Гардемарин Ее Величества. Коронация

Глава 1

— Не убейся, гонщик… — Гагарин взялся за ручку над дверью. Но тут же заставил себя улыбнуться и даже пошутить. — Не заслужил Морозов такого счастья.

Я хмыкнул и еще сильнее надавил на педаль. «Монтесума» и так летел на все неполные пять сотен породистых южноамериканских кобылиц, однако тут же прибавил еще ходу и под сердитый аккомпанемент автомобильных клаксонов прошмыгнул между рейсовым автобусом и каким-то неторопливым дедушкой на французском «Дастере».

И полетел дальше. Заправка и супермаркеты в Ольгино промелькнули где-то слева и исчезли. Деревья по обеим сторонам дороги вдруг расступились, и на нас буквально выскочила громадина «Кукурузины» — той самой, что мы брали штурмом три недели назад.

Мы вернулись в город. Не то чтобы меня так уж волновали знаки ограничения скорость или штрафы, которые беспощадные электронные глаза на столбах могли выписать Гагарину, но спешить уже не стоило. Мы и так оторвались от остальных минут на пять-десять, а спешить было в общем-то и некуда.

Самое плохое уже случилось. И даже будь я в Зимнем рядом с Елизаветой — случилось бы все равно. Я не знал — да и не собирался думать — какая именно муха укусила младшего Морозова и где он смог раздобыть достаточно людей и ресурсов, чтобы занять Ростов с населением в миллион с лишним человек.

Куда больше меня интересовало что делать дальше. Судя по активности в Сети, радиоэфире и на государственных телеканалах, новости разлетались по всей Империи чуть ли не мгновенно. И о них наверняка знала вся столица — от императорских покоев Зимнего до карцера в казарме самого захудалого из расквартированных в городе полков.

А значит, и Министерство обороны, и Совет безопасности, и уж тем более его бессменный глава были уже в курсе. Но действовать наверняка еще не начали: слишком уж громоздкие структуры, слишком уж медленно идут по цепочкам приказы сверху… Особенно когда каждый следующий младший чин из осторожности ждет не только распоряжений, а еще и высочайшей подписи на гербовой бумаге с печатями.

Шестеренки войны почти невозможно остановить — зато и раскручиваются они не быстро — особенно когда война гражданская. Ведь любое поспешное, необдуманное или просто сомнительное решение приведет к последствиям, с которыми не захочет сталкиваться даже самые бывалые и решительные из высших армейских чинов.

Ведь одно дело отдать приказ разнести в труху колонну техники по иберийским, германским, французским или еще черт знает каким флагом, и совсем другое — ударить ракетами по своим же согражданам. По таким же солдатам или, не дай бог, вооруженным гражданским, которые просто сделали неверный выбор.

У половины Совета безопасности найдется в Ростове родня — и хорошо, если их сыновья, внуки или бестолковые племянники отсидятся дома, а не соберутся под знаменами мятежного князя Матвея Морозова… Впрочем, у него наверняка найдутся союзники среди местной знати. Судя по информации из Сети, его сиятельство еще не озвучил никаких требований и даже не выступал с заявлениями — зато уже начал действовать. Бескомпромиссно, жестко, и без особых изысков — лихим кавалерийским наскоком прямо в лоб.

Как и всегда.

Вряд ли он сможет удержать Ростов — для этого понадобится слишком много людей и техники. Не только танки, бронетранспортеры и джипы с пулеметами, но и самые обычные грузовики, способные обеспечить подвоз провизии, бензина и личного состава. Даже если младший Морозов собрал вокруг себя несколько десятков или сотен таких же наглых и самоуверенных баранов, среди них вряд ли найдется хоть один, способный возглавить штаб, как следует провести разведку или наладить логистику.

Неделя, максимум две, и гвардейские полки перемелют мятежников. Не так уж сложно взять город с марша, но на временных отрезках более нескольких дней выучка и отлаженные взаимодействия подразделений неизменно выигрывают у бесшабашной отваги или умения не считаться с потерями. И сейчас Морозов может действовать лишь потому, что вояки в столице не запустили все нужные маховики. А они непременно запустят.

