонсону книгу Фаччиолати и отдай в залог. Он заплатит. Книга стоит в шкафу на нижней полке, в третьем ряду. Обязательно приезжай!»

Написав и отправив послание, мистер Бенсон сделал все что смог. Два следующих дня превратились в монотонное, хоть и заполненное мыслями и заботами наблюдение, не нарушаемое никакими внешними событиями. В период полнолуния даже смена дня и ночи проходила едва заметно. В субботу утром пришел ответ:

«Дражайший Торстен! Твой невразумительный призыв только что попал мне в руки. Доказывая право носить собственное имя, немедленно подчиняюсь. Приеду к тебе немногим позже, чем получишь это письмо. Не могу не испытывать беспокойства – впрочем, как и любопытства. Денег у меня вполне достаточно, и это хорошо, ведь Салли охраняет твою комнату словно дракон и скорее заставит пройти всю дорогу пешком, чем позволит взять какую-нибудь твою вещь.

Твоя любящая сестра Фейт Бенсон».

Новость, что сестра скоро приедет, доставила мистеру Бенсону облегчение и радость. С детства он привык полагаться на ее благоразумие и способность быстро принимать решения, а потому ни на миг не усомнился, что Руфь необходимо предоставить ее заботам. Достаточно испытывать терпение доброй миссис Хьюз бессонными ночами и постоянными хлопотами, тем более что дел у нее и без того хватает. Отправляясь встречать сестру, он попросил хозяйку посидеть с больной в последний раз.

Дилижанс должен был миновать подножие крутого холма, по которому поднималась дорога в деревню. Мистер Бенсон нанял мальчика, чтобы тот донес багаж сестры, однако на место они пришли слишком рано. Мальчик тут же принялся плескаться и играть на мелководье тихой прозрачной речки, а мистер Бенсон устроился на большом плоском камне на самом краю зеленого луга в тени раскидистой ольхи. До чего же приятно было снова оказаться на свежем воздухе, в стороне от картин и мыслей, угнетавших в последние три дня! Все вокруг радовало новой красотой, начиная с мерцавших в далеком солнечном свете голубых гор и заканчивая спокойной щедрой долиной, где он сидел. Даже белые камешки на берегу речки выглядели по-особенному чистыми. Мистер Бенсон испытывал умиротворение, которого не знал уже несколько дней. И все же странная история, которую предстояло рассказать сестре, чтобы объяснить срочный вызов, слегка беспокоила. Неожиданно он оказался единственным другом и опекуном несчастной больной девушки, о которой не знал ничего, кроме того, что она была любовницей некоего человека и тот ее бросил. И он, Торстен Бенсон, боялся – точнее говоря, считал, – что она замыслила самоубийство. Надо сказать, что при всей своей доброте сестра никак не могла испытать сочувствия к положению подопечной. Приходилось рассчитывать на ее любовь к нему самому, что казалось слабым аргументом. Мистер Бенсон предпочел бы интерес, основанный на убеждении или другом мотиве – менее личном, чем просьба брата.

Наконец по каменистой дороге из-за поворота медленно, неуклюже выполз дилижанс. Сестра сидела наверху, но живо, легко спустилась и сердечно обняла брата. Она выглядела значительно выше его и сохраняла следы былой красоты: разделенные прямым пробором черные волосы обрамляли высокий чистый лоб, а темные выразительные глаза и прямой нос создавали впечатление вдумчивой гармонии. Не знаю, была ли она намного старше, но, очевидно, в силу болезненного состояния брата, относилась к нему с материнской заботой.

– Торстен, ты страшно бледен! Несмотря на заверения, думаю, что нездоров. Спина болит?

– Нет. Если только самую малость. Не волнуйся, дорогая Фейт. Присядь здесь, пока мальчик отнесет наверх твой сундук.

Желая похвастаться перед сестрой отличным знанием местного языка, мистер Бенсон отдал распоряжение на очень грамотном валлийском – настолько грамотном и настолько дурно произнесенном, что мальчик почесал в затылке и озадаченно заявил, что ничего не понял. Пришлось повторить то же самое по-английски.

– Итак, Торстен, я послушно сижу там, где ты велел. И все же не испытывай мое терпение слишком долго, скажи, зачем вызвал.

Вот здесь начиналась истинная трудность даже для ангельского воображения и ангельского красноречия! Но ангела поблизости не оказалось, лишь река тихо напевала причудливую мелодию, склоняя мисс Бенсон невозмутимо принять любую историю, послужившую причиной ее приезда в чудесную долину, однако не угрожавшую благополучию брата.

– Видишь ли, Фейт, история очень странная. Дело в том, что в моей квартире лежит больная девушка, за которой тебе предстоит ухаживать.

Лицо сестры омрачила едва заметная тень, а голос слегка изменился:

– Надеюсь, Торстен, ничего особенно романтичного. Не забывай, что я с трудом выношу романтику. Никогда ей не доверяла.

– Не знаю, что ты понимаешь под романтикой. История вполне реальная и, боюсь, вполне обычная.

Он замолчал, не в силах преодолеть затруднение.

– Немедленно говори, Торстен. Опасаюсь, что позволил кому-то или, возможно, собственному воображению взять над тобой верх. Не испытывай мое терпение; сам знаешь, что запас невелик.

– Хорошо, скажу кратко: один джентльмен привез в гостиницу девушку, потом уехал, а ее оставил. Она тяжело больна, и ей некому помочь.

Мисс Бенсон обладала некоторыми мужскими привычками, и одна из них заключалась в том, что в моменты удивления или неудовольствия она издавала тихий протяжный свист. Свистом она часто выражала сложные чувства, и сейчас лучшего способа не нашла. Брат, конечно, предпочел бы слова.

– А родственников ты вызвал? – наконец скептически осведомилась Фейт.

– У нее никого нет.

Снова последовало долгое молчание, а потом опять раздался свист – правда, намного короче и мягче первого.

– В чем проявляется болезнь?

– Лежит неподвижно, словно мертвая. Не говорит и даже не вздыхает.

– Думаю, лучше было бы сразу умереть.

– Фейт!

Одно-единственное слово, прозвучавшее так, что неизменно заставляло подчиниться, все расставило по местам. Сестра привыкла оказывать влияние на брата – как благодаря твердости характера, так и (если искать истинную причину) в силу физического превосходства. И все же порой она смирялась перед чистой детской натурой и чувствовала себя младшей сестренкой. В то же время Фейт оставалась слишком искренней и доброй, чтобы пытаться спрятать это чувство или противостоять ему, поэтому, помолчав, просто сказала:

– Торстен, дорогой, пойдем к ней.

Она заботливо помогла брату встать и подала руку, чтобы тот смог опереться на нее во время долгого, утомительного подъема, но возле деревни они без единого слова сменили позу, и сестра сделала вид, будто опирается на руку брата. А на улице мистер Бенсон постарался шагать как можно энергичнее.

Они мало разговаривали по пути. Торстен спросил о некоторых своих прихожанах, ибо он служил священником диссентерской (нонконформистской) церкви в небольшом городке, и Фейт ответила, но ни один из них не произнес ни слова о Руфи, хотя оба думали только о ней.

Миссис Хьюз встретила путешественницу чашкой чая, и мистер Бенсон с трудом скрыл раздражение, вызванное неторопливой манерой сестры: она пила маленькими глотками, то и дело останавливаясь, чтобы поведать какую-нибудь мелочь, о которой забыла рассказать раньше.

– Мистер Брэдшо запретил детям общаться с Диксонами, потому что те однажды затеяли игру в шарады.

– Да уж. Еще хлеба с маслом, Фейт?

– Спасибо, с удовольствием. Валлийский воздух разжигает аппетит. А миссис Брэдшо взялась оплачивать квартиру бедной старой Мэгги, чтобы ту не отправили в работный дом.

– Очень хорошо. Может, хочешь еще чашку чая?

– Уже выпила две, но не откажусь и от третьей.

Наливая чай, мистер Бенсон не сдержал вздоха. Никогда еще он не видел, чтобы сестра так демонстративно медленно пила и ела, однако не догадывался, что сейчас она нашла в чаепитии отсрочку предстоящего тяжелого переживания. Но все на свете рано или поздно заканчивается. Закончился и чай мисс Бенсон.

– Готова пойти к ней?

– Да.

Они вошли в комнату. Чтобы смягчить попадавший в окошко солнечный свет, миссис Хьюз заботливо повесила отрез зеленого ситца, и в зеленоватом полумраке лежала Руфь – неподвижная, изможденная и бледная. Даже после рассказа брата мертвое спокойствие поразило мисс Бенсон и вызвало мгновенную жалость к прелестному юному созданию, столь безжалостно лишенному самой жизни. Одного взгляда хватило, чтобы перестать думать о девушке как об обманщице или закоренелой грешнице: столь горестное и неподдельное изнеможение не свойственно ни той, ни другой. Тем временем мистер Бенсон больше смотрел на сестру, чем на Руфь: выражение ее лица напоминало открытую книгу.

Миссис Хьюз стояла рядом и плакала.

Мистер Бенсон взял сестру за руку и вывел из комнаты, потом шепотом спросил:

– Как по-твоему, она будет жить?

– Не знаю, – так же тихо ответила мисс Бенсон. – Но как же молода! Бедняжка, совсем ребенок… Когда придет доктор, Торстен? А пока расскажи о ней все, что знаешь. До сих пор не сообщил никаких подробностей.

Конечно, мистер Бенсон мог бы возразить, что до сих пор сестра не интересовалась подробностями, однако пробуждение интереса настолько его порадовало, что упрекать не хотелось. Он просто поведал все, что знал, а поскольку глубоко сочувствовал бедняжке, то растрогался сам и увидел слезы на глазах слушательницы.

– А что говорит доктор? – уточнила Фейт, помолчав.

– Предписал полный покой, кое-какие лекарства и крепкий бульон. Всего не знаю, а вот миссис Хьюз сможет рассказать больше. Она по-настоящему добра: творит благо, не надеясь на награду.

– Да, хозяйка выглядит очень кроткой и ласковой. Сегодня ночью сама подежурю возле постели и понаблюдаю за больной, а тебя и миссис Хьюз отправлю спать пораньше: ваш усталый вид совсем мне не нравится. Уверен, что падение обошлось без опасных последствий? Спина не болит? В конце концов, чувствую себя в долгу перед ней за то, что вернулась к тебе и помогла. Думаешь, собиралась утопиться?

– Полагаю, но не уверен, ведь ни о чем не спрашивал. Она была не в том состоянии, чтобы отвечать на серьезные вопросы. И все же скорее всего так и было. Но после долгой дороги нельзя сидеть всю ночь возле постели.

– И все же ответь, Торстен: падение обошлось без последствий? Боли не чувствуешь?

– Нет, практически никакой боли. Фейт, не сиди ночью!

– Разговаривать бесполезно, потому что все равно поступлю по-своему, а если не прекратишь возражать, приклею тебе на спину пластырь. Отвечай, что означают слова «практически никакой боли». А за меня не беспокойся: я впервые увидела горы, и от потрясения все равно не усну. Проведу без сна первую ночь и проверю, не упадут ли они на землю, не раздавят ли что-нибудь. А теперь ответь на мои вопросы о тебе.

Мисс Бенсон обладала присущей немногим из нас способностью добиваться исполнения своих желаний. Воля ее была крепка, разум отличался ясностью, и люди покорялись, хотя и не знали почему. К десяти часам вечера она уже единолично властвовала в маленькой спальне Руфи и оттого испытывала еще более острый интерес к состоянию больной. Полная зависимость беспомощной девушки от ее заботы согревала и раскрывала сердце. Показалось, что за ночь симптомы слегка улучшились, особенно порадовал тот факт, что прогресс состоялся во время ее царствования. Да, небольшое облегчение действительно произошло. Взгляд приобрел осмысленность, хотя лицо сохранило болезненные следы острого страдания. Рано утром – в пять часов, хотя за окном уже было совсем светло, – мисс Бенсон заметила, что губы больной слегка шевелятся, как будто в попытке произнести какие-то слова. Она наклонилась, чтобы расслышать.

– Кто вы? – слабым шепотом спросила Руфь.

– Мисс Бенсон, сестра мистера Бенсона, – ответила сиделка.

Ответ ничего не объяснил – напротив, в детской беспомощности тела и ума губы больной задрожали, а в глазах отразился испуг, напоминавший ужас младенца, проснувшегося рядом с незнакомым человеком и не увидевшего родных лиц матушки или няни.

Мисс Бенсон принялась гладить вялую, безвольную руку.

– Не бойтесь, дорогая. Я приехала, чтобы позаботиться и помочь. Может быть, хотите чаю?

Произнося нежные слова, мисс Бенсон ощутила, как согревается и расцветает сердце. Позже пришел брат, чтобы справиться о состоянии больной, и удивился живому интересу сестры. Совместно с миссис Хьюз ему с трудом удалось уговорить ее немного поспать после завтрака. Мисс Бенсон, прежде чем уйти, потребовала, чтобы ее немедленно разбудили, как только придет доктор. Мистер Джонс явился лишь в конце дня. Больная быстро приходила в себя, однако возвращалась в горестное сознание, о чем свидетельствовали слезы, что медленно текли по щекам. Вытереть их или хотя бы просто смахнуть не хватало сил.

Желая услышать мнение доктора, мистер Бенсон весь день не выходил из дома. Теперь, когда сестра взяла на себя все заботы, у него появилось время обдумать обстоятельства и положение девушки – конечно, в той степени, насколько ясными они представлялись. Он вспомнил первую встречу; тогда маленькая легкая фигурка раскачивалась, балансируя на скользких камнях, на губах ее играла веселая улыбка, а глаза светились счастьем, словно отражая блеск воды. Потом в памяти всплыл испуганный, потрясенный взгляд тех же глаз после грубого отказа ребенка от общения. Небольшой, но красноречивый инцидент дополнил печальный намек миссис Хьюз, не желавшей, как подобает истинной христианке, поверить в порок. Затем настал страшный вечер, когда ему едва удалось спасти бедняжку от самоубийства, и наступил кошмарный летаргический сон. И вот теперь – одинокая, всеми покинутая, едва спасенная из когтей смерти – девушка лежала в абсолютной зависимости от доброты его сестры и его самого, еще несколько недель назад совершенно незнакомых ей людей. Где теперь ее любовник? Весел ли он, легко ли у него на сердце? Удалось ли ему полностью выздороветь, несмотря на угнетающие совесть тяжкие грехи? Да и есть ли у него совесть?

Мысли мистера Бенсона погрузились в глубины этики, когда внезапно уединение нарушила вошедшая сестра.

– Что сказал доктор? Ей лучше? – спросил он.

– О да, лучше! – лаконично и даже резко ответила Фейт.

Брат взглянул в смятении, а она сердито, раздраженно уселась в кресло. Несколько минут оба молчали, только мисс Бенсон время от времени то свистела, то издавала странные, напоминавшие кудахтанье звуки.

– В чем дело, Фейт? Ты же сказала, что ей лучше.

– Видишь ли, Торстен, случилось нечто настолько шокирующее, что даже не могу выразить.

От потрясения мистер Бенсон внезапно побледнел. В сознании пронеслись все возможные и невозможные варианты, кроме единственно верного. Впрочем, сказав «все возможные», я ошиблась. Торстен Бенсон никогда не считал Руфь более виновной, чем было на самом деле.

– Фейт, лучше бы ты сказала правду, а не пугала своими звуками, – произнес он нервно.

– Прошу прощения. Дело в том, что открылось нечто совершенно шокирующее… Не могу подобрать слов. Доктор сказал, что у нее будет ребенок.

В течение нескольких последующих секунд ничто не мешало мисс Бенсон беспрепятственно издавать любые звуки. Брат молчал. Наконец ей захотелось сочувствия.

– Ты не шокирован, Торстен? Когда мистер Джонс дал заключение, я едва не упала.

– А сама она знает?

– Да. И вовсе не уверена, что это худшее из обстоятельств.

– О чем ты?

– О! Я только начала ей сочувствовать, но, боюсь, она крайне развращена. После ухода доктора отодвинула на кровати полог и посмотрела так, как будто хотела что-то сказать. Не представляю, как она смогла услышать, потому что мы стояли возле окна и беседовали шепотом. Конечно, я подошла, хотя уже испытала антипатию. А она вдруг горячо спросила: «Он сказал, что у меня будет ребенок?»

Я была обязана сказать правду, но постаралась выглядеть как можно суровей и холодней. Казалось, она не поняла, как следует относиться к факту, а восприняла его так, словно имеет на ребенка полное право, и радостно воскликнула: «О Господи! Благодарю тебя! Я буду такой хорошей матерью!»

Здесь мое терпение лопнуло, и я поспешила выйти из комнаты.

– Кто с ней сейчас?

– Миссис Хьюз. Она не рассматривает событие с точки зрения морали, как я ожидала.

Мистер Бенсон опять долго молчал, а спустя некоторое время заговорил:

– Фейт, я вижу эту историю в ином свете и полагаю, что прав.

– Удивляешь, брат! Не понимаю тебя.

– Подожди немного, не сердись! Хочу высказаться как можно яснее, но не знаю, с чего начать и какие слова подобрать.

– Несомненно, тема для беседы невероятная. Но как только сумею отделаться от этой девицы, никогда впредь не займусь ничем подобным.

Пытаясь привести в порядок собственные мысли, брат ее не слушал.

– Фейт, не поверишь, но я радуюсь грядущему появлению на свет этого ребенка.

– Да простит тебя Господь, Торстен! Сам не ведаешь, что говоришь. Несомненно, это искушение!

– Не думаю, что впал в заблуждение. Последствия греха не оставляют сомнений в его сути.

– Софистика и искушение! – решительно заключила мисс Бенсон.

– Ни в малейшей степени, – с равной решительностью возразил брат. – В глазах Господа она предстоит точно такой же, как если бы жизнь, которую вела, не оставила видимого следа. Мы же и прежде знали о ее ошибках.

– Да, но не о позоре – свидетельстве постыдного распутства!

– Фейт, Фейт! Позволь попросить тебя не отзываться так о невинном младенце, который может оказаться Божьим посланником и вернуть ему заблудшую душу. Вспомни ее первые слова – голос природы из глубины сердца! Разве она не повернулась к Господу и не пообещала впредь стать хорошей? Она уже становится иной! Если прежде жизнь оставалась своекорыстной и бездумной, то сейчас появился инструмент, способный заставить забыть о себе и подумать о другом существе, научить ее – и Бог научит, если не вмешается человек, – почитать своего ребенка. А почтение вытеснит грех и очистит душу.

Мистер Бенсон настолько воодушевился, что сам удивился собственному вдохновению, но долгие размышления этого дня подготовили разум к оригинальному восприятию событий.

– Подобные идеи кажутся мне совершенно новыми и удивительными, – холодно сказала мисс Бенсон. – Позволю себе заметить, что ты первый, кто открыто радуется рождению незаконного ребенка. Признаюсь, новая мораль кажется мне весьма сомнительной.

– Я не радуюсь, напротив, весь сегодняшний день оплакивал постигший юное существо грех. Боялся, что, как только девушка придет в себя, тут же вернется к прежнему отчаянию. Придумывал самые святые слова, самые нежные обещания, подобные тем, которые вернули на праведный путь Марию Магдалину. Горько и осуждающе ощущал боязливость, прежде заставлявшую сторониться порока подобного рода. Ах, Фейт! Раз и навсегда умоляю не обвинять меня в сомнительной морали, когда больше, чем когда-нибудь в жизни, стараюсь поступать так, как поступил бы сам Господь.

Мистер Бенсон чрезвычайно разволновался, а сестра после долгого размышления заговорила намного мягче:

– Но, Торстен, можно было вернуть ее «на праведный путь», как ты изволил выразиться, и без этого ребенка – несчастного плода греха.

– Мир сделал таких детей несчастными, хотя они ни в чем не виноваты, но сомневаюсь, что на то есть Божья воля, если только мир желает наказать родителей. Но даже в этом случае отношение света способно уничтожить материнскую любовь, превратив ее в подобие ненависти. Стыд и страх перед родственниками сводят женщину с ума и лишают самого святого инстинкта – инстинкта материнства. Ну а что касается отцов… Да простит их Бог! А я простить не могу, во всяком случае сейчас.

Мисс Бенсон обдумала слова брата и спросила:

– Торстен, как же тогда посоветуешь обращаться с девушкой, исходя из своей теории? Честно говоря, я в растерянности.

– Чтобы найти лучший способ, потребуется некоторое время и немало христианской любви. Сознаю, что не обладаю достаточной мудростью, и все же полагаю, что самое верное – это… – мистер Бенсон немного помолчал и продолжил: – Мы оба признаем, что она приняла на себя ответственность: должна стать матерью и взрастить новую, хрупкую жизнь. Полагаю, что подобная ответственность крайне серьезна и важна, хотя не превращается в невыносимо тяжкий груз, от которого люди уклоняются. Делая все возможное для воспитания чувства ответственности, я бы одновременно дал ей понять, что это ответственность за то, что способно стать благословением.

– И неважно, законнорожденный ребенок или нет? – сухо уточнила мисс Бенсон.

– Да! – твердо ответил брат. – Чем больше думаю, тем больше верю в свою правоту. Никто не обладает столь суровым отношением к распутству, как я. – Его лицо залила краска смущения. – Даже ты меньше скорбишь из-за греха этого молодого существа. Разница заключается в том, что путаешь последствия греха с самим грехом.

– Не понимаю метафизических рассуждений.

– Вовсе не уверен, что рассуждаю метафизически. Могу представить, что если правильно отнестись к нынешним обстоятельствам и использовать их во благо, то можно развить ее добрые качества до высот, доступных оценки лишь самого Господа. В то же время все темное и дурное с его благословения неизбежно растает и исчезнет в чистом свете присутствия ребенка. О Господь, услышь мою молитву! Пусть спасение заблудшей души начнется с этого дня! Помоги нам беседовать с ней в духе любви твоего святого Сына!

В газах мистера Бенсона стояли слезы, он почти трепетал в возвышенной истовости. Сила собственной убежденности в сочетании с невозможностью убедить сестру доводила его едва ли не до обморока, но Фейт испытала глубокое потрясение и четверть часа просидела неподвижно, в то время как истощенный бурей чувств брат медленно приходил в себя.

– Бедное дитя! – проговорила наконец мисс Бенсон. – Несчастное дитя! Что предстоит вытерпеть этому ребенку! Помнишь Томаса Уилкинса? Как он швырнул тебе в лицо свидетельство о собственном рождении и крещении? Он не выдержал испытания: предпочел утопиться, чем представить миру факт собственного позора.

– Все прекрасно помню. Тот случай не дает мне покоя. Мать должна научить свое дитя смотреть на Бога, а не прислушиваться к людскому суесловию. Она приняла долг дисциплины и покаяния и обязана внушить ребенку, говоря человеческим языком, способность надеяться только на себя.

– Но в то же время факт можно скрыть, – возразила мисс Бенсон, которая знала и ценила бедного Томаса Уилкинса, а потому оплакивала его безвременную кончину, и воспоминание о ней смягчило ее упорство. – Сам ребенок не обязан знать о незаконном появлении на свет.

– Каким образом? – уточнил брат.

– Пока мы очень мало знаем об этой девушке, но в письме сказано, что родственников у нее нет. Нельзя ли отправить ее в совершенно чужое место и выдать за вдову?

Ах, горячность! Бессознательная, стремительная горячность! О подобном способе избавления еще не рожденного ребенка от испытаний людской молвой мистер Бенсон даже не подумал. А ведь в этом заключалось решение проблемы – тот стержень, на котором вращалась судьба. Он повернул движение в неверном направлении, но сделал это не ради себя. Ему самому хватило бы смелости сказать правду, а вот ради еще не вошедшего в жестокий мир беспомощного существа он хотел бы избежать трудностей, забыть все, что только что сказал о дисциплине и покаянии матери, о необходимости научить ребенка твердо и храбро принимать последствия ее слабости. Внезапно особенно ярко всплыл в памяти дикий, полный ненависти взгляд Томаса Уилкинса в тот момент, когда оскорбительное слово в записи о крещении сообщило, что он должен вступить во враждебно настроенный мир.

– Но как же это сделать, Фейт?

– Пока не знаю. Прежде нужно поговорить с самой девушкой, а потом уже решить, что предпринять. Но это, несомненно, лучший план.

– Возможно, – отозвался брат задумчиво.

Твердость и решительность оставили его, и на этом разговор закончился.

Когда мисс Бенсон вернулась в комнату, Руфь слегка отодвинула полог кровати и, не произнеся ни слова, посмотрела так, как будто попросила подойти, когда та остановилась рядом. Потом бедняжка взяла ее руку, поднесла к губам и поцеловала, после чего, словно устав даже от такого легкого движения, сразу уснула.

Мисс Бенсон опустилась в кресло возле окна и занялась рукоделием. Из головы не выходили слова брата. Она ничего не знала наверняка, а лишь ощущала неуверенность и… успокоение.

Глава 12

Горы Уэльса теряются вдали

Два следующих дня мисс Бенсон пребывала в растерянности, но на третий, за завтраком, заговорила с братом.

– Эту молодую женщину зовут Руфь Хилтон.

– Как тебе удалось это узнать?

– От нее самой, конечно. Ей уже значительно лучше. Сегодня я ночевала в ее комнате и слышала, что она проснулась намного раньше, чем я собралась с духом и начала задавать вопросы. Сейчас уже не помню, что именно сказала, но, кажется, возможность поведать свою историю доставила ей облегчение. Потом она расплакалась и в изнеможении уснула. Думаю, что сейчас еще спит.

– Расскажи все, что узнала.

– О, совсем немногое. Тема, несомненно, крайне болезненная. Девушка – круглая сирота. Даже без брата или сестры. Правда, есть опекун, которого видела лишь однажды. После смерти отца опекун определил ее ученицей в мастерскую модистки. Этот мистер Беллингем познакомился с ней, и они стали встречаться с ним по воскресеньям. Однажды задержались в поездке и не успели вернуться к назначенному часу, а модистка случайно их встретила. Страшно разгневалась, что вполне естественно. Девушка испугалась угроз, а совратитель уговорил тотчас уехать с ним в Лондон. Кажется, это произошло в мае. Вот и все.

– Она сожалеет об ошибке?

– На словах нет, однако голос то и дело срывался от рыданий, хотя она старалась говорить спокойно. Потом завела речь о ребенке, но очень смущенно и неуверенно. Спросила, сколько сможет зарабатывать швея, если будет упорно трудиться, и этот вопрос привел нас к младенцу. Я много думала о твоих словах, Торстен, и постаралась беседовать с ней так, как ты хотел. Впрочем, до сих пор не уверена, что это правильно.

– Не сомневайся, Фейт! Дорогая, спасибо за твою доброту.

– Не стоит благодарности. Невозможно отнестись к ней иначе: такая кроткая, такая терпеливая и такая благодарная душа!

– И что же собирается делать?

– Бедняжка! Хочет снять какую-нибудь очень дешевую комнату и работать день и ночь, чтобы хватало для содержания ребенка. С очаровательной простотой призналась: «Чего бы мне это ни стоило, он ни в чем не должен испытывать нужды. Я заслужила страдания, но не малыш – такой невинный и милый!» Боюсь, больше семи-восьми шиллингов в неделю она не заработает. А так молода и прелестна!

– Миссис Морган отдала мне пятьдесят фунтов и те два письма. Руфь что-нибудь об этом знает?

– Нет. Не хотелось ничего ей говорить, пока немного не окрепнет. Ах, Торстен! Если бы только не ребенок! Ничего не могу с собой поделать: знаю, как тогда можно было бы ей помочь.

– Что ты имеешь в виду?

– Какой смысл об этом думать, если младенец родится! Если бы не это досадное обстоятельство, мы могли бы взять ее к себе до тех пор, пока не появится достаточное количество швейных заказов. А теперь… позволь немного поворчать, Торстен. Честное слово, с ней я держалась очень мягко, а о младенце говорила так нежно и уважительно, как будто это дитя королевских кровей и родится в законном браке.

– Пожалуйста, дорогая Фейт! Ворчи сколько душе угодно. За добрую мысль, чтобы взять ее в наш дом, готов простить все. Но ты всерьез рассматриваешь ее положение как непреодолимое препятствие?

– Право, Торстен! Не просто непреодолимое, а немыслимое!

– Но почему? Достаточно того, что препятствие непреодолимое. Так почему же еще и немыслимое?

– Во-первых, если бы не дитя, мы могли бы называть ее настоящим именем: мисс Хилтон. Во-вторых, представь ребенка в нашем доме. Салли сойдет с ума!

– Салли здесь вовсе ни при чем, – возразил мистер Бенсон и задумался, словно в сомнении. – Представь, что она оказалась бы нашей дальней родственницей – овдовевшей сиротой. Ты же сама предложила представить ее вдовой ради ребенка. Я всего лишь развиваю твою идею, дорогая Фейт. Глубоко уважаю тебя за мысль принять бедняжку в свой дом. Это именно то, что следует сделать. Благодарю, что напомнила о долге.

– Но это была всего лишь мимолетная мысль. Подумай о мистере Брэдшо! Трепещу, представив его мрачную ухмылку!

– Существует кое-что поважнее мистера Брэдшо. Признаюсь, и сам страшно его боюсь: такой строгий, такой несгибаемый… Но ведь мы очень редко с ним видимся. На чай никогда не заходит, а когда появляется миссис Брэдшо, он всегда занят. Полагаю, даже не представляет, кто с нами живет.

– Думаешь, не знает Салли? Прекрасно знает. Однажды даже спросил миссис Брэдшо, сколько мы ей платим, и заметил, что за эти деньги можно было бы нанять служанку куда моложе и ловчее. Кстати, представь, насколько возрастут наши расходы, если приютим ее хотя бы на полгода.

Перспектива заставила задуматься, и некоторое время оба озадаченно молчали. Мисс Бенсон переживала не меньше брата, так как уже прониклась необходимостью реализовать собственный план.

– Есть пятьдесят фунтов, – вздохнув, неохотно проговорил мистер Бенсон.

– Да, есть пятьдесят фунтов, – так же грустно повторила сестра. – Полагаю, это ее деньги.

– Я тоже так считаю. А потому не следует думать о том, кто их дал. Сумма покроет расходы на содержание. Очень жаль, но, кажется, пятьдесят фунтов придется взять.

– При нынешних обстоятельствах ни в коем случае нельзя обращаться за помощью к мистеру Беллингему, – с сомнением в голосе проговорила мисс Бенсон.

– Нет, ни за что! – решительно поддержал брат. – Если Руфь позволит позаботиться о ней, мы никогда не унизим ее до необходимости просить что-нибудь у него, пусть даже для ребенка. Скорее, и она, и все мы будем жить на хлебе и воде.

– Что же, в таком случае поговорю с ней и предложу поехать с нами. Ах, Торстен! Ты с детства умеешь убедить в чем угодно! Надеюсь, что поступаю правильно. Хотя всегда поначалу возражаю, потом непременно сдаюсь, причем в обратной пропорции к возражениям. Наверное, я очень слабая.

– Только не в данном случае. Мы с тобой оба правы: я в отношении ребенка, а ты, милая, добрая Фейт, в том, что предложила взять ее к нам домой. Да благословит тебя за это Господь!

Когда Руфь начала садиться в постели (странное, новое, восхитительное предвкушение материнства стало для нее таинственным источником силы, и с этих пор выздоровление пошло быстро), мисс Бенсон принесла ей письма и банкноту и серьезно и в то же время мягко спросила:

– Помнишь, как получила вот это послание?

Покраснев, но ничего не ответив, Руфь взяла листок и снова прочитала, а потом вздохнула, немного подумала и прочитала второе письмо – то, которое миссис Беллингем отправила в качестве ответа мистеру Бенсону. Потом, не сознавая, что делает, она принялась крутить в пальцах банкноту в пятьдесят фунтов. Мисс Бенсон увидела, как дрожат пальцы и безмолвно шевелятся губы. Наконец, после долгого молчания, Руфь заговорила:

– Если не возражаете, мисс Бенсон, я хотела бы вернуть эти деньги.

– Но почему же, дорогая?

– Очень не хочется их брать. Когда он, – продолжила Руфь, густо покраснев и на миг прикрыв глаза, – любил меня, то дарил подарки: часы… о, много разных вещей. Я все принимала радостно и благодарно, потому что так проявлялась любовь. Сама я была готова отдать ему все на свете, а в подарках видела знаки любви. Но эти деньги ранят сердце. Он перестал меня любить и уехал. Кажется, будто хотел откупиться.

При этих словах долго сдерживаемые слезы полились дождем. Однако вскоре Руфь подумала о ребенке и сдержала бурные чувства.

– Не согласитесь ли отослать банкноту миссис Беллингем?

– Непременно, дорогая. С радостью верну деньги. Эти люди не заслуживают права что-то вам давать, недостойны вашей благодарности.

Мисс Бенсон немедленно вышла, вложила пятьдесят фунтов в конверт и лаконично подписала: «От мисс Хилтон», – а когда вернулась, торжествующе заявила:

– Ну вот, теперь мы окончательно освободились от этих Беллингемов.

Однако Руфь выглядела печальной и с трудом сдерживала слезы. Ее расстроила не потеря денег, а уверенность в правоте высказанной причины их возврата: да, он больше ее не любит.

Чтобы отвлечь бедняжку, мисс Бенсон заговорила о будущем. Она принадлежала к числу тех людей, которые тем больше верят в собственный план, чем глубже разрабатывают его в мыслях и чем подробнее о нем рассказывают. Идея увезти Руфь к себе нравилась ей все больше, однако сама девушка оставалась безучастной и вялой, тяжело переживая предательское бегство любимого. Облегчить страдания могла лишь мысль о ребенке, а разговоры о новом доме и будущей жизни не трогали душу. Конечно, равнодушие обидело мисс Бенсон, и обида в полной мере проявилась во время беседы с братом и обсуждения утренних событий в комнате больной.

– Конечно, ее решение вернуть пятьдесят фунтов не могло не вызвать восхищения, и все же я не готова отказаться от мысли, что у нее холодное сердце. Представь, она едва поблагодарила за предложение поехать к нам.

– Не обижайся, сестра. Скорее всего, сейчас ее сознание занято совсем другими вопросами. К тому же люди по-разному проявляют чувства: некоторые словами, а некоторые молчанием. По-моему, ждать внешней признательности опрометчиво.

– Но чего же тогда ждать? Равнодушия и неблагодарности?

– Лучше всего не думать о последствиях и не ждать ничего. Чем дольше живу на свете, тем яснее это понимаю. Давай просто стараться делать то, что считаем правильным, не рассчитывая на чувства других людей. Мы же знаем, что ни одно благое и самоотверженное усилие не падает в землю мертвым семенем. Но вечность безгранична, и одному Богу известно, когда это семя прорастет. Вот и сейчас мы хотим поступить верно и осознать собственную правоту; так не станем же утомлять себя напрасными попытками предугадать чувства Руфи и требовать от нее благодарности.

– Все это прекрасно и, осмелюсь признать, очень верно, – с досадой ответила сестра. – Но, как известно, одна птица в руке стоит двух в кустах, а потому предпочла бы одно полновесное, душевное «спасибо» тем блестящим последствиям, которые ты обещаешь в «безграничной вечности». Не расстраивайся, Торстен, и не обижайся, не то я выйду из комнаты. Готова терпеть выговоры Салли, но не выношу твоего печального вида при малейшем проявлении нетерпения или поспешности. Легче было бы получить оплеуху.

– А я бы предпочел, чтобы ты не свистела, а говорила, пусть даже сердито. Так вот: если я, расстроившись, стану всякий раз отвешивать оплеуху, обещаешь ли ругать меня, а не свистеть?

– Очень хорошо! Договорились: ты меня бьешь, а я тебя ругаю. Но если серьезно, после ее благородного жеста – возврата денег (чем не могу не восхищаться) – начала подсчитывать расходы и испугалась, что мы не сможем заплатить доктору и увезти Руфь к себе.

– Что бы ни случилось, она должна сесть в дилижанс, – решительно заключил мистер Бенсон.

В этот момент в дверь постучали.

– Кто там? Войдите! О, миссис Хьюз! Прошу, присядьте.

– С удовольствием, сэр. Очень устала. Молодая леди только что попросила разыскать ее часы и продать, чтобы оплатить визиты доктора и те мелочи, которые пришлось для нее купить. Но, видите ли, сэр, я понятия не имею, можно ли продать дорогую вещь ближе, чем в Карнарвоне.

– Очень разумно с ее стороны, – удовлетворенно отозвалась мисс Бенсон, а вспомнив, с каким благоговением Руфь упомянула о часах, поняла, как нелегко ей расстаться с подарком.

– Разумный поступок как раз поможет нам выйти из затруднения, – добавил брат, не ведая о ценности часов.

Если бы он знал, какие чувства они вызывают, то расстался бы с любимой книгой Фаччиолати.

Миссис Хьюз терпеливо ожидала ответа на практический вопрос: где же продать часы? И вдруг ее осенила блестящая идея.

– Мистер Джонс – наш доктор – собирается жениться. Так может, он захочет преподнести невесте изящный подарок? Право, вполне возможно. Заплатит деньги и включит в сумму счет. Непременно его спрошу, сэр.

Мистер Джонс с радостью согласился приобрести столь элегантную вещь за скромную цену. И даже, как предсказала миссис Хьюз, заплатил деньги, причем больше, чем потребовалось на покрытие расходов по содержанию Руфи. Надо заметить, что мистер и мисс Бенсон оплатили рацион больной, однако строжайше запретили хозяйке об этом упоминать.

– Не станете ли возражать, если куплю вам ткань на черное платье? – спросила мисс Бенсон, когда часы были уже проданы, и, на миг задумавшись, объяснила: – Мы с братом решили, что будет лучше представить вас вдовой – как будто вы и правда овдовели. Это избавит от множества неудобств и спасет вашего ребенка от… – Она хотела сказать «унижения», но это слово не совсем подходило.

И все же при упоминании о ребенке Руфь вздрогнула и пунцово покраснела – как всегда в подобных случаях – и проговорила очень тихо, словно про себя:

– О да, конечно! Спасибо, что подумали об этом. Не знаю, как благодарить за все, что вы для меня делаете. Люблю вас и, если можно, стану за вас молиться.

– Если можно! – удивленно повторила мисс Бенсон.

– Да, если можно. Если позволите мне за вас молиться.

– Разумеется, дорогая. Вы даже не представляете, как часто я грешу. Так неправильно поступаю, хотя искушений не много. В глазах Всевышнего мы обе – великие грешницы, так будем же молиться друг за друга. И больше ничего не говорите об этом, во всяком случае мне!

Мисс Бенсон расплакалась. В отношении праведности она всегда считала себя недостойной брата и видела перед собой такие высоты, что смирение Руфи глубоко ее расстроило. Справившись с минутной слабостью, она вернулась к теме разговора:

– Значит, можно купить ткань для черного платья? И называть вас «миссис Хилтон»?

– Нет, только не «миссис Хилтон»! – поспешно возразила Руфь.

До этой минуты мисс Бенсон из деликатности не смотрела в лицо собеседницы, но сейчас взглянула изумленно.

– Почему же нет?

– Так звали мою матушку, – негромко пояснила Руфь. – Не хотелось бы носить то же имя.

– В таком случае можно называть вас именем моей матушки, – мягко предложила мисс Бенсон. – Она бы… Но расскажу о ней как-нибудь в другой раз. Назовем вас «миссис Денбай». Тоже прекрасно подойдет. Все подумают, что вы наша дальняя родственница.

Когда она поведала брату о новом имени, мистер Бенсон расстроился. Сестра проявляла импульсивность во всем, в том числе и в доброте. Смирение Руфи глубоко тронуло Фейт. Да, он расстроился, но промолчал.

Итак, домой было отправлено письмо с сообщением о дне возвращения брата и сестры, причем «вместе с рано овдовевшей дальней родственницей», как выразилась мисс Бенсон. Она распорядилась приготовить свободную комнату и обеспечить гостью всем необходимым, поскольку Руфь все еще не выздоровела и была слаба.

Когда черное платье, над которым Руфь неустанно трудилась, было закончено, когда не осталось ничего другого, кроме как ждать завтрашнего отъезда, не в силах усидеть на месте, она постоянно переходила от окна к окну, как будто хотела навсегда запомнить каждый камень и каждое дерево. Все вокруг рассказывало свою историю, воспоминание о которой причиняло боль. Но забвение доставило бы еще более горькие страдания. Услышанный тем тихим вечером звук струившейся воды раздавался в сознании, пока находилась между жизнью и смертью, – так глубоко он врезался в память.

И вот все закончилось. В деревню Лландху она приехала с возлюбленным, существуя в блаженстве настоящего и странным образом забыв и о прошлом, и о будущем. Жила в сновидении мечты, а сейчас настала пора проснуться и вернуться к действительности. Она медленно, печально шла по долгому спуску, поспешно вытирая то и дело выступавшие на глазах слезы и стараясь ровным голосом отвечать на вопросы и замечания мисс Бенсон.

Прибытия дилижанса пришлось ждать довольно долго. Руфь спрятала лицо в подаренном миссис Хьюз букете и испугалась, когда экипаж внезапно остановился – так резко, что лошади едва не встали на дыбы. Ее усадили внутрь, и дилижанс снова тронулся. Руфь не сразу заметила, что мистер и мисс Бенсон расположились наверху, однако теперь можно было плакать сколько угодно, не опасаясь их расстроить. Долину накрыла тяжелая грозовая туча, однако маленькая деревенская церковь стояла на высоком холме, освещенная солнцем, и отмечала место, где произошли самые важные события жизни. Жаль только, что слезы мешали смотреть. Спустя некоторое время одна из пассажирок попыталась успокоить ее.

– Не плачьте, мисс, – сказала сердобольная женщина. – Наверное, расстались с родными? Грустно, конечно, но когда доживете до моих лет, уже не будете так переживать. Вот, например, у меня три сына, и все – военные моряки, в разных концах света. Один за океаном, в Америке, другой в Китае, третий в Гибралтаре, в трех милях от Испании. И все же, как видите, разлука не мешает мне смеяться, с аппетитом есть и вообще наслаждаться жизнью. Порой думаю, что надо поволноваться, чтобы немного похудеть, но нет! Ничего не получается, тревога не в моем характере. Поэтому только смеюсь и толстею. Была бы благодарна за каплю переживаний: может, одежда стала бы немного свободнее, а то портнихи шьют такие узкие платья, что едва не задыхаюсь.

Руфь перестала плакать: теперь, когда за ней наблюдали, слезы уже не приносили облегчения, а всякий раз, когда она выглядела печальной, кто-нибудь обязательно угощал ее сандвичем или имбирным пряником. Она откинулась на спинку сиденья и закрыла глаза, сделав вид, что спит. Дорога казалась бесконечной, солнце и не думало склоняться к закату. Время от времени мисс Бенсон спускалась проверить, как чувствует себя бледная, утомленная Руфь. Во время остановки, когда меняли лошадей, толстая пожилая спутница тепло пожала ей на прощание руку и вышла.

– Теперь уже недалеко, – пояснила мисс Бенсон, словно извиняясь. – Смотрите, горы Уэльса уже скрываются из виду. Впереди восемнадцать миль по равнине, а потом дорога пройдет по болотам и поднимется на возвышенность, где расположен Эклстон. Скорее бы приехать: брат очень устал.

Руфь удивилась: почему, если мистер Бенсон почувствовал себя плохо, они не заночевали на постоялом дворе (о гостиничных ценах она не имела ни малейшего понятия), потом решила предложить мистеру Бенсону занять ее место в дилижансе, а она поднялась бы наверх и продолжила путь рядом с мисс Бенсон, чему та очень обрадовалась.

– Если вы не устали, то перемена места, несомненно, принесла бы ему облегчение, а я смогла бы показать вам окрестности Эклстона – конечно, если еще не окончательно стемнеет.

Таким образом, мистер Бенсон спустился и устроился на месте Руфи.

Она еще не понимала тех многочисленных мелких самоограничений, к которым приходилось прибегать брату и сестре. Постоянную экономию оба воспринимали так легко и жизнерадостно, что она почти не требовала усилий: думать прежде о других, а потом о себе было для обоих естественно и привычно. Руфь не знала, что места наверху были дешевле того, которое предоставили ей – больной и слабой, а сухое печенье вместо обеда помогло осуществить план включения ее в состав семьи. Пока представления Руфи о деньгах оставались по-детски наивными: тема еще никогда касалась ее непосредственно – но потом, когда она жила с Бенсонами, ясно осознала их простую доброту во время путешествия и сохранила в сердце теплую благодарность.

О прибытии в Эклстон возвестило тяжелое серое облако – над долиной висел городской дым. За тем местом, где якобы существовал город, возвышались округлые, волнистые холмы. Конечно, они не могли сравниться с прекрасными горами Уэльса, но все-таки располагались ближе к небу, чем остальная часть мира, куда въезжала Руфь. Стук колес по булыжной мостовой, фонарные столбы, а потом резкая остановка сообщили пассажирам, что дилижанс прибыл в город Эклстон. Из темноты донесся странный грубый голос:

– Вы здесь, мистер?

– Да-да! – поспешно отозвалась мисс Бенсон. – Салли послала тебя, Бен? Возьми у конюха фонарь и сними багаж.

Глава 13

Дом пастора-диссентера

К мисс Бенсон мгновенно вернулась утраченная в пути живость. Она стояла на родной земле – пусть небрежно вымощенной булыжником, но зато рядом с домом и среди знакомых людей. Даже мистер Бенсон взбодрился и принялся жизнерадостно расспрашивать Бена о людях, чьи имена Руфь слышала впервые. Она очень замерзла и отчаянно устала, поэтому, опершись на предложенную мисс Бенсон руку, с трудом дошла до маленькой тихой улочки, где приютился дом мистера Бенсона. Вокруг стояла такая глубокая тишина, что шаги казались необычайно громкими и возвещали об их возвращении так же торжественно, как благородный звук трубы сообщал о прибытии в Багдад великого Аль-Хорезми. И вот дверь распахнулась, и путники увидели освещенный коридор, а едва они вошли в дом, показалась полная пожилая служанка, чье лицо сияло радушием.

– Да благословит вас Господь! Вернулись? А то я уж подумала, что пропаду без вас.

Она горячо пожала руку мистеру Бенсону и сердечно расцеловала мисс Бенсон, а потом повернулась к Руфи и громким шепотом осведомилась:

– Кто это?

Мистер Бенсон молча отошел в сторону, а мисс Бенсон уверенно сообщила:

– Салли, это та леди, о которой я тебе писала. Наша дальняя родственница миссис Денбай.

– Да, но вы же сказали, что она вдова. Неужели эта девочка – вдова?

– Да, это миссис Денбай, – повторила мисс Бенсон.

– На месте ее матери я дала бы ей не мужа, а леденец на палочке – больше бы подошло.

– Тише, Салли! Посмотри лучше, господин пытается сдвинуть с места тяжелый сундук.

Переключив внимание служанки на хозяина, мисс Бенсон поступила весьма дипломатично. Все, в том числе и сама Салли, считали, что его увечье стало последствием падения в младенческом возрасте, а не уберегла ребенка она, Салли, тогда маленькая девочка, немногим старше его, но уже служившая нянькой. Много лет подряд бедняжка рыдала по ночам на своей соломенной подстилке, оплакивая печальные последствия детской оплошности. Раскаяние не смягчило даже прощение нежной матушки, чей характер во многом унаследовал Торстен Бенсон. Утешение пришло вместе с твердым решением никогда, до конца своих дней не покидать любимца, служить ему верой и правдой. И она сдержала данное себе слово. Мисс Бенсон Салли любила, а мистера Бенсона едва ли не боготворила, но обожание жило в глубине сердца и далеко не всегда проявлялось в манерах. Даже если она позволяла себе ворчать на господина, то от чьих-либо нападок защищала стойко и самоотверженно. Даже если мисс Бенсон расходилась с братом во мнениях и отваживалась заметить, что его речи и поступки достойны критики, служанка набрасывалась на госпожу со всей пылкостью несдержанного нрава.

– Ради всего святого, мастер Торстен! – воскликнула она сейчас. – Когда же научитесь не лезть в чужие дела! Иди сюда, Бен, и помоги мне с этими сундуками.

Как только узкий коридор освободился от багажа, мисс Бенсон проводила Руфь в гостиную. На первом этаже располагались две гостиные, одна за другой. Из дальней комнаты открывалась дверь в кухню, и поэтому ее использовали в качестве семейного салона. Поскольку окна выходили в сад и создавали особенно приятную атмосферу, Салли и мисс Бенсон предпочли бы устроить здесь кабинет мистера Бенсона, но он выбрал первую из комнат, окна которой выходили на улицу, поскольку здесь можно было принимать множество обращающихся за помощью людей (деньги служили самым низким видом помощи) не ставить в известность остальных обитателей дома. Чтобы компенсировать некоторую мрачность кабинета, на втором этаже мистер Бенсон занял спальню с видом на сад, в то время как сестре досталась спальня над кабинетом. Этажом выше располагались еще две комнаты – со скошенными потолками, но в остальном просторные и светлые. Мансарда с окнами в сад служила запасной спальней, а передняя комната всецело принадлежала Салли. Над кухней ничего не было, поскольку это помещение находилось в пристройке. Гостиную называли старомодным, но милым словом «салон», в то время как комнату мистера Бенсона величали кабинетом.

Шторы в гостиной были уже задернуты, а в тщательно вычищенном камине весело трещал огонь, да и вообще весь дом радовал безупречной чистотой. Сквозь открытую дверь кухни виднелся белый, без единого пятнышка пол, а в блестящих кастрюлях и сковородках отражалось жаркое пламя печи.

С того места, где сидела Руфь, можно было увидеть каждое движение работящей Салли. И хотя в это время она чувствовала себя разбитой, а сознание заполняли совсем другие мысли, даже спустя много лет память воссоздавала картину в мельчайших деталях. В отличие от полумрака гостиной (здесь горела всего одна свеча, мерцание которой приглушалось складками штор, ковром и мебелью) кухню заливал теплый яркий свет. У плиты суетилась энергичная, плотная, почти квадратная фигура – аккуратная и опрятная, но одетая по старинной моде этого графства в открывавшую крепкие ноги в толстых чулках короткую шерстяную юбку и свободную кофту из розового ситца. Костюм дополнял белоснежный холщовый фартук, а на голове красовался льняной чепчик, тоже белый. Костюм Салли Руфь тоже запомнила навсегда. Пока служанка готовила чай, мисс Бенсон помогла Руфи снять верхнюю одежду, и гостья инстинктивно заметила, что ни одно их движение не остается без внимания. Время от времени Салли вставляла в разговор пару слов, и эти короткие реплики неизменно произносились с равноправной, если не превосходящей позиции. Очень скоро формальное «вы» по отношению к мисс Бенсон сменилось привычным домашним обращением на «ты».

Все эти милые подробности проникли в сознание Руфи, однако отложились не на поверхности, а в глубине и проявились по прошествии времени, а сейчас она испытывала лишь усталость и опустошение. Даже доброта казалась утомительной. И все же над темной, туманной поверхностью болота светился маленький огонек – путеводная звездочка, на которой сосредоточились чувства: растущий в теле ребенок!

Мистер Бенсон тоже ощущал себя чрезвычайно усталым, а потому не принимал участия в разговорах. Его молчание вызывало в душе Руфи большую благодарность, чем многословие мисс Бенсон, хотя она чувствовала доброе расположение хозяйки. После чая мисс Бенсон проводила гостью в ее комнату. Кровать под белым канифасовым покрывалом и светло-зеленые стены своей чистотой заставляли вспомнить подснежник, в то время как темно-коричневый пол казался садовым перегноем, на котором рос цветок. Пока мисс Бенсон помогала Руфи раздеться, голос ее постепенно становился все тише и спокойнее. Приближение ночи смягчило проявление энергии, а нежное благословение прозвучало подобно молитве.

Спустившись в гостиную, мисс Бенсон нашла брата за чтением пришедших в его отсутствие писем. Плотно закрыв дверь в кухню, она взяла серый шерстяной чулок, который давно начала вязать, и устроилась рядом, глядя не на рукоделие, а на огонь в камине. Тишину комнаты нарушало лишь тихое звяканье спиц – звук такой же мерный и монотонный, как стрекот ручного ткацкого станка.

Фейт ожидала, что брат заговорит первым, однако он молчал. Ей нравилось осознавать и обсуждать собственные чувства, в то время как Торстен не терпел подобных разговоров. Конечно, случалось, что и его чувства – неизменно глубокие, а порой болезненные – выходили из-под контроля, выплескивались и влияли на поведение. Тогда мощная сила принуждала говорить, но, как правило, мистер Бенсон старался сохранить самообладание, поскольку опасался неизбежной боли и последующего изнеможения. На протяжении целого дня Руфь занимала его сердце и мысли, и сейчас он боялся, что сестра заговорит о гостье, а потому делал вид, что читает, хотя на самом деле не видел ни единой буквы. Хорошо, что вскоре Салли со стуком распахнула кухонную дверь, что не свидетельствовало ни о душевном спокойствии, ни об умственном равновесии, и сердито обратилась к мисс Бенсон:

– Надолго к нам явилась эта молодая особа?

Мистер Бенсон тронул сестру за руку, чтобы удержать от ответа, и произнес:

– Трудно точно сказать, Салли. Во всяком случае, до разрешения бремени.

– Спаси нас Господь и благослови! Только младенца в доме не хватало! Все, мое время пришло. Соберу пожитки и уйду. Терпеть не могу детей! Крысы и то лучше.

Служанка выглядела по-настоящему встревоженной и испуганной.

– Успокойся, Салли! – с улыбкой произнес мистер Бенсон. – Когда ты взялась меня нянчить, я ведь тоже был еще почти младенцем.

– Верно, мастер Торстен. Были очаровательным бойким трехлетним малышом.

Здесь она вспомнила, какое жестокое увечье невольно причинила «очаровательному бойкому малышу». Глаза наполнились слезами, которые она из гордости не позволила себе вытереть фартуком, так как считала, что негоже плакать на людях.

– Возражать бесполезно, Салли, – не в силах больше молчать, вступила в разговор мисс Бенсон. – Мы обещали ее приютить и должны сдержать слово. Тебе не придется за ней ухаживать, так что не переживай.

– Да разве я боюсь работы? Вот уж нет! Будто вы меня не знаете! Несколько раз скоблила пол в кабинете господина, чтобы доски оставались белыми, хотя там лежит ковер. А вы говорите, что переживаю. Если научились таким манерам в Уэльсе, то, слава богу, я там никогда не была.

Салли покраснела, рассердилась и не на шутку обиделась. Пришлось мистеру Бенсону пустить в ход свой музыкальный голос и умение успокаивать.

– Фейт вовсе не считает, что ты боишься работы, просто беспокоится о несчастной молодой женщине, у которой никого нет, кроме нас. Мы понимаем, что в дальнейшем ее жизнь здесь доставит немало трудностей, но, хоть и не говорили об этом вслух, принимая решение, оба рассчитывали на твою добрую помощь, в которой ты никогда не отказывала.

– Вы вдвойне разумнее сестры, мастер Торстен. Мальчики всегда толковее девочек. Трудности обязательно придут, так что обещаю помогать во всем. Справлюсь с любым делом, но терпеть не могу, когда некоторые люди отрицают трудности или боль. Можно подумать, что, если отвернуться, все получится само собой. Кое-кто обращается со мной как с маленькой, и мне это совсем не нравится. Я не о вас, мастер Торстен.

– Нет, Салли, можешь не уточнять, – снова подала голос мисс Бенсон. – Прекрасно понимаю, кого ты имеешь в виду под «кое-кем», и все же признаю, что была не права, когда даже предположила, что ты боишься трудностей. На самом деле нет никого отважнее тебя. Очень хочу, чтобы ты прониклась симпатией к миссис Денбай.

– Если вы оставите меня в покое, то, может, смогу смириться с ее присутствием. Просто мне совсем не понравилось, что она устроилась в кресле хозяина. Пусть сидит в кресле с подушками! А в мое время девушки вообще радовались скамеечкам да табуреткам.

– Сегодня она очень устала, – пояснил мистер Бенсон. – Мы все устали. Поэтому, если справилась с делами, давайте помолимся.

Все трое опустились на колени и начали молиться, причем двое очень искренне молились «за тех, кто сбился с пути». Часы еще не пробили десять, когда все в доме уже легли спать.

Утомленная, измученная горем, которое не могла принять стойко, Руфь полночи пролежала без сна – без конца вставала, подходила к высокому окну и смотрела на тихий неподвижный город. Взгляд скользил над серыми каменными стенами, трубами, старинными остроконечными крышами и устремлялся к освещенной серебряным светом луны далекой холмистой линии горизонта. Лишь под утро Руфь забылась тяжелым сном, а проснулась поздно. Когда она спустилась вниз, мистер и миссис Бенсон уже ожидали ее в гостиной. Ах, эта уютная, симпатичная, старомодная комнатка! Какой светлой, спокойной, чистой она выглядела! В открытое окно (все окна в дальней части дома состояли из двух створок) залетал свежий утренний ветерок, а с востока заглядывали солнечные лучи. Украшенные ароматными звездами длинные ветки жасмина нескромно проникали едва ли не в комнату. Окруженный серыми каменными стенами небольшой квадратный сад пестрел слегка приглушенными осенними красками – от алых мальв до янтарных и золотистых настурций. Воздух оставался чистым и настолько неподвижным, что сиявшая росой невесомая паутина не трепетала и даже не вздрагивала. Солнце вытягивало из цветов сладкие фимиамы, и гостиная наполнялась ароматами резеды и левкоя. Мисс Бенсон аранжировала в старинной вазе пышный букет из китайских и дамасских роз. Когда Руфь вошла, цветы лежали на столе, накрытом к завтраку белой скатертью. Мистер Бенсон читал какую-то толстую книгу. Хозяева приветствовали гостью ласковыми утренними словами, однако идиллию тут же нарушила появившаяся из кухни Салли. Взглянув на Руфь с нескрываемым осуждением, она сердито спросила:

– Ну что, теперь можно подавать завтрак?

Поскольку она сделала недвусмысленное ударение на слове «теперь», Руфь смущенно проговорила:

– Простите, что задержала вас.

– О, ничего страшного, – ласково успокоил ее мистер Бенсон. – Мы сами виноваты: не предупредили, во сколько завтракаем. В половине восьмого читаем молитву и ради Салли никогда не отступаем от этого правила. Зная точное время молитвы, она может распределить работу и не беспокоиться.

– Хм! – с сомнением произнесла мисс Бенсон, желая возразить насчет спокойствия Салли в течение дня, однако брат продолжил, словно не услышал восклицания:

– Однако завтрак не требует абсолютной точности, тем более что вчера выдался долгий трудный день и вы невероятно устали.

Снова появилась Салли, с сердитым видом поставила на стол тарелку с пересушенными, жесткими тостами и заявила:

– Не моя вина, что они больше похожи на подошву.

Однако никто не ответил ей, и она скрылась в кухне, а щеки Руфи запылали от сознания доставленного неудобства.

Весь день ее не покидало ощущение неловкости, свойственное всем, кто попадает в чужой дом и оказывается среди малознакомых людей. Возникло стремление освоиться с новой атмосферой, в которую попала, чтобы свободно дышать и свободно двигаться. Но этот воздух оказался несравнимо чище и благотворнее того, которым приходилось дышать на протяжении многих месяцев. Добрая благословенная матушка, сумевшая превратить родной дом в святую землю, по природе своей оставалась такой далекой от земных искушений и слабостей, что поистине казалось одной из тех, Кто не спрашивает, Направлен ли на них твой взор. Кто в любви и вере, без дурных предчувствий Надеется на чистый разум юности.

В доме Бенсонов царила та же естественная, неосознанная добродетель, та же свобода от рефлексии и самонаблюдения, которая была свойственна покойной миссис Хилтон. Однако казалось, что их жизнь чиста и совершенна не только благодаря безгрешному характеру, но и в силу некоего строгого закона, подчинение которому само по себе рождало мир и гармонию. Этот закон руководил братом и сестрой без малейшего сомнения с их стороны. Точно так же немеркнущие звезды никуда не спешат и никогда не отдыхают в своем вечном смирении. В домашнем укладе существовали некоторые недостатки. Брат и сестра оставались всего лишь людьми, а потому при всем искреннем стремлении жить в гармонии с волей Божией нередко ошибались и поступали далеко не безупречно. И все же ошибки и промахи одного служили стимулом для проявления лучших качеств другого, а потому краткие несогласия и размолвки неизменно заканчивались примирениями и новой гармонией. Однако сами мистер и мисс Бенсон понятия не имели о реальном положении дел, поскольку не утруждали себя мыслями о самосовершенствовании. А если порой в минуты слабости мистер Бенсон погружался в себя, то лишь для того, чтобы почти в болезненном отчаянии воскликнуть: «Господи, смилуйся надо мной, грешным!» И все же, как правило, он отдавал собственную жизнь в руки Бога и забывал о себе.

Весь долгий первый день Руфь просидела почти без движения. Вялая, утомленная нелегкой дорогой, она не знала, какую помощь в домашних делах удобно предложить, а от чего лучше держаться в стороне, поэтому с благодарностью пользовалась возможностью наблюдать за привычками людей, среди которых оказалась. После завтрака мистер Бенсон удалился в кабинет, а мисс Бенсон занялась уборкой посуды и, пока мыла чашки и блюдца, оставила кухонную дверь открытой, чтобы беседовать и с гостьей, и со служанкой. Правда, вскоре Салли ушла наверх, чему Руфь обрадовалась, ибо, оставаясь внизу, та постоянно бросала на нее сердитые осуждающие взгляды за опоздание к завтраку. Потом мисс Бенсон приняла участие в приготовлении раннего обеда, после чего принесла из сада бобы глицинии, опустила в сияющую в солнечных лучах чистую, прозрачную родниковую воду и, сидя у открытого окна гостиной, принялась их мыть и чистить, одновременно рассказывая гостье о городской жизни, которой та еще не знала и не понимала. Пока Руфь напоминала ребенка, рассматривающего кусочки разрезанной карты и не представляющего целого до тех пор, пока ему не покажут все изображение. В представленной хозяйкой картине центральное место занимали мистер и миссис Брэдшо, а их дети и слуги выступали в качестве второстепенных героев. Иногда звучали и другие имена. Руфь с недоумением, а порой и с нетерпением слушала бесконечные рассказы о людях, которых не знала. Но на самом деле мисс Бенсон не пропустила мимо внимания протяжные неровные вздохи, вырывавшиеся из груди гостьи, едва та оставалась наедине с собой и возвращалась в прошлое. К тому же острый натренированный слух улавливал глухие раскаты грома в виде монологов Салли, которые, подобно театральным ремаркам в сторону, были предназначены для посторонних ушей. Внезапно мисс Бенсон пригласила Руфь подняться в свою спальню и принялась что-то искать в старомодных коробках, изъятых из столь же старомодного бюро, объединившего в себе комод и секретер и состоявшего из множества ящиков.

– Ах, дорогая, до чего же я глупа и забывчива! Слава богу, вспомнила прежде, чем пришла миссис Брэдшо. Вот оно! – с этими словами хозяйка протянула старинное обручальное кольцо и поспешно надела на палец гостьи.

Руфь потупилась и залилась стыдливым румянцем, глаза ее наполнились горячими слезами, а мисс Бенсон торопливо, нервно продолжила:

– Это бабушкино, очень широкое; тогда их такими делали, чтобы внутри поместилась памятная надпись. Вот смотрите: «Всегда твой, пока смерть не разлучит нас». Да, таков был обычай. А теперь сделайте вид, что всегда его носили.

Руфь поднялась к себе, упала на колени возле кровати и разрыдалась так отчаянно, что сердце едва не разорвалось, а потом, словно в душу проник свет, успокоилась и начала молиться – невозможно выразить, как смиренно и искренне. В гостиную она спустилась заплаканной и болезненно бледной, но даже Салли взглянула на гостью новыми глазами: заключавшаяся в ожидании ребенка высшая цель существования придала облику особое достоинство. Руфь опустилась в кресло и задумалась, однако мисс Бенсон больше не услышала тех горьких вздохов, которые терзали душу утром. День шел своим чередом. Ранний обед, а потом и ранний чай сделали его в глазах Руфи неестественно долгим. Единственным событием стало необъяснимое отсутствие Салли: вечером служанка внезапно исчезла, чем немало удивила и даже рассердила хозяйку.

Перед сном, когда Руфь уже поднялась в свою спальню, отсутствие, наконец, нашло объяснение. Она уже распустила длинные волнистые волосы и в раздумье остановилась посреди комнаты, когда раздался громкий, настойчивый стук в дверь, совсем непохожий на деликатное прикосновение тонких пальчиков хозяйки, и появилась непреклонно-суровая, с выражением осуждения на лице Салли. В руке она держала два вдовьих чепца самого простого покроя и грубого вида. Даже сама королева Элеонора Аквитанская, когда подносила прекрасной Розамунде чашу с ядом, не могла выглядеть более безжалостной, чем выглядела в этот миг Салли. Она подошла вплотную к растерянной, смущенной гостье, стоявшей в просторном белом халате со свободно ниспадающими роскошными волосами и обратилась с обличительной речью:

– Миссис – или, может быть, мисс, уж не знаю, кто вы такая, – я не позволю пользоваться добротой моего господина и мисс Фейт, а тем более навлекать на них позор. Вдовы носят вот такие чепцы и обрезают волосы. Неважно, есть ли у них на пальце кольцо, но волосы стригут обязательно. Не потерплю в этом доме обмана. В Михайлов день исполнится сорок девять лет, как я живу в семье. Не позволю позорить ее пышными локонами. Присядьте к зеркалу, чтобы я смогла обрезать волосы, а завтра уж будьте добры – явитесь к завтраку, как положено, во вдовьем чепце. Иначе здесь меня больше никто не увидит. Понятия не имею, что случилось с такой почтенной леди, как мисс Фейт, если она вас приняла. Ну, садитесь же! Сейчас приведу вас в порядок.

Она положила на плечо тяжелую руку, и Руфь подчинилась – как оттого, что оробела перед сварливой старой служанкой, так и оттого, что до такой степени утратила интерес к жизни, что беспрекословно согласилась на жестокую процедуру. Салли вооружилась всегда висевшими на поясе огромными ножницами и принялась безжалостно кромсать чудесные волосы. Она ожидала сопротивления или хотя бы возражения, а потому заранее заготовила поток неоспоримых аргументов, готовый обрушиться при первом же проявлении недовольства, но Руфь сидела неподвижно, низко склонив голову, и молча терпела грубую процедуру превращения длинных пышных локонов в жалкие мальчишеские вихры. Задолго до окончания работы Салли внезапно усомнилась в необходимости столь радикального преображения, но уже было поздно. Половина волос лежала на полу, и туда же предстояло отправиться остальным. Завершив экзекуцию, судья приподняла лицо жертвы за округлый белый подбородок и посмотрела в зеркало, ожидая увидеть невысказанный гнев, но встретила грустно-спокойный взгляд смотревших из глубоких орбит больших чистых глаз. Мягкая, но полная достоинства покорность тронула непреклонную душу, вызвав чувство, похожее на раскаяние, но служанка не унизилась до проявления слабости, а, напротив, постаралась скрыть жалость. Наклонившись, она подняла длинные блестящие пряди и, позволив им свисать с руки подобно ветвям плакучей березы, проговорила:

– Думала, что хотя бы немного поплачете. Да, волосы и вправду хороши, а вы верно поступили, позволив их остричь. Понимаете, в некотором отношении мастер Торстен – сущий ребенок, а мисс Фейт во всем ему подчиняется, поэтому мне приходится защищать их от житейских неприятностей. Желаю доброй ночи. Не раз слышала, что носить длинные волосы вредно для здоровья. Спите спокойно.

Салли удалилась, но уже спустя минуту снова заглянула в комнату и добавила:

– Чепцы – подарок от меня. Завтра утром наденьте любой, какой захотите.

Верная себе, служанка аккуратно собрала пряди, но не нашла сил выбросить, а аккуратно сложила, завернула в чистую бумагу и спрятала в дальний ящик комода.

Глава 14

Первое воскресенье в Эклстоне

Утром, ровно в половине восьмого, Руфь смущенно вошла в гостиную во вдовьем чепце. По сравнению со свойственным старшему возрасту головным убором чистое, бледное, не тронутое временем личико выглядело еще более детским, чем обычно. При виде изумленных взглядов мистера и мисс Бенсон, которые те не смогли скрыть, она пунцово покраснела и тихо объяснила госпоже:

– Салли решила, что я должна это носить.

Мисс Бенсон промолчала, но по телу ее пошла дрожь, оттого что служанка наверняка поняла истинное положение Руфи. Этим утром хозяйка особенно внимательно наблюдала за Салли. Ее манера обращения выражала намного больше уважения, чем вчера, но нескрываемое удовлетворение во взгляде вызывало у госпожи неуверенность и неловкость.

После завтрака она вошла в кабинет вслед за братом.

– Знаешь, Торстен, я почти уверена, что Салли подозревает об истинном положении вещей.

Мистер Бенсон вздохнул. Обман его тяготил и все-таки казался необходимым и неизбежным.

– Почему ты так решила?

– О, благодаря множеству мелких признаков. Например, то, как странно она вчера склоняла голову, как будто стараясь рассмотреть левую руку Руфи. И я вспомнила о кольце, а когда сказала, как печально, что такая молодая женщина овдовела, она презрительно фыркнула: «Тоже мне, вдова!»

– Если Салли действительно что-то подозревает, то надо немедленно рассказать ей правду. Все равно она не успокоится, пока не узнает, так что в данном случае ничего скрывать нельзя.

– Тогда, брат, придется говорить тебе, потому что я не осмелюсь. После твоей убедительной проповеди в Уэльсе, да еще ближе узнав Руфь, я нисколько не возражаю против ее положения, однако прихожу в ужас от мысли о тех сплетнях, которые поползут по городу. Люди начнут обсуждать.

– Но Салли не люди.

– О, напрасно ты так думаешь. Она станет говорить ничуть не меньше всех остальных вместе взятых, поэтому я и причисляю ее к людям. Позвать ее? (Дом был слишком старомодным и простым, чтобы вызвать служанку звонком.)

Салли явилась с таким видом, словно прекрасно знала, что именно сейчас услышит, и не собиралась помогать господам в раскрытии постыдного секрета, поняв суть прежде, чем ее воплотят в самые простые и доходчивые слова, поэтому во время каждой паузы, когда мистер и мисс Бенсон надеялись, что она удовольствуется намеками, принимала глупый вид и произносила: «И?..» – как будто не представляла, чем закончится история, а выслушав всю правду, честно заявила:

– Все в точности так, как я думала, поэтому можете поблагодарить за то, что догадалась надеть на нее вдовий чепец и обрезать шикарные волосы, больше подходившие супруге в счастливом законном браке, чем такой женщине. Она и словом не возразила. Сидела покорно, как ягненок, и поначалу я остригла ее довольно грубо. Должна сказать, что если бы заранее узнала, кого вы к себе привезете, то собрала бы вещи и ушла прежде, чем она сюда явилась, но теперь, когда все уже случилось, останусь и буду во всем вам помогать. Хочу надеяться, что не потеряю репутацию дочери приходского писаря.

– Ах, Салли! Здесь все слишком хорошо тебя знают, чтобы подумать что-то плохое, – успокоила служанку мисс Бенсон, очень довольная, что недоразумение так легко разрешилось. Надо сказать, что служанку смягчила та покорность, с которой Руфь приняла вчерашнюю суровую стрижку.

– Если бы я была с вами в Уэльсе, мастер Бенсон, то следила бы в оба, потому что вы всегда подбираете кого-нибудь такого, до кого другой не дотронулся бы даже каминными щипцами. Вспомните оставленного под нашей дверью младенца Нелли Брендон. Если бы я не обратилась к приходскому попечителю по призрению бедных, то дитя ирландской потаскухи осталось бы у нас на всю жизнь. Но я пошла, рассказала попечителю, и мать нашли.

– Да, – печально ответил мистер Бенсон, – и с тех пор я часто лежу без сна, думая о судьбе несчастного ребенка, насильно возвращенного матери, которая хотела от него избавиться. Спрашиваю себя, правильно ли поступил, но сейчас уже бесполезно это обсуждать.

– Рада, что бесполезно, – заключила Салли. – А теперь, если все сказано, лучше пойду заправлять постели. Не беспокойтесь, секрета этой девочки не выдам.

С этими словами женщина вышла из комнаты, и мисс Бенсон последовала за ней. Выяснилось, что Руфь успела вымыть оставшуюся после завтрака посуду, причем сделала это так аккуратно, что ни госпожа, ни служанка – обе крайне привередливые особы – не смогли придраться ни к единой мелочи. Впрочем, она обладала интуитивным ощущением момента, когда помощь могла превратиться в помеху, и вовремя ушла из кухни.

Днем, когда мисс Бенсон и Руфь сидели за рукоделием, пришли с визитом миссис и мисс Брэдшо. Мисс Бенсон так разнервничалась, что удивила Руфь, которая не представляла, какие вопросы могут быть заданы относительно любого гостя или гостьи священника. Погрузившись в воспоминания, она радовалась, что разговор старших леди и молчание младшей, которая сидела далеко от нее, позволяло оставаться наедине с собственными мыслями. Скоро рукоделие выпало из рук, а взгляд устремился в окно, на небольшой сад, но внимание сосредоточилось не на цветах, а на окружавших деревню Лландху горах северного Уэльса и встававшем из-за неровной линии солнце. Сколько времени прошло с тех пор, как она ночи напролет сидела возле его двери? Несколько месяцев или несколько лет? Что сон, а что реальность: та далекая жизнь или эта, нынешняя? Вздохи и стоны любимого звучали в ушах явственнее беседы мисс Бенсон и миссис Брэдшо.

Наконец подавленная и какая-то испуганная миниатюрная леди со своей ясноглазой молчаливой дочерью встали, собираясь уйти. Руфь вернулась к действительности, поспешно поднялась и склонилась в реверансе, хотя сердце обливалось слезами от грустных воспоминаний.

Мисс Бенсон проводила миссис Брэдшо к выходу и в коридоре подробно изложила историю Руфи (выдуманную). Рассказ настолько заинтересовал гостью, что хозяйка проявила чуть больше фантазии, чем было абсолютно необходимо, а для увлекательности добавила пару деталей, не предполагая, что брат слышит беседу через приоткрытую дверь кабинета.

Стоит ли удивляться, что она изрядно расстроилась, когда мистер Бенсон пригласил ее войти и спросил, что именно она поведала о Руфи.

– О! Решила, что лучше все как следует объяснить, то есть рассказать ту историю, которую мы вместе с тобой придумали раз и навсегда. Помнишь, Торстен? – попыталась оправдаться мисс Бенсон.

– Помню, но я слышал, как ты заявила, будто бы ее муж был молодым доктором. Так?

– Понимаешь, Торстен, он же должен кем-то быть. К тому же доктор постоянно находится в зоне риска, так что вполне может умереть молодым. Больше того, – добавила сестра, осмелев, – полагаю, что у меня явный талант к сочинительству. Придумывать истории так приятно, особенно когда все красиво складывается. Если уж приходится лгать, то надо делать это убедительно, а иначе все бесполезно. Больше того, неуклюжая ложь хуже, бесполезна и вредна. А еще – наверное, это очень плохо, – кажется, мне нравится выходить за рамки правды. Не смотри так осуждающе. Сам знаешь, что если уж распространять неправду, то именно сейчас. Не сердись на меня за то, что делаю это хорошо.

Прикрыв глаза ладонью, мистер Бенсон долго молчал, а потом произнес:

– Если бы не ребенок, то я рассказал бы все как есть. Но ведь мир страшно жесток. Ты не представляешь, Фейт, какую боль причиняешь мне ложью, иначе не сочинила бы многочисленных подробностей, которые еще дальше уводят от правды.

– Хорошо, хорошо! Если доведется что-то объяснять еще раз, то непременно сдержу фантазию. Но миссис Брэдшо разнесет новость по всему городу. Надеюсь, не заставишь меня выступать с опровержением, ведь история так хороша!

– Фейт! Надеюсь, Бог простит нас, если поступаем неправильно. Умоляю, дорогая, не добавляй ни единого лишнего слова, которое не является правдивым.

Миновал еще один день, и наступило воскресенье. Дом погрузился в покой и тишину. Даже Салли двигалась менее торопливо и шумно. Мистер Бенсон выглядел осененным новым достоинством, скрывшим физическое увечье за возвышенной духовной уравновешенностью. Все повседневные дела были отменены. Накануне вечером на столе в гостиной появилась новая красивая скатерть, а вазы наполнились свежими букетами. В доме священника воскресенье считалось праздничным и святым днем. После очень раннего завтрака в кабинет бойко протопали маленькие гости, ибо мистер Бенсон вел некое подобие воскресной школы – правда, с той разницей, что место скучных, формальных уроков здесь занимали свободные беседы учителя с учениками. В то же время в гостиной собрались такие же маленькие, аккуратно одетые ученицы мисс Бенсон, с которыми она занималась чтением и письмом намного прилежнее, чем брат занимался с мальчиками. Считая, что помогает, Салли время от времени комментировала происходившее из кухни, хотя порой ее замечания оказывались совсем некстати. Например, одной ленивой, глуповатой толстой девочке мисс Бенсон пыталась втолковать значение слова «четвероногий» таким образом: «„Четвероногий“, Дженни, – это то, что имеет четыре ноги. Например, детка, стул!»

Однако порой, когда хватало терпения, мисс Бенсон делала вид, что ничего не слышит, и именно так поступила сейчас.

Руфь сидела на низкой скамеечке, держала на коленях самую маленькую из девочек и показывала ей картинки до тех пор, пока та не уснула. Обнимая ребенка, она думала о том крошечном существе, которое уже скоро прильнет к ее груди, требуя ласки, заботы и защиты от житейских бурь, а потом вдруг ей в голову пришла мысль, что и сама она когда-то была так же чиста и невинна, как эта малышка, пока не сбилась с пути.

Когда дети наконец разошлись, мисс Бенсон напомнила, что пора одеваться для посещения часовни.