Если только…

Нет. Про то, что и Совет, и лично старший Морозов могут оказаться в курсе действий младшего, не хотелось даже думать. Его сиятельство наверняка не был в восторге от перспективы доживать свой век на посту почетного председателя, лишенного реальной власти, однако развязать полноценную гражданскую войну, да еще и руками единственного сына…

В это я, пожалуй, не верил. Но все равно почему-то очень, очень сильно хотел убедиться лично.

— Едем в Зимний. — Я вдавил газ, и «Монтесума» с визгом шин сорвался со светофора и полетел дальше по набережной. — Если где-то и есть ответы — то только там.

Гагарин кивнул, и остаток пути мы преодолели в тишине, которую нарушало только сердитое рычание мотора под капотом. Похоже, вождю ацтеков передалась изрядная часть моего недовольства, и теперь он будто сам спешил поскорее добраться до дворцовой площади, чтобы я мог устроить разнос всем причастным.

А заодно и тем, что просто подвернется под руку. Окрепшему после поединка со Шмидтом Дару с каждым мгновением становилось все теснее и теснее внутри. Кровь бурлила, и холодный и расчетливый гнев почти семидесятилетнего старца понемногу сменялся мальчишеской веселой яростью.

И удержаться от хулиганства я уже не мог. Когда «Монтесума» спрыгнул с Дворцового моста, и вдалеке показался гвардейский пост перед въездом на площадь, я нетерпеливо дернул рулем и помчался по встречной полосе, лавируя между машин. Гагарин полез было за «корочкой», но я не стал даже останавливаться. Вооруженные фигуры в форме с шевронами Преображенского полка задергались, однако сделать так ничего и не успели.

Я поднял руку, посылая сквозь лобовое стекло короткий импульс Дара, и бетонные блоки вместе со шлагбаумом разъехались в стороны. А потом невидимая огромная ладонь смела и гвардейцев, осторожно, но уверенно и весьма проворно убирая их с пути автомобиля.

И «Монтесума» ворвался на площадь. Я на всякий случай взглянул в зеркало и успел увидеть, как караульные с недоумевающими лицами поднимаются с асфальта и переглядываются, отчаянно пытаясь сообразить, что следует делать. Формально у них имелись не только полномочия, но и четкое предписания в таких случаях стрелять на поражение.

Однако самоубийц среди парней, конечно же, не нашлос.

Я вдавил тормоз, вывернул руль, и «Монтесума», едва слышно скрипнув тормозами, остановился в паре метров от ворот Зимнего. Не успел я выйти из машины, как из-за них мне навстречу выбежали несколько человек. Все те же «Преображенцы» — только на этот раз уже с автоматами наперевес.

— С дороги! — рявкнул я. — Или сам всех раскидаю!

Меня наверняка ждали — и ждали именно такого: раскрасневшегося, взмокшего и злющего, как целый легион чертей. Так что желающих спорить не нашлось, и через несколько мгновений я уже шагал по внутреннему двору Зимнего в окружении почетного караула из полудюжины притихших гвардейцев. Гагарин чуть отстал — видимо, на тот случай, если придется срочно объяснять кому-то из гардемаринской роты или местных спецов, почему его благородие советник по особым вопросам мчится к дверям дворца с таким лицом, будто готов прямо сейчас собственноручно выпотрошить всех на своем пути.

К счастью, больше мне на пути никто не попался. Гвардейцы то ли предупредили местных по рации, то ли те каким-то образом сумели почувствовать, что во дворец явился тот, с кем лучше не спорить. А еще лучше — вообще не видеться и всячески избегать.

Даже если ради этого придется слегка пренебречь служебными обязанностями и оставить путь к покоям ее высочества великой княжны свободным.

Сердитый юнец внутри требовал выбить дверь в Малахитовую гостиную ногой, но я все же заставил себя проявить хотя бы подобие этикета — и снова воспользовался Даром. Тяжелые створки распахнулись мне навстречу, и я увидел именно тех, кого и ожидал.

Всех троих. Елизавету, раскрасневшуюся то ли от гнева, то ли от испуга. Гагарина, сидящего в кресле напротив и с относительным успехом изображающего невозмутимость.

И его сиятельство генерала-фельдмаршала Николая Ильича Морозова, благоразумно явившегося на поклон к будущей императрице. Возможно, даже чуть быстрее, чем до нее дошли недобрые вести из Ростова.