Часовня диссентеров располагалась неподалеку, на узкой улице, а если точнее, в тупике, и стояла на окраине города, почти в лугах. Построена она была во времена Мэтью и Филиппа Генри[2], когда диссентеры боялись привлекать к себе внимание, а потому возводили места поклонения в самых отдаленных и безлюдных кварталах. Поэтому, как и в данном случае, нередко случалось, что и само здание, и его окружение выглядели так же, как полторы сотни лет назад. Часовня в Эклстоне производила впечатление живописной старины, но, к счастью, во время правления Георга III прихожане были слишком бедны, чтобы ее перестроить или хотя бы покрасить. Ведущие на галереи лестницы располагались снаружи, в противоположных концах здания, а облезшая крыша и потертые каменные ступени жаловались на старость и дурную погоду. Рядом в тени раскидистого горного вяза приютились могильные холмики с небольшими надгробиями. По периметру церковного двора росли несколько кустов сирени, высокая белая роза и бобовник – все старые и покореженные, а составленные из отдельных секций, почти закрытые плющом окна создавали внутри таинственный и в то же время приятный полумрак. Плющ служил домом для бесчисленного множества мелких птиц. Все они так самозабвенно чирикали и пели, что можно было подумать, что крылатые создания позавидовали способности людей восхвалять Всевышнего и решили по-своему выразить радость прекрасной земной жизни. Внутри часовня выглядела так просто и скромно, как просто и скромно может выглядеть часовня. В то время, когда строили здание, древесина дуба стоила намного меньше, чем сейчас, так что все деревянные части были сделаны из этого благородного материала, хотя и грубо обработанного ради экономии. Побеленные стены отражали красоту внешнего мира. На этих белых холстах можно было увидеть тень растущего за окнами плюща – то неподвижного, то оживленного внезапным полетом неведомой маленькой птички. Конгрегация состояла главным образом из окрестных фермеров, их семей и работников. Прихожане спускались с окружавших город холмов, чтобы помолиться там, где молились отцы, поскольку знали, как много страданий те претерпели ради своей веры. Впрочем, они никогда не задавались вопросом, почему отцы отказались от приходской англиканской церкви. Кроме фермеров, часовню посещали несколько торговцев – куда более вдумчивых и выбравших путь диссентеров по собственному убеждению, а не по вере предков. Также здесь можно было встретить пару семейств более высокого положения. Таким образом, с множеством бедняков, привлеченных исключительно личностью мистера Бенсона и чувством, что та вера, которая сделала его таким, каков он есть, не может оказаться ложной, с самим мистером Бенсоном в качестве основы и с мистером Брэдшо в качестве вершины конгрегация обрела завершенность.

Крестьяне входили, приглаживая ладонями волосы и стараясь ступать как можно легче и тише. Мало-помалу помещение наполнялось, а когда все собрались, в полном одиночестве, без провожатых и помощников, появился мистер Бенсон. Закрыв за собой дверцу кафедры, он на миг опустился на колени для краткой молитвы, а потом назвал номер псалма по старинному шотландскому переложению Библии, примитивно переставившему слова канонического текста. Затем встал регент, задал тон на дудочке-камертоне и пропел пару строк, чтобы напомнить мелодию. И вот, наконец, поднялись все присутствующие и запели хором, причем мощный бас мистера Брэдшо звучал с заметным опережением, что вполне соответствовало его положению в качестве почетного члена конгрегации. Полный неуемной силы голос звучал подобно дурно настроенному органу, на котором играет неумелый исполнитель, но, поскольку уважаемый горожанин не имел слуха, зато обладал бесконечной уверенностью в себе, собственное громкое пение не просто вполне его удовлетворяло, а чрезвычайно радовало. Мистер Брэдшо – очень высокий, плотный, крепко сбитый, властной наружности – одежду носил из самой качественной и дорогой ткани, однако сшитую так плохо, словно хотел продемонстрировать равнодушие к внешним проявлениям благополучия. Жена его выглядела милой, симпатичной особой, принужденной к постоянному повиновению.

Руфь ничего этого не видела, как не слышала ничего, кроме слов, благоговейно – о, до чего же благоговейно! – произносимых мистером Бенсоном. При подготовке воскресной проповеди тот ни на миг не забывал о подопечной и старался исключить все, что могло хотя бы отдаленно напомнить ей о собственной судьбе. Пастор живо представлял замечательную картину Пуссена, где добрый пастырь бережно возвращает в родное лоно заблудших агнцев, и чувствовал, что такая же нежность необходима по отношению к Руфи. Но есть ли в Библии глава, где не содержится нечто такое, что сломленный дух не сможет применить к себе? Так и случилось: пока мистер Бенсон читал, сердце бедняжки все больше наполнялось скорбью, а сама она опускалась все ниже и ниже, пока не встала на колени и не обратилась к Господу если не словами блудного сына, то вполне в его духе:

– Отец! Я согрешила против небес и против тебя, а потому больше не вправе называться твоим чадом.

Мисс Бенсон порадовалась (хотя самоотречение Руфи вызвало у нее глубокое сочувствие), что мистер Брэдшо сидел далеко, в тени галереи. Чтобы тот не заподозрил чего-то необычного, она старалась внимательно смотреть на брата, в то же время незаметно, но крепко сжав бессильно лежавшую на подушке руку, но до конца службы Руфь так и просидела на полу неподвижно, раздавленная горем.

Сама мисс Бенсон переживала непростое время, разрываясь между сознанием необходимости (в качестве особы, замещающей жену пастора) стоять возле двери, принимая поздравления с благополучным возвращением домой, и нежеланием беспокоить Руфь. Бедняжка искренне, благоговейно молилась и, судя по ровному дыханию, впитывала глубокое ответное влияние. Наконец она поднялась с колен с видом абсолютного спокойствия и даже достоинства. Часовня уже опустела, но со двора доносился гул множества голосов. Мисс Бенсон подумала, что, должно быть, люди ждали ее, а потому, собравшись с духом, взяла Руфь за руку и вместе с ней вышла на залитую дневным светом улицу. По пути она услышала громкий бас разговаривавшего с братом мистера Брэдшо и поморщилась, как поморщился бы Торстен, услышав похвалы, которые считал проявлением дерзости, даже если собеседник не думал ни о чем подобном.

– Ах да! Вчера жена рассказала мне о ней. Ее муж был доктором, как и мой отец, о чем вы, должно быть, слышали. Очень благородно, мистер Бенсон, что, располагая ограниченными средствами, вы все-таки взяли к себе бедную родственницу. Да, очень благородно!

Мисс Брэдшо украдкой взглянула на Руфь. Та или не услышала слов, или не поняла смысла, во всяком случае невозмутимо вступила в зону видимости мистера Брэдшо. К счастью, господин пребывал в благом, снисходительном расположении духа, а потому, увидев Руфь, удовлетворенно кивнул. Мисс Бенсон решила, что испытание преодолено, и возрадовалась, а потом распорядилась, развязывая ленты на шляпке гостьи и ласково ее целуя:

– После обеда, дорогая, вам непременно надо прилечь. Салли опять пойдет в церковь, но вы прекрасно отдохнете в одиночестве. Прошу прощения, но сегодня за обедом соберется много народу. По воскресеньям брат всегда держит дом открытым для стариков и немощных, которые пожелают прийти. А сегодня, кажется, они соберутся все, так как это его первая служба после продолжительного отсутствия.

Так прошло первое воскресенье Руфи в доме мистера и мисс Бенсон.

Глава 15

Мать и дитя

– Вам посылка, Руфь! – объявила мисс Бенсон утром во вторник.

– Мне? – изумленно воскликнула Руфь.

Вскружив голову ожиданиями, в сознании молниеносно промелькнули разнообразные догадки и надежды. Если посылка от него, то недавно принятые решения вряд ли останутся в силе.

– Адресовано миссис Денбай, – пояснила мисс Бенсон, прежде чем отдать пакет. – Судя по почерку, отправила миссис Брэдшо.

Заинтересованная больше гостьи, хозяйка с нетерпением ожидала, когда та развяжет туго затянутую бечевку. Бережно развернув бумагу, обе увидели большой отрез тонкого муслина. К подарку прилагалась короткая записка, где миссис Брэдшо сообщала, что муж поручил ей отправить ткань ввиду грядущих приготовлений миссис Денбай. Руфь ничего не сказала, лишь покраснела и снова села за работу.

– Прекрасная ткань, – с видом знатока оценила отрез мисс Бенсон, погладив его и подняв, чтобы взглянуть на ткань на фоне окна.

Все это время она то и дело посматривала на печальное лицо гостьи. Та хранила молчание и не выражала желания рассмотреть подарок внимательно. Наконец она тихо проговорила:

– Можно отправить это обратно?

– Дорогое дитя! Отправить обратно мистеру Брэдшо? Вы же обидите его на всю жизнь! Не сомневайтесь: таким способом он выразил свое глубокое расположение!

– Разве посторонний человек имел право что-то мне прислать? – спросила Руфь все так же тихо.

– Имел право? Мистер Брэдшо думает… честно говоря, не понимаю, что вы имеете в виду под правом.

Пару мгновений Руфь помолчала, а потом пояснила:

– Есть люди, о которых мне приятно думать, что я обязана им благодарностью… благодарностью, которую не могу выразить и которую не желаю обсуждать. Но не знаю, почему совершенно незнакомый господин решил поставить меня в зависимость от собственной персоны. О, мисс Бенсон! Только не говорите, пожалуйста, что я должна принять этот муслин!

Что бы могла ответить мисс Бенсон, если бы в эту минуту в гостиную не вошел брат, не мог сказать ни он сам, ни кто-нибудь другой, но сестра сочла его появление своевременным и призвала в качестве арбитра. Мистер Бенсон вошел ненадолго, так как собирался заняться делами, но, едва услышав, что произошло, тут же сел и потребовал от Руфи подробного объяснения причин отказа. Пока же говорила лишь хозяйка, а гостья хранила молчание.

– Значит, намерены отправить подарок обратно? – уточнил мистер Бенсон.

– Да, – негромко подтвердила Руфь. – Это неправильно?

– Почему же хотите вернуть ткань?

– Потому что чувствую, что мистер Брэдшо не имел права присылать ее мне.

Мистер Бенсон помолчал.

– Такой красивый муслин, – вздохнула мисс Бенсон, не в силах убрать пальцы с нежной материи.

– Считаете, что такое право необходимо заслужить?

– Да, – ответила Руфь после минутной паузы. – А разве вы так не думаете?

– Понимаю, что вы имеете в виду. Действительно, очень приятно получать подарки от тех людей, кого любите и высоко цените. Ведь в таком случае подношения превращаются в своего рода оборку на платье – в незначительное дополнение к огромному сокровищу их любви. Они добавляют привлекательности, но не увеличивают того, что и прежде было ценным, – произрастают естественно, подобно листьям на дереве, но когда расположение к дарителю отсутствует и, следовательно, не идеализирует подарок, вы испытываете иное чувство. Тогда подарок просто-напросто занимает место среди вещей в соответствии с ценой. Верно, Руфь?

– Думаю, что верно. Еще не задумывалась, почему чувствую именно так. Просто знаю, что подарок от мистера Брэдшо не радует, а обижает.

– Но ведь существует и другая сторона вопроса, которую мы пока не рассматривали. Стоит задуматься. Знаете, кто сказал: «Поступай с другими так же, как желаешь, чтобы поступали с тобой»? Мистер Брэдшо мог не думать об этом, когда поручал жене отправить вам подарок. Мог поступить своекорыстно, стремясь удовлетворить высокомерную склонность к покровительству. Это худший мотив, какой можно ему приписать, и он не послужит оправданием вашему намерению подумать только о себе и вернуть посылку.

– Но не хотите же вы, чтобы я притворилась благодарной? – спросила Руфь.

– Нет, не хочу. Я и сам часто оказывался в подобных ситуациях. Дело в том, что мистер Брэдшо то и дело возражает мне по самым сокровенным вопросам, в которых я абсолютно уверен. Несомненно, он считает меня кем-то вроде Дон Кихота и, когда сердится, говорит и обо мне, и со мной тоном нескрываемого презрения, а впоследствии испытывает раскаяние или считает, что может загладить дурное обращение подарком, поэтому раньше после ссор он обязательно что-то присылал. Я испытывал чувства, очень близкие к вашим, и все-таки не считал возможным отвергнуть подношения, а принимал и отвечал холодной, сдержанной благодарностью. Отсутствие пылкой признательности сыграло положительную роль. Подарки заметно сократились в количестве, но унизительные речи сократились еще значительнее. Уверен, что с тех пор мы стали больше уважать друг друга. Примите муслин, Руфь, исключительно по той причине, которую я изложил, но поблагодарите так, как подсказывают чувства. Излишне бурные выражения признательности всегда выглядят попыткой поставить отправителя подарка в положение должника в надежде на будущие благодеяния. Надеюсь, вы не совершите этой ошибки.

Руфь внимательно выслушала речь мистера Бенсона, но пока еще недостаточно проникла в глубину его рассуждений, чтобы воспринять их полностью, и все же почувствовала, что он понимает ее лучше сестры, которая вновь попыталась примирить с подарком, расхваливая длину и ширину отреза.

– Поступлю так, как вы советуете, – заключила она после недолгого раздумья. – Можно поговорить о чем-нибудь другом?

Мистер Бенсон видел, что мнение сестры не совпадает с мнением гостьи, а та не желает уступать, поэтому, отказавшись от намерения заняться делом, которое казалось важным, когда он вошел в комнату (но касалось лично его), задержался в гостиной дольше чем на час, чтобы занять обеих беседой на отвлеченные темы, и сумел успокоить дам.

И все же подарок направил мысли Руфи в новое русло. Сердце ее пока еще слишком остро страдало, чтобы говорить, однако рассудок полнился планами. Она попросила Салли купить (на деньги, вырученные от продажи пары колец) самое грубое полотно, самый скромный темно-синий ситец и еще несколько подобных тканей, из которых сшила одежду для себя, а надев, оказала и материалу, и покрою столь высокую честь, какой они прежде не удостаивались. Мягкое, деликатное полотно и тонкий белый муслин, купленные в Лондоне вместо более дорогих предметов одежды, когда мистер Беллингем предоставил ей полную свободу, Руфь использовала для шитья с огромной тщательностью крошечных костюмчиков, которые предназначались для дорогого существа с кристально чистой душой.

Любовь, продиктовавшую крайнюю простоту и скромность наряда, мистер Брэдшо с первого взгляда принял за строжайшую экономию, а экономия как таковая, без единого намека на душу или дух, готовые ее оживить и освятить, обладала в его глазах огромной ценностью. Таким немудреным способом Руфь завоевала сердце почтенного горожанина. Ее сдержанную манеру, вызванную внутренним сознанием более глубокой причины для печали, чем он предполагал, достойный господин счел уважительным и благонравным почтением. Во время службы в часовне он то и дело отвлекался от собственной молитвы, чтобы взглянуть, достаточно ли прилежно молится миссис Денбай. А когда в гимне встречалась строфа, посвященная бессмертию души или благости будущей жизни, пел особенно громко и старательно, пытаясь утешить ее в тоске по почившему супругу. Мистер Брэдшо велел жене оказывать молодой вдове всяческие знаки внимания, а однажды даже заметил, что считает особу до такой степени респектабельной, что не станет возражать против ее приглашения на чай вместе с мистером и мисс Бенсон. На миг задумавшись, он добавил, что в прошлое воскресенье мистер Бенсон выглядел так, как будто надеялся на приглашение, а поощрять пасторов полезно, даже несмотря на их невысокое жалованье. Единственный аргумент против миссис Денбай мистер Брэдшо видел в обстоятельствах слишком раннего замужества, причем без достаточного материального обеспечения. Хотя, сославшись на нездоровье, Руфь отказалась от приглашения, мистер Брэдшо не стал относиться к ней хуже, и мисс Бенсон пришлось использовать свой талант к художественному вымыслу, чтобы спасти подопечную от унижения новыми подарками, которыми богач тешил свое самолюбие.

В спокойном октябрьском воздухе облетели желтые и багряные листья. Наступил холодный хмурый ноябрь. Немного веселее стало лишь тогда, когда земля нарядилась в белое одеяние, скрывшее голые серые стволы и укутавшее падубы и вечнозеленые растения нарядным снежным покрывалом. Едва Руфь погружалась в печаль и меланхолию, мисс Бенсон тут же спешила в свою комнату, возвращалась с набором странных тканей и пыталась заинтересовать гостью созданием одежды для бедных. Но хоть пальцы ее проворно работали иглой, она продолжала грустно вздыхать: мысли и воспоминания не отступали. Поначалу мисс Бенсон испытала разочарование, а в конце концов рассердилась. Услышав долгий протяжный вздох и увидев затуманенные слезами глаза, она тотчас укоризненно спрашивала: «В чем дело, Руфь?» – ибо зрелище страданий бедняжки причиняло ей боль. Она делала все возможное, чтобы облегчить ее переживания, и хотя и признавала глубинную причину горя и любила Руфь за искренность еще больше, все же иногда теряла терпение. Тогда девушка поспешно возвращалась к оставленной работе и шила, низко опустив голову, чтобы скрыть горячие слезы. В таких случаях мисс Бенсон начинала сердиться на себя, однако не уступала Салли, которая упрекала госпожу в том, что та огорчает бедную девочку, выясняя, в чем дело, как будто сама не знает. В целом в доме пастора ощущалось отсутствие некого элемента гармонии – некоего ангела мира, в любви к которому объединились бы все сердца, а споры и недовольства прекратились.

Земля по-прежнему скрывала грешное лицо за невинным снегом, когда рядом с бледной измученной матерью положили крошечного младенца. Раньше Руфь мечтала о девочке, думала, что та будет меньше нуждаться в отце, а сама она – хуже, чем вдова, – сможет надежнее ее защитить, но теперь, увидев сына и сразу забыв обо всем, не согласилась бы променять его даже на несколько девочек. Родился ее чудесный, милый, дорогой, несравненный малыш, за час земной жизни сумевший не просто покорить сердце, но наполнить его любовью, миром и даже надеждой; чистый, прекрасный, безгрешный ребенок, которого в первой материнской страсти она мечтала защитить от прикосновения порока нежной и неусыпной заботой. Точно так же думала ее мама, и, наверное, тысячи других матерей молили Господа, чтобы очистил их души и позволил стать надежными защитницами детей. О, как истово молилась Руфь даже в те минуты, когда была еще слишком слабой, чтобы говорить! Как глубоко чувствовала она красоту и значимость слов «Отец наш»!

Из священного забытья ее вывел голос мисс Бенсон, который звучал так, словно она плакала:

– Посмотрите, Руфь! Мой брат просил передать вам вот эти цветы – первые подснежники в саду.

Она положила букетик на подушку с другой стороны от ребенка, а Руфь спросила:

– Не хотите взглянуть на моего сына? Он так прелестен!

Мисс Бенсон испытывала странное нежелание смотреть на ребенка. С самой Руфью, несмотря на все, что случилось, она не только примирилась, но даже успела глубоко ее полюбить, а вот над младенцем нависала туча стыда и позора. Бедное крошечное существо! Для него сердце ее было закрыто (как она думала, наглухо), но противостоять слабому голосу Руфи оказалось трудно, и Фейт подошла, чтобы взглянуть на лежавшего рядом с матерью мальчика.

– Салли считает, что у него будут черные волосы, – проговорила Руфь. – А ручка, хоть и крошечная, уже совсем мужская. Вот попробуйте, как крепко он сжимает кулачок.

Слабыми пальцами Руфь раскрыла красную ладошку и вложила в нее палец мисс Бенсон. Младенческое прикосновение растопило лед, распахнуло двери сердца и впустило дитя в душу.

– Ах, мой дорогой! – устало выдохнула Руфь, вновь откидываясь на подушку. – Если Господь сохранит тебя для меня, ни одна мать на свете не сделает для своего ребенка больше. Я обошлась с тобой очень дурно, но если смогу жить дальше, буду служить тебе верой и правдой!

– И служить Богу! – со слезами на глазах добавила мисс Бенсон. – Нельзя творить из сына кумира, иначе Господь накажет вас через него.

При этих словах сердце молодой матери пронзил болезненный ужас: что, если она уже согрешила, сотворив из ребенка кумира, и заслужила наказание? Но в этот миг внутренний голос напомнил, что Бог – Отец наш, ему понятны человеческие чувства и ведом первый всплеск материнской любви, поэтому, приняв ценный совет, Руфь перестала бояться проснувшейся страсти.

– А теперь отдохните, дорогая, – посоветовала мисс Бенсон, целуя подопечную и задергивая шторы.

Но уснуть Руфь не смогла. Едва тяжелые веки опускались, она вздрагивала и снова открывала глаза. Сон казался врагом, отнимавшим осознание материнства. В первые часы чистого восторга она исключила все воспоминания и все ожидания, но скоро все они явились и воплотились в естественной тоске по единственному человеку, способному, пусть и не в полной мере, разделить интерес матери. В тишине ночи печаль выросла до гигантских размеров, ведь у ребенка не будет отца, способного поддержать в трудную минуту и направить по верному пути в жизни. Руфь надеялась и верила, что никто не узнает о родительском грехе, так что сыну не придется преодолевать хотя бы это препятствие. И все же он никогда не получит могучей отцовской любви и не ощутит поддержки крепкой руки.

В минуты духовного очищения пришло желание понять, насколько реальный отец смог бы стать тем человеком, которому она смогла бы доверить ребенка, если бы с ней самой что-то случилось. Вспомнились и приобрели новый смысл те легкомысленные, свидетельствовавшие об эгоистичной светской натуре речи, которые в счастливые дни прошли незамеченными. Они несли в себе нетерпеливое потворство собственным желаниям и слабостям, отказ от возвышенных идеалов. Но в то время как новая материнская ответственность за благополучие ребенка привлекла особое внимание к предавшему возлюбленному, Руфь тут же рассердилась на себя за мысли об отсутствовавшем отце ребенка. Наконец, устав от нескончаемых раздумий, она погрузилась в лихорадочное забытье и тотчас увидела сон. Сладко дремавший рядом младенец внезапно вырос и вместо чистого, благородного человека, которого она хотела представить нашему Отцу Небесному, превратился в точную копию своего отца, а потом, подобно ему, соблазнил невинную девушку (которая странным образом напоминала саму Руфь, но выглядела еще более печальной и одинокой) и обрек ее на долю еще более тяжкую, чем самоубийство. Да, Руфь полагала, что существует и худшая судьба. Падшая девушка бродила по свету, отверженная и всеми презираемая, в то время как согрешивший сын достиг высокого положения и, несмотря на черное пятно на совести, преуспевал. И вот жертва вцепилась в сына и утащила его в страшную бездну, откуда доносился голос отца, жаловавшегося на то, что в свое время не вспомнил слов Господа, а теперь мучительно сгорает в адском огне.

Вздрогнув, Руфь проснулась и в тусклом предутреннем свете увидела дремавшую в кресле у камина Салли, а возле гулко бившегося, встревоженного страшным видением сердца сладко посапывавшего нежного младенца. Боясь снова уснуть, она принялась молиться, обратившись к Богу с высшей мудростью и самозабвенной верой. Новорожденный сын! Твой ангел пребывал с Господом и увлекал матушку все ближе и ближе к тому, чье лицо неизменно созерцают охраняющие младенцев ангелы.

Глава 16

О сердечных тайнах и житейских обязанностях

Салли и мисс Бенсон по очереди дежурили в комнате молодой матери, точнее, по очереди дремали у камина, в то время как Руфь если не спала, то лежала молча и неподвижно. Это время напоминало однажды виденный мной чудесный августовский вечер. Снежно-белый густой туман укутал плотной пеленой луга, деревья и все земные символы, однако не смог подняться достаточно высоко, чтобы закрыть небеса, которые в такие ночи кажутся совсем близкой, единственно реальной сущностью. Такими же близкими представлялись небеса, вечность и сам Господь охранявшей своего таинственного, святого младенца Руфи.

В одну из ночей Салли обнаружила, что молодая мать не спит, и похвасталась:

– Знаешь, я умею быстро усыплять людей разговорами. Сейчас займусь тобой, ведь если будешь спать и есть, сила вернется. Вот только о чем бы рассказать? Может, историю о любви или волшебную сказку – одну из тех, какие когда-то любил слушать мастер Торстен, хотя его батюшка терпеть их не мог и считал пустой болтовней? А может, поведать о том, какой обед я приготовила однажды, когда неожиданно явился мистер Хардинг – сердечный друг мисс Фейт? Тогда в доме не нашлось ничего, кроме шеи барашка. Из нее-то я и сумела придумать семь блюд, каждое со своим названием.

– Кто такой мистер Хардинг? – поинтересовалась Руфь.

– О, это очень важный джентльмен из Ланнона. Однажды встретил мисс Фейт в гостях и, сраженный ее красотой, приехал, чтобы просить руки. А она ответила, что никогда не выйдет замуж, потому что не может бросить мастера Торстена. Но когда мистер Хардинг уехал, долго страдала, хотя в присутствии брата делала вид, что ничего не произошло. Но я-то знала, как она мучается. Правда, тоже притворялась, что ничего не замечаю: думала, бедняжка справится с сожалением и порадуется, что поступила правильно. Впрочем, не пристало мне сплетничать о мисс Бенсон, поэтому лучше расскажу о своих ухажерах или о самом хорошем в жизни обеде. Да, решила, что джентльмен из Ланнона не должен думать, будто мы деревенские, ничего не знаем и не умеем. Что и говорить, удивила я его своим обедом! Вряд ли он вообще понял, что ел: рыбу, мясо или птицу. Рассказать, как мне это удалось?

Однако Руфь не привлекала тема обеда, и она попросила поведать о поклонниках, чем разочаровала добрую женщину.

– Так вот, даже не знаю, могу ли с полным на то основанием назвать их поклонниками, потому что помимо Джона Роусона, которого через неделю забрали в сумасшедший дом, мне лишь однажды сделали предложение, но все-таки сделали, так что могу сказать, что поклонник имелся. И все же я испугалась, хотя приятно, когда тебя зовут замуж. Помню, когда мне исполнилось сорок, а Джереми Диксон еще не сделал предложение, я начала думать, что на самом деле Джон Роусон мог быть и не совсем сумасшедшим и я зря ему отказала, потому что других женихов может и не случиться. Не то чтобы я согласилась, но если бы он снова предложил руку и сердце, то отозвалась бы более уважительно и сказала людям, что ему просто нравится ходить на четвереньках, а во всем остальном он вполне разумен. Но в молодости я лишь посмеялась над ненормальным ухажером, и все вокруг тоже посмеялись, так что было поздно выставлять его Соломоном. А в сорок подумала, что было бы неплохо попробовать снова, хотя и не представляла, что все получится так, как получилось. В конторах и им подобных заведениях вечер субботы свободен, хотя для слуг это самая что ни на есть работа. Так вот. На мне был бязевый фартук, юбка задрана и заткнута за пояс, и в таком виде я отмывала кухню. Вдруг в кухонную дверь постучали. «Войдите!» – крикнула я, но никто не показался, а снова постучал, как будто считал ниже своего достоинства сам открыть дверь. Поэтому я выпрямилась, сердито распахнула дверь и увидела Джерри Диксона, главного служащего из конторы мистера Холта. Только тогда еще он не был главным служащим, поэтому я решила, что он хочет поговорить с хозяином, и загородила дорогу. А он прошмыгнул мимо меня, пробормотал что-то насчет погоды (как будто я сама не знала), схватил стул и уселся возле печки. «Прохладно и легко», – подумала я, имея в виду его самого, потому что место он выбрал жаркое. Пришлось стоять и ждать, пока непрошеный гость уйдет, но он вовсе не спешил, хотя и сказать особенно ничего не мог, просто сидел, крутил в руках шляпу и все разглаживал ладонью ворс, поэтому я снова опустилась на корточки и вернулась к работе, а заодно подумала, что если он вдруг вздумает затеять молитву, то мне ничего не стоит встать на колени. Да, потому что раньше Джереми ходил в методистскую церковь и только недавно принял веру моего господина. А методисты все норовят устроить молитву, когда того меньше всего ждешь. Не могу сказать, что такая манера удивлять людей мне по душе, но ведь я дочь приходского писаря, а значит, не могу опуститься до обычаев диссентеров – конечно, если не считать мастера Торстена, да благословит его Господь. Раз-другой методисты заставали меня врасплох, поэтому я прихватила с собой сухую тряпку, чтобы постелить на пол, если Джереми вдруг вздумает помолиться, когда окажусь в мокром месте. Между делом подумала, что молитва помешает ему смотреть, как я работаю. Да, потому что диссентеры, когда молятся, закрывают глаза и так странно подергивают веками. Могу говорить с тобой откровенно, потому что ты тоже воспитана в Церкви, как и я, так что манеры диссентеров могут показаться тебе слегка необычными. Только избави меня Бог без уважения отозваться о мастере Торстене и мисс Фейт! Никогда не думаю о них как о диссентерах, а только как об истинных христианах. Но вернусь к Джерри. Поначалу я старалась держаться за его спиной, но он постоянно оборачивался, и тогда я решила попробовать новую игру. Сказала просто: «Мастер Диксон, простите, но мне нужно помыть пол под вашим стулом. Не согласитесь ли подвинуться?» Он сделал, как я просила, но вскоре я опять обратилась к нему с тем же вопросом. Потом еще раз, еще и еще. Так что бедняге пришлось ползать по кухне и волочить за собой стул, как улитка носит на спине свой дом. И этот простак даже не заметил, что я по несколько раз терла одни и те же места. Он так мне мешал, что я всерьез разозлилась и намазала на полах его коричневого сюртука два больших креста, потому что всякий раз, двигаясь, он вытаскивал их из-под себя и засовывал между прутьями стула, так что руки сами тянулись пройтись по ним мокрой тряпкой. Думаю, потом ему пришлось повозиться, чтобы оттереть следы. Ну вот. Наконец, он так громко откашлялся, что я решила, будто он начнет молиться, и поспешила расстелить тряпку, встать на колени и закрыть глаза. Но ничего такого не случилось, поэтому я приоткрыла глаза, чтобы посмотреть, что он делает. Бог мой! Оказалось, что Джерри стоит на коленях прямо напротив и смотрит на меня в упор. Я подумала, что если он собирается долго готовиться, то придется терпеть, а потому снова закрыла глаза и постаралась подумать о серьезном, как полагалось перед молитвой, но вместо этого подумала, почему бы парню не пойти помолиться с мастером Торстеном, ведь господин всегда настроен на возвышенный лад, не то что я: мне еще надо наводить порядок в буфете и гладить передник. И тут он вдруг говорит: «Салли, не удостоите ли меня своей руки?» Я подумала, что, может быть, у методистов принято молиться, держась за руки. Пожалела, что не вымыла руки после уборки, и ответила, что ладони у меня не такие чистые, как хотелось бы. А потом добавила: «Мастер Диксон, с удовольствием подам вам руку, только сначала надо ее хорошенько отмыть». Он и говорит: «Дорогая Салли, мне безразлично, чистые у вас ладони или грязные, потому что я веду речь в переносном смысле. На коленях прошу согласиться стать моей законной женой. Если не возражаете, то свадьба через неделю меня вполне устроит». Это ж надо такому случиться! Я тут же вскочила на ноги. Даже представить не могла ничего похожего. Никогда не думала о том, чтобы выйти замуж за Джереми Диксона. Не стану отрицать: конечно, приятно, когда делают предложение, – но принять мужчину вот так, ни с того ни с сего? «Мастер Диксон», – ответила я, стараясь выглядеть смущенной, как положено в таком случае, но на самом деле с трудом сдерживая смех. Так вот. «Сэр, – ответила я. – Конечно, я благодарна за комплимент и польщена вниманием, но думаю, что предпочту одинокую жизнь». Прямой отказ его явно огорошил, но спустя минуту он пришел в себя и снова заговорил учтиво, при этом по-прежнему стоя на коленях. Лучше бы уже поднялся! Но, наверное, решил, что так его слова прозвучат лучше. Так вот, он и говорит: «Подумай снова, дорогая Салли. У меня дом в четыре комнаты, удобная мебель и восемьдесят фунтов годового дохода. Такого случая может больше не представиться». Конечно, в его словах была правда, но некрасиво мужчине так говорить. Я слегка обиделась и ответила: «Мастер Диксон, этого ни вы, ни я сказать наверняка не можем. Только вы не первый, кто стоит передо мной на коленях (конечно, я думала о Джоне Роусоне, который всегда ходил на четвереньках, но ведь на коленях же, и, возможно, не последний. Во всяком случае, сейчас я не желаю менять свою жизнь». – «Хорошо, подожду до Рождества, – отвечает он. – Как раз придет время забивать свинью, так что надо заранее жениться». Да уж, свинья действительно стала серьезным искушением. У меня есть один рецепт приготовления окорока, который мисс Фейт никак не разрешает попробовать: говорит, что старый способ надежнее. И все же я устояла и сказала очень сурово, потому что почувствовала неуверенность: «Мастер Диксон, раз и навсегда, есть свинья или нет, а я за вас не выйду. Так что лучше встаньте с колен. Плиты еще мокрые, а заработать ревматизм накануне зимы неприятно». После этого он встал, причем достаточно неуклюже и со страшно угрюмым видом. А раз он сразу так обозлился, то я подумала, что правильно поступила, отказав ему, даже несмотря на свинью. Он покраснел и заявил: «Вы еще пожалеете. Но я дам второй шанс. Можете ночью все обдумать, а завтра после службы в часовне зайду за ответом». Вы слыхали что-нибудь подобное? Мужчины все такие: слишком много о себе понимают. Думают, что сразу получат все, чего хотят. Но меня получить никому не удалось. В день Святого Мартина мне исполнится шестьдесят один год, так что времени у них осталось не много. Когда Джереми сказал про второй шанс, то обидел еще больше, и я ответила: «Мне думать нечего, и так все знаю. Один раз вы меня почти убедили – когда сказали про свинью, – но о себе вам похвастаться нечем, а потому хочу пожелать доброй ночи, чтобы расстаться по-хорошему, а не то могла бы сказать, что слушать вас – пустая трата времени. Но хочу ответить вежливо: доброй ночи». Он не произнес ни слова, а просто вышел чернее тучи и громко хлопнул дверью.

Скоро хозяин позвал молиться, но не могу сказать, что молилась от души, потому что сердце стучало так, будто хотело выскочить. И все же приятно было получить предложение вступить в брак: пусть оно и встревожило, но заставило лучше думать о собственной персоне. Ночью вдруг спросила себя, не обошлась ли я с ним грубо и несправедливо. Да, расстроилась не на шутку: в голове постоянно звучала старинная песня о Барбаре Аллен. Все казалось, что я – та самая Барбара, а он – молодой Джемми Грей, готовый умереть из-за любви ко мне. Представила, как он лежит на смертном одре, отвернувшись к стене, и тяжко вздыхает, и подумала, что поступила так же дурно, как жестокая Барбара Аллен. А утром уже не смогла думать о настоящем Джерри Диксоне, с которым разговаривала вчера, а все представляла того печального, убитого горем, умирающего Джерри, которого придумала ночью. И потом еще много дней подряд я вздрагивала при каждом ударе колокола: все думала, что это похоронный звон, и сердце разрывалось при мысли, что убила Джереми своим грубым отказом. Но не прошло и трех недель, как колокола зазвонили весело, возвещая о свадьбе, и кто-то мне сказал: «Послушай, какой звон стоит по случаю свадьбы Джереми Диксона!» И он тут же превратился из молодого красивого Джемми Грея в тучного краснолицего мужчину средних лет с бородавкой на левой щеке.

Закончив историю, Салли подождала восторженного восклицания, однако не услышала ни звука. Тихо, на цыпочках подошла она к кровати и, увидев, что Руфь мирно спит, обняв младенца, удовлетворенно заключила:

– А я-то подумала, что если не смогу ее усыпить, значит, потеряла свой дар.

Молодость крепка, жизнелюбива и умеет побеждать горе, поэтому Руфь быстро поправлялась, а вместе с ней набирал силу малыш. Так что прежде, чем по краю живых изгородей расцвел чистотел, а в маленьком саду мисс Бенсон на клумбе у южной стены во всей нежной прелести раскрылись белые фиалки, в солнечные дни Руфь уже смогла выносить сына в этот уютный уголок.

Ей часто хотелось поблагодарить мистера Бенсона и его сестру за доброту, но трудно было подобрать слова, чтобы выразить глубокое чувство, а потому приходилось молчать. К счастью, оба хорошо понимали, что означает это молчание. Однажды, когда малыш уснул, а рядом не было никого, кроме мисс Бенсон, Руфь осмелилась заговорить:

– Вы не знаете, здесь никто не сдает жилье? Только чистое, чтобы принять меня с ребенком.

– Принять? Что вы имеете в виду? – уточнила мисс Бенсон, от удивления выронив из рук вязанье и вопросительно посмотрев на подопечную.

– Мне подойдет любая, даже очень бедная хижина, лишь бы там было чисто, а не то мальчик заболеет.

– И ради чего, скажите на милость, вы собираетесь перебраться в какую-то хижину? – с негодованием воскликнула мисс Бенсон.

Не поднимая глаз, Руфь заговорила так уверенно, что стало ясно: все давно обдумано.

– Я считаю, что смогу шить одежду. Конечно, не всему еще успела научиться, но, может, для слуг и не самых взыскательных горожан мои вещи сгодятся.

– Слуги так же разборчивы, как все остальные, – возразила мисс Бенсон, обратившись к первому пришедшему на ум доводу.

– Но ведь кто-то же примет мою работу, – робко возразила Руфь.

– Плохо сшитое платье никто не примет, – отрезала мисс Бенсон. – Люди все понимают.

– Может быть, удастся найти простую швейную работу, – кротко предположила Руфь. – Я все умею делать. Мама меня учила, и я с удовольствием ей помогала. У вас много знакомых, и если сказать им, что я готова работать добросовестно, аккуратно и за небольшую плату…

– Будете получать не больше шести пенсов в день, – отрезала мисс Бенсон. – И кто же, скажите на милость, будет сидеть с ребенком? Бросите его одного? Он тут же подхватит какую-нибудь гадость и умрет.

– Я подумала и об этом. Смотрите, как сладко малыш спит!

Как раз в эту минуту, словно желая опровергнуть слова матери, ребенок заплакал. Взяв его на руки и продолжая говорить, Руфь принялась ходить по комнате.

– Тише, дорогой! Да, сейчас он не хочет спать, но ведь спит же, особенно по ночам.

– Значит, собираетесь работать ночью, чтобы убить себя и оставить сына сиротой? Стыдитесь!

В комнату вошел мистер Бенсон, и мисс Бенсон обратилась к нему:

– Руфь собирается уйти и бросить нас именно в то время, когда мы, по крайней мере я, полюбили мальчика и он даже начал меня узнавать.

– Куда же вы собрались идти, Руфь? – с мягким удивлением перебил сестру мистер Бенсон.

– Куда угодно, в любой дом, где можно дешево снять комнатку, чтобы зарабатывать на жизнь простым шитьем, а потом, может, и модисткой. Хорошо бы неподалеку, чтобы иногда вместе с ребенком приходить к вам.

– Если до тех пор бедное брошенное дитя не умрет от лихорадки, не сгорит и не обварится кипятком, – заявила мисс Бенсон и решительно добавила: – Или вы не убьете себя ночной работой.

Подумав минуту-другую, снова заговорил мистер Бенсон:

– Хорошо. Вы поступите так, как вам угодно, когда малыш хотя бы недолго сможет оставаться без материнской опеки. Позвольте просить об этом ради меня и еще больше – ради сестры. Не правда ли, Фейт?

– Да, можно сказать и так.

– А до тех пор останьтесь с нами, – продолжил мистер Бенсон. – Когда ребенку исполнится год, вернемся к этому разговору. Возможно, к тому времени появится какой-нибудь приличный вариант. Не бойтесь праздной жизни: будем относиться к вам как к дочери и поручать работу по дому. Просим вас остаться не ради вашего блага, а ради вот этого бессловесного, беспомощного существа. Живите здесь не ради нас, а ради него.

Руфь разрыдалась и сквозь слезы пробормотала:

– Не заслуживаю я такого доброго отношения… Не заслуживаю.

Слезы пролились обильно, подобно летнему дождю, но больше не прозвучало ни единого слова. Мистер Бенсон спокойно занялся делом, ради которого вошел в комнату.

Когда решение было окончательно принято и исчезла необходимость думать о ближайшем будущем, разум утратил напряженное состояние. Руфь стала все чаще задумываться, предаваться горестным воспоминаниям, грустить и плакать. Мисс Бенсон и Салли заметили меланхолию. Поскольку обе испытывали глубокое сочувствие к чужому горю, но не попытались проникнуть в причину слез, то лишь рассердились и решили при первой же возможности поговорить с гостьей.

И вот однажды после полудня – а утро Руфь провела в работе по дому, взяв на себя значительную часть утомительных обязанностей мисс Бенсон, хотя и выполняла их с тяжелым сердцем, – когда молодая мать укачивала ребенка, в дальнюю гостиную вошла Салли, нашла ее там одну и, сразу заметив на лице следы слез, осведомилась ворчливо:

– А где мисс Бенсон?

– Ушла вместе с мистером Бенсоном, – печально и отстраненно ответила Руфь, и слезы полились вновь.

Малыш посмотрел в лицо матери, маленькие губки задрожали, а голубые глазки подернулись туманной пеленой таинственного сострадания. Салли поспешно забрала малыша, а Руфь взглянула на нее с испуганным удивлением. Она уже успела забыть о присутствии служанки, а потому вздрогнула от неожиданности.

– Ах, мой хороший! Соленые слезы капают прямо на твое милое личико! Честное слово, я стала бы лучшей матерью. «Танцуй, паренек, танцуй! Танцуй и веселись». Вот как надо! Любая, кроме тебя, – продолжила Салли, обращаясь к Руфи, – не стала бы навлекать на дитя горести, роняя на него слезы, даже не отлучив от груди. Я уже не раз говорила, что ты не умеешь воспитывать своего ребенка. Вот заберу его себе, а тебе взамен куплю куклу.

Салли говорила, не глядя на Руфь, так как развлекала малыша кисточкой от оконной шторы, иначе непременно заметила бы то чувство собственного достоинства, которым наполнилась в этот миг душа молодой матери. Мягкая сдержанность и самообладание Руфи заставили служанку умолкнуть.

– Отдайте, пожалуйста, мне ребенка. Не знала, что слезы принесут мальчику неудачу, иначе, даже если бы сердце разбилось на мелкие кусочки, не позволила бы ни единой слезинке упасть на его личико. Никогда больше этого не сделаю. Спасибо, Салли.

Руфь решительно забрала малыша, и служанке осталось лишь наблюдать грустную улыбку, с которой она продолжила игру с кисточкой, с вдохновленной любовью покорностью повторяя каждое движение и каждый звук, сумевшие позабавить ребенка.

– Ничего, скоро научишься быть настоящей матерью, – одобрительно заметила Салли, с восхищением наблюдая, как Руфь пытается совладать с собой. – Но к чему этот разговор о разбитом сердце? Не спрашиваю о том, что прошло, но сейчас ни ты сама, ни твой ребенок ни в чем не нуждаетесь, а будущее в руках Божиих. И все же ты постоянно вздыхаешь, плачешь и горюешь так, что смотреть больно.

– Что же я делаю неправильно? – спросила Руфь. – Как могу, стараюсь, чтобы все было хорошо.

– Да, в некотором роде, – согласилась Салли, но не знала, как донести свою мысль. – Действительно стараешься. Но к каждому делу есть верный и неверный подход. По-моему, верный подход заключается в том, чтобы за все браться с душой, пусть даже за самую простую уборку. Да, застилать кровати и то надо по-христиански, иначе что станет на небесах с такими, как я, кому на земле даже некогда упасть на колени, чтобы толком помолиться? Когда я была еще девочкой и страшно страдала из-за мастера Торстена и горба, который рос на его спине, потому что я его уронила, то постоянно молилась, вздыхала и не думала ни о чем другом. Верила, что нехорошо заботиться о плоти, а потому готовила невкусные пудинги и вообще мало думала об обеде и порядке в доме. Мне казалось, что я выполняю свой долг, хотя и считала себя не заслуживавшей прощения грешницей. И вот однажды вечером старая миссис (матушка мастера Торстена) пришла ко мне, когда я корила себя, не думая о том, что говорю, села рядом и спросила: «Салли, о чем ты постоянно горюешь, в чем себя винишь? Каждый вечер слышим тебя из гостиной, и сердца наши обливаются кровью». – «Ах, мэм, – ответила я, – такой страшной грешнице, как я, не место в будущей жизни». – «Так вот почему пудинг сегодня получился совсем жестким?» – спросила хозяйка. – «Если бы, мэм, вы думали не о плоти, а о бессмертии души, было бы лучше», – ответила я и покачала головой. «Видишь ли, – проговорила она своим нежным голосом, – стараюсь думать о душе с утра до вечера, если таким путем ты надеешься исполнить волю Бога. И все же поговорим о пудинге. Мастер Торстен не смог его есть. Разве тебя это не огорчает?»

Конечно, я расстроилась, но не захотела признаться, как она ожидала, а потому сказала: «Жаль, что детей воспитывают так, чтобы они заботились о плоти».

Едва я произнесла эти глупые слова, тут же едва не проглотила язык, потому что хозяйка выглядела такой печальной, и я подумала о своем дорогом мальчике и о том, что из-за меня он остался голодным. Наконец миссис Бенсон сказала так: «Салли, по-твоему, Господь отправил нас в этот мир лишь для того, чтобы мы эгоистично думали исключительно о собственной душе? Или для того, чтобы помогать друг другу и душой, и руками, как Христос помогал всем, кто нуждался в поддержке?»

Я молчала, потому что она меня озадачила, а миссис Бенсон продолжила: «Вспомни, какой прекрасный ответ дает на этот вопрос катехизис твоей церкви».

Было приятно услышать такие слова от жены диссентера, потому что я не ожидала, что она так хорошо знает катехизис, а госпожа уверенно проговорила: «Честно исполнять свой долг – это то положение в жизни, в которое Господу будет угодно меня призвать». Так вот, твое положение – быть служанкой, и если посмотреть на него правильно, то оно так же почетно, как положение короля. Ты призвана служить и помогать людям одним способом, в то время как король призван служить и помогать людям – другим. Так как же ты должна служить и помогать – то есть исполнять свой долг – в том положении в жизни, в которое Господу было угодно тебя поставить?»

Но я была до того упряма и озабочена своей душой, что сказала: «Лучше бы люди довольствовались цикадами и диким медом, оставив других в покое, чтобы те могли подумать о спасении» – и громко вздохнула при мысли о душе миссис Бенсон. Кажется, она улыбнулась, но сказала: «Ну вот, Салли, завтра у тебя появится время, чтобы поработать над спасением. Поскольку у нас в Англии нет цикад да и вряд ли они понравятся мастеру Торстену, то я сама приду на кухню и приготовлю пудинг. Постараюсь сделать его как можно лучше – не только для того, чтобы ребенку понравилось кушанье, но и потому, что все можно делать хорошо или плохо. Хорошо – это значит со всем старанием, как перед Богом, а плохо – это своекорыстно, то есть так, чтобы достичь какой-то мелкой цели, или слишком долго раздумывая до и после работы».

Так вот, сегодня, глядя, как ты заправляешь постели, вспомнила я слова своей старой госпожи. Ты так глубоко вздыхала, что не могла толком взбить подушки. Сердце твое не лежало к работе, хотя, наверное, сам Господь поручил ее тебе. Знаю, что это не то дело, о котором проповедуют пасторы, и все же они уходят не слишком далеко, когда читают: «К какому бы делу ни прикоснулась рука твоя, вложи в него всю силу». Постарайся подумать о работе по хозяйству так, чтобы исполнить ее хорошо и честно, как на глазах у Бога, а не просто как-нибудь, и увидишь, что все получилось куда лучше, а вздыхать и плакать совсем не хочется.

С этими словами Салли побежала ставить чайник, а в тишине кухни едва ли не устыдилась произнесенной в гостиной проповеди. Однако с этой минуты она стала замечать, что Руфь нянчит сына энергично и жизнерадостно, а малыш отражает настроение матери. И работу по дому она больше не выполняла с таким безразличием, словно жизнь и житейские обязанности вызывали отвращение. Хотя Салли безмятежно присвоила заслугу себе, справедливости ради надо заметить, что мисс Бенсон также приложила руку к изменению настроения гостьи. Однажды, сидя в салоне вместе с Руфью, хозяйка заговорила о ребенке, а потом вспомнила собственное детство. Затем речь зашла об образовании и чтении как важной его части. В результате этой беседы Руфь решила летом, когда светает рано, вставать вместе с солнцем и читать, чтобы потом передать знания сыну. Пока ее разум оставался неразвитым (кроме некоторых механических действий, она почти ничего не знала), но природа наделила ее тонким вкусом и умением интуитивно отличать истинное от ложного. Эти ценные качества позволили плодотворно учиться под руководством мистера Бенсона. По утрам Руфь читала те книги, которые он предлагал, и строго заставляла себя все делать добросовестно. Пока она не пыталась изучать какой-нибудь иностранный язык, хотя честолюбиво мечтала постичь латынь, чтобы, когда мальчик подрастет, заняться с ним. В эти ранние летние часы она была счастлива, потому что не пыталась смотреть ни в прошлое, ни в будущее, а всей душой жила здесь и сейчас: просыпалась на рассвете, когда лесная завирушка исполняла свою утреннюю песенку, одевалась и распахивала окно, не забыв прикрыть малыша от легкого ветерка и солнечных лучей, а когда уставала читать, подходила к сыну, любовалась и молилась за него, потом некоторое время смотрела сквозь высокое окно на дремавшие в прохладном свете, поросшие вереском мягкие холмы. Так она отдыхала, чтобы снова вернуться к важной работе.

Глава 17

Крещение Леонарда

В той школе диссентеров, к которой принадлежал мистер Бенсон, не считается необходимым крестить детей как можно раньше. В силу различных обстоятельств торжественное принесение благодарности и посвящение ребенка Богу (ибо именно так эти диссентеры понимают обряд крещения) произошло, когда младенцу было уже шесть месяцев от роду. В маленькой гостиной велись нескончаемые беседы между братом, сестрой и их подопечной. Беседы эти состояли главным образом из вопросов невежественной, но заинтересованной молодой матери и скорее наводивших на размышления, чем непосредственно объяснявших ответов мистера Бенсона. Мисс Бенсон, в свою очередь, время от времени вставляла замечания – всегда простые, иногда странные, но неизменно отличавшиеся глубоким проникновением в истинно религиозную суть, которое часто даровано тем людям, которые на первый взгляд кажутся всего лишь добрыми и чувствительными. Объяснив собственные взгляды на таинство крещения, обратив неясные чувства Руфи в осознанную набожность и приведя ее ум в восприимчивое состояние, мистер Бенсон решил, что приложил все усилия, чтобы сделать церемонию чем-то бо́льшим, чем простая формальность, чтобы наделить скромную, тихую, потаенную процедуру – почитаемую предшественниками как печальную и тревожную – суровым величием веры и истины.

Нести ребенка далеко не пришлось, поскольку, как я уже сказала, часовня располагалась почти рядом с домом пастора. Процессия состояла из мистера и миссис Бенсон, Руфи с ребенком на руках и Салли. Последняя – гордая прихожанка англиканской церкви – с легким чувством снисхождения попросила разрешения присутствовать на крещении у диссентеров. Без личной просьбы ее бы никто не пригласил, так как хозяин и хозяйка считали необходимым предоставить служанке такую же свободу, которой пользовались сами. В то же время они обрадовались ее желанию присутствовать при крещении: обоим нравилось чувство единства семьи, где интерес одного из членов становился общим интересом, – но участие повлекло за собой неожиданные последствия. Преисполнившись значимостью осененного ее одобрением события и в то же время не желая прослыть сторонницей движения диссентеров, Салли с покровительственным видом сообщила о крещении нескольким знакомым, в том числе кое-кому из слуг мистера Брэдшо.

В результате утром того самого дня, когда маленькому Леонарду предстояло воспринять священный обряд, мисс Бенсон навестила возбужденная до предела Джемайма Брэдшо. Второй ребенок в семье, во время крещения младших сестер она оставалась в школе, а сейчас, исполненная девических фантазий, пришла, чтобы попросить позволения присутствовать на дневной службе. Сопровождая матушку во время визита после возвращения Бенсонов из северного Уэльса, она с первого взгляда восхитилась красотой и обаянием миссис Денбай и с тех пор постоянно интересовалась юной – едва старше ее самой – вдовой, чьи спокойные манеры и склонность к уединению лишь добавляли ей очарования.

– Ах, мисс Бенсон! Я еще ни разу не видела крещения. Папа сказал, что если мистер Бенсон и миссис Денбай не возражают, то смогу пойти на церемонию. Обещаю вести себя очень тихо, даже могу посидеть за дверью или в каком-нибудь темном уголке. Такой милый малыш! Мечтаю присутствовать на его крещении. Вы сказали, что его назовут Леонардом? Наверное, в память мистера Денбая?

– Нет, не совсем, – в замешательстве ответила мисс Бенсон.

– Значит, мистера Денбая звали не Леонардом? Мама сказала, что ребенка обязательно назовут в его честь, и я тоже так подумала. Но, дорогая мисс Бенсон, можно мне прийти на крещение?

Пусть и неохотно, но мисс Бенсон все-таки дала согласие. Мистер Бенсон и Руфь разделили ее отношение, хотя промолчали, и скоро о просьбе все забыли.

Когда семейство медленно, торжественно вошло в часовню, Джемайма уже с серьезным видом стояла в старомодной ризнице. Она подумала, что Руфь так бледна и грустна оттого, что потеряла мужа и теперь должна в одиночестве воспитывать ребенка, но на самом деле молодая мать предстала перед Богом как заблудшая душа, сомневаясь в своем праве называться его чадом, как мать, наделенная тяжкой ответственностью, мечтая вымолить у Всемогущего помощь, полная страстной любви и надежды на преодоление страха за будущее своего драгоценного младенца. Думая о мальчике, она слабела и трепетала, но, слушая рассказы о превосходящей материнскую любовь доброте Господа, успокаивалась и обретала мир в молитве. Она стояла, прижавшись бледной щекой к головке сладко спящего на груди младенца, и, потупив взор, созерцала не простую, почти деревенскую комнату, а густой туман, сквозь который старалась рассмотреть будущее ребенка, но пелена оказалась слишком плотной, чтобы ее смогла пронзить даже святая материнская любовь. Будущее скрывалось по велению Господа.

Мистер Бенсон стоял под высоко расположенным окном. Если не считать пары свечей, от мерцания которых седые волосы отливали серебром, он полностью оставался в тени. Когда он обращался к небольшой аудитории, голос звучал низко и музыкально, но если приходилось говорить со многими, то казался слишком слабым, чтобы все без труда услышали речь, а сейчас маленькая комната наполнилась нежным, любовным причитанием, похожим на воркование голубки над птенцом. И сам пастор, и Руфь всей душой погрузились в размышления и забыли обо всем на свете. Когда мистер Бенсон призвал: «Помолимся», – и небольшая конгрегация опустилась на колени, можно было без труда расслышать легкое дыхание младенца – такая глубокая и торжественная тишина воцарилась в часовне. Молитва продолжалась долго: мысль цеплялась за мысль, страх вырастал из страха. Предстояло открыть душу Господу, чтобы попросить его помощи и совета. Не дождавшись конца, Салли тихо вышла из ризницы в зеленый двор, куда открывалась дверь часовни. Мисс Бенсон ощутила движение и от любопытства не смогла последовать за мыслью брата, а едва служба закончилась, выбежала с намерением допросить служанку. Джемайма подошла к Руфи и настойчиво попросила позволения отнести Леонарда домой, но молодая мать прижала малыша к груди, как будто на всем белом свете не существовало другого безопасного места. Мистер Бенсон понял ее чувство и, заметив разочарованный взгляд мисс Брэдшо, пригласил:

– Пойдемте к нам на чай. С тех пор, как уехали в школу, ни разу не пили с нами чаю.

– Была бы очень рада, – порозовев от удовольствия, ответила мисс Брэдшо, – но надо спросить папу. Можно мне сбегать домой?

– Конечно, дорогая!

Джемайма тут же умчалась. К счастью, отец оказался дома, потому что позволения матушки могло оказаться недостаточно. Заодно девушка получила множество указаний относительно манер.

– Не клади в чай сахар, Джемайма. С их скромными средствами Бенсоны наверняка не могут позволить себе покупать сахар. И вообще не ешь много. Вот вернешься домой и наешься досыта. Не забывай, что содержание миссис Денбай и ребенка обходится недешево.

В гости Джемайма пришла очень серьезной, опасаясь, что голод заставит забыть о бедности мистера Бенсона. Тем временем, зная о том, что мистер Бенсон пригласил Джемайму, мисс Бенсон и Салли принялись печь свои фирменные кексы. Обе с удовольствием исполняли долг гостеприимства и радовались возможности подать к чаю домашнее угощение.

– Почему ты ушла из ризницы до того, как брат закончил молитву? – спросила мисс Бенсон служанку.

– Понимаете, мэм, я подумала, что хозяин, после того как так долго молился, непременно захочет горячего чая, а потому побежала домой, чтобы заранее поставить чайник.

Мисс Бенсон хотела было отчитать Салли за то, что во время обряда та думала о посторонних вещах, но вспомнила, что и сама тоже отвлеклась от молитвы из-за любопытства, и смолчала.

Добрая гостеприимная мисс Бенсон горько разочаровалась, когда голодная Джемайма ограничилась единственным кусочком с любовью приготовленного кекса. А девушка, сидя за столом, не могла отделаться от мысли, с какой дотошностью отец станет допрашивать ее о подробностях трапезы, вскидывая брови при каждом кушанье, названном после хлеба и масла, а в заключение изречет примерно следующее: «Странно, что при своем жалованье Бенсон готов позволить себе такое щедрое угощенье!» В то же время Салли могла бы поведать о самоотречении хозяина и хозяйки, когда левая рука не знает, что делает правая, причем без единой мысли о жертве или добродетели, просто ради того, чтобы иметь возможность помогать нуждающимся или, как сегодня, исполнить старомодное желание мисс Бенсон принять гостей. Ее доброта и стремление кому-то доставить радость могли бы доказать, что подобные небольшие излишества не напрасная трата средств, а полезная работа, которую нельзя судить исключительно с точки зрения денег. В вечер крещения настроение испортил отказ Джемаймы от угощения. Бедная девушка! Кексы выглядели и пахли восхитительно, а она страшно проголодалась, но все-таки исполнила отцовский наказ.

Когда Салли начала убирать со стола, мисс Бенсон и Джемайма поднялись вместе с Руфью в спальню, чтобы искупать и уложить Леонарда.

– Крещение – очень ответственный обряд. Не знала, что он настолько серьезен. Мистер Бенсон говорил так, как будто на сердце лежит тяжесть заботы, облегчить которую способен только Господь.

– Брат всегда очень остро чувствует и переживает церемонию, – заметила мисс Бенсон, не желая продолжать разговор, ибо проповедь содержала отдельные фразы, навеянные печальными особенностями момента.

– Но я не все смогла понять в его речи, – продолжила вдумчивая Джемайма. – Например, что он хотел сказать такими словами: «Это дитя, отвергнутое миром и обреченное на одиночество, Ты не лишишь Твоей милости и Твоего священного благословения»? Почему этот чудесный малыш должен быть отвергнут? Не уверена, что все запомнила точно, но мистер Бенсон сказал что-то подобное.

– Дорогая! Смотри, твое платье совсем мокрое! Должно быть, попало в ванну! Позволь мне его выжать.

– О, спасибо! Ничего страшного! – поспешно ответила Джемайма, желая вернуться к своему вопросу, но в этот момент заметила слезы на щеках молчаливо склонившейся над купелью Руфи.

Внезапно поняв, что невольно задела болезненную струну, девушка торопливо сменила тему, и мисс Бенсон благодарно ее поддержала. Опасный момент миновал бесследно и забылся, однако много лет спустя возник в памяти Джемаймы со всей остротой и значимостью. А пока она просто мечтала, чтобы миссис Денбай позволила ей во всем помогать. Любое проявление красоты восхищало нежную душу, но дома ее никто не понимал, а Руфь была прекрасна в своей спокойной печали. Скромное простое платье лишь подчеркивало природную прелесть и напоминало драпировку древнегреческой статуи – вторичной по отношению к фигуре и все же озаренной невыразимой красотой. К тому же воображаемые обстоятельства жизни молодой матери возбуждали воображение романтически настроенной юной особы. Можно смело утверждать, что Джемайма была готова целовать своей богине руки и служить, как служит госпоже рабыня. Она убрала по местам все вещи, сложила дневную одежду Леонарда и почувствовала себя на верху блаженства, когда Руфь на несколько минут доверила ей ребенка и сполна вознаградила мягкой улыбкой и благодарным взглядом прекрасных любящих глаз.

Когда же Джемайма ушла домой в сопровождении присланной за ней служанки, вслед ей полетела небольшая хвалебная оратория.

– Какая добросердечная девушка! – воскликнула мисс Бенсон. – Помнит те давние дни, когда еще не уехала в школу. Стоит двух мастеров Ричардов. И сейчас оба остаются точно такими же, какими были в детстве, когда разбили в часовне окно. Он побежал домой и спрятался, а она пришла к нам и робко, словно нищенка, постучала в дверь. Я вышла посмотреть, кто там, и с изумлением увидела круглое смуглое честное личико. Девочка испуганно рассказала, что случилось, и протянула деньги на ремонт, которые достала из копилки. А об участии в проказе мастера Ричарда мы так ничего и не услышали бы, если бы не Салли.

– Но вспомни, – заметил мистер Бенсон, – как строго воспитывал детей мистер Брэдшо. Стоит ли удивляться, что бедный Ричард струсил?

– Если не ошибаюсь, он и сейчас остается трусом, – возразила мисс Бенсон. – С Джемаймой мистер Брэдшо обходился так же сурово, и все-таки она не стала трусливой. А Ричарду не верю: не нравится мне его вид. А когда в прошлом году мистер Брэдшо на несколько месяцев уехал в Голландию, молодой джентльмен редко появлялся в часовне. Больше того, верю рассказам о том, что его видели с собаками в Смитайлсе.

– Для двадцатилетнего молодого человека прегрешения не слишком тяжкие, – улыбнулся мистер Бенсон.

– Ничего не имею против мелких шалостей, а вот то, что как только отец вернулся, он снова стал примерным и послушным, мне совсем не нравится.

– Леонард никогда не станет меня бояться, – думая о своем, проговорила Руфь. – Всегда буду ему верным другом и постараюсь оставаться мудрой. Вы ведь меня научите, правда, сэр?

– Почему вы решили назвать сына Леонардом? – поинтересовалась мисс Бенсон.

– Так звали моего дедушку – отца мамы. Она часто рассказывала о нем и о его доброте. Вот я и подумала, что если мальчик вырастет похожим на него…

– Торстен, помнишь споры насчет имени мисс Брэдшо? – обратилась к брату мисс Бенсон. – Отец хотел назвать девочку Гепсибой и особенно настаивал, чтобы ей непременно дали имя из Священного Писания, а миссис Брэдшо выбрала имя Джулиана – в честь героини недавно прочитанного романа. Но в конце концов она стала Джемаймой, что вполне годилось и для Священного Писания, и для романа.

– А я и не знала, что Джемайма – библейское имя, – призналась Руфь.

– Да-да, именно так. У Иова было три дочери: Джемайма, Кассия и Керенгаппух. В мире живет множество Джемайм и немало Кассий. А вот о Керенгаппух ни разу не слышала. И все-таки нам известны три дочери. Правда, людям нравятся красивые имена, будь то из Священного Писания или нет.

– Только если с именем не связаны какие-нибудь особенные ассоциации, – добавил мистер Бенсон.

– Но ведь меня же назвали Фейт[3] в честь одной из главных добродетелей. Имя мне нравится, хотя многие считают его чересчур пуританским. Так захотела наша набожная матушка. А Торстен получил свое имя по желанию отца. Хотя люди считали его радикалом и демократом, в душе он очень гордился происхождением от какого-то древнего сэра Торстена, прославившегося в войнах с французами.

– Сразу заметна разница между теорией и практикой, мыслями и реальностью, – заключил мистер Бенсон, позволив себе небольшое развлечение.

Он откинулся на спинку кресла и устремил взор в потолок, хотя даже не пытался ничего на нем рассмотреть. Мисс Бенсон усердно работала своими вечными спицами и поглядывала на брата, причем отлично его видела, Руфь же занималась тем, что готовила детскую одежду на завтра. Точно так же они проводили вечер за вечером. Разница заключалась лишь в направлениях, которые принимала беседа. И все же уютная спокойная обстановка, распахнутое в сад окно, аромат цветов и безоблачное летнее небо остались в памяти Руфи светлым праздником. Даже пришедшая на молитву Салли держалась скромнее и тише, чем обычно, а потом вместе с мисс Бенсон поднялась в спальню Руфи, чтобы взглянуть на спящего Леонарда.

– Да благословит его Господь! – прошептала мисс Бенсон и склонилась, чтобы поцеловать лежавшую на одеяльце пухлую ручку.

– Не вставайте слишком рано, Руфь, – посоветовала хозяйка. – Вредить здоровью – близорукая мудрость и плохая экономия. Спокойной ночи!

– Спокойной ночи, дорогая мисс Бенсон. Спокойной ночи, Салли.

Закрыв дверь, Руфь тут же вернулась к кроватке и смотрела на своего мальчика до тех пор, пока глаза не наполнились слезами.

– Да благословит тебя Бог, мой милый! Прошу лишь о том, чтобы служить одним из его инструментов и не быть выброшенной за ненадобностью… или хуже, чем за ненадобностью.

Так закончился день крещения Леонарда.

Иногда по просьбе родителей мистер Бенсон в качестве любезности обучал детей, но все-таки это были дети, и их успехи не подготовили пастора к серьезной работе с Руфью. От матушки та получила важные для дальнейшего развития основополагающие знания. Несколько лет они оставались невостребованными, но в сумрачное тихое время заметно укрепились. Преподаватель был удивлен редкой способностью ученицы преодолевать возникавшие на пути познания препятствия, быстротой и точностью восприятия, готовностью принять истины и основные принципы, а также безошибочным ощущением соответствия понятий. Искренний восторг при встрече с сильными, красивыми логическими построениями отзывался в душе пастора глубокой симпатией, но больше всего его восхищало абсолютное непонимание собственных способностей и необычного успеха. Впрочем, надо признать, что в действительности успех являлся не столь удивительным, потому что самой Руфи не приходило в голову сравнивать себя нынешнюю с прежней мисс Хилтон и тем более с кем-нибудь другим. Правда заключалась в том, что она вовсе не думала о себе, целиком сосредоточившись на сыне и на том, что необходимо узнать, чтобы научить мальчика жить и поступать в соответствии с надеждами и молитвами. Если чье-то поклонение и могло повергнуть ее в смущение, то только безусловное обожание Джемаймы. Мистер Брэдшо никогда не предполагал, что дочь сотворит себе кумира в лице протеже священника, но случилось именно так. Ни один странствующий рыцарь давних времен не мог исполнять пожелания своей прекрасной дамы более преданно, чем Джемайма, когда Руфь позволяла ей сделать что-нибудь для себя или для своего мальчика. Руфь всем сердцем полюбила новую подругу, хотя порой уставала от открытого выражения восхищения.

– Будь добра, не упоминай о том, что меня считают красивой.

– Но миссис Постлвейт назвала вас не просто красивой, но еще милой и добродетельной, – возразила Джемайма.

– Тем более не хотела бы об этом слышать. Возможно, я недурна собой, но точно не добродетельна. К тому же вряд ли следует обращать внимание на то, что говорят у нас за спиной.

Руфь сказала это настолько серьезно, что Джемайма испугалась, не рассердила ли ее.

– Дорогая миссис Денбай, больше никогда не стану вами восхищаться и передавать похвалы, только позвольте вас любить.

– А ты позволь любить тебя! – ответила Руфь и нежно поцеловала подружку.

Если бы мистер Брэдшо не был одержим идеей покровительства молодой вдове, то Джемайма никогда не получила бы разрешения так часто навещать Руфь. Если бы та пожелала, то смогла бы с головы до ног одеться в подарки, которыми он желал ее осыпать. Вот только она постоянно отказывалась, зачастую к раздражению мисс Бенсон. Но если мистер Брэдшо не мог одаривать ее, то ничто не мешало ему выразить благоволение приглашением миссис Денбай в гости. После некоторого раздумья Руфь согласилась пойти на чай вместе с мистером Бенсоном и мисс Бенсон. Дом промышленника выглядел массивным, просторным, а в убранстве преобладал тусклый серо-коричневый цвет. Его сентиментальная, чувствительная супруга следовала за мужем в желании покровительствовать молодой вдове. В то же время, в отличие от мистера Брэдшо, признававшего лишь пользу, она втайне восхищалась всем красивым и интересным. Вкус ее редко получал столь щедрую пищу для удовлетворения, как в те минуты, когда Руфь двигалась по скучной, бесцветной комнате, украшая пространство своей изысканной прелестью. Тихо вздыхая, миссис Брэдшо мечтала о такой же чудесной дочери, способной внести в скучное существование ноту романтизма. Дело в том, что единственным средством спасения от унылой действительности для нее служило чтение сентиментальных романов и возведение воздушных замков. К сожалению, добрая миссис Брэдшо замечала исключительно внешнюю красоту, иначе наверняка бы увидела, какое очарование придавала ее простоватой, румяной, черноглазой дочери Джемайме горячая эмоциональная натура, свободная от зависти и мелкой заботы о себе. Первый вечер в доме мистера Брэдшо прошел точно так же, как и множество последующих вечеров. Был подан чай, сервировка которого оказалась дорогой и некрасивой. Затем дамы занялись рукоделием, а мистер Брэдшо встал перед камином и порадовал общество собственными взглядами по различным вопросам. Изложенные взгляды оказались так же мудры и справедливы, как взгляды любого человека, который ясно видит одну сторону событий и совершенно не обращает внимания на другую. Во многом мнение хозяина дома совпадало с мнением мистера Бенсона, но раз-другой гость все же позволил себе выразить несогласие и был выслушан мистером Брэдшо с той очевидной и снисходительной жалостью, которую можно испытывать к ребенку, который неосознанно говорит глупости. Вскоре миссис Брэдшо и мисс Бенсон заговорили о своем, а Руфь и Джемайма нашли собственную тему для общения. Две дисциплинированные и неестественно тихие девочки рано отправились спать, потому что одна из них подала голос в то время, когда отец рассуждал об изменении налоговых тарифов.

Перед ужином явился джентльмен, которого Руфь прежде никогда не видела, но остальные хорошо знали. Это был мистер Фаркуар, деловой партнер мистера Брэдшо. Весь последний год он провел на континенте и лишь недавно вернулся в Англию. Гость чувствовал себя совершенно свободно, хотя говорил мало. Откинувшись на спинку кресла и слегка прищурившись, он пристально рассматривал собравшихся, однако в его внимании не ощущалось ни дерзости, ни иронии. Руфь с удивлением услышала, как он возразил мистеру Брэдшо, и ожидала резкого отпора, но тот хотя и не признал правоту оппонента, впервые за вечер допустил, что возможна другая точка зрения. Мистер Фаркуар возражал и мистеру Бенсону, только в значительно более уважительной манере, чем мистер Брэдшо. В итоге, хоть гость ни разу и не обратился к Руфи, у нее сложилось впечатление, что он достоин уважения, а возможно, и симпатии.

Салли почувствовала бы себя глубоко обиженной, если бы не услышала рассказ о прошедшем вечере. Как только мисс Бенсон вошла в дом, посыпались вопросы:

– Ну и кто же там был? Что вам подали на ужин?

– Кроме нас присутствовал только один гость – мистер Фаркуар. А на ужин подали сандвичи, бисквит и вино. Больше ничего не было, – ответила усталая мисс Бенсон, торопясь подняться в спальню.

– Мистер Фаркуар! Поговаривают, что он неравнодушен к мисс Джемайме!

– Глупости, Салли! Он же ей в отцы годится, – отозвалась мисс Бенсон с лестницы.

– Вовсе не глупости, даже если он на десяток лет старше ее, – проворчала Салли, уходя в кухню. – Бетси, их служанка, все видит и зря не скажет.

Услышав короткий спор, Руфь задумалась. Она любила Джемайму, а потому интересовалась всем, что касалось девочки. И все же после недолгого размышления Руфь пришла к выводу, что такой брак нежелателен.

Глава 18

В гувернантки к Брэдшо

Вскоре после визита к мистеру Брэдшо мистер Бенсон вместе с сестрой отправился навестить фермера, который регулярно посещал часовню, но жил в некотором удалении от города. Они собирались задержаться на чай (если пригласят), так что на всю вторую половину дня Руфь и Салли остались вдвоем. Сначала Салли трудилась в кухне, а Руфь гуляла с ребенком в саду. Она приехала к Бенсонам чуть меньше года назад, а порой казалось, что прошла целая жизнь. Сейчас набирали бутоны те цветы, которые радовали пышностью первым осенним утром, когда она спустилась в залитую солнечным светом гостиную. Желтый жасмин, тогда еще маленький и слабый, прочно укоренился в почве и выпустил крепкие побеги. Растения, которые мисс Бенсон посеяла спустя пару дней после ее приезда, сейчас наполняли воздух сладким ароматом. Теперь Руфь знала каждый цветок и каждый кустик. Казалось, она всегда жила в этом чудесном доме и всегда была знакома с его обитателями. Из кухни доносилась обычная песня Салли – во время дневной работы она неизменно выбирала одни и те же слова:

Когда я ехал в Дерби, сэр,

В один базарный день…

Конечно, неотъемлемым элементом песни является мелодия, но ее я передать не могу.

Странным образом изменилась сама Руфь. Она чувствовала перемену, хотя не могла определить, в чем именно она состоит, да и не задумывалась на эту тему. Жизнь наполнилась значением и сознанием долга. Она испытывала наслаждение от развития своих интеллектуальных способностей и с удовольствием сознавала, как много еще не знает. Учеба доставляла радость и удовлетворение. О том, что произошло год назад, она старалась не вспоминать, а если вдруг вспоминала, то вздрагивала, как от страшного сна. И все же в сердце жила похожая на тоску любовь к отцу ребенка, которого она прижимала к груди. Прогнать чувство как греховное было бы ложью, потому что оно оставалось чистым и светлым даже перед лицом Бога. Маленький Леонард о чем-то разговаривал с цветами на своем языке, тянул к ним ручки, а мать укладывала сына на мягкую траву и посыпала яркими лепестками. Малыш восторженно верещал, вцеплялся в мамин чепчик и стаскивал с головы. Короткие каштановые кудри блестели на солнце, и оттого Руфь выглядела совсем по-детски. Ее с трудом можно было принять за мать того благородного младенца, над которым она склонялась, чьи пухлые щечки целовала, сравнивая с розами. Внезапно колокол на древней церкви пробил очередной час, и где-то далеко, словно в воздухе, зазвучала старинная мелодия «Возлюбим жизнь», как звучала много веков подряд – сколько живут люди, – неизменно оставаясь новой, свежей и необычной. Неизвестно, почему Руфь вдруг на мгновение замерла, глаза ее наполнились слезами, а когда мелодия прекратилась, она поцеловала сына и призвала к нему Господнее благословение.

Из дома вышла Салли в нарядном платье. Справившись с работой, она с Руфью собралась выпить чаю в безупречно чистой кухне, а пока грелся чайник, вышла в сад, чтобы полюбоваться цветами и подышать ароматным воздухом. По пути она сорвала веточку кустарниковой полыни, поднесла к носу, чтобы полнее ощутить терпкий запах, и обратилась к Руфи:

– Как вы называете это в своем краю?

– Стариком.

– А мы – мальчишеской любовью. Эта полынь и перечная мята всегда напоминают мне сельскую церковь. Вот, пожалуй, сорву несколько листочков черной смородины – положим в чай, для аромата. Когда-то у этой стены жили пчелы, но когда миссис умерла, мы забыли им об этом сказать и поместить их в траур. Они отроились без нашего ведома, а следующей зимой ударил мороз, и все они погибли. Ну вот, наверное, вода уже закипела, да и малышу пора вернуться в дом: роса выпадает. Смотри, маргаритки уже закрываются.

Салли оказалась гостеприимной хозяйкой и любезно приняла Руфь на кухне. Леонарда уложили спать в гостиной, чтобы слышать, если проснется, а сами выпили чаю и устроились с рукоделием возле печки. Салли, как обычно, не молчала, и, как обычно, темой рассказа служила семья, частью которой она стала много лет назад.

– Да уж! Когда я была молодой, жизнь текла иначе, – начала говорливая служанка. – На шиллинг можно было купить три десятка яиц, а на шесть пенсов – целый фунт масла. Мое жалованье составляло всего три фунта в год, и этих денег хватало: всегда ходила чистой и аккуратной. А сейчас девушки получают семь-восемь фунтов, а одеваются кое-как. Чай пили днем, а пудинг ели прежде мяса. Да и налоги люди платили исправнее. Так что мы отступили назад, хотя думаем, что шагнули вперед.

Покачав головой при мысли об ухудшении нравов, Салли вернулась к той части истории, которую, как ей показалось, представила неверно:

– Только не подумай, что я по-прежнему получаю три фунта в год. Нет, сейчас жалованье стало намного больше. Еще старая хозяйка прибавила фунт и сказала, что я того стою. Да я и сама так думала, а потому возражать не стала. А после ее смерти мастер Торстен и мисс Фейт не поскупились и однажды, когда я принесла чай, объявили: «Салли, мы решили повысить твое жалованье». – «Мало ли, что вы решили!» – не очень вежливо ответила я, подумав, что дети могли бы проявить больше почтения к памяти матери, оставив все в том виде, как было при ней. Но в тот же день они отодвинули диван от стены и поставили на то место, где он стоит сегодня, поэтому я ответила резко: «Пока я довольна жизнью, не ваше дело вмешиваться в мои денежные дела!» – «Но…» – сказала мисс Фейт. Ты, наверное, заметила, что она всегда говорит первой, хотя потом мастер Торстен решает дело так, как она и не предполагала. Да, он всегда был умнее. Так вот… «Салли, – сказала мисс Фейт, – все слуги в городе получают шесть фунтов в год, а ты работаешь ничуть не меньше остальных». – «Вы когда-нибудь слышали, чтобы я ворчала по поводу работы, что так говорите? Ну вот подождите, пока начну ворчать, а до тех пор не вмешивайтесь», – с этими словами я убежала. Но вечером мастер Торстен пришел в кухню, а уж он-то сумеет убедить кого угодно. К тому же я вот что подумала… – Салли окинула взглядом комнату и заговорщицки придвинула стул ближе. – Ты ведь никому не скажешь?

Руфь пообещала молчать, и служанка продолжила:

– Подумала, что было бы неплохо накопить денег и оставить наследство мастеру Торстену и мисс Фейт, а с шестью фунтами в год, может, и получится это сделать. Вот только немного испугалась, что какой-нибудь парень женится на мне из-за денег, а потому решила женихов не подпускать. Поблагодарила мастера Торстена за предложение и согласилась на повышение. И что же, по-твоему, сделала? – торжествующе вопросила Салли.

– Что же? – переспросила Руфь.