Одного взгляда хватило понять, что старик не при чем. И более того — даже не догадывался о намерениях бестолкового отпрыска, и теперь чувствовал себя… Мягко говоря, не в своей тарелке. Могучая лысина Морозова взмокла от пота и блестела так, что было больно смотреть. Он так и не посмел усесться и до сих пор подпирал спину широкой спиной.

А когда я вошел в гостиную — втянул голову в плечи и сжался, разом становясь чуть ли не вдвое компактнее. Бедняга будто пытался то ли казаться как можно менее заметным, то ли вовсе чудесным образом просочиться сквозь камни и вывалиться на улицу. Может быть, надеялся, что я заявился во дворец поскорее успокоить племянницу, а вовсе не по его душу.

Но надеялся зря.

— Доброго дня… всем! — Я без особого стеснения свернул все положенные по этикету расшаркивания и тут же шагнул к Морозову. — Ваше сиятельство, вы можете объяснить какого… какого дьявола сейчас происходит в Ростове⁈

Я все-таки не сдержался, и Дар полыхнул так, что стекла задрожали разом во всей гостиной. Елизавета дернулась, младший Гагарин поморщился, как от приступа зубной боли, и только старший продолжал все так же сидеть в кресле изящным изваянием.

Старик за свои восемь с лишним десятков лет на свете видел кое-что пострашнее разгневанного юнца.

А вот Морозова проняло. На мгновение показалось, что бедняга сейчас сползет по стене… Но закаленная десятилетиями военной службы выдержка не подвела, и он так и остался стоять. Съежившись от стыда и страха, однако все же с ровной спиной — как и подобает офицеру.

— Я… Я понятия не имел! — Морозов поморщился и нервно закусил встопорщившийся слева ус. — Господь милосердный, неужели вы думаете?..

— Нет. Ничего такого я не думаю. — Я вздохнул и махнул рукой. — В конце концов, будь у вашего сиятельства намерение поучаствовать в мятеже — вы сейчас были бы где угодно, но только не здесь… Впрочем, я все еще желаю услышать объяснения.

— Да какие… какие тут могут быть объяснения? — В голосе Морозова вдруг прорезалась такая боль, что даже старший Гагарин едва заметно дернулся в кресле. — Матвей… Господи, мой сын безумен. Я и не мог подумать…

— Никто не мог подумать, — с неожиданным спокойствием вдруг произнесла Елизавета. — Хотя, боюсь, чего-то такого и следовало ожидать.

— Ваше высочество правы. В нашем деле следует быть готовым ко всему — и даже к самому невероятному. — Старший Гагарин рывком поднялся и сложил руки на груди. — Впрочем, сейчас я едва ли могу даже предположить, что нужно делать теперь.

— Собирать Совет безопасности. Полагаю, ваше сиятельство займется этим? — Я повернулся к Морозову. — Пора напомнить старым дармоедам, для чего их собрали двадцать лет назад.

Глава 2

— Тише, милостивые судари. Бога ради — тише! — Елизавета чуть возвысила голос. — Поверить не могу, что передо мной сильнейшие Одаренные Империи. Я начинаю думать, что мой покойный дядя зря потратил на вас миллионы казенных рублей.

Ее высочество гневалась. И — чего уж там — имела на это все основания. Из двухсот с лишним официально назначенных членов Совета безопасности на срочное совещание явилась едва ли треть. И если у части отсутствующих имелась железобетонно-уважительная причина — вроде исполнения долга службы в городе в нескольких тысячах километрах от столицы или даже в другой стране — то местные князья, графы и генералы не приехали в Зимний…

Просто потому, что не приехали. Кто-то действительно не получил приказ по сугубо техническим причинам, однако наверняка нашлись и те, кто проигнорировал зов будущей императрицы вполне осознанно. Вести с юга весьма непрозрачно намекали, что их сиятельствам придется не только выполнить старые клятвы, но и, возможно, даже поучаствовать в боях лично.

А желающих бежать и драться с Матвеем Морозом — по понятным и весьма многочисленным причинам — не находилось.