– Вот что, – медленно и значительно проговорила служанка. – Скопила целых тридцать фунтов! Но и это еще не главное. А главное в том, девочка, что наняла адвоката, чтобы тот составил для меня завещание.

– Как же тебе это удалось? – удивилась Руфь.

– Вот как. Много ночей подряд раздумывала, прежде чем нашла правильный путь. Боялась, что если не приму правильные меры, то после моей смерти деньги могут поступить в казначейство. Но мастера Торстена попросить не могла. И вот, наконец, к Джону Джексону из Ливерпуля приехал на неделю племянник, ученик адвоката. Тогда и пришел мой час. Подожди немного – расскажу лучше, если принесу завещание. Но только смотри, никому ни слова!

Угрожающе взмахнув рукой, Салли поднялась в свою комнату, а вскоре вернулась с завернутым в голубой носовой платок пакетом, села, бережно развязала платок и достала небольшой лист пергаментной бумаги.

– Знаешь, что это такое? – спросила она с важным видом. – Пергамент. На таких пишут завещания. А если человек этого не сделает, то его деньги поступят в казначейство. Кажется, Том Джексон решил, что получит выгоду от того, что отправит всю мою сумму туда же, поэтому мошенник написал завещание на простой бумаге для писем, а потом пришел и начал мне читать. А я подумала так: «Ну-ну, милый, я не дура, хоть ты и считаешь меня такой. Знаю, что бумага никуда не годится, но все-таки дослушаю до конца», – поэтому терпеливо сидела и слушала. Не поверишь: он читал с таким видом, как будто все просто, как вот этот наперсток. А ведь речь шла о тридцати фунтах! И я все прекрасно понимала и хотела сделать завещание правильным и аккуратным, чтобы никто не смог придраться. И вот, когда он закончил, сказала: «Том, это же не пергамент. А мне нужно, чтобы завещание было написано на пергаменте!» – «Это тоже сгодится, – возразил он. – Заверим, и все будет в порядке». Слово «заверим» мне понравилось, и на некоторое время я почти успокоилась, но потом решила, что нужно все-таки сделать все по закону, а не абы как, поэтому сказала: «Том! Мне нужен пергамент». – «Пергамент очень дорогой», – ответил он очень серьезно. «Ах вот в чем дело! – подумала я. – Вот почему со мной поступают не по закону». И я сказала: «Том! Мне нужен пергамент. Заплачу, только сделай все правильно. Целых тридцать фунтов! Чтобы никто не придрался, напиши на пергаменте, а я дам шесть пенсов за каждое правильное слово, поставленное на правильное место. Чтобы комар носа не подточил. Если не сумеешь сделать все по закону, то опозоришь своего учителя!» Ну, он, конечно, немного посмеялся, но я твердо стояла на своем, и он написал завещание на пергаменте. Ну вот, а теперь прочитай! – Салли торжественно протянула листок.

Руфь улыбнулась и начала читать. Салли сосредоточенно слушала, а когда прозвучало слово «наследодательница», остановила ее:

– Вот, это первые шесть пенсов. Он-то думал, что отделается простым языком, но как только это слово появилось, я достала монету и отдала. Теперь продолжай.

Вскоре Руфь произнесла слово «издержки».

– Это вторая монета в шесть пенсов. Всего набралось четыре шестипенсовика – помимо тех шести шиллингов восьми пенсов, о которых договорились вначале, и трех шиллингов четырех пенсов за пергамент. Вот что я называю настоящим завещанием по всем правилам и законам! Когда умру, мастер Торстен получит обратно всю прибавку, которую мне назначил, а заодно поймет, что не так-то просто убедить женщину изменить свои понятия.

Приближалось время отлучения маленького Леонарда от груди. Было решено, что Руфи пора пытаться самой зарабатывать на жизнь и приобретать независимость от Бенсонов. Тема давно занимала брата и сестру, однако пока безрезультатно. Ни мистер Бенсон, ни Фейт на отваживались поднимать вопрос в беседах с подопечной, поскольку боялись форсировать развитие событий, а даже если бы выбрали самый подходящий способ, то вряд ли нашли бы мужество заговорить. Пожалуй, мисс Бенсон стала бы возражать против любых изменений нынешнего образа жизни, но лишь оттого, что имела привычку высказывать мысли по мере их поступления и очень боялась любых перемен. Кроме того, сердце ее распахнулось навстречу беспомощному малышу. Природа предполагала, что душевное тепло найдет выход в материнских обязанностях; она до сих пор тосковала о нерожденных детях, хотя и не осознавала истинной причины беспокойства. А сейчас восторг, который она испытывала, пока нянчила, ублажала и даже баловала крошку Лео, при этом часто жертвуя собственными интересами, дарил счастье и душевное спокойствие. Жертвовать интересами оказывалось труднее, чем отказываться от привычного распорядка жизни, но все отменялось в угоду очаровательному, царственному в своей беспомощности младенцу.

По какой-то причине в одно из воскресений понадобилось поменять пасторов на службе в соседних конгрегациях, и мистеру Бенсону пришлось ненадолго уехать из дома. Вернувшись в понедельник, возле входной двери он увидел сестру, которая явно его поджидала и сейчас вышла, чтобы встретить.

– Не волнуйся, Торстен! Все в порядке. Просто хочу кое о чем рассказать. Успокойся, ребенок здоров, да благословит его Господь! И новости только хорошие. Пойдем в кабинет и немного поговорим наедине.

Фейт увлекла брата в ближайшую комнату, помогла ему снять пальто, поставила в угол сумку, придвинула к камину кресло и только потом завела разговор.

– Подумать только, Торстен, как часто обстоятельства складываются именно так, как мы того хотим! Торстен! Разве ты не задумываешься о том, что делать, когда наступит обещанное нами время, чтобы Руфь начала зарабатывать на жизнь? Уверена, что задумываешься, потому что сама часто спрашиваю себя об этом. И все же никогда не говорила о своем страхе, потому что слова придали бы ему определенность. И вот мистер Брэдшо все расставил по местам. Вчера, когда мы входили в часовню, он пригласил мистера Джексона на обед, а потом повернулся ко мне и спросил, не зайду ли я сразу после службы на чай, потому что миссис Брэдшо хочет со мной поговорить. И дал понять, чтобы я не приводила с собой Руфь. А она была счастлива остаться дома с ребенком. Ну так вот, я пришла. Миссис Брэдшо сразу увела меня в свою комнату, закрыла дверь и сказала, что мистеру Брэдшо не нравится, что Джемайма вынуждена следить за младшими девочками во время занятий. Он хочет, чтобы, помимо няни, детей воспитывала более образованная особа: присутствовала на уроках, читала и гуляла с ними. Своего рода гувернантка для маленьких детей – думаю, она это имела в виду, хотя и не сказала прямо. И мистер Брэдшо (конечно, во всем видны его мысли, хотя он велел жене со мной поговорить) считает, что для этой работы отлично подойдет наша Руфь. Право, Торстен, не делай такой удивленный вид, как будто эта мысль никогда не приходила тебе в голову! Лично я сразу поняла, к чему клонит миссис Брэдшо, задолго до того, как она подошла к сути, и едва удержалась, чтобы заранее, не дослушав до конца, не улыбнуться и не сказать: «Принимаем предложение».

– Как же нам поступить? – задумался мистер Бенсон и тут же сам себе ответил: – Знаю как. Осталось только собраться с духом.

– И что же нужно сделать? – удивилась сестра.

– Пойти и открыть мистеру Брэдшо всю правду…

– Чтобы выгнать Руфь из дому! – с негодованием воскликнула мисс Бенсон.

– Они не заставят нас это сделать, – уверенно возразил брат. – Думаю, что даже не попытаются.

– Мистер Брэдшо наверняка попытается – растрезвонит о грехе бедной Руфи и не оставит девочке ни единого шанса. Я хорошо его знаю, Торстен. К тому же какой смысл говорить сейчас, больше чем через год?

– Год назад он не собирался поручить ей воспитание своих детей.

– Считаешь, что она не оправдает доверие? Прожил год под одной с ней крышей и в итоге пришел к выводу, что бедняжка способна навредить детям! К тому же ради кого к нам так часто приходит Джемайма? Только ради Руфи. Разве ты сам не говорил, что им полезно общаться?

Мистер Бенсон задумался, а сестра продолжила:

– Если бы ты не знал Руфь настолько хорошо, если бы во время ее жизни у нас обнаружил в ее поведении что-нибудь неправильное, дерзкое, неискреннее или нескромное, я бы уверенно сказала: «Не позволяй мистеру Брэдшо брать ее в свой дом». Но сейчас скажу иначе: «Не говори о ее грехе и печали такому суровому, безжалостному, самоуверенному человеку». Хочу спросить тебя, Торстен: можем ли мы с тобой или Салли (при всей ее наблюдательности) хоть в чем-нибудь обвинить Руфь? Не стану утверждать, что она безупречна. Часто действует не подумав: обладает слишком горячим и нетерпеливым нравом. Но разве нам дано право испортить ей жизнь, рассказав мистеру Брэдшо то, что знаем о юношеских ошибках? Девочке тогда было всего шестнадцать лет, а последствия сохранятся навсегда. Разве можно позволить отчаянию обречь ее на еще более тяжкий грех? Какой вред она способна принести семье? Какому риску, по-твоему, подвергаются дети мистера Брэдшо?

Мисс Бенсон умолкла, чтобы отдышаться после эмоционального монолога. В ее глазах блестели слезы негодования: она с нетерпением ожидала возражений, чтобы их опровергнуть.

– Не вижу ни малейшей опасности, – наконец медленно, словно сомневаясь, заговорил мистер Бенсон. – Внимательно наблюдаю за Руфью и вижу, что она чиста и правдива. А горе и раскаяние, которое она испытывает, да и само пережитое страдание внушили ей несвойственную возрасту ответственность.

– Да, присутствует все, что ты перечислил, а еще забота о малыше, – добавила мисс Бенсон, в глубине души радуясь ходу мыслей брата.

– Ах, Фейт! Тот ребенок, которого ты когда-то так боялась, в действительности несет благословение! – со светлой улыбкой подытожил мистер Бенсон.

– Да! Все мы можем благодарить Господа за Леонарда, но разве в то время я могла знать, каким чудесным он окажется?

– И все же вернемся к Руфи и мистеру Брэдшо. Какой ответ ты дала его жене?

– О! Конечно, я всей душой обрадовалась предложению, о чем сразу сказала миссис Брэдшо, а потом повторила и хозяину, когда тот спросил, упомянула ли супруга о семейных планах. Думаю, они поняли, что прежде, чем дать окончательный ответ, я должна была посоветоваться с тобой и с Руфью.

– Ты уже поговорила с ней?

– Да, – призналась мисс Бенсон, опасаясь, что поторопилась.

– И что же она сказала? – после долгой паузы уточнил брат.

– Поначалу очень обрадовалась и, подобно мне, сразу начала рассуждать, как все устроить: как мы с Салли будем заботиться о ребенке в те часы, которые ей придется проводить в доме Брэдшо, – но потом умолкла, задумалась, опустилась возле меня на пол, спрятала лицо в складках моего платья и начала время от времени вздрагивать, словно плакала, и вдруг очень тихо и невнятно, потому что голова оставалась опущенной, так что пришлось наклониться, чтобы разобрать слова, спросила: «Как вы думаете, мисс Бенсон, я достойна оказанного доверия? Имею право учить девочек?» Она проговорила это так неуверенно и робко, что сразу захотелось подбодрить, а потому вместо ответа я спросила, надеется ли она воспитать своего собственного ребенка преданным и отважным христианином. Руфь подняла голову, посмотрела безумными, полными слез глазами и ответила, что с Божьей помощью постарается вырастить сына именно таким. И тогда я сказала: «Руфь, так же, как радеешь и молишься за Леонарда, ты должна радеть и молиться за Мери и Элизабет, стараясь воспитать их добродетельными христианками». И она ответила вполне ясно, хотя снова спрятала лицо: «Буду радеть, буду молиться». Если бы ты, Торстен, видел и слышал ее вчера вечером, то не стал бы сомневаться и беспокоиться.

– Не беспокоюсь, да будет так! – решительно ответил мистер Бенсон и, немного помолчав, добавил: – Но все же рад, что все устроилось еще до того, как я узнал. Боюсь, на меня давит нерешительность относительно правильного и ложного, а также сомнение в том, насколько нам дано предвидеть последствия.

– Выглядишь усталым и слабым, дорогой. Думаю, сейчас тебе следует винить не столько совесть, сколько тело.

– Очень опасная теория.

Спираль судьбы замкнулась, а предвидеть будущее они не могли. И все же, если бы удалось заглянуть в будущее, поначалу, наверное, оба в страхе отпрянули бы, а потом улыбнулись и возблагодарили Бога за все сказанное и сделанное.

Глава 19

Спустя пять лет

Спокойные дни складывались в недели, месяцы и даже годы без бурных событий, способных напомнить маленькому семейству о течении времени. Тот, кто познакомился бы с нашими героями в дни, когда Руфь стала работать гувернанткой в доме мистера Брэдшо, а потом отсутствовал до той поры, о которой я собираюсь рассказать, заметил бы в каждом неизбежные перемены, но внимательный наблюдатель непременно подумал бы, что жизнь без потрясений, смятения и страстей текла мерно, безмятежно, в полном согласии с бытом и обычаями родного города.

Заметные изменения были вызваны естественным ходом времени. Дом Бенсонов освещало и оживляло присутствие маленького Леонарда – теперь уже крепкого, рослого, статного шестилетнего мальчугана с красивым и умным лицом. Больше того, многие могли бы счесть его слишком умным для своего возраста. Жизнь в окружении пожилых, углубившихся в размышления людей воспитала в нем склонность к раздумью над тайнами, которые интересуют нас на пороге жизни, а потом – по мере того как взросление сталкивает с материальными сущностями, уходящими в небытие. Лишь эмоциональное потрясение способно вернуть к пониманию духовных ценностей.

Порой, серьезно и внимательно прислушиваясь к разговорам взрослых, Леонард выглядел подавленным и растерянным, но в другое время бурная мальчишеская энергия выплескивалась безудержно, и тогда ни трехмесячный котенок, ни весело брыкавшийся и бегавший по лугу жеребенок – ни одно юное живое существо не могло сравниться с ним в радостном буйстве.

«Постоянно жди проказ!» – ворчала Салли в такие минуты, но проказы эти не были преднамеренными или злокозненными, и она сама отчитала бы всякого, кто так отозвался бы о ее любимце. Так и случилось однажды, когда ей показалось, что с мальчиком дурно обращаются.

Дело было так: Леонард вдруг начал проявлять странную склонность к искажению правды. Он сочинял истории и рассказывал с таким серьезным лицом, что если в сюжете не случалось какой-то очевидной несуразицы (например, не появлялась корова в шляпе), то ему вполне можно было поверить. Раз-другой утверждения, высказанные убедительно и правдоподобно, приводили к неловким ситуациям. Дело в том, что все трое, болезненно переживавшие бессознательное смешение истины и лжи, не привыкли к детям, иначе непременно распознали бы ту стадию, которую непременно переживают многие растущие организмы, обладающие живой фантазией, поэтому однажды утром в кабинете мистера Бенсона состоялся серьезный разговор. Руфь сидела молча – очень бледная, с плотно сжатыми губами – и страдала, слушая, как мисс Бенсон излагает мнение о том, что вылечить Леонарда от фантазий сможет только примерная порка. Мистер Бенсон выглядел несчастным и растерянным. Для всех троих обучение и воспитание представляло собой серию экспериментов, а потому каждый тайно боялся испортить чудесного, любимого мальчика. Возможно, именно концентрация любви породила излишнюю тревогу и заставила решиться на более суровые меры, чем в большой семье, где любовь распределена более равномерно. Во всяком случае, смысл этого дня заключался в обсуждении порки. И даже Руфь, трепеща и холодея, согласилась, что это необходимо, только робко спросила, обязательно ли ей присутствовать при экзекуции (в роли палача предстояло выступить мистеру Бенсону, а местом проведения казни был выбран кабинет). Получив отрицательный ответ, она медленно, неуверенно поднялась в свою комнату, закрыла ладонями уши и принялась молиться.

Настояв на собственном решении, мисс Бенсон тут же пожалела ребенка и попыталась вымолить для него прощение, но мистер Бенсон руководствовался ее доводами, а на все просьбы отвечал одно и то же: «Если это правильно, то должно быть исполнено!»

Он вышел в сад и медленно, словно стараясь оттянуть экзекуцию, выбрал и вырезал длинный гибкий прут бобовника. Вернувшись в дом через кухню, он взял недоумевавшего мальчика за руку, молча завел в кабинет, поставил перед собой и принялся читать нотацию о важности правды и вреде лжи, намереваясь закончить речь словами, которые считал моралью любого наказания: «Раз не можешь сам запомнить, придется тебя поучить. Глубоко сожалею, но это необходимо, не то ты сразу все забудешь».

Однако прежде, чем пастор достиг верного и желанного вывода, пока сердце его обливалось слезами при виде испуганного угрожающими словами ребенка, в кабинет ворвалась Салли и в негодовании возопила:

– И что же вы собираетесь делать этим прекрасным прутом, который только что вырезали, мастер Торстен?

Глаза ее пылали возмущением в ожидании ответа, который она заранее знала.

– Уходи, Салли! – приказал раздосадованный новым препятствием мистер Бенсон.

– Шагу не сделаю прежде, чем отдадите мне этот прут, которым собираетесь сотворить худое дело! – категорично заявила служанка.

– Салли! Вспомни мудрые слова: «Тот, кто пожалеет розги, испортит ребенка», – сурово заявил мистер Бенсон.

– Да, помню, – ответила Салли. – Но помню и еще кое-какие слова, которые вам вряд ли понравятся. Слова эти сказал мудрый царь Соломон. Но ведь был еще и сын Соломона – царь Ровоам, тоже не из пугливых. Отлично помню, что говорится о нем во второй Хронике, в четырнадцатой строфе двенадцатой главы: «И он (то есть царь Ровоам), в детстве испробовавший розгу, творил зло, ибо не подготовил сердце свое к приятию Бога». Я не для того пятьдесят лет подряд каждый вечер старательно читала Писание, чтобы подчиниться диссентеру! – заявила она торжествующе и, уверовав в собственную победу, протянула ребенку руку. – Пойдем, Леонард.

Однако мальчик даже не пошевелился, а в нерешительности посмотрел на мистера Бенсона.

– Пойдем! – уже теряя терпение, повторила Салли, и губы мальчика задрожали.

– Если хотите меня выпороть, дядя, то сделайте это. Я не очень возражаю.

Теперь уже исполнить намерение не представлялось возможным. Мистер Бенсон позволил Лео уйти и пообещал побеседовать о важном в другой раз. В итоге мальчик удалился в более удрученном состоянии, чем если бы испробовал розгу, а Салли задержалась, чтобы добавить:

– Думаю, те, кто без греха, имеют право кидать камни в бедного ребенка и резать лучшие ветки бобовника, чтобы его пороть. Называя его мать «миссис Денбай», делаю это по примеру тех, кто лучше меня.

Едва произнеся эти слова, она пожалела о неблагородном торжестве над признавшим поражение противником. Опустив голову, мистер Бенсон закрыл лицо руками и тяжело вздохнул.

Лео побежал искать маму, как ищут спасения и убежища. Если бы увидел ее спокойной, то непременно разразился бы бурным потоком слез, вымещая обиду и возбуждение, но Руфь стояла на коленях и, рыдая, молилась. Ребенок сначала застыл от неожиданности, потом крепко обнял ее и горячо заговорил:

– Мама, мама! Я буду хорошим, обещаю. Всегда стану говорить только правду. Честное слово!

И мальчик сдержал обещание.

Мисс Бенсон корила себя за то, что проявила меньше любви к ребенку, чем остальные домочадцы. Она рассуждала сурово и выстраивала крепкую теорию, но суровость растворилась в разговорах, а теория рассыпалась. И все же, пока вязала Леонарду носки, она прочитала несколько книг по воспитанию. Впрочем, скорее всего, руки работали лучше головы, а честное доброе сердце служило вернее и головы, и рук. Сейчас Фейт Бенсон выглядела заметно старше, чем в начале нашего повествования, но возраст придал ее облику зрелость и доброту. Возможно, безошибочное практическое чутье сделало ее сильнее и отважнее брата. Мистер Бенсон часто до такой степени терялся перед жизненными проблемами, что упускал подходящее для действия время, однако сестра поддерживала его ясным, содержательным разговором, возвращавшим рассеянные мысли к непосредственному, ожидавшему действия долгу. А потом он вспоминал, что следует искренне довериться Богу и оставить бразды правления в руках того, кто единственный знает, почему в мире существует зло и почему зло непременно нависает над добром. В этом отношении мисс Бенсон обладала более глубокой верой, чем брат, – во всяком случае, так казалось со стороны, а все потому, что ей требовалось быстрое, решительное действие, в то время как он размышлял, сомневался и в результате часто поступал неверно там, где мгновенный инстинкт подсказал бы правильный шаг.

И все же, оставаясь такой же решительной и быстрой, как прежде, с тех пор как мы увидели мисс Бенсон выходившей из дилижанса у подножия холма, откуда начиналась дорога в деревню Лландху, она заметно повзрослела. Хотя ее взгляд сохранил остроту, ясность и проницательность, волосы стали почти снежно-белыми. Именно по этому поводу вскоре после случая с наказанием Леонарда госпожа обратилась за советом к Салли. Однажды они вдвоем занимались уборкой в комнате, и вдруг, протирая зеркало, мисс Бенсон остановилась, внимательно изучила собственное отражение и озадачила служанку, заявив:

– Салли, я выгляжу намного старше, чем раньше!

В это самое время Салли рассуждала о подорожании муки, а потому сочла замечание мисс Бенсон неуместным, не относящимся к делу и ограничилась кратким комментарием:

– Разумеется! Мы все постарели. Но два шиллинга четыре пенса – слишком дорого, чтобы заставлять нас за это платить.

Мисс Бенсон продолжила себя рассматривать, а Салли вернулась к экономическим вопросам.

– Салли! – вновь воззвала к вниманию хозяйка. – Волосы уже совсем белые, а когда я в последний раз на них смотрела, напоминали, как принято говорить, соль с перцем. Что же теперь делать?

– Делать… что же девчонке делать? – пренебрежительно спросила Салли. – В вашем возрасте уже не пристало верить в такую ерунду, как краска. Это для юных дурочек, у которых еще зубы мудрости не прорезались.

– Им-то краска как раз не нужна, – невозмутимо возразила мисс Бенсон. – Но, понимаешь, сложно видеть себя совсем седой и в то же время чувствовать совсем молодой. Не поверишь, но, когда слышу, как на улице шарманка играет веселую мелодию, ноги по-прежнему сами пускаются в пляс, а в хорошем настроении люблю петь. Ты же помнишь, как замечательно я пела в юности!

– Да уж, петь вы любили, ничего не скажешь, – покачала головой Салли. – Не раз, когда дверь в гостиную была закрыта, не могла понять, то ли это вы поете, то ли в гостиной шмель жужжит. И вчера услышала тот же звук.

– Но ведь старуха с седыми волосами не должна петь и танцевать, – грустно вздохнула мисс Бенсон.

– Что за глупости! – возмутилась Салли. – Называете себя старухой, а на самом деле на добрый десяток лет моложе меня! А седеют многие уже в двадцать пять.

– Но мне уже больше двадцати пяти – в мае исполнится пятьдесят семь!

– Тем более стыдно думать о том, чтобы покрасить волосы. Не потерплю пустого тщеславия!

– О господи! Салли, когда же ты поймешь, о чем я говорю? Хочу узнать, как не забывать о своем возрасте, чтобы не чувствовать себя молодой. Сейчас увидела в зеркале седые волосы и испугалась. А обычно не смотрю, так как на ощупь чувствую, прямо ли сидит чепчик. Пожалуй, сделаю вот что: отрежу седую прядь и сделаю из нее закладку для Библии!

Мисс Бенсон ожидала одобрения блестящей идеи, однако Салли лишь проворчала:

– Ну вот, сейчас решили покрасить волосы, а завтра захотите нарумяниться.

Мисс Бенсон все-таки отрезала прядь и заплела в косицу, причем Лео держал конец, восхищался цветом и мягкостью волос и сожалел, что его кудри яркого золотисто-каштанового цвета. Впрочем, тетушка успокоила, сказав, что со временем и его голова станет такой же белой, только надо прожить достаточно долго.

Мистер Бенсон, который уже в молодости выглядел слабым и старым, сейчас соответствовал своему возрасту, только в голосе и манерах возникла нервозность – единственная перемена за шесть последних лет. Что же касается Салли, то она предпочла вообще забыть о возрасте и течении времени. Больше того, по ее собственному выражению, работоспособности в ней оставалось не меньше, чем было в шестнадцать лет. Внешность также не отражала возраста: ей можно было дать пятьдесят, шестьдесят или семьдесят – не меньше первого и не больше последнего. При этом на все нескромные вопросы она уже много лет отвечала одной и той же фразой: «Боюсь, уже никогда не увижу себя тридцатилетней».

Теперь обратимся к дому у часовни. Он не относился к числу тех жилищ, где гостиные меняют убранство каждые два-три года, а сейчас – с тех пор, как приехала Руфь, – даже если какая-то вещь теряла внешний вид, покупать новую не спешили. Мебель выглядела бедной, а ковры почти истерлись, но во всем вокруг чувствовалась такая жизнерадостная, безупречная чистота, такая глубокая опрятность и правдивость – без жалких попыток скрыть бедность под внешними украшениями, – что многие богатые гостиные доставили бы куда меньше удовольствия наблюдателю, способному увидеть в неодушевленных вещах характер хозяев. При бедности обстановки в доме в обнесенном каменной стеной маленьком квадратном садике, куда выходили окна гостиной и кухни, царило великолепие. Бобовник, в год приезда Руфи торчавший жалким прутиком, разросся, чтобы дарить золотое цветение весной и приятную тень летом, а хмель, однажды принесенный мистером Бенсоном с загородной прогулки, когда Лео был еще грудным младенцем, и посаженный у окна гостиной, теперь обвил всю стену, длинными гирляндами спустился на окно и трепетал на ветру, с утра до вечера оставляя на стенах гостиной похожие на причудливую резьбу тени. К окну спальни мистера Бенсона по ветвям щедрой на осенние плоды груши-скороспелки подобралась желтая плетистая роза.

Но, пожалуй, самые большие изменения произошли во внешности Руфи, ибо изменений ума и души, если таковые имели место, не видели ни окружающие, ни она сама. Однажды мисс Бенсон заметила: «Как похорошела Руфь!» – на что Салли неучтиво ответила: «Да, ничего не скажешь, хороша, но красота обманчива: только и делает, что расставляет на пути ловушки. Я рада, что Господь избавил меня от лишних забот».

Но даже суровая служанка не могла тайно не любоваться прелестью молодой матери. Пусть юношеское сияние уже померкло, но чистая, гладкая, словно атлас, светлая кожа свидетельствовала о безупречном здоровье и выглядела очаровательно, пусть и не так изумительно, как исчезнувшие лилии и розы. Отросшие волосы были более темными, волнистыми и густыми, чем прежде, а глаза, даже если бы вы догадались, что когда-то они пролили немало горьких слез, смотрели так серьезно и вдумчиво, что хотелось снова и снова погрузиться в их глубину. Новое достоинство распространилось и на фигуру. Не знаю, действительно ли после рождения ребенка Руфь выросла, но казалось, что стала выше. И хотя она жила в очень скромном доме, что-то в нем, в ней самой или в окружавших ее людях заметно ее изменило. Если шесть-семь лет назад было заметно, что по рождению и воспитанию девушка не является истинной леди, то сейчас ее смело можно было бы ввести в высокий круг, и даже самый строгий судья признал бы ее равной, пусть даже не сведущей в правилах условного этикета. Причем свое невежество Руфь признавала совсем по-детски, без ложного стыда.

Сердце ее целиком принадлежало сыну. Сама она часто боялась, что слишком его любит – даже больше Бога, – но все же не собиралась молиться о преуменьшении материнского чувства. Часто глубокой ночью, когда в окно заглядывали те же звезды, что давным-давно смотрели на Рицпу, она опускалась на колени возле детской кроватки и рассказывала Господу о том, что я только что поведала вам: что боится, не слишком ли сильно любит сына, но не хочет и не может любить меньше. Руфь беседовала с ним так, как не смогла бы беседовать ни с одним земным другом. Вот так, совершенно незаметно, любовь к ребенку приводила к читавшему ее сердце Всевышнему.

Наверное, это было суеверием – осмелюсь сказать, что так, – но Руфь никогда не ложилась в постель, не взглянув напоследок на мальчика и не сказав: «Да пребудет на все Твоя воля».

Но даже трепеща от бесконечного страха при мысли о неведомых глубинах грядущего, она чувствовала, что благодаря произнесенным ночью словам утром ее драгоценный сын проснется таким же румяным, здоровым и веселым, как просыпаются те дети, чей сон хранят Божьи ангелы.

Ежедневные часы отсутствия во время работы с девочками Брэдшо лишь укрепляли любовь к Леонарду. Все вокруг способствует расцвету чувства, если корни его уходят в глубину искреннего сердца, поэтому, возвращаясь домой, после мгновения смутного страха она с восторгом видела сиявшее лицо мальчика, когда он распахивал дверь, встречая ее. По всеобщему молчаливому согласию в его обязанности входило слушать, когда она постучит, и со всех ног мчаться в коридор, чтобы быстрее ее впустить. Если же вдруг мальчик оказывался в саду или в чулане, среди сокровищ, то тетушка, дядюшка или Салли непременно напоминали ему, что пора вернуться к исполнению небольшой, но почетной и радостной обязанности. Никто другой не считался достойным исполнить священный долг, регулярность которого не притупляла радость встречи матери и сына.

Как мистер Брэдшо нередко говорил самой Руфи и Бенсонам, труд ее в высшей степени удовлетворял всю семью. Чрезмерные похвалы нередко смущали скромную гувернантку, но приходилось мириться со склонностью господина к покровительству. Видя, с каким спокойным смирением мистер Бенсон принимает подарки и похвалы, в то время как искреннее слово одобрения или молчаливое признание равенства стоило бы всего сказанного и сделанного, Руфь также старалась держаться смиренно и признавать те добрые черты, которые, несомненно, присутствовали в характере успешного промышленника. Сейчас этот деловой, проницательный, презиравший неудачников человек еще больше разбогател, достигнув небывалого успеха в бизнесе. Однако он сурово осуждал не только отсутствие деловой хватки. Ни единая моральная оплошность, а тем более ни единая провинность не оставалась без его строжайшего, безжалостного комментария. Сам безупречно чистый в мыслях и поступках – будь то по собственному мнению или по мнению любого, кто брался его судить, – сумев наилучшим образом распорядиться средствами, он имел полное право рассуждать и поступать с почти ханжеской в показной благодарности к самому себе строгостью. Каждое случившееся прегрешение или несчастье мистер Брэдшо объяснял каким-нибудь прошлым действием, которое, как он предрекал, должно было привести к позору. Если вдруг чей-то сын отбивался от рук и вел себя дурно, он не испытывал ни капли сочувствия, считая, что неприятность можно было предотвратить более строгим воспитанием или более религиозной жизнью. Молодой Ричард Брэдшо казался спокойным и послушным юношей, а значит, и другие отцы могли бы иметь таких же сыновей, если бы постарались внушить им повиновение. Ричард был единственным сыном, и все же мистер Брэдшо мог утверждать, что тот никогда не знал воли. Впрочем, глава семьи признавал (а он часто признавал ошибки жены), что миссис Брэдшо воспитывала девочек не настолько твердо, как ему бы хотелось, поэтому порой Джемайма проявляла излишнее своеволие, хотя отца всегда беспрекословно слушалась. Да, дети всегда растут послушными, если родители проявляют решительность и строгость, и при правильном воспитании обязательно вырастают хорошими людьми, а если поступают дурно, то должны принять последствия собственных ошибок.

Когда муж не слышал, миссис Брэдшо осмеливалась шепотом высказывать свое мнение, однако если поблизости звучал его голос или звук шагов свидетельствовал о приближении супруга, она тут же умолкала и спешила занять детей каким-нибудь угодным ему делом. По правде говоря, Джемайма восставала против подобного порядка, считая его слегка неискренним, но даже она пока не отваживалась преодолеть священный трепет перед отцом и действовать независимо от его воли, в соответствии с собственным чувством истины, а точнее, в соответствии с порывами собственной горячей, страстной натуры. В присутствии мистера Брэдшо светившееся в ее глазах своеволие меркло и уходило вглубь. Отец понятия не имел о терзавших дочь сомнениях, не догадывался о свойственной брюнетке почти южной ревности. Джемайма вовсе не была хорошенькой. Плоское круглое лицо скорее можно было назвать некрасивым, и все же окружающие с удовольствием смотрели на выразительный облик, на вспыхивавшие при каждом движении чувств глаза, на яркий румянец, то и дело украшавший щеки, и на безупречные зубы, превращавшие улыбку в солнечный луч. Но если девочке казалось, что с ней обошлись несправедливо, если ее посещало сомнение или она за что-то на себя сердилась, губы ее тут же крепко сжимались, лицо бледнело и становилось почти серым, а гнев затуманивал глаза мрачной дымкой. Впрочем, в присутствии отца Джемайма говорила мало, а взглядов и интонации он не замечал.

В детстве и ранней юности брат Ричард также предпочитал отмалчиваться, но с тех пор, как, готовясь занять место младшего партнера в фирме мистера Брэдшо, устроился на должность служащего в Лондоне, во время нечастых приездов домой стал более разговорчивым. Речь его звучала очень прилично и затрагивала темы высокой морали. Но, к сожалению, рассуждения о добродетели напоминали те цветы, которые дети срывают и втыкают в землю без корней: они не выросли из глубины сердца. Поведение других людей Ричард судил так же строго, как отец. Однако если мистер Брэдшо всегда оставался искренним в строгих приговорах и чувствовалось, что так же сурово он отнесся бы к собственной оплошности, слова Ричарда вызывали легкое недоверие. Многие качали головами вслед образцовому сыну – правда, так поступали те отцы, чьи дети повели себя дурно и заслужили строгое публичное осуждение мистера Брэдшо, – поэтому отрицательная реакция могла служить мелкой местью. И все же Джемайма ощущала неискренность и не доверяла брату. Она сочувствовала сопротивлению отцовской власти, в котором Ричард признался в редкую минуту откровения, однако встревоженная совесть не могла примириться с обманом.

В Рождество брат и сестра сидели возле ярко пылавшего камина, и Джемайма держала в руке старую газету, чтобы прикрыть лицо от жара. Неторопливый разговор касался семейных дел, а во время паузы взгляд девушки случайно упал на фамилию великого актера, который недавно успешно исполнил главную роль в одной из пьес Шекспира. Прекрасно написанная рецензия запала в душу.

– Как бы хотелось посмотреть этот спектакль! – воскликнула Джемайма.

– Правда? – равнодушно отозвался брат.

– Конечно! Только послушай! – и она начала читать хвалебные строки.

– Эти журналисты состряпают статью из чего угодно, – зевнув, перебил Ричард. – Я собственными глазами видел этого актера. Да, действительно играет очень хорошо, но все же шум вокруг его имени устраивать не стоит.

– Ты видел? Неужели и вправду видел пьесу? Но почему же не признался раньше? Пожалуйста, расскажи подробно! Мог бы упомянуть в письме!

Ричард скептически улыбнулся:

– Ну, знаешь ли… Поначалу впечатление очень сильное, но скоро начинаешь относиться к театру как к сладкому пирожку.

– Ах, до чего же хочется в Лондон! – нетерпеливо воскликнула Джемайма. – Обязательно попрошу папу разрешить мне поехать к тетушке и дядюшке Смит. И непременно схожу в театр. Для меня это вовсе не сладкий пирожок!

– Даже не пытайся! – возразил Ричард вполне серьезно и даже горячо, не зевая и не улыбаясь. – Отец ни за что на свете не позволит тебе сходить в театр, а эти Смиты такие старомодные, что наверняка наябедничают.

– Как же тогда ты смог увидеть пьесу? Неужели папа тебе разрешил?

– О, мужчинам позволено многое из того, что запрещено девушкам.

Джемайма задумалась, а Ричард тут же пожалел о неосторожном откровении и с тревогой добавил:

– Об этом необязательно говорить.

– О чем? – в недоумении переспросила сестра, так как мысли ее унеслись далеко.

– О том, что я раз-другой побывал в театре.

– Конечно, никому не скажу, – пообещала Джемайма. – Разве кто-то захочет об этом знать?

Однако вскоре она с удивлением и даже неприязнью услышала, как, поддакивая отцу в осуждении какого-то молодого человека, Ричард особо подчеркнул его интерес к театру. Правда, о том, что сестра сидит неподалеку, он не подозревал.

Мери и Элизабет – те младшие девочки, с которыми занималась Руфь, – по характеру больше напоминали сестру, чем брата. Ради них строгие домашние правила иногда немного смягчались. Старшая, Мери, была почти на восемь лет моложе Джемаймы, а между ними трое детей умерли. Девочки нежно любили Руфь, обожали Леонарда и часто секретничали – главным образом рассуждали о том, выйдет ли Джемайма замуж за мистера Фаркуара. Обе внимательно наблюдали за старшей сестрой, и каждый день приносил свежие аргументы, подтверждавшие или развенчивавшие надежды.

Руфь вставала рано и до семи делила с Салли и мисс Бенсон обязанности по дому, будила Леонарда, помогала ему одеться и до молитвы и завтрака проводила с ним время. Ровно в девять начиналась работа у мистера Брэдшо. Она присутствовала на уроках латыни, письма и арифметики, которые давали приходящие учителя, потом читала девочкам и выводила их на прогулку, причем обе льнули к ней как к старшей сестре, разделяла с семьей ленч и в четыре возвращалась домой. Счастливый дом! Тихое, спокойное время!

Мирные дни складывались в недели, месяцы и годы. Руфь и Леонард взрослели, набирали зрелость и силу своих лет. К счастью, странных, старомодных обитателей дома пока не тронули ни болезни, ни дряхлость.

Глава 20

Бунт Джемаймы

Неудивительно, что наблюдателей озадачивали отношения между Джемаймой и мистером Фаркуаром, поскольку и сами они пребывали в растерянности. Была ли это любовь? Такой вопрос постоянно возникал в сознании мистера Фаркуара. Он надеялся, что нет. Даже верил, что нет. И все же чувствовал себя влюбленным. То, что мужчина почти сорока лет влюблен в двадцатилетнюю девушку, ему казалось абсурдом. Он с молодости представлял свою жену степенной, рассудительной особой – серьезной и уравновешенной, способной поддержать мужа в трудах и заботах. Всегда с восхищением отзывался о сдержанных, малоразговорчивых дамах, полных достоинства и умеющих владеть собой, и надеялся, что в то же самое время не позволил себе слабости влюбиться в пылкую, импульсивную девочку, не знавшую ничего, кроме отцовского дома, и изнывавшую под царившим в этом доме строгим контролем. Подозрительным симптомом чувств мистера Фаркуара стало открытие тайного бунта Джемаймы против неумолимых отцовских законов – бунта, не замеченного никем, кроме него. В целом мистер Фаркуар разделял взгляды старшего партнера, однако в его интерпретации они принимали более умеренный характер. И все же он одобрял многое из того, что делал и говорил мистер Брэдшо, и оттого казалось еще более странным, что глубоко переживал за Джемайму, когда в доме происходило нечто такое, что могло вызвать ее протест. После одного вечера в доме партнера, когда Джемайма с трудом удержалась, чтобы не поставить под сомнение и не оспорить какое-то безжалостное суждение отца, мистер Фаркуар ушел разочарованным, расстроенным и обеспокоенным – иными словами, в том смутном душевном состоянии, которое боялся анализировать. Он восхищался несгибаемой принципиальностью – едва ли не бравадой, – проявляемой мистером Брэдшо по любому поводу, удивлялся, почему Джемайма не понимает, насколько правильной и прекрасной была бы жизнь, основанная на подчинении вечным законам, а между тем девушка пугала его стремлением оспаривать каждый закон и поступать по велению сиюминутного душевного порыва. Мистера Фаркуара с детства учили противостоять порывам как проявлениям дьявольского искушения. Порой, если он пытался представить взгляды отца в иной форме, чтобы приблизиться к желанному согласию, Джемайма реагировала с открытым возмущением, которое не отваживалась проявлять в присутствии отца. Казалось, девушка обладала божественным инстинктом, руководившим мыслями более твердо и правдиво, чем полагавшиеся на жизненный опыт люди. Во время разговора первые ее выражения звучали спокойно и взвешенно, однако вскоре несогласие возбуждало раздражение и даже гнев. Споры, которые мистер Фаркуар постоянно провоцировал в отсутствие мистера Брэдшо, часто заканчивались яростными выпадами, глубоко оскорблявшими друга семьи, который не подозревал, что ярость Джемайма искупает горькими слезами раскаяния. Мистер Фаркуар сурово отчитывал себя за интерес, который против воли испытывал к упрямой девушке, и давал себе слово больше никогда не оспаривать ее взглядов, но уже при первом же новом разногласии, несмотря на принятое решение, снова старался ее переубедить.

Мистер Брэдшо видел тот интерес, который Джемайма вызывает в сознании и душе партнера, а потому со свойственной ему самоуверенностью считал будущий брак делом решенным. Удобство этого союза давно не вызывало у него сомнений. Жених – надежный партнер отца, поэтому выделенное дочери состояние сможет перейти в бизнес. Мистер Фаркуар – спокойный, умеренного характера, склонный к плодотворным размышлениям, к тому же того замечательного возраста, когда отцовское чувство укрепит супружескую связь, следовательно, самый подходящий муж для Джемаймы, в чьем характере присутствует нечто дикое, способное проявиться в менее мудрых условиях, чем в доме отца (по его собственному мнению). Мистер Фаркуар – хозяин хорошо обставленного дома на удобном расстоянии от дома родителей. Близких родственников, способных приехать на неопределенное время и увеличить хозяйственные расходы, не имеет. Короче говоря, разве можно представить жениха, более подходящего во всех отношениях? Мистер Брэдшо одобрял даже сдержанность, которую, как ему казалось, замечал в поведении мистера Фаркуара и относил на счет мудрого желания дождаться времени, когда торговля стихнет и деловой человек немного освободится для ухаживания.

Что же касается Джемаймы, то иногда она думала, что почти ненавидит мистера Фаркуара. «Какое право он имеет меня отчитывать? Едва терплю отцовские нотации и ни за что не потерплю его упреков. Относится ко мне как к ребенку, как будто, повзрослев и узнав жизнь, изменю свои взгляды. Уверена, что никогда не захочу познать свет, если после этого стану думать так же, как он, каким бы умным он ни был! Не понимаю, что заставило его снова принять Джема Брауна на работу садовником, если считает, что лишь один преступник из тысячи исправляется и становится хорошим. Когда-нибудь обязательно спрошу, не поступил ли он тогда по душевному порыву, а не по принципу. Бедные порывы! Как же безжалостно вас обвиняют! Непременно скажу мистеру Фаркуару, что не позволю собой управлять. Если поступаю так, как велит папа, то никто не должен замечать, охотно я это делаю или нет».

После подобных размышлений Джемайма попыталась противостоять мистеру Фаркуару: говорила и делала то, что тому явно не понравится. Наконец, зашла так далеко в своем упрямстве, что тот глубоко опечалился и даже прекратил возражать и отчитывать, и тогда она испытала разочарование и раздражение. Странным образом, несмотря на стремление к независимости, девушка любила слушать его лекции. Не то чтобы она заметила симпатию мистера Фаркуара, а просто почувствовала, что выслушивать возражения приятнее, чем встречать спокойное равнодушие. Младшие сестры давно все рассмотрели своими зоркими глазами, проанализировали обстановку и пришли к соответствующим выводам. Каждый день приносил какую-нибудь новую тайну, служившую темой уединенных бесед.

– Лиззи, ты заметила слезы на глазах Майми, когда мистер Фаркуар выразил недовольство ее словами, что хорошие люди всегда скучны? По-моему, она влюблена.

Последние слова Мери произнесла особенно глубокомысленно и сразу ощутила себя двенадцатилетним оракулом.

– А мне кажется, нет. Я тоже часто плачу, когда папа сердится, но ведь я в него не влюблена.

– Да, но ведь ты и не выглядишь так, как выглядела Майми.

– Не называй ее Майми. Сама знаешь, что папе это не нравится.

– Папе так много всего не нравится, что запомнить невозможно. Но хватит об этом, лучше послушай, что расскажу. Только смотри: никому ни слова!

– Обещаю, Мери. Так что же?

– Даже миссис Денбай?

– Даже миссис Денбай.

– Так вот, недавно – в пятницу – Майми…

– Джемайма! – поправила более послушная Элизабет.

– Хорошо, Джемайма, – недовольно проворчала Мери, – попросила меня принести с ее стола конверт. И что же, по-твоему, я увидела?

– Что же? – нетерпеливо переспросила сестра, ожидая чего-нибудь не меньше алой валентинки с официальной подписью: «Уолтер Фаркуар. Фирма «Брэдшо, Фаркуар и компания».

– Увидела листок бумаги с похожими на научный чертеж линиями. И сразу вспомнила, как однажды мистер Фаркуар рассказал нам, что пуля летит не прямо, а по дуге, и нарисовал эту картинку. А Майми…

– Джемайма, – вставила Элизабет.

– Да-да. Так вот, она сохранила листок, а в углу написала: «У.Ф., третье апреля». Разве это не похоже на любовь? Джемайма терпеть не может полезную информацию – почти так же, как я, – но все же сохранила картинку и даже подписала.

– Если это все, то Дик хранит листок с написанным на нем именем мисс Бенсон, хотя ничуть в нее не влюблен. Возможно, мистер Фаркуар нравится Джемайме, а она ему не нравится. Она только недавно начала зачесывать волосы наверх, а он, насколько помню, всегда был очень серьезным человеком, к тому же немолодым. Разве не замечаешь, как часто он указывает ей на ошибки? Почти отчитывает.

– Да, конечно. Но при этом вполне может ее любить. Вспомни, как часто папа отчитывает маму, а ведь они любят друг друга.

– Что же, посмотрим, – заключила Элизабет.

Бедная Джемайма не подозревала, что четыре внимательных глаза наблюдают за ней даже тогда, когда, как ей казалось, она сидела наедине со своей тайной. Глубоко опечаленная холодным, молчаливым прощанием мистера Фаркуара (рассердившись на ее упрямство, джентльмен даже не стал возражать и ушел, едва поклонившись издали), Джемайма начала понимать, что равнодушию и безразличному спокойствию предпочла бы гнев и упреки. Открытие поразило и озадачило, внушив не столько надежду, сколько головокружительный страх. На миг захотелось стать такой, какой мистер Фаркуар желал ее видеть, ради него полностью измениться, но гордость тут же возобладала, и, сжав зубы, Джемайма раз и навсегда решила, что пусть он любит ее такой как есть или не любит вовсе. Если не готов принять ее со всеми недостатками, то и не надо. «Любовь» – слишком высокое и благородное слово для такого холодного, расчетливого чувства, как у того, кто старается найти соответствующую теории жену. К тому же, думала Джемайма, в намерении измениться, чтобы заслужить чью-то любовь, есть что-то унизительное. И все же, если она ему безразлична, если равнодушие продлится, то жизнь потеряет смысл. Можно ли вынести такой удар?

От страданий, которые Джемайма боялась представить и все же готовилась встретить, ее отвлекло появление матушки.

– Джемайма! Папа ждет тебя в столовой – хочет поговорить.

– Зачем? – встревоженно уточнила девушка.

– О! Его взволновали слова, которые мистер Фаркуар сказал мне, а я передала. Подумала, что никакого вреда они не принесут, тем более что папа любит, когда я рассказываю обо всем, что происходит в его отсутствие.

С тяжелым сердцем Джемайма отправилась к отцу.

Мистер Брэдшо ходил по комнате и не сразу заметил дочь.

– А, Джемайма! Мама сказала, о чем именно я хочу с тобой побеседовать?

– Нет, только что ты хочешь со мной поговорить.

– Так вот. Она передала мне слова мистера Фаркуара, произнесенные перед уходом. Ты глубоко его обидела и расстроила. Знаешь, что он сказал?

Джемайма почувствовала, как бешено забилось сердце.

– Он не имеет права так отзываться обо мне!

Если бы не отчаяние, она ни за что не осмелилась бы так выразиться в присутствии отца.

– Не имеет права! О чем ты, Джемайма? – резко отреагировал мистер Брэдшо. – Ты, конечно, знаешь, что я надеюсь когда-нибудь увидеть его твоим мужем. Разумеется, в том случае, если окажешься достойной того прекрасного воспитания, которое я тебе дал. Вряд ли мистер Фаркуар возьмет в жены строптивую, непослушную девицу.

Джемайма, вцепившись в спинку стула, возле которого стояла, молчала, и это радовало отца: он любил, чтобы его замечания встречались именно таким образом.

– Вряд ли можно предположить, что мистер Фаркуар согласится на тебе жениться…

– Согласится на мне жениться! – тихо, но не скрывая негодования, повторила Джемайма. Неужели ее щедрое женское сердце должно быть отдано на условиях холодного согласия, едва ли не снисхождения со стороны получателя?

– Если и впредь позволишь себе проявлять характер, который не показываешь в моем присутствии, но о котором мне известно, хотя привитая с детства привычка к самообладанию должна тебя излечить. Когда-то Ричард казался более упрямым, а сейчас я готов ставить его в пример. Да, этот брак подходит тебе во всех отношениях. Я буду наблюдать за тобой, смогу помогать в становлении характера и формировании принципов. Связь мистера Фаркуара с фирмой полезна мне с финансовой точки зрения. Он… – и мистер Брэдшо принялся перечислять преимущества союза прежде всего для него самого, а во вторую очередь для дочери.

Но вдруг Джемайма заговорила, причем поначалу настолько тихо, что, расхаживая по комнате в скрипучих ботинках, отец не расслышал и был вынужден остановиться.

– Мистер Фаркуар когда-нибудь говорил с тобой об этом? – задавая вопрос, Джемайма покраснела: очень хотелось, чтобы первым делом он обратился к ней.

Мистер Брэдшо ответил:

– Нет, не говорил, но уже в течение некоторого времени между нами существует понимание. Во всяком случае, я настолько уверен в его намерении, что в ходе совместной работы несколько раз ссылался на это событие как на вполне вероятное. Он не мог меня не понять. Наверняка должен был осознать, что я угадал и одобрил его намерение.

Надо заметить, что мистер Брэдшо говорил с затаенным сомнением, ибо вспомнил, как мало на самом деле было сказано между ним и партнером такого, что могло быть правильно понято неподготовленным человеком. Возможно, мистер Фаркуар и не думал об этом. Но если так, то все его построение оказалось бы ошибочным – что, конечно, допустимо, но скорее всего за пределами вероятности, – поэтому он успокоил себя и (по его мнению) дочь, заметив:

– Союз абсолютно удобен, а его преимущества очевидны. К тому же из различных высказываний мистера Фаркуара я сделал вывод, что в недалеком будущем он собирается жениться. При этом он редко покидает Эклстон и посещает другие семьи. Ни одна из них не может сравниться с нашей по тем преимуществам, которые все вы получили благодаря моральному и религиозному воспитанию.

Здесь мистер Брэдшо прервал косвенные восхваления собственной персоны (а никого другого он никогда не хвалил), вспомнив, что если и дальше продолжит рассуждать о привилегии быть его дочерью, то Джемайма почувствует себя слишком уверенно, поэтому заключил:

– Но ты должна понимать, что не оправдываешь полученного воспитания, если производишь такое впечатление, как сегодня, после чего мистер Фаркуар отозвался о тебе именно так!

– И что же он сказал? – уточнила Джемайма все так же тихо, с трудом сдерживая гнев.

– По словам мамы, он заметил: «Как жаль, что Джемайма не умеет излагать свои взгляды без страстных порывов и что взгляды ее скорее поощряют, чем обуздывают грубость и гнев!»

– Он так сказал? – возмутилась Джемайма еще тише, обращаясь не столько к отцу, сколько к самой себе.

– Несомненно, – мрачно подтвердил отец. – Мама всегда точно передает все, что происходит в мое отсутствие. К тому же высказывание совсем не в ее духе. Уверен, что она не изменила ни единого слова. Я привил ей несвойственную женщинам привычку к точности.

В другое время Джемайма непременно восстала бы против системы постоянных доносов, ставших непреодолимым препятствием для свободного общения с матушкой, но сейчас способ получения отцом информации поблек в сравнении с важностью переданного высказывания. Она стояла неподвижно, крепко сжимая спинку стула и желая одного: как можно скорее уйти.

– Думаю, я уже достаточно сказал, чтобы убедить тебя в необходимости хорошо вести себя с мистером Фаркуаром. А если ты не в состоянии владеть собой, хотя бы уважай мои указания и обуздывай нрав в его присутствии.

– Можно мне уйти? – все больше раздражаясь, спросила Джемайма.

– Можно, – позволил отец, а когда девушка вышла из комнаты, удовлетворенно потер руки, радуясь эффекту своего монолога и недоумевая, как могло случиться, что прекрасно воспитанная дочь сказала или сделала что-то способное вызвать тот отзыв мистера Фаркуара, который ему передали.

«Нет на свете никого послушнее и мягче, чем она, если выбрать верный тон. Надо намекнуть Фаркуару», – подумал мистер Брэдшо.

Джемайма бросилась наверх и заперлась в своей комнате. Сначала, не проронив ни слезинки, она принялась быстро ходить из угла в угол, а потом внезапно остановилась и разрыдалась, дав выход страстному негодованию.

– Ах вот как! Значит, надо изменить свое поведение не потому, что так правильно – нет, не потому! – а просто чтобы понравиться мистеру Фаркуару! – воскликнула она оскорбленно и продолжила: – Ах, мистер Фаркуар! Еще час назад не ожидала от вас такого лицемерия. Не предполагала, что вы способны выбирать жену настолько хладнокровно, хотя во всем придерживаетесь строгих правил. Намерены меня получить – не так ли? – потому что это удобно и выгодно. Хотите жениться, но не собираетесь тратить время на ухаживание! – Девушка распаляла себя, преувеличивая каждое слово отца. – А как часто я думала, что вы слишком хороши для меня! Но теперь понимаю, что все делаете по расчету: добродетельны, потому что это выгодно для бизнеса; рассуждаете о высоких принципах, потому что это хорошо вас характеризует и заслуживает уважения. Вы жену выбираете, как какой-нибудь ковер: для удобства и респектабельности, – но я не хочу быть такой женой. Скоро увидите во мне такие черты, которые сочтете невозможными для фирмы.

Джемайма неожиданно для себя расплакалась так бурно, что уже не могла думать или говорить, но спустя некоторое время успокоилась и продолжила:

– Всего час назад я надеялась… Сама не знаю, на что надеялась, но думала… О, как же я заблуждалась! Думала, что он обладает искренним, глубоким, мужественным сердцем, которое Бог позволит мне завоевать. Теперь мне понятно, что им руководит один лишь холодный расчет.

Если до разговора с отцом Джемайма держалась пылко и страстно, то такое поведение все равно было лучше угрюмой сдержанности, с которой отныне встречала мистера Фаркуара. Он тяжело переживал перемену, и никакие рассуждения не могли облегчить сердечную боль. Пытался беседовать на интересные ей темы, причем приятным тоном, но был так разочарован, что стал презирать себя за напрасные усилия. Раз-другой мистер Фаркуар попадал в сложное положение: оказывался между отцом и дочерью и противоречил высказанным раньше суждениям. В то же время мистер Брэдшо гордился великолепным результатом воспитательной беседы, в результате которой дочь почувствовала, что снисходительностью и терпением отца обязана исключительно вмешательству делового партнера. Но Джемайма – упрямая и несчастная Джемайма – чувствовала лишь одно: все возраставшую ненависть к мистеру Фаркуару. Прежнюю несгибаемую твердость отца она уважала значительно больше его нынешней напыщенной уступчивости негромким, мягким увещеваниям друга дома. Даже сам мистер Брэдшо задумался, как же все-таки заставить дочь в полной мере осознать желание отца и собственные интересы, но найти повод для продолжения разговора никак не удавалось. Покорность Джемаймы граничила с вялостью. Она исполняла все указания отца, а если чувствовала, что мистер Фаркуар может каким-то образом вмешаться, то исполняла поспешно и нервно, явно стараясь избежать его участия. После разговора с отцом, едва появился гость, девушка хотела покинуть гостиную, но отец попросил ее остаться. Она сидела молчаливая, пассивная, равнодушная ко всему происходившему (во всяком случае, выглядела такой), погрузившись в рукоделие с таким видом, будто именно так зарабатывала себе на жизнь. Когда приходилось поднять глаза, чтобы ответить на заданный вопрос, взгляд ее казался потухшим, а веки – опухшими от слез.

И такое поведение не могло служить поводом для обвинения. Мистер Брэдшо не имел права приказывать дочери, что делать и чего не делать, если она не проявляла собственной воли: в последнее время Джемайма стала намного послушнее.

Наконец после долгих раздумий мистер Брэдшо попросил Руфь побеседовать со старшей дочерью и выяснить, какими именно чувствами вызвано столь заметное изменение, после чего поздравил себя с очередным мудрым решением.

– Миссис Денбай здесь? – осведомился он у пришедшей на звон колокольчика служанки.

– Да, сэр. Недавно пришла.

– Попросите ее зайти ко мне, как только освободится.

Руфь скоро появилась.

– Присаживайтесь, миссис Денбай, присаживайтесь. Хочу немного с вами поговорить, но не об ученицах. Под вашим наблюдением они делают столь заметные успехи, что я часто поздравляю себя с правильным выбором. Именно так, уверяю вас. Но сейчас хочу побеседовать о своей старшей дочери, Джемайме. Она очень вас любит. Может, найдете возможность обратить ее внимание… короче говоря, дать ей понять, что ведет себя невероятно глупо по отношению к мистеру Фаркуару, который, как мне известно, к ней расположен. В его присутствии она держится угрюмо, вяло и даже мрачно.

Ожидая немедленного согласия, мистер Брэдшо умолк, но Руфь не совсем поняла, чего от нее хотят, и уж точно не испытала восторга от предстоящей миссии, поэтому уточнила:

– Вас не устраивают манеры мисс Брэдшо по отношению к мистеру Фаркуару, сэр?

– Не совсем так. Меня не устраивает ее неприветливое и даже дерзкое поведение в его присутствии, поэтому прошу вас – кого она очень любит – побеседовать с ней на эту тему.

– Но я ни разу не замечала дурных манер. Всякий раз, когда вижу Джемайму, она держится исключительно дружелюбно и мило.

– Думаю, вы не станете опровергать мои слова, если скажу, что постоянно вижу обратное, – многозначительно заметил мистер Брэдшо.

– Нет, сэр. Прошу прощения, если выразилась настолько неудачно, словно усомнилась. Но должна ли я передать мисс Брэдшо, что вы сообщили мне о ее недостатках? – уточнила Руфь, не в восторге от поставленной задачи.

– Если не станете перебивать и позволите высказать то, что я намеревался, все узнаете.

– Прошу прощения, сэр, – мягко извинилась Руфь.

– Хочу, чтобы время от времени вы разделяли наше общество по вечерам. Ожидая визита мистера Фаркуара, миссис Брэдшо будет присылать вам приглашение. Предупрежденная мною, вы, конечно, проявите особое внимание и заметите примеры поведения, о котором я упомянул. А в дальнейшем полагаюсь на ваше благоразумие. – Мистер Брэдшо чуть склонил голову. – Надеюсь, что найдете возможность для плодотворной беседы.

Руфь хотела было возразить, но хозяин взмахнул рукой, призывая к молчанию.

– Еще минуту, миссис Денбай. В полной мере осознаю, что своей просьбой о вечернем присутствии превышаю время, которое, по сути, является для вас деньгами. Уверяю, что не забуду это маленькое обстоятельство, о чем прошу поставить в известность Бенсона и его сестру.

– Боюсь, что не смогу вам помочь, – начала Руфь, но пока подбирала деликатные слова для отказа, хозяин почти выпроводил ее из комнаты.

Решив, что гувернантка слишком скромно оценивает свои возможности, мистер Брэдшо любезно добавил:

– Никто не справится с задачей лучше вас, миссис Денбай. Я заметил многие ваши достойные качества, хотя, скорее всего, вы не обратили внимания на мой интерес.

Если бы мистер Брэдшо понаблюдал за Руфью тем утром, то увидел бы полную растерянность и смятение чувств – свойства, которые не делают чести гувернантке. Она никак не могла убедить себя, что обладает правом проникнуть в семью специально для того, чтобы наблюдать за поведением кого-то из домашних. Даже увидев какой-то промах Джемаймы, Руфь смогла бы упомянуть об этом наедине лишь с множеством сомнений в том, позволено ли ей вытащить соринку из чужого глаза, пусть даже очень осторожно, даже если для этого пришлось бы преодолеть острое нежелание. И уж тем более неприятным казался ей предложенный мистером Брэдшо образ действий. Поэтому Руфь решила не принимать приглашений, ставивших ее в столь шаткое положение.

После занятий, в холле, завязывая ленты шляпки и выслушивая последние откровения учениц, она увидела вошедшую из сада Джемайму. Изменившийся облик девушки поразил: когда-то блестящие, полные жизни глаза стали тусклыми и невыразительными, лицо побледнело и осунулось, темные брови напряженно сошлись, а уголки губ опустились, словно от грустных мыслей. Взгляды подруг встретились.

«Ах, прекрасное создание, – подумала Джемайма. – Разве с таким спокойным, безмятежным, небесным лицом вам что-нибудь известно о земных страданиях? Пусть смерть отняла у вас любимого мужа – но это благословенное горе. А мое горе увлекает меня все ниже и ниже, заставляя презирать и ненавидеть каждого… кроме вас».

Лицо девушки приняло мягкое, ласковое выражение. Она подошла и нежно поцеловала Руфь. Казалось, ей приятно стоять рядом с той, на чье верное, чистое сердце можно положиться. Руфь ответила на поцелуй поцелуем и в тот же момент укрепилась в намерении уклониться от исполнения поручения мистера Брэдшо, а по пути домой решила, если удастся, узнать истинные чувства Джемаймы, а если (как подсказывало прошлое знание) они окажутся в какой-то мере преувеличенными или болезненными, постараться помочь со всей мудростью, дарованной истинной любовью. Настало время, чтобы кто-нибудь попытался успокоить бурю в сердце Джемаймы, с каждым днем и даже часом становившуюся все опаснее. Главная сложность состояла в необходимости разделить два образа мистера Фаркуара: прежний, который когда-то она считала истинным, – образ человека, живущего в соответствии с высокими принципами и уклоняющегося от борьбы (последнее обстоятельство когда-то особенно ее раздражало), и новый – представленный отцом образ холодного, расчетливого дельца, для которого она служила неким подобием товара. Эти два мистера Фаркуара никак не уживались в сознании Джемаймы. В состоянии раздражения и предвзятости девушка ни в коем случае не могла принять его нынешнюю готовность отказаться даже от собственных взглядов. Нет, он нравился ей намного больше, когда твердо и несгибаемо придерживался понятий о правильном и ложном, не допуская ни искушений, ни раскаяния, подобно той высшей святости, которая никогда не уступает греху. Сейчас Джемайма поняла, что в то время мистер Фаркуар был ее кумиром, несмотря на то что она постоянно и яростно с ним спорила.

Что же касается мистера Фаркуара, то он уже почти устал от самого себя. Теперь его не поддерживали ни рассуждения, ни принципы, ибо стало ясно, что Джемайма вовсе не соответствует тому женскому образу, который он одобряет. Страстная и своевольная, она презирала те жизненные правила, которые он считал священными, а к нему самому относилась равнодушно, если не неприязненно. И все же он глубоко ее любил. После мучительных раздумий мистер Фаркуар решал совершить над собой усилие и разорвать узы чувства – и тут же память представляла какое-нибудь давнее воспоминание: юная Джемайма доверчиво опирается на его руку, смотрит в лицо мягкими темными глазами и задает вопросы о таинственных сущностях, объединявших их в то время, но сейчас служивших камнем преткновения.

Мистер Брэдшо справедливо заметил, что деловой партнер хотел жениться, однако в маленьком Эклстоне был ограничен в выборе. Впрочем, в отличие от отца Джемаймы свой интерес к ней он этим обстоятельством прямо не объяснял. И все же такой мотив присутствовал. Очевидно, поэтому мистер Фаркуар решил надолго уехать из Эклстона и посмотреть, не найдется ли среди давних и новых знакомых особы, более соответствующей идеалу и способной вытеснить из ума и сердца капризную, своевольную мисс Брэдшо, – конечно, если в ближайшем будущем она не изменится к лучшему.

Через несколько дней после разговора с мистером Брэдшо пришло приглашение, которого Руфь ожидала со страхом. Пригласили ее одну. Мистер и мисс Бенсон порадовались за подопечную и настойчиво посоветовали отправиться в гости. Руфь же, в свою очередь, пожалела, что должна пойти в чужой дом одна. Сказать правду она считала нечестным по отношению к Джемайме и опасалась, что добрые хозяева обидятся, но переживала она напрасно: Торстен и Фейт лишь одобрили внимание к ней, а о себе даже не подумали.

– Дорогая, какое платье наденешь? – заботливо поинтересовалась мисс Бенсон. – Полагаю, темно-серое?

– Наверное, его. Еще не думала об этом, но ведь оно лучшее.

– Тогда сейчас же свяжу новый воротничок. Ты же знаешь, что у меня это отлично получается.

Собравшись, Руфь спустилась с легким румянцем смущения. Шляпку и шаль держала в руках, поскольку знала, что и мисс Бенсон, и Салли захотят увидеть, как она одета.

– Правда, мама очень красивая? – гордо спросил Леонард.

– Выглядит очень опрятной, – ответила мисс Бенсон, считавшая, что детям ни к чему рассуждать о красоте.

– Новый воротничок просто чудесный! – с удовольствием заметила Руфь.

И правда, кружева великолепно подчеркивали изящную шею. Отросшие густые волосы были зачесаны настолько гладко, насколько позволяла их волнистая природа, и уложены на затылке объемным пучком, а серое платье простотой покроя и скромностью цвета в лучшем виде представляло стройность фигуры.

– Нужны тонкие перчатки, – рассудила мисс Бенсон, тут же поднялась в свою спальню и принесла бережно хранимую пару лайковых перчаток.

– Говорят, они сделаны из цыплячьей кожи, – со знанием дела заметила Салли. – Вот только хотелось бы знать, как эту кожу сдирают.

– Это тебе, Руфь, – мистер Бенсон пришел из сада и протянул две розы. – К сожалению, больше пока нет. Надеялся, что расцветет желтая, однако дамасская и белая растут в теплом уголке, а потому раскрылись первыми.

Мисс Бенсон и Леонард стояли на крыльце и провожали Руфь взглядом до тех пор, пока та не скрылась из виду.

Едва она успела прикоснуться к шнуру дверного колокольчика, как Мери и Элизабет с шумным ликованием распахнули дверь.

– Мы вас ждали и всё смотрели, когда придете, – наперебой заговорили девочки. – Давайте до чая прогуляемся по саду. Папы все равно еще нет. Пожалуйста, пойдемте!

Взяв любимую гувернантку под руки, сестры направились в сад. Яркий свет и цветы больше обычного контрастировали с большой гостиной, выходившей окнами на северо-восток и по вечерам не видевшей ни единого солнечного луча, способного украсить холодную серо-коричневую мебель. Гостиная неизменно оставалась очень мрачной. Середину комнаты занимал тяжелый квадратный стол, окруженный такими же тяжелыми квадратными стульями. У стены стояли полезные и тоже квадратные корзинки для рукоделия. Цвет стен, ковра и штор трудно назвать иначе, чем самым холодным. Все вокруг выглядело крепким, добротным и безобразным. Когда Руфь и девочки вошли, миссис Брэдшо дремала в кресле. Джемайма на мгновение отвлеклась от работы, оперлась щекой на руку и задумалась, а едва увидев Руфь, немного повеселела, встала и подошла поцеловать. От звуков миссис Брэдшо тотчас проснулась и встрепенулась.

– Ах, а я подумала, что вернулся ваш папа! – призналась она, не скрывая радости от того, что муж не застал ее спящей, и добавила спокойно, как обычно говорила в отсутствие супруга:

– Спасибо, миссис Денбай, что согласились прийти к нам сегодня.

Когда мистер Брэдшо был рядом, от постоянного страха вызвать неудовольствие голос ее становился резким и нервным. Дети знали, что многие просчеты, которые мама оставляла без внимания, когда отца не было рядом, наверняка заслужили бы осуждение в его присутствии, причем осуждение суровое и многословное, так как миссис Брэдшо очень боялась, что недовольство мужа обрушится на нее. И все же она смотрела на него с почтением, вниманием и неоспоримой любовью слабой, неуверенной в себе женщины к решительному и твердому мужчине. Мистер Брэдшо оставался надеждой и опорой, а она служила ему покорной, со всем согласной женой, ни разу в жизни не испытав сомнения, способного вызвать конфликт между чувством долга и желанием сердца. Миссис Брэдшо искренне любила своих детей, хотя те нередко приводили ее в замешательство. Сын был особенно дорог, поскольку своим поведением редко вызывал недовольство отца. Осторожный и скрытный, он обладал искусством утаивать любые трудности. Несмотря на внушенное супругом чувство долга и обязанность сообщать обо всем, что случалось в доме, особенно с детьми, миссис Брэдшо умудрялась честно закрывать глаза на многие проступки мастера Ричарда.

Наконец мистер Брэдшо вернулся, причем в сопровождении мистера Фаркуара. В это время Джемайма о чем-то увлеченно беседовала с Руфью, однако при виде гостя побледнела, склонилась над рукоделием, умолкла и больше не произнесла ни слова. Мистеру Брэдшо, конечно, очень хотелось заставить ее говорить, однако он даже не подозревал, что произнесенные по приказу слова могут оказаться еще хуже угрюмого молчания, поэтому сдерживался из последних сил, хотя всем своим видом выражал недовольство. Миссис Брэдшо чувствовала, как будто что-то идет не так, но не понимала, что именно. С каждой минутой она все больше нервничала, раздражалась, то и дело посылала Мери и Элизабет к слугам с противоречивыми поручениями, а в конце концов заварила чай в два раза крепче обычного и в надежде задобрить мужа положила в два раза больше сахара.

Мистер Фаркуар пришел в последний раз – во всяком случае, так ему казалось, – твердо решив, что еще однажды навестит Джемайму, и если она опять даст волю упрямству, проявит прежнее недоброжелательство и пренебрежение к его мнению, уйдет навсегда и займется поисками жены в другом месте. Так что гость сидел, сложив руки, и тоже молчал. Поистине в гостиной царила теплая семейная атмосфера!

Джемайма вознамерилась смотать пряжу, и мистер Фаркуар подошел, чтобы помочь в несложном деле, но девушка раздраженно отвернулась и попросила Руфь подставить руки.

Та сочла это бестактностью, а потому не спешила исполнить просьбу, укоризненно посмотрев на Джемайму, но подруга не заметила выразительного взгляда. Зато все заметил мистер Фаркуар, вернулся на свое место и принялся наблюдать за обеими: за сердитой, взволнованной Джемаймой и за ангельски спокойной, хотя и расстроенной поведением подруги Руфью. Не укрылась от его взгляда необыкновенная красота ее лица и фигуры, которой он прежде даже не замечал, и Джемайма на ее фоне побледнела, утратив былую свежесть румянца и блеск глаз. Увидел, как Руфь мягко, терпеливо беседовала с девочками, по каждой мелочи обращавшимися к ней за советом, и отметил спокойную твердость, когда пришло время ложиться спать, а подопечные просили позволения остаться подольше (в это время отец отлучился в кабинет, иначе не осмелились бы перечить). Куда больше добродушной уступчивости Джемаймы ему понравился твердый, не допускавший возражений ответ гувернантки: «Нет, вы должны идти. Надо делать то, что положено».

Пока гость мысленно сравнивал двух молодых особ, Руфь пыталась деликатно, со свойственным ей природным тактом вовлечь Джемайму в беседу, способную если не развеселить, то хотя бы немного заинтересовать.

В присутствии подруги Джемайма стыдилась своего поведения так, как не стыдилась никогда и ни перед кем другим. Она настолько высоко ценила ее расположение, что боялась, как бы Руфь не заметила ее оплошности, поэтому сначала старалась сдерживаться, а спустя некоторое время, забыв о собственных тревогах, принялась расспрашивать о жизни Лео, с интересом слушала рассказы о его детских достижениях. И только привычные вздохи напоминали о ее несчастье, а ближе к концу вечера Джемайма даже стала разговаривать с мистером Фаркуаром прежним дружеским тоном: задавала вопросы, возражала, спорила. К сожалению, возвращение отца заставило вспомнить о роковой беседе, и она вновь замолчала. Однако мистер Брэдшо успел заметить, что дочь с улыбкой обращалась к гостю. Сожалея о бледности любимицы (а Джемайма действительно выглядела не лучшим образом), он поздравил себя с успехом собственного плана. Достойный джентльмен не усомнился, что Руфь по секрету внушила подруге необходимость вести себя как положено. Ему не дано было понять то тонкое искусство, с которым, просто избегая неприятных тем и незаметно предлагая для обсуждения более радостные обстоятельства, Руфь постепенно вывела Джемайму из ставшего привычным мрачного состояния. Зато щедрый покровитель решил завтра же купить миссис Денбай отрез на красивое шелковое платье, подумав, что у бедной девочки наверняка нет такового. Ведь по воскресеньям она неизменно надевала вот этот темно-серый балахон. Но цвет мистеру Брэдшо нравился, и он предположил, что шелк должен тоже быть серым, правда, потом решил выбрать более светлый оттенок. Еще он подумал, что она наверняка захочет, чтобы люди заметили обновку, и не преминет упомянуть, что это подарок от доброго мистера Брэдшо в знак его расположения. Довольный собой, джентльмен удовлетворенно улыбнулся, и в этот самый момент Руфь встала, собираясь отправиться домой. Пока Джемайма зажигала от лампы свечу, она подошла, чтобы попрощаться с хозяевами и пожелать доброй ночи. Конечно, мистер Брэдшо не мог допустить, чтобы гостья осталась до утра, даже если хотел.

– Спокойной ночи, миссис Денбай! Спокойной ночи. Благодарю вас. От всей души благодарю.

Последние слова он особенно подчеркнул, увидев, что мистер Фаркуар поднялся, чтобы помочь Джемайме справиться с несложным делом.

Мистер Фаркуар предложил проводить Руфь до дома, однако недалекий путь лежал по таким тихим улицам, что, увидев ее нежелание, тут же отказался от этой мысли, да и мистер Брэдшо немедленно выразил собственное мнение:

– О! Миссис Денбай вполне обойдется без ваших услуг, Фаркуар. Если ей не хочется идти одной, могу отправить любую из служанок.

На самом же деле он просто хотел, как говорится, высушить сено, пока светит солнце, то есть задержать гостя как можно дольше, пока дочь к нему расположена. Тем временем подруги поднялись в комнату Джемаймы, и Руфь воскликнула:

– Дорогая! Я так рада, что сегодня ты выглядишь замечательно! Утром я даже испугалась: ты казалась совсем больной.

– Правда? – встревожилась Джемайма. – Ах, Руфь, в последнее время я чувствовала себя такой несчастной… Вот приходила бы ты почаще, чтобы привести меня в нормальное состояние! Несмотря на малую разницу в возрасте, я твоя третья, неучтенная ученица. Придется меня воспитывать и наставлять на путь истинный.

– Ты так считаешь, дорогая? – усомнилась Руфь. – Не думаю, что имею на это право.

– О, еще как имеешь! Сегодня ты очень мне помогла.

– Если действительно могу что-то для тебя сделать, то скажи: что именно?

– Только не сейчас, – сказала Джемайма. – И не здесь. История долгая. Вообще не знаю, стоит ли ее рассказывать. В любой момент может войти мама, да и папа спросит, о чем мы так долго беседовали.

– Решай сама, дорогая. Только помни, что я сделаю для тебя все, что смогу.

– Как ты добра, милая! – благодарно воскликнула Джемайма.

– Не упоминай о моей доброте, – серьезно, словно чего-то испугавшись, попросила Руфь. – Бог знает, что это не так.

– Что же, пожалуй, ты права, никого из нас нельзя назвать слишком доброй, – согласилась Джемайма. – Знаю. И все же ты очень добра. Но если это тебя расстраивает, не стану об этом говорить. Пойдем вниз, пора.

Следующие полчаса, оставаясь под влиянием подруги, Джемайма держалась прекрасно. Мистер Брэдшо до такой степени растрогался, что повысил стоимость шелка, который собирался подарить гувернантке, на целых шесть пенсов за ярд, а мистер Фаркуар отправился домой через сад в самом счастливом расположении духа, напевая под нос старинную песенку: «Я возвращаюсь, всегда возвращаюсь к первой любви своей».

Но стоило осознать, что он делает, как продолжение утонуло в кашле – если не настоящем, то достаточно звучном.

Глава 21

Как подруги стали бывшими

Следующим утром, когда миссис Брэдшо с дочерью сидела за рукоделием, Джемайма вспомнила, как сердечно отец благодарил Руфь вечером, и заметила:

– Как хорошо папа относится к миссис Денбай! Да это и неудивительно. Ты, мама, обратила внимание, как он обрадовался ее приходу?

– Да, дорогая, но не думаю, что только потому… – миссис Брэдшо опасливо умолкла, поскольку никогда не знала наверняка, можно ли высказать свое мнение.

– Не только потому – что?.. – уточнила Джемайма.

– Не только потому, что миссис Денбай пришла к нам на чай, – закончила фразу миссис Брэдшо.

– За что же еще он мог ее благодарить? Что она такого сделала? – удивилась Джемайма: неуверенный ответ пробудил любопытство.

– Не знаю, можно ли тебе сказать… – покачала головой миссис Брэдшо.

– Да уж, прекрасно! – раздраженно воскликнула Джемайма.

– Впрочем, дорогая, если твой папа не запретил, так что, наверное, можно.

– Какая разница? Не желаю ничего слушать! – обиженно заключила Джемайма.

Некоторое время обе работали молча. Джемайма старалась думать о чем-нибудь постороннем, но мысли ее упрямо возвращались к вопросу, какую услугу Руфь могла оказать отцу.

– Думаю, все-таки имею право тебе рассказать, – наконец почти вопросительно проговорила миссис Брэдшо.

Джемайме хватило самообладания, чтобы не торопить маму, однако любопытство помешало воспрепятствовать откровению.

Тем временем миссис Брэдшо продолжила:

– Думаю, тебе полезно знать, что в благодарности папы есть и твоя заслуга. Он даже собирается подарить миссис Денбай отрез на новое шелковое платье. Знаешь почему?

– Почему? – переспросила Джемайма.

– Потому что ты прислушиваешься к ее словам.

– Прислушиваюсь к ее словам! Разумеется, всегда прислушивалась. Но с какой же стати дарить ей за это новое платье? Скорее уж мне! – со смехом заключила Джемайма.

– Уверена, дорогая, что подарит и тебе, если захочешь. Просто вчера вечером он был очень рад увидеть, что ты относишься к мистеру Фаркуару точно так же, как раньше. Мы никак не могли понять, что на тебя нашло в последний месяц, однако теперь, кажется, все встало на свои места.

Лицо Джемаймы мгновенно потемнело. Ей совсем не понравилось ни пристальное наблюдение, ни постоянное обсуждение ее манер. Но при чем же здесь Руфь?

– Рада, что мое поведение вам понравилось, – ледяным тоном проговорила она и, помолчав, добавила: – Но ты пока не сказала, каким образом миссис Денбай способствовала моему исправлению.

– А разве она не говорила с тобой об этом? – удивилась матушка.

– Нет. С какой стати? Она не имеет права обсуждать и критиковать мои поступки. Да и не станет, поскольку это неуместно, – Джемайма ощутила подозрение и неловкость.

– Напротив, дорогая, – имеет право, потому что так захотел папа.

– Папа захотел? Что ты имеешь в виду?

– Ах, милая! Наверное, зря я тебе сказала! – вздохнула миссис Брэдшо, по тону дочери почувствовав, как что-то пошло не так. – Ты считаешь, что миссис Денбай поступила бы дерзко, а мне кажется, что ничего дерзкого и неуместного здесь нет. Исполнив папино поручение, она была бы права. А несколько дней назад он очень серьезно с ней поговорил: велел выяснить, почему ты стала такой неприветливой, и исправить положение. И ты действительно исправилась, дорогая!

Простодушная миссис Брэдшо полагала, что, как послушная дочь, Джемайма расстроится при воспоминании о своем дурном поведении.

– Значит, папа собирается подарить миссис Денбай шелк за то, что вчера вечером я вежливо разговаривала с мистером Фаркуаром?

– Да, милая! – подтвердила миссис Брэдшо, все больше пугаясь сердитого тона: Джемайма говорила тихо, но очень гневно.

Со стремительно возраставшей яростью девушка вспомнила, как настойчиво Руфь старалась ее развеселить прошлым вечером. Всегда и везде интриги и уловки, но эта показалась нестерпимо отвратительной. Трудно было поверить, что такая искренняя с виду Руфь приняла участие в сговоре.

– Ты уверена, мама, в том, что папа действительно попросил миссис Денбай изменить мое поведение? Так странно!

– Абсолютно уверена. В пятницу утром он побеседовал с ней в кабинете. Помню, что была именно пятница, потому что у нас работала миссис Дин.

Джемайма вспомнила, как в пятницу вошла в классную комнату и обнаружила сестер скучающими; девочки не могли понять, о чем папа так долго беседует с миссис Денбай.

После разговора с матушкой Джемайма решительно отвергала все робкие попытки Руфи выяснить причину ее страданий и хотя бы немного помочь. С каждым днем все больше мрачнея, девушка не принимала от бывшей подруги никаких, даже самых невинных вопросов. Она не могла сказать, что миссис Денбай вела себя дурно, – нет, возможно, она поступала правильно, и все же мысль, что отец советовался с посторонним человеком (а еще неделю назад она считала Руфь едва ли не сестрой) относительно поведения дочери, казалась отвратительной, пусть он и действовал ради ее же блага, поэтому, увидев в холле на столе сверток, адресованный отцу и подписанный знакомым почерком, она обрадовалась. Она знала, что это такое, – шелк на платье, потому что была уверена: Руфь ни за что не примет подарок.

С тех пор никто не мог ни уговорить, ни заставить девушку побеседовать с мистером Фаркуаром. В простейших словах и действиях она подозревала интригу, а от постоянных подозрений становилась все более несчастной. Даже если гость произносил любезные сердцу слова, она не испытывала к нему симпатии. Однажды вечером Джемайма слушала, как он рассуждает с отцом о принципах торговли. Мистер Брэдшо отстаивал необходимость самой жесткой, суровой работы, совместимой с понятием честности. Если бы это говорил не отец, можно было бы подумать, что некоторые утверждения не соответствуют христианским принципам. Он настаивал на жестких сделках и требовании неукоснительно, день в день получать платежи по счетам. Только так, по мнению мистера Брэдшо, имело смысл вести торговлю, а если допустить хотя бы небольшое отклонение и вместо строгости проявить чувства, то все надежды на процветание бизнеса тотчас рухнут.

– А если предположить, что отсрочка платежа на месяц смогла бы спасти покупателя от банкротства? – возразил мистер Фаркуар.

– Я бы все равно ее не предоставил. Позволил бы начать заново, как только он пройдет через суд по делам о несостоятельности. А если бы это ему не удалось, возможно, допустил бы скидку. Но все равно никогда не смешал бы справедливость с благотворительностью.

– Однако благотворительность (в вашем смысле слова) вырождается, в то время как справедливость возрастает.

– Это не справедливость. Справедливость определенна и незыблема. Нет, мистер Фаркуар! Нельзя допускать в торговлю никаких идей в духе Дон Кихота.

Разговор продолжался в том же духе, в то время как лицо Джемаймы светилось сочувствием к мнению гостя. Так продолжалось до тех пор, пока, подняв заинтересованный взор, она не перехватила взгляд отца, яснее всяких слов сказавший, что он внимательно наблюдает за влиянием слов мистера Фаркуара на дочь. Джемайма похолодела при мысли, что отец специально продолжает спор, чтобы вызвать возражения, рекомендующие партнера наилучшим образом. Она бы с радостью позволила себе полюбить мистера Фаркуара, однако постоянные интриги, в которых, возможно, он принимал пассивное участие, вызывали отчаяние. Джемайме даже захотелось, чтобы эти люди перестали притворяться, что добиваются ее согласия на брак. Подобно фигурам на шахматной доске, все они пытались занять правильные места. Уж лучше быть проданной открыто, как восточная невеста. Во всяком случае, там никто не стыдится собственной роли в сделке. «Блестящее управление» мистера Брэдшо имело бы для мистера Фаркуара весьма печальные последствия. Надо сказать, что он не принимал участия в сговоре и, узнав правду, обиделся бы не меньше Джемаймы. К счастью, впечатление, произведенное Руфью в описанный мной вечер, углубилось ее манерами во время нескольких последующих встреч, особенно по сравнению с поведением мисс Брэдшо.

Джентльмен пришел к выводу, что бессмысленно оказывать Джемайме столь откровенно ненавистное ей внимание. Должно быть, молодой девушке – вчерашней школьнице – он казался слишком старым. Не хотелось терять дорогую сердцу дружбу из-за напрасных попыток ухаживания. Мистер Фаркуар верил, что навсегда сохранит дружеское расположение. Даже недостатки Джемаймы казались ему интересными, за что, думая о ней как о будущей жене, он серьезно и бесполезно себя корил. Но ведь по отношению к младшей подруге доброжелательный интерес мог бы стать весьма благотворным. В то же время миссис Денбай, хотя и немногим старше по возрасту, так рано познала печаль и заботы, что успела повзрослеть. К тому же скромная сдержанность и спокойное, невозмутимое исполнение ежедневных обязанностей вполне соответствовали понятиям мистера Фаркуара о характере и поведении жены. И все же перенести предпочтение с одной особы на другую оказалось мучительно трудно. Если бы Джемайма сама не помогла это сделать всеми доступными ей средствами, то он бы вряд ли справился.

Да, мисс Брэдшо сделала все возможное, чтобы отдалить преданного поклонника и возлюбленного – ибо фактически мистер Фаркуар был именно возлюбленным, – и вот теперь увидела, что он уходит навсегда, безвозвратно. Ревнивое, раненое сердце безошибочно почувствовало – даже раньше, чем герой признался себе, – что его привлекла милая, прелестная, сдержанная, полная достоинства Руфь, которая неизменно думала, прежде чем что-то сказать (к чему мистер Фаркуар безуспешно призывал Джемайму), никогда не поддавалась внезапным порывам, шествовала по миру невозмутимо и осознанно. Чего теперь стоили запоздалые сожаления о том времени, когда любимый человек смотрел на нее серьезно и внимательно, как теперь смотрел на Руфь, и о собственных глупых фантазиях, побудивших отвергнуть все проявления чувства!

«Совсем недавно, в марте, он называл меня «дорогая Джемайма». Ах, я прекрасно это помню! Помню и букетик тепличных цветов, подаренный в ответ на охапку диких нарциссов. Как бережно он их принял, как признательно взглянул, как искренне поблагодарил! Увы, все это в прошлом!»

В гостиную вбежали разгоряченные счастливые сестры.

– Ах, Джемайма, как приятно, свежо в этой прохладной комнате (сама она здесь почему-то мерзла). Мы так долго шли по жаре, страшно устали!

– Зачем же тогда пошли? – удивилась девушка.

– Просто захотелось. Сидеть дома ужасно скучно, а там было так хорошо! – пояснила Мери.

– Ходили в березовую рощу за земляникой, – добавила Элизабет. – Так много собрали! Принесли в молочную целую корзинку. Мистер Фаркуар сказал, что если сможем достать немного рейнвейна, то научит нас подавать ягоды так, как это делают в Германии. Как по-твоему, папа позволит взять немного вина?

– Мистер Фаркуар был с вами? – ревниво уточнила Джемайма.

– Да. Утром мы сказали ему, что мама хочет, чтобы мы отнесли старое белье хромому крестьянину с фермы, а мы собираемся уговорить миссис Денбай сходить в рощу за ягодами, – охотно сообщила Элизабет.

– Я предполжила, что он придумает какой-нибудь повод и отправится с нами, – добавила сообразительная и наблюдательная Мери, совсем забыв, что всего несколько недель назад воображала роман между джентльменом и старшей сестрой.

– Ты так предположила? – удивилась Элизабет. – А я ни о чем не догадалась и даже испугалась, услышав за спиной стук копыт его лошади.

– Он пояснил, что едет на ферму, и сказал, что готов отвезти нашу корзинку с бельем. Правда, очень любезно с его стороны?

Джемайма не ответила, и Мери словоохотливо продолжила:

– Ты же знаешь, что ферма на горе, а мы уже очень устали. Дорога такая горячая и белая – даже глаза заболели. Я обрадовалась, когда миссис Денбай согласилась зайти в рощу. Там прохладно, а от густых веток над головой свет кажется зеленым.

– И много-много земляники, – почувствовав, что сестра устала, продолжила рассказ Элизабет, а Мери принялась обмахиваться шляпкой.

– Ты ведь знаешь то место, где из земли торчит большой серый камень, правда, Джемайма? Так вот, вся поляна вокруг него усеяна ягодами. Очень красиво! Шагу нельзя сделать, чтобы не наступить.

– Мы пожалели, что с нами не было Лео! – призналась Мери.

– Да. Но миссис Денбай собрала для него много земляники. И мистер Фаркуар отдал свою.

– Вы ведь сказали, что он поехал на ферму Доусона, – заметила Джемайма.

– Да, так и было. А потом он оставил там лошадь и пришел к нам в чудесную зеленую прохладную рощу. Там так красиво! Сквозь листья пробивается солнце и освещает землю. Завтра обязательно пойдешь с нами.

– Да, – поддержала сестру Мери. – Завтра снова туда собираемся. Сегодня не смогли собрать все ягоды.

– И Лео тоже пойдет?

– Да! Мы придумали такой замечательный план. Точнее, придумал мистер Фаркуар: отнести Леонарда наверх на подушке, – но миссис Денбай даже слушать не пожелала.

– Сказала, что мы очень устанем. Но все-таки ей захотелось взять Лео с собой.

– И поэтому, – перебила Мери (теперь сестры говорили почти одновременно), – мистер Фаркуар пообещал посадить его перед собой в седло и привезти на лошади.

– Ты ведь пойдешь с нами, дорогая Джемайма? – с надеждой спросила Элизабет. – Договорились выйти в…

– Нет, не пойду! – решительно перебила Джемайма сестру. – Даже не просите!

Испугавшись категоричного тона, девочки тут же умолкли. Как бы ни вела себя сестра с теми, кто стоял выше по возрасту и положению, с младшими и зависимыми неизменно оставалась доброй и мягкой. Сейчас она почувствовала, что вызвала растерянность и недоумение.

– Поднимитесь к себе и переоденьтесь, – приказала она строго. – Сами знаете, что папа не любит, когда в эту комнату заходят в той же обуви, в которой были на улице.

Джемайма обрадовалась поводу прервать подробный рассказ. Детали счастливой прогулки звучали настолько безжалостно, что невозмутимо слушать их без особой подготовки не удавалось. Стало ясно, что центральное место в глазах и внимании мистера Фаркуара утрачено. Да, она очень мало ценила преимущество, пользуясь им небрежно и неблагодарно. Но сейчас потеря казалась тем более тяжелой, что произошла исключительно по ее собственной вине. Ведь если бы джентльмен действительно был тем холодным, расчетливым дельцом, каким видел и представлял его отец, разве заинтересовался бы бедной вдовой в тяжелых жизненных обстоятельствах: без денег, без связей, да еще отягощенной ребенком? Те факты, которые подтвердили, что мистер Фаркуар потерян для Джемаймы, мгновенно вознесли его на прежнюю высоту. И вот теперь предстояло изображать внешнее спокойствие, в душе трепеща при каждом новом свидетельстве его чувства к другой особе! Причем еще тяжелее становилось от сознания очевидного превосходства другой особы – настолько несомненного, что не удавалось утешиться даже мыслями, что отвергнутый возлюбленный бездумно бросился к первой попавшейся на пути женщине. Руфь была красивой, нежной, деликатной и честной. Бледное лицо Джемаймы внезапно вспыхнуло и залилось краской: она поняла, что, даже признавая несомненные достоинства миссис Денбай, всей душой ее ненавидит. Воспоминание о мраморном лице вызывало едва ли не тошноту, тихий голос раздражал самим звучанием, а несомненная добродетель казалась отвратительнее множества недостатков, свидетельствовавших о человеческом начале.

«Что за ужасный демон владеет сердцем Джемаймы? – вопрошал добрый ангел. – Неужели она всецело подчинена страсти обладания? Разве ею движет не та первородная ненависть, которая вызвала так много преступлений, – ненависть к благим качествам, способным завоевать недоступную нам любовь, ненависть, на заре мира развратившая сердце старшего брата Каина и толкнувшая его на убийство кроткого Авеля?»

– О Господи! Помоги мне! Не подозревала, насколько я порочна! – в отчаянии воскликнула Джемайма, заглянув в бездонную темную пропасть собственного сердца и увидев там склонность к причинению зла. Она попыталась было бороться с демоном, но не смогла его прогнать. В это время болезненного искушения предстояла безжалостная битва за свободу души.

Весь следующий день Джемайма просидела в одиночестве, с мучительной ревностью представляя картины счастливого сбора земляники в березовой роще. Воображение рисовало все новые и новые картины особого внимания мистера Фаркуара к покрасневшей от смущения Руфи, и каждая картина обостряла разрушительное раскаяние и болезненное самоосуждение. Чтобы усмирить движением разыгравшееся воображение, Джемайма встала и вышла в сад, но, поскольку с утра почти ничего не ела, на жаре быстро ослабела. Горячее августовское солнце высушило даже траву возле живой изгороди из фундука.

И все же, вернувшись, сестры увидели, что она быстро шагает по дорожке взад-вперед, словно старается согреться в зимний день. Девочки очень устали и сейчас, когда воображение Джемаймы жаждало новых болезненных подробностей, вовсе не проявили вчерашней разговорчивости.

– Да, Лео приехал на лошади вместе с мистером Фаркуаром. Ой, до чего же жарко! Пожалуйста, Джемайма, сядь, и тогда я расскажу все по порядку, а если будешь вот так ходить, не смогу.

– Не могу сидеть! – Едва опустившись на бугорок из дерна, Джемайма тут же вскочила. – Рассказывай! Я и так все услышу.

– Но я не могу кричать: устала так, что даже говорить трудно. Мистер Фаркуар привез Лео…

– Это ты уже говорила, – нервно перебила ее старшая сестра.

– Ну, не знаю, что еще сказать. Вчера туда кто-то пришел и собрал вокруг серого камня почти всю землянику. Джемайма, Джемайма! – слабо позвала Элизабет. – Голова кружится… кажется, мне плохо…

В следующую минуту усталая девочка лежала на траве в глубоком обмороке. Джемайма словно очнулась – с неведомой прежде и никогда не проявляемой после энергией и силой подняла сестру и, приказав Мери бежать вперед и открывать все двери, внесла ее в дом, подняла по старомодной лестнице и положила на кровать в прохладной спальне, где мягкий ветерок пробивался сквозь листья плюща и жасмина.

– Скорее дай воды! – приказала она Мери, а увидев, что обморок не поддался обычному лечению горизонтальным положением, свежим воздухом и водой, потребовала: – Позови маму!

– Милая, милая Лиззи! – пробормотала Джемайма, целуя бледное бесчувственное личико. – Ты меня любила, дорогая!

Долгая прогулка в жаркий день стала для слабой, быстро выросшей Элизабет тяжким испытанием. Прошло немало дней, прежде чем к девочке вернулась прежняя жизнерадостность. После обморока она долго – уже в солнечную погоду ранней осени – неподвижно и равнодушно лежала или на своей кровати, или на диване в комнате старшей сестры, куда поначалу ее переносили на руках. Миссис Брэдшо с удовлетворением установила причину болезни дочери, поскольку никогда не успокаивалась до тех пор, пока не докапывалась до истоков нездоровья в семье, а мистер Брэдшо нашел суровое утешение в возможности кого-нибудь обвинить. Он не умел, подобно жене, довольствоваться сухими фактами, а желал установить, что виноват кто-то конкретный, иначе неприятности бы не случилось. Бедная Руфь не нуждалась в упреках господина. Увидев свою дорогую, нежную Элизабет лежащей без чувств, она настолько безжалостно обвинила себя в том, что ради удовольствия собственного ребенка позволила маленьким ученицам совершить утомительную прогулку, что любые упреки мистера Брэдшо показались бы не больше чем легкими укоризненными замечаниями. Она умоляла позволить ухаживать за больной и просила у мистера Брэдшо разрешения проводить с Элизабет каждую свободную минуту. Миссис Брэдшо с радостью принимала помощь, а бледное личико самой Лиззи при появлении миссис Денбай светлело и озарялось слабой улыбкой. Вот только Джемайма сидела в молчаливом раздражении: ей не нравилось, что та, против которой восставало сердце, получила свободный доступ в ее комнату. Не знаю почему – может, как посторонний человек, – Руфь приносила больной свежий воздух и новые мысли, и всякий раз Элизабет встречала гувернантку с радостью. Даже если все старания Джемаймы развеселить сестру оказывались напрасными, девочка оживлялась, как только в комнату входила миссис Денбай, всегда с сюрпризом: с цветком, с книгой или со спелой, источавшей сладкий аромат красно-коричневой грушей из сада пастора.

Джемайма полагала, что ревнивая неприязнь, которой она позволяла расти в сердце, не проявлялась ни в словах, ни в делах. Поскольку не умела лицемерить, она держалась холодно, но говорила всегда вежливо и старалась вести себя, как всегда. Однако измерения годятся лишь для оценки человеческой фигуры, а жизнь в нее вселяет душа. К сожалению, души и внутреннего чувства в поступках Джемаймы не ощущалось. Руфь остро чувствовала перемену в их отношениях и молча страдала, пока, наконец, однажды, когда они ненадолго остались с мисс Брэдшо вдвоем, не отважилась спросить, чем ее обидела и почему она так изменилась. Всегда грустно, когда дружба остывает до такой степени, что прямой вопрос становится необходимым. Джемайма побледнела больше обычного и ответила:

– Изменилась? О чем вы? Что я говорю и делаю не так, как раньше?

Слова эти прозвучали настолько холодно и неприязненно, что Руфь сразу почувствовала неискренность. Теперь ей стало ясно, что любовь не только покинула сердце бывшей подруги, но и ушла, не вызвав сожаления и желания ее вернуть. Как прежде, так и сейчас Руфь высоко ценила любовь. Пожалуй, важнейший недостаток ее характера заключался в готовности приносить жертвы ради тех, кого любила, и переоценивать привязанность. Ей еще предстояло понять, что любить самой важнее, чем быть любимой, а при том одиночестве, на которое судьба обрекла ее в юности: без родителей, без братьев и сестер – стоило ли удивляться, что она жадно цеплялась за каждое проявление расположения и не могла без боли отказаться от любви?

Лечивший Элизабет доктор прописал морской воздух и самые действенные средства для восстановления сил. Мистер Брэдшо, любивший тратить деньги напоказ, немедленно отправился в Абермут и арендовал дом до конца осени, а доктору объяснил, что по сравнению со здоровьем детей деньги для него ничто. Доктор, в свою очередь, мало заботился о том, как исполняются его предписания, а потому поленился объяснить, что съемная квартира подошла бы ничуть не хуже, если не лучше, чем целый дом, ведь теперь предстояло нанимать слуг и брать на себя лишние заботы и хлопоты. Перевезти Элизабет в съемную квартиру оказалось бы куда проще и быстрее. А сейчас девочка еще до отъезда успела устать от обсуждений, рассуждений, мнений, сомнений и решений. Утешало ее лишь то, что дорогая миссис Денбай поедет вместе с ней.

Дом у моря мистер Брэдшо арендовал не только ради помпезной траты денег, а скорее ради возможности убрать с глаз долой младших дочерей вместе с гувернанткой, чтобы освободить помещение и собственную голову для предстоящих выборов и предвыборного гостеприимства. Целью его стало продвижение кандидата от либеральной партии, причем диссентерского толка, ради победы над консервативным членом парламента, которого избирали уже несколько сроков подряд, и в результате он захватил половину города и стал своего рода господином, которому отдавали голоса и платили дань.

Мистер Кранворт и его предки так давно и прочно царствовали в Эклстоне, что никому в голову не приходило оспаривать их владычество, а сами они принимали лояльность жителей как нечто само собой разумеющееся. При появлении мануфактурного производства освященные веками феодальные отношения между землевладельцем и арендатором не дрогнули и не закачались. Семейство Кранворт игнорировало растущую мощь промышленности, тем более что лидером направления стал диссентер, и все же, несмотря на отсутствие поддержки со стороны местной царствующей особы, производство процветало, развивалось и распространялось. Поэтому в то время, о котором я повествую, диссентер гордо смотрел по сторонам и чувствовал себя достаточно уверенно, чтобы выступить против Кранворта в его наследственной вотчине и отомстить за многолетнее пренебрежение. Надо заметить, что пренебрежение это мистер Брэдшо ощущал так остро, словно каждое воскресенье не ходил в часовню дважды и не платил за семейную скамью больше любого члена конгрегации пастора Бенсона.

В результате мистер Брэдшо обратился за помощью к одному из лондонских парламентских агентов либерального толка – человеку, единственный принцип которого заключался в причинении вреда либералам. Он не действовал за или против тори, однако в отношении вигов свобода его совести пока не проявилась. Возможно, мистер Брэдшо не представлял истинной сущности этого агента, во всяком случае он знал, что человек соответствует его цели. А цель состояла в поиске кандидата, способного представить интересы диссентеров города Эклстона.

– У нас примерно шестьсот избирателей, – рассуждал мистер Брэдшо. – Две сотни решительно стоят на стороне Кранворта. Эти бедняги ни за что не осмелятся выступить против господина! На две сотни можем с уверенностью рассчитывать. Это фабричные рабочие или люди, так или иначе связанные с нашим делом. Они возмущены упрямством Кранворта в отношении права на воду. А еще две сотни сомневаются в выборе.

– Иными словами, проявляют равнодушие, – уточнил агент. – А мы обязаны заставить их проявить интерес.

Многозначительный взгляд, с которым были произнесены последние слова, покоробил мистера Брэдшо. Оставалось надеяться, что мистер Пилсон не имел в виду подкуп избирателей. Но достойный джентльмен не высказал надежду вслух, побоявшись, что агент воздержится от шага, способного оказаться единственно полезным. А уж если он (мистер Брэдшо) однажды занялся выборами, неудача казалась немыслимой. Успех должен быть достигнут любой ценой, иначе зачем было браться за дело?

Парламентский агент привык работать с самыми разными сомнениями, колебаниями и угрызениями совести. Конечно, проще всего было строить отношения с людьми, свободными от предрассудков, но слабость вполне допустима, а потому мистер Пилсон хорошо понял настроение мистера Брэдшо.

– Кажется, я знаю, кто в полной мере соответствует вашей цели. У него куча денег: не знает, куда девать, – устал от морских и сухопутных путешествий и хочет чего-то нового. По собственным каналам я узнал, что не так давно он задумался о месте в парламенте.

– Либерал? – уточнил мистер Брэдшо.

– Несомненно. Принадлежит к семье, которая в свое время заседала в «долгом парламенте».

Мистер Брэдшо удовлетворенно потер руки.

– Диссентер?

– Нет-нет! Но очень вялый прихожанин англиканской церкви.

– И как же его зовут? – заинтересованно осведомился мистер Брэдшо.

– Простите. Пока не узнаю наверняка, что он готов выступить за Эклстон, не осмелюсь назвать имя.

Неизвестный джентльмен согласился принять участие в выборах, и выяснилось, что его фамилия – Донн. Во время тяжелой болезни Ральфа Кранворта мистер Брэдшо состоял с ним в активной переписке, а когда тот скончался, кампания развернулась так стремительно, что семейство даже не успело решить, кто будет греть место, пока старший сын не достигнет совершеннолетия. Дело в том, что отец уже заседал в парламенте от графства. Мистер Донн должен был явиться в Эклстон лично и поселиться у мистера Брэдшо. Именно поэтому дом у моря, в двадцати милях от города, стал таким удобным местом обитания тех членов семьи, которые во время подготовки и проведения выборов могли оказаться бесполезными, если не вредными.

Глава 22

Либеральный кандидат и его доверенное лицо

Джемайма не знала, хочет ли поехать в Абермут. Устав от домашнего однообразия, она жаждала перемен и все же не могла расстаться с мистером Фаркуаром, тем более что если отправится на море, то Руфь, скорее всего, получит отпуск и останется дома.

Когда мистер Брэдшо решил, что миссис Денбай должна поехать, Руфь обрадовалась возможности загладить вину перед Элизабет, решила преданно и заботливо ухаживать за девочками и делать все возможное для скорейшего выздоровления больной, но ее пугала необходимость расстаться с Лео. До сих пор она не оставляла сына даже на день и считала, что постоянное внимание защищало мальчика от всех зол, даже от самой смерти. Она перестала спать ночами, чтобы полнее насладиться его близким присутствием, а когда уходила к ученицам, то и дело пыталась представить лицо сына, чтобы во время разлуки сохранить в памяти дорогие черты. В беседе с братом мисс Бенсон выразила удивление тем обстоятельством, что мистер Брэдшо не предложил взять мальчика с собой. В ответ мистер Бенсон попросил даже не упоминать о такой возможности. Вряд ли мистер Брэдшо думал о чем-то подобном, а Руфь могла испытать сначала надежду, а потом глубокое разочарование. Сестра обвинила пастора в равнодушии, однако на самом деле он проникся молчаливым сочувствием и даже пожертвовал кое-какими делами, чтобы в день отъезда Руфи из Эклстона отправиться с Леонардом в длительную пешеходную экспедицию.

В дороге Руфь плакала до тех пор, пока слезы не иссякли, а потом корила себя за слабость, ведь ученицы смотрели на гувернантку с недоумением. Обе были в восторге от путешествия, а мысль о возможности смерти кого-то из любимых еще ни разу не приходила им в голову. Заметив растерянность и огорчение девочек, Руфь вытерла глаза и постаралась выглядеть жизнерадостной, а ко времени приезда в Абермут уже не меньше подопечных восторгалась новыми пейзажами и с трудом противостояла их мольбам немедленно отправиться на прогулку по берегу. Поскольку за день путешествия Элизабет перенесла нагрузку более тяжелую, чем за многие предыдущие недели, Руфь решила проявить благоразумие.

Тем временем дом мистера Брэдшо в Эклстоне спешно готовили к предвыборному гостеприимству. Перегородку между пустующей гостиной и классной комнатой разобрали, чтобы поставить раздвижные двери. Признанный городской мебельщик (а какой город не гордится своим изобретательным, талантливым мебельщиком в пику другому мастеру – финансово успешному, но не обладающему богатым воображением?) явился и высказал мнение, что нет ничего проще, чем превратить ванную в спальню, сделав из ванны кровать. Секрет заключался в том, чтобы тщательно спрятать бечевку. Так не ведающий тайны обитатель случайно не примет ее за шнур от колокольчика. Главную городскую повариху пригласили на месяц поселиться в доме – к вящему негодованию кухарки Бетси. Едва услышав, что придется покинуть царство, где единолично властвовала на протяжении четырнадцати лет, та мгновенно превратилась в пылкую сторонницу мистера Кранворта. В редкие свободные минуты миссис Брэдшо вздыхала и спрашивала себя, почему ее дому суждено превратиться в гостиницу для какого-то неведомого мистера Донна. Ведь весь город знал, что Кранвортов вполне устраивала гостиница «Святой Георгий»; они никогда не приглашали избирателей в свое поместье, хотя жили там с незапамятных времен – должно быть, с дней римского владычества. Уж если эта семья не соответствует понятию «старинная», то тогда какая же соответствует? Суета немного утешила Джемайму. Появились кое-какие дела. Именно она обсуждала с мебельщиком переустройство дома, успокаивала обиженную, сердитую Бетси, уговаривала матушку прилечь и отдохнуть, а сама отправлялась по магазинам, чтобы купить разнообразные вещи, необходимые для удобства мистера Донна и его представителя – друга парламентского агента. Последний джентльмен ни разу не появился на месте действия, однако единолично управлял предвыборным процессом. Другом его оказался некий мистер Хиксон, адвокат. Правда, кое-кто утверждал, что практики он не имел. Сам он, однако, выражал презрение к юриспруденции и называл ее великим мошенничеством, использующим нечестные приемы, подхалимаж, конъюнктуру, бесполезные церемонии и устаревшую, мертвую лексику, поэтому вместо того, чтобы предпринять усилия по совершенствованию государственной правовой системы, красноречиво выступал против нее, причем с таким апломбом, что порой возникал вопрос, как он умудрился подружиться с парламентским агентом. Впрочем, как пояснил сам представитель, он боролся против коррупции в законодательстве, а потому делал все возможное для возвращения в парламент определенных лиц, призванных реформировать правовую сферу. Сам он однажды так высказался в частной беседе:

– Если предстоит сразиться с трехглавым драконом, станете ли вы договариваться об оружии, как перед дуэлью с джентльменом? Разве не схватите первое, что попадется под руку? Вот так же поступаю и я. Главная цель моей жизни – преобразовать английскую юридическую систему. Как только либеральные силы составят большинство в парламенте, дело будет сделано. Считаю, что ради такой справедливой и даже священной цели допустимо использовать человеческие слабости. Конечно, если бы люди были ангелами или безупречными, неподкупными созданиями, то мы бы никого не подкупали.

– А могли бы? – уточнила Джемайма, поскольку разговор состоялся за обеденным столом в доме мистера Брэдшо, куда для знакомства с мистером Хиксоном были приглашены друзья, в том числе и мистер Бенсон.

– И не пытались бы, и не могли, – ответил страстный адвокат, в пылу рвения не уловив сути вопроса и выплыв из залива спора на океанский простор собственного красноречия.

– А при нынешнем порядке даже те, кто желает преуспеть в благих начинаниях, должны опуститься до уровня выгоды. Поэтому повторяю еще раз: если мистер Донн соответствует вашей цели, а цель ваша добродетельна, возвышенна и священна, то необходимо отбросить в сторону все мелкие предрассудки из области утопии и обратиться к реальным людям. – Мистер Хиксон помнил, что небольшая аудитория состоит из диссентеров, а потому считал слово «священный» счастливой находкой. – Если люди алчны, то не мы сделали их такими. Но поскольку предстоит работать с ними, нужно учитывать недостатки. А если доведется столкнуться с безответственностью, экстравагантностью или грешками, то придется закручивать гайки.

Немного помолчав, представитель добавил тихо, словно про себя:

– На мой взгляд, цель проведения грандиозной правовой реформы оправдает любые средства в отмене тех законов, от исполнения которых я уклонился из-за чересчур требовательной совести.

– Но мы не должны творить зло ради будущего добра, – возразил мистер Бенсон, удивившись глубине собственного голоса. Поскольку пастор долго молчал, его слова прозвучали сильно и твердо.

– Верно, сэр. Совершенно верно, – с поклоном согласился мистер Хиксон. – Благодарю вас за мудрое замечание.

Немедленно сделав выводы, джентльмен обратил рассуждения о предстоящих выборах к тому концу стола, где сам сидел рядом с мистером Брэдшо и парой других столь же преданных, хотя и не столь влиятельных сторонников мистера Донна. Тем временем мистер Фаркуар подхватил высказывание мистера Бенсона на противоположном конце, где сам он и Джемайма сидели рядом с пастором и миссис Брэдшо.

– По словам мистера Хиксона, в современном мире довольно трудно действовать согласно этому принципу.

– Ах, мистер Фаркуар! – не сдержав слез разочарования, негодующе воскликнула Джемайма.

Разглагольствования мистера Хиксона раздражали ее до глубины души, и тем больше, что тот уже успел совершить пару попыток флирта с дочерью богатого хозяина, которые та отвергла с презрением занятого сердца. Как же хотелось быть мужчиной, чтобы обладать правом открыто высказать возмущение бессовестной игрой с правдой и ложью! Джемайма с благодарностью приняла ясный, краткий завет, прозвучавший с божественной силой, возражений против которой не существовало. И вдруг мистер Фаркуар занял сторону целесообразности и выгоды. Нестерпимо!

– Подождите, Джемайма! – продолжил мистер Фаркуар, тронутый и тайно польщенный болью, причиненной его словами. – Не сердитесь на меня, пока не объясню свою мысль подробнее. Пока и сам понимаю не совсем определенно и хочу задать мистеру Бенсону вопрос, который кажется мне очень сложным. Простите, мистер Бенсон, но всегда ли вам удается действовать в строгом соответствии с этим принципом? Ведь если не удается вам, то не удастся ни одному другому человеку! Разве не встречаются в жизни ситуации, когда ради достижения добра совершенно необходимо пройти через зло? Говорю не в том безответственном, нахальном ключе, что тот джентльмен, – добавил он, понизив голос и обращаясь главным образом к Джемайме. – Нет, искренне хочу услышать ответ мистера Бенсона, поскольку ни одно другое мнение не уважаю так же глубоко, как его.

Однако мистер Бенсон хранил молчание. Он даже не увидел, как миссис Брэдшо и Джемайма вышли из комнаты. Как справедливо предположил мистер Фаркуар, пастор погрузился в задумчивость, пытаясь понять, насколько его действия соответствовали высокому принципу, а когда вернулся к действительности, обнаружил, что разговор по-прежнему вращается вокруг выборов. Мистер Хиксон почувствовал, что противоречит принципам маленького пастора: соглядатаи парламентского агента сообщили, что мистер Бенсон представляет собой фигуру весьма влиятельную, особенно среди рабочего люда, – поэтому начал задавать ему вопросы с видом почтения к высшему знанию, весьма удивившим мистера Брэдшо. Тот привык относиться к Бенсону совсем иначе: с вежливым и снисходительным пренебрежением – примерно так же, как к малому ребенку, неспособному сказать что-нибудь толковое.

В заключение беседы с мистером Бенсоном на заинтересовавшую пастора тему, по которой он довольно пространно высказался, молодой юрист повернулся к хозяину и очень громко заметил:

– Жаль, что здесь нет Донна. Разговор последнего получаса увлек бы его почти так же, как меня.

Мистер Брэдшо не подозревал, что в это самое время мистер Донн объезжал злачные места Эклстона и мысленно проклинал близкие мистеру Бенсону идеи как абсурдное донкихотство. Иначе главный диссентер города не испытал бы приступа ревности к тому восхищению, которое ожидало будущего члена парламента от Эклстона. А если бы мистер Бенсон обладал способностью к ясновидению, то не стал бы благодарить за возможность заинтересовать мистера Донна положением жителей города и убедить его противостоять любым попыткам подкупа.

Мистер Бенсон полночи провел без сна и твердо решил написать проповедь о христианском взгляде на политические идеи, справедливом для всех – как для избирателей, так и для кандидата в члены парламента. А огласить проповедь следовало накануне выборов. Приезд мистера Донна в дом мистера Брэдшо ожидался на той же неделе. Мистер и мисс Бенсон предполагали, что в воскресенье он непременно посетит часовню, но безжалостная совесть отказывалась успокаиваться. Ни один полезный план не стирал болезненного воспоминания о сотворенном во имя добра зле. Даже взгляд на Леонарда, когда лица мальчика коснулись первые солнечные лучи и измученный бессонницей мистер Бенсон заметил мягкое сияние круглых розовых щек, свободно выпускавший ровное дыхание чуть приоткрытый рот, сомкнутые сладким сном глазки, – даже вид безмятежного невинного ребенка не успокоил мятущуюся душу.

Той ночью малыш Лео и его мать видели во сне друг друга. Руфь проснулась от такого огромного ужаса, что побоялась уснуть снова, чтобы кошмар не вернулся. Лео же, напротив, увидел маму, с улыбкой сидевшей возле его кроватки, как часто бывало во время пробуждений. Руфь улыбнулась еще ласковее, склонилась к сыну и поцеловала в розовую щечку. А потом расправила большие мягкие белые крылья (мальчика нисколько не удивило, что они есть) и улетела в прекрасное голубое небо. Малыш заплакал и в слезах снова уснул.

Несмотря на разлуку с сыном, Руфь наслаждалась жизнью у моря, и прежде всего радовало быстрое – не только день ото дня, но и от часа к часу – выздоровление Элизабет. К тому же, по распоряжению доктора, уроки были сокращены до минимума, и появилось время для долгих неспешных прогулок. А если небо темнело, угрожая бурей и дождем, в доме с прекрасным видом из окон было уютно.

Большой особняк стоял на вершине почти нависавшей над берегом скалы. Конечно, вниз вели крутые причудливые тропинки, но из дома они не просматривались. Пожилые и немощные сочли бы такое расположение неудобным и открытым всем ветрам: по этой причине владелец даже хотел его продать, – но нынешние обитатели, напротив, считали неудобство и открытость достоинством. Из каждого обращенного к морю окна они наблюдали, как на горизонте собираются и выстраиваются в боевом порядке тучи. Вскоре тяжелый темный купол уже полностью закрывал небо, а между небом и живой зеленью земли возникало пурпурное свечение, отчего угроза превращалась в красоту. Спустя еще несколько минут дом оказывался в плену дождя. Потоки воды скрывали небо, море и землю – и вдруг буря успокаивалась, умытое солнце освещало листву и траву, снова пробовали голос птицы, а со всех сторон доносилось журчание водяных потоков.

– Ах, если бы папа купил этот дом! – воскликнула Элизабет после одной из таких бурь, которую наблюдала с зарождения первого облака и до появления первого солнечного луча.

– Боюсь, маме он совсем не понравится, – возразила Мери. – Наши прекрасные ветры она назовет сквозняками и будет все время опасаться, что мы непременно простудимся.

– Зато Джемайма нас поддержит. Но как же долго не возвращается миссис Денбай! Надеюсь, что когда начался дождь, она была уже неподалеку от почты!

Руфь отправилась в деревенский магазин в полумиле от дома, где почтальон оставлял все пришедшие письма. Она ожидала одно-единственное, с информацией о сыне, но получила два. Второе прислал мистер Брэдшо, и новость, которую оно содержало, оказалась удивительнее самого письма. Мистер Брэдшо сообщал, что планирует в субботу, к обеду, приехать в «Орлиное гнездо» (так назывался дом), привезти с собой мистера Донна и еще одного-двух джентльменов и провести воскресенье на море! Далее в письме содержались подробные указания насчет хозяйственных приготовлений. Обед назначался на шесть часов, однако Руфь и девочки должны были пообедать заранее. На день раньше гостей следовало ожидать профессиональную повариху с продуктами, которые нельзя купить на месте. Руфи предстояло нанять официанта из гостиницы, и именно это поручение ее задержало. Пока сидела в салоне в ожидании хозяйки, она пыталась понять, зачем мистеру Брэдшо понадобилось везти в Абермут этого странного джентльмена, создавая себе массу хлопот.

На самом же деле существовало так много мелких причин, побудивших хозяина предпринять странный шаг, что она не смогла бы угадать и половины. Во-первых, от полноты души мисс Бенсон рассказала миссис Брэдшо о намерении брата произнести проповедь о христианском взгляде на связанные с политическими правами обязанности. А поскольку миссис Брэдшо передала новость супругу, тот решил в воскресенье вообще не посещать часовню, заподозрив, что по христианским понятиям – в соответствии с божественным стандартом истины и чистоты – подкуп не получит полного одобрения. В то же время он молча пришел к пониманию необходимости раздачи «пакетов», о чем, конечно, как он сам, так и мистер Донн должны оставаться в неведении. И все же услышать накануне выборов, что взятки, пусть даже названные другими словами, являются прямым прегрешением, было бы крайне неуместно. Тем более неуместно, что раз-другой мистеру Бенсону удавалось против воли знатного прихожанина убедить того в необходимости отказаться от определенных действий. И мистер Брэдшо на самом деле отказывался, причем даже не переживая об ущербе для собственных интересов. А если мистер Донн (которого он собирался привести в часовню в качестве законной добычи диссентеров) также поддастся убеждению, то Кранворты непременно победят, а сам мистер Брэдшо станет посмешищем всего Эклстона. Нет! В данном случае подкуп был необходим и позволен. Но до чего же жаль, что человеческая натура настолько продажна! Если его кандидат победит, то он удвоит пожертвования школам, чтобы молодое поколение лучше училось. Существовали и другие причины, укрепившие мистера Брэдшо в блестящей идее отправиться в Абермут; некоторые относились к общественным делам, а некоторые – к домашним обстоятельствам. Например, мистер Брэдшо давно ввел в семье холодные обеды по воскресеньям, причем очень гордился собственной строгостью. И все же вряд ли мистер Донн ради совести с радостью жевал бы холодное мясо.

Надо заметить, что мистер Донн слегка удивил гостеприимное семейство. До его приезда мистер Брэдшо тешил себя надеждой, что на свете случаются более невероятные события, чем брак его дочери с одним из жителей маленького городка. Однако этот радужный пузырь лопнул при первом же взгляде на кандидата, а его существование забылось меньше чем через полчаса, когда проявилось непреодолимое различие между гостем и членами семьи. Проявилось оно даже не в лице лакея, присутствие которого мистер Донн считал столь же естественным, как наличие дорожной сумки (хотя проворный слуга вызвал куда большее любопытство, чем его сдержанный хозяин). Нет, ничего подобного. Суть несоответствия заключалась в чем-то куда более тонком, с трудом поддающемся описанию: в уверенном спокойствии и ожидании подобного состояния от окружающих, во внимании к женщинам – настолько привычном, что оно неосознанно проявлялось даже по отношению к второстепенным существам семейства Брэдшо, в удачном выборе простых и выразительных слов, часть которых относилась к сленгу, но модному сленгу, и в этом заключалась вся разница, в изящной, благородной манере высказывания и совершенно несвойственном Эклстону произношении. Все эти составляющие складывались в то неописуемое целое, которое влияло на мистера Брэдшо, заставляя видеть в мистере Донне немыслимое прежде существо совершенно иного порядка, ни в коем случае не подходящее Джемайме. Мистер Хиксон, до приезда мистера Донна представший образцом элегантности и светской легкости, теперь показался мистеру Брэдшо грубым и вульгарным. И все же очарование расслабленной, благородной манеры подействовало настолько сильно, что мистер Брэдшо тотчас «привязался» к новому кандидату (именно такое выражение он использовал в беседе с мистером Фаркуаром). Опасался он лишь того, что мистер Донн слишком равнодушен ко всему мирскому, чтобы заинтересоваться исходом выборов. К счастью, первый же разговор успокоил: глаза мистера Донна вспыхнули почти яростным светом, хотя голос остался таким же музыкальным, а интонация – такой же неспешной, как прежде. А когда мистер Брэдшо упомянул о возможных расходах и «пакетах», мистер Донн ответил:

– О, разумеется! Неприятная необходимость! О таких вещах лучше говорить как можно меньше, а грязную работу всегда следует поручать кому-нибудь другому. Уверен, что ни вы, ни я не захотим пачкать руки. В руках мистера Пилсона четыре тысячи фунтов, и мне не придет в голову спросить, что с ними произошло. Как известно, эти деньги могут уйти на юридические расходы. В предвыборных выступлениях дам понять, что решительно осуждаю любой подкуп, а все остальное предоставлю Хиксону. В отличие от меня он привык к подобным делам.

Отсутствие у нового кандидата бурной энергии немало озадачило мистера Брэдшо, и если бы не упомянутые четыре тысячи фунтов, он усомнился бы в стремлении мистера Донна к победе. Джемайма, однако, наблюдавшая за гостем отца с вниманием натуралиста, пришла к иному выводу.

– Знаешь, мама, кого мне напоминает мистер Донн? – спросила она однажды, когда обе сидели за рукоделием, в то время как джентльмены занимались предвыборной агитацией.

– По-моему, он вообще ни на кого не похож. Постоянно пугает готовностью открыть дверь, когда собираюсь выйти из комнаты, и придвинуть стул, когда вхожу. Еще никогда не видела ничего подобного. Так кого же он тебе напоминает?

– Нет, мама, речь не о человеке! – с улыбкой ответила Джемайма. – Помнишь, как однажды по пути в Скарборо мы остановились в Вейкфилде? Где-то поблизости проходили скачки, и некоторые наездники разместили лошадей в конюшне при гостинице, где мы обедали.

– Да, помню. И что же?

– Оказалось, что брат Ричард знаком с одним из жокеев. Когда мы возвращались с прогулки по городу, он пригласил взглянуть на своих лошадей.

– Ах, дорогая!

– Да, мама! Мистер Донн очень похож на ту лошадь, которую мы видели.

– Что за глупости, Джемайма! Нельзя так говорить. Даже не представляю, что скажет папа, если узнает, что ты сравнила мистера Донна с животным.

– Животные бывают очень красивыми, мама. Уверена, что сочла бы за комплимент, если бы кто-то уподобил меня прекрасной скаковой лошади. Но мистера Донна роднит с ней другое – некий подавленный пыл.

– Пыл! Что ты говоришь! По-моему, трудно представить человека более холодного, чем мистер Донн. Только вспомни, как напряженно трудился папа весь предыдущий месяц, и представь, как медленно двигался мистер Донн, обходя избирателей, и как тихо, лениво опрашивал людей, доставлявших ему сведения. А папа стоял рядом и с трудом сдерживал желание вытряхнуть из них новости.

– И все же вопросы мистера Донна всегда попадают в цель и сразу отделяют зерна от плевел. Только взгляни на него, если кто-то сообщает дурные вести! Не замечала, каким странным красным светом сразу загораются глаза? Совсем как у той скаковой лошади. Она вздрагивала и трепетала от каких-то ей одной внятных звуков и все же стояла неподвижно. Умница! Так вот, мистер Донн так же полон энергии, как та лошадь, только слишком горд, чтобы это показать. Хотя выглядит очень мягким, уверена, что в достижении цели он готов проявить завидное упорство.

– Только прошу, не сравнивай его с лошадью. Папе это очень не понравится. Когда ты спросила, на кого он похож, я подумала, что назовешь маленького Леонарда.

– Леонарда! Нет, мама, мистер Донн похож в двадцать раз больше на скаковую лошадь, а совсем не на Лео.

– Дорогая Джемайма, успокойся. Папа считает скачки настолько неправильным занятием, что, услышав твои слова, очень бы рассердился.

Однако вернемся к мистеру Брэдшо и упомянем еще одну причину его желания отвезти мистера Донна в Абермут. Богатый промышленник из Эклстона с трудом мирился с очевидным превосходством кандидата. Превосходство заключалось не в образовании, ибо мистер Брэдшо был хорошо образован, не во власти, поскольку, пожелай он, и нынешняя цель мистера Донна рассыпалась бы в прах, и даже не в снисходительных манерах гостя, так как мистер Донн всегда держался вежливо и обходительно, а сейчас особенно старался, чтобы ублажить хозяина, которого считал весьма полезным человеком. Как бы то ни было, мистер Брэдшо жаждал избавиться от чувства неполноценности и верил, что демонстрация богатства поможет в достижении цели. Дело в том, что дом в Эклстоне казался хозяину слишком старомодным и дурно спланированным, а потому не мог достойно представить благосостояние семьи. Образ жизни, в честь гостя поднятый на небывалую высоту, виделся мистеру Донну вполне обычным и даже скромным. В первый же день, за десертом, прозвучало замечание (вполне уместное, как по неведению счел мистер Брэдшо) относительно цены на ананасы, которая превзошла все разумные пределы. Негромко, но не скрывая удивления, мистер Донн обратился к хозяйке с вопросом: неужели у нее нет собственной оранжереи? Как будто отсутствие оранжереи свидетельствовало о достойной сожаления нужде. Подобно многим поколениям предков, мистер Донн родился и вырос в условиях безусловного богатства. Изысканная роскошь представлялась столь естественным состоянием человека, что все лишенные этого необходимого качества существа выглядели в его глазах чудовищами. Отсутствие чего-то непременно замечалось, но не присутствие.

Мистер Брэдшо знал, что «Орлиное гнездо» – сам особняк и окружающая территория – стоило невероятно дорого, и все же всерьез собирался его купить, поэтому, чтобы продемонстрировать богатство и тем самым встать вровень с мистером Донном, он и решил отвезти гостя в Абермут и показать то место, которое, по его словам, так полюбили девочки, что он готов выложить безумную сумму в четырнадцать тысяч фунтов. Возможно, хотя бы при этом известии полузакрытые глаза мистера Донна наконец раскроются, а их владелец признается, что – во всяком случае, с точки зрения богатства – промышленник из Эклстона ничем ему не уступает.

Вот какие соображения вызвали решение, заставившее Руфь переждать бурю в салоне гостиницы.

Она раздумывала, сумела ли выполнить все указания мистера Брэдшо. Снова перечитала письмо. Да! Все сделано. Наконец ливень закончился, и можно было вернуться домой по мокрому переулку, где в маленьких лужах возле дороги отражалось голубое небо с круглыми белыми облаками, а на деревьях висели такие тяжелые капли, что даже птицы смахивали их подобно дождю. Едва миссис Денбай сообщила новость, Мери воскликнула:

– Ах как замечательно! Значит, мы все-таки увидим этого нового члена парламента!

А Элизабет добавила:

– Да! Было бы очень интересно. Но где же нам устроиться? Папа наверняка займет столовую и эту комнату.

– Будем сидеть в гардеробной рядом с моей спальней. Папе всего лишь нужно, чтобы вы вели себя тихо и держались в стороне.

Глава 23

Узнавание

Наступила суббота. По небу мчались мрачные рваные тучи. День выдался неприглядным, и девочки очень расстроились. Поначалу они надеялись, что погода изменится в полдень, а потом ждали дневной смены прилива, но солнце так и не показалось.

– Папа ни за что не купит этот чудесный особняк, – глядя в окно, огорченно заметила Элизабет. – Без солнца здесь совсем плохо. Море сегодня выглядит совершенно серым, без единого проблеска света, а песок, еще в четверг ярко-желтый, сейчас стал темно-коричневым.

– Не переживайте! Завтра будет лучше, – жизнерадостно успокоила подопечных Руфь.

– Интересно, когда они приедут? – спросила Мери.

– Ваш папа написал, что поезд придет на станцию в пять часов, а хозяйка гостиницы сказала, что дорога до дома займет полчаса.

– Обедать собираются в шесть? – уточнила Элизабет.

– Да, – подтвердила Руфь. – Думаю, что если мы попьем чаю на полчаса раньше обычного, в половине пятого, и потом выйдем на прогулку, то как раз не станем мешать во время приезда и обеда. А в гостиную вернемся к тому времени, когда после обеда папа пожелает туда зайти.

– Очень хорошо! – одобрили сестры, и чай был заказан к половине пятого.

Когда маленькая компания пришла на пляж, юго-восточный ветер стих, и облака замерли. Девочки выкопали в песке небольшие озера и принялись прокладывать каналы, чтобы их наполнил прилив, потом немного покидали друг в друга невесомую морскую пену и, наконец, на цыпочках направились к стайке серо-белых чаек. Впрочем, птицы мгновенно распознали маневр и, как только наблюдательницы подкрались, невозмутимо перелетели в другое место. Руфь с детским увлечением принимала участие во всех затеях, вот только постоянно тосковала по Лео – впрочем, как и каждый час каждого дня. Постепенно тучи стали еще тяжелее, упали первые капли дождя. Пока их было совсем мало, но Руфь испугалась, что пойдет опасный для слабой Элизабет ливень. К тому же мрачный сентябрьский день стремительно клонился к вечеру. Повернув в сторону дома, девочки заметили возле скалы три шагавшие в их сторону фигуры.

– Это папа и мистер Донн! – воскликнула Мери. – Сейчас мы его увидим!

– Кто из двух незнакомцев, по-твоему, он? – спросила Элизабет.

– Конечно, высокий. Разве не видишь, как папа постоянно к нему поворачивается, как будто беседует только с ним, а не с другим джентльменом?

– Кто же тогда другой? – уточнила Элизабет.

– Мистер Брэдшо сообщил, что вместе с ним приедут мистер Фаркуар и мистер Хиксон. Но это явно не мистер Фаркуар, – ответила Руфь.

Сестры переглянулись, как делали всегда, стоило миссис Денбай упомянуть имя мистера Фаркуара, но сама она не заметила взглядов и не заподозрила вызвавших их предположений.

Как только две компании сблизились, мистер Брэдшо крикнул своим зычным голосом:

– Ну вот, мои дорогие! До обеда остался час, и мы решили прогуляться по пляжу. А тут как раз вы!

Добродушный тон свидетельствовал о хорошем настроении, и девочки бегом бросились к отцу. Он их расцеловал, пожал руку Руфи, поведал спутникам, что это те самые дочки, ради которых он вознамерился купить «Орлиное гнездо», а потом с некоторым сомнением, но видя, что мистер Донн ожидает знакомства, представил гувернантку девочек.

С каждой минутой становилось все темнее, так что пришлось поспешить к дому. Мистер Брэдшо взял девочек за руки, Руфь шла рядом, а два странных джентльмена – за ними.

Мистер Брэдшо принялся делиться с дочерьми домашними новостями. Мама и Джемайма чувствуют себя хорошо, а вот мистер Фаркуар приболел и не смог поехать.

Ближайший к Руфи джентльмен недолго хранил молчание.

– Любите море?

Ответа не последовало, а потому вопрос прозвучал в иной форме:

– Хотелось бы узнать, нравится ли вам на побережье.

– Да, – последовал лаконичный ответ (скорее вздох, чем намеренно произнесенный звук).

Песок под ногами проваливался и предательски дрожал. Фигуры людей растворялись в пространстве. Звуки голосов доносились издалека, словно во сне, и лишь один голос пронизывал насквозь. В охватившем душу и тело трепете Руфь была готова искать поддержки в его руке. Этот голос! Даже если имя, лицо и фигура изменились, голос остался тем же, что когда-то тронул девичье сердце нежными словами любви, что завоевал и погубил, что в последний раз прозвучал в слабом бормотании беспамятства. Даже в темноте она не отважилась посмотреть на говорившего, потому что знала, кто он, слышала ту же манеру речи, в которой он много лет назад обращался к посторонним. Может, она ему ответила, а может, и нет – бог его знает. Показалось, что к ногам привязаны камни, что скала, на которой стоит дом, ушла вдаль, что время остановилось. Мучительный путь по вязкому песку длился вечно.

Возле скал компания разделилась. Опасаясь, что обед остынет, мистер Брэдшо выбрал для себя и спутников короткий путь. Ради Элизабет Руфь с девочками пошла по более длинной, но легкой тропе – по каменистому полю, где гнездились жаворонки, а вечерний воздух наполняли сладко-терпкими ароматами чабрец и вереск.

Сестры оживленно обсуждали незнакомцев. Обращались и к Руфи, но та не отвечала, а повторять вопросы мешало нетерпение. В конце первого подъема с пляжа на поле миссис Денбай неожиданно опустилась на землю и закрыла лицо ладонями. Поведение ее было столь необычным (всегда во время прогулок идти или отдыхать определяли исключительно они), что девочки застыли в испуганном изумлении, но еще больше испугались, услышав, что Руфь рыдает и что-то бормочет под нос.

– Вам плохо, миссис Денбай? – опустившись рядом на траву, встревоженно спросила Элизабет.

Когда Руфь убрала ладони от лица, девочки пришли в ужас: такого дикого, бессмысленного, блуждающего взгляда они еще ни разу не видели.

– Что вы делаете здесь, рядом со мной? – проговорила она медленно, покачав головой. – Вам больше нельзя…

Сестры переглянулись, и Элизабет успокаивающе проговорила:

– Вы просто устали. Пойдемте домой. Я уложу вас в постель, скажу папе, что вы заболели, и попрошу послать за доктором.

Руфь посмотрела на нее так, словно не поняла значения слов. Поначалу так и было, но постепенно потрясенный разум начал работать, и она заговорила внятно, отчего у девочек сложилось впечатление, что ничего страшного не произошло.

– Да, я устала. Очень устала. Этот песок… Ах, как это утомительно. Он такой вязкий, этот песок! Но вроде бы уже закончился. Вот только сердце еще болит. Смотри, как бьется, – она взяла ладонь Элизабет и приложила к груди, но, заметив в глазах девочки жалость, добавила: – Впрочем, мне уже значительно лучше. Сейчас сразу поднимемся в гардеробную, прочитаем главу из Библии, и сердце тотчас успокоится. А потом я лягу. Надеюсь, что мистер Брэдшо простит мне этот вечер. Наденьте чистые платья, дорогие, и сделайте все что нужно. Уверена, что справитесь без меня. Добрые, милые девочки! Да сохранит вас Господь такими, какие вы есть!

Предприняв героическое усилие, Руфь встала и пошла ровным шагом, не спеша и не останавливаясь, чтобы не дать себе возможности разрыдаться или задуматься. Ровное движение принесло успокоение. Парадная и черная двери дома располагались под прямым углом друг к другу. Чтобы не встретиться с посторонними, троица миновала хозяйственный двор и оказалась в ярко освещенной, чистой кухне, где суетились слуги, обслуживавшие обед. Контраст с мрачным пустырем заключался не только в свете и цвете – даже девочки сразу это заметили. Тепло, шум, движение благоприятно подействовали на Руфь и на некоторое время облегчили тяжесть подавленных эмоций. Безмолвный дом с залитыми лунным светом или погруженными во мрак комнатами показался бы страшным. Сейчас ей было необходимо дать себе волю и выплакать накопившиеся слезы. Вместе с девочками она поднялась по старинной неудобной черной лестнице в ту комнату, где им предстояло провести время. Свечи не оказалось, и Мери вызвалась сходить вниз, а когда вернулась, с восторгом рассказала о приготовлениях в гостиной и захотела поскорее надеть парадное платье, чтобы занять свое место прежде, чем джентльмены закончат обед. Однако как только на лицо гувернантки упал свет, оно поразило странной бледностью.

– Оставайтесь здесь, дорогая миссис Денбай! – с сочувствием воскликнула девочка. – Мы скажем папе, что вам нездоровится и вы прилегли отдохнуть.

В другое время Руфь побоялась бы недовольства мистера Брэдшо: в его доме никто не имел права заболеть или устать, не спросив на то дозволения хозяина, – но сейчас об этом даже не подумала. Главная цель заключалась в одном: сохранить спокойствие до того момента, когда в одиночестве можно будет дать волю чувствам. Впрочем, назвать это состояние спокойствием было бы неверно. Скорее, она пребывала в ступоре: медленно говорила, медленно двигалась, медленно, с деревянной точностью исполняла все, в чем должна была помочь Элизабет (девочка тоже предпочла остаться наверху), – но сердце ее то застывало словно лед, то вспыхивало огнем, хотя и ощущалось при этом как тяжкий камень. Даже когда Элизабет легла спать, Руфь не позволила себе задуматься. Скоро должна была вернуться Мери, и гувернантка ожидала девочку со странной, болезненной, испепеляющей тоской в надежде услышать хотя бы несколько слов о нем. С предельно обострившимся слухом Руфь стояла у камина, обеими руками ухватившись за края портала и глядя на гаснувшие угли, но видела не перебегавшие с места на место живые огоньки, не серую золу, а старинный сельский дом в северном Уэльсе, взбиравшуюся на гору извилистую дорогу, крошечную оживленную деревенскую площадь и далеко-далеко, на вершине холма, сельский постоялый двор. Сквозь воспоминания о прошлом отчетливо пробивались звуки настоящего – три голоса, один из которых был едва слышен и почти сливался с тишиной. По тому вниманию, с которым слушали остальные, равнодушный человек ограничился бы догадкой, что говорил мистер Донн, однако Руфь расслышала не только сам голос, но и многие слова, хотя смысла не уловила. Она по-прежнему испытывала глубочайшее потрясение, а потому даже не интересовалась содержанием речи. Достаточно было того, что он говорил.

Вскоре из гостиной вернулась возбужденная, восторженная Мери. По просьбе мистера Хиксона папа позволил ей задержаться на четверть часа дольше обычного. Мистер Хиксон так умен! А о мистере Донне трудно что-то сказать; он кажется ужасно медлительным, но зато очень красив. Миссис Денбай успела его рассмотреть? О, конечно же нет, ведь на пляже было так темно! Ну ничего страшного, увидит завтра. К утру обязательно нужно поправиться. Папа очень расстроился оттого, что ни миссис Денбай, ни Элизабет не спустились в гостиную, и напоследок сказал: «Передай миссис Денбай, что я надеюсь (а если он надеется, значит, ожидает), что она сможет спуститься к завтраку ровно в девять». И тогда, конечно, увидит мистера Донна.

Больше Руфь ничего о нем не услышала. Проводив Мери в спальню, она помогла ей раздеться, задула свечу и наконец осталась одна.

Напряжение не спало моментально. Она заперла дверь и, несмотря на холодную сырую ночь, настежь распахнула окно и не сняла, а скорее сорвала с себя платье, откинула волосы с пылавшего лица. Показалось, что способность соображать покинула ее, как будто мысли и чувства были так жестоко подавлены, что теперь не желали вернуться и оживить застывший разум. Так продолжалось до того момента, когда вся жизнь, прошлая и настоящая, подобно вспышке молнии предстала перед мысленным взором вплоть до малейших подробностей, а когда раскрылась нынешняя действительность, странная, щемящая боль показалась нестерпимой, и Руфь разрыдалась. Истощившись, она услышала бешеный стук собственного сердца.

– Ах, если бы только удалось его увидеть! Если бы удалось! Спросить бы, почему он меня бросил, чем я его обидела. Все произошло так странно, так жестоко! Наверняка это сделал не он, а его матушка! – почти яростно сказала себе Руфь. – О боже! Но ведь он мог бы разыскать меня, если бы захотел! Просто он не любил меня так, как я любила его, да и вообще не любил. – Она почти кричала. – Он испортил мне жизнь. Больше никогда я не смогу с достоинством смотреть людям в глаза. Они думают, что если молчу, то значит, все забыла. – Вдруг голос ее зазвучал нежно. – О, любовь моя! Неужели обвиняю тебя? Я так потрясена и растеряна! А ведь ты – отец моего ребенка!

Это полное глубокого смысла обстоятельство озарило разум новым светом, превратив ее из женщины в мать – суровую защитницу сына. Немного помолчав, Руфь заговорила снова, но уже тихо и осознанно:

– Он оставил меня. Даже если его увезли насильно, потом смог бы навести справки, найти и все объяснить. Бросил на произвол судьбы в одиночестве терпеть тяжесть и позор и даже не захотел узнать, хотя мог бы, о рождении сына. Если он не любит своего ребенка, то я не стану любить его!

Последние решительные слова Руфь произнесла громко и твердо, но тут же почувствовала собственную слабость и простонала:

– Увы, увы!

Наконец-то осознав, что все это время сидела, раскачиваясь, на полу возле открытого окна, она встала и принялась мерить комнату шагами.

– О чем я думаю? Что говорю? Все эти годы молилась, чтобы стать моему малышу достойной матерью. Господи! До чего же греховна моя душа! Прежнее время могло бы стать белым как снег по сравнению с тем, каким кажется сегодня. Для этого было достаточно отыскать его и вымолить объяснение, способное восстановить его в сердце. Я, которая стремилась – или притворялась, что стремлюсь, – познать священную волю Господа, чтобы воспитать Леонарда истинным христианином… я, учившая невинные губы произносить слова молитвы: «Не введи нас в искушение и охрани от зла», – я только что жаждала отдать сына отцу, который… который… – Она едва не задохнулась и наконец выкрикнула: – О Господи! Знаю, что отец моего сына – человек недостойный. И все же, милостивый Боже, я его люблю и не могу забыть. Не могу!

Она перегнулась через подоконник в холодную сырую ночь. Порывистый ветер и дождь принесли облегчение. Тихая теплая погода не успокоила бы так, как буря. Закрывавшие луну рваные тучи доставили дикое удовольствие и вызвали безжизненную улыбку. Ливень насквозь промочил волосы, а на память пришли слова: «Буря исполняет Его волю»[4].

Руфь снова опустилась на пол и обхватила руками колени, но теперь уже словно застыла, лишь мысленно спросив себя, как там малыш: не испугался ли такого порывистого ветра.

Мысли углубились в прошлое, когда, испугавшись таинственных звуков бури, Лео забирался к ней в постель, а она обнимала своего мальчика, успокаивала и рассказывала о всемогуществе и доброте Бога.

Внезапно она подползла к стулу и встала на колени, словно перед иконой: спрятав лицо, поначалу не произнеся ни слова, ведь Господь и сам все знает, – но потом заговорила, перемежая слова слезами (только сейчас она впервые заплакала):

– Господи, помоги, ибо я так слаба. Господи! Молюсь о твоей поддержке, ибо сама ничего не могу. Если попрошу, Ты услышишь. Во имя Иисуса Христа молюсь о силе исполнить Твою волю!

Руфь не могла думать ни о чем, кроме собственной слабости и Божьей силе – единственной помощи в тяжелые времена. Ветер все усиливался, дом на скале вздрагивал и вибрировал от ураганных порывов, которые со всех сторон набрасывались на него и улетали вдаль, но не успевали они стихнуть, как трубный глас авангарда небесного войска – грома – сотрясал окрестности.

В эту жуткую минуту послышался стук в дверь – робкий, осторожный, – и детский голосок спросил:

– Миссис Денбай, можно мне войти? Очень страшно!

Руфь успокоила собственное судорожное дыхание несколькими глотками воды и открыла дверь перед испуганной Элизабет.

– Ах, миссис Денбай! Вы когда-нибудь видели такую ночь? Ужасно! А Мери преспокойно спит.

Глубоко потрясенная, Руфь не смогла сразу заговорить, но попыталась обнять Элизабет, успокоить, однако та отпрянула:

– Ой, да вы же мокрая насквозь! И окно открыто! Так холодно!

– Ложись в мою постель, дорогая, – предложила Руфь.

– И вы тоже. С этим длинным фитилем свеча горит так странно, а вы совсем непохожи на себя. Пожалуйста, погасите свечу и тоже ложитесь вместе со мной, а то очень страшно. Мне кажется, рядом с вами станет спокойнее.

Руфь закрыла окно, переоделась в халат и легла. Элизабет била дрожь. Чтобы ее успокоить, Руфь решила рассказать ей о страхах Лео, а потом тихо, словно с сомнением заговорила о Божьей милости, но очень робко, опасаясь, как бы девочка не сочла ее образцом добродетели. Вскоре подопечная успокоилась и уснула, а Руфь, измученная переживаниями, но вынужденная лежать неподвижно, чтобы ее не разбудить, забылась в короткой дремоте, сквозь которую то и дело прорывались отзвуки рыданий.

Когда она проснулась, занимался серый осенний рассвет. Элизабет крепко спала, но внизу уже суетились слуги, а с фермы доносились голоса животных.

Справившись с эмоциями, Руфь заставила себя с холодным спокойствием собраться с мыслями. Он здесь, и спустя несколько часов им предстоит встретиться. Избежать этого практически невозможно, как невозможно представить или предположить, как сложатся обстоятельства. Но одно она понимала ясно и одного правила собиралась придерживаться: что бы ни произошло, она готова исполнить закон Господа и в конце произнести: «Да исполнится воля Твоя!» Только бы хватило сил, когда настанет время. А когда время настанет, какие слова и поступки от нее потребуются, она не знала и даже не пыталась догадаться. Все в руках Всевышнего.

Когда прозвучал гонг к завтраку, Руфь чувствовала себя абсолютно спокойной и тут же спустилась, решив, что возможность узнать ее будет меньше, если она заранее займет свое место возле самовара и начнет распоряжаться чашками и блюдцами, чем если придет последней. Сердце почти перестало биться, однако она испытала странное чувство полного самообладания. Даже не взглянув, сразу поняла, что его еще нет. Мистер Брэдшо и мистер Хиксон так увлеченно беседовали о предстоящих выборах, что поклонились, даже не прервав разговора. Ученицы сели по обе стороны от наставницы. Прежде чем все заняли свои места – джентльмены еще стояли возле камина, – вошел мистер Донн. Для Руфи этот миг стал подобием смерти. Чтобы не задохнуться, захотелось что-нибудь крикнуть, однако опасное желание тут же миновало, и она заставила себя сидеть молча и с виду совершенно спокойно, как и полагается знающей свое место гувернантке. Постепенно родилось странное чувство уверенности в себе, даже стали слышны и понятны разговоры окружающих. Хоть сердце и жаждало вновь увидеть любимого, Руфь не осмеливалась взглянуть на мистера Донна. На слух он изменился: голос утратил свежесть и молодую энергию, хотя особенности интонации сохранились, так что с другим не спутаешь.

За завтраком много и долго беседовали: видимо, несмотря на воскресенье, никто никуда не спешил. Руфи пришлось сидеть вместе со всеми, и проведенное время пошло на пользу. Эти полчаса четко отделили нынешнего мистера Донна от прежнего мистера Беллингема. Она не умела анализировать, даже с трудом определяла характеры, но ясно чувствовала, что между людьми, среди которых жила сейчас, и тем джентльменом, что, небрежно откинувшись на спинку стула, слушал разговор, но не подавал реплик и не проявлял интереса до тех пор, пока тема каким-то образом не затрагивала его лично, огромная разница. Мистер Брэдшо с неизменной энергией нырял в новый поворот беседы – пусть порой чересчур напыщенно и категорично, но всегда с интересом, даже если не имел прямого отношения к сюжету, в обязанности мистера Хиксона входила имитация интереса, даже если он его не испытывал, а мистер Донн не делал ни того ни другого. В то время как другие джентльмены с жаром обсуждали текущие дела, он поднял к глазам лорнет и принялся рассматривать стоявший на другом конце стола холодный пирог с дичью. Внезапно Руфь ощутила, что его внимание сосредоточилось на ней. До сих пор, заметив, что он близорук, она считала, что ей ничто не угрожает, а сейчас вспыхнула мучительным, предательским румянцем, однако уже в следующее мгновение сумела взять себя в руки и успокоиться, даже прямо посмотреть джентльмену в лицо, отчего тот, словно застигнутый врасплох, убрал лорнет и сосредоточился на еде. Но Руфь успела его увидеть. Он изменился, но как именно, определить оказалось сложно. Скорее всего, то выражение, которое прежде появлялось лишь в наихудшем душевном состоянии, теперь присутствовало постоянно. Он был по-прежнему очень красивым, хоть и выглядел беспокойным и разочарованным в жизни. Со странной гордостью Руфь заметила, что глаза и рот достались ее сыну от отца. Слегка озадаченный смелым взглядом, мистер Донн все же не утратил присутствия духа. Да, он заметил, что миссис Денбай напоминает бедную Руфь, но значительно красивее. Лицо классической греческой статуи и гордый, королевский поворот головы. Подумать только: гувернантка в семье мистера Брэдшо! А ведь в великолепии своего изящества могла бы стать графиней Перси или баронессой Хауэрд! Бедная Руфь! Но волосы этой женщины темнее, а кожа светлее, да и выглядит она куда благороднее. Бедная Руфь! Впервые за несколько лет он задал себе вопрос, что стало с Руфью. Впрочем, случиться могло только одно. Наверное, хорошо, что он не знает конца, потому что, скорее всего, знание вызвало бы серьезную неловкость. Откинувшись на спинку стула, мистер Донн незаметно снова поднял лорнет (смотреть открыто было бы невежливо) и уставился на гувернантку. Миссис Денбай беседовала с ученицами и не обращала на него внимания.

Ей-богу, это она! Когда она говорила, возле губ появлялись милые ямочки, которые так его восхищали у Руфи и которых больше не было ни у кого! Чем дольше он смотрел, тем больше убеждался в своей правоте, а когда мистер Брэдшо спросил, желает ли он пойти в церковь, с трудом вернулся к действительности, чтобы ответить.

– В церковь? Далеко? Около мили? Нет, пожалуй. Сегодня помолюсь дома.

Когда мистер Хиксон поспешил распахнуть дверь, чтобы миссис Денбай вместе с ученицами вышла из комнаты, мистер Донн испытал укол ревности, и это оказалось приятно: он думал, что уже окончательно пресытился подобными эмоциями. И все же Хиксон должен знать свое место: ему платят за убеждение избирателей, а не за внимание к дамам в их семьях. Мистер Донн заметил, что Хиксон слишком много внимания уделяет мисс Брэдшо (на здоровье, если хочется), но от этого прекрасного создания, будь то Руфь или не Руфь, пусть держится подальше. Впрочем, он уже не сомневался, это определенно Руфь Хилтон. Но как же ей удалось столь удачно разыграть карты, чтобы стать гувернанткой, причем уважаемой, в почтенном семействе успешного промышленника мистера Брэдшо?

Мистер Хиксон во всех своих действиях следовал за мистером Донном, а мистер Брэдшо никогда не любил ходить в англиканскую церковь, как из принципа, так и потому, что с трудом мог отыскать в молитвеннике нужные места, поэтому все трое остались в гостиной. Когда мистер Донн равнодушно листал страницы большой красивой Библии, в комнату вошла уже готовая отправиться в церковь Мери. При виде девочки джентльмена осенила новая идея, и он проговорил:

– Как странно, что имя Руфь редко используют те добродетельные люди, которые перед крещением детей читают Библию. По-моему, очень красивое имя.

Мистер Брэдшо не оставил замечание без внимания и обратился к дочери:

– Мери, разве миссис Денбай зовут не так?

– Да, папа, – с готовностью ответила девочка. – И я знаю еще двух леди с таким же именем: здесь есть Руфь Браун, а в Эклстоне живет Руфь Маккартни.

– И мою тетушку тоже так зовут, мистер Донн, – поддержал разговор хозяин. – Так что ваше наблюдение ошибочно. Помимо гувернантки, мы знаем как минимум еще трех особ с этим древним именем.

– Да, вы правы. Я сделал один из тех выводов, ложность которых понимаешь очень быстро.

Однако в глубине души мистер Донн с торжеством воспринял успех затеи.

Вскоре за Мери зашла Элизабет, и девочки вместе с гувернанткой отправились в церковь.

Руфь обрадовалась свежему воздуху и возможности выйти из дома. Два часа долой. Два из мучительного дня – точнее, даже полутора дней, так как компания вернется в Эклстон в понедельник утром.

Несмотря на физическую слабость, она ощущала небывалый подъем духа. Времени до начала службы было еще достаточно, так что можно было не спешить. Они неторопливо шли по дороге, время от времени обмениваясь вежливыми приветствиями со знакомыми, которых успели обрести, но вскоре, к огромному огорчению Руфи, за спиной послышались незабываемые быстрые шаги – характерный стук высоких каблуков, придававших походке особую пружинистость. Надвигался кошмар, где зло настигает в тот самый момент, когда возникает надежда на спасение. И вот уже он оказался рядом, а до церкви еще не меньше четверти мили, но даже сейчас Руфь продолжала надеяться, что он ее не узнал.

– Как видите, передумал, – негромко проговорил мистер Донн. – Захотел увидеть церковь собственными глазами. Некоторые старинные сельские храмы отличаются интересной архитектурой. Мистер Брэдшо любезно объяснил, куда идти, но этих поворотов направо-налево так много, что не запомнишь, и, увидев вас, я очень обрадовался.

Монолог не требовал конкретного ответа, и его не прозвучало. Мистер Донн и не ждал каких-то слов. Если это действительно Руфь, то она и не должна была что-то говорить. Молчание лишь убедило в правоте догадки.

– Здешние пейзажи мне незнакомы. Их трудно назвать величественными или дикими, но и цивилизация здесь не ощущается. И все же места чудесные, напоминают некоторые районы Уэльса, – мистер Донн глубоко вздохнул и добавил: – Полагаю, вы бывали в Уэльсе?

Он говорил тихо, почти шепотом. Маленький церковный колокол начал короткими, резкими ударами торопить ленивых прихожан. Руфь глубоко страдала телом и душой, но все же держалась, хоть и из последних сил. Церковь уже близко, и в священном месте она обретет покой.

Мистер Донн заговорил громче, чтобы вызвать ответ и скрыть от девочек волнение собеседницы:

– Вы никогда не были в Уэльсе?

Он использовал «никогда» вместо «когда-нибудь» и особенно подчеркнул это слово, стараясь донести его значение до сознания ее одной, но тем самым завел ее в тупик.

– Я была в Уэльсе, сэр, – ответила миссис Денбай спокойным, но печальным тоном. – Много лет назад. Там произошли события, воспоминания о которых очень тяжелы для меня. Буду признательна, сэр, если вы больше не станете об этом говорить.

Девочек очень удивил тон миссис Денбай: она говорила с мистером Донном – почти членом парламента – едва ли не высокомерно, но они решили, что воспоминания так тяжелы для нее, оттого что в Уэльсе умер ее муж.

Мистера Донна ответ не разочаровал, а чувство собственного достоинства Руфи вызвало восхищение. Его поспешный отъезд действительно мог повергнуть ее в отчаяние, но вызывала уважение гордость, с которой она намеревалась сохранить негодование до той поры, когда ему удастся побеседовать наедине и объяснить многое из того, на что она вправе жаловаться.