Но дело, конечно же, было не только в этом. Со своего места по правую руку от Елизаветы я прекрасно обозревал все помещение, и видел не так уж и много знакомых лиц. Главы родов, когда-то назначенные мною лично, ушли на покой, уступив места в Совете наследникам. Кто-то состарился, кто-то просто выбрал доживать свой век в тишине и покое — подальше от политических дрязг. Вместо них появились другие — те, чьи фамилии я не смог даже вспомнить. Новые генеральские звезды взошли уже после моей смерти в две тысячи пятом, во время правления покойного брата.

И, зная его, ярких среди них было немного — его величество всегда предпочитал воинским талантам исполнительность и преданность.

В общем, Совет имперской безопасности изрядно… скис. Не то чтобы выродился полностью, но за пропущенные мною десять лет понемногу превратился в сборище маразматиков, параноиков, лентяев и тех, кто стремился к заветному креслу лишь для того, чтобы получить доступ к казенным средствам. Таких было не так уж много, но все же достаточно, чтобы разбавить и без того жиденькую от безделья кровь старой гвардии.

Но ничего. Мы их встряхнем — всех до единого.

Впрочем, пока Елизавета была права целиком и полностью, и заседание наделенных запредельными полномочиями Одаренных больше походило на сходку крикливых и бестолковых старух на рынка в Пятигорске. Их сиятельства, светлости и прочие превосходительства вели себя безобразно. Спорили, перебивая друг друга, дергались, как эпилептики, и, похоже, на самом деле даже и не пытались прийти хоть к какому-то согласию. Каждого куда больше интересовало, как бы высказаться погромче других — так, чтобы ее высочество непременно услышала.

Но за громким петушиным кукареканьем скрывался самый обычный страх. Опалы, ответственности или спешной поездки туда, где по государственным трассам уже ползли в сторону Москвы неторопливые колонны тяжелой техники. Болтовня размякших от безделья чинуш и наследников древних родов содержала едва ли крупицу полезного.

И в конце концов надоела Елизавете.

— Довольно! Слышите мне — довольно, судари! — продолжила она, хмурясь. И только когда все стихли, наконец, повернулась к старшему Гагарину. — А что скажете вы, Юрий Алексеевич? Знаю, у вас не так уж много опыта полномасштабной войны, однако весь ваш род проявил себя, чтобы обеспечить мое возвращение домой. И я не могу не поинтересоваться…

— Что я скажу? — Гагарин не стал дожидаться, пока Елизавета прекратит любезничать. — То же самое, что и обычно: давайте послушаем молодое поколение. Среди нас есть те, кто за последние полгода совершил куда больше подвигов, чем некоторые из здесь присутствующих — за всю жизнь. И, что куда важнее, их достижения, если можно так сказать, еще не покрылись пылью.

— Полностью с вами согласен, — кивнул Морозов. — Милостивые судари, слово предоставляется нашему почетному гостю — его благородию прапорщику особой роты Владимиру Федоровичу Острогорскому.

Старики, наконец, направили ход заседания в нужное русло. Несколько позже, чем я рассчитывал — но, пожалуй, так вышло даже лучше: графы, князья и генералы уже успели потратить силы на препирательства, постепенно утрачивая пыл, и теперь были готовы выслушать мнение того, кто и близко не дотягивал до них ни по титулам и чинам, ни по опыту, ни уж тем более по возрасту. Некоторые, впрочем, тут же демонстративно задрали носы и отвернулись, всем видом показывая, что мнение какого-то там гардемаринского прапорщика, пусть даже награжденного парой-тройкой орденов и медалей, для них значит не больше, чем тявканье беспородной уличной дворняги.

Зато остальные приготовились слушать меня на полном серьезе — во взглядах большинства членов Совета застыло если не ожидание, то по меньшей мере изрядное любопытство. Наверняка слухи о подвигах нашей лихой четверки доходили даже до самых высоких кабинетов, и те из их обитателей, кто за годы безделья еще не растерял остатки разума, понимали: если уж курсанты Морского корпуса проворачивали немыслимые операции собственными силами, им уж точно есть, что предложить и сейчас.

— Благодарю, ваше сиятельство. — Я поднялся со своего места. — Признаться, я никак не могу понять, в чем, собственно, проблема. Вся Сеть трубит чуть ли не о начала гражданской войны, однако на записях с дронов и дорожных камер я вижу от силы три-четыре десятка танков.

Кто-то едва слышно фыркнул, но большинство членов Совета одобрительно закивали. В отличие от своих коллег из гражданских ведомств, генералы наверняка успели заметить, что великое воинство Матвея Морозова на деле было не таким уж и великим. Послушав чьего-то мудрого совета, он изо всех сил растягивал колонну техники, пытаясь создать видимость грозной силы, однако наметанный глаз различал обман буквально с нескольких кадров.

— Допустим, этого хватит, чтобы пробиться к Воронежу или даже чуть дальше, — продолжил я. — Но что потом? У Морозова… Морозова-младшего нет ни налаженных путей поставки, ни людей, чтобы их организовать. На его стороне выступили наследники родов южных губерний и несколько полков, это правда — но та ли это сила, которой мы должны всерьез опасаться? — Я сделал многозначительную паузу. — Если данные разведки верны, у него от силы десять-двенадцать тысяч штыков. А в одной только столице расквартировано впятеро больше солдат. И это не считая уже закаленной в городских боях лейб-гвардии и особой гардемаринской роты. Заметьте, судари — это я еще не вспомнил о присутствующих здесь, — усмехнулся я. — Половина из вас способна в одиночку остановить танковый клин и сбить звено боевых вертолетов.

Генералы снова одобрительно закивали, однако почтенные старцы в гражданской одежде дружно поежились и принялись недовольно хмуриться. Наличие могучего Дара, к сожалению, далеко не всегда подразумевает выдающуюся отвагу или хотя бы желание использовать доставшиеся от славных предков сверхчеловеческие способности на благо отечество.

И об этом, пожалуй, не стоило забывать.

— Разумеется, я не имею в виду, что мы должны дружно броситься на передовую, — усмехнулся. — Всего лишь напоминаю вам, судари, что возможности Совета ее высочества Елизаветы Александровны и Матвея Морозова по факту несопоставимы — мягко говоря. И если придется использовать силу — мы ее используем. И в случае полномасштабной войны…

— Как вы можете такое говорить? — простонал старший Морозов. — Это же люди… Точно такие же русские люди, как мы с вами… Это наши дети!

— Это ваш сын, Николай Ильич! — Я возвысил голос. — Именно он в ответе за все, что сейчас происходит в южных губерниях. И если у вас, как главы Совета безопасности империи, не хватит духу призвать к ответу зарвавшегося наследник — клянусь богом, я сделаю это сам!

— Вы предлагаете воевать со своим же народом? — осторожно поинтерсовался кто-то из-за широких генеральских спин. — Убивать своих же граждан? Устроить…

— Именно это я, черт возьми, и предлагаю! — рявкнул я так, что вздрогнул даже пол под ногами. — Бросить вызов ее высочеству сейчас, сразу после того, как мы избавились от предателей в Государственной думе и его светлости Георга Брауншвейгского — поступок многократно хуже любой измены. И миндальничать с Матвеем Морозовым — значит продемонстрировать всему миру не только слабость, но и собственную глупость. И все здесь, кто сохранил хоть каплю разума, согласятся, что мятежники должны быть уничтожены. — Я выдохнул, прикрыл глаза и, развернувшись к Елизавете, продолжил уже тише: — Ваше высочество, дайте мне неделю. И обещаю, уже скоро в Петербурге никто даже не вспомнит…

— О нет, ваше благородие. Позвольте с вами не согласиться.

От неожиданности я едва не подпрыгнул. И уже через мгновение все взгляды были направлены в сторону двери, которая только что распахнулась перед тем, кого не ожидал здесь увидеть…

Пожалуй, никто — включая меня самого. Хоть мы и были знакомы с его светлостью Диего Кортесом еще в моей прошлой жизни… И едва ли я назвал бы это знакомство приятным. За пропущенные мною десять лет потомок великого конкистадора успел изрядно постареть: волос на голове стало заметно меньше, острая бородка клинышком поредела и выцвела чуть ли не до белизны, а форма военного флота Иберийского содружества и адмиральские погоны сменились на самый обычный костюм-тройку с галстуком. И только угольно-черные глаза смотрели цепко и внимательно — точно так же, как и раньше. Дон Диего решил продолжить карьеру в посольстве, однако хватки, похоже, не утратил.