Наконец путники пришли в церковь. Миссис Денбай привычно направилась по центральному проходу к скамье «Орлиного гнезда». Мистер Донн пропустил вперед дам, затем вошел сам и закрыл за собой дверь. Руфь с огорчением увидела его совсем близко – почти напротив, между собой и священником, призванным прочитать Слово Божье. С его стороны было жестоко преследовать ее даже здесь. Она не осмеливалась поднять глаза к свету, не могла увидеть, как безмятежно возлежат на саркофагах мраморные образы умерших. Он заслонил собой и свет, и покой. Она знала, что он смотрит в упор, не отводя взгляда, и не могла присоединиться к молитве о победе над грехами, поскольку его присутствие доказывало, что жизнь ее никогда не освободится от пятна прошлого. И все же, несмотря на душевные терзания, Руфь сидела неподвижно и с виду совершенно невозмутимо, даже под взглядом мистера Донна на ее лице не отразилось и тени чувства. Элизабет не смогла найти свое место, и тогда с глубоким вздохом Руфь подвинулась на скамье, тем самым освободившись из-под невыносимо мучительного взгляда. Когда все сели, чтобы прочитать первый отрывок, она повернулась таким образом, чтобы не смотреть на мистера Донна. Слушать текст она не могла. Слова доносились словно издалека, а их звучание и особенно смысл оставались туманными. И все же в запредельном напряжении сознания случилось так, что одно из чувств обострилось до предела.

В то время как вся церковь плыла в серой дымке, одна точка в темном углу становилась все яснее и яснее, а вскоре в завершении арки, возле перехода нефа в алтарь, Руфь увидела (чего никогда бы не заметила в обычное время) лицо; кажется, такие скульптурные изображения называются горгульями. Лицо это обладало правильными чертами (рядом с ним оказалась ухмыляющаяся обезьяна), но поражало не красотой – впечатление производил полуоткрытый рот, вовсе не обезображенный очевидным выражением страдания. Любое искажение лица умственной агонией означает борьбу с обстоятельствами, но в этом лице даже если такая борьба происходила, то уже закончилась. Обстоятельства победили; никакой надежды на спасение или хотя бы помощь не осталось, однако глаза продолжали смотреть вверх – на те холмы, откуда приходит спасение. И хотя разомкнутые губы трепетали в мучении, благодаря этим странным – каменным и все же одухотворенным – глазам лицо выглядело возвышенным и утешительным. Даже если в течение многих веков человек ни разу не постигал глубины образа, сейчас Руфи удалось это сделать. Кто смог представить такой взгляд? Кто смог увидеть, а возможно, и испытать такое горе и в то же время осмелиться с помощью веры поднять его на высоту столь чистого покоя? Или это всего лишь фантазия? Если так, то какой великой душой должен обладать скульптор! Здесь автор замысла и исполнитель должны слиться в одной сущности, ибо два разума не в состоянии достичь столь полной гармонии. Увы, кем бы они ни были: художник, мастер, страдалец, – все давно закончили свои дни. Человеческое искусство завершилось, человеческая жизнь подошла к концу, человеческое страдание иссякло, а необыкновенный образ сохранился, и при взгляде на него Руфь почувствовала, как успокаивается сердце. Только сейчас она услышала слова, доступные многим в периоды нужды, и с трепетом приняла их в минуты самого тяжкого из известных миру страданий.

Второй урок воскресной утренней службы 25 сентября предусматривал чтение двадцать шестой главы Евангелия от Матфея, а когда снова пришло время молитвы, язык сам обрел свободу, и Руфь тоже смогла молиться именем Того, Кто претерпел мучения в Гефсиманском саду.

На выходе из церкви возле двери образовалась небольшая толпа. Пошел дождь. Счастливые обладатели зонтов поспешили их раскрыть, а остальным оставалось лишь сожалеть и гадать, долго ли им придется ждать или лучше сразу отправиться домой. На мгновение замешкавшись в толпе на крыльце, Руфь услышала тихий, но очень ясный и настойчивый голос:

– Мне нужно многое вам сказать, многое объяснить. Умоляю, дайте такую возможность.

Руфь не произнесла ни слова в ответ и даже не подала виду, что услышала просьбу, но все в ней вздрогнуло: сохранившийся в памяти голос прозвучал мягко, ласково, во всей своей волнующей красоте. Да, очень хотелось узнать, почему и при каких обстоятельствах он ее покинул. Казалось даже, что только это знание могло принести избавление от терзавшего душу неведения и в то же время не причинить вреда.

«Нет! – категорично прозвучал в сознании голос высшего разума. – Это не должно произойти!»

Поскольку все трое пришли в церковь с зонтами, Руфь повернулась к старшей из учениц и попросила:

– Мери, будь добра, отдай свой зонт мистеру Донну, а сама иди ко мне.

Она говорила лаконично и твердо, без лишних объяснений, поэтому девочка молча подчинилась. Пока они шли по церковной дорожке, мистер Донн заговорил снова:

– Вы безжалостны! Я прошу лишь выслушать, дать возможность объясниться. Не верю, что вы изменились настолько, чтобы не внять мольбе.

Он говорил тоном мягкой укоризны, хотя сам многое сделал для того, чтобы разрушить годами окружавшую образ иллюзию. К тому же за время жизни в семье Бенсон представление Руфи о том, какими должны быть люди, значительно возвысилось и очистилось. Теперь даже вопреки воспоминаниям всей своей личностью, каждым словом и взглядом мистер Донн вызывал столь сильное отвращение, что лишь укреплял в верности избранного пути. Вот только голос сохранил остатки прежнего влияния. Когда слышала, но не видела говорившего, Руфь не могла не вспоминать минувшие дни.

Эту просьбу, как и первую, она тоже оставила без ответа. Не вызывало сомнений, что независимо от характера прошлых отношений они были расторгнуты по его воле, его решением и действием, а потому право отказа от любого дальнейшего общения осталось за ней.

Порой кажется немного странным, каким образом после серьезной молитвы об избавлении от искушения, с закрытыми глазами отдавшись в руки Бога, мы постоянно – при каждой мысли, каждом внешнем воздействии, каждом признанном правиле жизни – укрепляемся в собственной силе. Да, иногда следствие кажется странным, потому что мы замечаем совпадение. И так проявляется естественное, неизбежное единство правды и добродетели, существующее в каждом обстоятельстве – как внешнем, так и внутреннем – создания Божьего.

Увидев, что Руфь не намерена отвечать, мистер Донн лишь укрепился в решимости заставить ее выслушать то, что собирался сказать. Правда, он и сам не знал пока, что именно. Ситуация выглядела таинственной и пикантной.

По дороге домой зонт защищал Руфь не только от дождя: под надежным прикрытием с ней нельзя было разговаривать шепотом. Она не знала, когда именно им с девочками предстояло обедать. Уклониться от общения за столом невозможно, нельзя проявлять даже малейших признаков слабости. Но какое же облегчение доставила возможность после долгой ходьбы подняться в свою комнату, запереть дверь, чтобы Мери и Элизабет не смогли войти неожиданно, и позволить усталому телу (утомленному напускной сдержанностью и неумолимым спокойствием) упасть в кресло – беспомощным, слабым, недвижимым, словно сами кости расплавились и перестали держать!

Разум нашел отдых и утешение в мыслях о Леонарде. Думать о прошлом и будущем Руфь боялась, но прекрасно представляла сына в настоящем, думала о мальчике до тех пор, пока его отец не начал вызывать еще больший ужас. При свете детской чистоты и невинности увидев зло яснее и четче, она подумала, что если Леонард когда-нибудь узнает тайну своего рождения, то ей не останется ничего иного, как исчезнуть из его жизни. Он не сможет понять – ни одно человеческое сердце не сможет осознать – то невежество невинности и те мелкие обстоятельства, которые вынудили ее поступить именно так. Но Бог все знает. И если Леонард когда-нибудь услышит об ошибке матери, не останется ничего иного, кроме смерти. В этот момент казалось, что можно умереть, тем самым избавив себя от будущих мучений. Но и этот выход непрост. Внезапно явилась новая мысль, и Руфь принялась молиться, чтобы очиститься даже в страдании. Какие бы испытания, горести, неизмеримые мучения ни посылал Всевышний, она не отступит до последнего мига, когда придет время предстать перед Господом. Увы, страх перед страданиями неизбежен, а потому эта часть молитвы оказалась напрасной. Что же касается остального, то разве несомненная истинность Его закона не касалась ее даже сейчас? Если мы однажды нарушили Его законы, высшая справедливость и сама природа этих законов навлекут неминуемую расплату. Но если обратимся к Нему с раскаянием, Он позволит вынести наказание с кротким и терпеливым сердцем. «Его милость продлится вечно».

Мистер Брэдшо почувствовал, что оказал гостю недостаточно внимания, поскольку не смог тотчас понять внезапную перемену его настроения, а прежде чем догадался, что, несмотря на значительное расстояние до церкви, мистер Донн направился именно туда, джентльмен уже пропал из поля зрения дородного хозяина. Мистер Брэдшо в силу обстоятельств нарушил правила гостеприимства и позволил будущему члену парламента сидеть на скамье «Орлиного гнезда» в скромном окружении девочек и гувернантки, поэтому решил исправить оплошность, проявив особое внимание в оставшееся время. Мистер Брэдшо ни на минуту не оставлял гостя. Какое бы желание тот ни высказал, хозяин тотчас стремился его исполнить. Едва мистер Донн намекнул на желание прогуляться по столь чудесным местам, как мистер Брэдшо вызвался составить ему компанию, хотя в Эклстоне никогда не позволял себе прогулок по воскресеньям. А как только мистер Донн передумал, вспомнив о необходимости написать несколько писем, мистер Брэдшо тут же отложил прогулку и остался рядом, чтобы предоставить ему необходимые принадлежности, пока еще не предусмотренные в необжитом доме. Никто не знал, куда делся мистер Хиксон, который отправился в церковь вслед за мистером Донном, но отстал и до сих пор не вернулся. Мистер Донн подумывал, уж не встретил ли ловкач Руфь: теперь, когда погода наладилась, она вполне могла отправиться с ученицами на прогулку.

День прошел в этих тревожных размышлениях, мысленных проклятиях по поводу чрезмерного внимания со стороны хозяина и притворном написании несуществующих деловых посланий. Самый долгий, скучный, утомительный день в жизни. В столовой затянувшийся ленч ожидал возвращения мистера Хиксона, но ни Руфи, ни ее воспитанниц видно не было. Мистер Донн отважился осведомиться об их местонахождении и получил подробный ответ:

– Они пообедали рано и снова пошли в церковь. Прежде миссис Денбай принадлежала к англиканской традиции, поэтому, хотя дома посещает часовню, рада любой возможности вернуться в церковь.

Мистер Донн собрался задать еще несколько вопросов о гувернантке, но в эту минуту в столовую едва ли не ворвался мистер Хиксон – жизнерадостный, голодный, многословный, готовый без конца рассказывать, как заблудился, а потом все-таки нашелся. Он отлично умел приправить самое простое событие каплей преувеличения, парой шуток, тройкой удачных цитат, и в итоге получалась увлекательная история. Обладая способностью читать выражение лица, он увидел, что его ждали. Оба – и хозяин, и гость, – похоже, смертельно скучали. Он действительно заблудился и вернулся поздно, так что теперь твердо решил посвятить остаток дня компании, ведь если в тоскливое воскресенье людей не развлекать, те неизбежно впадут в меланхолию.

– Стыдно сидеть дома в таком чудесном месте. Дождь? Да, несколько часов назад действительно шел дождь, но сейчас погода просто великолепная. Уверяю вас, что изучил окрестности и теперь вполне справлюсь с обязанностями экскурсовода, смогу показать все главные красоты, а главное – болото, где водятся змеи.

Мистер Донн лениво принял предложение выйти на прогулку, хотя на самом деле с нетерпением ждал, когда мистер Хиксон расправится с ленчем, в надежде встретить Руфь по дороге из церкви, чтобы если не поговорить, то хотя бы посмотреть на нее. Ну не мог он позволить медленно и бесполезно утекать времени: находиться рядом, но даже не встретиться, а ведь завтра утром предстоит уехать, – поэтому категорически отверг предложение мистера Хиксона показать самые чудесные виды и не принял предложение мистера Брэдшо продемонстрировать прилегавший к дому участок земли (очень скромный для четырнадцати тысяч фунтов). Вместо этого он твердым шагом направился в сторону церкви, заявив, что оттуда открывается ни с чем не сравнимый пейзаж.

Ему навстречу шли возвращавшиеся со службы прихожане, но Руфи среди них не оказалось. За обедом мистер Брэдшо между делом известил гостей, что гувернантка вместе с девочками прошла полями, что весьма расстроило мистера Донна. За столом он держался нервно: казалось, что скучнейший процесс никогда не закончится, – и оставалось только проклинать бесчисленные истории Хиксона, которые тот рассказывал, чтобы развеселить кандидата. Когда, наконец, мистер Донн увидел Руфь в гостиной вместе с воспитанницами, сердце его дрогнуло и помчалось вскачь.

Гувернантка что-то читала ученицам – трудно выразить словами, с каким душевным трепетом, но держалась со спокойным достоинством, не позволяя себе проявить даже тени эмоций. Еще час сегодня (причем с учетом семейной молитвы и в безопасном окружении) и час утром (в суете отъезда). Даже если в это короткое время не удастся уклониться от разговора, то по крайней мере можно будет сохранить дистанцию и показать, что впредь ее мир и его мир будут принадлежать к различным системам – далеким, как небо и земля.

Руфь даже не увидела, а почувствовала, что мистер Донн направляется к ним. Остановившись возле стола, он принялся рассматривать лежавшие на нем книги. Мери и Элизабет смутились и отодвинулись в сторону, а он наклонился и тихо произнес:

– Умоляю, всего пять минут наедине.

Девочки не услышали, но Руфь, которой некуда было деться, не пропустила ни слова, однако, набравшись храбрости, громко, внятно попросила:

– Не прочитаете ли вслух этот абзац? Не помню, о чем в нем говорится.

Стоявший чуть поодаль мистер Хиксон тут же подошел, чтобы исполнить ее просьбу. Уставший после непривычно позднего обеда, мечтавший об отдыхе мистер Брэдшо одобрил идею в надежде избавиться от необходимости поддерживать разговор, а может, даже получить возможность вздремнуть до той минуты, когда слуги соберутся на молитву.

Мистер Донн понял, что выхода нет, и начал читать, не понимая, что за слова произносит. Примерно в середине абзаца дверь распахнулась, и вошли слуги. Мистер Брэдшо мгновенно проснулся, с религиозным рвением произнес длинную проповедь, а закончил вечер столь же длинной молитвой.

Руфь сидела, низко склонив голову – больше от усталости, чем от стремления избежать прямых взглядов мистера Донна. Он уже до такой степени утратил существовавшую еще вчера власть, что она совершенно не видела в нем человека своей юности. И все же во имя первой и единственной любви хотелось услышать, как он объяснит давнее предательство. Казалось, уважение к себе возрастет, если выяснится, что тогда мистер Донн не был еще столь холодным, эгоистичным и сосредоточенным на себе, как сейчас.

Дом и Леонард – как неудержимо они влекли! Скорее бы уснуть и увидеть во сне сына!

Сразу после молитвы Мери и Элизабет отправились спать, и Руфь пошла вместе с ними. Отъезд джентльменов был запланирован на раннее утро. Договорились позавтракать на полчаса раньше обычного, чтобы успеть на поезд. Так захотел мистер Донн, еще неделю назад горевший рвением собрать как можно больше голосов, однако теперь готовый послать ко всем чертям и Эклстон, и диссентеров.

Как только показался экипаж, мистер Брэдшо обратился к Руфи:

– Что-нибудь передать Леонарду, кроме любви и объятий?

Руфь вздрогнула, заметив, что мистер Донн не оставил вопрос без внимания. Она не подумала, что он принял мальчика за взрослого мужчину и испытал укол ревности.

– Кто такой Леонард? – спросил он у стоявшей рядом девочки, чьего имени не знал.

– Сын миссис Денбай, – ответила Мери.

Под каким-то предлогом джентльмен приблизился к Руфи и уже ставшим ненавистным вкрадчивым голосом проговорил:

– Наш сын!

По бледному окаменевшему лицу, по дикому ужасу в полных мольбы глазах, по судорожному дыханию мистер Донн понял, что наконец-то нашел заклинание, способное заставить ее выслушать.

Глава 24

Встреча на берегу

«Он заберет у меня сына! Отнимет моего ребенка!» – эти слова звучали в сознании Руфи подобно погребальному звону. Казалось, участь ее решена: ее разлучат с Леонардом! Она была твердо убеждена – хотя не знала, на чем убеждение основано, – что ребенок (неважно, законный или нет) по закону принадлежит отцу. А Леонард к тому же выглядел отпрыском благородных кровей. Каждый мужчина с гордостью назвал бы его своим сыном. Она многое отдала бы за возможность холодно и бесстрастно обсудить ситуацию с тем, кто способен предоставить надежную информацию и помочь сделать правильные выводы. А пока круглые сутки в голове крутилась одна и та же страшная мысль: «Он отнимет у меня ребенка!» Во сне Леонарда увозили в неведомую землю, куда она не могла за ним последовать. Иногда он сидел в проносившемся экипаже рядом с отцом и улыбался в ожидании предстоящих удовольствий, а порой протягивал руки и молил о помощи, которую она не могла дать. Руфь не понимала, как проживала день за днем; тело привычно двигалось и привычно действовало, хотя душа рвалась к сыну. Однажды она решила написать мистеру Бенсону, чтобы предупредить о грозившей опасности, но вскоре отказалась от мысли напомнить о ситуации, уже много лет погребенной в молчании. К тому же не хотелось вызывать в семье тревогу и разногласия. Когда-то мистер Бенсон настолько откровенно выражал гнев к изменнику, что вряд ли смог бы промолчать сейчас. Скорее всего, он откажется помогать в выборах и проявит открытое противостояние. Мистер Брэдшо разгневается, и разразится буря, одной мысли о которой Руфь избегала со всей трусостью измученного недавней борьбой сердца. Душевные страдания не прошли бесследно.

Однажды утром спустя три-четыре дня после отъезда джентльменов Руфь получила письмо от мисс Бенсон. Чтобы открыть его, потребовалось призвать на помощь все мужество и силу воли. Наконец она справилась с собой, прочитала и узнала, что с Леонардом все в порядке. Самое страшное, что с ним приключилось, это несколько царапин на руке, полученных во время поисков в саду любимого алебастрового шарика. Письмо миссис Бенсон оказалось весьма пространным (она всегда излагала мысли в форме дневника) в понедельник мы делали то-то и то-то, во вторник то-то и то-то. И так далее. Руфь быстро пробежала взглядом страницу. Да, вот оно! Слабое сердце, крепись!

«Когда варили пастилу из терносливы, раздался стук в дверь. Брата не было дома, Салли стирала белье, а я в большом фартуке старательно мешала ягоды, поэтому позвала Леонарда из сада и попросила открыть дверь. Но если бы знала, кто пришел, то хотя бы умылась! В коридоре стояли мистер Брэдшо, мистер Донн, которого прочат в члены парламента от Эклстона, и еще один джентльмен, чьего имени не знаю. Они пришли собирать голоса, а узнав, что мистера Бенсона нет дома, попросили Леонарда позвать меня. Мальчик ответил, что спросит, смогу ли я оставить без присмотра пастилу, и ушел. Они ждали в коридоре. Я сбросила фартук и взяла Леонарда за руку: почему-то показалось, что рядом с ним буду чувствовать себя увереннее. Вышла и пригласила джентльменов пройти в кабинет, чтобы те увидели, как много у Торстена книг. Потом все трое начали очень вежливо беседовать со мной о политике, только я ничего не поняла. Мистер Донн обратил внимание на Леонарда и даже подозвал к себе. Уверена, он не мог не заметить красоту и благородство нашего мальчика, даже несмотря на то что после игры в саду он раскраснелся, а кудри растрепались. Леонард разговаривал с мистером Донном так свободно, как будто знал его всю жизнь, пока, наконец, мистер Брэдшо не решил, что он слишком расшумелся, и не напомнил, что ребенка должно быть видно, но не слышно. С этой минуты мальчик стоял рядом с джентльменом неподвижно, как солдатик, а я смотрела на обоих и думала о том, как они красивы, каждый по-своему, и из-за этого не смогла передать Торстену даже половины предназначенных ему сообщений. Но было кое-что еще, о чем я должна тебе рассказать, хотя и не собиралась. Беседуя с Леонардом, мистер Донн достал часы на цепочке и повесил мальчику на шею. Конечно, тот очень обрадовался. Когда джентльмены собрались уходить, я велела отдать часы. Каково же было мое удивление и расстройство, когда мистер Донн сказал, что это подарок Леонарду и тот должен оставить часы у себя. Мистер Брэдшо рассердился и вместе с другим джентльменом начал возражать мистеру Донну. Я услышала слова «чересчур явно». Никогда не забуду ни гордого, упрямого взгляда мистера Донна, ни его слов: «Никому не позволю вмешиваться в свои личные дела». Он выглядел настолько раздраженным и высокомерным, что я даже не осмелилась выразить собственное мнение, а когда рассказала обо всем Торстену, он ужасно огорчился и рассердился. Заявил, что слышал о подкупе, но никогда не думал, что такое открыто произойдет в его собственном доме. Вообще выборы ему не нравятся. Действительно, городу они только вредят. Так вот, вечером Торстен отправил часы мистеру Донну с сопровождающим письмом. Леонард воспринял это так хорошо и правильно, что на ужин я намазала ему на хлеб свежую пастилу».

Хотя постороннему взгляду письмо могло бы показаться утомительным из-за множества подробностей, Руфь читала его с жадностью. О чем мистер Донн беседовал с Леонардом? Понравился ли мальчику новый знакомый? Встретятся ли они снова? После долгих размышлений она успокоила себя надеждой на новое письмо, а для этого ответила немедленно, чтобы успеть к обратной почте. Все это случилось в четверг, а в пятницу пришло еще одно письмо. Почерк был незнаком, ни подписи, ни даже инициалов не было. Если бы послание попало в чужие руки, никто не смог бы догадаться, от кого оно и кому адресовано.

«Ради нашего ребенка и его именем призываю назначить место, где я смог бы высказаться, а вы – меня выслушать. Встреча должна состояться в воскресенье, а место выберите сами. Возможно, слова мои покажутся слишком жесткими, но сердце умоляет. Больше сейчас ничего не скажу, но помните: благополучие нашего сына зависит от вашей реакции на эту просьбу. Адрес: Б.Д., почтовое отделение Эклстон».

Руфь не отвечала на это письмо до тех пор, пока до отправления почты не осталось всего пять минут: просто не смогла принять решение. Любой вариант внушал ужас, хотелось оставить письмо без ответа, но внезапно пришла готовность узнать все, самое хорошее и самое плохое. Никакой страх за себя и за других не мог послужить оправданием отказу в просьбе, если речь шла о сыне, поэтому Руфь взяла перо и написала:

«На берегу под скалами, где мы с девочками встретили вас. Во время дневной службы».

Наступило воскресенье.

– Сегодня я не пойду в церковь, – сказала миссис Денбай ученицам. – Вы, конечно, знаете дорогу и прекрасно дойдете сами.

Когда по обыкновению девочки пришли поцеловать гувернантку на прощание, их поразил холод ее лица и губ.

– Вам нехорошо, миссис Денбай? Замерзли? Простудились?

– Нет, дорогие, все в порядке. – При взгляде на встревоженных учениц глаза Руфи наполнились слезами. – Идите, вам пора. А в пять часов будем пить чай.

– Да, вам надо согреться! – выходя из комнаты, сказали девочки.

– Даст Бог, все закончится, – прошептала Руфь. – Закончится!

Ей даже в голову не пришло посмотреть, как сестры идут по переулку. Она настолько хорошо их знала, что не усомнилась в послушании. Просто посидела несколько минут неподвижно, склонив голову на руки, а потом встала и начала собираться. Что-то заставило поспешить. Она быстро пересекла каменистый участок возле дома, сбежала вниз по крутой тропинке и, уже не в силах остановиться, вскоре оказалась на берегу, хотя и не настолько далеко, как хотела. Не оглядываясь по сторонам, Руфь прошла вперед – к черным вехам над поднимавшейся водой, которыми отмечали, где стоят рыбацкие сети, – и остановилась только на блестевшем от наката волн песке. Здесь она огляделась, но никого не увидела. Она стояла примерно в полумиле от серебристо-серых скал, спускавшихся к коричневой, местами колосившейся золотистыми злаками вересковой пустоши. Дальше, прочерчивая небо четкими линиями, темнели фиолетовые холмы. Чуть поодаль белели хижины и дома деревни Абермут, а на продуваемом ветрами холме возвышалась старинная серая церковь – та самая, где в эту минуту мирно молились прихожане.

– Помолитесь за меня! – глядя на священную обитель, выдохнула Руфь.

И вот под поросшими вереском холмами, в том самом месте, где они спускались к берегу, показалась фигура, быстро шагавшая к тенистому пространству под скалами – к тому самому месту, куда приводила тропинка из «Орлиного гнезда».

– Это он! – прошептала Руфь и повернулась к морю.

Волны изменили направление: теперь они медленно отступали, словно не желая сдавать захваченные позиции и освобождать желтый песок. Вечный, слышный с сотворения мира стон прерывался лишь криками бело-серых морских птиц, стайками сидевших у края воды или медленно, плавно летавших над песком. Человеческого присутствия заметно не было: ни лодки, ни далекого паруса, ни суденышка ловца креветок. Одни лишь черные вехи говорили о труде рыбаков. За водным пространством виднелось несколько бледно-серых холмов с ясными вершинами, но утопавшими в тумане основаниями.

На фоне бесконечного лепета моря послышались быстрые шаги по плотному мокрому песку. Ближе, ближе… И вот когда шаги прозвучали за спиной, боясь показать бушевавший в сердце страх, Руфь обернулась и увидела мистера Донна.

Он подошел, вытянув навстречу обе ладони, и проговорил вместо приветствия:

– Как вы добры, моя дорогая Руфь!

Она продолжала стоять молча, с опущенными руками.

– Как? Неужели у вас нет для меня даже слова?

– Мне нечего вам сказать.

– Злопамятное создание! И все же я должен объясниться, чтобы вы отнеслись ко мне с приличной любезностью.

– Не хочу никаких объяснений, – дрожавшим голосом возразила Руфь. – Не надо говорить о прошлом. Вы просили прийти ради Леонарда – моего сына, – поэтому я здесь.

– Но то, что я собираюсь сказать, гораздо больше касается вас. К тому же как можно говорить о мальчике, не касаясь прошлого? Те дни, которые вы пытаетесь забыть, хотя, конечно, безуспешно, полны для меня счастливых воспоминаний. А разве вы не были счастливы в Уэльсе? – спросил мистер Донн самым нежным голосом.

Ответа не последовало, он не уловил даже слабого вздоха, хотя внимательно слушал.

– Не осмеливаетесь говорить, не осмеливаетесь отвечать, но сердце не терпит обмана и знает, что счастье было.

Внезапно прекрасные, но серьезные и даже мрачные глаза Руфи прямо посмотрели ему в лицо, и ее собственное лицо вспыхнуло пунцовым жаром.

– Я была счастлива и не стану этого отрицать. Что бы ни произошло, не отступлю от правды. Вот, я вам ответила.

– И все же, – возразил мистер Донн, тайно радуясь признанию и не сознавая той внутренней силы, которая позволила его сделать, – и все же не хотите вспомнить о прошлом! Но почему же? Если тогда вы были счастливы, то разве воспоминание принесет боль?

Он снова попытался взять ее за руку, однако Руфь спокойно отступила и, внезапно ощутив усталость, напомнила:

– Вы хотели что-то сказать о моем ребенке.

– О нашем ребенке.

Руфь вздрогнула и побледнела.

– Так что же все-таки вы намерены сказать?

– Многое! – воскликнул мистер Донн. – Многое, что может повлиять на его жизнь. Но все зависит от того, готовы ли вы меня выслушать.

– Слушаю.

– О боже! Руфь, вы сводите меня с ума. Совсем непохожи на то милое любящее создание, каким были когда-то! Жаль только, что стали еще красивее.

Руфь хоть и промолчала, но он услышал судорожный вздох.

– Готовы ли слушать, если не сразу заговорю о мальчике, которым может гордиться любая мать, любой отец? Да, я его видел – видел в убогом ветхом жилище. Даже без малейших земных благ он выглядел особой королевских кровей. Нельзя допустить, чтобы этот восхитительный ребенок не получил всего, чего достоин.

Лицо матери оставалось бесстрастным, хотя сердце забилось чуть быстрее: что, если сейчас он предложит забрать сына, чтобы дать ему достойное образование, о котором она всегда мечтала? Конечно, она откажется, как и от любого другого предложения, если оно будет подразумевать претензию на Леонарда, и все же порой ради сына Руфь мечтала о большем просторе, об открытом мире.

– Руфь! Вы только что признали, что были счастливы! Тогда так сложились обстоятельства, что я, больной, оказался пассивным орудием в руках других лиц, но не забыл нежную сиделку, утешавшую меня в часы беспамятства. Даже сейчас, страдая лихорадкой, вижу себя в Лландху, в деревенской комнатке, а рядом вас – в белом одеянии. Тогда вы всегда носили белое.

Руфь заплакала, не в силах сдержать горячие слезы.

– Да, тогда мы были счастливы, – продолжил мистер Донн, черпая уверенность в ее смягчившемся настроении и вновь возвращаясь к признанию, которое считал для себя полезным. – Разве счастье не может вернуться?

Джентльмен говорил быстро, словно спешил высказать все предложения и убедить в собственной правоте.

– Если вы согласитесь, Леонард навсегда останется с вами, сможет учиться, где и как пожелаете. Деньги будут исправно поступать в любом названном вами количестве. Если только… если только счастливые дни вернутся.

Наконец Руфь заговорила:

– Я сказала, что была счастлива, потому что попросила Господа помочь и защитить и не отважилась солгать. Да, я была счастлива, но разве сейчас имеет смысл говорить об этом? Думать о счастье не осмеливаюсь, а о грядущем горе не должна. Бог прислал меня на землю не для того.

Мистер Донн взглянул с недоумением, пытаясь понять, что она имеет в виду. Слова остались для него туманными.

– Дорогая Руфь, успокойтесь! Вовсе незачем сразу отвечать на тот вопрос, который я задал.

– Вопрос? О чем вы спросили?

– Я понял, что не могу без вас жить, и предлагаю свое сердце в обмен на вашу любовь. Готов оказать Леонарду любую помощь, поскольку обладаю возможностями и средствами. Каждый, кто отнесся к вам с добром, будет вознагражден мной с благодарностью, превышающей вашу собственную. Если я могу сделать что-то еще, только скажите, и все будет исполнено.

– Выслушайте меня! – перебила Руфь, едва поняв смысл предложения. – Признавшись, что была счастлива с вами много лет назад, я едва не сгорела от стыда. И все же существует одно оправдание, пусть и слабое: тогда я была очень молода и не знала, насколько мое поведение противно святой воле Господа. Сейчас знаю. И говорю вам чистую правду: с тех пор постоянно жила с черным пятном в душе. Пятно это заставляло ненавидеть себя и завидовать тем, кто живет в чистоте и добродетели. Чувство вины отдаляло от ребенка, от мистера Бенсона, от его доброй сестры, от девочек, которых учу. Даже от самого Господа! Но тогда я жила слепо в сравнении с тем, что сделала бы, приняв ваши слова.

Руфь до такой степени разволновалась, что закрыла лицо ладонями и неудержимо зарыдала, а когда, слегка успокоившись, посмотрела на него полными слез прекрасными глазами, как можно спокойнее спросила, можно ли ей уйти (ушла бы немедленно, без разрешения, если бы не хотела услышать все, что он готов сказать о ее малыше). А мистер Донн до такой степени поразился ее совершенно иной красоте и так мало понял смысл того, что она сказала, что решил, будто еще немного, и она согласится, ведь в речи Руфи не прозвучало даже намека на обиду или гнев по поводу его бегства. А именно это препятствие казалось мистеру Донну самым сложным. Глубочайшее раскаяние он принял за земной стыд, который ему наверняка удастся развеять.

– Да, мне еще многое нужно сказать. Пока вы не услышали и половины. Не могу выразить словами, как глубоко люблю вас и готов посвятить жизнь исполнению любых ваших желаний. Вижу и знаю, что деньги вы презираете.

– Мистер Беллингем! Не могу слушать больше столь неприличные речи! Да, я грешна, но не вам дано судить… – охваченная безысходным горем, Руфь не смогла договорить.

Мистер Донн попытался ее утешить и положил было ладонь на рукав, но она брезгливо стряхнула его пальцы и отпрянула.

– Руфь! – воскликнул мистер Донн, явно оскорбленный. – Начинаю думать, что вы никогда меня не любили.

– Я никогда вас не любила? Да как вы осмеливаетесь такое говорить?

При этих словах взгляд его наполнился обжигающим огнем, а четко очерченные чувственные губы презрительно искривились.

– Тогда почему же так откровенно чураетесь меня? – раздраженно спросил мистер Донн.

– Я пришла не для того, чтобы со мной разговаривали в подобном тоне, а ради сына. Ради него готова выслушать любые предложения, но только не унизительные речи от вас.

– Не боитесь мне дерзить? Разве не понимаете, что сейчас вы в моей власти?

Руфь молчала. Ей очень хотелось уйти, но она опасалась, что он пойдет следом и в менее безопасном месте предпримет попытку завладеть ею. Здесь стояли рыбацкие сети, с каждой минутой все больше и больше обнажавшиеся отливом, а вехи, к которым они были привязаны, все отчетливее чернели над водой.

Мистер Донн обхватил ладонями ее опущенные руки.

– Попросите вас отпустить, и я сделаю это.

Он выглядел яростным, страстным и решительным. Его хватка была болезненной, и все же Руфь не шевельнулась и не издала ни звука.

– Попросите, – жестко повторил мистер Донн, слегка встряхнув ее.

Руфь молчала. Устремленные вдаль глаза медленно наполнялись слезами. Неожиданно окружавший мрак прорезал луч фонаря, и она увидела шагавшего по песку мужчину.

– Это Стивен Бромли. Идет проверить сети. Говорят, что он местный хулиган, но меня защитит.

– Упрямое своевольное создание! – в отчаянии воскликнул мистер Донн, но руки убрал. – Забываете, что одного моего слова будет достаточно, чтобы открыть глаза всем добрым людям Эклстона! Они тут же выкинут вас прочь. Теперь понимаете, до какой степени от меня зависите?

– Мистер и мисс Бенсон знают всю правду и все же не выгнали меня из дома, – выдохнула Руфь. – О, ради Леонарда не будьте столь жестоки!

– Нет, это вы не будьте жестоки к нему и ко мне. Подумайте еще раз!

– Думаю, – печально ответила Руфь. – Чтобы спасти своего мальчика от стыда и унижения, готова на все, даже умереть. Возможно, это лучший выход и для него, и для меня. Конечно, без матери ему будет плохо, но жить в грехе – слишком жестоко. Ошибки юности можно смыть слезами, как это случилось, когда милостивый, благословенный Иисус ходил по земле. Но если бы сейчас я согласилась с вашим жестоким предложением и сознательно приняла новый грех, то как бы смогла научить Леонарда святой Божьей воле? Я бы не возражала, чтобы он узнал о моем прошлом: в сравнении с той ужасной правдой, которая открылась бы, если бы я вас послушалась и утратила страх перед Господом… – Речь ее прервалась бурными рыданиями. – Какая бы судьба ни ожидала меня, Бог справедлив, и я вверяю себя Ему, таким образом спасая сына от зла. А злом для него стала бы моя жизнь с вами. Пусть лучше умрет!

Руфь подняла взор к небесам и, молитвенно сжав руки, после паузы заключила:

– Вы уже достаточно меня унизили, сэр, так что позвольте вас покинуть.

Она решительно развернулась, намереваясь уйти, к тому же рыбак Бромли был уже совсем близко. Мистер Донн яростно стиснул зубы, скрестил руки на груди и, посмотрев ей вслед, зло подумал: «Как спокойно, величаво она шествует! Как уверенно и в то же время элегантно держится! Полагает, что сумела одержать победу. Ничего, попробуем еще раз и даже повысим цену». Мистер Донн опустил руки и зашагал следом. Руфь он догнал без труда, поскольку силы быстро ее оставили, и, поравнявшись с ней, попросил:

– Руфь! Выслушайте меня еще раз. Вот посмотрите: этот рыбак все слышит и сможет потом подтвердить мои слова. Я готов жениться на вас. Больше того, вы все равно меня выслушаете. Буду держать вас за руку до тех пор, пока не скажу все, что хочу сказать. Побеседую по душам с любым жителем Эклстона: с мистером Брэдшо, с мистером… маленьким пастором. Смогу убедить его сохранить ваш секрет, а все остальные пусть и дальше знают вас как миссис Денбай. Леонард будет по-прежнему слышать это имя, но во всех других отношениях станет моим сыном. Вы с ним достойны лучшей жизни. Позабочусь, чтобы перед мальчиком открылись самые блестящие перспективы!

Он взглянул в надежде увидеть освещенное радостью лицо, однако голова ее по-прежнему осталась склоненной.

– Не могу, – едва слышно проговорила Руфь.

– Понимаю, дорогая, предложение слишком неожиданное, – но не тревожьтесь, все можно легко уладить. Доверьтесь мне.

– Не могу, – повторила Руфь более ясно и внятно, хотя все так же тихо.

– Но почему же? Что заставляет вас так отвечать? – раздраженно спросил мистер Донн, теряя терпение от ее упрямства.

– Не люблю вас. Да, когда-то любила, и вы это знаете, но чувство иссякло и больше никогда не повторится. Все сказанное и сделанное вами с момента приезда в Абермут лишь заставляет меня спрашивать себя, как могла обмануться тогда. Мы совершенно разные. Время прожгло мою жизнь каленым железом, однако не коснулось вас. Вы вспоминали прошлое без тени страдания в голосе, без тени раскаяния на лице. Ваша совесть не чувствует греха, в то время как я не перестаю о нем думать. И все же я могла бы сказать в свое оправдание, что была невежественным ребенком, только не стану: Бог и так все знает, – но это лишь малая толика огромного различия между нами…

– Хотите сказать, что я не святой, – обиженно перебил ее мистер Донн. – Согласен. Но многие далеко не святые мужчины становились прекрасными мужьями и отцами. Право, не позволяйте болезненной, утомленной совести воспрепятствовать нашему общему безмятежному счастью. Да, я уверен, что смогу сделать вас счастливой и, несмотря на сопротивление, заставить меня полюбить снова. Да, мне придется заново завоевывать вас, но я готов ради сына: пусть он получит все по праву рождения.

Руфь выпрямилась и гордо заявила:

– Если и есть на свете что-то способное утвердить меня в собственной правоте, то вы только что об этом сказали. Никогда не позволю вам принять участие в жизни своего ребенка. Скорее соглашусь увидеть его простым рабочим, чем таким, как вы: ведущим праздную, никчемную жизнь. Теперь, мистер Беллингем, у вас не должно остаться сомнений в моем отношении к вам. Вы меня унижали, искушали, так что если я была чересчур резка и враждебна, вина ваша. Если бы не существовало иного препятствия для нашего брака, кроме того, что Леонард станет общаться с вами, то…

– Достаточно! – с низким поклоном перебил ее мистер Донн. – Больше никогда не потревожу ни вас, ни вашего ребенка. Желаю приятного вечера.

Путь они продолжили порознь. Мистер Донн поспешил вернуться в гостиницу, чтобы немедленно, пока кипит кровь, покинуть место, где его унизили. Руфь неторопливо направилась к крутой, больше похожей на каменистую лестницу тропинке, чтобы, успокоившись, вернуться домой.

Уже пропав из виду любого, кто мог бы оказаться на берегу, она долго не оборачивалась и, оглушенная громким биением сердца, упорно лезла вверх. Сухие глаза горели, и внезапно она словно ослепла. Не в силах продолжить путь, Руфь опустилась в спутанный подлесок, плотным зеленым ковром заполнивший все щели и углубления, и спряталась за огромным камнем. Здесь рос покореженный безжалостными ветрами вяз, но этим тихим осенним вечером дерево стояло неподвижно. Так же неподвижно, не в силах шевельнуть даже пальцем, сидела Руфь. Глубоко потрясенная, она ничего не помнила и ни о чем не думала. Первым острым ощущением, нарушившим ступор, стало желание увидеть его еще раз. Она быстро вскочила и взобралась на головокружительный уступ чуть выше своего укромного уголка, откуда открывался вид на пустынный берег. Далеко внизу, возле кромки воды, Стивен Бромли собирал сети, но, кроме него, никого видно не было. Руфь прикрыла глаза ладонью, как будто зрение могло подвести, однако картина осталась той же самой. С горькими слезами она вернулась в убежище.

– Ах, если бы я не разговаривала с ним слишком сердито! Последние слова прозвучали так обидно, так враждебно! Больше никогда, никогда его не увижу!

Пока еще она не могла вспомнить разговор целиком: прошло слишком мало времени, – но последние слова (пусть и справедливые в своей суровости) отдавались в сердце болезненным эхом. Внутренняя борьба, постоянные слезы и попытки их сдержать утомили физически, а душа утратила способность смотреть вперед и думать о чем-то еще, кроме ужасного настоящего. Серые, мрачные, холодные вересковые пустоши под бескрайним темным небом казались лишь внешним проявлением недостойной сочувствия сердечной пустоты. Руфь даже не смогла бы определить суть своих страданий, а если бы и смогла, то никто бы не понял, до какой степени страшный призрак прошлой любви влиял на нынешнюю жизнь.

– Как же я устала! Господи, как устала! – вырвалось у нее. – Вот бы остаться здесь и умереть!

Закрыв глаза, она неподвижно сидела до тех пор, пока сквозь сомкнутые веки не проник луч красного света. Тучи раздвинулись, и меж далеких лиловых холмов показалось закатное солнце. Весь западный край небосвода запылал ярким пламенем. Величественная картина заставила забыть о себе. Руфь сидела словно околдованная. Слезы высохли, а все горести и заботы отступили перед неосознанным ощущением бесконечности божественного мира. Закат успокоил лучше любых слов, пусть даже самых мудрых и добрых, и, казалось, вселил в нее мужество и силы. Она не знала, как это случилось, но так было.

Руфь поднялась и медленно побрела к дому, с трудом передвигая ноги: то и дело приходилось сдерживать рыдания. Ее подопечные давно вернулись из церкви и занялись приготовлением чая, отчего ожидание показалось менее утомительным.

Если бы девочки знали, как выглядят лунатики, то могли бы именно так описать состояние и поведение миссис Денбай. Двигалась она медленно и скованно, а говорила странным тихим голосом. Сознание отказывалось принимать происходившее вокруг. Из дома пришли письма с сообщением о триумфальной победе мистера Донна на выборах. Теперь он стал членом парламента от Эклстона. Миссис Денбай выслушала новость без каких-либо комментариев и вяло приняла участие в поисках в саду фиолетовых и желтых цветов, которыми следовало украсить гостиную «Орлиного гнезда».

На следующий день пришло письмо от Джемаймы с призывом вернуться. Мистер Донн и его друзья покинули дом, так что в семействе Брэдшо воцарился покой. Настало время Мери и Элизабет прервать каникулы и возобновить привычную жизнь. Кроме того, миссис Денбай получила письмо от мисс Бенсон с сообщением о том, что Леонарду нездоровится. Она так старалась скрыть тревогу, что тревога проявилась еще сильнее. Девочек испугал внезапный переход от молчаливой пассивности к открытой, неистовой энергии. Разум и тело напряглись до предела. Миссис Денбай делала все возможное, чтобы как можно быстрее собраться и ускорить отъезд из Абермута: работала, не жалея себя, укладывала учениц отдыхать, а сама в это время без устали переносила тяжелые вещи, с лихорадочной силой справлялась с нелегкими задачами – иными словами, делала все, чтобы не оставить времени на раздумья.

А все потому, что раздумья вели к раскаянию. Как могла она в эти последние дни забыть о Леонарде? Как могла роптать на свое благословение? А в мыслях о будущем темноту прорезал единственный красный луч, наполнявший сознание болью. Она не хотела его видеть и узнавать – и все же видела и узнавала с той безумной решимостью, которая не защищает от страха смерти.

Вернувшуюся с побережья компанию встретили миссис и мисс Брэдшо, а также мистер Бенсон. Руфь не посмела спросить о сыне, жив ли он, как будто выраженный в словах ужас становился ближе к реальности.

– Как он? – едва ворочая застывшими бескровными губами, пролепетала она, и в ее глазах мистер Бенсон прочитал жгучую тревогу.

– Тяжело болен, но есть надежда, что скоро пойдет на поправку. Дети не растут без болезней.

Глава 25

Открытие Джемаймы

Мистер Брэдшо достиг цели. Его кандидат прошел в парламент, а гордые оппоненты потерпели поражение, поэтому народ решил, что именитый промышленник должен быть доволен, однако, к всеобщему разочарованию, тот не проявил ожидаемого удовлетворения. Причина заключалась в том, что во время предвыборной кампании он претерпел так много мелких унижений, что удовольствия от победы почти не почувствовал.

Он молчаливо допустил подкуп, и теперь, когда возбуждение азарта спало, горько об этом сожалел. Раскаяние коренилось не только в угрызениях совести, хотя часто возникало смутное ощущение неправильности действий. Еще тяжелее было думать, что в глазах многих горожан его прежде безупречная репутация оказалась запятнанной. Он, на прошлых выборах сурово осуждавший неблаговидные поступки противостоящей партии, не мог ожидать пощады теперь, когда по округе поползли слухи о том, что руки щепетильных диссентеров на самом деле нечисты. Раньше мистер Брэдшо любил хвалиться, что никто: ни друг, ни враг – не мог сказать о нем худого слова, а теперь постоянно боялся обвинения в подкупе и ждал вызова в комитет по наблюдению за чистотой выборов.

Омраченная совесть сделала мистера Брэдшо еще более жестким и мрачным, чем прежде. Ему казалось, что наполнившие город разговоры, сплетни и пересуды можно прекратить лишь особенно суровой честностью, а беспринципного мистера Брэдшо горячего периода выборов ничего не стоит заменить прежним высокосознательным и глубоко религиозным мистером Брэдшо, который дважды в день посещает часовню, жертвуя по сотне фунтов каждой городской благотворительной организации – якобы в благодарность за достижение цели.

В глубине души он был разочарован мистером Донном. Оказалось, что джентльмен готов действовать в соответствии с любым советом – неважно, чьим именно, – как будто считает излишним прислушаться к мудрости друзей, среди которых мистер Брэдшо, несомненно, стал бы первым, и в то же время иногда совершенно неожиданно и без видимой причины единолично принимает решения – как в том случае, когда уехал буквально накануне дня выдвижения. Никто не знал, куда именно он направился, но сам факт отсутствия кандидата настолько глубоко огорчил мистера Брэдшо, что если бы выборы не закончились победой, то он наверняка устроил бы по этому поводу скандал, ну а сейчас испытывал к мистеру Донну довольно приятное собственническое чувство и даже начал им гордиться. Еще бы! Он отдал новому члену парламента свое место, свою решимость, свою предприимчивость, свою энергию и сделал мистера Донна.

Однако за все это время не появилось ни единого обстоятельства, способного сблизить Джемайму с мистером Фаркуаром. Они по-прежнему совершенно не понимали друг друга. Разница заключалась в следующем: несмотря на холодность в обращении и ссоры, Джемайма любила его все глубже и искреннее, он же устал от бурного нрава, на который было невозможно положиться, от непредсказуемого настроения, зависевшего исключительно от сиюминутных мыслей, а главное, мистер Фаркуар почти испугался той радости, которую испытал от известия о возвращении девочек и миссис Денбай. Он желал жить в мире, а потому прелестная, уравновешенная Руфь с негромким голосом, разумными спокойными ответами, изящными движениями казалась идеалом женщины – чистой, безмятежной душой, озаряющей тело ангельским светом, – поэтому вполне естественно, что мистер Фаркуар ежедневно справлялся о здоровье маленького Леонарда.

Ради этого он пришел в дом Бенсонов, и заплаканная Салли ответила, что ребенку плохо, очень плохо. Он спросил доктора, и доктор деловито, в нескольких словах объяснил, что у Леонарда корь. Конечно, малышу придется побороться, но он считает, что все обойдется. Энергичные дети проявляют силу во всем и ничего не делают наполовину: если болеют, то обязательно с высокой температурой, а когда выздоравливают, дом снова наполняется шумом. Поэтому, заметил доктор, он рад, что не имеет собственных детей, а значит, и неприятностей, с ними связанных. Однако, закончив монолог, доктор тяжело вздохнул, и мистер Фаркуар убедился, что городская молва права, утверждая, что самый процветающий медик Эклстона глубоко разочарован отсутствием потомства.

В то время как вокруг дома пастора жизнь била ключом, его обитатели думали лишь об одном. Салли, если не готовила для больного особую пищу, плакала. Дело в том, что меньше трех месяцев назад она увидела во сне зеленый камыш и по странной логике толкования снов решила, что таково предзнаменование смерти ребенка. Мисс Бенсон приложила массу усилий, чтобы она не поделилась своими мыслями с Руфью. Сама же Салли считала, что мать должна знать правду. Для чего же посылаются сны, если не для предупреждения? Но эти упрямые диссентеры никогда не верили в то, во что верят нормальные люди. Мисс Бенсон, в свою очередь, давно успела привыкнуть к презрительному отношению к диссентерам с высоты англиканской церкви, а потому не обращала внимания на ворчание служанки, тем более что Салли так самоотверженно ухаживала за Леонардом, словно верила, что он непременно выживет, а выздоровление зависит от ее заботы. Таким образом, главная задача мисс Бенсон заключалась в предупреждении любых бесед Салли с Руфью, словно пересказ сна смог бы утвердить мать в уверенности, что ребенок умрет.

Руфи казалось, что потеря сына станет справедливым наказанием за равнодушие к нему: к жизни и смерти, к земному и божественному, за то равнодушие, в которое позволила себе впасть после разговора с мистером Донном. Она не понимала, что подобное изнеможение – естественное последствие чрезмерного возбуждения и непосильного напряжения чувств. Единственное облегчение Руфь находила в уходе за сыном. Она испытывала почти животную ревность, если кто-то вставал между ней и ребенком. Мистер Бенсон замечал эту ревнивую подозрительность, хотя объяснения не находил. И все же ему удавалось сдерживать навязчивую доброту и заботу сестры, так что оба терпеливо и спокойно обеспечивали Руфь всем необходимым, давая возможность неотлучно находиться возле сына. Но когда мальчик пошел на поправку, мистер Бенсон авторитетно, как умел говорить при необходимости, приказал измученной матери лечь и отдохнуть, уступив место сиделки мисс Бенсон. Руфь ничего не ответила, но подчинилась, не скрывая удивления его командным тоном, прилегла рядом с сыном и долго смотрела на спокойно спавшего мальчика, пока тяжелые веки не сомкнулись. Она тоже уснула, и приснился ей пустынный берег моря, где она старалась спасти Леонарда от преследователя. Она знала, кто это, хотя и не отваживалась назвать его имя. Он настигал мальчика стремительно и упорно, подобно морскому приливу. Ноги ее казались каменными и не хотели двигаться. Внезапно возле берега огромная черная волна бросила ее к преследователю. Она успела толкнуть Леонарда к спасительному краю, но достиг ли он безопасности или, подобно ей самой, оказался во власти жуткой таинственной силы, Руфь так и не узнала, потому что в ужасе проснулась. Поначалу сон показался явью, а преследователь как будто прятался где-то рядом (в ушах стоял шум прибоя), но как только сознание вернулось, она увидела себя в безопасности милой старой комнаты, обители покоя. В углу, в маленьком, похожем на комод камине, с обеих сторон выложенном побеленными кирпичами, пылал огонь. На одном из кирпичей бормотал чайник – его постоянно держали на грани закипания на тот случай, если Леонарду понадобится кипяток. В кошмарном сне этот мирный, домашний звук превратился в грозный шум безжалостного прилива, готового схватить и утащить жертву. Мисс Бенсон тихо сидела возле камина. Было уже слишком темно, чтобы читать без свечи, и все же по потолку и верхней части стен медленно двигалось закатное солнце. А ведь ровное движение успокаивает лучше полной неподвижности. Старинные часы на лестнице монотонно бубнили свою вечную присказку, скорее подчеркивая тишину дома, чем беспокоя звуком. Лео сладко спал – совсем близко, почти в ее объятиях, вдалеке от опасного моря с человеческой формой жестокости. Сон оказался всего лишь кошмаром. Мальчик в безопасности. Она тоже. Ощущение покоя освободило напряженные нервы, сердце забилось ровно, а губы начали двигаться в такт мыслям.

– Что ты сказала, дорогая? – переспросила мисс Бенсон, заметив движение и решив, будто Руфь что-то просит. Чтобы разобрать слова, она встала, подошла и склонилась над кроватью.

– Сказала «слава Богу!» – ответила Руфь. – Даже не представляете, как я ему благодарна.

– Дорогая, мы все не устаем благодарить Господа за спасение нашего мальчика. Смотри, он просыпается! Сейчас все вместе попьем чаю.

К Леонарду вернулось прежнее отменное здоровье, но из тяжелой болезни он вышел совсем другим, повзрослевшим как по характеру, так и внешне: заметно вырос, похудел и вообще превратился из очаровательного малыша в красивого подростка, начал задумываться и задавать вопросы. Руфь с печалью проводила детство сына, когда она оставалась для него всем на свете. Увы, первые лепестки опали. Казалось, что исчезли сразу двое детей: один – младенец, а другой – чуть подросший, но непосредственный и искренний ребенок. Хотелось, чтобы оба навсегда сохранились в памяти, а не стали частью любовной гордости за нынешнего мальчика. Однако эти сожаления были мимолетными, словно тени в зеркале. Сознание вновь наполнилось миром и благодарностью, его ничуть не тревожило заметно возраставшее восхищение мистера Фаркуара, которое он методично развивал, постепенно превращая в любовь. Руфь знала, что он присылал фрукты для выздоравливавшего Леонарда, хотя не представляла, как часто заходил, чтобы справиться о здоровье мальчика, а однажды, вернувшись с занятий, узнала, что мистер Фаркуар привел маленького смирного пони, чтобы еще не окрепший ребенок мог кататься и дышать свежим воздухом. Честно говоря, исполненная материнской гордости Руфь считала внимание к Леонарду абсолютно естественным, ибо, по ее мнению, не любить его было невозможно.

Так и было на самом деле, а доказательством служило множество участливых расспросов и добрых предложений помимо тех, что исходили от мистера Фаркуара. Простые люди (отзывчивые ко всем человеческим горестям) жалели молодую вдову, чей единственный ребенок лежал едва ли не при смерти. Каждый приносил что мог: свежее яйцо, даже если у самих яиц было мало, несколько спелых груш, созревших у солнечной стены убогой хижины, при том что фрукты считались источником дохода. Некоторые просто заходили, чтобы справиться о здоровье, а одна старая больная женщина, с трудом доковыляв до часовни, помолилась и попросила Господа сохранить ребенка: слабое сердце исполнилось сочувствия и воспоминаний о том, как много лет назад жизнь покинула ее дитя – теперь ангела на небесах, казавшихся одинокой старухе родным домом.

Когда Леонард выздоровел, Руфь обошла всех доброжелателей и сердечно поблагодарила, а в хижине старой женщины долго сидела возле очага и слушала скупой, но трогательный рассказ о том, как заболел и умер ее малыш. По щекам Руфи катились слезы, однако щеки хозяйки оставались сухими: свои слезы она давно выплакала, и теперь смиренно и терпеливо ждала прихода смерти. После этой беседы Руфь привязалась к старухе, и они стали подругами, а мистер Фаркуар оказался включенным в общую благодарность, которую Руфь испытывала ко всем, кто по-доброму отнесся к ее мальчику.

После волнений и бурь осени зима прошла в глубоком покое, однако время от времени мгновенный страх заставлял Руфь вздрогнуть. Суровые осенние ветры безжалостно разметали выросшие на развалинах прошлого цветы и травы, показав, что любые поступки, даже глубоко сокрытые, имеют бесконечные последствия. При каждом случайном упоминании имени мистера Донна ей становилось страшно и едва ли не плохо. Никто из окружающих этого не замечал, однако сама Руфь с болью ощущала остановку сердца и жалела, что не может предотвратить сбой с помощью власти над чувствами. Конечно, она ни разу не напомнила о том, что настоящее имя члена парламента – Беллингем, и ни словом не обмолвилась о встрече на берегу. Глубокий стыд заставлял молчать обо всем, что происходило до рождения Леонарда. А после этого знаменательного события, словно обретя самоуважение, она начала при необходимости говорить почти по-детски открыто обо всех текущих событиях, вот только не желала упоминать о жутком призраке прошлого, время от времени восстававшем из могилы. Постоянная угроза, что призрак свободно расхаживает по свету и может в любой момент появиться, заставляла жить в неизбывном страхе. Руфь трепетала при мысли о прошлой реальности, но еще преданнее, чем прежде, надеялась на помощь всемогущего Господа – скалу в голой пустыне, где, кроме нее, ничто не давало тени.

Осень и зима с суровой погодой и темными низкими небесами вселяли в Джемайму меньше печали и чувства одиночества. Она слишком поздно обнаружила, что так долго считала мистера Фаркуара своей собственностью, что сердце отказалось бы принять потерю, если бы разум изо дня в день и час от часу не сталкивался с болезненной, но убедительной реальностью. Теперь джентльмен разговаривал с мисс Брэдшо исключительно из вежливости, больше никогда не выслушивал ее возражения и не пытался терпеливо доказать правоту своих взглядов, не использовал привычные маленькие хитрости (так нежно вспоминаемые теперь, когда они сохранились только в памяти), чтобы вывести ее из дурного настроения. А ведь теперь дурное настроение стало едва ли не обычным! Часто Джемайма проявляла угрюмое равнодушие к чувствам других – не от душевной черствости, а просто потому, что сердце окаменело и утратило способность к сочувствию. Потом, ночью, когда никто не видел, она безжалостно себя корила. Со странным, извращенным упрямством бедняжка хотела видеть и слышать только то, что подтверждало желание мистера Фаркуара жениться на миссис Денбай. С болезненным любопытством она изо дня в день стремилась узнать что-то новое об их отношениях, частично из-за того, что мучительные известия спасали сердце от мертвого равнодушия к окружающему миру.

Наступившая весна принесла все контрасты, которые только это время года способно добавить к душевной тяжести. Маленькие крылатые создания наполнили воздух радостными возгласами; несмотря на легкие ночные заморозки, цветы и травы жизнерадостно тронулись в рост. В саду дома Брэдшо вязы покрылись листвой уже к середине мая, который этом году больше походил на лето, чем большинство июней. Солнечная погода дразнила Джемайму, а необычное тепло отнимало физические силы. Она чувствовала себя очень слабой и вялой, остро ощущала, что никто из близких не замечает утраты энергии. Отец и матушка занимались множеством других дел, в то время как ее жизнь (так ей казалось) увядала. Однако на самом деле изменения не остались незамеченными: миссис Брэдшо часто с тревогой спрашивала мужа, не кажется ли ему, что Джемайма выглядит нездоровой, а его утверждения обратного, как, впрочем, и прочие утверждения, вовсе ее не убеждали. Каждое утро, еще не встав с постели, матушка думала, чем бы соблазнить дочку и какие деликатесы заказать на обед. Пробовала она и иные тонкие подходы, поскольку бурный нрав девушки не позволял прямо заговорить о ее здоровье.

Руфь тоже заметила, что Джемайма плохо выглядит, не понимала, почему бывшая подруга вдруг изменила отношение к ней, но безошибочно чувствовала, что теперь мисс Брэдшо ее презирает, хотя и не подозревала, что неприязнь постепенно перерастает едва ли не в отвращение, поскольку редко видела Джемайму во внеурочное время, да и то лишь несколько минут. И все же злоба бывшей подруги серьезно отравляла жизнь. Когда-то они пылко любили друг друга, а Руфь продолжала любить ее и сейчас, хотя научилась бояться, как мы боимся тех, чьи лица темнеют при нашем приближении, кто бросает на нас сердитые взгляды. Самое неприятное заключается в том, что причина неприязни нам неизвестна, хотя каждое слово и поступок заметно ее усиливают. Мне кажется, что подобная враждебность свойственна ревнивым людям. Она погружает ревнивца в пучину несчастья, потому что не позволяет освободиться от тяжких мыслей. И все же порой очевидность плохого отношения Джемаймы делала Руфь несчастной. В мае ее посетила, наконец, догадка, которую она старалась заглушить: что мистер Фаркуар проникся к ней нежными чувствами. Это осознание вызвало острое раздражение и заставило с укоризной напомнить себе, что следовало предвидеть такую возможность. Руфь делала все, чтобы задушить подозрение, утопить в забвении, уморить голодом пренебрежения, но все было напрасно. Очевидность не просто огорчала, но и доставляла боль.

Хуже всего было то, что джентльмен сумел завоевать расположение Леонарда. Мальчик постоянно искал возможности общения, а когда мистер Фаркуар отсутствовал, постоянно вспоминал о нем.

Единственное, что ее радовало, это предстоящая бизнесмену длительная деловая поездка на континент. За это время несерьезное увлечение прошло бы само собой, а в серьезном случае наверняка нашелся бы какой-нибудь способ все это остановить, но в то же время сохранить дружбу с Леонардом. Ради сына Руфь была готова на все.

Мистер Фаркуар вряд ли обрадовался бы, узнав, до какой степени его отъезд способствовал душевному равновесию миссис Денбай. Он отправился в путь в субботу. День выдался чудесным. Казалось, что в синее небо можно смотреть бесконечно без страха увидеть черное пространство, которое, как говорят, скрыто в глубине. Время от времени в вышине проплывали легкие белые облака, однако гнавший их мягкий ветерок не ощущался даже на листьях деревьев. Руфь сидела за рукоделием в тени старой серой садовой стены. Мисс Бенсон, которая штопала носки в гостиной, и Салли, как всегда возившаяся в кухне, находились в пределах слышимости, так как все окна и двери оставались распахнутыми. Говорить не хотелось, и Руфь тихонько напевала тягучую старинную песню, которую в детстве часто слышала от матушки. Время от времени она поднимала голову взглянуть на Леонарда. Мальчик увлеченно вскапывал кусочек земли, собираясь посеять семена сельдерея. Мать радовалась, глядя, с каким увлечением сын погружает лопатку в мягкую темную землю. Румяное личико сияло, кудряшки чуть вспотели и потемнели. И все же Руфь с грустью думала о том, что времена, когда мама была для него во всем примером, миновали. Теперь Леонард стремился все делать самостоятельно. Еще в прошлом году сынишка с восторгом наблюдал, как она плетет для него цепочку из маргариток, а на прошлой неделе, когда каждый свободный час посвящала шитью для него костюма (к этой работе Руфь относилась особо ревностно), мальчик спросил, когда сможет носить одежду, сшитую мужчиной.

Начиная со среды, когда Руфь по поручению миссис Брэдшо водила девочек заказывать летние платья у новой модистки, она мечтала, как в субботу займется шитьем летней одежды для Леонарда, но ожидание несколько омрачилось вопросом сына. Впрочем, возможность уделить внимание подобной мелочи свидетельствовала о спокойной, размеренной жизни. Порой Руфь совсем забывала об этом, увлекаясь своей песней или прислушиваясь к полдневной песне дрозда в кусте падуба.

Далекий шум повозок на оживленных улицах (день был базарный) не только создавал ровный фон для более близких и приятных звуков, но и по контрасту с тишиной сада углублял ощущение умиротворения.

В тот день, когда Джемайма в тревоге бродила по дому, матушка попросила ее сходить к новой модистке миссис Пирсон, чтобы кое-что уточнить в фасонах платьев для сестер. Джемайма не захотела спорить и согласилась исполнить просьбу, хотя, конечно, предпочла бы остаться дома. Как я уже упомянула, миссис Брэдшо давно заметила, что с дочерью происходит что-то неладное, и старалась по мере сил ей помочь. Поручение она придумала как раз для того, чтобы развеять меланхолию.

– Майми, дорогая, – добавила матушка, – обязательно присмотри себе новую шляпку, а то твоя старая уже потеряла вид. У миссис Пирсон есть очень милые модели.

– Меня она вполне устраивает, мама, – мрачно возразила дочь. – Не хочу новую шляпу.

– Но я хочу, девочка моя, чтобы ты выглядела как можно лучше.

Нежный тон миссис Брэдшо тронул холодное сердце Джемаймы. Она подошла к матушке и поцеловала ее, хотя подобных чувств уже давным-давно не проявляла ни к одному живому существу. Конечно, поцелуй вернулся с горячим обожанием, и девушка заметила:

– Кажется, мама, ты меня любишь.

– Мы все тебя любим, дорогая, только ты этого не видишь. Если тебе что-то потребуется или чего-то захочешь, только скажи мне, а уж я смогу добиться от папы желаемого. Только будь счастлива, моя девочка.

«Будь счастлива!» Словно можно стать счастливой, если просто захотеть!

Джемайма так погрузилась в собственные мысли, что не замечала приветствий знакомых, но инстинктивно лавировала в толпе торгового люда на главной улице.

Добрая интонация и нежный взгляд матери сохранили свою утешительную силу намного дольше, чем мимолетные слова, поэтому, чтобы проявить к ней внимание и уважение, она решила все же посмотреть шляпки.

Миссис Пирсон, миловидная дама лет тридцати пяти, обладала полным набором светских бесед, в прежние времена необходимых парикмахерам, чтобы забавлять клиентов во время бритья и стрижки. Она так бурно то чем-то восхищалась, то, напротив, возмущалась, что Джемайма вскоре устала, как в последнее время уставала от всего вокруг.

– Вот эти шляпки, мэм, прекрасно вам подойдут. Элегантные и со вкусом, но в то же время простые, как и приличествует юным леди. Извольте примерить вот эту, из белого шелка!

Посмотрев в зеркало, Джемайма признала, что шляпка действительно хороша и очень ей идет – возможно, во многом благодаря румянцу смущения, окрасившему щеки, когда миссис Пирсон принялась беззастенчиво превозносить «роскошные густые волосы» и «восточные глаза» покупательницы.

– На днях ваших сестер приводила ко мне молодая леди. Полагаю, гувернантка?

– Да, это миссис Денбай, – мгновенно помрачнев, ответила Джемайма.

– Спасибо, мэм. Так вот, я уговорила миссис Денбай померить эту шляпку. Она выглядела просто очаровательно, и все же никакого сравнения с вами.

– Миссис Денбай очень красива, – заключила Джемайма, тут же сняла шляпу и не проявила желания примерить другую.

– Да, очень, мэм. Совершенно особый тип красоты. Если бы осмелилась, то сказала бы, что у нее античная внешность, а у вас восточная. Она напомнила мне одну молодую особу, которую я когда-то знала в Фордеме.

Миссис Пирсон громко вздохнула, а Джемайма вспомнила, что однажды Руфь упомянула это место, где провела некоторое время. Располагался городок в том самом графстве, где она родилась.

– В Фордеме! Кажется, миссис Денбай как раз из тех краев.

– О, мэм! Она никак не может быть той молодой особой, о которой я вспомнила. Никак, учитывая то положение, которое занимает в вашей семье. Не могу сказать, что хорошо ее знала, поскольку лишь пару-тройку раз видела в доме сестры, но она настолько выделялась красотой, что не запомнить было невозможно – особенно из-за порочного поведения.

– Порочного поведения?! – повторила Джемайма. Нет, между упомянутой молодой особой и миссис Денбай не может быть ничего общего. – Значит, это не наша гувернантка.

– Конечно, нет, мэм! Не хотелось бы быть понятой таким образом. Прошу прощения, если случайно оговорилась. Всего лишь хотела сказать… Возможно, не следовало, учитывая, что Руфь Хилтон была…

– Руфь Хилтон! – воскликнула Джемайма, прямо глядя в лицо собеседницы.

– Да, мэм, именно так звали ту молодую особу, о которой я вспомнила.

– Расскажите о ней все, что знаете! – потребовала Джемайма, всеми силами стараясь скрыть нетерпение в предчувствии необыкновенного открытия.

– Даже не знаю, мэм, могу ли с вами поделиться. История не предназначена для ушей благовоспитанной молодой леди. Эта Руфь Хилтон была ученицей швеи в заведении моей золовки. Та держала в Фордеме первоклассную мастерскую и пользовалась покровительством богатых семейств. Так вот, эта ученица благодаря своей красоте вела себя крайне своевольно и дерзко. Каким-то образом ей удалось завлечь молодого джентльмена, и тот взял ее на содержание. Простите, мэм, что оскверняю ваши нежные ушки…

– Продолжайте, – пробормотала Джемайма, с трудом сдерживаясь от возбуждения.

– Больше почти ничего не знаю. Его матушка последовала за сыном в Уэльс. Это была очень религиозная леди из старинной богатой семьи. Конечно, несчастье сына ее потрясло, однако она добилась его раскаяния и увезла его в Париж, где, кажется, впоследствии умерла, но наверняка я не знаю, поскольку из-за семейных раздоров несколько лет не общалась с золовкой.

– Кто умер, – перебила Джемайма, – матушка молодого джентльмена или Руфь Хилтон?

– Боже мой, мэм! Умоляю, не путайте одну с другой. Конечно, умерла матушка, миссис… как бишь ее? А, вроде Беллингтон. Да, умерла леди.

– А что же случилось с другой? – уточнила Джемайма, не в силах произнести имя, так как мрачное подозрение укреплялось.

– С девушкой? Право, мэм, что же могло с ней случиться? Известно, что эти бедняжки падают все ниже и ниже! Да простит меня Господь, если слишком снисходительно говорю о порочных женщинах, которые навлекают позор на всех нас.

– Значит, больше о ней ничего не знаете? – дрожавшим голосом спросила Джемайма.

– Слышала, что из Уэльса она уехала вместе с другим джентльменом, которого встретила там, но не помню, кто мне об этом сказал.

Возникла небольшая пауза. Джемайма, обдумывая услышанное, внезапно осознала, что миссис Пирсон внимательно наблюдает за ней, но не с любопытством, а будто бы с новым пониманием. И все же она должна была задать еще один вопрос (вспомнив, что Леонарду уже исполнилось восемь), но постаралась говорить как можно равнодушнее:

– Как давно произошла вся эта история?

– Подождите, сейчас посчитаю. Дело было еще до моего замужества. Замужем я была три года, а дорогой Пирсон умер пять лет назад. Получается, что этим летом будет девять лет. Пожалуй, красные розы больше подойдут к цвету вашего лица, чем эти лилии, – заметив, что клиентка крутит шляпку на руке, хотя совсем ее не видит и о ней не думает, сказала модистка.

– Благодарю. Очень мило, но шляпа мне не нужна. Спасибо, что уделили мне время.

Коротко поклонившись, мисс Брэдшо покинула озадаченную модистку, выбежала из мастерской и быстро, с откуда-то вдруг взявшейся энергией зашагала по оживленной улице, но тут же, будто о чем-то вспомнив, развернулась и почти бегом направилась обратно – туда, откуда только что ушла.

– Передумала! – заявила, едва переступив порог, Джемайма. – Куплю шляпу. Сколько она стоит?

– Позвольте все-таки заменить цветы. Дело минутное, но сами увидите, что розы вам больше к лицу. В любом случае шляпка чудесная, – заметила миссис Пирсон, любуясь своим творением.

– Ах, какая разница? Впрочем, пожалуй, розы действительно лучше.

Взволнованная и явно с трудом сдерживавшая нетерпение, как показалось миссис Пирсон, клиентка наблюдала, как модистка умело и быстро меняет цветы.

– Кстати, – проговорила Джемайма, увидев, что работа подходит к концу и больше нельзя откладывать то, ради чего вернулась. – Не думаю, что папе понравится связь фамилии Денбай с той историей, что вы мне рассказали.

– Ради всего святого, мэм! Я слишком уважаю все ваше семейство, чтобы сделать что-нибудь подобное! Конечно, знаю, мэм, что не пристало подозревать леди в сходстве с той, что известна непристойным поведением.

– Я попросила бы вас вообще нигде не упоминать о каком-то сходстве, – подчеркнула Джемайма. – Ни с кем. Больше никому не рассказывайте то, что поведали мне.

– Право, мэм, даже не подумала бы о чем-то подобном! Мой бедный муж смог бы подтвердить, что, когда есть что скрывать, я умею молчать.

– Ах, миссис Пирсон! – воскликнула Джемайма. – Здесь нечего скрывать, просто не надо об этом говорить.

– Ни за что не произнесу ни слова, мэм, можете не сомневаться.

На этот раз, выйдя из салона, Джемайма направилась не домой, а за город, в холмистое предместье. Она смутно вспомнила, как утром сестры спрашивали матушку, нельзя ли пригласить на чай миссис Денбай и Леонарда. Как же она сможет смотреть на Руфь, почти не сомневаясь, что она и есть та порочная девица?

День добрался только до середины: в старомодном Эклстоне жизнь начиналась рано. С запада медленно плыли пушистые белые облака. Долину покрывали тонкие подвижные тени, а легкий западный ветер бережно играл высокой, ожидавшей сенокоса травой. Джемайма зашла на один из лугов возле поднимавшейся на холм дороги. Потрясение оказалось слишком сильным. Ныряльщик, готовый погрузиться в пучину, где обитает отвратительное чудовище, вряд ли испытал бы такой ужас, какой испытывала сейчас Джемайма. Еще пару часов назад (в ее представлении – всего мгновение) она не могла даже вообразить, что воочию увидит грешника. Речь не шла об убеждении, но все же она не сомневалась, что семейные устои и религиозные обстоятельства жизни защитят и оградят от непосредственного столкновения с пороком. Не будучи ханжой в оценке собственных поступков, она таила в душе фарисейский страх перед мытарями и грешниками. Ею владела детская трусость – та трусость, которая подсказывает скорее закрыть глаза на объект ужаса, чем храбро признать его существование. Отчасти такое отношение вызвали часто повторяемые нотации отца. Он четко разделял человечество на две группы: к одной, по милости Господа, принадлежал он сам с чадами и домочадцами, вторая группа состояла из тех, кто остро нуждался в реформировании; следовало направить на их исправление всю силу собственной морали – с увещеваниями, указаниями и наставлениями. В этом виделся долг, который следовало исполнить, но с очень малой долей надежды и веры, которые составляют живительный дух. Джемайма восставала против суровых отцовских взглядов, однако постоянное повторение не могло пройти бесследно: она смотрела на тех, кто оступился, с бесконечным физическим отвращением, вместо того чтобы воспринимать их с основанным на мудрости любви христианским сочувствием.

И вот теперь она увидела в ближайшем окружении особу – едва ли не родственницу, – запятнанную самым отвратительным для женской скромности грехом и к тому же сумевшую скрыть позор. Мысль о новой встрече с Руфью претила. Хотелось, чтобы гувернантка оказалась где-нибудь далеко-далеко, чтобы больше ее не видеть и ничего о ней не слышать, совсем забыть и никогда не вспоминать, что и такое встречается в этом солнечном, ярком, наполненном песнями жаворонков мире – под голубым небом, на сенокосном лугу, где она лежала жарким июньским днем. Щеки пылали румянцем, но крепко сжатые губы оставались бледными, а в глазах застыла тяжелая, злая печаль.

Была суббота, и крестьяне в этой части Англии заканчивали работу на час раньше. Так Джемайма поняла, что пора возвращаться домой. В последнее время она до такой степени уставала от конфликтов с собой, что старалась избегать любых упреков, вопросов и объяснений, а потому значительно точнее, чем в счастливые дни, соблюдала семейный распорядок. Но как же отчаянно сердце ненавидело весь мир! Как не хотелось встречаться с Руфью! Кому же тогда вообще можно доверять, если спокойная, скромная, деликатная, полная достоинства Руфь таила страшный грех?

По дороге домой вспомнился мистер Фаркуар. То обстоятельство, что до этой минуты он оставался в забвении, лишь доказывало мощь потрясения. А вместе с мыслью о джентльмене возникло первое милосердное чувство к Руфи. Этого не случилось бы, если бы в ревнивом сознании Джемаймы возникло подозрение, что Руфь как-то пыталась привлечь его внимание – взглядом, словом или интонацией. Вспоминая их общение, Джемайма была вынуждена признать, как просто и безыскусно Руфь держалась с мистером Фаркуаром. В ее манере не просто отсутствовало кокетство, но в течение долгого времени сквозило простое неведение. А когда, наконец, она осознала состояние его чувств, то повела себя со спокойным достоинством: не испуганно, не эмоционально и даже не робко, а просто и естественно. Джемайме лишь оставалось признать ее манеры искренними и честными. Здесь и сейчас не существовало даже тени лицемерия. И все же когда-то, где-то, кем-то была сотворена, а может быть, и произнесена та ложь, благодаря которой все приняли Руфь за очаровательную молодую вдову, какой она предстала. Могли ли знать правду мистер и мисс Бенсон? Неужели они приняли участие в обмане? Плохо зная свет, чтобы понять, насколько сильным оказалось искушение поступить именно так, чтобы дать Руфи шанс на жизнь, Джемайма не могла поверить в способность Бенсонов к сознательной лжи. Но тогда сама Руфь представала насквозь лицемерной особой, способной годами жить в доме и семье Бенсон, храня разъедающую сердце тайну! Кто же прав? Кто неправ? Кто добродетелен и чист? И вообще, найдется ли на свете такой человек? В сознании Джемаймы закачались основы мироздания.

А что, если вся эта история ошибочна? Что, если могла существовать другая Руфь Хилтон? Джемайма снова перебрала в уме все подробности. Нет, невозможно. Раньше миссис Денбай носила фамилию Хилтон, как-то вскользь упомянула, что жила в Фордеме, незадолго до приезда в Эклстон побывала в Уэльсе. Сомневаться не приходилось. Помимо боли и ужаса открытия родилось ощущение власти над Руфью, но оно не принесло облегчения, а лишь усилило сожаление о недавнем невежестве, поэтому домой Джемайма вернулась с такой мучительной головной болью, что была вынуждена сразу лечь в постель.

– Покой, мамочка, только покой – вот и все, что мне сейчас нужно! – ответила она на участливые расспросы доброй миссис Брэдшо и осталась в своей тихой полутемной комнате.

Ставни тихо качались на легком ветерке, впуская в окно шелест листвы, уютное воркование дрозда и далекий шум городской жизни.