И наверняка все это время продолжал гадить изо всех сил — как от имени и по приказу монарха, так и из собственных побуждений.

— Доброго дня, — вздохнул я. — Приветствую вашу светлость. Хоть, признаться, и не могу понять, что иберийский посол забыл на закрытом заседании Совета.

— Но вы, разумеется, понимаете, что я нарушил все мыслимые и немыслимые правила не просто так. — Дон Диего явно от всей души наслаждался эффектом, произведенным его неожиданным появлением. — И вам, и ее высочеству наверняка будет интересно меня выслушать.

— В таком случае — говорите, — ледяным тоном отозвалась Елизавета. — Или не тратьте наше время попусту.

Я мысленно поаплодировал племяннице. Она вела себя именно так, как и следовало будущей императрице, хотя я сам на ее месте, пожалуй, тут же велел бы обнаглевшему дону убираться восвояси. А потом спустил бы три шкуры со всех, кто допустил его визит — от дежурного офицера до караульных.

— Как пожелаете, ваше высочество. — Дон Диего склонил голову. — Считаю своим долгом довести до вашего сведения, что сейчас я буду говорить не только от имени рода герцогов дель Инфантадо, но и от имени древнейших родов всей Европы. И все, что будет произнесено в ближайшие…

— Ближе к делу, ваша светлость, — буркнул старший Гагарин. Похоже, его тоже уже успела утомить пространная болтовня иберийца. — К чему все эти… финтифлюшки?

Дон Диего приподнял бровь. Как и полагалось члену посольства, он владел русским языком в совершенстве. Однако произнесенное Гагариным незнакомое слово все же заставило его удивиться.

Впрочем, всего лишь на мгновение — дон Диего тут же снова взял себя в руки и продолжил:

— Нам всем здесь прекрасно известно, что ее высочество обещала связать себя узами брака с его сиятельством князем Матвеем Морозовым. А слово аристократа, и уж тем более слово наследницы престола должно стоить ничуть не меньше, чем ее подпись на гербовой бумаге. — Дон Диего сделал театральную паузу. — И если оно все же было нарушено, юный Морозов вправе защищать свое законное право — даже с оружием в руках.

На мгновение в зале заседаний стало так тихо, что я услышал, как тикают часы на стене. Потом несколько человек дружно закашлялись от удивление, а кто-то, кажется, даже выругался. Едва слышно, но такими словами, что дон Диего их мог и вовсе не знать.

Зато я знал прекрасно — и, пожалуй, охотно подписался бы под каждым. В отличие от большей части простых и прямолинейных вояк из Совета мне вполне хватало опыта понять, к чему клонит иберийский посол.

И что он скажет дальше.

— Прошу вас, продолжайте.

Судя по тону, Елизавета тоже успела сообразить, чем все закончится — и решила не затягивать беседу.

— Как будет угодно вашему высочеству. — Дон Диего изобразил учтивый поклон. — Как вы уже наверняка поняли, я здесь только лишь для того, чтобы заявить: все благородные семейства Европы выражают свою поддержку Матвею Морозову. И от их имени я настоятельно рекомендую вам, Елизавета Александровна, не разрывать помолвку, а принять предложение его сиятельства.

Не мытьем, так катаньем… Иберийцы и вся так называемая объединенная Европа уже давно точили зуб на буквально восставшую из пепла страну которая даже после моей смерти в две тысячи пятом почему-то не спешила рухнуть. Но не добились успеха даже избавившись от императора. Поставленных им целей не добились ни Распутины, ни Мещерский — серый кардинал заговора. Ни даже прибывший из далекого Брауншвейга претендент на престол. Россия перемолола их всех.

И тогда иберийцы решили попробовать еще раз — и без особого труда отыскали нового мальчика для битья. Богатого, влиятельного и не лишенного определенного обаяния. И, что куда важнее — обиженного на весь мир и не слишком-то сообразительного.

— Что ж… — Улыбка Елизаветы явно не предвещала ничего хорошего. — А если я все же откажусь?

— Тогда вам и вашим друзьям придется столкнуться с недовольством самых могущественных из древних родов. — Дон Диего лучезарно улыбнулся. — Клянусь богом, в моей стране найдется достаточно тех, кто не потерпит, чтобы российский престол занял клятвопреступник.

— И что же вы сделаете? — снова подал голос Гагарин. — Уж позвольте полюбопытствовать.

— Мы найдем способ восстановить справедливость. — Дон Диего расправил плечи, принимая картинно-героическую позу. — Так же, как делали это на протяжении сотен лет.

Ибериец знал, что говорит. Скорее всего, даже репетировал речь перед зеркалом — не раз и не два. Его тезисы, разумеется, никоим образом не соотносились с официальной позицией мадридского двора, однако придуманы были именно там, в далекой отсюда Иберии. Где сидели прожженные многоопытные политиканы куда толковее бывшего адмирала военного флота — и они-то как раз просчитали все.

Кроме одного.

— Вы ведь говорите не от имени иберийского монарха? — поинтересовался я, поднимаясь из кресла. — Верно?

— Разумеется, — кивнул дон Диего. — Более того — я здесь не в качестве официального представителя Мадрида, а только лишь как глава рода герцогов дель Инфантадо и личный друг…

— Чудесно. Это все, что я хотел узнать. — Я не торопясь двинулся между столов. — Нам ведь не нужен международный скандал, не так ли?

Кажется, ибериец даже успел что-то сообразить — но слишком поздно. Когда я приблизился, насмешливые черные глаза вдруг забегали из стороны в сторону, а улыбка на лице сменилась недоумением. Дон Диего сложил руки на груди, и только в самый последний момент попытался дернуться, чтобы отступить…

Но такой возможности у него уже не было. Моя рука крепко ухватила его светлость герцога дель Инфантадо за ворот рубашки и приподняла так, что теперь он едва касался паркета носками ботинок. На мгновение я почувствовал вспышку Дара — которая, впрочем, тут же погасла: дону Диего хватило ума не пытаться лупить меня атакующими элементами, а физические силы, оказались, мягко говоря, не равны.

Я без особой спешки прошагал через весь зал, тряхнул полузадушенного герцога, разворачивая, и свободной рукой перехватил за ремень брюк на пояснице. Потом пинком распахнул дверь, вышел наружу под изумленными взглядами караульных в мундирах особой гардемаринской роты.

— Запомните, дон Диего: так будет с каждым вашим соотечественником, который посмеет сунуть нос во внутренние дела Российской Империи, — проговорил я.

И, легонько размахнувшись, одним броском спустил его светлость с лестницы.

И не успел грохот падающего тела, перемежаемый отборной руганью на иберийском, стихнуть в самом низу пролета, как за моей спиной раздались аплодисменты.

— Браво. Браво, друг мой, брависсимо! — Похоже, Гагарин искренне наслаждался устроенным мною представлением. — Я отдал бы половину своего состояния, чтобы посмотреть на это снова… Но увы, должен заметить — подобный подвиг едва ли останется без последствий.

— Думаете, нас ждет дипломатический скандал? — нахмурилась Елизавета.

— Нет, едва ли — учитывая обстоятельства. — Гагарин пожал плечами. — Однако ваши отношения с иберийским монархом, пожалуй, испорчены окончательно и бесповоротно. И я с трудом представляю, где мы сможем взять союзников, готовых столкнуться со столь грозной силой.

— О, не волнуйтесь, ваше сиятельство. У меня есть ответ на этот вопрос.

Я и не предполагал, что сегодня смогу удивиться еще больше — после внезапного визита дона Диего. Остальные члены Совета, вероятно, думали примерно так же — поэтому в зале вдруг воцарилась гробовая тишина. И все вдруг уставились на самый дальний угол длинного стола.

Туда, где из кресла с фирменной раздолбайской улыбкой поднимался его благородие курсант Морского корпуса Виталий Поплавский.

Глава 3

Через несколько мгновений ставшей вдруг в высшей степени томительной тишины Елизавета откашлялась. То ли демонстративно, чтобы намекнуть на продолжение беседы и хоть немного разрядить обстановку, то ли вполне искренне — от удивления. Поплавский, разумеется, трактовал это…

Трактовал это так, как было нужно самому Поплавскому.