Ревность испарилась в неизвестном направлении. Джемайма могла презирать и даже ненавидеть Руфь, но точно знала, что ревновать больше неспособна. В гордой невинности она почти стыдилась недавнего чувства. Разве сможет мистер Фаркуар усомниться в выборе между ней и… Нет, она даже в мыслях не могла назвать Руфь так, как та того заслуживала. И все же он мог никогда не узнать правды – настолько искусно подавала себя соперница. Ах, если бы Господь послал луч света, способный показать, что на предательской земле правда, а что ложь! Могло случиться так (прежде чем горе ожесточило Джемайму, она верила в такую возможность), что Руфь прошла долгий путь покаяния и вернулась к некоему подобию чистоты. Одному Богу ведомо! Если нынешняя добродетель реальна, если после тяжкого восхождения на вершину другая женщина сбросит ее вниз злым, несдержанным языком, это будет нестерпимо жестоко! И все же если где-то существовал обман, если Руфь… Нет! Этого Джемайма в своей благородной чистоте допустить не могла. Какой бы ни была прежде, сейчас Руфь заслуживает уважения. Из этого вовсе не следовало, что Джемайма должна вечно хранить секрет. Она сомневалась в своей сдержанности, особенно если, вернувшись домой, мистер Фаркуар продолжит оказывать миссис Денбай знаки внимания, а та хотя бы в малейшей степени его поощрит. Судя по характеру Руфи, это невозможно. Впрочем, что можно считать невозможным после такого открытия? Оставалось лишь ждать и наблюдать. Как бы то ни было, а отныне Руфь всецело в ее власти. Странным образом уверенность в собственных силах вызвала в душе жалость и даже желание защитить. Ужас перед свершенным грехом не пропал, но чем больше Джемайма думала о пережитом грешницей, тем яснее осознавала жестокость возвращения в прошлое. И все же ради безопасности сестер придется не спускать с Руфи глаз. Ради своей любви она была обречена на постоянное наблюдение, однако сейчас испытывала слишком острое потрясение, чтобы осознать силу чувства, в то время как семейный долг казался единственной надежной опорой. После долгих раздумий Джемайма пришла к выводу, что сейчас не время вмешиваться в жизнь Руфи.

Глава 26

Праведный гнев мистера Брэдшо

Вот так случилось, что Джемайма больше не сторонилась Руфи и ни словом, ни взглядом не выражала неприязнь, которую прежде едва скрывала. Руфь, конечно, не могла не заметить, что бывшая подруга постоянно стремилась оставаться рядом – как во время занятий с девочками, так и во время нечастых вечерних визитов вместе с мистером и мисс Бенсон или без них. Прежде мисс Брэдшо даже не пыталась скрыть стремления покинуть комнату, чтобы не общаться с Руфью и тем более не вступать в беседу. Прошло уже несколько месяцев с тех пор, как она перестала сидеть в классной комнате, хотя в первые годы работы гувернантки с удовольствием присутствовала на занятиях. И вот теперь каждое утро Джемайма снова усаживалась за маленький круглый столик возле окна то с рукоделием, то с письмами, но что бы она ни делала: шила, писала или читала, – Руфь чувствовала, что наблюдение ни на миг не прекращается. Поначалу она радовалась переменам в поведении Джемаймы и надеялась терпением и скромными проявлениями любви вернуть расположение бывшей подруги, но постепенно серый, неподвижный, ледяной холод сдавил сердце жестче любых недобрых слов. Вспышки гнева можно было оправдать неуравновешенностью характера и бурным темпераментом, а нынешняя сдержанная манера стала результатом некоего глубокого чувства. Непреклонная суровость напоминала спокойную непримиримость безжалостного судьи. От столь неотрывного наблюдения Руфь порой едва не лишалась дара речи, все ее тело охватывала дрожь, как от порывов резкого восточного ветра.

Все свои умственные и душевные силы Джемайма сосредоточила на попытке понять, что же на самом деле представляет собой Руфь. Порой напряжение причиняло глубокую душевную боль, и тогда девушка стонала в голос и винила обстоятельства (не осмеливаясь обратиться к самому Создателю обстоятельств) в утрате недавнего счастливого невежества.

Такая обстановка царила в доме Брэдшо, когда Ричард приехал навестить родных. Ему предстояло еще год набираться опыта в Лондоне, чтобы потом вернуться окончательно и поступить на работу в фирму отца. Прожив дома неделю, молодой человек устал от монотонности распорядка и начал жаловаться сестре.

– Жалко, что Фаркуар уехал. Хотя он, конечно, слишком тих и спокоен, все же по вечерам с ним было веселее. А куда делись Миллсы? Помню, прежде они часто пили с нами чай.

– Во время выборов папа и мистер Миллс заняли противоположные позиции, и больше мы не встречаемся, – пояснила Джемайма. – Впрочем, не думаю, что это большая потеря.

– Любой человек – потеря. Даже самый скучный, но редкий гость может внести разнообразие.

– С тех пор как ты приехал, у нас дважды пили чай мистер и мисс Бенсон.

– Вот это здорово! Как только заговорили о скуке, ты сразу вспомнила Бенсонов. Даже не думал, сестренка, что ты так плохо к ним относишься.

Джемайма взглянула на него с удивлением и густо покраснела.

– Никогда не говорила о мистере или мисс Бенсон худого слова, и ты, Дик, прекрасно это знаешь.

– Не обращай внимания! Просто пошутил. Они, конечно, глупые старые ретрограды, но все равно лучше, чем никого. Тем более что вместе с ними приходит хорошенькая гувернантка, на которую приятно посмотреть.

После короткой паузы Ричард глубокомысленно заявил:

– Знаешь, Майми, если она умело разыграет свои карты, то вполне сможет поймать Фаркуара!

– Кто? – уточнила Джемайма, хотя и так прекрасно поняла.

– Разумеется, миссис Денбай. Мы с ним говорили о ней. Остановившись в Лондоне, Фаркуар пригласил меня на обед. У меня была своя причина согласиться и подмазаться к нему: хотел вытрясти денег.

– Какой стыд, Дик!

– Ну-ну! Не в прямом смысле, конечно, а попросить в долг. Отец держит в ежовых рукавицах.

– Но ведь только вчера вы с отцом обсуждали твое содержание и твои расходы. Своими ушами слышала, как ты сказал, что денег столько, что не знаешь, куда тратить.

– Разве не понимаешь, что это была тонко рассчитанная игра? Если бы отец заподозрил меня в экстравагантности, то сразу натянул бы вожжи, а так можно надеяться на солидную добавку. Должен сказать, что она крайне необходима. Если бы отец сразу выделил нужную сумму, не пришлось бы влезать в спекуляции и неприятности, в которых я увяз.

– Какие спекуляции? Какие неприятности? – с тревогой уточнила Джемайма.

– Видишь ли, «неприятности» не совсем то слово. «Спекуляции», пожалуй, лучше. Если все пройдет успешно, вот уж удивлю отца!

– О чем ты? Объясни.

Ричард понял, что слишком далеко зашел в откровениях, и постарался отступить на безопасную территорию.

– Не забивай голову моими заботами, дорогая. Женщинам не дано понять работу рынка акций и тому подобные финансовые хитрости. Не думай, что я забыл те кошмарные ошибки, с которыми ты пыталась читать отцу отчет о состоянии фондовой биржи, когда он потерял очки. Но о чем это мы говорили? Ах да! О Фаркуаре и прелестной миссис Денбай. За обедом скоро выяснилось, что эта тема весьма интересует джентльмена. Сам он говорил о ней не много, но, когда я рассказал, с каким восторгом о гувернантке отзываются в письмах Мери и Элизабет, глаза его засияли. Сколько ей, по-твоему, лет?

– Я точно знаю! Во всяком случае, когда она приехала, слышала, как среди прочего упоминали ее возраст. Осенью исполнится двадцать пять.

– А Фаркуару уже наверняка сорок. Для такого взрослого ребенка она слишком молода, да и выглядит почти юной – даже моложе тебя, Майми. Тебе ведь двадцать три, не так ли?

– Исполнилось в марте, – подтвердила Джемайма.

– Если и дальше будешь стареть с такой же скоростью, то надо поспешить с поисками мужа. Помню, год-другой назад были хорошие виды на Фаркуара. Как же ты умудрилась его упустить? Лично я предпочел бы, чтобы он достался тебе, а не этой гордой, высокомерной миссис Денбай, которая при малейшем комплименте уничтожает презрительным взглядом своих холодных серых глаз, а на самом деле должна принять за честь, что я вообще ее замечаю. К тому же Фаркуар богат, и в качестве зятя сохранит бизнес в семье, а если женится на миссис Денбай, то она наверняка захочет включить в дело сына, когда тот вырастет. На это я ни за что не соглашусь. Попробуй вернуть Фаркуара, Майми! Даю десять к одному, что еще не слишком поздно. Жаль, что я не догадался привезти тебе розовую шляпку. Бродишь такая унылая, такая безразличная, равнодушная к своему внешнему виду!

– Если я не нужна мистеру Фаркуару такой, какая есть, то и розовая шляпка не поможет.

– Ерунда! Не желаю, чтобы какая-то гувернантка украла жениха у моей замечательной сестры. Повторяю: Фаркуар стоит борьбы. Если согласишься надеть розовую шляпу, куплю ее тебе и поддержу в соперничестве с миссис Денбай. Полагаю, что когда «наш член», как зовет его отец, постоянно сидел в гостиной, ты чем-то его отпугнула. Но в целом Фаркуар стал бы лучшим зятем. Кстати, слышала новость, что Донн собирается жениться? Перед самым отъездом из Лондона мне об этом рассказал один знающий человек. На седьмой дочери некоего сэра Томаса Кэмпбелла. У невесты за душой ни пенни: папаша проигрался в пух и прах и вынужден скрываться за границей. Но если Донн что-то задумал, то не остановится ни перед какими препятствиями. Говорят, любовь с первого взгляда. Кажется, еще месяц назад он не подозревал о ее существовании.

– Нет! Нам ничего об этом не известно, – ответила Джемайма и добавила, выходя из комнаты, чтобы остаться наедине с гулко бившимся сердцем, как всегда случалось, когда приходилось слышать произнесенные рядом имена Руфи и мистера Фаркуара: – Расскажи отцу, ему будет интересно.

Мистер Фаркуар вернулся домой за день до отъезда Ричарда, после чая зашел в дом Брэдшо и явно разочаровался, не застав там никого, кроме членов семьи. Всякий раз, стоило двери открыться, он с надеждой оглядывался.

– Смотри, смотри! – обратился Ричард к сестре. – Я хотел, чтобы он зашел сегодня и избавил меня от прощальной проповеди отца насчет опасностей света (как будто не знаю об этом больше него), поэтому использовал простой прием: сказал, что мы будем в семейном кругу, за исключением миссис Денбай. Смотри, как он ее ждет!

Джемайма смотрела, видела и понимала. Поняла она и то, почему несколько пакетов были аккуратно отложены в сторону – отдельно от швейцарских игрушек и ювелирных украшений, посредством которых мистер Фаркуар доказал, что во время путешествия никого не забыл. К концу вечера она ясно осознала, что израненное сердце не разучилось ревновать. В то же время брат не пропускал ни единого взгляда или слова со стороны мистера Фаркуара, которое можно было бы отнести к Руфи. На все он обращал внимание сестры, не подозревая, какую боль причиняет, а лишь стараясь доказать собственную необыкновенную проницательность. В конце концов Джемайма потеряла терпение и ушла из гостиной в классную, где ставни не были закрыты, потому что окна выходили в сад, настежь распахнула одно и впустила свежий воздух, чтобы охладил пылавшие щеки. Светлый лик луны то и дело затмевали стремительно летевшие тучи, отчего все вокруг казалось нереальным: то сияло в ярком свете, то дрожало и трепетало в тени. Сердечная боль притупила сознание. Склонив голову на сложенные на подоконнике руки, Джемайма устало подумала, что земля бесцельно, хаотично движется в небесах, где все кажется единым клубком туч. Это был кошмар наяву – к счастью, прерванный появлением брата.

– Ты, оказывается, здесь? Повсюду искал. Хотел попросить у тебя на несколько недель денег в долг.

– Сколько тебе нужно? – безжизненным голосом уточнила Джемайма.

– Ну, сама понимаешь: чем больше, тем лучше. И все же буду рад любой сумме, потому что чертовски поиздержался.

Когда Джемайма вернулась со своими небольшими сбережениями, даже эгоистичного, беспечного Ричарда поразила особенно заметная при свече бледность.

– Послушай, Майми, не опускай руки. На твоем месте я бы поборолся с этой миссис Денбай. Как только вернусь в Лондон, сразу куплю и отправлю шляпку. И стану поддерживать каждый твой шаг.

Джемайме казалось странным и в то же время естественным в беспорядочном мире, что именно брат, с которым она никогда не откровенничала и на чью помощь никогда не рассчитывала, единственным в семье разгадал тайну ее любви. При этом мысль промелькнула и испарилась так же быстро, как испарялось все, что непосредственно не касалось его собственных интересов.

Ночь, бессонная ночь до такой степени наполнилась мучительными образами, что Джемайма с трудом дождалась наступления дня, а когда пришел день с мрачной реальностью, быстро устала и начала мечтать об одиночестве ночи. На следующей неделе ей приходилось прилагать усилие, чтобы не слышать об очевидной привязанности мистера Фаркуара к Руфи. Даже матушка говорила об этом как о свершившемся факте и пыталась представить, как отнесется к известию мистер Брэдшо, поскольку одобрение или неодобрение мужа всегда служило для нее ориентиром.

– О, милостивый Господи! – молилась Джемайма в ночной тишине. – Это невыносимо! Моя жизнь, моя любовь, сама моя сущность теряются во времени и в вечности, а с другой стороны присутствует всепрощающее милосердие. Если бы Руфь не была такой, как есть, если бы проявила хотя бы тень торжества, хотя бы каплю сознания своей победы, если бы сделала что-то ради завоевания драгоценного сердца, то я немедленно нарушила бы свой обет и высказала ей всю правду – наедине, – хотя уже в следующий миг глубоко бы раскаялась. Искушение непреодолимо. Господи! Где твой мир, в который я безусловно верила в детстве, о котором говорят и сейчас, словно он смиряет житейские бури и не нуждается в поиске, причем с кровавыми слезами!

Ответа на пылкий молитвенный призыв не последовало, хотя Джемайма почти верила, что получит знак свыше. Только безмолвная ночь медленно сменялась столь же молчаливым рассветом.

В конце августа стояла великолепная погода. Вечера были так же наполнены сиянием, как и дни, повсюду, кроме низких прибрежных лугов, где туманы соединяли небо и землю в единое целое. Не сознавая забот и тревог близких, Мери и Элизабет наслаждались красотой позднего лета, находили прелесть даже в признаках увядания и мечтали отправиться в экспедицию на холмы, пока осенние бури не нарушили блаженного спокойствия природы. Разрешение было получено на следующую среду – полусвободный день. Девочкам удалось уговорить матушку на целый выходной, но отец не захотел даже слышать о таких послаблениях. Миссис Брэдшо предложила пораньше пообедать, но девочки отказались. Зачем нужна экспедиция, если не устроить пикник? Все вынутое из корзинки и съеденное на свежем воздухе покажется в сто раз вкуснее самой дорогой еды дома, поэтому корзинки были тщательно упакованы под бесконечные причитания миссис Брэдшо по поводу опасности сидения на сырой земле. Идти собрались вчетвером: Мери, Элизабет, Руфь и Леонард. Джемайма отказалась составить компанию, хотя в глубине души разделяла радость сестер, вспоминая, как в детстве сама с нетерпением ждала таких удивительных прогулок. Увы, они тоже вырастут и познают страдания, а пока пусть наслаждаются жизнью и не задумываются о судьбе.

Утро выдалось ясным и сияющим. Как кто-то сказал, облаков оказалось достаточно, чтобы легкими тенями пролетать над золотистыми полями и украшать долину. Выход назначили на двенадцать, когда закончатся уроки: Леонарда – с мистером Бенсоном, и девочек с учителями. Руфь сняла шляпку, с обычной аккуратностью сложила шаль и убрала вещи в угол комнаты, чтобы забрать перед выходом. Утренняя работа шла своим чередом, и она старалась не думать об удовольствии, которого всегда ожидала от долгой пешей прогулки. Впрочем, это не мешало проявлять достаточного сочувствия, чтобы девочки то и дело выражали свою любовь. Все вокруг казалось им прекрасным, начиная с дрожавшей тени листьев девичьего винограда на стене и заканчивая каплями еще не высохшей на паутине росы. Часы пробили одиннадцать. Учитель латыни закончил урок и ушел, по дороге вспоминая сияювшие лица учениц и раздумывая о том, что только дети могут получать удовольствие от чтения и перевода античных текстов.

– Давайте постараемся следующий час провести спокойно, – предложила Руфь.

Мери крепко обняла ее и поцеловала.

Девочки занялись рукоделием, а миссис Денбай начала читать вслух. В комнату врывался солнечный свет, и время от времени все трое посматривали друг на друга в счастливом предвкушении.

Джемайма вошла якобы за книгой, но на самом деле в очередном приступе того неистребимого беспокойства, которое овладело ею после возвращения мистера Фаркуара. Она остановилась в алькове перед книжным шкафом и принялась медленно, лениво разглядывать корешки в надежде что-нибудь выбрать. В присутствии мисс Брэдшо голос Руфи утратил безмятежность, а взгляд стал темнее и тревожнее. Она пыталась решить, можно ли пригласить Джемайму присоединиться к экспедиции. Еще полтора года назад такой вопрос даже не возник бы, она просто уговорила бы подругу, но сейчас побоялась даже предположить. Каждое слово или действие воспринималось неправильно и обостряло как прежнюю антипатию, так и новое презрение со стороны мисс Брэдшо. Вот в такую минуту в классную комнату и вошел хозяин. Его появление – да и вообще присутствие дома в неурочный час – показалось настолько неожиданным, что чтение сразу прекратилось. Все четверо взглянули на него вопросительно, словно ожидая объяснений.

Лицо мистера Брэдшо потемнело от волнения.

– Мери и Элизабет, немедленно выйдите из комнаты. Не медлите, не собирайте вещи, просто уйдите! – приказал отец дрожавшим от гнева голосом, и дочери подчинились без единого слова.

Закрывшее солнце облако погрузило недавно радостную комнату в холодный мрак, однако тут же выровняло освещение и открыло взгляду фигуру Джемаймы.

– Ты тоже немедленно выйди! – приказал отец.

– Но почему, папа? – спросила девушка со странным для нее самой упрямством, вызванным кипевшей под неподвижной оболочкой жизнью и находившей выход в сопротивлении мрачной страстью.

Не сделав ни шага, она лишь обернулась, чтобы посмотреть на отца и на Руфь, которая стояла, трепеща от страха перед пропастью. Ни спокойная чистая жизнь, ни глубокое молчание не могли стереть прошлого даже в душе. Давний грех не утонул в морской пучине, но в эту минуту, когда водная гладь казалась безмятежной и бескрайней, он восстал во всем черном ужасе и посмотрел в лицо пустыми глазницами. Кровь прилила к голове и создала в ушах шум кипящей воды, отчего первые слова мистера Брэдшо не проникли в сознание. Впрочем, понять его было нелегко: в припадке гнева он говорил невнятно и резко. Но ей и не нужно было ничего слышать, она и так все знала. Руфь осталась стоять в той же позе, в которой встретила хозяина, бессловесная и беспомощная. Когда способность слышать вернулась (как будто звуки приблизились и стали более отчетливыми), мистер Брэдшо говорил:

– Если существует на свете грех, который я презираю и ненавижу всей душой, то это распутство. Оно включает все остальные грехи. Вы явились к нам лживо и лицемерно, обманув всех. Верю, что Бенсон не знал правды. Ради него самого хочу верить. А если он допустил вас в мой дом обманом, то благодеяние за счет других дорого ему обойдется. Вы… Весь Эклстон только и делает, что обсуждает ваш разврат!

Мистер Брэдшо задыхался от возмущения. Руфь стояла молча и неподвижно. Голова ее поникла, глаза наполовину прикрылись дрожавшими веками, руки тяжело и безвольно повисли вдоль тела. Наконец она собралась с силами и с трудом, едва слышно пролепетала:

– Я была очень молода.

– Тем больше позора, тем глубже вина! – воскликнул мистер Брэдшо, словно обрадовавшись, что та, которая так долго не решалась возразить, отважилась сопротивляться. Но здесь, к его огромному удивлению (ибо в праведном гневе он совсем забыл о присутствии дочери), Джемайма вышла из алькова и окликнула:

– Папа!

– Молчи, Джемайма! С каждым днем ты становишься все более дерзкой и непослушной. Теперь знаю, кого за это благодарить. Когда в моем доме прижилась порочная женщина, стало возможно любое зло, любое растление, любое разрушение…

– Папа!

– Ни слова больше! Если в своей непокорности желаешь слушать то, что приличной молодой леди знать не положено, то замолчишь по моему повелению. Единственная польза для тебя – это предупреждение. Посмотри на эту женщину, – он ткнул пальцем в Руфь, а та, с каждой секундой все больше бледнея, лишь еще ниже склонила голову, как будто движение могло избавить от безжалостного указания. – Посмотри на эту женщину, падшую задолго до твоего возраста. Долгие годы она лицемерила! Если когда-нибудь ты или кто-то еще из моих детей испытывал к ней симпатию, немедленно стряхните ее с себя, как святой Павел стряхнул змею! Стряхните в огонь!

Задохнувшись, мистер Брэдшо умолк. Тяжело дыша, Джемайма подошла к бледной как мел Руфи, сжала ее безжизненно висевшую ладонь так крепко, что синяк сохранился на несколько дней, и заговорила вопреки отцовской воле:

– Послушайте, папа, вы не сможете заставить меня молчать. Я ненавидела ее всей душой – да простит меня Господь! – но теперь готова защитить. Я ненавидела ее, а потом ненависть переросла в презрение, но сейчас нет и презрения, дорогая Руфь.

Последние слова прозвучали с бесконечной нежностью вопреки яростному взгляду и требовательному жесту отца.

– Так вот, папа: то, о чем вы узнали только что, мне известно давно, чуть ли не год назад. Время тянется так медленно! Я в ужасе отпрянула и могла бы заговорить уже тогда, если бы не побоялась, что делаю это не из благих побуждений, а чтобы удовлетворить собственное ревнивое сердце. Да, отец, чтобы доказать свое право на защиту, готова признаться, что сгорала от ревности. Один человек… о, отец, не заставляйте говорить все! – Джемайма покраснела еще гуще, но умолкла всего на миг, не больше. – Я следила за Руфью глазами дикого зверя. Если бы заметила малейшее нарушение в исполнении долга, тень неправды в словах или действиях, если бы женский инстинкт увидел крошечное затмение чистоты в мыслях, словах или взглядах, то прежняя ненависть вспыхнула бы с силой адского огня! Презрение переросло бы в отвращение – вместо жалости, вновь зарождающейся любви и глубокого уважения. Вот, отец, мое свидетельство!

– Я скажу, чего стоит твоя защита, – тихо заговорил мистер Брэдшо, давая гневу возможность вскипеть. – Она лишь доказывает, насколько глубоко в моем доме укоренился принесенный этой распутницей грех. Эта женщина явилась к нам с невинным видом и умело, искусно раскинула сети. Она превратила истинное в ложное, а ложное в истинное, научила вас сомневаться в существовании в мире порока и смотреть на порок как на добродетель, подвела к краю глубокой пропасти, дожидаясь первой возможности столкнуть вниз. А я ей поверил! Поверил и приютил!

– Я поступила очень плохо, – пробормотала Руфь, но так тихо, что, подстегивая себя, мистер Брэдшо не услышал ее слов.

– Я встретил и приютил ее. Обманулся настолько, что позволил ублюдку… не могу даже думать о нем!

При столь грубом упоминании Леонарда Руфь впервые с начала экзекуции подняла глаза. Зрачки расширились словно в ожидании новой агонии. Выражение такого же бесконечного ужаса мне приходилось видеть в глазах несчастного бессловесного животного и лишь пару раз на лицах людей. Молю Бога, чтобы больше никогда его не встретить! Джемайма почувствовала, как рука, которую сжимала, пытается освободиться. Сплетя пальцы, Руфь вытянула руки перед собой и немного откинула голову. Поза ее свидетельствовала о глубочайшем страдании.

Мистер Брэдшо продолжал:

– Это порождение зла и позора втерлось в доверие к моим невинным детям! Надеюсь, они не приняли скверну.

– Нестерпимо! Нестерпимо! – слабым голосом проговорила Руфь.

– Нестерпимо! – презрительно повторил мистер Брэдшо. – Нет, мадам, придется стерпеть. Полагаете, ваше дитя сможет избежать тяжких последствий своего рождения? Надеетесь уберечь его от унизительных издевательств? Верите, что он и впредь сможет равняться с другими мальчиками, не запятнанными грязью грешного появления на свет? Каждый житель Эклстона узнает, кто он такой. Неужели считаете, что кто-то удержится от порицания? Тоже мне – «нестерпимо»! Прежде чем грешить, следовало задуматься, сможете ли вынести последствия греха, представить, как глубоко ваш отпрыск погрязнет в презрении – так, что единственным избавлением для него станет смерть из-за собственной матери.

И здесь Руфь заговорила, мгновенно превратившись в загнанное в ловушку дикое животное:

– Прошу Господа защитить моего ребенка от такой судьбы. Молю его помочь мне. Я – мать, а потому взываю к Божьей помощи в том, чтобы сохранить сына в его милостивой заботе и воспитать в страхе Божьем. Пусть весь позор падет на меня: я заслужила кару, – но он… он невинен и добродетелен.

Руфь схватила шаль и трясшимися пальцами завязала ленты шляпки. Что, если Леонард узнал о позоре от чужих людей? Как потрясение повлияло на сознание? Надо немедленно его увидеть, встретить взгляд, понять, не отвернулся ли он от нее. Сердце могло ожесточиться от унизительных насмешек.

Джемайма стояла молча, охваченная глубочайшей жалостью. Горе оказалось превыше ее сил. Несколькими легкими движениями она расправила складки на платье Руфи. Та не заметила, зато мистер Брэдшо вновь вышел из себя, грубо схватил гувернантку за плечи и вытолкнул из комнаты. Из коридора, а потом с лестницы донеслись ее отчаянные рыдания. Увы, горе жертвы лишь обострило мстительную ненависть палача. Распахнув входную дверь, мистер Брэдшо процедил сквозь зубы:

– Если вы или ваш ублюдок вновь оскверните мой дом, выдворю с полицией!

Если бы он видел лицо Руфи, то ни за что не произнес бы последних слов.

Глава 27

В готовности принять правду

Пока Руфь брела по знакомым улицам, каждый звук и каждую картину она воспринимала по-новому. Казалось, все вокруг кричит о позоре сына. Она шла, низко склонив голову и сгорая от страха, что, прежде чем вернется к своему мальчику, ему уже расскажут, кто она такая и что его ждет. Страх был диким и неразумным, однако впился в душу так крепко, как будто имел веское основание. Нашептанный миссис Пирсон и подтвержденный рядом мелких обстоятельств секрет действительно быстро распространился по городу задолго до того, как достиг ушей мистера Брэдшо.

В ту минуту, когда Руфь подошла к дому, дверь открылась и на улицу вышел Леонард – в ожидании чудесного дня счастливый и сиявший, как ясное летнее утро. На нем был новый костюм, который с гордой любовью она ему сшила. Шею украшала синяя лента, которую Руфь специально приготовила, с улыбкой ожидая увидеть, как замечательно синий цвет оттенит смуглую кожу. Она тут же схватила сына за руку и без единого слова повернула к дому. Выражение лица матери, резкое движение, молчание испугали мальчика, но он не остановился, не спросил, что случилось. Открыв дверь, Руфь хрипло произнесла одно-единственное слово: «Наверх» – и повела в свою комнату. Заперев дверь, поставила сына перед собой, положила руки ему на плечи и с невыразимым страданием заглянула в глаза. И вот, наконец, она попыталась заговорить. Попытка стоила невероятного, доходившего почти до конвульсий физического усилия, но речь не поддавалась. Лишь заметив на лице мальчика выражение ужаса, Руфь обрела голос. Больше того, ужас изменил слова, которые она собиралась произнести. Она обняла сына, привлекла к себе и спрятала лицо на его плече.

– Ах, мой бедный, бедный мальчик! Лучше бы я умерла! Умерла в невинном девичестве!

– Мама, мама! – заплакал Леонард. – Что случилось? Почему ты выглядишь такой больной и несчастной? Почему называешь бедным мальчиком? Разве мы не пойдем на холмы? Я не расстроюсь, мамочка, только прошу: не дыши так тяжело и не дрожи. Может быть, ты заболела? Давай позову тетушку Фейт!

Руфь встала, поправила упавшие на лицо волосы и, задумчиво посмотрев на сына, попросила:

– Поцелуй меня, мой милый Лео, поцелуй так, как прежде!

Мальчик бросился в объятия к матери, изо всех сил прижался к ней, и детские нежные губки коснулись ее губ, словно в последнем поцелуе.

– Лео! – Руфь чуть отстранила сына и приготовилась в едином порыве высказать все и сразу. – Послушай меня внимательно.

Мальчик стоял неподвижно и едва дышал, испуганно глядя в лицо матери.

По дороге из дома мистера Брэдшо Руфь в отчаянии решила назвать себя тем самым грубым, унизительным словом, которым назвали бы ее другие: пусть сын услышит оскорбление в адрес матери из ее собственных уст, но его присутствие – а он, несмотря на все несчастья, по-прежнему оставался для нее чистым и святым созданием – внезапно отрезвило и успокоило. Оказалось, что нелегко найти правильные, достойные слова, чтобы открыть ту правду, которую ему предстояло узнать в первую очередь от нее.

– Лео, милый, я, когда была очень молодой, совершила плохой поступок. Думаю, что Бог, которому все известно, осудит не так строго, как люди. Но я очень согрешила – таким образом, который ты пока не можешь понять. – Она увидела на щеках сына румянец – первый признак того стыда, который останется с ним на всю жизнь. – Люди такие грехи никогда не забывают и никогда не прощают. Скоро услышишь, как меня называют самыми плохими, жестокими, грязными словами – сегодня их услышала я. И тебе придется принять их со смирением, ибо в них есть правда. Не позволяй сыновней любви убедить себя в том, что я была права… О чем это я? – внезапно спросила себя Руфь, на миг забыв обо всем, что только что сказала и еще собиралась сказать.

Увидев на лице сына выражение недоумения, стыда и негодования, она продолжила торопливо, словно опасаясь, что закончить не хватит сил:

– И это, Леонард, далеко не все. Самое главное наказание еще впереди: мне предстоит увидеть, как ты страдаешь от моего прегрешения. Да, милый! О тебе, ни в чем не повинном ребенке, люди будут говорить постыдные слова, так же как и обо мне, виновной. Будут безжалостно твердить, что до твоего рождения мать не была замужем…

– Не была замужем? Значит, ты не вдова? – ошеломленно спросил мальчик, только сейчас осознав истинное положение вещей.

– Нет! Да простит меня Господь и поможет! – воскликнула Руфь, уловив на лице сына тень презрения и почувствовав попытку освободиться из объятий. То и другое продолжалось лишь мгновение и тут же исчезло, однако Руфь стыдливо закрыла лицо ладонями и в отчаянии воскликнула: – О, почему же я не умерла в младенчестве, у материнской груди!

– Мама, – негромко позвал Леонард и робко положил ладошку на руку матери, но та отпрянула и зарыдала еще громче. Сын повторил громче и подошел ближе, хотя Руфь этого не заметила. – Дорогая мамочка, – назвал он ее тем ласковым словом, от которого старался отвыкнуть как от недостаточно мужественного. – Моя любимая, милая, хорошая мамочка! Я им не верю, не верю, не верю!

Мальчик расплакался, и Руфь крепко его обняла и принялась утешать, как маленького.

– Тише, Лео, тише, дитя мое! Я испугала тебя! Причинила боль! Да что же я за мать! – воскликнула она в горьком раскаянии.

– Нет, мама, – возразил сын, перестав плакать и серьезно, совсем по-взрослому взглянув на нее. – Ты всегда была и остаешься для меня лучшей на свете. Никому не поверю! Не поверю и расправлюсь с каждым, кто скажет про тебя плохо!

Ребенок решительно сжал кулачки, а Руфь проговорила самым нежным и печальным голосом:

– Не забывай, милый: все, что я сказала, правда.

Леонард крепко обнял матушку и спрятал лицо у нее на груди. Руфь чувствовала судорожное дыхание сына, но не находила слов утешения. О, лучше бы они оба умерли!

Мальчик, изнеможденный, застыл и лежал так тихо и неподвижно, что Руфь испугалась. Ей очень хотелось, чтобы сын что-нибудь сказал, но было страшно услышать первые слова. В порыве нежности она принялась целовать его волосы, лицо, даже одежду, не переставая что-то тихо и невнятно бормотать.

– Леонард, сынок, – наконец попросила Руфь. – Посмотри на меня! Подними голову!

Но мальчик только крепче прижимался к матери и продолжал прятать лицо.

– Дитя мое! – взмолилась матушка. – Что же я могу сказать или сделать? Если скажу не обращать внимания, то это будет неправдой. Я навлекла на тебя позор и несчастье – позор из-за меня, матери, но в глазах Господа ты не стал хуже. – Руфь заговорила так, как будто нашла единственно верные слова, способные принести силу, утешение и покой. – Помни об этом всегда. Помни, когда придет время испытаний. Люди будут оскорблять тебя за то, в чем нет твоей вины, но ищи помощи в милосердии и справедливости Божьей. И хотя мой грех сделает тебя отверженным среди людей… О, дитя мое! – Она почувствовала поцелуй, словно сын попытался молча утешить ее, и сочувствие дало силы продолжать. – Не забывай, мой хороший, что только собственный грех способен уронить тебя в глазах Всевышнего.

Руфь настолько ослабла, что почти разомкнула объятия. Сын в страхе взглянул на нее, принес стакан воды и плеснул в лицо, потом, испугавшись, что матушка умрет и оставит его одного, принялся называть ее самыми ласковыми именами и умолять открыть глаза.

Когда Руфь немного пришла в себя, сын помог ей добраться до кровати. Она лежала неподвижно, словно мертвая, и сама почти не сомневалась, что уже при смерти. Чтобы в последний раз увидеть сына, она с трудом открыла глаза и обнаружила Леонарда бледным, охваченным ужасом. Жалость заставила забыть о себе и сделать так, чтобы мальчик не увидел смерти, если конец действительно настал.

– Иди к тетушке Фейт! – прошептала Руфь. – Я устала и хочу спать.

Леонард медленно, неохотно поднялся. Она постаралась улыбнуться, чтобы последние минуты остались в памяти сына теплыми и светлыми, проводила взглядом до двери, увидела, как он в нерешительности остановился, вернулся и тихо, с тревогой спросил:

– Мамочка, а они будут говорить мне об… этом?

Руфь закрыла глаза, чтобы в них не отразилось вызванное вопросом безысходное, острое как нож отчаяние. Леонард задал вопрос с детским желанием избежать болезненных и таинственных тем, а не из возникшего так рано и так внезапно личного стыда, и она ответила:

– Нет. Можешь быть уверен, что об этом не заговорят.

Леонард ушел. Сейчас Руфь с благодарностью приняла бы утрату сознания. Небольшая речь отняла слишком много умственных, душевных и физических сил. Мистер и мисс Бенсон никогда не заговорят с мальчиком на тяжелую тему, но только в их доме он будет избавлен от того, чего уже научился бояться. В уме страдавшей матери промелькнули все формы позора и посрамления, способные затронуть любимого сына. С той минуты, когда встретила Леонарда возле дома, Руфь держала себя в руках, и вот сейчас наступила реакция. Его присутствие держало сознание в равновесии, а теперь явственно проявился обратный эффект. Несмотря на затмивший рассудок туман, в воспаленном уме мелькали всевозможные причудливые планы, искушая казавшимися разумными мелкими импульсивными действиями, вместо того чтобы предоставить покой и отдых. Постепенно все желания и стремления сконцентрировались в одной точке. Что она принесла и еще могла принести Леонарду, кроме вреда? Если вдруг пропадет, исчезнет из виду, удалится неизвестно куда, как будто умрет, то, может быть, жестокие сердца смягчатся и сжалятся над сыном – в то время как постоянное присутствие матери лишь обострит память о его рождении? Так Руфь рассуждала в горячечном бреду и строила планы.

Леонард бесшумно спустился, чтобы найти укромный уголок и спрятаться. В доме стояла полная тишина. Мисс Бенсон решила, что запланированная экспедиция состоялась, и представляла, как Руфь с сыном гуляют по залитым солнцем холмам. После очень раннего обеда она отправилась на чай к жене фермера, что жил в двух-трех милях от города. Мистер Бенсон планировал поехать вместе с ней, однако получил от мистера Брэдшо записку с особенно властным распоряжением явиться для беседы и изменил намерение. Салли занималась уборкой в кухне и производила такой шум, что он мог бы сравниться с работой конюха в конюшне. Леонард вошел в гостиную и спрятался за старомодным диваном, намереваясь с детским самозабвением излить горе в слезах.

Мистера Бенсона проводили в личный кабинет мистера Брэдшо. Хозяин мерил комнату быстрыми шагами, так что сомнений в возбужденном, гневном состоянии не оставалось.

– Присаживайтесь, сэр! – не столько пригласил, сколько приказал он гостю, кивком указав на стул.

Мистер Бенсон сел, а сам мистер Брэдшо еще несколько минут продолжал молча ходить, потом, наконец, остановился прямо перед пастором и голосом, которому тщетно пытался придать спокойствие, с пылавшим от сознания собственных ошибок лицом (а ошибки были настоящими и нешуточными), заговорил:

– Мистер Бенсон, я пригласил вас, чтобы спросить – хотя разгневан одним лишь предположением, – была ли вам известна правда о женщине, что живет под вашей крышей. Заранее прошу прощения, если вы пребываете в неведении, как и я сам еще вчера.

Ответа не последовало. Мистер Бенсон сидел, уставившись в пол, не задавая вопросов, не проявляя интереса или недовольства. Мистер Брэдшо внимательно посмотрел на гостя и даже в гневе топнул, однако едва собрался заговорить, как мистер Бенсон поднялся – маленький, тщедушный, горбатый старик перед нависавшим над ним крепким, полным сил мужчиной – и простер руку, как будто пытаясь отвести возможные возражения:

– Выслушайте меня, сэр! Никакие обвинения не заденут меня больнее собственной совести. Ни одно обличение словом или делом не сравнится с многолетним самобичеванием за участие в обмане, пусть и с благой целью…

– С благой целью? Что же дальше?

Обжигающее презрение, с которым мистер Брэдшо произнес эти слова, удивило его самого силой осуждения, но мистер Бенсон поднял печальные глаза и веско повторил:

– С благой целью. Цель вовсе не заключалась в том, как вы можете предположить, чтобы устроить Руфь в вашу семью или дать возможность зарабатывать на жизнь. Мы с сестрой охотно поделились бы тем, что имеем. Так и планировали поначалу – если не на долгое время, то хотя бы до тех пор, пока не поправится ее здоровье. А то, что я предложил – или согласился с предложением – изменить ей имя и принять положение вдовы, объясняется честным желанием поместить Руфь в условия, способствующие искуплению вины. Вам, сэр, наверняка известно, как жестоко относится мир к подобным грешницам. Но оправданием ей может служить то, что она была слишком молода, почти ребенок.

– Ошибаетесь, сэр. У меня не так много знакомых среди грешниц, чтобы понять, как к ним относится мир. Но, насколько могу судить по тому, что вижу, они пользуются тем снисхождением, какого заслуживают. А если даже это не так – знаю, что есть немало сентиментальных мыслителей, озабоченных преступниками, – то почему бы вам не заняться одним из таких, чтобы отмыть африканца добела? Зачем понадобилось меня обманывать? Зачем понадобилось внедрять свою протеже именно в мой дом? Почему мои невинные дети должны страдать от развращенности? Хочу знать, – здесь мистер Брэдшо снова сердито топнул, – как вы посмели явиться сюда, где вас считали носителем религии, с ложью на устах? Как решились выбрать именно меня для обмана, сделав посмешищем всего города как человека, принявшего в качестве гувернантки своих дочерей женщину легкого поведения?

– Признаю обман неправильным и безбожным.

– Да, теперь, когда обман раскрылся, вы можете признать все что угодно, но чести это не прибавляет.

– Сэр, я не ищу чести и стыжусь своего поступка, но не я вас выбрал. Вы сами обратились с предложением, чтобы Руфь поступила в ваш дом гувернанткой.

– О!

– Искушение оказалось слишком велико… нет, не так: искушение оказалось сильнее, чем я смог вынести. Оно открывало путь к правильной жизни.

– Не заставляйте меня выслушивать ложные рассуждения! – вспыхнул мистер Брэдшо. – Невыносимо! Как можно такое говорить, когда правильная жизнь заключалась в растлении моих невинных девочек?

– Господу известно, что если бы я подозревал об опасности растления, то скорее бы умер, чем позволил Руфи вступить в вашу семью. Верите мне, мистер Брэдшо? – проникновенно спросил пастор.

– Позвольте мне в будущем ставить ваши слова под сомнение, – холодно, презрительно заявил мистер Брэдшо.

– Что же, я это заслужил, – ответил мистер Бенсон и продолжил после мгновенной паузы: – И все же стану говорить не о себе, а о Руфи. Несомненно, сэр, цель моего поступка была благой, хотя средство оказалось ложным. Понимаю и чувствую это значительно острее вас. Но вы не можете утверждать, что ваши дети пострадали от общения с ней. Целый год, если не больше, мы втроем пристально следили за подопечной, видели недостатки – они есть у каждого, – а бедная Руфь совершала лишь небольшие ошибки, что вполне простительно. Мы не заметили ни единого признака развращенного ума, ни тени дерзости или развязности, ни намека на отсутствие совести. Она, как и казалось, была совсем юной девушкой, сбившейся с пути, не успев узнать жизнь.

– Полагаю, даже самые распутные женщины когда-то были невинными, – с бесконечным презрением вставил мистер Брэдшо.

– О, сэр! Руфь вовсе не была распутной, и вам это хорошо известно, поскольку на протяжении нескольких лет вы видели ее изо дня в день.

В ожидании ответа мистер Бенсон едва дышал. Самообладание его покинуло.

– Да, я видел ее ежедневно, но не знал. А если бы знал, то должен был бы знать и то, что она падшая женщина и не имеет права переступать порог моего дома, а тем более учить моих чистых детей.

– Теперь молю Господа дать силу убедительно высказать то, что считаю его истиной, – возразил пастор. – Не каждая падшая женщина распутна. Многие – сколько именно, Судный день покажет тем, кто оставил на земле бедные, несчастные, больные сердца, – мечтают о пути к добродетели, о помощи, немыслимой со стороны людей, о той нежной, милостивой помощи, которую Иисус Христос оказал Марии Магдалине.

Святой отец едва не задохнулся от наплыва чувств.

– Ну-ну, мистер Бенсон! Достаточно этих болезненных рассуждений. Мир давно решил, как обращаться с такими женщинами. Можете не сомневаться, что на свете так много житейской мудрости, что в итоге мир оказывается прав. Ни одна особа из ей подобных не способна безнаказанно в него проникнуть, если не опустится до лицемерия и обмана.

– Готов противостоять с Христом всему миру, – торжественно провозгласил мистер Бенсон, не обратив внимания на скрытый намек на самого себя. – К чему привели мирские нравы? Можем ли мы стать хуже, чем уже есть?

– Попрошу говорить только от своего имени.

– Разве не настало время изменить наш образ мысли и действий? Готов свидетельствовать перед Господом, что каждая согрешившая женщина должна получить шанс на раскаяние и возрождение, причем не с позиций высокомерия и презрения, а в духе святого Христа.

– Например, обманом проникнув в дом друга.

– Не пытаюсь оспаривать историю Руфи и уже признал собственную неправоту, да и вообще ничего не оспариваю. Просто отстаиваю твердое убеждение, что Богу вряд ли угодно, чтобы мы считали его создания безнадежными и втаптывали в грязь. Богу угодно, чтобы падшие женщины считались существами с разбитыми сердцами, а потому достойными помощи, а не отвержения. Если такова Господня воля, то так и свершится. Он откроет путь.

– Я придал бы вашим словам по этому поводу больше значения, если бы мог уважать ваше поведение в других ситуациях. А пока вижу перед собой человека, считающего ложь правдой, не намерен принимать его мнение относительно морали и не могу впредь считать его представителем и выразителем воли Господа. Думаю, вы поняли, что я имею в виду. Больше не намерен посещать вашу часовню.

Даже если мистер Бенсон надеялся убедить упрямого собеседника в том, что признал вину в попустительстве и обмане, когда позволил Руфи переступить порог добродетельного дома, то последнее заявление категорически пресекло попытку. Он лишь молча поклонился, повернулся и ушел. Мистер Брэдшо вежливо проводил посетителя до двери. Пастор остро переживал разрыв связи, о котором ему только что сообщили. За долгие годы общения он принял от джентльмена множество унижений, однако они не затрагивали его смиренного нрава точно так же, как капли воды не затрагивают оперения птиц. Сейчас вспоминались только многочисленные проявления доброты (хвастовство забылось), приятные вечера, дети, которых отец любил больше, чем осознавал до этого момента, молодые люди, о которых постоянно заботился. Когда мистер Брэдшо впервые пришел в часовню, оба пребывали в рассвете лет и сил, а потом вместе состарились. Пастор никогда так искренне не считал мистера Брэдшо давним другом, как сейчас, когда их отношения прервались.

С тяжелым сердцем мистер Бенсон открыл дверь своего дома, сразу прошел в кабинет и сел за письменный стол, чтобы привести мысли в порядок.

Он не знал, как долго просидел неподвижно, в полном одиночестве, вспоминая жизнь и раскаиваясь в грехах. Из глубокой задумчивости его вывел необычный звук. Медленные тяжелые шаги направлялись к выходу, то и дело прерываясь глубокими вздохами.

Когда мистер Бенсон вышел из кабинета, рука Руфи уже лежала на задвижке. Лицо было бледным до белизны, однако на щеках пылали красные пятна. Ввалившиеся глаза лихорадочно блестели.

– Руфь! – воскликнул мистер Бенсон.

Она пошевелила губами, но пересохшее горло не позволило ничего сказать.

– Куда вы собрались? – спросил пастор, поскольку Руфь оделась для выхода, но дрожала так, что было ясно: не сможет сделать даже несколько шагов.

Она замерла, взглянула на него сухими блестящими глазами и наконец едва слышно ответила:

– В Хелмсби. Поеду в Хелмсби.

– Хелмсби! Бедная девочка! Да смилостивится над вами Господь! – Мистер Бенсон видел, что она не понимает, что говорит. – Где находится этот Хелмсби?

– Не знаю. Кажется, в Линкольншире.

– Но почему решили отправиться именно туда?

– Тише! Он спит! – попросила Руфь, как только пастор невольно заговорил громче.

– Кто спит?

– Тот бедный маленький мальчик.

Она опять задрожала и заплакала, и мистер Бенсон распорядился, увлекая Руфь в кабинет:

– Идите сюда! Присядьте в это кресло. Я скоро вернусь.

Мистер Бенсон попытался найти сестру, но та еще не вернулась, и тогда он обратился к Салли, которая все так же вдохновенно возилась на кухне.

– Как давно Руфь вернулась домой?

– Руфь! Как утром ушла, так и не возвращалась. Они с Леонардом куда-то отправились вместе с девочками Брэдшо.

– Значит, она не обедала?

– Здесь во всяком случае нет, а насчет других мест сказать не могу.

– А где Леонард?

– Откуда мне знать? Думаю, там же, где и его матушка, а мне хватает своих дел, за другими следить некогда.

Она сердито продолжила уборку, а мистер Бенсон, немного помолчав, заговорил снова:

– Салли, хотелось бы выпить чаю. Приготовь, пожалуйста, как можно скорее. И еще тост. Вернусь через десять минут.

Услышав в голосе что-то необычное, служанка впервые взглянула на господина.

– Что это такое с вами? Почему выглядите таким мрачным и серым? Уверена, что измучились, занимаясь какой-то ерундой! Как я надеялась, что с возрастом поумнеете! Конечно, сейчас же приготовлю чай!

Оставив тираду без ответа, мистер Бенсон пошел искать Леонарда в надежде, что присутствие сына вернет матери самообладание. Открыл дверь в гостиную, заглянул, никого не увидел, но в следующее мгновение услышал глубокий судорожный вздох, пошел на звук и увидел крепко спавшего на полу мальчика. Лицо его распухло от бурных рыданий.

«Бедное дитя! Вот о чем она говорила, – подумал мистер Бенсон. – Он уже тоже получил свою порцию горя. Нет! Не надо его будить!»

В кабинет он вернулся один. Откинув голову и закрыв глаза, Руфь сидела там, куда ее посадили, но при появлении пастора тут же вскочила и проговорила в спешке:

– Надо идти!

– Нет, Руфь, не надо никуда идти. Не надо нас оставлять. Мы без вас не обойдемся: слишком глубоко любим.

– Любите меня! – задумчиво повторила она, и глаза ее медленно наполнились слезами.

Мистер Бенсон счел знак хорошим и осмелился продолжить:

– Да, Руфь. Вы сама это знаете. Возможно, сейчас сознание переполнено другими мыслями, но знаете, что мы вас любим и ничто не сможет убить нашу любовь. Даже не думайте о том, чтобы нас покинуть. Да и не подумали бы, если бы не тяжелое состояние.

– Вы знаете, что произошло? – тихим хриплым голосом спросила Руфь.

– Все знаю, – ответил мистер Бенсон. – Но для нас ничего не изменилось. С какой стати?

– Ах, неужели вы не поняли, что мой позор раскрыт? – разрыдавшись, воскликнула Руфь. – Теперь я должна покинуть вас и сына, чтобы избавить от стыда!

– Ни в коем случае! Покинуть Леонарда вы не имеете права. Да и куда пойдете?

– В Хелмсби. Сердце мое разбито, но я должна уйти ради сына. Уверена, что так нужно, – она неудержимо плакала, но мистер Бенсон верил, что слезы принесут облегчение разуму. – Да, сердце разбито, но мне нужно уйти.

– Посидите здесь еще немного, – попросил пастор и пошел на кухню, откуда вскоре вернулся с чашкой чая и тостом, не сказав Салли, кому предназначено легкое угощение. – Выпейте! – потребовал он таким тоном, каким ребенка заставляют принять лекарство. – И съешьте тост.

Руфь схватила чашку и лихорадочно осушила, однако первый же кусок тоста встал поперек горла.

– Не могу, – призналась она, послушно повторив попытку, но в итоге отложила хлеб. В голосе послышались прежние интонации, она вновь заговорила мягко и ровно, а не тем резким, пронзительным голосом, который звучал поначалу.

Мистер Бенсон сел рядом.

– Ну а теперь нам пора немного побеседовать. Хочу понять, в чем заключался ваш план. Где находится Хелмсби и почему вы решили ехать именно туда?

– Это то место, где жила моя матушка, – ответила Руфь. – Да, жила до того, как вышла замуж за отца. А ее везде очень любили. Вот я и подумала, что, может быть, ради ее памяти кто-нибудь даст мне работу. Собиралась сразу открыть правду, – потупив взор, добавила она, – но все же надеялась, что кто-нибудь сжалится. Готова делать что угодно, я многое умею. – Она внезапно подняла глаза. – Могу полоть грядки, если не захотят пустить в дом. Но, может, кто-нибудь ради матушки… О, милая, дорогая мама! Знаешь ли, где я и что я? – Руфь снова бурно разрыдалась.

Сердце мистера Бенсона разрывалось от жалости, но он заговорил властно и даже строго:

– Руфь! Ведите себя тихо и спокойно. Не могу выносить истерик. Выслушайте меня. Мысль о Хелмсби оказалась бы хорошей, если бы было правильно покинуть Эклстон, но не думаю, что это так. Уверен, что разлука с Леонардом ляжет на вашу совесть тяжким грехом. Вы не вправе разорвать ту связь, которой вас соединил Господь.

– Но ведь если я останусь здесь, все будут помнить о позоре его рождения, а если исчезну, смогут забыть…

– Или не смогут. Если уедете, мальчик опечалится и заболеет. А вы – та, кого Бог наградил даром утешения и нежным терпением в уходе, – бросите ребенка на чужих людей. Да, знаю! Но при всей нашей любви мы все-таки остаемся посторонними, особенно в сравнении с матерью. Мальчик может обратиться к греху, и тогда потребуется долготерпение и спокойное родительское участие. А где будете вы? Никакой ужас перед стыдом – не только своим, но даже его – не дает права отказаться от ответственности.

Мистер Бенсон внимательно наблюдал за Руфью и видел, что она начала поддаваться убеждению.

– К тому же прежде мы шли по ложному пути. Это моя вина, моя ошибка, мой грех: я должен был принять верное решение. А теперь давайте признаем правду и будем твердо ей следовать. Новой вины на вас нет, больше вам не в чем раскаиваться. Старайтесь оставаться смелой и стойкой. Ответ предстоит держать перед Богом, а не перед людьми. Позор от того, что мир узнает о вашем грехе, ничтожен по сравнению с испытанным во грехе стыдом. На том пути, по которому мы пошли, слишком боялись людей и совсем не боялись Бога. А теперь храбро смотрите вперед. Возможно, придется заняться самой низкой работой, даже ниже, чем прополка, – добавил мистер Бенсон с мягкой улыбкой, на которую потрясенная Руфь не смогла ответить. – Больше того, не исключено, что некоторое время придется подождать: поначалу никто не захочет воспользоваться вашими услугами. Все могут отвернуться и разговаривать сквозь зубы. Готовы ли принять такое обращение кротко, как справедливое и разумное наказание Господне? Не ощущая гнева и нетерпения – а время обязательно настанет, говорю это как слышавший Слово Божие – в ожидании того момента, когда он, очистив вас, словно огнем, проложит прямой путь? Дитя мое, Христос поведал нам о бесконечной милости Господа. Хватит ли вам веры, чтобы сохранить твердость и смело идти по дороге терпения и страданий?

До этого момента Руфь слушала молча, но прямой вопрос побудил ответить.

– Да! – произнесла она внятно. – Надеюсь и верю, что смогу остаться стойкой в отношении себя, так как согрешила. Но Леонард…

Она посмотрела на учителя.

– «Но Леонард», – повторил мистер Бенсон. – Да, это тяжело, Руфь. Признаю, что мир жесток к таким детям, как ваш сын.

Он задумался, подыскивая достойное утешение, и продолжил:

– Мир – это еще далеко не все. Точно так же доброе отношение окружающих не самое главное в жизни. Постарайтесь внушить эту истину Леонарду. Так или иначе, его жизнь все равно не превратится в единый солнечный день. Даже имея возможность, вы не осмелились бы сделать ее такой. Научите мальчика с христианским благородством принимать испытания. И это одно из них. Научите воспринимать жизнь в борьбе, разочарованиях и лишениях не как печальную и тяжкую участь, а как способ, данный героям воинства Христова для проявления непреклонной верности. Расскажите ребенку о невыносимо тернистом пути, пройденном его окровавленными ногами. Руфь, подумайте о жизни и жестокой смерти Спасителя и о его божественной вере. Ах, Руфь! Когда я вижу, кем вы способны, кем должны стать для сына, не могу представить, как могли до такой степени струсить, чтобы хоть на миг отказаться от посланного свыше труда! Но прежде все мы вели себя как трусы, – добавил мистер Бенсон, сурово осуждая собственный поступок. – Да поможет нам Господь впредь ничего не бояться!

Руфь сидела неподвижно, глядя в пол и словно о чем-то думая, потом, наконец, встала и проговорила, опираясь на стол, так как все еще дрожала от слабости:

– Мистер Бенсон! Честно постараюсь исполнить свой долг перед Леонардом… и перед Богом. Вот только опасаюсь, что в отношении Леонарда вера может ослабнуть.

– Попросите, и вера будет послана. Уверяю, способ испытанный.

Не в силах стоять, Руфь снова опустилась на стул. Наступило долгое молчание.

– Больше никогда не переступлю порог дома мистера Брэдшо, – проговорила она наконец, словно думая вслух.

– Никогда, – подтвердил мистер Бенсон.

– Но как же мне жить без денег? – добавила она быстро, решив, что собеседник не понимает ее тревоги.

– Вам наверняка известно, что, пока у нас с Фейт есть крыша над головой и пропитание, вы с Леонардом разделите с нами и то и другое.

– Знаю, давно знаю вашу необыкновенную доброту, – возразила Руфь. – Но так не должно быть.

– Сейчас только так и нужно, – авторитарно возразил пастор. – Не исключено, что появится другая работа, хотя может пройти некоторое время.

– Тише, – остановила его Руфь. – Мой сын там, в гостиной. Мне нужно к нему.

Но едва она встала, голова закружилась так, что тут же пришлось снова сесть.

– Оставайтесь здесь, – предложил мистер Бенсон, – а к нему пойду я.

Пастор удалился, а Руфь откинула голову на спинку кресла и тихо заплакала, однако в ее сердце опять зародилась надежда. Сквозь слезы проникли высокие мысли, которые вскоре перешли в молитву.

Леонард встретил мистера Бенсона полным жгучего стыда взглядом. Детское лицо, на котором еще недавно царила радость, сейчас выражало горе и тревогу. Сдавленный голос, с трудом произнесенные несколько слов, тогда как раньше речь лилась свободно и непринужденно, – все эти проявления свидетельствовали о горьком унижении на много лет вперед. Мистер Бенсон ни словом не обмолвился о трагическом происшествии, просто сказал, что Руфь отдыхает в тишине кабинета, потому что страдает головной болью, поторопил приготовления к чаю, в то время как Леонард сидел в большом кресле и бессмысленно смотрел по сторонам. Пастор постарался облегчить потрясение подсказанными добрым сердцем мягкими шутками, и вскоре на лице мальчика появилась слабая улыбка. Когда пришло время ложиться спать, мистер Бенсон велел подняться в спальню, хотя опасался, что Леонард уснет в слезах. И все же он хотел приучить мальчика покорно существовать в рамках домашних правил и не нарушать благодарного подчинения воле Всевышнего. С этого следовало начать новую жизнь, где должна править сила Божьего закона. Когда Леонард ушел, пастор тут же вернулся в кабинет и сообщил:

– Руфь! Мальчик только что поднялся в спальню.

Он не сомневался, что материнский инстинкт заставит ее немедленно собраться с силами и пойти к сыну. Несомненно, они смогут успокоить друг друга, а Бог даст обоим волю.

Только сейчас мистер Бенсон нашел время подумать о себе и вспомнить события дня. Выдавшиеся до возвращения сестры полчаса одиночества в кабинете принесли огромную пользу: впервые появилась возможность оценить случившееся с точки зрения важности и высшей значимости.

Мисс Фейт вернулась, нагруженная продуктами с фермы. Добрые хозяева довезли гостью до ворот дома в своей ветхой колымаге, но ей пришлось самой нести до двери тяжелый груз яиц, грибов и слив, так что, когда мистер Бенсон открыл дверь, она едва дышала.

– Ах, Торстен! Скорее возьми эту корзинку, не то уроню! Салли, это ты? Здесь сливы, которые нужно завтра же переработать, а в корзинке яйца цесарки.

Мистер Бенсон помог сестре отнести ценные подарки в кухню и облегчить душу данными Салли поручениями, но когда она вернулась в кабинет, чтобы поделиться с братом последними новостями, то застыла в испуге.

– Торстен, дорогой, что случилось? Болит спина?

Мистер Бенсон улыбнулся, чтобы успокоить ее, однако улыбка получилась бледной и вымученной.

– Нет, Фейт! Чувствую себя хорошо, но только глубоко расстроен и хочу поговорить, чтобы ты меня утешила.

Мисс Бенсон села, выпрямив спину и сложив руки на коленях, и приготовилась слушать.

– Не знаю, каким образом, но в городе стала известна истинная история Руфи.

– Ах, Торстен! – мгновенно побледнев, воскликнула сестра.

Оба немного помолчали, а потом она спросила:

– Мистер Брэдшо слышал?

– Да. Он призвал меня и все высказал.

– А Руфь уже знает, что правда открылась?

– Да. И Леонард тоже знает.

– Но откуда? Кто ему сказал?

– Понятия не имею: не задавал вопросов, – но не сомневаюсь, что мать.

– Очень жестоко с ее стороны, – заключила мисс Бенсон. При мысли об обрушившихся на дорогого мальчика страданиях в глазах ее полыхнула боль, а губы задрожали.

– А по-моему, она поступила мудро и вовсе не жестоко. Все равно он бы скоро узнал о существовании тайны, так что лучше уж услышать горестную весть от матери – спокойно и открыто, – чем от кого-то постороннего.

– Но как же она смогла такое рассказать спокойно? – возмущенно осведомилась мисс Бенсон.

– Ты права. Наверное, я употребил неточное слово. Конечно, рядом никого не было, да и вряд ли сейчас сами они смогут вспомнить, как новость была передана и принята.

Мисс Бенсон снова помолчала.

– Мистер Брэдшо очень рассердился?

– Да, невероятно, причем вполне справедливо. Совершив обман, я поступил крайне дурно.

– Нет! Уверена, что это не так! – решительно возразила Фейт. – Руфь получила несколько лет спокойной жизни, повзрослела, стала сильнее и умнее. Теперь она сможет вынести позор совсем не так мучительно, как вначале.

– И все равно я поступил плохо.

– Но ведь и я тоже приняла участие в обмане, не меньше тебя, и не считаю, что совершила ошибку. Уверена, что все сделала правильно, и при необходимости поступлю точно так же.

– Возможно, ложь во спасение не принесет тебе такого вреда, какой принесла мне.

– Глупости, Торстен! Не говори так мрачно. Уверена, что ты добродетелен, причем стал лучше, чем когда-либо.

– Неправда. В то состояние, которое ты назвала мрачным, я вверг себя посредством софистики, утверждавшей, что неверное правильно, и теперь мучаюсь, утратив чистый инстинкт совести. Прежде, поверив, что какое-то действие соответствует воле Божьей, я просто шел и совершал его или хотя бы пытался совершить, не задумываясь о последствиях, а теперь рассуждаю и взвешиваю, что случится, если поступлю определенным образом. Иду ощупью там, где раньше ясно видел. Ах, Фейт! Правда принесла мне такое огромное облегчение, что боюсь, не слишком ли слабо я сочувствую Руфи.

– Бедная Руфь! – вздохнула мисс Бенсон. – Но как бы там ни было, ложь пошла ей во спасение. Теперь уже незачем бояться, что она собьется с праведного пути.

– Всемогущество Господа не нуждается в наших грехах.

Оба снова помолчали.

– Но ты еще не рассказал о встрече с мистером Брэдшо, – заговорила мисс Бенсон.

– Трудно вспомнить точные слова, произнесенные в моменты столь сильного волнения. Он чрезвычайно разгневался. Обо мне сказал кое-что очень справедливое, о Руфи – невероятно жесткое, а напоследок заявил, что больше никогда не переступит порога часовни.

– Ох, Торстен! Неужели все настолько плохо?

– Да.

– Руфь знает все, что он сказал?

– Нет! С какой стати? Честно говоря, даже не знаю, догадывается ли, что он вообще со мной беседовал. Бедная девочка! Ей и без этого хватает страданий! Собиралась уехать, чтобы не навлечь позор и на нас. Я даже испугался, что она совсем не в себе. Мне так тебя не хватало, Фейт! Но я сделал все, что смог: поговорил с ней очень холодно и даже сурово, тогда как сердце обливалось кровью, не пытался сочувствовать, хотел придать силу. И все же без тебя было очень трудно.

– А я в это время так наслаждалась жизнью, что даже стыдно вспомнить. Доусоны были бесконечно добры, а день выдался чудесным. Где сейчас Руфь?

– С Леонардом. Сын – ее главная земная поддержка. Я решил, что рядом с ним ей будет легче. Но сейчас мальчик, должно быть, уже спит.

– Поднимусь к ней, – решила мисс Бенсон.

Руфь действительно сидела возле сына – охраняла его беспокойный сон. Увидев Фейт, она тут же встала и без слов крепко ее обняла, но мисс Бенсон, взглянув на нее, заметила:

– Тебе нужно поспать, Руфь! Выглядишь ужасно.

Поцеловав спавшего мальчика, она увела его опечаленную матушку, помогла ей раздеться и принесла чашку успокаивающего фиалкового чая. Впрочем, куда больше Руфь успокоили добрые слова и дела.

Глава 28

Взаимопонимание между влюбленными

Хорошо, что семейство Бенсон дружно и прочно укрепилось в терпении, так как скоро события невероятно усложнились и обострились.

Каждый вечер мистер и мисс Бенсон думали, что худшее уже позади, но новый день приносил еще более суровые испытания. Не встретившись со всеми знакомыми, они не могли предположить, насколько изменится к ним отношение. В ряде случаев общение практически прекращалось, отчего мисс Бенсон искренне негодовала, поскольку принимала отчуждение значительно острее брата. Его главным огорчением стал разрыв с семейством Брэдшо. Несмотря на тревожившие чувствительную душу обиды (которые он забыл, а помнил только добро), эти люди оставались давними друзьями, добрыми, пусть и высокомерными благодетелями. Помимо семьи, они представляли главный личный интерес. По воскресеньям пастор болезненно переживал пустоту длинной массивной скамьи, а мистер Брэдшо, хотя при встрече лицом к лицу с мистером Бенсоном холодно ему кланялся, всеми силами старался выразить презрение. Все, что происходило в некогда близком и открытом доме, теперь стало тайной за семью печатями. Если что-то удавалось услышать, то лишь случайно и отрывочно. На пике разочарования мистер Бенсон вдруг встретил Джемайму на углу улицы. Пока он в растерянности решал, как ее приветствовать, мисс Брэдшо избавила его от сомнений: мгновенно сжала его руку обеими ладонями и восторженно заговорила:

– Ах, мистер Бенсон, до чего же я рада вас видеть! Так хотела узнать, как поживаете! Как чувствует себя бедная Руфь? Дорогая Руфь! Простила ли она мне жестокость? А теперь, когда очень хочется загладить вину, даже нельзя ее навестить.

– Ни разу не слышал о вашем жестоком обращении. Уверен, что она так не думает.

– Должна думать. Чем она занимается? Ах, хочется задать так много вопросов. Совсем ничего не знаю. А папа говорит… – она на миг умолкла, усомнившись, не причинит ли боль, но потом решила, что, если скажет правду, Бенсоны лучше поймут положение вещей и мотивы поведения, и продолжила: – Папа запрещает посещать ваш дом. Наверное, надо его слушаться?

– Конечно, дорогая. Это ваш дочерний долг. А мы прекрасно знаем, как вы к нам относитесь.

– Но если бы я могла сделать что-нибудь хорошее, если бы принесла кому-то из вас пользу или утешение, особенно Руфи, то непременно бы пришла, даже несмотря на долг, – заверила она, спеша предотвратить запрет со стороны мистера Бенсона. – Нет, я ничего не боюсь! Не приду до тех пор, пока не узнаю, что смогу принести пользу. Время от времени слышу кое-что о вас от Салли, иначе не выдержала бы такую долгую разлуку… Мистер Бенсон, – добавила Джемайма, густо покраснев, – честно говоря, считаю, что в случае с бедной Руфью вы поступили совершенно верно.

– Но только не в отношении лжи, дорогая.

– Вполне вероятно. Но об этом я не думала – много думала о несчастье Руфи. Понятно, что когда все вокруг твердят только об этом, то не думать невозможно. А потом задумалась о себе, о том, какова я сама. Имея отца, мать, внимательных друзей, я вряд ли окажусь в положении Руфи. Но, мистер Бенсон! – Впервые с начала своей речи Джемайма подняла полные слез глаза. – Если бы вы знали все, что я передумала и перечувствовала за последний год, то увидели бы, как поддавалась каждому искушению. Во мне нет ни капли добродетели и силы, поэтому вполне могла бы стать такой же, как Руфь, и даже намного хуже, потому что по природе более упрямая и страстная. Тем глубже я вас люблю и горячее благодарю за все, что вы для нее сделали! Скажете ли прямо и искренне, как и чем могу помочь? Если пообещаете, то не стану нарушать папин запрет, а если нет, нарушу и приду к вам сегодня же, во второй половине дня. Не забудьте, я вам верю! – заключила она сорвавшимся голосом, но, собравшись с силами, начала расспрашивать о Леонарде. – Он наверняка что-то слышал. Переживает?

– Глубоко страдает, – ответил мистер Бенсон, и Джемайма, грустно покачав головой, заметила сочувственно:

– На его долю выпало тяжелое испытание.

– Очень тяжелое, – ответил мистер Бенсон.

Состояние Леонарда и правда вызывало серьезную тревогу. Здоровье мальчика пошатнулось, он постоянно разговаривал во сне, причем по обрывкам фраз не составляло труда догадаться, что сын сражается за мать против враждебного мира, а потом вдруг он начинал плакать и произносить слова позора, которых не должен был знать. Днем держался спокойно и серьезно, но почти перестал есть и выходить на улицу – очевидно, опасался, что на него станут показывать пальцем. В глубине души каждый из членов семьи мечтал дать ребенку возможность отправиться в путешествие, но где же взять необходимые деньги?

Настроение Леонарда то и дело менялось. Порой он держался с матерью грубо, а потом испытывал глубокое, страстное раскаяние. Однажды, заметив отчаяние Руфи при очередной дерзкой выходке сына, мистер Бенсон потерял терпение (точнее говоря, понял, что мальчику нужна более твердая рука), но, едва услышав о решении пастора, Руфь взмолилась:

– Пожалуйста, отнеситесь к Леонарду сочувственно. Я заслужила его гнев, и только мне дано вернуть его любовь и уважение. Ничего не боюсь. Сын, когда увидит, что я искренне стараюсь поступать правильно, снова меня полюбит.

Губы ее дрожали, а лицо то бледнело, то покрывалось лихорадочным румянцем, поэтому мистер Бенсон хранил молчание, позволяя ей высказаться. Было радостно видеть интуицию, с которой мать проникала в глубину сердца сына, чтобы в нужную минуту успокоить и поддержать. Ее забота не знала усталости и мысли о себе, иначе Руфь то и дело отворачивалась бы, чтобы выплакать скрытые от всего мира слезы. Она верила и знала, что мальчик по-прежнему остается любящим сыном – даже несмотря на холодность и угрюмое молчание. Мистер Бенсон не мог не восхищаться тонкостью, с которой мать приучала Леонарда исполнять высший закон и в каждом действии признавать долг. Увидев это, мистер Бенсон убедился в неизбежности добра и признания мальчиком бесконечной материнской любви – признания тем более полного, что сама Руфь ни в малейшей степени его не торопила, а молча признавала силу обстоятельств, на время заставивших забыть о сердечной близости. Постепенно раскаяние Леонарда в грубом отношении к матушке – впрочем, то и дело сменявшемся приступами бурной любви, – приняло форму уравновешенного сожаления, и впредь он старался вести себя в рамках приличия. И все же сердечная рана продолжала кровоточить: мальчик отказывался выходить на улицу и вообще держался печальнее и серьезнее, чем пристало ребенку его возраста. Таковы были неизбежные последствия трагедии. Руфи оставалось только терпеть и тайно, обливаясь слезами, молиться о ниспослании силы.

Она и сама испытывала ужас перед выходом на улицу. Шли дни, а она даже дверь открыть не решалась, пока однажды вечером, перед наступлением сумерек, мисс Бенсон не попросила исполнить какое-то поручение. Не в силах отказать доброй хозяйке, Руфь тут же встала и без единого слова подчинилась. Стремление скрыть страдания составляло одну из притягательных черт ее характера, часть того терпения, с которым она принимала наказание. Интуиция подсказывала, что не стоит отягощать ближних выражением собственных переживаний, что священное раскаяние заключается в спокойном и ежедневном жертвоприношении. И все же время от времени она испытывала усталость от собственного бездействия. Была готова работать, приносить пользу, но никто не нуждался в ее услугах.

Как я уже говорила, за последние годы ум Руфи обогатился новыми познаниями, и теперь она использовала их в обучении Леонарда. Сознавая важность регулярных занятий, мистер Бенсон с готовностью уступил ей эту почетную обязанность. Да и в домашнем хозяйстве Руфь старалась принести как можно больше пользы, однако мутные воды бесконечного монотонного труда сомкнулись над ее головой в то время, когда она работала у мистера Брэдшо. К тому же теперь, когда семья экономила буквально на всем, чем-то занять трех женщин было нелегко. Снова и снова Руфь пыталась найти себе применение в свободное время, но безрезультатно. Иногда добрая Салли находила для нее швейные заказы, однако работа эта была простой, выполнялась быстро, а оплачивалась плохо. И все-таки Руфь с благодарностью соглашалась и на такую, тем самым добавляя в семейный кошелек хотя бы несколько пенсов. Не хочу сказать, что денег катастрофически не хватало, но ощутимо требовалось введение новой системы расходов, сокращение запросов, которые и прежде не отличались экстравагантностью.

Жалованье в сорок фунтов, которое Руфь получала в доме мистера Брэдшо, исчезло, а ее «содержание», как выражалась Салли, легло на плечи Бенсонов. В качестве пастора мистер Бенсон зарабатывал восемьдесят фунтов в год, из которых, как он знал, двадцать платил лично мистер Брэдшо. Когда же собиравший плату за аренду скамей старик принес ежеквартальную сумму, священник с удивлением увидел, что она не изменилась. На вопрос сборщик ответил, что мистер Брэдшо выразил твердое намерение больше никогда не посещать часовню, однако особо подчеркнул, что продолжит оплачивать семейное место. Такой причуды мистер Бенсон стерпеть не смог, а потому поручил посреднику немедленно вернуть деньги и сказать, что отверженный пастор не желает принимать подачки.

Еще тридцать-сорок фунтов в год мистер и мисс Бенсон получали от акций, которые в счастливое время мистер Брэдшо приобрел для них в компании по строительству каналов. В целом доход семьи составлял немногим меньше сотни фунтов в год, причем дом при часовне обходился бесплатно, поэтому небольшое жалованье Руфи не играло в бюджете решающей роли, хотя в некотором смысле оказывалось крайне важным, вот мисс Бенсон и принимала у нее деньги со спокойной простотой. Постепенно мистер Бенсон нашел свободному времени Руфи естественное и полезное применение: занял ее участием в заботе о бедных и нуждающихся. Так что теперь душевный покой основывался на безусловной правде. Пусть Руфь и начала возвращение в мир с самого низкого уровня, сомневаться в прочности фундамента не приходилось.

Главную тревогу по-прежнему внушал Леонард. Порой вставал вопрос, сможет ли мальчик пережить свалившиеся на него испытания. И все же добрые хозяева видели, что для матери ребенок оставался благословением и жизненной опорой. Без него ночь превратилась бы в кошмар, а день стал бы мучением. Мать и дитя оставались друг для друга посланниками Господа – ангелами.

Новости о жизни семейства Брэдшо поступали редко. Мистер Брэдшо наконец-то купил дом в Абермуте, и теперь все бо́льшую часть времени проводили там. Чаще всего Бенсоны узнавали о бывших друзьях от мистера Фаркуара. Джентльмен навестил мистера Бенсона примерно через месяц после встречи с Джемаймой на улице. В целом мистер Фаркуар не имел привычки наносить визиты и, хотя всегда относился к пастору с глубоким почтением, редко бывал в доме при часовне. Мистер Бенсон принял посетителя любезно, однако предположил, что наверняка должен существовать какой-то особый повод для внимания. Да и сам мистер Фаркуар довольно рассеянно рассуждал о текущих событиях, словно не придавая им особого значения. Правда же заключалась в том, что джентльмен вспоминал, как в прошлый раз сидел в этой комнате, ожидая Леонарда, чтобы взять покататься верхом. Тогда сердце взволнованно билось при мысли, что сына должна привести Руфь. Он ни на миг о ней не забывал и все же благодарил себя и судьбу за то, что не сделал в восхищении следующего шага: ни разу не выразил свои чувства словами. Он верил, что никто не узнал о чувстве, стремительно выраставшем не только на почве восхищения, но и на основе рассудка. К счастью, девятидневное обсуждение Эклстоном истории Руфи его не затронуло. И все же чувство оставалось настолько живым, что джентльмен с болью воспринимал любое осуждение в адрес любимой. По большей части осуждения оказывались преувеличенными, но когда внешние обстоятельства излагались правдиво, то боль становилась еще более острой. Возвращение мистера Фаркуара к Джемайме началось с признания миссис Брэдшо в недовольстве супруга тесным общением старшей дочери с Руфью. Тем с бо́льшим одобрением он воспринял представленные Джемаймой робкие оправдания и сочувственные объяснения поступка бывшей подруги. Совершив открытие, девушка испытала настолько глубокое потрясение, что едва не упала, и с тех пор не могла стоять без опоры, а осознав силу недавней ненависти к Руфи, теперь стала значительно скромнее и сдержаннее выражать собственное мнение. Душа освободилась от тщеславной гордости, и сразу стало ясно, что мистера Фаркуара привлекает способность к оправданию соперницы, – неважно, насколько оно было мудрым или полезным. В свою очередь, мистер Фаркуар не подозревал, что мисс Брэдшо знала о поклонении Руфи, и уж тем более не догадывался о жгучей ревности, но сейчас этих двоих связывало сознание общей печали и общего сочувствия. Разница, правда, заключалась в том, что Джемайма переживала пылко и была готова к немедленным действиям, в то время как мистер Фаркуар радовался избавлению от неприглядного положения и предосудительной известности. Природная осторожность заставила принять решение больше никогда не думать о женщине как о возможной жене, предварительно не изучив все подробности ее биографии, начиная с рождения. Та же осторожность, направленная на себя, диктовала умеренность в сожалении из опасения перед более глубоким чувством. И все же симпатия к Руфи и Леонарду, а также глубокое уважение к мистеру Бенсону заставили мистера Фаркуара исполнить просьбу Джемаймы навестить дом при часовне и что-нибудь узнать как о семействе в целом, так и о Руфи особенно. По этой причине джентльмен сидел возле камина в кабинете пастора и рассеянно вел неспешную беседу. Он и сам не заметил, как всплыла эта тема, но когда разговор коснулся политики, стало ясно, что мистер Бенсон не выписал ни одной газеты.

– Не позволите ли пересылать вам мои экземпляры «Таймс»? К полудню прочитываю от первой до последней строки, а потом не знаю, куда девать очередной номер. Буду счастлив найти бумаге полезное применение.

– Несомненно, весьма благодарен за предложение. Но не заботьтесь о пересылке: Леонард вполне может забирать газеты и приносить домой.

– Как он себя чувствует? – осведомился мистер Фаркуар, стараясь говорить равнодушно, но не в силах скрыть беспокойство в ожидании ответа. – Давно его не видел.

– Еще бы! – с болью воскликнул мистер Бенсон, тоже напрасно пытаясь говорить обычным тоном. – Леонард еще не обладает достаточной душевной силой, и нам трудно заставить его выйти из дома.

Наступило долгое молчание, и мистер Фаркуар с трудом подавил предательский вздох, но, внезапно решив сменить тему разговора, произнес:

– В газете встретите подробный отчет о поведении сэра Томаса Кэмпбелла в Бадене. Судя по всему, несмотря на титул баронета, этот джентльмен – законченный мошенник и шулер.

– Кто такой сэр Томас Кэмпбелл? – уточнил мистер Бенсон.

– О, думал, что вы слышали известие – полагаю, правдивое – о помолвке мистера Донна с его дочерью. Думаю, что теперь, после новости о поведении баронета, Донн рад, что невеста его бросила.

Речь оказалась довольно неуместной и неловкой, а потому мистер Фаркуар поспешил продолжить без логической связи:

– Обо всех событиях лондонской светской жизни мне сообщает Ричард Брэдшо. Теперь, когда он вернулся из столицы, чтобы принять участие в семейном бизнесе, я регулярно слышу новости, а поведение мистера Донна особенно его интересует.

– Значит, мистер Донн помолвлен с мисс Кэмпбелл?

– Был помолвлен. Насколько мне известно, молодая леди расторгла помолвку, чтобы соединить судьбу с каким-то русским князем. Ричард Брэдшо считает эту партию значительно более удачной. Уверяю вас, – продолжил мистер Фаркуар с улыбкой, – что являюсь крайне пассивным адресатом информации и наверняка забыл бы об этой истории, если бы сегодня «Таймс» не разразилась статьей о позоре отца молодой леди.

– Следует понимать, что Ричард Брэдшо окончательно оставил Лондон? – уточнил мистер Бенсон, интересуясь семьей бывшего патрона куда более живо, чем всеми Кэмпбеллами на свете.

– Да. Приехал с намерением обосноваться здесь. Надеюсь, будет работать хорошо и не разочарует отца, который возлагает на него большие надежды. Впрочем, не уверен, что эти надежды не слишком высоки для любого молодого человека.

Мистер Фаркуар сказал бы больше, если бы Ричард Брэдшо не был братом и постоянным предметом тревоги Джемаймы.

– Уверен, что столь горькое унижение, как разочарование в сыне, не постигнет достойного отца, – торжественно заключил мистер Бенсон.

– Джемайма – то есть мисс Брэдшо – очень хотела узнать, как вы живете, – слегка смутившись, сообщил мистер Фаркуар. – Надеюсь, могу передать, что все чувствуют себя хорошо. – Он особо подчеркнул слово «все».

– Благодарю и прошу передать благодарность мисс Брэдшо. Да, мы чувствуем себя хорошо – все, кроме Леонарда, который, как я уже упоминул, еще недостаточно окреп. Но нужно терпеть. Надеюсь, время и преданная любовь матушки повлияют на него благотворно.

Мистер Фаркуар немного помолчал и напомнил:

– Непременно отправляйте его ко мне за газетами. Для мальчика это небольшое поручение станет первым опытом возвращения в мир. Рано или поздно это все равно придется сделать.

Прощаясь, джентльмены обменялись рукопожатиями, но больше ни словом не упомянули ни о Руфи, ни о Леонарде.

Отныне Леонард стал каждый день ходить за газетами, но пробирался узкими переулками, с низко опущенной головой в страхе, что на него кто-нибудь укажет пальцем, а вернувшись домой, сразу бросался к Салли, и та с причитаниями прижимала любимца к груди.

Мистер Фаркуар старался вовлечь мальчика в беседу, приручить и постепенно добился своего: Леонард начал задерживаться в доме, в конюшне, в саду, хотя ужас возвращения по улицам омрачал приятные визиты.

Больше того, мистер Фаркуар продолжил начатое общение с Бенсонами. Он регулярно навещал дом при часовне, где вел с хозяином неспешные беседы о политических и местных новостях, а в заключение непременно интересовался жизнью семейства и сам отвечал на вопросы о мистере Брэдшо и его домочадцах. Впрочем, скупые, однообразные отчеты мистера Фаркуара так мало удовлетворяли Джемайму, что в конце концов она возмутилась.

– Ах, мистер Фаркуар! Неужели думаете, что вам говорят правду? Хотелось бы знать, каким образом Руфь зарабатывает на жизнь себе и Леонарду! Вы не сообщаете ничего конкретного, хотя, конечно, прямых вопросов задавать не можете. Не сомневаюсь, что они испытывают значительные трудности. Как по-вашему, Леонард окреп?

– Не уверен. Он быстро растет, а такой удар неизбежно делает его более вдумчивым и тревожным, чем большинство мальчиков этого возраста, поэтому он так худ и бледен.

– Ах, до чего же хочется их навестить! Мне все сразу стало бы понятно! – с прежним нетерпением воскликнула Джемайма.

– Скоро отправлюсь снова и непременно обращу особое внимание на все, что пожелаете. Видите ли, я не решаюсь задавать прямые вопросы и упоминать о недавних несчастных обстоятельствах.

– Неужели вы так ни разу и не встретились с Руфью хотя бы случайно?

– Ни разу!

Задавая вопрос и отвечая, оба отводили взгляды.

– Завтра отнесу газеты сам. Это станет поводом для нового визита. Постараюсь проявить особую проницательность, но на успех не рассчитываю.

– О, благодарю! Конечно, я доставляю немало хлопот, но вы так добры!

– Добр, Джемайма! – повторил мистер Фаркуар тоном, который заставил девушку покраснеть. – Позволите ли сказать, как сможете меня вознаградить? Просто назовите Уолтером. Хотя бы однажды скажите: «Спасибо, Уолтер».

Джемайма почувствовала, что не в силах устоять против бархатного голоса, однако глубина любви не позволила открыться. Чтобы восстановить уважение к себе, требовалось открытое ухаживание, поэтому она отказалась:

– Нет, называть вас по имени не смогу. Вы слишком старый, и это прозвучит неуважительно.

Джемайма пошутила, не подозревая, что мистер Фаркуар воспримет упоминание о возрасте вполне серьезно. Он немедленно встал и холодно, официально, изменившимся голосом попрощался. Сердце девушки оборвалось, однако прежняя гордость сохранилась. И все же, когда джентльмен уже подошел к двери, что-то заставило ее заговорить:

– Надеюсь, Уолтер, я вас не обидела?

Он обернулся – лицо его сияло. Щеки Джемаймы стали ярче алой розы, а взгляд сосредоточился на ковре.

Спустя полчаса влюбленные еще сидели, когда она спросила:

– Вы ведь не запретите мне навещать Руфь, правда? Потому что в ином случае должна заранее предупредить, что ослушаюсь.

При скрытой в этих словах мысли его рука еще нежнее и крепче обняла ее талию: значит, наступит день, когда он получит право руководить ее поступками.

– Скажите честно, – спросил мистер Фаркуар, – какой долей доброго отношения ко мне в этот счастливый час я обязан желанию получить больше свободы в роли жены, чем в роли дочери?

Джемайма почти обрадовалась: оказывается, Уолтер решил, будто бы, чтобы принять предложение, одной любви недостаточно, требовался дополнительный мотив. Она постоянно тревожилась, что не сумела скрыть свое глубокое, страстное чувство, но сейчас не испытывала ничего, кроме чистого счастья. Немного помолчав, она ответила:

– Вряд ли вам известно, какую верность я хранила с тех самых пор, как однажды в детстве вы привезли из Лондона фисташковое печенье. Тогда я была еще совсем маленькой.

– И все же ваша верность не превосходила моей, – возразил мистер Фаркуар, ибо чувство к Руфи уже бесследно стерлось из памяти и он казался себе образцом постоянства. – А ведь вы изрядно испытывали терпение! Были такой вредной девочкой!

Джемайма вздохнула, подумав, как мало заслуживала нынешнего счастья, и вспомнив дурные мысли, бушевавшие в сознании в то время (она-то прекрасно его помнила), когда Руфь получила отвергнутое ревнивой соперницей внимание.

– Могу ли поговорить с вашим отцом, Джемайма?

– Нет!

По какой-то странной фантазии или непонятной причине хотелось сохранить помолвку в тайне и уклониться от неизбежных поздравлений. Джемайму пугал отцовский взгляд на ее брак как на удачную передачу дочери в руки достойного человека и делового партнера, отчего капитал сохранится в семье. Еще более неприятным казался шумный восторг Ричарда от того, что сестре удалось поймать столь выгодного жениха. Хотелось поделиться радостью только с простосердечной матушкой. Джемайма знала, что искренние поздравления миссис Брэдшо не причинят вреда, хотя, возможно, и не передадут всю полноту материнской любви. Но существовала одна серьезная трудность: все, что узнавала жена, немедленно становилось достоянием мужа, поэтому пока приходилось радоваться счастью в одиночестве. Почему-то больше всего хотелось услышать поздравления Руфи, но первое сообщение о столь важном событии должно было исходить из родительских уст. Джемайма ограничила поведение мистера Фаркуара очень строгими рамками и больше с ним не соглашалась и даже открыто спорила, но сердце постоянно согревалось тайным чувством взаимопонимания.

Полагаю, что для полноты и безупречности любви общность взглядов необходима не всегда и даже нечасто.

После «открытия Руфи», как называл событие мистер Брэдшо, он больше не мог довериться ни одной гувернантке, поэтому после Рождества Мери и Элизабет уехали в школу, а их место в семье занял – пусть и неудачно – Ричард Брэдшо, который вернулся из Лондона и был принят в фирму отца в качестве младшего партнера.

Глава 29

Салли забирает деньги из банка

Переданный в предшествующей главе разговор между мистером Фаркуаром и Джемаймой состоялся примерно через год после увольнения Руфи. Год, полный мелких событий и изменений для семейства Брэдшо, оказался особенно долгим и монотонным для другого дома. Недостатка в мире и спокойствии не ощущалось. Пожалуй, того и другого было больше, чем в предыдущие годы, когда всеми владело молчаливое сознание обмана, и даже в самые благополучные моменты вдруг проскальзывал страх перед раскрытием тайны. А теперь, как трогательно пел пастушок в «Путешествии Пилигрима в Небесную Страну» Джона Беньяна, «тот, кто внизу, не боится упасть».

И все же покой дома при часовне напоминал неподвижность серого осеннего дня, когда на небе не видно солнца, а землю закрывают тучи, словно давая глазам отдых от летнего сияния. Монотонность жизни нарушали лишь редкие события, да и те, что случались, по большей части оказывались неприятными. Они заключались в робких и напрасных попытках Руфи найти работу, в непостоянстве настроения и здоровья Леонарда, в усилении поразившей Салли глухоты, в окончательном, не поддававшемся ремонту износу ковра в гостиной, на замену которого не было денег. В конце концов его жизнерадостно заменили каминным ковриком, который Руфь смастерила из обрезков тканей. Но больше всего мистера Бенсона огорчало отступничество последовавших за мистером Брэдшо членов конгрегации. Разумеется, освободившиеся места немедленно заполнились бедняками, и все же было грустно видеть, как люди, ради которых он много лет честно трудился и о которых постоянно думал, ушли не простившись. Пастор не удивлялся отступничеству, он даже считал правильным, что ушедшие ищут духовной помощи в другом месте, ведь, совершив ошибку, он потерял право на наставление. Хотелось лишь, чтобы намерение было высказано открыто и прямо. Однако с теми, кого Господь ему оставил, мистер Бенсон работал так же добросовестно, как прежде. Он чувствовал, как дает себя знать возраст, хотя никогда об этом не говорил и не проявлял слабости, больше того – считал необходимым трудиться еще прилежнее. Чувствовать себя стариком заставляли не столько годы – ему исполнилось всего лишь шестьдесят, и многие мужчины в этом возрасте полны сил и здоровья, – скорее, на моральное и физическое самочувствие влияла полученная в детстве травма позвоночника. По мнению некоторых, именно этот недостаток вызвал болезненное состояние совести. Впрочем, после разрыва с мистером Брэдшо пастор заметно изменился: стал намного проще и тверже в общении, чем в предыдущие годы, когда держался неуверенно и проявлял склонность скорее к раздумью, чем к действию. Единственное светлое событие этого серого года произошло благодаря Салли. По ее словам, с возрастом она стала более привязчивой, но осознание этого качества порадовало и утешило домашних, поскольку научило служанку ценить терпение и доброе к ней отношение. Несмотря на почти полную глухоту, она хотела знать, что происходит в семье, и ничего, что даже малозначительные частные подробности приходилось ей кричать на ухо. Удивительно, однако, что она прекрасно воспринимала речь Леонарда. Старая служанка слышала звонкий, словно колокольчик, голос мальчика даже тогда, когда остальные домочадцы оставались в неведении. Больше того, порой слух внезапно возвращался, и тогда Салли улавливала каждое слово и каждый звук, особенно когда они не предназначались для посторонних ушей. В такие минуты привычные попытки обращаться на повышенных тонах смертельно ее оскорбляли. Однажды негодование из-за подозрения в глухоте вызвало на лице Леонарда редкую улыбку, и Салли воскликнула:

– Да благословит тебя Господь, мой мальчик! Если тебя это забавляет, пусть кричат хоть в бараний рог: ни за что не признаюсь, что и так все прекрасно слышу, – и, обращаясь уже к себе самой, добавила: – Хорошо, что могу принести хоть небольшую пользу и заставить бедного ребенка улыбнуться.

Салли очень хотела служить доверенным лицом каждого члена семьи и своим наперсником выбрала Леонарда.

– Вот посмотри-ка, парень! – как-то в субботу, вернувшись с базара, заметила она. – Здесь сорок два фунта семь шиллингов два пенса. Целая куча денег, правда? Взяла все соверенами, так как боюсь пожара.

– Зачем, Салли? – спросил Леонард.

– Вот именно – зачем? Это деньги мистера Бенсона, которые я для него сохранила, – таинственно ответила служанка. – Как по-твоему, хозяин в кабинете?

– Да, скорее всего, – ответил мальчик. – А где ты их хранила?

– Неважно! – Салли направилась было в кабинет, но, решив, что все-таки надо удовлетворить любопытство любимца, обернулась и сказала: – Послушай, если захочешь, можешь когда-нибудь сделать мне подарок – нужна рамка для одной важной бумаги, чтобы повесить на стену.

С соверенами в фартуке Салли пошла в кабинет, а после того как получила разрешение войти, высыпала деньги на стол перед изумленным господином и заявила:

– Вот, мастер Торстен, это все ваше.

– Мое? Но откуда? – изумился пастор.

Салли вопроса не услышала и продолжила говорить о своем:

– Спрячьте надежно. Не вздумайте раздать бедным. Если все разбазарите, я за себя не отвечаю. Один соверен я украла.

– Но откуда такое богатство? – никак не мог понять пастор.

– Откуда? – повторила Салли. – Оттуда же, откуда появляются все деньги, – из банка. Думала, всем это известно.

– У меня нет счета в банке, – все больше недоумевая, заметил мистер Бенсон.

– Зато у меня был. Не помните, как восемнадцать лет назад в день Святого Мартина подняли мне жалованье? Вы с мисс Фейт вели себя очень настойчиво, но я оказалась хитрее: пошла, положила деньги в банк и больше не трогала. А если бы умерла, они бы не пропали, потому что составила завещание по всем правилам, у юриста – по крайней мере он стал бы юристом, если бы доучился до конца. А вот сейчас подумала, что надо пойти, все забрать и отдать вам. Ведь банки не всегда надежны.

– С большим удовольствием сохраню для тебя всю сумму. Только, знаешь ли, банки начисляют проценты.

– Неужели думаете, что я до сих пор не знаю про проценты и даже сложные проценты? Это вам, чтобы тратили. Ваши собственные деньги. Не мои. Всегда были вашими. И больше не сердите меня, заявляя, что они мои.

Не в силах произнести хотя бы пару фраз, мистер Бенсон молча протянул руку, а Салли наклонилась и поцеловала господина.

– Да благословит тебя Господь, мальчик! Это первый поцелуй с тех пор, как ты был маленьким, – очень приятный. Но больше вы с мисс Фейт не говорите со мной на эту тему, просто распоряжайтесь, как считаете нужным, и все, – с этими словами Салли вернулась в кухню, потом принесла из спальни завещание и объяснила Леонарду, какую именно рамку хотела бы получить. Мальчик уже успел хорошо освоить столярное дело и даже имел в своем распоряжении подаренный несколько лет назад мистером Брэдшо ящик с инструментами.

– Было бы жалко потерять такой красивый документ, – добавила Салли, – хотя не могу сказать, что возьмусь его прочитать. Будь добр, Лео.

Мальчик четко, внятно читал текст, а служанка с благоговением внимала каждому длинному мудреному слову.

Рамка была должным образом изготовлена, и завещание заняло почетное место на стене спальни, напротив кровати, причем никто, кроме Леонарда, об этом не знал. Благодаря многократному чтению вслух Салли выучила текст наизусть, не поняла только слово «наследодательница», в котором ей померещилось что-то странное про следы и предательство. Мистер Бенсон с признательностью принял столь трогательный дар, однако оставил деньги у себя лишь до тех пор, пока не найдется достойное вложение этой небольшой суммы. Незначительное перераспределение домашних расходов не затронуло господина так же остро, как женщин. Конечно, он заметил, что мясо в обед стало появляться значительно реже, однако не переживал по этому поводу, потому что сам предпочитал пудинги и овощи, и даже обрадовался перемене. Заметил и то, что теперь по вечерам все сидели в кухне, и опять это не стало катастрофой: чистая кухня с выскобленным буфетом, сверкавшими кастрюлями, начищенной до блеска решеткой, побеленным очагом с исходившим от плиты теплом была не хуже уютной гостиной. К тому же казалось справедливым, чтобы постаревшая Салли проводила вечера в окружении тех, с кем прожила долгие годы в любви и преданности. Единственное, чего желал мистер Бенсон, это почаще покидать уединение кабинета и приходить в кухню, где Салли с вязаньем в руках занимала хозяйское место возле очага, а мисс Бенсон и Руфь шили, поставив между собой свечу. Леонард раскладывал на столе книги и грифельную доску, ничуть не возражая против уроков: только они отвлекали от грустных мыслей. Пока еще его учила матушка, хотя порой ей уже было трудно. Мистер Бенсон, конечно, это видел, но не спешил предлагать помощь до тех пор, когда она окажется абсолютно необходимой. А пока занятия с сыном открывали Руфи поле деятельности помимо простой ручной работы.

Несмотря на регулярные визиты мистера Фаркуара, его сообщение о помолвке с Джемаймой прозвучало как известие из далекого, чуждого мира. Мисс Бенсон и Руфь немало думали о подробностях события. Руфь шила и одновременно представляла, как именно произошла помолвка, но, едва нарисовав полную картину в знакомом интерьере и в окружении знакомых персонажей, почувствовала несоответствие и принялась заново фантазировать, как прозвучало признание в любви, с каким смущением и румянцем было принято предложение. Сам мистер Фаркуар сообщил то, что помолвка была заключена некоторое время назад, однако до сих пор хранилась в секрете. Теперь же взаимопонимание одобрено, признано и должно быть воплощено в жизнь сразу после его возвращения из Шотландии, куда призывают семейные дела. Этих сведений вполне хватило мистеру Бенсону – единственному из обитателей дома при часовне, с которым довелось поговорить мистеру Фаркуару. Руфь никогда не открывала входную дверь, а пастор научился различать стук различных посетителей и лично встречал джентльмена. Мисс Бенсон иногда думала – а раз думала, то и говорила, – что Джемайма могла бы прийти сама, чтобы сообщить давним друзьям о предстоящем важном событии, но брат решительно опроверг обвинение в пренебрежении, заявив, что именно ей они обязаны регулярными визитами мистера Фаркуара, деликатными предложениями помощи и постоянным интересом к Леонарду. Больше того, вспомнив разговор с мисс Брэдшо на улице, пастор добавил, что, несмотря на толкавший к противостоянию с отцом пылкий нрав, Джемайма приобрела самообладание, позволявшее отличать мгновенные порывы от истинных намерений. Благодаря этому она получила возможность воздержаться от эмоционального визита к Руфи, чтобы в случае необходимости тотчас прийти на помощь.

Руфь молчала и потому еще острее тосковала по Джемайме. То и дело вспоминая ужасный разговор с мистером Брэдшо, она с болью сознавала, что так и не поблагодарила подругу за благородную, бесстрашную защиту. В минуту агонии участие прошло почти незамеченным, но сейчас, успокоившись, она понимала, что ни словом, ни взглядом не выразила признательности за поддержку. Мистер Бенсон не рассказал о своей встрече с мисс Брэдшо, а потому надежды на возобновление отношений не существовало. Впрочем, странно, как разделенные обидой, но прежде дружные семьи могут продолжать жить по соседству, не общаясь между собой.

Единственная надежда Руфи заключалась в Леонарде. Она устала от напрасных поисков работы, которая всякий раз оказывалась недостижимой. Несмотря на бесконечное терпение, она глубоко страдала. Чувствовала силы трудиться и зарабатывать на жизнь, но все вокруг либо игнорировали ее, либо грубо отталкивали. А вот сын, напротив, демонстрировал некоторый прогресс. Трудно сказать, что, подобно другим мальчикам, Леонард мог продолжать счастливо взрослеть и щедро развиваться, спокойно и радостно переходя от детства к отрочеству, а затем к юности. В настоящее время характер Леонарда не отличался гармонией. Подобно многим подросткам он постоянно задумывался и чего-то стеснялся, заранее планировал самые простые действия, чтобы избежать последствий, которых боялся. Матушка не могла передать сыну силу, так как и сама по сей день старалась избегать враждебных замечаний, но Леонард стал проявлять прежнюю нежность: оставаясь с мамой наедине, позволял себе обнять и поцеловать ее без видимого на то повода, – хотя если рядом был кто-то еще, держался холодно и равнодушно. Положительной чертой его характера стал внутренний закон – вдумчивое отношение к собственным поступкам. В беседах с мистером Бенсоном Леонард часто касался давным-давно решенных миром вопросов этики, но не думаю, что он когда-нибудь рассуждал на эти темы с матушкой. Восхитительное терпение и покорность Руфи получили заслуженную награду. Тихая набожность, терпеливое принятие отказа в желаниях, позор, в котором приходилось существовать, в то время как другие, менее достойные, трудились, – все это поначалу озадачивало и даже сердило сына, однако со временем начало вызывать уважение. Леонард стал с гордым смирением внимать словам матушки, а она мягко, настойчиво подводила его к Богу.

Как и следовало ожидать, крепким здоровьем Леонард не отличался: спал беспокойно, разговаривал и стонал во сне, аппетит у него часто отсутствовал, во многом из-за того, что играм на воздухе мальчик предпочитал сидение за уроками. К счастью, благодаря усердной доброте мистера Фаркуара и спокойному, но твердому влиянию матушки этот противоестественный симптом постепенно слабел. Помимо Руфи, значительное влияние на Леонарда оказывала Салли, но в то же время он нежно любил мистера и мисс Бенсон, хотя открыто чувств не проявлял. Детство его проходило трудно, и Руфь это чувствовала. Как правило, дети жизнерадостно воспринимают бедность и материальные лишения – Леонарду же, помимо этого, пришлось терпеть позор не только собственный, но и самого близкого человека на свете. Испытываемый стыд лишал мальчика бойкости и естественной подростковой радости, причем до такой степени, которой не способны достичь ни жизнь впроголодь, ни отсутствие комфорта.

Так прошло два года – два долгих, лишенных событий года. И вот вскоре должно было произойти нечто такое, что могло тронуть сердца всех обитателей дома при часовне, хотя они сами и оставались в стороне: в августе должна была состояться свадьба Джемаймы, и даже была назначена точная дата. Венчание было назначено на четырнадцатое число.

Вечером тринадцатого августа Руфь сидела одна в гостиной и смотрела на сгущавшиеся в палисаднике тени. Глаза ее медленно наполнялись слезами, но не от сознания собственной изоляции от радостной суеты завтрашнего события, а от сочувствия мистеру и мисс Бенсон, оказавшихся исключенными из круга давних друзей.

Внезапно Руфь увидела перед собой знакомую фигуру. Поспешно вскочив, в скудном сумеречном свете она узнала Джемайму. Объятие оказалось долгим и крепким.

– Сможешь ли просить меня? – шепнула Джемайма.

– Простить тебя! О чем ты? За что прощать? Я боюсь, что не смогу отблагодарить тебя так, как хотелось бы, найду ли нужные слова!

– Ах, Руфь, как же я тебя ненавидела одно время!

– Должно быть, ты возненавидела меня, когда узнала об обмане. Тогда уж тем более благородно поддержать меня так, как это сделала ты.

– Нет, вовсе не это вызвало неприязнь. Все случилось раньше. Ах, Руфь, как же дурно я к тебе относилась!

Все еще держать за руки, обе помолчали. Руфь заговорила первой:

– И вот завтра состоится твоя свадьба!

– Да, – ответила Джемайма. – Завтра, в девять. Я решила, что не могу выйти замуж, не попрощавшись с мистером и мисс Бенсон.

– Сейчас же их позову, – с готовностью предложила Руфь.

– Нет, подожди. Прежде хочу задать тебе пару вопросов. Ничего особенного, просто мы так долго не виделись! Скажи, Леонард окреп? Я так переживала, когда Уолтер о нем рассказывал. Сейчас ему лучше?

– Да, значительно, но все равно он не такой, каким должен быть мальчик его возраста, – спокойно, но печально ответила Руфь. – Ах, Джемайма! Мое главное наказание заключается в нем. Подумать только, каким Леонард мог бы быть и каков он сейчас!

– Уолтер говорит, что он значительно окреп физически, но остался нервным и стеснительным. – Последние слова Джемайма произнесла с сомнением, словно не знала, как выразить мысль, не обидев Руфь.

– Он старается скрывать переживания. Мне трудно об этом говорить, Джемайма: сердечная боль слишком остра, – продолжила Руфь, чувствуя, что искренняя тревога подруги требует ответа любой ценой. – И все же ему лучше, когда он невероятно много занимается. Судя по всему, в учебе он находит возможность отвлечься от тяжелых мыслей. Он очень умен, а еще надеюсь и верю, хотя боюсь произнести вслух, очень добр.

– Когда вернемся из свадебного путешествия, отправляй его к нам как можно чаще. Поедем в Германию, отчасти по делам Уолтера. Сегодня я очень серьезно и спокойно разговаривала с папой. Теперь намного лучше его понимаю и гораздо больше люблю.

– Мистер Брэдшо знает о том, что ты у меня? Надеюсь, что знает.

– Да. Не могу сказать, что одобряет. Но почему-то, когда у тебя хорошие отношения с человеком, проще поступить против его воли. И вот сегодня, когда папа доказал, что любит меня значительно больше, чем я думала (всегда казалось, что он обожает Дика, а к девочкам относится с пренебрежением), я настолько осмелела, что сообщила о намерении попрощаться со всеми вами. Папа с минуту помолчал, а потом ответил, что могу пойти, но должна помнить, что он этого не одобряет и не хочет быть скомпрометированным моим визитом. И все же не сомневаюсь, что в глубине его сердца по-прежнему живет теплое чувство к мистеру и мисс Бенсон, поэтому я не отчаиваюсь, хотя мама тяжело переживает разрыв.

– Мистер и мисс Бенсон даже слышать не желают о моем отъезде, – грустно призналась Руфь.

– И правильно делают.

– Но ведь здесь я не могу ничего заработать. Никто меня не берет. Сижу у них на шее.

– Но разве не доставляешь им радости? А Леонард? Разве он не главный и не самый любимый человек в семье? Понимаю, что мне, такой нетерпеливой, легко говорить. Пользуюсь незаслуженным счастьем! Ты даже не представляешь, насколько Уолтер добр. Когда-то казался холодным и осторожным. А теперь, Руфь, не сообщишь ли мистеру и мисс Бенсон о том, что я здесь? Сейчас дома подписывают бумаги, и мне совсем нечего там делать. А когда вернусь из свадебного путешествия, если позволишь, буду часто тебя навещать.

Мистер и мисс Бенсон тепло приветствовали мисс Брэдшо. Пришла и Салли со свечой в руках, чтобы лучше рассмотреть гостью и понять, изменилась ли та за долгое время разлуки. Смущенная, но улыбавшаяся Джемайма встала посреди комнаты, а Салли пристально осмотрела ее со всех сторон и отказалась верить, что надетое в последний раз старое платье не относится к числу специально сшитых для свадьбы. В результате несогласия Салли в короткой нижней юбке и ночной рубашке осудила старомодный фасон платья мисс Брэдшо, но Джемайма, которая хорошо знала ворчливую, но добрую служанку, в ответ лишь весело рассмеялась. Наконец, крепко всех расцеловав, она убежала к ожидавшему в нетерпении мистеру Фаркуару.

Через несколько недель после радостной встречи с Джемаймой бедная старая женщина, с которой Руфь подружилась три года назад во время тяжелой болезни Леонарда, упала и сломала бедро. В ее возрасте травма оказалась крайне серьезной, если не фатальной. Услышав о беде, Руфь все свободное время отдала уходу за Энн Флеминг. Леонард уже превзошел познания матушки в науках, и отныне его учил мистер Бенсон, поэтому Руфь могла находиться в хижине и днем, и даже ночью.

Здесь Джемайма и нашла подругу ноябрьским вечером, вторым после возвращения с континента. Они с мистером Фаркуаром навестили Бенсонов и провели некоторое время в доме при часовне, а теперь Джемайма прибежала на пять минут, чтобы повидаться с Руфью и вернуться к мужу, пока не окончательно стемнело. Подругу она застала сидевшей на низенькой скамеечке возле очага, в котором горело несколько небольших поленьев. Света, однако, хватало, чтобы читать, что Руфь и делала. На коленях у нее лежала Библия, откуда, пока больная не уснула, она читала отрывки вслух. Джемайма вызвала ее на улицу, и сейчас подруги беседовали возле открытой двери, чтобы Энн оставалась в поле зрения, если вдруг проснется.

– Не могу задерживаться надолго, но должна была тебя повидать. Пусть Леонард придет к нам, посмотрит наши покупки и послушает рассказы о немецких приключениях. Отпустишь его завтра?

– Да, спасибо. Ах, Джемайма! Появились кое-какие новости. Еще никому не говорила. Мистер Уинн (это приходской врач) спросил, не соглашусь ли работать сиделкой. Считает, что сможет найти мне пациентов. Знаешь, и я счастлива!

– Ты – сиделка? – удивленно воскликнула Джемайма, при свете луны бросив взгляд на изящную гибкую фигуру и лицо с тонкими чертами. – Дорогая, вряд ли ты для этого подходишь!

– Правда? – разочарованно спросила Руфь. – А по-моему, вполне подхожу. Во всяком случае, скоро подойду. С радостью стану помогать больным и беспомощным, я глубоко им сочувствую. А еще у меня легкая рука, что тоже очень важно. Постараюсь быть внимательной и терпеливой. Мистер Уинн сам предложил.

– Но я вовсе не в этом смысле сказала, что не подходишь, просто ты достойна значительно большего. У тебя же образование намного лучше моего!

– Но если никто не хочет брать меня в учителя? Кажется, ты говоришь об этом. К тому же, мне кажется, что и хорошей сиделке нужно образование.

– Конечно! Например, знание латыни, – с иронией добавила Джемайма, назвав первое пришедшее на ум достижение Руфи.

– Ну да! – с улыбкой ответила та. – По крайней мере смогу читать рецепты.

– Что докторам совсем не понравится.

– И все же вряд ли можно утверждать, что какое-то знание помешает или станет лишним в работе.

– Наверное, ты права, но помешает твоя деликатность.

– Ты не думала об этом столько, сколько думала я, иначе не сказала бы так. От брезгливости я стараюсь избавиться, а истинная деликатность пойдет только на пользу. Разве не согласишься, что каждое ценное качество способно принести пользу в работе, какой бы она ни была? Разве ты сама не предпочла бы принять помощь от той, кто умеет говорить тихо и двигаться бесшумно? Неужели громогласная неуклюжая сиделка лучше?

– Согласна, но ведь и та, что больше ни на что не годится, может говорить тихо, двигаться бесшумно, вовремя давать назначенные доктором лекарства и не спать ночами. Кажется, ничего другого от сиделки не требуется.

Руфь немного помолчала, а потом заключила:

– Все это неважно. Какая бы ни была, это работа, и я признательна доктору Уинну. Тебе не удастся меня разубедить. Да ты и не знаешь, насколько оторванной от жизни я чувствовала себя все это время, а потому не можешь меня понять.

– Я так хотела, чтобы ты приходила к нам – ко мне, в мой новый дом. Мы с Уолтером планировали убедить тебя навещать нас как можно чаще (вернее, планировала она, а муж просто соглашался). А теперь ты будешь постоянно занята с пациентами.

– Все равно я не смогла бы прийти! Дорогая Джемайма! Как это похоже на тебя! Но нет, не могу появиться в вашем доме, даже мечтать об этом нельзя. Достаточно лишь чувства, а я чувствую, что не должна к вам приходить. Но если вдруг заболеешь или загрустишь – только позови, и тут же прибегу!

– Если возьмешься за это дело, то точно так же прибежишь к любому другому, кто позовет.

– Но на твой призыв, милая, отвечу совсем иначе. Приду с сердцем, полным любви.

– Уже почти хочу заболеть, чтобы тебя позвать.

– А мне стыдно признаться, насколько хочется проявить благодарность за тот ужасный день, за разговор в классной комнате. Да благословит тебя Господь, Джемайма!

Глава 30

Подлог

Приходской доктор мистер Уинн исполнил обещание и предоставил Руфи работу в качестве сиделки. Она по-прежнему жила в доме при часовне, а каждую свободную минуту посвящала сыну и Бенсонам, но теперь ее в любое время могли вызвать к больному. Поначалу Руфь помогала только беднякам и не без труда преодолевала отвращение к физическим проявлениям страданий, но упорно старалась подавить неприятные ощущения, отделить каждого конкретного человека от болезненных симптомов. И уж конечно, она никогда не позволяла себе ни единого проявления брезгливости, не допускала ни малейшей спешки в движениях или прикосновениях, чтобы не оскорбить чувства даже самого бедного и одинокого пациента. Всю тяжелую и грязную работу Руфь выполняла прилежно и внимательно. Когда приходилось смирять боль бережным прикосновением и тщательным уходом, Руфь всегда думала о больном, а не о себе. Как и надеялась, она нашла применение своим силам, а бедные пациенты с благодарностью принимали доброту, деликатность, мягкость голоса и жестов. Если бы гармония и бережное обращение оказались напускными, они не смогли бы принести столь целительного воздействия. Благотворная сила исходила из доброй, скромной, смиренной души. Постепенно репутация заботливой сиделки распространилась по городу, и ее стали приглашать и те, кто имел возможность и готов был оплачивать помощь. Какое бы вознаграждение ни предлагали, Руфь неизменно с благодарностью принимала деньги, считая, что не имеет права отказываться, а должна передать всю сумму Бенсонам. Она всегда шла к тому, кто позовет первым. Если просьба приходила от бедного каменщика, сломавшего обе ноги при падении с лесов, не заставляла себя ждать и оставалась с ним до тех пор, пока пациент не сможет обходиться без посторонней помощи, и только потом переходила к следующему больному. Порой приходилось просить состоятельных клиентов на время отпустить к бедным и даже обращаться к мистеру Бенсону за небольшой суммой, чтобы поддержать нуждающихся. И все же удивительно, как много Руфи удавалось сделать без денег.

Она всегда держалась очень спокойно и тихо. Говорила мало, как и любой, кто годами хранил в сердце какую-то важную тайну, а тем более тот, чья жизнь изменилась после горестного и постыдного события. И все же молчание Руфи если и свидетельствовало о сдержанности, скрытность не напоминало: для этого она оставалась очень мягкой и нежной. Наверное, поэтому ей неизменно удавалось приглушить все шумные эмоции и утешить добрыми, спокойными словами. О религии она говорила редко, однако проницательные наблюдатели замечали, что она твердо следует за этим невидимым знаменем. Произнесенные на ухо страдавшим и умиравшим пациентам слова напутствия возносили их к Богу.

Постепенно Руфь получила известность и уважение среди самых отчаянных мальчишек из бедных кварталов. Когда она шла по улице, они расступались с почтением, которое редко оказывали другим прохожим. Все знали о нежном искусстве, с которым она ухаживала за немощными пациентами, больше того – частые встречи со смертью окружали сиделку особой благоговейной аурой.

Сама Руфь не ощущала перемен и чувствовала за собой такую же вину, была так же далека от идеала, как прежде. Она ясно сознавала, что многие из благих поступков оставались незавершенными и запятнанными злом. Казалось, была все той же юной Руфью, хотя все вокруг неумолимо менялось: мистер и мисс Бенсон старели, Салли почти оглохла, Леонард стремительно рос, а Джемайма уже стала мамой. Лишь сама она да далекие холмы за окном спальни казались такими же, как в первый год жизни в Эклстоне. Часто, сидя в одиночестве у окна, Руфь наблюдала, как соседа выносят в сад погреться на солнышке. Когда-то, много лет назад, пожилой человек с дочерью каждый день отправлялись на долгие прогулки. Постепенно прогулки становились все короче. Заботливая дочь приводила отца домой и уходила снова, уже в одиночестве. А в последние годы сосед гулял только в саду за домом. Поначалу с помощью дочери выходил довольно бодро, а теперь его выносили на руках и усаживали в большое мягкое кресло. Голова его покоилась на подушках и практически не двигалась, а добрая дочь – теперь уже особа средних лет – приносила ему первые летние розы. Так проявлялось движение жизни и времени.

Мистер и миссис Фаркуар постоянно оказывали Бенсонам и Руфи внимание, однако мистер Брэдшо до сих пор не мог простить обмана, так что пастор оставил надежду на примирение и возобновление общения. И все-таки он считал, что отец должен знать о добром отношении дочери и о том внимании, которое Джемайма и ее муж постоянно оказывали обитателям дома при часовне и особенно Леонарду. Забота о мальчике наиболее ярко проявилась в тот знаменательный момент, когда мистер Фаркуар обратился с почтительной просьбой убедить Руфь позволить послать сына в школу за его счет.

Мистер Бенсон удивился и пришел в недоумение.

– Не знаю. В некоторых отношениях это стало бы большим преимуществом, хотя далеко не во всех. Матушка благотворно влияет на сына, однако боюсь, что какое-нибудь неосторожное замечание относительно особых обстоятельств больно ранит мальчика.

– Но Леонард необыкновенно умен, и предоставить ему возможность для развития просто необходимо. К тому же часто ли он сейчас видит матушку?

– Даже в самое напряженное время Руфь ежедневно хотя бы на час возвращается домой, чтобы пообщаться с сыном. Утверждает, что для нее это лучший отдых. А порой неделя-другая у нее выдаются почти свободными, если не считать кратких вызовов, от которых она никогда не отказывается. Конечно, ваше предложение крайне заманчиво, однако следует учесть так много различных аспектов, что необходимо обратиться к самой Руфи.

– Полностью согласен. Не торопите ее с ответом, позвольте все обдумать. Надеюсь, преимущества перевесят.

– Пока вы здесь, мистер Фаркуар, нельзя ли побеспокоить вас одним делом?

– Конечно. Всегда рад помочь.

– Видите ли, прочитал в газете «Таймс», которую вы любезно мне пересылаете, сообщение страховой компании «Стар лайф» о начислении процентов на акции. Странно, что я не получил оповещения. Возможно, документ лежит в вашей конторе, поскольку акции покупал мистер Брэдшо, и я всегда получал проценты через компанию.

Мистер Фаркуар взял газету и, пробежав взглядом сообщение, заключил:

– Не сомневаюсь, что так оно и есть. Скорее всего, кто-нибудь из служащих или сам Ричард отнесся без должной ответственности. Его трудно назвать самым точным и пунктуальным из смертных, но я проверю. Возможно, оповещение просто задержалось на пару дней, ведь приходится рассылать их в огромном количестве.

– О, вовсе не спешу! Всего лишь хочу получить оповещение прежде, чем запланирую расходы, на которые могут вдохновить дополнительные деньги.

Мистер Фаркуар откланялся. Тем вечером состоялся долгий разговор, так как Руфь оказалась дома. Она решительно выступила против школы. По ее мнению, никакие преимущества не могли уравновесить вред, который может причинить школа. Например, отношение и оценка посторонних приобретет в глазах мальчика слишком большое значение. Сама идея до такой степени ее взволновала и расстроила, что по обоюдному согласию обсуждение прекратили, отложив до более благоприятных обстоятельств.

Следующим утром мистер Фаркуар отправил в страховую компанию письмо от мистера Бенсона с вопросом о положенных процентах. Несмотря на обычный формальный тон письма, он не счел необходимым поставить в известность мистера Брэдшо, поскольку имя пастора редко упоминалось партнерами. Каждый прекрасно представлял взгляды другого на причину охлаждения, и мистер Фаркуар сознавал, что никакой внешний фактор не сможет повлиять на твердое неодобрение и решительное отстранение главы компании.

Случилось так, что направленный на адрес компании ответ страховой фирмы попал к мистеру Брэдшо вместе с остальной деловой корреспонденцией. Ответ гласил, что около года назад акции мистера Бенсона были проданы другому лицу, а потому оповещения о доходе ему не полагалось.

Мистер Брэдшо небрежно отшвырнул письмо в сторону, с удовлетворением ощутив легкое презрение к забывчивости мистера Бенсона, по чьей просьбе, несомненно, был отправлен запрос в страховую компанию, а когда в кабинет вошел мистер Фаркуар, старший партнер тут же поделился своими чувствами, воскликнув:

– Да уж! Эти священники-диссентеры словно дети: понятия не имеют о точности и аккуратности в делах! Подумать только, забыл, что продал свои акции уже год назад, и требует начисления процентов!

Пока глава компании возмущался, партнер внимательно читал письмо.

– Не понимаю, – заключил он наконец. – Мистер Бенсон высказался вполне определенно. Не владея акциями, он не смог бы получить дивиденды за полгода. К тому же не верю, что священники-диссентеры, при всем равнодушии к материальной стороне жизни, не знают, получили или нет причитавшиеся им деньги.

– Не удивлюсь, если не знают. По крайней мере мистер Бенсон. Не помню, чтобы его часы когда-нибудь шли точно: всегда или отставали, или спешили, что постоянно доставляло неудобство. Должно было доставлять. Поверьте, наверняка его денежные дела пребывают в таком же беспорядке: никакого учета и контроля.

– Не вижу прямой связи, – с легкой улыбкой возразил мистер Фаркуар. – Его часы – настоящая древность: принадлежали еще деду и прадеду.

– Конечно! А сентиментальное чувство заставляет их хранить к неудобству его самого и окружающих.

Мистер Фаркуар счел тему часов безнадежной.

– Однако вернемся к письму. По просьбе мистера Бенсона я отправил запрос в страховую компанию и вовсе не удовлетворен ответом. Все операции проходят через наши руки. Не верю, что мистер Бенсон мог написать туда и продать акции, не уведомив нас, даже если потом забыл об этом.

– Возможно, он оповестил Ричарда или мистера Уотсона.

– Мистера Уотсона можно спросить сейчас же, а вот с Ричардом сложнее: придется дождаться его возвращения домой, так как трудно предположить, где именно застанет его письмо.

Мистер Брэдшо дернул шнур проведенного в комнату старшего служащего звонка и уверенно заявил:

– Можете не сомневаться, Фаркуар, что виноват сам Бенсон. Ему свойственно расшвыривать деньги в бесконтрольной благотворительности, а потом удивляться, куда они делись.

Мистер Фаркуар предпочел промолчать.

– Мистер Уотсон, – обратился глава компании к пожилому служащему, когда тот вошел. – Произошла какая-то ошибка с акциями, которые мы десять-двенадцать лет назад купили для Бенсона. Он обратился к мистеру Фаркуару насчет дивидендов, которые выплачиваются акционерам, а в ответ на запрос мистера Фаркуара страховая компания ответила, что бумаги проданы уже год назад. Вам что-нибудь известно об этой сделке? Операция прошла через ваши руки? Кстати, – он повернулся к партнеру, – у кого хранились сертификаты: у Бенсона или у нас?

– Не знаю, – признался мистер Фаркуар. – Возможно, мистер Уотсон более осведомлен.

Тем временем мистер Уотсон изучал письмо. Закончив, снял очки, протер, снова надел и принялся читать заново.

– Очень странно, сэр, – проговорил он наконец дрожащим старческим голосом. – Дело в том, что в прошлом июне я сам заплатил мистеру Бенсону причитающиеся проценты и получил расписку в получении, а ведь предполагаемая продажа якобы состоялась именно в это время.

– С тех пор прошел почти год, – заметил мистер Фаркуар.

– Как вы получили дивиденды? – уже сердито уточнил мистер Брэдшо. – Банковским переводом, вместе с процентами старой миссис Кранмер?

– Не знаю, как именно. Мистер Ричард передал мне деньги и велел взять расписку.

– Жаль, что Ричарда сейчас нет дома, – вздохнул мистер Брэдшо. – Он бы точно прояснил ситуацию.

Мистер Фаркуар сохранил молчание.

– А вам, мистер Уотсон, известно, где хранились сертификаты? – наконец обратился он к служащему.

– Не уверен, но предполагаю, что вместе с бумагами миссис Кранмер – в ящике А двадцать четыре.

– Лучше бы эта старуха Кранмер выбрала себе другого поверенного. Тоже постоянно высказывает неразумные претензии.

– Претензии мистера Бенсона относительно дивидендов вполне разумны.

Мистер Уотсон, неторопливо размышлявший о сказанном ранее, наконец-то заговорил:

– Не стану утверждать наверняка, но помню, как, получая от меня деньги в прошлом июне, мистер Бенсон сказал, что заранее обратился к мистеру Ричарду насчет бланка для расписки, и тот ответил, что это совсем неважно. Да, – продолжил служащий, углубляясь в воспоминания, – именно так он сказал. А я тогда подумал, что мистер Ричард еще очень молод. Но он наверняка все об этом знает.

– Да, – мрачно подтвердил мистер Фаркуар.

– Не стану ждать возвращения Ричарда, – заявил мистер Брэдшо. – Ничто не мешает проверить, лежат ли бумаги в том ящике, который назвал Уотсон. Если сертификаты там, значит, сотрудники страховой компании способны управлять делом не лучше кошки, – так я им и скажу. Ну а если сертификатов не окажется (подозреваю, что так и будет), то, как я предположил вначале, Бенсон просто все забыл.

– Не учитываете выплату дивидендов, – тихо напомнил мистер Фаркуар.

– И что же из этого следует, сэр? – резко уточнил глава компании. Встретив взгляд партнера, он сразу понял, на что тот намекает, однако лишь рассердился из-за столь унизительного предположения.

– Полагаю, что я могу идти, сэр? – испытав понятную неловкость, почтительно произнес преданный пожилой служащий.

– Да, идите, – разрешил мистер Брэдшо, а едва оставшись наедине с зятем, сердито потребовал:

– При чем здесь дивиденды?

– При том, что точно знаю: мистер Бенсон ничего не забыл и ничего не перепутал, – тактично ответил партнер, не желая воплощать подозрение в конкретные слова.

– В таком случае ошиблась чертова страховая компания. Сегодня же им напишу и потребую вести дела более профессионально.

– Не считаете полезным дождаться возвращения Ричарда? Он мог бы представить объяснения.

– Нет, сэр! – гневно возразил мистер Брэдшо. – Не думаю, что так будет лучше. Не имею обыкновения прощать компании последствия ее собственной безответственности, равно как получать информацию из вторых рук, когда можно обратиться к источнику, поэтому следующей почтой отправлю письмо в страховую компанию.

Мистер Фаркуар понял, что любые возражения усугубят упрямство партнера, к тому же его беспокоило лишь подозрение, неловкое подозрение. Действительно могло случиться так, что кто-то из сотрудников страховой компании случайно ошибся. Уотсон с самого начала не был уверен, что сертификаты хранились в ящике А 24, а когда их там не оказалось, постарался отказаться от своего заявления.

Мистер Брэдшо отправил в страховую компанию сердитое, полное обвинений послание, а следующим дилижансом один из сотрудников приехал в Эклстон, с комфортом расположился в гостинице, заказал щедрый обед и только потом направился в солидное здание «Брэдшо и компания», чтобы передать лично мистеру Брэдшо визитную карточку с припиской карандашом: «От имени страховой компании».

Не поднимая глаз, мистер Брэдшо с минуту подержал карточку в руке, а потом решительно и громко распорядился:

– Пусть джентльмен войдет. Нет, подождите. Через некоторое время позвоню, и тогда проводите его ко мне.

Когда посыльный закрыл дверь, глава компании подошел к шкафу, где всегда стояла бутылка вина. Он обращался к запасу крайне редко, поскольку привык воздерживаться от излишеств, но сейчас, однако, решил подкрепить дух, но бутылка оказалась пустой. Конечно, можно было потребовать принести другую бутылку или просто пройти в соседнюю комнату, но он не позволил себе сделать ни то ни другое, а остановился в глубокой задумчивости.

– Впервые в жизни чувствую себя глупцом. Если сертификатов не оказалось в проверенных ящиках, это вовсе не означает, что их не может быть в других, куда еще не успели заглянуть. Прошлым вечером Фаркуар оставался на работе так долго! Но даже если бумаг нет ни в одном из ящиков, это не доказывает…

Он с силой дернул шнур звонка, и звук еще не стих, когда в комнату вошел сотрудник страховой компании мистер Смит.

Тон письма мистера Брэдшо глубоко обидел управляющего страховой компанией, и он поручил служащему оправдать действия (что было вполне справедливо), но в то же время не заходить слишком далеко, поскольку фирма «Брэдшо и компания» набирала все больший вес в деловом мире. Таким образом, следовало представить разумное объяснение недоразумения и тем самым закрыть вопрос.

– Присаживайтесь, сэр! – предложил мистер Брэдшо.

– Полагаю, сэр, понимаете, что я прибыл от имени управляющего страховой компанией «Стар» мистера Деннисона, чтобы лично ответить на ваше письмо от двадцать девятого числа.

Мистер Брэдшо поклонился и сухо заметил:

– Весьма легкомысленный подход к делу.

– Мистер Деннисон надеется, что вы измените мнение, увидев документ о сделке, который я уполномочен представить.

Твердой рукой мистер Брэдшо взял бумагу. Неспешно, тщательно протер очки и водрузил на нос. Должно быть, он слишком долго читал акт, во всяком случае служащий решил, что тот читает весь текст от начала до конца, когда достаточно было всего лишь посмотреть на подпись. Наконец почтенный промышленник неуверенно проговорил:

– Возможно, это действительно… Разумеется, вы позволите показать документ мистеру Бенсону и спросить, принадлежит ли ему подпись.

– Думаю, что никаких сомнений возникнуть не может, сэр, – спокойно улыбнувшись, ответил служащий, поскольку хорошо помнил личную подпись мистера Бенсона.

– Не знаю, сэр, не знаю, – произнес мистер Брэдшо таким тоном, словно каждое слово требовало отдельного усилия, как у пережившего инсульт.

– Должно быть, сэр, вы слышали о таком явлении, как подлог. Подлог, сэр, – повторил он, решив, что в первый раз произнес недостаточно четко.

– Ах, сэр, уверяю, что незачем подозревать столь серьезное нарушение. В нашей работе мы сталкиваемся с забывчивостью клиентов, не обладающих деловым опытом. И все же хочу показать акт мистеру Бенсону, просто чтобы напомнить о его беспечности. Да, сэр.

Внезапно мистер Брэдшо заговорил очень быстро:

– Должно быть, так и случилось. Позвольте мне убедиться. Получите документ обратно сегодня вечером или завтра рано утром.

Служащий страховой компании не хотел отдавать документ, но точно так же не хотел сердить отказом важного делового человека. Что если предположение о подлоге имело основание, а он показал бумагу! Вероятность нелепой ошибки составляла один шанс из тысячи – можно было обидеть лишь кого-нибудь из директоров.

Пока служащий сомневался, мистер Брэдшо уже успел взять себя в руки и говорил очень спокойно, едва ли не с улыбкой:

– Вижу, что боитесь. Но можете вполне мне довериться. Если бы существовала опасность мошенничества, если бы я хоть немного сомневался в истинности только что высказанного предположения… – он не смог заставить себя произнести грубое, леденящее душу слово, – …то не замедлил бы призвать справедливость, даже если бы преступником оказался мой собственный сын.

Монолог он закончил точно так же, как начал, с улыбкой. И с какой ослепительной улыбкой! Непослушные губы отказались расслабиться и прикрыть зубы. Но все это время он продолжал твердить себе: «Не верю. Не верю. Наверняка старый наивный Бенсон сам ошибся!»

Однако, получив в свое распоряжение акт о продаже акций, выпроводив служащего и заперев за ним дверь, мистер Брэдшо сел за стол, склонил голову на руки и громко застонал.

Два предыдущих вечера он оставался в конторе допоздна. Сначала искал сертификаты во всех ящиках и хранилищах, не нашел и предположил, что Ричард мог спрятать документы в своем столе. С непреклонной решимостью он попытался отпереть мудреный замок собственными ключами, а когда ничего не получилось, применил самый надежный инструмент – кочергу. Двух добротных ударов оказалось достаточно, чтобы убедиться, что документов в столе нет. Ричард никогда не забывал уничтожить опасные или провокационные бумаги, но суровый отец обнаружил множество свидетельств тому, что образцовый сын – больше того, возлюбленный объект отцовской гордости – оказался совсем не тем, за кого себя выдавал.

Мистер Брэдшо не пропустил ни единого слова. Не позволил себе поморщиться. Внимательно прочитал письмо за письмом, а свечу задул только тогда, когда пламя иссякло, но не секундой раньше. Не пропустил ни единой страницы, прочитал все до последней запятой и точки, а потом, оставив на столе беспорядочную кучу бумаг и предоставив сломанному ящику поведать собственную историю, запер дверь комнаты, служившей младшему партнеру кабинетом, и положил ключ в карман.

Даже после раскрытия множества шокирующих обстоятельств жизни Ричарда в душе отца жила слабая надежда на его непричастность к подлогу, на то, что подлога вообще не было, а случилась всего лишь ошибка, беспечность, забывчивость. За эту тонкую соломинку мистер Брэдшо ухватился обеими руками.

Поздно вечером мистер Бенсон сидел в своем кабинете. Все остальные уже спали, а он ожидал вызова к тяжелобольному, поэтому раздавшийся около полуночи стук в дверь ничуть его не испугал, хотя характер стука несколько удивил: удары прозвучали медленно, размеренно, с большими интервалами. Дверь в кабинет располагалась в паре шагов от входной. Распахнув ее, пастор с изумлением увидел мистера Брэдшо собственной персоной. Солидную, импозантную фигуру трудно было не узнать даже в ночной тьме.

– Все верно. Именно вы мне и нужны, – произнес нежданный посетитель и уверенно прошел в кабинет.

Мистер Бенсон последовал за ним и закрыл дверь. Мистер Брэдшо остановился возле стола и достал из кармана документ о продаже акций, медленно, так что можно было досчитать до пяти, развернул бумагу и, протянув пастору, приказал строго:

– Прочитайте!

До тех пор пока мистер Бенсон не поднял взгляда, он больше не произнес ни слова и только тогда добавил:

– Это ваша подпись?

Слова составили утвердительную фразу, однако интонация свидетельствовала о вопросе.

– Нет, не моя, – решительно возразил мистер Бенсон. – Очень похожа на мою, можно было бы даже принять за мою, но точно знаю, что подписал документ не я.

– Напрягите память. Здесь стоит дата: третье августа прошлого года. То есть четырнадцать месяцев назад. Возможно, забыли? – в голосе послышалась едва ли не мольба, однако мистер Бенсон ничего не заметил, настолько его поразила подделка.

– Очень похоже на мой почерк, но я ни в коем случае не смог бы продать акции – свою единственную собственность – и совсем об этом забыть.

– Случаются и более странные вещи. Ради всего святого, подумайте хорошенько. Речь идет о продаже тех самых страховых акций. Не помните? Не писали ни своего имени, ни этих слов?

Мистер Брэдшо смотрел на мистера Бенсона, страстно ожидая одного-единственного ответа. Наконец тот понял смысл происходящего и с глубокой тревогой посмотрел на ночного гостя, чьи манеры, походка и речь настолько отличались от обычных, что не могли не привлечь внимания. Однако как только промышленник заметил этот взгляд, тут же изменил тон.

– Не воображайте, сэр, что я пытаюсь заставить вас вспомнить то, чего не было. Если документ подписали не вы, то мне прекрасно известно, кто это сделал. Спрашиваю еще раз: может быть, вы испытывали острую нужду в деньгах? Кстати, я никогда не принуждал отказаться от оплаты моей семейной скамьи. О, по лицу вижу, что вы здесь ни при чем. Можете ничего не говорить, и так все ясно.

Он тяжело опустился в ближайшее кресло и на миг словно обессилел, однако тотчас поднялся и, прямой, словно стрела, встал перед мистером Бенсоном, который до сих пор не понимал причины бурного волнения этого сурового человека.

– Утверждаете, что не подписывали этого? – повторил мистер Брэдшо, недрогнувшим пальцем указав на автограф. – Что же, вполне верю. Вашу подпись подделал Ричард Брэдшо.

– Мой дорогой сэр! Мой дорогой давний друг! – горячо воскликнул мистер Бенсон. – Для столь поспешного заключения вовсе нет оснований. Нет причины это подозревать, поскольку…

– Причина есть, сэр. Не огорчайтесь, я совершенно спокоен. – Каменное лицо и неподвижные глаза действительно казались непреклонными. – Остается одно: достойно наказать преступника. У меня нет одного подхода к себе и к тем, кого люблю – а сына я очень любил, – и другого подхода к остальному миру. Если бы кто-то подделал мою подпись, счел бы своим долгом преследовать махинатора в судебном порядке. Вы должны предъявить Ричарду обвинение.

– Я не сделаю этого! – отрезал мистер Бенсон.

– Наверное, считаете, что больно меня раните. Ошибаетесь. Я больше не считаю этого человека своим сыном. Всегда готов отказаться даже от собственного ребенка, если тот согрешил, вот и отказываюсь от Ричарда. Отныне он для меня чужой. И его позор, его наказание… – договорить ему не удалось: голос сорвался. – Конечно, понимаете, что я должен испытывать стыд, и это меня тревожит. Вполне естественно для человека, всегда гордившегося безупречностью собственного имени. Но этого парня я воспитывал в такой же строгости, как остальных детей, так что речь идет о внутренней испорченности! Сэр, я смогу его отвергнуть, хотя еще вчера считал своей правой рукой, любимым сыном. Прошу, не ставьте меня между собой и законом. Он подделал вашу подпись, лишив денег. Кажется, вы сказали, это все, что у вас было.

– Да, кто-то действительно расписался за меня, но почему вы решили, что это сделал ваш сын? Пока не узнаю всех обстоятельств, преследовать по суду не стану.

– Какие именно обстоятельства могут существовать? – уточнил мистер Брэдшо авторитарным тоном, за которым ощущалось острое раздражение.

– Сила искушения. Прежние привычки человека…

– Ричарда – вот о ком мы говорим, – уточнил мистер Брэдшо.

Не заметив реплики, мистер Бенсон продолжил:

– Счел бы правильным открыть судебное дело, если бы обнаружил, что преступление против меня стало одним из заранее спланированных преступлений против общества. В таком случае счел бы необходимым защитить других, более слабых граждан…

– Но ведь это ваше все, – напомнил мистер Брэдшо.

– Это все мои деньги, но не мое все, – поправил мистер Бенсон и продолжил так, как будто его не перебивали: – Да, более слабых граждан от злостного обидчика. Не стану преследовать Ричарда по закону не потому, что он ваш сын. Даже не думайте об этом! Отказался бы предпринять такой шаг против любого молодого человека, не выяснив подробностей, которые уже знаю о Ричарде. Они не позволяют сделать то, что на всю жизнь испортит молодому человеку репутацию и разрушит добрые наклонности.

– Разве у него остались добрые наклонности? – с болью спросил униженный отец. – Он обманул меня, он оскорбил Бога.

– А разве все мы его не оскорбили? – тихо произнес пастор.

– Если только бессознательно. Лично я никогда не творил зло предумышленно. Но Ричард… Ричард…

Мысли о не оставлявших сомнения письмах и подлоге наполнили душу мистера Брэдшо таким острым страданием, что некоторое время он не мог говорить, но увидев, что собеседник собирается что-то сказать, опередил его:

– Бесполезно возражать, сэр. Мы с вами все равно не сможем прийти к согласию по этим вопросам. Повторю: хочу, чтобы вы подали в суд на этого вора, который больше не доводится мне сыном.

– Не стану его преследовать – сказал раз и навсегда. Уже завтра обрадуетесь, что я вас не послушался. А если сейчас скажу что-нибудь еще, то только причиню вред.

Всегда есть что-то обидное в предупреждении о том, что со временем наш взгляд на события изменится. Предупреждение подразумевает, что нынешние чувства ослепляют нас, а проницательный наблюдатель способен видеть наше будущее яснее, чем мы сами. Даже самому поверхностному человеку не нравится слышать, что кто-то проник в глубины его сознания. Последнее замечание мистера Бенсона вовсе не утешило собеседника. Тот наклонился, чтобы взять шляпу и уйти. Хозяин заметил неуверенное движение и подал шляпу, однако благодарности не получил. Мистер Брэдшо молча направился к выходу, но возле двери обернулся и произнес:

– Если бы на свете было больше таких людей, как я, и меньше подобных вам, сэр, то в мире происходило бы меньше зла. Грех процветает благодаря вам, сентиментальным персонам.

Несмотря на невозмутимое поведение во время всей встречи, мистер Бенсон был глубоко потрясен известием о совершенном Ричардом подлоге – не столько самим фактом, сколько тем, что этот факт означал. И все же он знал молодого человека с детства и часто с сожалением замечал, что нехватка моральной стойкости подвергала его дурным последствиям сурового и в то же время своевольного воспитания. Дик никогда не обладал достаточной долей бесстрашия, чтобы в определенных условиях стать закоренелым злодеем, но если на него не воздействовали добрые силы, вполне мог превратиться в мелкого мошенника. Поразмыслив, мистер Бенсон решил рано утром отправиться к мистеру Фаркуару, чтобы посоветоваться с ним как с разумным, рассудительным другом семьи, к тому же деловым партнером и зятем обоих заинтересованных лиц.

Глава 31

Авария дилижанса из Дувра

Пока мистер Бенсон лежал без сна, боясь опоздать к мистеру Фаркуару (октябрьским утром в шесть часов было еще совсем темно), в дверь постучала Салли. Она всегда рано вставала, так что если бы не ушла к себе задолго до прихода мистера Брэдшо, вполне можно было бы попросить ее разбудить.

– Внизу стоит женщина и хочет немедленно вас увидеть. Если не спуститесь сейчас же, поднимется сама.

– Кто-то из Кларков?

– Нет-нет! Совсем не то, господин, – ответила служанка в замочную скважину. – По-моему, миссис Брэдшо, хотя она вся закутана.

Дальнейших объяснений не потребовалось. Когда пастор спустился в гостиную, миссис Брэдшо сидела в его кресле, непрестанно раскачивалась и неудержимо рыдала. Мистер Бенсон подошел прежде, чем она заметила его появление.

– Ах, сэр! – воскликнула миссис Брэдшо, вставая и сжимая обе ладони хозяина. – Ведь вы не поступите жестоко, правда? У меня есть доставшиеся в наследство от отца деньги. Не знаю, сколько именно, но думаю, что больше двух тысяч фунтов. Получите всю сумму. Если, сэр, не смогу передать немедленно, то составлю завещание. Только проявите милость к бедному Дику. Умоляю, не преследуйте его по закону!

– Дорогая миссис Брэдшо, пожалуйста, успокойтесь! Я не собираюсь его преследовать.

– Но мистер Брэдшо сказал, что вы обязаны так поступить.

– А я заявил мистеру Брэдшо, что не стану этого делать.

– Он приходил к вам? Ах, разве он не жесток? Мне безразлично. До этой минуты я была ему хорошей женой. Да, точно знаю. Со дня свадьбы послушно исполняла все распоряжения! Но теперь собираюсь открыто заявить всем вокруг, насколько он жесток, насколько безжалостен к собственной плоти и крови! Если посадит бедного Дика в тюрьму, сяду вместе с сыном. Если придется выбирать между мужем и ребенком, выберу сына, ведь кроме матери его никто не поддержит.

– Мистер Брэдшо изменит мнение. Вот увидите: как только схлынет первая волна гнева и разочарования, непременно смягчится.

– Если верите, что он изменится, то просто не знаете моего мужа, – обреченно возразила леди. – Когда дети были маленькими, умоляла и умоляла, чтобы избавил их от порки, но никакие мольбы не действовали. В конце концов я отступилась. Нет, он не передумает.

– В ответ на людские просьбы – возможно. Но разве нет на свете ничего более сильного?

Голос и интонация пояснили то, что не было высказано в словах.

– Если имеете в виду, что Бог смягчит его сердце, – смиренно ответила миссис Брэдшо, – то не стану отрицать всесилие Господа. Нуждаюсь в мыслях о нем, потому что ужасно несчастна. – Она опять разрыдалась. – Только подумайте! Вчера вечером он заявил, что если бы я не баловала Дика, то ничего подобного не случилось бы.

– Вчера вечером он сам не знал, что говорит. Я тотчас отправлюсь к мистеру Фаркуару, чтобы подробно обсудить ситуацию, а вам советую возвратиться домой. Поверьте, дорогая миссис Брэдшо, мы сделаем все, что сможем.

С немалым трудом пастор убедил собеседницу не ходить к зятю вместе с ним, но пришлось проводить ее до дома и заверить, что надо подождать результата консультации.

Время было раннее, еще до завтрака, поэтому мистер Бенсон получил возможность изложить мистеру Фаркуару всю историю прежде, чем спустилась его жена. Тот не очень удивился, хотя и расстроился. Понимание характера шурина и прежде вселяло опасения, но подлог в продаже акций все равно стал болезненным ударом.

– Что можно сделать в этой ситуации? – спросил мистер Бенсон, пока мистер Фаркуар хранил мрачное молчание.

– Именно этот вопрос я задаю себе. Полагаю, мне придется встретиться с мистером Брэдшо и постараться вывести его из безжалостного настроя. Это первое и неотложно дело. Не желаете ли отправиться вместе со мной? Очень важно сломить его упрямство, прежде чем дело получит огласку.

– Охотно пойду с вами. Боюсь, однако, что лишь еще больше рассержу вашего тестя: он вспомнит о сказанных мне словах и решит, что должен действовать соответственно. И все же я готов проводить вас до дома и, если позволите, подождать на улице. Хочу как можно скорее узнать, как он сегодня себя чувствует – и морально, и физически. Честно говоря, вчера испугался, как бы он не рухнул замертво, настолько жестоким оказался удар.

В итоге мистер Бенсон остался возле дома, как пожелал, а мистер Фаркуар вошел.

– Ах, мистер Фаркуар, что случилось? – бросились к нему девочки. – Мама сидит в старой детской и плачет. Кажется, провела там всю ночь. Не хочет говорить, в чем дело, и не позволяет войти. А папа заперся у себя и даже не отвечает, хотя мы точно знаем, что не спит и даже не ложился. Все время ходил туда-обратно.

– Позвольте, я к нему поднимусь, – попросил мистер Фаркуар.

– Все равно не пустит. Бесполезно даже пытаться.

Однако, несмотря на заверения, родственник все же поднялся. К огромному удивлению сестер, услышав, кто пришел, мистер Брэдшо впустил зятя и партнера. Тот пробыл в комнате примерно полчаса, после чего спустился в столовую, где Мери и Элизабет все так же одиноко стояли возле камина, даже не вспомнив о завтраке. Взяв листок бумаги, он написал несколько строчек и попросил немедленно отнести матушке, добавив, что, возможно, они ее немного успокоят, а потом сказал, что часа через два-три пришлет Джемайму вместе с малышкой к ним на несколько дней. Говорить больше некогда – Джемайма все объяснит.

С этим посланник вернулся к ожидавшему его мистеру Бенсону.

– Пойдемте ко мне, вместе позавтракаем. Через пару часов уезжаю в Лондон, но прежде хочу с вами поговорить.

Дома мистер Фаркуар бегом поднялся к жене и попросил позавтракать в гардеробной, после чего вернулся в столовую.

– Ну вот, теперь могу рассказать. Мне думается, что прежде всего необходимо помешать встрече отца и сына, иначе надежда на исправление Дика окончательно рухнет. Отец тверд как мельничный жернов – запретил мне появляться в доме.

– Запретил вам!

– Да, потому что я не захотел признать Дика окончательно и бесповоротно падшим. А еще потому что сообщил о поездке в Лондон вместе со служащим страховой компании, чтобы разъяснить Деннисону (он шотландец, человек разумный и добрый) истинное положение вещей. Кстати, служащему ни слова, иначе он станет ожидать ответа, а не получив удовлетворительной информации, займется измышлениями. Деннисон же все поймет: увидит различные стороны проблемы и узнает, что вы решительно отказались подать иск в суд. Компания, которой он управляет, процветает. Так вот. Когда я изложил свой план, когда объяснил, что считаю разумным и полезным, старый упрямец спросил, давно ли он стал в своем доме пустым местом, заверил, что больше не питает к Дику отцовских чувств, но при этом постоянно дрожал как осиновый лист. Короче говоря, повторял все то же самое, что вчера вечером твердил вам. Но я все-таки упорно ему возражал. В итоге он отказал мне от дома, а главное, заявил, что не войдет в контору до тех пор, пока я останусь партнером.

– Что же намерены теперь делать?

– Отправлю к ним Джемайму с дочкой. Никто и ничто не способно так успокаивать, как маленький ребенок. И вы не представляете, насколько чудесна Джемайма! Да, хотя знаете ее с рождения. Если ей не удастся утешить матушку, а малышка не сможет растопить сердце деда… Что же, тогда не знаю, что еще на это способно. Поведаю жене всю правду и положусь на ее мудрость и доброту, чтобы работала на этом конце, в то время как я приложу силы на другом.

– Ричард сейчас за границей, не так ли?

– Завтра вернется в Англию. Мне предстоит где-то его перехватить, но это не составит труда. Куда сложнее решить, что с ним делать и что говорить. Ясно, что партнерство ему придется оставить. Отцу я об этом не сказал, но не сомневаюсь в необходимости этого. Не должно существовать даже малейших сомнений в честности фирмы, к которой я принадлежу.

– Но что же с ним станет? – встревожился мистер Бенсон.

– Пока не знаю. Но ради Джемаймы и отца ни за что не брошу парня на произвол судьбы: постараюсь найти ему занятие, абсолютно свободное от искушений. Сделаю все, что смогу. Да и он сам, если сохранил в душе частицу добра, почувствует себя лучше в качестве свободного агента, не загнанного отцом в тесные рамки покорности и отсутствия воли. А теперь, мистер Бенсон, должен с вами проститься, – заключил мистер Фаркуар, взглянув на часы. – Предстоит все объяснить жене и встретиться со служащим. Через день-другой напишу.

Пастор почти позавидовал гибкости мышления мистера Фаркуара и готовности действовать немедленно. Сам же он чувствовал, что должен устроиться в кабинете и хорошенько обдумать события последних суток. Голова кружилась даже от попытки уследить за излагаемой логикой. Требовались уединение и покой, чтобы решить, насколько планы справедливы и верны. Несмотря на отрицательное мнение о молодом человеке, совершенный Ричардом бесстыдный обман потряс до такой степени, что восстановление заняло несколько следующих дней. Мистер Бенсон даже не мог обратиться за сочувствием к сестре, так как считал делом чести ничего ей не говорить. А мисс Фейт настолько увлеклась очередным хозяйственным состязанием с Салли, что даже не заметила странную задумчивость брата.

Мистер Бенсон считал, что не имеет права вторгаться в дом, от которого ему когда-то было молчаливо отказано. Визит к мистеру Брэдшо без приглашения или вызова мог быть воспринят как злоупотребление знанием семейного позора. И все же пойти очень хотелось. Конечно, мистер Фаркуар писал жене каждый день, и требовалось срочно узнать, что тот делает, но на четвертый день после отъезда мужа Джемайма пришла сама примерно через полчаса с момента прибытия почты и попросила позволения поговорить с мистером Бенсоном наедине.

Поскольку она пребывала в состоянии крайнего волнения и явно много плакала, то воскликнула возбужденно:

– Ах, мистер Бенсон! Не согласитесь ли пойти со мной и сообщить папе печальную новость о Дике? Уолтер написал, что наконец-то его нашел, хотя поначалу никак не мог отыскать. Позавчера он услышал об аварии, в которую попал направлявшийся из Дувра дилижанс. Два пассажира погибли, а несколько серьезно пострадали. Уолтер пишет, что мы должны быть благодарны Господу, как и он, что Дик остался жив. Для него стало большим облегчением приехать в ближайшую к месту происшествия гостиницу и выяснить, что брат всего лишь тяжело ранен, но не убит. Однако для всех нас это огромное горе, и облегчить его нечем. Мама совсем плоха, и мы боимся сказать папе.

Джемайма говорила, с огромным трудом сдерживая слезы, но теперь они безудержно вырвались на свободу и хлынули потоком.

– Как чувствует себя отец? – мягко спросил мистер Бенсон. – Постоянно о нем думаю.

– Понимаю, что должна была зайти к вам и все рассказать, но дел так много! Мама не желает к нему подходить. Он сказал что-то такое, чего, кажется, она не может простить. Ни за что не хочет садиться с ним за стол. Практически живет в детской. Достала старые игрушки Дика, одежду, постоянно их рассматривает и плачет.

– Значит, мистер Брэдшо все-таки к вам присоединился. Со слов мистера Фаркуара я понял, что он полностью от всех отстранился.

– Лучше бы так и сделал, – со слезами сказала Джемайма. – Во всяком случае, это было бы более естественно, чем нынешнее поведение. Единственное отличие от привычного распорядка дня заключается в том, что он не подходит к конторе. К столу же является как обычно и даже делает то, до чего никогда не снисходил прежде: пытается шутить, чтобы показать нам, что ничуть не переживает.

– И совсем не выходит на улицу?

– Только в сад. Думаю, что на самом деле ему не все равно. Невозможно вот так запросто отказаться от собственного ребенка, хотя отец полагает, что способен на это, поэтому я очень боюсь сообщить ему об аварии. Пойдете со мной, мистер Бенсон?

Повторения не понадобилось. Пастор направился вслед за Джемаймой, а та избрала маршрут по боковым улицам, без стука вошла в дом, отдала спутнику письмо мужа, открыла дверь в комнату отца и, прежде чем удалиться, предупредила:

– Папа, к тебе мистер Бенсон.

Поначалу визитер растерялся, не имея понятия, с чего начать. Его приход удивил задумчиво сидевшего у камина хозяина, но он тут же поднялся, перешел к столу и после обычного обмена любезностями показал, что ждет начала разговора.

– Миссис Фаркуар попросила меня, – с сердечным трепетом заговорил мистер Бенсон, – сообщить о письме, которое получила от мужа.

Он умолк, поняв, что ничуть не приблизился к реальной трудности, но так и не понял, что следует сказать далее.

– Она могла не беспокоиться. Прекрасно представляю причину отсутствия мистера Фаркуара и решительно осуждаю его поведение. Он игнорирует мои желания и не выполняет распоряжения, которые зять должен уважать. Если у вас в запасе есть более приятная тема, то был бы рад перейти к ней, сэр.

– Ни вам, ни мне не дано думать о том, что нам угодно слышать или говорить. Вам придется выслушать известие о сыне.

– Я отказался от молодого человека, некогда считавшегося моим сыном, – ледяным тоном ответил мистер Брэдшо.

– Дело в том, что дилижанс из Дувра перевернулся по пути в Лондон, – сообщил расстроенный холодностью джентльмена мистер Бенсон и мгновенно увидел, что скрывалось за напускным равнодушием.

Мистер Брэдшо взглянул в отчаянии на гостя и смертельно побледнел. Пастор в испуге вскочил, намереваясь позвонить, однако хозяин знаком приказал сидеть.

– Ах, сэр, я слишком поспешил! Он жив, жив! – воскликнул гость, увидев на пепельном лице напрасную попытку заговорить.

Непослушные губы двигались, как будто слова мистера Бенсона не проникли в сознание. Пастор поспешил к миссис Фаркуар и проговорил горестно:

– Ах, Джемайма! Я так плохо исполнил поручение! Оповестил так жестоко! Боюсь, ему очень-очень плохо. Принесите воды, бренди… чего-нибудь.

Он вернулся в комнату хозяина. Большой, сильный, железный человек лежал в кресле без сознания: с ним случился удар.

– Мери, быстрее позови матушку! Элизабет, пошли за доктором! – распорядилась Джемайма и вместе с мистером Бенсоном попыталась вернуть отца к жизни.

Миссис Брэдшо сразу забыла недавние обвинения в адрес супруга, который мог больше никогда ее не услышать и никогда с ней не заговорить, и глубоко раскаялась в каждом сердитом слове, произнесенном в последние несчастливые дни.

Еще до прихода доктора мистер Брэдшо открыл глаза и проявил признаки сознания, хотя заговорить не смог. Сейчас он выглядел глубоким стариком. Глаза его смотрели осмысленно, однако словно преодолевая дымку долгих лет. Нижняя челюсть опустилась, придав лицу выражение меланхолии, хотя губы скрыли несомкнутые зубы. И все же он точно, хотя и односложно, ответил на вопросы доктора. В результате тот счел приступ не настолько угрожающим, как семья, знавшая причину и впервые увидевшая своего господина с печатью смерти на лице. Доктор назначил покой, наблюдение и немного лекарств. Предписание показалось мистеру Бенсону таким легким для столь тяжелого удара, что он решил выйти вслед за ним, чтобы в коридоре выяснить настоящее мнение, но, едва направившись к двери, как и все остальные, заметил, что мистер Брэдшо пытается встать, чтобы его задержать. Опершись одной рукой на стол, он поднялся на непослушных, трясущихся ногах. Мистер Бенсон тут же вернулся и подошел как можно ближе. Поначалу казалось, что голос не подчиняется больному, но потом, сделав над собой усилие, тот с трогательной мольбой проговорил:

– Ведь он жив, сэр, не так ли?

– Да, сэр. Жив, только ранен. Наверняка выздоровеет. С ним мистер Фаркуар, – сквозь слезы ответил пастор.

Еще примерно с минуту мистер Брэдшо не сводил глаз с лица мистера Бенсона – казалось, хотел проникнуть в душу и прочитать правду. Наконец удовлетворившись, больной снова опустился в кресло, а все окружили его в молчании, ожидая дальнейших расспросов. Посидев неподвижно, мистер Брэдшо молитвенно сложил ладони и проговорил:

– Слава Богу!

Глава 32

Скамья семейства Брэдшо больше не пустует

Если Джемайма время от времени позволяла себе вообразить, что разоблачение провинности Ричарда приведет к возобновлению прежнего взаимопонимания или хотя бы общения между отцом и мистером Бенсоном, то ее ждало глубокое разочарование. Пастор был бы счастлив явиться по первому зову и даже ждал хотя бы намека на приглашение, но так и не дождался. Мистер Брэдшо, со своей стороны, обрадовался бы возможности нарушить мрачное уединение нынешней жизни разговором со старым другом, которому когда-то отказал от дома, но, однажды произнеся роковые слова, упрямо отказывался предпринять что-то ради их отмены. Джемайма уже отчаялась дождаться момента, когда отец вернется в контору и снова займется бизнесом, ведь именно такую угрозу он высказал ее мужу. Единственное, что Джемайме оставалось, это пропускать мимо ушей напоминание об угрозе, которое отец время от времени бросал, чтобы понять, насколько глубоко опасность проникла в сознание мужа. Если мистер Фаркуар упомянул об угрозе, если решение стало известно еще кому-то, то мистер Брэдшо был готов упорствовать, называя свою позицию последовательной, но на самом деле проявляя глупое упрямство. Джемайма часто радовалась отсутствию матушки – миссис Брэдшо уехала в Лондон, чтобы ухаживать за сыном. Если бы она оставалась дома, то без устали упрашивала бы мужа вернуться к прежним привычкам, проявляя такой страх перед его упрямством, что тому не осталось бы ничего другого, как продолжать упрямиться. Мистеру Фаркуару досталась нелегкая доля то и дело переезжать из Лондона в Эклстон и обратно, чтобы вести бизнес и в то же время поддерживать Ричарда искренними, дружескими и в то же время серьезными беседами. Однажды во время его отсутствия возникла необходимость обратиться к одному из партнеров по важному вопросу, и, к тайной радости Джемаймы, мистер Уотсон спросил, сможет ли мистер Брэдшо принять его по делу. Джемайма немедленно и дословно передала просьбу, а отец ответил пусть и неуверенно, но утвердительно, затем в сопровождении верного служащего вышел из дому, но за обедом ни словом не упомянул ни об утреннем разговоре, ни о последующей отлучке. И все же с этих пор мистер Брэдшо начал регулярно появляться в конторе. Все новости об аварии и о состоянии здоровья Дика отец встречал в полном молчании и с самым равнодушным видом, однако каждое утро медлил в гостиной, дожидаясь прихода почты с юга.

Настал день, когда мистер Фаркуар окончательно вернулся в Эклстон и сообщил о полном выздоровлении Ричарда и о том, что предпринял для дальнейшего развития карьеры шурина, но, как он потом сам рассказал мистеру Бенсону, так и не понял, услышал ли отец хотя бы одно слово из подробного отчета.

– Не сомневайтесь, – заверил пастор. – Он не только услышал, но и по достоинству оценил каждое ваше высказывание.

– Я попытался добиться хоть какого-то мнения или эмоциональной реакции. Должен признаться, что на второе не особенно рассчитывал, но думал, что он непременно скажет, правильно ли я поступил, подобрав для Ричарда работу в Глазго, или разгневается оттого, что по собственной инициативе освободил его от партнерства.

– Как принял известие сам Ричард?

– О, раскаяние его безмерно. Если бы я никогда не слышал поговорки «Когда дьявол заболеет, я стану монахом», то даже поверил бы ему – или если бы Дик обладал большей силой характера и меньшей долей напускного благонравия. И все же работа в Глазго открывает прекрасные возможности. Четкие, вполне определенные обязанности, не слишком большая ответственность, внимательный и добрый начальник и возможность получить лучший круг знакомых, чем когда-либо прежде. Дело в том, что мистер Брэдшо всегда страшно боялся приятелей сына и стремился ограничить круг общения семьей, даже не позволял приглашать друзей домой. Право, думая о том, на какую неестественную жизнь мистер Брэдшо обрек сына, начинаю сочувствовать Ричарду и даже надеяться на его исправление. Кстати, вам удалось убедить матушку Леонарда отправить мальчика в школу? Ему грозит тот же риск изоляции, что и Дику. Когда вырастет, не сумеет выбрать достойных товарищей и слишком увлечется отдыхом, чтобы требовательно отнестись к общению. Вы говорили о моем плане?

– Да, говорил, однако безуспешно. Не могу утверждать, что Руфь когда-нибудь согласится обсудить этот вопрос. Кажется, ее пугает вероятность подвергнуть сына насмешкам из-за особенности его рождения.

– Но одноклассникам вовсе незачем об этом знать. К тому же когда-нибудь Леонарду все равно придется выйти из узкого круга и научиться жить в социуме.

– Верно, – грустно согласился пастор. – Но можете не сомневаться: если школа действительно способна принести пользу, то постепенно Руфь сама придет к этой мысли. Порой вызывает изумление, до какой степени глубокая, лишенная эгоизма преданность сыну вдохновляет ее на верные, мудрые решения.

– Очень хотелось бы приручить Руфь настолько, чтобы поговорить с ней как с другом. После рождения нашей дочки она часто навещает Джемайму. Жена рассказывала, что она спокойно сидит, держит малышку на руках и разговаривает так, словно на ней сосредоточилась вся душа, но едва на лестнице раздаются посторонние шаги, на лице Руфи появляется панический страх, как у загнанного животного, и она тут же пытается скрыться. При всем при этом ей удалось восстановить самообладание, и теперь уже она не до такой степени боится, когда за ней наблюдают.

– Можете добавить: «Своей деятельностью», – заметил мистер Бенсон. – Дома мы почти не слышим рассказов о ее работе. Если нужна помощь, Руфь просто говорит, в чем именно, а если нет – возможно, потому что ей хочется на время забыть о страданиях, которые приходится облегчать, или просто в силу природной сдержанности, – то узнаем о том, что и как она делает, только из рассказов благодарных пациентов. Если бы их не душили слезы, они бы не переставали ее благословлять. Да, позвольте заверить, что Руфь выходит из мрака и приносит свет в наш дом. Нам никогда не бывает так хорошо, как рядом с ней. Она всегда умела создавать ощущение покоя, но сейчас покой превратился в жизнерадостность. А теперь скажу пару слов о Леонарде. Сомневаюсь, что самый мудрый и опытный учитель сможет намеренно воспитать мальчика так, как это интуитивно делает мать каждый свободный час. Ее благородное, смиренное, набожное приятие последствий ошибки юности благотворно влияет на сына, чье положение (несправедливо, ибо он-то ни в чем не виноват) так похоже на ее собственное.

– Что же! Полагаю, пока придется оставить этот вопрос, – согласился мистер Фаркуар. – Должно быть, сочтете меня жестким и слишком практичным, если признаюсь: уверен, что от жизни с такой матерью вреда Леонарду не будет. И все же помните, что мое предложение действительно не только сейчас, но и еще пару лет. Как Руфь представляет будущее сына?

– Не знаю. Порой сам задумываюсь об этом, но она, кажется, нет. Это такой характер: она никогда не заглядывает в будущее и редко вспоминает прошлое, ей достаточно настоящего.

На этом разговор закончился. Когда мистер Бенсон передал его суть сестре, Фейт задумалась, несколько раз негромко присвистнула (хотя в последнее время почти избавилась от этой привычки) и наконец заключила:

– Тебе известно, что Дик никогда мне не нравился, и все же я сердита на мистера Фаркуара за то, что он так безжалостно и окончательно лишил его партнерства. И даже предложение отправить Леонарда в школу не меняет моего отношения. Он ведет себя как господин и повелитель! Можно подумать, что ты, Торстен, не сможешь научить мальчика лучше любого преподавателя во всей Англии! И все же не так переживала бы за Дика, если бы ему не пришлось трудиться где-то в Глазго за скромную плату, в то время как здесь мистер Фаркуар станет получать не треть, а половину прибыли!

Брат не смог ей сказать – и даже Джемайма не скоро узнала, – что причитавшуюся Ричарду как младшему партнеру долю мистер Фаркуар аккуратно откладывал на отдельный счет, чтобы вместе с процентами вернуть блудному сыну, когда тот делом докажет свое истинное раскаяние.

Когда у Руфи выдавалось свободное время, в дом при часовне приходил настоящий праздник. Она старалась освободиться от забот и печали, чтобы вернуться свежей, полной сил, готовой жизнерадостно оказывать любую помощь по хозяйству. Вся тонкая швейная работа, которую старшие женщины уже не могли выполнять, отныне доставалась ее быстрым, ловким пальцам. Копирование текстов или письмо под диктовку, дававшее отдых больной спине мистера Бенсона, также стало ее обязанностью, но больше всех радовался ее присутствию Леонард. Тогда наступало время тихих откровений, нежных признаний в любви, увлекательных прогулок, даривших силу и выносливость, тем более что она всегда шагала рядом. Теперь все поняли, как хорошо, что потрясение узнавания случилось именно тогда, когда случилось. Руфь удивлялась собственной трусости в стремлении скрыть от ребенка правду – ту правду, которая все равно рано или поздно открылась бы. Только благодаря милости Господа она выжила, чтобы поговорить с сыном по душам, защитить его и вселить мужество в противостоянии жестокому миру. Больше того, она втайне благодарила Бога за то, что открытие произошло, когда он был еще слишком маленьким, чтобы задавать вопросы об отце. Даже если вопрос время от времени и закрадывался в сознание, вслух никогда не произносился, так как прошлое стало для обоих запретной темой. Вот так, в ровном трудолюбивом настроении, дни сменялись днями и снова складывались в месяцы и годы.

Возможно, случившееся в это время одно небольшое внешнее происшествие трудно назвать событием, однако в сознании мистера Бенсона оно предстало именно таким. Примерно через год после увольнения Ричарда с должности младшего партнера в компании отца пастор встретил на улице мистера Фаркуара и услышал от него о достойном поведении молодого человека в Глазго, куда мистер Фаркуар недавно съездил по делам.

– Собираюсь сообщить отцу о его успехах, – заявил джентльмен. – Полагаю, семья слишком напугана молчаливым запретом любого упоминания о Дике.

– Молчаливый запрет? – переспросил мистер Бенсон.

– О! Наверное, не слишком точно выбрал выражение. Хотел сказать, что мистер Брэдшо завел обычай при первом же упоминании о Ричарде немедленно выходить из комнаты. Причем делает это настолько демонстративно, что все домашние постепенно поняли, что лучше молчать. Возможно, пока хорошего сказать было нечего, правило работало, но сегодня вечером обязательно туда пойду и позабочусь, чтобы хозяин не скрылся прежде, чем сообщу обо всем, что услышал и увидел в Глазго. Конечно, Ричард никогда не станет примером добродетели, так как воспитание лишило его морального мужества, однако при должном старании и отсутствии непреодолимых искушений сможет вести нормальную жизнь. Не то чтобы он станет предметом отцовской гордости, но и не заставит себя стыдиться.

А уже в следующее воскресенье случилось то небольшое происшествие, о котором я упомянула.

Во время дневной службы пастор заметил, что длинная скамья семейства Брэдшо больше не пустует. В темном углу белела склоненная в молитве седая голова хозяина дома. Когда он в последний раз почтил часовню своим присутствием, седина выглядела стальной, а сам он стоял прямо, во весь свой внушительный рост, с демонстративным сознанием правоты, достаточной для исполнения всех желаний и даже оставшейся, чтобы судить других. Теперь же белая, словно покрытая инеем голова никогда не поднималась. Частично скромность поведения объяснялась чувством неловкости, сопровождавшим открытый отказ от посещения часовни мистера Бенсона. Подобное чувство свойственно всем мужчинам. Пастор интуитивно проявил к нему уважение и после службы вышел вместе со своей семьей, даже не взглянув в ту сторону, где по-прежнему неподвижно сидел мистер Брэдшо.

Начиная с этого дня, мистер Бенсон поверил в возвращение прежнего дружеского чувства, хотя могло пройти неопределенное время, прежде чем обстоятельства дадут сигнал к возобновлению общения.

Глава 33

Такой матерью можно гордиться

Старики помнят годы, когда в стране свирепствовал тиф, – годы, которые принесли во многие дома глубокое горе, а те, чьи близкие прошли испытание невредимыми, сторонятся тяжких воспоминаний. Тревога охватила всех и каждого; постоянные поиски зловещих симптомов вселяли ужас; Англию накрыло облако депрессии. Казалось, что изнуряющая тревога пропорциональна недавней беспечности воображаемой безопасности. Так оно и было на самом деле, ибо со времен царя Валтасара в радостные моменты жизни глас судьбы звучит особенно грозно, поэтому в продолжение своей истории обращусь именно к такому году.

Лето выдалось на редкость сухим и солнечным. Конечно, кое-кто жаловался на безжалостную жару, но другие указывали на щедрый рост и пышное цветение растений. Ранняя осень отметилась холодом и дождями, однако от неприятностей погоды людей отвлекло заполнившее все газеты и представившее тему для обсуждений гордое национальное празднование. В Эклстоне радость ощущалась живее, чем в других местах: благодаря триумфу оружия ожидалось открытие новых рынков для выпускаемой в городе продукции. Возникла надежда на возрождение сникшей в последние годы торговли. Помимо этих законных поводов для радости существовало также возбуждение по поводу приближения выборов. Случилось это вследствие обретения мистером Донном места в парламенте, обеспеченного поддержкой одного из влиятельных сторонников. По этому поводу Кранворты заранее прервали привычное оцепенение и ради привлечения избирателей разразились многочисленными помпезными событиями.

В то время как город поочередно обращался к этим темам – то думая и рассуждая о грандиозном возрождении торговли, то рассчитывая шансы выборов, до которых оставалось еще несколько недель, то посещая балы у Кранвортов, где сам хозяин прилежно танцевал со всеми красивыми дамами Эклстона, – медленно, незаметно подбиралась ужасная болезнь, зараза, которая не поддается изгнанию из убежищ порока и несчастья, а незаметно живет в темноте подобно дикому животному в берлоге. Эпидемия началась в бедных кварталах Ирландии, но там оказалась настолько привычной, что не привлекла внимания. Бедняки умирали без медицинской помощи, а врачи получили первые вызовы лишь после того, как тиф распространился среди священников Римско-католической церкви.

Прежде чем специалисты Эклстона смогли собраться и обсудить разрозненные данные о болезни, лихорадка, подобно дикому огню, распространилась сразу в нескольких местах города – не только среди опустившихся жителей, но и среди приличных бедняков и даже среди состоятельных, почтенных граждан. Ужас ситуации усугублялся тем, что, подобно другим эпидемиям, болезнь с самого начала распространилась стремительно и принесла множество смертей, не оставив надежды. Сначала раздался громкий крик, за ним последовало глухое молчание, а затем поднялся долгий плач выживших страдальцев.

Часть городского лазарета уже отвели для тифозных больных. Чтобы предотвратить распространение инфекции, пациентов отправляли туда со всей возможной поспешностью, и именно там сосредоточились все медицинские силы и знания.

Вскоре один из врачей скончался. Обычный персонал медицинских сестер и сиделок рассеялся за два дня. Оставшиеся ухаживать за больными сторонились тифозных палат. Даже высокое жалованье не могло соблазнить работниц на то, что они считали верной смертью. Доктора растерялись перед высоким уровнем смертности среди не охваченных помощью больных, зависевших исключительно от невежественных наемных сиделок – слишком грубых, чтобы признать торжественность смерти. Все это произошло в течение недели после первого признания эпидемии. И вот в один из таких мрачных дней Руфь тише обычного вошла в кабинет мистера Бенсона и попросила разрешения несколько минут с ним побеседовать.

– Конечно, дорогая! Присаживайтесь, – пригласил пастор, так как она остановилась перед камином, задумчиво глядя в огонь.

Однако Руфь, словно не услышав его слов, продолжала стоять неподвижно, и прошло еще несколько мгновений, прежде чем заговорила.

– Хочу сказать, что сегодня утром предложила свои услуги в переполненной тифозной палате. Меня приняли, и вечером я отправлюсь туда.

– Ах, Руфь! Именно этого я боялся. Утром, когда зашел разговор о страшной эпидемии, заметил твой взгляд.

– Но почему же говорите, что боялись, мистер Бенсон? Ведь вы сами навещали Джона Харрисона, старушку Бетти и многих других, о ком мы даже не слышали.

– Но ведь вы отправитесь совсем в другое место – туда, где воздух отравлен, а вокруг множество тяжелых больных! Вы хорошо подумали? Все взвесили?

Некоторое время Руфь постояла молча, хотя глаза ее наполнились слезами. Наконец очень тихо, но торжественно она произнесла:

– Да, подумала и взвесила. И все же, несмотря на страх и дурные предчувствия, решила, что должна идти.

Конечно, мысль о Леонарде не покидала ни мать, ни пастора, но они не спешили о нем упоминать. Наконец Руфь проговорила:

– Кажется, в моей душе нет страха. Говорят, отсутствие страха надежно защищает. Во всяком случае даже если какая-то доля естественного опасения проявляется, то тут же исчезает при мысли, что я в руках Божиих! Но, мистер Бенсон, – продолжила она, уже не сдерживая слез, – Леонард!

Настала очередь пастора произнести смелые слова веры:

– Бедная, бедная матушка! Не забывайте, что и он тоже пребывает в руках Господа. Помните, что, если умрете на этой работе, вас разлучит лишь краткий миг!

– Но он, он… ему этот миг покажется вечностью! Он же останется один!

– Нет, дорогая, не один. Бог и все добрые люди станут о нем заботиться. Но если не сможете подавить страх за сына, то не принимайтесь за эту работу. Столь трепетная страсть лишь расположит к болезни.

– Не стану бояться, – заверила Руфь, подняв освещенное божественным сиянием лицо. – Не боюсь за себя и не стану бояться за своего дорогого мальчика.

После недолгого молчания разговор коснулся конкретных сроков ее отсутствия на временной работе. Обсуждая возвращение домой, они не сомневались в благополучном исходе, хотя точное время зависело от продолжительности эпидемии. Но одна мысль прочно укоренилась в сознании обоих: с Леонардом и Фейт Руфи предстояло общаться исключительно через мистера Бенсона. Он решительно заявил о своем праве каждый вечер наведываться в госпиталь, чтобы узнавать, как прошел день, и справляться о здоровье Руфи.

– И не только ради вас, дорогая! Там может оказаться множество пациентов, от которых смогу передать известия близким.

Таким образом, данный вопрос получил исчерпывающее решение. И все же Руфь медлила, словно это требовало немалых усилий. Наконец со слабой улыбкой на бледном лице она проговорила:

– Кажется, я ужасная трусиха. Стою здесь и разговариваю, потому что не смею сообщить о решении Леонарду.

– Не думайте об этом! – воскликнул мистер Бенсон. – Положитесь на меня. Для вас беседа с сыном станет слишком тяжелой.

– Нет, должна думать. Через минуту-другую соберусь с духом и спокойно, с надеждой поговорю. Только представьте, – продолжила она, улыбнувшись сквозь слезы, – каким утешением для бедного ребенка станет воспоминание о нескольких последних словах, если… – Не договорив, она храбро продолжила: – Нет, это надо сделать. Но, может быть, возьмете на себя беседу с тетушкой Фейт? Боюсь, что слишком слаба и, не зная конца, не смогу противостоять последним мольбам. Не согласитесь ли, сэр, поговорить с ней, в то время как я пойду к Леонарду?

Мистер Бенсон молча кивнул. Спокойные и собранные, оба встали и отправились исполнять нелегкий долг. Руфь сдержанно, но нежно поведала сыну о возникшей необходимости, даже не отважилась встревожить его непривычной интонацией или слишком выразительным жестом. Она говорила с надеждой, стараясь вселить в душу сына мужество. Леонард разделил смелость матери, хотя его надежда основывалась скорее на детском невежестве, чем на глубокой вере.

Когда сын ушел, Руфь принялась собираться, словно в дорогу, и напоследок вышла в старый сад, чтобы собрать небольшой букет последних осенних цветов – поздних роз.

Мистер Бенсон добросовестно подготовил сестру. Хотя лицо мисс Фейт распухло от слез, она проводила Руфь с явно преувеличенной жизнерадостностью. И правда, когда обе стояли у входной двери и с беззаботным видом беседовали о пустяках, словно при обычном прощании, трудно было догадаться о бушевавших в их душах чувствах. Они медлили на крыльце в лучах закатного солнца. Несколько раз Руфь собиралась произнести слова прощания, но едва взгляд касался Леонарда, тут же была вынуждена скрыть дрожь губ за букетом.

– Боюсь, тебе не позволят принести цветы, – заметила мисс Бенсон. – Доктора часто возражают против запахов.

– Возможно, – поспешно согласилась Руфь. – Об этом я не подумала. Пожалуй, оставлю только эту. Леонард, возьми, дорогой.

Она отдала сыну остальные розы, и это стало прощанием. Лишившись прикрытия, Руфь собралась с духом для последней улыбки и вот так, улыбаясь, отвернулась, но, выйдя на улицу, в последний раз оглянулась, увидела, что мальчик стоит на крыльце впереди остальных, и бросилась к нему. Сын встретил ее на полпути, и в этом последнем объятии слова не потребовались.

– Будь храбрым мальчиком, Леонард, – напутствовала мисс Фейт. – Уверена, что твоя мама скоро к нам вернется.

Однако она сама едва не плакала и наверняка не выдержала бы, если бы не нашла выхода чувствам в выговоре Салли за то, что служанка посмела высказать то же мнение, что сама госпожа высказала пару часов назад. Взяв за основу слова брата, мисс Бенсон произнесла столь убедительную проповедь об опасности утраты веры, что удивилась собственному красноречию и поспешила выйти из кухни и закрыть за собой дверь, чтобы резкий ответ не поколебал убежденности в правоте поступка Руфи. Слова вышли за пределы ее собственного понимания.

Отныне каждый вечер мистер Бенсон отправлялся в госпиталь, чтобы узнать, как чувствует себя Руфь, и всякий раз возвращался с хорошими новостями. Тиф продолжал бушевать, но ее обходил стороной. Мистер Бенсон сообщал, что Руфь выглядит спокойной и умиротворенной за исключением тех случаев, когда чело омрачается печалью из-за смерти пациента, которую не удалось предотвратить самоотверженной заботой. Больше того, он утверждал, что Руфь никогда не выглядела такой красивой и одухотворенной, как сейчас, во время жизни среди болезни и горя.

В один из вечеров Леонард (ибо они осмелели в отношении инфекции) пошел вместе с дядюшкой на ту улицу, где стоял госпиталь. Мистер Бенсон оставил его в отдалении и велел вернуться домой, однако мальчик остановился, привлеченный толпой, пристально смотревшей в освещенные окна заведения. Конечно, что-то увидеть было невозможно, но у большинства этих бедных людей в доме смерти оставались родственники и друзья.

Леонард внимательно слушал. Поначалу разговор состоял из смутных и преувеличенных рассуждений (если они вообще могут оказаться преувеличенными) об ужасах эпидемии, а потом кто-то вспомнил о Руфи – его матери, – и Леонард затаил дыхание, чтобы не пропустить ни слова.

– Говорят, когда-то она бесстыдно грешила, и эта работа – ее епитимья, – сказал кто-то.

Оскорбленный мальчик хотел было броситься к обидчику с кулаками, однако стоявший рядом старик возразил:

– Такая, как она, никогда не могла бы согрешить. Она работает не ради раскаяния, а ради любви к Господу и благословенному Иисусу. Непременно окажется перед светлым ликом Бога, в то время как мы с тобой будем стоять в сторонке. Говорю тебе, парень: когда умирала моя бедная дочка и никто не хотел к ней подойти, голова ее склонилась на ласковую грудь этой доброй женщины. Готов отомстить тебе за то, что назвал ее грешницей. – Старик поднял трясущуюся руку. – На ней лежит благословение тех, кто не боялся гибели.

Вокруг послышался шум множества голосов, каждый из которых свидетельствовал о благородном труде его матери. Сердце Леонарда радостно забилось, а голова закружилась от волнения. Мальчик не сознавал, как много Руфь сделала для людей. Она никогда не рассказывала о себе, смущенно сторонилась внимания и признательности. Можно сказать, что ее левая рука поистине не знала, что вершит правая, и сейчас Леонард с гордостью слушал свидетельства бедных людей о любви и благодарности. Восторг оказался непреодолимым. Мальчик гордо выпрямился, тронул старика за руку и попытался заговорить, но слезы опередили слова. Наконец ему удалось выдавить:

– Сэр, я ее сын!

– Ты! Ты ее сынок! Да благословит тебя Господь, паренек! – воскликнула пробившаяся сквозь толпу пожилая женщина. – Прошлой ночью она успокаивала мое дитя пением псалмов. Говорят, пела тихо, но очень красиво, и многие несчастные утешились, хотя были вне себя и давным-давно не слышали псалмов.

Много других обезумевших от горя людей обратились к сыну Руфи с благословениями, а он стоял, повторяя одни и те же слова:

– Это моя мама.

Начиная с этого дня, Леонард ходил по улицам Эклстона с высоко поднятой головой, ведь многие обращались к нему со словами благодарности.

Спустя несколько недель сила эпидемии спала, и паника в городе стихла, по крайней мере понизился уровень безумия, и все же порой тревога и страх безраздельно владели умами. Число пациентов госпиталя быстро сокращалось, и за приличные деньги нашлись желающие сменить Руфь на ее посту. И все же именно ей город был обязан значительным понижением уровня страха. Она добровольно, без мысли о благодарности или наживе отправилась в логово смертельной болезни. Попрощавшись с пациентами и служащими госпиталя, Руфь исполнила все рекомендации начальника госпиталя доктора Дэвиса по обеззараживанию и в сумерках вернулась в дом при часовне.

Обитатели поспешили проявить всю возможную заботу: тотчас приготовили чай, придвинули софу поближе к камину и заставили прилечь. Руфь с детской покорностью исполнила все указания. Когда принесли свечи, даже взыскательный взгляд мистера Бенсона не смог заметить других изменений в ее внешности, кроме легкой бледности. Глаза все так же сияли духовным светом, слегка приоткрытые губы оставались такими же розовыми, а улыбка хоть и появлялась реже, была такой же обаятельной, как прежде.

Глава 34

«Я должна быть с ним»

Следующим утром мисс Бенсон настояла, чтобы Руфь провела весь день на софе. Руфи хотелось заняться делами, помочь в работе по дому, однако пришлось подчиниться: мисс Фейт пожелала видеть ее едва ли не в болезненном состоянии.

Леонард сидел рядом и держал мать за руку, время от времени отрываясь от книги, словно хотел удостовериться, что она действительно вернулась. Мальчик принес цветы, которые Руфь отдала в день прощания. Пока сохранялась свежесть, он держал их в воде, а потом аккуратно высушил и убрал. Она же, в свою очередь, с улыбкой показала ту единственную розу, которую взяла с собой в госпиталь. Никогда еще связь между матерью и сыном не проявлялась настолько явственно.

В этот день тихий дом при часовне принял немало посетителей. Первой явилась миссис Фаркуар. Теперь в ней трудно было узнать прежнюю Джемайму Брэдшо, какой она была три года назад. Счастье вызвало к жизни красоту. Цвет лица стал нежным и теплым, как ясный осенний день. Яркие сочные губы почти никогда не смыкались из-за улыбок. Большие темные глаза сияли, хотя при взгляде на Руфь затуманились слезами.

– Лежи тихо и не двигайся! Сегодня придется потерпеть уход и заботу! Я встретила в коридоре мисс Бенсон и получила сотню указаний не утомлять тебя разговорами. Ах, дорогая Руфь! До чего же все мы тебя любим, до чего рады, что ты вернулась! Знаешь, как только ты ушла в это страшное место, я даже научила Розу молиться, чтобы маленькие губки смогли попросить за тебя: «Пожалуйста, дорогой Боженька, помоги Руфи не заболеть». Ах, Леонард! Ты гордишься мамой?

Леонард лаконично ответил «да», словно его раздражало, что кто-то может в этом сомневаться. Джемайма тем временем продолжила:

– Послушай, Руфь! У меня есть для тебя предложение. Частично все продумали мы с Уолтером, но и папа внес свою лепту. Да, дорогая! Он очень старался проявить к тебе уважение. Все мы хотим, чтобы следующий месяц ты провела в «Орлином гнезде»: набралась сил и подышала чудесным воздухом Абермута. Я тоже собираюсь поехать туда вместе с маленькой Розой. Папа предоставляет нам дом, а погода в ноябре, как правило, прекрасная.

– Большое спасибо. Очень заманчиво, тем более что я мечтала о каких-нибудь переменах. Не могу сейчас же сказать, поеду или нет, но если дашь немного времени на раздумье, то скоро отвечу.

– Ах, думай сколько угодно, только согласись! И вы, мастер Леонард, обязательно тоже должны поехать. Теперь знаю, что вы на моей стороне.

Руфь вспомнила чудесный Абермут. Смущало ее лишь воспоминание о встрече на берегу. Конечно, туда она больше никогда не пойдет, но ведь остается так много других восхитительных, умиротворяющих мест!

– Только представь, какие чудесные вечера мы будем проводить вместе! Надеюсь даже, что Мери и Элизабет тоже смогут приехать.

В комнату заглянул солнечный луч.

– Смотри, даже природа одобряет наш план. Дорогая Руфь, вижу доброе знамение на будущее!

В эту минуту в гостиную вошла мисс Бенсон в сопровождении приходского священника мистера Грея. Это был пожилой человек, невысокий и плотный, с весьма сдержанными манерами, но каждый, кто замечал выражение его лица и особенно добрых черных глаз под седыми кустистыми бровями, сразу убеждался в его благодушии. Руфь несколько раз видела пастора в госпитале, а мистер Фаркуар довольно часто встречал в обществе.

– Пойди и сообщи дядюшке, – обратилась мисс Бенсон к Леонарду.

– Подожди, мой мальчик! Я только что разговаривал с мистером Бенсоном на улице, а сейчас должен обратиться к твоей матушке. Хочу, чтобы ты остался и услышал, о чем пойдет речь. Уверен, что мое дело доставит этим леди (он поклонился мисс Бенсон и Джемайме), так много удовольствия, что даже не стану извиняться перед ними за вторжение.

Он достал очки и с улыбкой продолжил:

– Вчера, миссис Денбай, вы так ловко и незаметно ускользнули, что, должно быть, не узнали, что в то самое время совет госпиталя заседал, составляя текст официальной благодарности за ваш труд. Как председателю совета мне поручено передать вам письмо, которое имею честь прочитать.

С должной торжественностью он провозгласил официальное благодарственное послание от имени секретаря госпиталя.

Добрый священник не пропустил ни единой буквы, начиная с даты и заканчивая подписью, а потом передал письмо Леонарду со следующими словами:

– Вот, сэр! Когда станете взрослым и даже старым, сможете с гордостью и радостью перечитывать это свидетельство благородства вашей матушки. Действительно, – уже обращаясь к Джемайме, добавил мистер Грей, – не подобрать слов, способных выразить испытанное нами облегчение. Я говорю о входящих в совет госпиталя джентльменах. К моменту прихода миссис Денбай паника превзошла все пределы, а тревога усугубила хаос. Пациенты умирали один за другим. Едва хватало времени убрать тела, чтобы положить новых больных. Из-за всеобщего страха помощь почти не оказывалась. А в то утро, когда миссис Денбай предложила свою помощь, ситуация оказалась критической. Никогда не забуду то чувство облегчения, которое испытал, услышав, что именно она собирается предпринять. И все же мы сочли необходимым предупредить ее…

Заметив на лице Руфи румянец смущения, он с поклоном заявил:

– Хорошо, мадам, избавлю вас от дальнейших похвал. Скажу лишь, что, если могу чем-то помочь вам лично или вашему ребенку, смело рассчитывайте на мои скромные силы.

С этими знаменательными словами священник встал, снова поклонился и торжественно удалился. Джемайма расцеловала подругу, а Леонард отправился наверх, чтобы убрать драгоценное письмо. Сидя в укромном уголке, мисс Бенсон отвела душу в слезах. Руфь поднялась, ласково обняла хозяйку и проговорила:

– Не смогла признаться при нем: испугалась, что разрыдаюсь, – но если поступила правильно, то только благодаря вам и мистеру Бенсону. О, надо было бы поведать, что мысль впервые пришла мне в голову в самом начале эпидемии, когда увидела, что спокойно совершал мистер Бенсон. Только найти нужные слова не удалось, а потому создалось впечатление, будто я принимаю похвалы в свой адрес, хотя думала только о том, как мало их заслуживаю, о том, что они целиком принадлежат вам.

– Бог все видит, – сквозь слезы заметила мисс Бенсон.

– Ах! Думаю, ничто так не смиряет человека, как незаслуженная похвала. Пока мистер Грей читал письмо, я думала, как много сделала неправильно! Известно ли ему о… о том, какой была раньше?

– Да! – уверенно ответила Джемайма. – Мистер Грей знал, все в Эклстоне знали, но память о тех днях давно стерлась. Мисс Бенсон, вы должны поддержать меня и убедить Руфь на несколько недель поехать в Абермут. Приглашаю ее вместе с Леонардом.

– Боюсь, брат решит, что Леонард отстанет в учебе. В последнее время невнимательность бедного мальчика нас не удивляла, но теперь ему предстоит наверстать упущенное время, – заметила мисс Бенсон, мысленно укоряя себя в излишней строгости.

– Ах, что касается учебы, то Уолтер страстно желает, чтобы ты, Руфь, уступила его мудрости и позволила Леонарду отправиться в школу. Он готов выбрать любое место – в зависимости от того, какое будущее ты готовишь сыну.

– У меня нет никаких планов, – ответила Руфь, – и даже нет средств, чтобы что-то планировать. Единственное, что могу сделать, это постараться подготовить его ко всему, что может произойти.

– Хорошо, – проговорила Джемайма. – Обязательно продолжим обсуждение в Абермуте. Надеюсь, дорогая Руфь, что ты не откажешься туда поехать! Только подумай о спокойных солнечных днях и тихих вечерах, когда рядом будет топать по опавшим листьям Роза, а Леонард впервые увидит море!

– Думаю, – согласилась Руфь, улыбнувшись нарисованной Джемаймой счастливой картине.

Подруга улыбнулась в ответ, и они расстались счастливыми, чтобы больше никогда не встретиться.

Не успела миссис Фаркуар уйти, как в гостиную ворвалась возбужденная Салли и воскликнула, оглянувшись:

– Ах, боже мой! Если бы знала, что пожалует мистер Грей, то непременно надела бы лучшее платье и постелила воскресную скатерть. А ты в полном порядке, – добавила она, осмотрев Руфь с головы до ног. – Всегда выглядишь аккуратной и приличной, хотя твои платья стоят два пенса за ярд материи, да и те перелицованы. А вот что касается вас, – обратилась она к мисс Бенсон, – то можно было бы надеть что-нибудь получше этого старья, хотя бы из уважения к такой прихожанке, как я, которую мистер Грей знает с тех самых пор, когда мой отец работал у него писарем.

– Забываешь, Салли, что утром я готовила суфле. Когда услышала стук в дверь, разве могла предположить, что пришел сам мистер Грей? – парировала мисс Бенсон.

– Могли бы оставить приготовление суфле мне. Уверена, что справилась бы не хуже вас. Если бы знала, что придет священник, сбегала бы за угол и купила вам яркую ленточку или что-нибудь подобное. Не хочу, чтобы он думал, что живу с диссентерами, которые не умеют хорошо одеться.

– Не волнуйся, Салли, обо мне он даже не подумал, пришел, чтобы увидеть Руфь. А ты сама сказала, что она всегда выглядит хорошо.

– Да, теперь уже ничего не изменишь. Но если куплю вам ленточку, пообещаете надевать ее всякий раз, когда придут священники? Не могу смириться с их презрением к диссентерам за то, как плохо те одеваются.

– Очень хорошо! Так и договоримся, – согласилась мисс Бенсон. – А теперь, Руфь, пойду и принесу тебе чашку теплого суфле.

– Право, тетушка Фейт, – улыбнулась Руфь, – не хочется отказываться, но если собираетесь и впредь относиться ко мне как к больной, то непременно взбунтуюсь.

Однако, проникнувшись заботой мисс Бенсон, она покорно уступила, лишь слегка удивившись, что должна лежать на софе, в то время как ее будут кормить. На самом же деле она чувствовала себя полной сил и лишь время от времени испытывала легкое утомление, отчего было еще приятнее представлять ожидавшие в Абермуте соленый бриз и красоту моря.

Днем пришел мистер Дэвис и также попросил встречи с миссис Денбай. В это время семья сидела в гостиной. Мистер и мисс Бенсон с любовью наблюдали, как Руфь шьет, и с радостью слушали полные надежды разговоры о предстоящей поездке.

– Итак, сегодня к вам уже приходил настоятель, – заговорил начальник госпиталя. – Я явился примерно с таким же поручением. Вот только избавлю вас от чтения письма, чего он наверняка не сделал. Вот, пожалуйста, не забудьте, – добавил он, положив на стол запечатанное послание. – Это благодарность от моих коллег. Откройте и прочитайте, когда пожелаете. Только не сейчас, потому что хочу кое-что с вами обсудить, миссис Денбай, и попросить об одолжении.

– Об одолжении! – воскликнула Руфь. – Но что же я могу для вас сделать? Уверена, что готова, даже не выслушав, в чем заключается просьба.

– В таком случае вы крайне безрассудная женщина, – ответил доктор Дэвис. – Однако ловлю вас на слове. Хочу, чтобы вы дали мне своего мальчика.

– Леонарда!

– Ну вот! Вы свидетель, мистер Бенсон. Только что она была готова на все, а теперь смотрит на меня как на чудовище.

– Просто мы не понимаем, что вы имеете в виду, – ответил пастор.

– Дело вот в чем. Вам известно, что у меня детей нет. Не могу сказать, что переживаю по этому поводу, хотя жена часто грустит. И вот то ли она заразила меня своим настроением, то ли стало ясно, что не хочу передавать свою налаженную практику чужому человеку, когда следовало бы иметь сына и наследника… не знаю, но в последнее время стал с завистью поглядывать на всех здоровых мальчиков, а в конце концов, миссис Денбай, сосредоточил внимание на вашем сыне.

Руфь хранила молчание, поскольку даже сейчас не понимала, к чему клонит доктор. Мистер Дэвис продолжил:

– Сколько лет Леонарду?

– В феврале исполнится двенадцать, – ответила мисс Бенсон.

– Неужели? Всего двенадцать? А выглядит значительно старше, в то время как вы, напротив, моложе. – Последнюю фразу он произнес словно про себя, но увидел, что Руфь залилась краской и тотчас сменил тон: – Итак, двенадцать. Что же, возьму его прямо сейчас. Это вовсе не значит, что заберу его у вас в буквальном смысле, – пояснил доктор значительно мягче, серьезнее и спокойнее. – То, что он ваш сын, сын той, кого я видел, как видел вас, миссис Денбай, лучшей на свете сестры – а мы, доктора, умеем ценить сестринское искусство, – является для меня лучшей рекомендацией. При этом и сам мальчик очень благороден. Буду рад оставить его с вами максимально долго, хотя, надеюсь, вы понимаете, что не сможете привязать его к своей юбке на всю жизнь. Готов с вашего согласия и одобрения обеспечить ему хорошее образование, но при этом он должен стать моим учеником. Возьму его под свою опеку – опеку первого и главного медика Эклстона, которого ему предстоит сменить на этом посту. Со временем Леонард станет моим партнером, а рано или поздно унаследует практику. Итак, миссис Денбай, что скажете? Жена вдохновлена им не меньше меня самого. Давайте же, не стесняйтесь выдвигать возражения! У любой женщины найдется целый набор сомнений относительно разумного предложения.

– Не знаю, – растерянно пробормотала Руфь. – Все так неожиданно…

– Очень, очень любезно с вашей стороны, мистер Дэвис, – проговорила мисс Бенсон, слегка разочарованная: Руфь почему-то не бросилась сразу благодарить.

– Ну-ну! В конце концов, я забочусь о собственных интересах. Так что же, миссис Денбай, договорились?

В разговор вступил мистер Бенсон.

– Мистер Дэвис, предложение действительно несколько неожиданное. Не сомневаюсь, что невозможно представить что-нибудь лучше и благороднее, и все же полагаю, что необходимо предоставить матери Лео немного времени, чтобы его обдумать.

– Что же, готов предоставить сутки. Достаточно?

Руфь подняла голову и наконец-то заговорила:

– Мистер Дэвис, то, что я не благодарю, вовсе не означает, что не испытываю признательности. – Эти слова она произнесла сквозь слезы. – Прошу, дайте на размышление две недели. За это время успею принять твердое решение. Ах, как же все вы добры!

– Очень хорошо. Значит, ровно через две недели, то есть в четверг, двадцать восьмого числа, дадите ответ. Но предупреждаю: если ответ окажется не в мою пользу, не приму его, поскольку намерен добиться своего. Мистер Бенсон, не стану смущать миссис Денбай рассказом о тех ее многочисленных достоинствах, которые заметил за три недели совместной работы. Не сомневаюсь, что сын унаследовал все прекрасные качества матери. Я наблюдал за ней, когда она меня не замечала. Помните ту ночь, миссис Денбай, когда Гектор О’Брайен впал в буйное помешательство?

При воспоминании Руфь мгновенно побледнела.

– Смотрите, как повлияла одна лишь мысль о том опыте! И все же, уверяю вас, миссис Денбай не побоялась подойти и забрать у пациента кусок стекла от разбитого окна, которым он грозил перерезать горло и себе, и всем вокруг. Если бы все могли проявлять такую храбрость!

– А я думал, что всеобщая паника уже затихла, – заметил мистер Бенсон.

– Да, общее чувство тревоги значительно ослабло, но то и дело появляются отдельные глупцы. Например, прямо сейчас я отправлюсь к нашему драгоценному члену парламента, мистеру Донну…

– Мистеру Донну? – тотчас переспросила Руфь.

– Да-да, к мистеру Донну, который лежит в гостинице «Королева». Приехал на прошлой неделе с намерением заняться сбором голосов, но слишком встревожился слухами об эпидемии, чтобы начать работу. И все же, несмотря на все предосторожности, заболел. Вы бы видели, до какой степени все там напуганы! Хозяин, хозяйка, слуги, официанты – никто не желает войти в его комнату, кроме лакея. Говорят, в детстве хозяин вытащил его из реки, вот он и готов помочь сейчас. Несмотря на принадлежность к партии Кранворта, я должен подыскать ему достойную сиделку. Ах, мистер Бенсон, даже не представляете, какие искушения испытываем мы, медики! Только подумайте, что если бы я позволил вашему избраннику умереть прямо сейчас, в отсутствие сиделки, какую блестящую победу одержал бы мистер Кранворт! Куда же ушла миссис Денбай? Надеюсь, что не напугал ее воспоминанием о Гекторе О’Брайене и той ужасной ночи, когда она проявила себя настоящей героиней!

Когда мистер Бенсон провожал доктора, Руфь открыла дверь кабинета и очень тихо, спокойно попросила:

– Мистер Бенсон! Позволите ли поговорить с мистером Дэвисом наедине?

Решив, что, скорее всего, она хочет что-то уточнить насчет Леонарда, пастор сразу согласился, но когда доктор вошел в комнату и закрыл за собой дверь, его поразило бледное, решительное лицо собеседницы.

– Мистер Дэвис! Я должна пойти, чтобы ухаживать за мистером Беллингемом, – проговорила Руфь, крепко сжав руки.

– За мистером Беллингемом? – удивленно переспросил доктор Дэвис.

– То есть за мистером Донном, – поспешно исправилась Руфь. – Прежде его звали мистером Беллингемом.

– Ах да, помню-помню! Как-то слышал, что по какой-то причине он сменил имя… Но сейчас вам не следует даже думать о такой работе: вы совершенно без сил, бледны и слабы!

– И все же я должна туда пойти, – твердо повторила Руфь.

– Ерунда! Этот человек способен оплатить уход самых квалифицированных лондонских сестер. Сомневаюсь, однако, что ради его жизни стоит рисковать хотя бы одной из них, а тем более вам.

– Но нам не дано права сравнивать ценность человеческих жизней.

– Знаю! Только нам, докторам, приходится это делать постоянно. Во всяком случае вам нечего думать ни о чем подобном. Прислушайтесь к голосу разума.

– Не могу, не могу! – воскликнула Руфь с острой болью в голосе и добавила тоном нежной мольбы: – Дорогой мистер Дэвис, вы должны позволить мне пойти к нему!

– Нет! – категорично покачал головой доктор. – Ни в коем случае!

– Послушайте, – густо покраснев, почти шепотом сказала Руфь, – этот человек – отец Леонарда. Ну, теперь позволите?

Услышанное до такой степени потрясло мистера Дэвиса, что на некоторое время он утратил дар речи, поэтому Руфь продолжила:

– Только никому не говорите. Ни один человек на свете, даже мистер Бенсон, не знает, кто это был, а теперь гласность принесет ему огромный вред. Но ведь вы никому не скажете?

– Нет, не скажу, – заверил уважаемый доктор. – Но, миссис Денбай, вы должны ответить мне на один вопрос. Спрашиваю со всем возможным почтением, поскольку мне необходимо принять верное решение. Мне, конечно, известно о незаконном рождении Леонарда. Больше того, в обмен на ваш секрет открою свой и признаюсь, что собственное незаконное рождение заставило меня обратить внимание на Леонарда и задуматься об опеке. Эту часть вашей истории я знал. Но скажите: сейчас этот человек вам небезразличен? Вы любите его?

Пару мгновений Руфь стояла, склонив голову, и хранила молчание, а потом подняла на доктора ясный, твердый взгляд.

– Я думала… не знаю… не могу сказать… Чувствую, что не должна была его любить во здравии и счастье, но вы сказали, что он болен и одинок. Так как же не любить? Как не любить? – повторила она, закрыв лицо ладонями. Сквозь пальцы потекли горячие слезы. – Пусть он и отец Леонарда, но совсем не обязательно знать, что я была рядом. Он и не узнает, так как, очевидно, лежит в бреду. А как только станет приходить в себя, я тотчас уйду. Но сейчас пустите, пожалуйста. Я должна быть с ним.

– Лучше бы у меня язык отвалился прежде, чем я упомянул это имя! Он прекрасно обойдется и без вас. Больше того, скорее всего, узнав вас, лишь впадет в раздражение.

– Вполне вероятно, – печально подтвердила Руфь.

– Вполне возможно, его разозлит непрошеная помощь. Помню, как моя бедная матушка – точно такое же нежное и доброе создание, как вы, – проклинала нежеланное сочувствие. Послушайте старика, видевшего в жизни достаточно, чтобы сердце не переставало болеть: предоставьте этого джентльмена судьбе. Обещаю найти ему самую лучшую сиделку, сколько бы ни стоили ее услуги.

– Нет! – упрямо возразила Руфь, словно не услышав увещеваний. – Я должна пойти к нему, а уйду прежде, чем он меня узнает.

– Что же, раз вы упорно настаиваете на своем, полагаю, что должен вам разрешить, – печально уступил доктор Дэвис. – Так бы поступила моя матушка – несчастное создание с разбитым сердцем… Что же, пойдемте! Обустроим все как можно проще. Признаюсь, что вы избавите меня от множества хлопот, ведь обладая такой правой рукой, можно будет не беспокоиться о качестве ухода. Берите шляпу, безрассудная женщина! Давайте покинем дом без сцен и объяснений. С Бенсонами я сам обо всем договорюсь.

– Но не выдадите мой секрет! – внезапно повторила Руфь.

– Ни за что на свете! Неужели думаете, что прежде мне не доводилось хранить такие тайны? Хочу надеяться, что он проиграет выборы и больше никогда не сунется в наши края. В конце концов, такова человеческая природа, – тяжело вздохнул доктор.

Он задумался, вспомнив детство и при свете гаснувших в камине углей представив далекое прошлое, и едва ли не испугался, когда Руфь предстала совершенно готовой, одетой, серьезной, бледной и спокойной.

– Пойдемте! – позвал доктор Дэвис. – Если сможете принести пользу, то в первые три дня. Это решающий период, от которого зависит жизнь, а потом отправлю вас домой во избежание осложнений: не хочу видеть ваши слезы. Но сейчас драгоценна каждая минута ухода. Как только устрою вас, поведаю Бенсонам собственную историю.

Мистер Донн лежал в лучшей комнате гостиницы «Королева». Рядом с ним не было никого, кроме верного невежественного слуги. Он боялся тифа точно так же, как все остальные, однако ни за что не хотел покидать господина, который в детстве его спас, не дав утонуть, а потом устроил на работу в конюшню Беллингем-холла, где он и научился всему, что теперь знал. Он неподвижно стоял в дальнем углу комнаты, со страхом наблюдая за метавшимся в бреду господином, не решаясь подойти, но и не желая его бросить.

– Ах, скорее бы пришел доктор! Он же убьет или себя, или меня! А эти тупые слуги даже порог не переступят. Как пережить ночь? Слава Богу! Доктор вернулся! Слышу, как он кряхтит, поднимаясь по лестнице!

Дверь открылась, и вошел мистер Дэвис, а за ним Руфь.

– Это сиделка, парень. Да такая, какой больше не сыщешь в трех графствах. Отныне тебе остается только выполнять ее поручения.

– Ах, сэр! Ему ужасно плохо! Не останетесь ли с нами на ночь, сэр?

– Посмотри! – прошептал мистер Дэвис. – Видишь, как умело она с ним обращается? Я так не смогу!

Руфь подошла к бесновавшемуся больному и мягко, но властно приказала лечь, а потом поставила возле кровати таз с холодной водой и принялась смачивать прелестные ручки и охлаждать пышущий жаром лоб, ни на миг не переставая говорить ровным ласковым голосом, чтобы унять нечленораздельный безумный бред.

– Но я останусь, – заявил доктор, осмотрев пациента, – не только ради него, но и ради нее, а еще просто для того, чтобы этот бедный преданный парень не боялся.

Глава 35

Из тьмы к свету

На третью ночь после этой должен был произойти кризис – схватка между жизнью и смертью. Мистер Дэвис снова пришел, чтобы остаться рядом с больным. Руфь не выходила из комнаты – собранная и уверенная, готовая исполнять любые указания доктора. Она ни на миг не отвлекалась. Все органы чувств сосредоточились на наблюдении, а силы мысли напряглись до предела. Сейчас, когда мистер Дэвис пришел ей на смену, а в комнате воцарилась ночная тишина, она ощутила тяжесть, которая, впрочем, не склоняла ко сну. Не удавалось вспомнить настоящее время и место, зато подробности детства возникали в памяти с полнотой и точностью малейших подробностей, но в то же время с болезненным ощущением мимолетности мелькавших в сознании сцен. Почему-то казалось, что они миновали навсегда. И все же Руфь не могла вспомнить, кто она сейчас, где находится и обладает ли жизненным интересом, способным заменить прежние, хотя воспоминания о них наполняли сознание болезненной ясностью. Она склонила голову на сложенные на столе руки. Время от времени открывая глаза, она видела большую комнату, обставленную дорогими, но не сочетающимися между собой, как будто купленными на распродажах вещами. Видела мерцающий ночной свет, слышала тиканье часов и два дыхания, каждое в собственном ритме: одно неровное, торопливое, внезапно замирающее, а потом бешено спешащее, словно желая наверстать упущенное время, другое – медленное, размеренное, словно у спящего, но предположение опровергалось сдержанными зевками. Сквозь незанавешенное окно заглядывало черное беззвездное небо. Неужели эта ночь никогда не закончится? Неужели солнце скрылось навсегда и мир проснется в кромешной тьме?

Потом Руфь подумала, что должна встать, подойти к кровати и посмотреть, как чувствует себя беспокойно спящий пациент, но не смогла вспомнить, кто он такой, и побоялась увидеть лицо призрака – точно такое же, какие смотрели из каждого темного угла, – поэтому снова склонила голову и погрузилась в круговорот образов и чувств. Вскоре коллега-наблюдатель пошевелился, и захотелось узнать, что он делает, но угнетающая вялость заставила остаться на месте. Наконец послышался призыв: «Подойдите!» – и пришлось подчиниться, но чтобы добраться до кровати, возле которой стоял мистер Дэвис, сначала потребовалось успокоить качающуюся комнату. Усилие взбодрило, и, несмотря на резкую головную боль, внезапно Руфь с кристальной ясностью увидела все обстоятельства своего положения. Мистер Дэвис стоял у изголовья кровати, высоко держал лампу и прикрывал ее рукой, чтобы не беспокоить пациента. Тот лежал в изнеможении, но не оставалось сомнений, что лихорадка его покинула. Так получилось, что свет лампы упал на лицо Руфи. Она стояла с приоткрытыми алыми губами, сквозь которые с трудом вырывалось неровное дыхание. На щеках ее пылал болезненный румянец, глаза были широко открыты, а зрачки неестественно увеличены. Она молча смотрела на пациента и не понимала, зачем доктор ее позвал.

– Разве не видите разницы? – удивился мистер Дэвис. – Ему лучше. Кризис миновал!

Руфь молчала. Взгляд ее сосредоточился на медленно открывшихся и осознанно на нее посмотревших глазах. Она не смогла ни пошевелиться, ни произнести хотя бы слово; казалось, медленное, но неуклонное узнавание ее поработило.

Больной что-то пробормотал, а потом повторил те же слова уже более внятно, но еще тише, и все же удалось их разобрать:

– А где же водяные лилии? Где те водяные лилии, что были в ее волосах?

Мистер Дэвис увлек Руфь подальше от кровати и заключил с надеждой в голосе:

– По-прежнему бредит, но лихорадка отступила.

Серый рассвет наполнял комнату холодным светом. Может, поэтому щеки Руфи казались такими бледными? Может, глаза смотрели столь умоляюще, как будто взывая о помощи в борьбе с жестоким врагом, который крепко схватил, чтобы убить дух жизни? Она крепко держалась за руку мистера Дэвиса, словно боялась упасть.

– Отведите меня домой, – прошептала Руфь едва слышно и лишилась сознания.

Мистер Дэвис вынес Руфь из комнаты и, приказав лакею наблюдать за господином, вызвал пролетку и почти затащил на сиденье, потому что она по-прежнему оставалась почти бездыханной. В доме Бенсонов он сам отнес ее на второй этаж – в спальню, где мисс Бенсон и Салли раздели ее и уложили на кровать. Сам же доктор спустился в кабинет мистера Бенсона, а когда туда вошел хозяин, в отчаянии проговорил:

– Не вините меня. Не углубляйте и без того бездонное чувство вины. Я убил ее жестоким и глупым позволением. Не разговаривайте со мной.

– Может, не все так плохо, – отозвался сам нуждавшийся в утешении мистер Бенсон. – Надеюсь, она поправится, точнее, уверен, что поправится.

– Нет-нет! Шансы на выздоровление почти отсутствуют. Но, ради всего святого, если мне дано ее спасти, то спасу! – доктор с вызовом взглянул на мистера Бенсона, словно тот олицетворял судьбу. – Обещаю поставить ее на ноги, иначе стану считать себя убийцей. Для чего я позволил ей ухаживать за этим…

Доктор не договорил: вошла Салли и объявила, что Руфь готова к осмотру.

Начиная с этого момента доктор Дэвис посвятил все свое время, искусство и мастерство спасению Руфи. Для наблюдения за выздоровлением мистера Донна он вызвал коллегу-соперника, с обычной самоиронией пояснив: «Не смогу оправдаться перед мистером Кранвортом, если случайно вылечу конкурента, имея прекрасный шанс его убрать, а для ваших пациентов и всего радикального движения заслуга станет пером на шляпе. Мистер Донн еще нуждается в серьезном уходе, хотя семимильными шагами идет на поправку. Настолько быстро, что я испытываю сильнейшее искушение отбросить его назад, в рецидив».

Коллега-соперник важно поклонился, явно приняв слова мистера Дэвиса всерьез, но в то же время откровенно радуясь так удачно представившейся работе. Несмотря на глубокую тревогу относительно здоровья Руфи, мистер Дэвис не смог не усмехнуться буквальному пониманию коллегой своих слов.

«Право, до чего же глупы люди! Не понимаю, зачем нужно прилагать усилия, чтобы держать их в этом мире. Только что дал этому парню тему для разговоров с пациентами. Интересно, какую еще дозу он способен проглотить? Надо позаботиться о своей карьере хотя бы ради парнишки. Подумать только! Зачем сюда явился этот блестящий больной джентльмен, ради которого она рисковала жизнью? Больше того, зачем он вообще явился в этот мир?»

Увы, сколько бы ни старался мистер Дэвис, сколько бы ни применял свои профессиональные знания, сколько бы все домашние ни дежурили, ни наблюдали, ни молились и ни плакали, было очевидно, что участь Руфи решена. Бедная, бедная Руфь!

Возможно, исчерпанные сначала работой в госпитале, потом уходом за бывшим возлюбленным силы организма закончились, а может, сказался нежный, добрый характер, но даже в бреду Руфь не проявила ни капли гнева или простого недовольства. Она лежала в комнате-мансарде, где родился ее сын, где она его вырастила, где открыла ему правду, а теперь неподвижно и беспомощно распростерлась на кровати, глядя в вечность широко открытыми, но лишенными сознания глазами, в которых не осталось ничего, кроме кроткого, детского безумия. Близкие не могли пробиться к ней с сочувствием и поддержкой, не могли переступить черту ее мира, поэтому молча, глядя друг на друга полными слез глазами, утешались тем очевидным фактом, что, потерянная для них и для мира, Руфь оставалась внутренне спокойной, а может, даже счастливой. Прежде она не пела (унаследованный от матушки дар после ее кончины иссяк вместе с юношеской жизнерадостностью), но сейчас пела постоянно, хотя и очень тихо. Без пауз переходила от одного детского мотива к другому, поддерживая ритм движением тонких пальцев на одеяле. Ни на кого, даже на Леонарда, она уже не смотрела осознанно.

С каждым днем силы Руфи иссякали, но она об этом не знала. Губы ее раскрывались для пения даже тогда, когда заканчивалось дыхание, а пальцы замирали. Два дня она лежала в таком состоянии: уже почти улетев и все-таки оставаясь здесь.

Пораженные ее умиротворенным состоянием, близкие стояли возле кровати молча, без стонов и даже без вздохов. Внезапно Руфь широко открыла глаза, внимательно посмотрела вперед и вверх, а потом лучезарно улыбнулась, словно встретив счастливое видение.

– Свет снисходит, – проговорила она и повторила: – Свет снисходит.

Медленно приподнявшись, она простерла руки навстречу свету и упала, чтобы навеки остаться неподвижной.

Все долго молчали. Первым заговорил мистер Дэвис:

– Конец. Она мертва.

Комнату наполнил отчаянный крик Леонарда:

– Мамочка! Мама! Не уходи, не оставляй меня одного! Не умирай! Прошу тебя, мамочка!

До этой минуты все старались подавить мучительную агонию предчувствия, чтобы ни единым словом, а тем более криком сын не потревожил покой матери, но сейчас безутешный вопль потряс дом:

– Мамочка! Мама!

Однако Руфь уже ничего не слышала.

Глава 36

Конец

Страстные призывы Леонарда сменились горестным оцепенением. К вечеру мальчик до такой степени истощился и физически, и душевно, что доктор Дэвис всерьез озаботился последствиями, поэтому с готовностью принял предложение четы Фаркуар забрать Леонарда к себе. Для того чтобы посвятить всю себя сыну любимой подруги, Джемайма даже отправила дочку в Абермут.

Услышав о планах доктора, Леонард сначала наотрез отказался уйти и оставить мать, но мистер Бенсон убедительно возразил:

– Она хотела бы, чтобы ты поступил именно так. Сделай это ради нее!

Когда он пообещал, что непременно даст возможность мальчику увидеть матушку, тот очень тихо, без единого слова возражения ушел, но потом долго молчал и даже не плакал. Джемайме пришлось постараться, чтобы окаменевшее сердце наконец нашло облегчение в слезах, но Леонард до такой степени ослаб, а пульс его стал настолько редким, что все, кто любил мальчика, встревожились.

Беспокойство о здоровье Леонарда отвлекло от печали по умершей. Оставшиеся в доме при часовне трое старых людей медленно, бесцельно бродили по комнатам, словно в тумане раздумывая, почему они, изможденные и утратившие интерес к жизни, остались на земле, в то время как Руфь скончалась во цвете лет.

На третий день после смерти Руфи пришел джентльмен и попросил встречи с мистером Бенсоном. Он был плотно закутан в меха, а оставшаяся открытой верхняя часть лица выглядела бледной и исхудавшей, как будто незнакомец еще не совсем оправился от болезни. Мистер и мисс Бенсон отправились к Фаркуарам, чтобы навесить Леонарда, а Салли горько плакала на кухне. В то печальное время сердце ее стремилось навстречу каждому, кто выглядел страдальцем, поэтому, хотя господина не было дома, а обычно она чужих не впускала, на сей раз предложила мистеру Донну (а это был он) пройти в кабинет и подождать возвращения мистера Бенсона. Джентльмен тотчас принял предложение, поскольку чувствовал себя плохо, да и пришел по делу, которое считал крайне затруднительным и неловким. Пламя в камине практически погасло. Не помогли даже мощные дуновения Салли, хотя она заверила, что дрова скоро разгорятся. Облокотившись на каминный портал, джентльмен ощутил сгустившуюся в доме атмосферу несчастья и задумался о печальных событиях. Казалось даже, что то предложение относительно Леонарда, которое он собирался сделать, проще изложить в письме, чем при личной встрече. Телесная слабость вызывала дрожь и дурно влияла на ясность мысли.

Дверь открылась, вошла Салли и спросила дрожавшим голосом:

– Не желаете ли подняться наверх, сэр?

Возница пролетки зашел в дом узнать, что задерживает приехавшего из отеля «Королева» джентльмена. Помня, что Руфь заразилась смертельной болезнью, когда ухаживала за мистером Донном, служанка вообразила, что траурная вежливость предписывает пригласить его взглянуть на тело, которое она настолько любовно и старательно украсила к погребению, что теперь гордилась его мраморной красотой.

Мистер Донн с готовностью принял предложение покинуть холодную неприветливую комнату, где его одолевали печальные, полные раскаяния мысли. Он надеялся, что перемена места прервет болезненные размышления, представлял, что сейчас окажется в теплой, жизнерадостной гостиной с ярко пылающим камином, и только на последнем лестничном пролете, перед дверью комнаты, где лежала Руфь, осознал, куда его ведут. На миг он замер, но потом странный укол любопытства подтолкнул вперед. Мистер Донн остановился в маленькой мансарде с низким потолком и открытым окном, сквозь которое заглядывали заснеженные вершины холмов и усиливали общее впечатление белизны. Он еще плотнее закутался в меха, а Салли благоговейно отодвинула простыню и показала прекрасное неподвижное лицо, ясную безмятежность которого подчеркивала последняя светлая улыбка. Руки Руфи были сложены на груди, кружевной чепчик подчеркивал безупречный овал лица, а две волнистые каштановые пряди выбились из-под кромки и остались на нежных щеках.

Удивительная прелесть мертвой женщины восхитила и поразила.

– До чего же она прекрасна! – тихо проговорил мистер Донн. – Неужели все умершие выглядят такими умиротворенными и счастливыми?

– Далеко не все, – со слезами ответила Салли. – Мало кто при жизни был так же добр и нежен, как она.

Рыдания не позволили ей продолжить.

Горе служанки тронуло мистера Донна.

– Успокойтесь, добрая женщина! Все мы когда-нибудь умрем! – пробормотал он растерянно, чувствуя, что проникается излишним сочувствием. – Уверен, что вы очень ее любили и относились со всей возможной заботой. Примите от меня вот это и купите что-нибудь на память.

Он достал из кармана соверен и протянул ей с искренним желанием утешить и наградить, но, едва поняв смысл жеста, Салли убрала от глаз передник и, сжимая его в руках, взглянула на гостя с негодованием и воскликнула:

– Кто вы такой, чтобы платить мне за доброту? – потом, повернувшись к неподвижному телу, добавила: – Ведь я не была добра к тебе, дорогая. С самого начала обижала тебя, ягненок, и ругала! А однажды пришла вот в эту самую комнату и обрезала твои чудесные длинные волосы. Да, а ты сидела молча, без единого сердитого слова. Да и потом ни разу не ответила, когда я тебя обижала. Нет, никогда я не была к тебе добра. Не думаю, дорогая, что и весь мир был к тебе добр. Но сейчас ты уходишь туда, где ангелы встречают такие чудесные души, как твоя. Да, моя бедная девочка!

Служанка склонилась и поцеловала холодные губы, мраморного, застывшего прикосновения которых мистер Донн сторонился даже в мыслях. В эту минуту в комнату вошел мистер Бенсон. Он вернулся раньше сестры и поднялся в мансарду в поисках Салли, чтобы обсудить кое-какие подробности погребения. Поклонившись мистеру Донну, он тотчас с болью узнал в нем того самого члена парламента, чья болезнь стала причиной смерти Руфи, но, поскольку обвинить джентльмена прямо было невозможно, постарался скрыть свои чувства. Салли воспользовалась случаем и ушла плакать в кухню.

– Должен извиниться за свое присутствие здесь, – заговорил мистер Донн. – Когда служанка предложила подняться наверх, я не понял, куда меня ведут.

– В этом городе принято приглашать посетителей в последний раз взглянуть на умершего, – возразил мистер Бенсон.

– А я рад увидеть ее еще раз, – сказал мистер Донн. – Бедная Руфь!

Мистер Бенсон взглянул на гостя с особым вниманием. Откуда этому человеку известно имя? Для него она должна оставаться миссис Денбай. Однако мистер Донн не знал, что беседует с тем, кто понятия не имеет об их прежних отношениях, а потому, хотя и предпочел бы продолжить разговор в более теплом помещении, заметив, с какой грустной любовью мистер Бенсон смотрит на почившую, продолжил:

– Когда она пришла за мной ухаживать, не узнал ее: должно быть, бредил. Потом мой лакей, знавший ее еще в Фордеме, сказал, кто это. Не могу выразить, как глубоко сожалею, что она погибла из-за любви ко мне.

Мистер Бенсон опять посмотрел на посетителя. Теперь уже в его глазах горел суровый огонь. Чтобы развеять или подтвердить подозрения, он жаждал услышать больше. Если бы Руфь не лежала рядом – такая чистая и умиротворенная, – он вырвал бы признание каким-нибудь резким вопросом, но сейчас слушал терпеливо, хотя и с гулко бившимся сердцем.

– Понимаю, что деньги представляют лишь жалкую компенсацию и не способны исправить ни печального события, ни моей юношеской глупости.

Чтобы удержаться от грубого, граничащего с проклятием замечания, мистер Бенсон крепко сжал зубы.

– Не так давно я предлагал ей деньги в любом количестве, – заметив негодование собеседника, продолжил мистер Донн. – Больше того, предлагал жениться и заботиться о мальчике так, как будто он законнорожденный. Не стоит к этому возвращаться. – Голос его дрогнул. – Что сделано, того не исправишь. Но сейчас я пришел, чтобы сказать, что был бы рад оставить мальчика под вашим присмотром и в то же время оплатить все расходы по его образованию, какие сочтете необходимыми. Хочу положить в банк на его имя крупную сумму, например две тысячи фунтов или даже больше. Сколько именно, решите сами. Конечно, если не захотите оставить ребенка у себя, придется найти кого-нибудь другого, но содержание останется тем же, уверяю вас. В память о моей бедной Руфи.

Мистер Бенсон молчал: прежде чем что-то ответить, ему было необходимо обрести силы в созерцании непреодолимого покоя смерти, – потом накрыл прекрасное лицо простыней и заговорил. Голос прозвучал с леденящей холодностью.

– Леонард не останется без опеки. Те, кто чтил его мать, позаботятся и о сыне. Он никогда не возьмет ни пенни ваших денег. Каждое ваше предложение решительно отвергаю от его имени и в ее присутствии. – Он поклонился в сторону мертвого тела. – Вы называете такое поведение, как ваше, юношеской глупостью, но для Бога есть и другое название. А теперь позвольте проводить вас к выходу.

Спускаясь по лестнице, мистер Бенсон слышал, что посетитель продолжает убеждать его и даже умолять, но смысл слов не проникал в сознание из-за потока мыслей – попытки составить общую картину происходящего. А когда возле двери мистер Донн остановился и повернулся, чтобы еще раз повторить предложения, мистер Бенсон заявил, даже не сознавая, соответствует ли ответ вопросу:

– Благодарю Господа за то, что вы не имеете права – ни законного, ни какого-либо другого – распоряжаться жизнью ребенка. Во имя памяти Руфи сделаю все возможное, чтобы избавить Леонарда от позора услышать ваше имя как имя отца.

С этими словами он захлопнул дверь перед носом мистера Донна.

– Дурно воспитанный старикашка-пуританин! Пожалуйста, пусть оставит мальчика себе, ничуть не возражаю. Я исполнил свой долг и постараюсь при первой же возможности покинуть это ужасное место. Лучше бы последнее воспоминание о прекрасной Руфи не омрачилось встречей с этими людьми.

Встреча глубоко расстроила мистера Бенсона, нарушив душевный мир, с которым он уже начал воспринимать события. Его душил гнев, пусть и справедливый, мучило негодование, пусть и оправданное. Чувства тайно жили в сердце все эти годы, и вот сегодня ему довелось лицом к лицу встретиться с соблазнителем у смертного одра жертвы.

Потрясение не проходило несколько дней. Пастор боялся, что мистер Донн явится на похороны, причем далеко не все аргументы, которые он приводил против тяжелого предчувствия, исправно работали. Правда, дошли слухи (ибо спрашивать мистер Бенсон не отваживался), что джентльмен уже уехал из города. Похороны Руфи прошли в спокойной и простой торжественности. Сын, Бенсоны, Салли, чета Фаркуар медленно шли за похоронными носилками, которые держали на плечах особенно благодарные бедняки. Много народу собралось на кладбище, чтобы проводить уважаемую сиделку в последний путь.

По окончании церемонии люди медленно разошлись. Мистер Бенсон вел Леонарда за руку и молча удивлялся самообладанию ребенка. Почти сразу после возвращения в дом у часовни посыльный принес записку от миссис Брэдшо и горшочек айвового мармелада. Миссис Брэдшо писала мисс Бенсон, что лакомство может понравиться Леонарду, и тогда та должна сразу сообщить, потому что мармелада еще много. Или, может, мальчик захочет чего-нибудь другого? Она с радостью приготовит все, что он пожелает.

Бедный Леонард! Бледный, без единой слезинки, он распростерся на софе, не в состоянии принять даже самое добродушное утешение. Однако горшочек мармелада стал лишь одним из проявлений любви и заботы – начиная с настоятеля мистера Грея и заканчивая безымянной бедной женщиной, которая постучала в дверь кухни, чтобы спросить о самочувствии ребенка.

По обычаю диссентеров мистер Бенсон собрался произнести соответствующую печальному событию похоронную проповедь. Последний долг умершей следовало отдать добросовестно и аккуратно. Больше того, известные всему городу обстоятельства жизни Руфи могли сослужить хорошую службу утверждению многих истин, поэтому пастор серьезно отнесся к подготовке: много думал, много писал, отвергал один вариант текста за другим и создавал новые. При воспоминаниях о свежих доказательствах скромности и праведности жизни умершей глаза старого пастора то и дело наполнялись слезами. Ах, если бы можно было в полной мере отдать ей должное! Но жесткие, непослушные слова решительно отказывались подчиняться и выражать мысли. Мистер Бенсон просидел за столом всю ночь и встретил воскресное утро. Еще никогда в жизни он не трудился над проповедью с таким усердием, и все-таки результат удовлетворил его лишь частично.

Мистер Фаркуар почтил глубину горя Салли, подарив ей очень красивое траурное одеяние. При мысли о новом черном платье добрая женщина испытывала гордость и даже радость, но тут же вспоминала о поводе и принималась безжалостно себя укорять, а потом рыдать с удвоенной силой. Воскресное утро она провела, то любовно расправляя юбку и разглаживая широкий кружевной воротник, то искренне оплакивая невосполнимую утрату, но при виде направлявшейся в часовню бедно одетой толпы печаль пересилила небольшую долю сердечного тщеславия. Да, те, кто шел на проповедь, выглядели очень убого, и все же каждый прикрепил на шляпу кусочек старинного крепа или видавшую виды черную ленточку. Старики и старухи двигались медленно и шатко; матери несли на руках детей.

Но не только эти люди наполнили часовню. Оказались здесь и другие, в равной степени не привыкшие к нетрадиционному богослужению. Например, пришел мистер Дэвис, которому Салли оказала посильную помощь. Не зная заведенного порядка, доктор уселся на скамью священника. Потом Салли призналась, что испытала братское чувство, так как сама принадлежала к англиканской церкви, но уже бывала в часовне, а потому смогла поправить мистера Дэвиса.

Поднявшись на кафедру, мистер Бенсон увидел всю конгрегацию, и первым делом – целиком заполненную скамью Брэдшо. Все члены семьи облачились в траурные одежды. Особенно постарался сам мистер Брэдшо. Честно говоря, если бы его позвали, он явился бы и на похороны. Рядом сидели Фаркуары, а в отдалении собрались все остальные: множество незнакомцев, еще больше бедняков, несколько дикого вида бродяг, которые стояли в стороне, но плакали постоянно, хотя и молча. Сердце мистера Бенсона переполнилось, и дрожавшим голосом он начал чтение и молитву.

Открыв проповедь, пастор сосредоточился, ведь это был последний, великий труд в честь Руфи. Он молил Господа благословить усилие в сердцах многих. Прежде чем заговорить, пожилой священник окинул затуманенным взглядом приподнятые лица: все готовились услышать воплощенные в слова, но молча жившие в их сердцах мысли о проявлении в жизни Руфи воли Господа. Чем дольше мистер Бенсон смотрел, тем плотнее становился туман. Он уже не замечал ни слушателей, ни собственных слов, а видел перед собой далекую валлийскую деревню Лландху и поверженное, униженное, словно загнанное дикое животное, существо. И вот жизнь ее оборвалась. Борьба закончилась! Проповедь оказалась забытой. Священник сел и на минуту закрыл лицо ладонями, а потом встал, бледный и спокойный, отложил проповедь, взял Библию и начал читать седьмую главу Откровения Иоанна Богослова, начиная с девятой строфы.

Прежде чем чтение закончилось, большинство слушателей уже плакали. Священные слова проникли в душу глубже любой проповеди. Даже Салли, встревоженная тем, что подумает брат по церкви о такой церемонии, не стала сдерживать рыданий при следующих словах: «И Он сказал мне: это те, которые пришли от великой скорби; они омыли одежи свои и убелили одежды свои Кровью Агнца.

Они не будут уже ни алкать, ни жаждать, и не будет палить их солнце и никакой зной: ибо Агнец, Который среди Престола, будет пасти их и водить на живые источники вод; и отрет Бог всякую слезу с очей их».

– Иногда он произносит проповеди, – сказала Салли мистеру Дэвису, когда оба, наконец, поднялись с колен. – Не сомневаюсь, что вон в той папке лежит самая великая проповедь, какую доводилось когда-нибудь слышать в церкви. Он умеет говорить удивительно красиво, лучше всех самых ученых проповедников.

Мистер Брэдшо стремился подчеркнуть уважение к женщине, которая, если бы все разделили его взгляды, оказалась бы ввергнутой в безнадежный грех, поэтому приказал лучшему в городе каменщику встретиться утром в понедельник на кладбище, чтобы снять мерку и получить указания по созданию надгробия. Вдвоем они прошли среди поросших травой холмиков в южный угол – туда, где под старинным горным ильмом упокоилась Руфь. Завидев посторонних, Леонард тут же поднялся со свежего дерна. Лицо его распухло от слез, но при виде мистера Брэдшо он постарался успокоиться и, чтобы объяснить свое присутствие, произнес первое, что пришло на ум:

– Мама умерла, сэр.

Полный горя взгляд искал встречи со взглядом взрослого человека, словно стремился обрести утешение в сочувствии, но при первом же слове и первом прикосновении руки мистера Брэдшо к плечу Леонард разрыдался снова.

– Ну-ну! Тише, мой мальчик. Мистер Френсис, обсудим наше дело завтра. Специально зайду к вам домой. Давай я тебя провожу, Леонард. Пойдем, родной, пойдем!

Впервые за долгие годы мистер Брэдшо явился в дом при часовне с сыном Руфи, которого крепко держал за руку. Некоторое время из-за наплыва чувств он даже не мог сказать старому другу и двух слов.

Notes

1

См.: Теккерей У. М. (1811–1863). Ярмарка тщеславия (1848). – Здесь и далее примеч. пер.

2

Генри Мэтью (1662–1714) – английский комментатор Библии и пресвитерианский священнослужитель, второй сын нонконформистского служителя Евангелия Филиппа Генри.

3

От англ. faith – вера.

4

Священное Писание. Пс. 148:7.

Content

Элизабет Гаскелл
Руфь

Глава 1 Ученица модистки

Глава 2 Миссия на балу

Глава 3 Воскресенье в доме миссис Мейсон

Глава 4 Опасная прогулка

Глава 5 В северном Уэльсе

Глава 6 Тучи сгущаются

Глава 7 Кризис

Глава 8 Миссис Беллингем все уладила

Глава 9 Демон бури усмирен

Глава 10 Письмо и ответ

Глава 11 Торстен и Фейт Бенсон

Глава 12 Горы Уэльса теряются вдали

Глава 13 Дом пастора-диссентера

Глава 14 Первое воскресенье в Эклстоне

Глава 15 Мать и дитя

Глава 16 О сердечных тайнах и житейских обязанностях

Глава 17 Крещение Леонарда

Глава 18 В гувернантки к Брэдшо

Глава 19 Спустя пять лет

Глава 20 Бунт Джемаймы

Глава 21 Как подруги стали бывшими

Глава 22 Либеральный кандидат и его доверенное лицо

Глава 23 Узнавание

Глава 24 Встреча на берегу

Глава 25 Открытие Джемаймы

Глава 26 Праведный гнев мистера Брэдшо

Глава 27 В готовности принять правду

Глава 28 Взаимопонимание между влюбленными

Глава 29 Салли забирает деньги из банка

Глава 30 Подлог

Глава 31 Авария дилижанса из Дувра

Глава 32 Скамья семейства Брэдшо больше не пустует

Глава 33 Такой матерью можно гордиться

Глава 34 «Я должна быть с ним»

Глава 35 Из тьмы к свету

Глава 36 Конец

Notes