— Благодарю за внимание, милостивые судари и сударыни, — проговорил он, картинно кланяясь. — Да-да, вы не ослышались: у меня действительно есть ответы на очень многие ваши вопросы. Но для для начала позвольте представиться…

— Нет уж, дружище, — буркнул я, — давай-ка я сам тебя представлю. Во избежание того самого международного скандала — не к ночи будет упомянут.

Теперь все — включая самого Поплавского — уставились на меня. В любой другой ситуации я, пожалуй, даже чуть затянул представление, чтобы в полной мере насладиться моментом своего интеллектуального триумфа, но сейчас обстановка в зале заседаний казалась слишком уж… Скажем так, не вполне подходящей. Дон Диего изо всех работал на публику, Поплавский со своим внезапным выходом составил иберийцу достойную конкуренцию, и в третьем шоумене почтенная публика уж точно не нуждалось.

Так что стоило перейти сразу к делу.

— Милостивые судари. Ваше высочество — позвольте представить вам моего друга. Прошу любить и жаловать, — Я все-таки не удержался и добавил в положенную по этикету фразу немножко театральных ноток, — Жан-Франсуа де Жуанвиль. Внешняя разведка Третьей Республики.

На этот раз удивился и сам Поплавский, до этого стоявший с видом каменной статуи. На его лице, разумеется, не дрогнул ни один мускул, но я все-таки почувствовал, как глубоко под непроницаемой ледяной маской на мгновение колыхнулся Дар. Мсье разведчик умело изображал невозмутимость, однако наверняка уже начал перебирать в голове варианты, где именно могла случиться утечка, и каким именно образом у меня получилось раскрыть его легенду. Настолько приближенную к идеалу, что ее за милую душу сожрало не только руководство Корпуса, но и Третье отделение и еще бог знает какие спецслужбы.

Я улыбнулся. На полноценный триумф все это, пожалуй, не тянуло, но продемонстрировать лже-Поплавскому, что не он один умеет раскапывать информацию и собирать ее по крупицом было приятно.

Еще как приятно, черт возьми. Но момент торжества продлился всего несколько секунд — мсье разведчик тут же взял себя в руки.

— К вашим услугам, судари. — Он изобразил глубокий поклон и зачем-то повторил: — Капитан разведки Третьей Республики Жан-Франсуа де Жуанвиль, маркиз де Морни.

— Так ты и правда маркиз? — усмехнулся я, вспоминая звучный позывной, который не раз кричал в микрофон гарнитуры.

— Так точно, ваше благородие. — Поплавский… точнее, Жан-Франсуа де Жуанвиль улыбнулся во все тридцать два зуба. — Не буду же я обманывать товарищей по Корпусу.

— Лучше не стоит, — кивнул я. — Так что выкладывай. — Для начала — сколько тебе на самом деле лет.

— Месяц как исполнилось тридцать два. — Жан-Франсуа снова поклонился — то ли мне, то ли Елизавете, то ли вообще всем присутствующим сразу. — Банкет по этому поводу я решил не устраивать. Должен заметить, что денежного довольствия курсанта хватило бы лишь…

— Тридцать два… — едва слышно простонал сидевший между товарищами Камбулат. И уже в полный голос добавил совершенно неуместное на заседании Совета безопасности: — Гонишь!

— Никак нет, друг мой. — Жан-Франсуа пожал плечами. — Просто матушке-природе было угодно, чтобы я выглядел вашим ровесником. Полагаю, дело в хорошей наследственности, молодом божоле и горячем дыхании прекрасных русских женщин.

— Прекрати… прекратите это немедленно, мсье капитан, — поморщился я. — И позвольте, наконец, поинтересоваться, что понадобилось французской разведке в Морском корпусе.

— Поначалу — ничего особенного. Я просто нес свою службу. А потом… — Жан-Франсуа многозначительно улыбнулся. — Рядом с вами, друг мой, раз за разом происходят события, которые любой здравомыслящий человек назвал бы невозможными. И я, признаться, был весьма заинтригован. И не мог не пожелать разгадать тайну личности его благородия курсанта Владимира Острогорского.

И разгадал… Вероятнее всего, по приказу вышестоящего руководства, а не по собственной инициативе — зато куда раньше чем наши, отечественные спецслужбы. Я давно подозревал, что сосед по комнате слишком уж крут и осведомлен даже для будущего гардемарина, но всерьез начал копать под Поплавского, только когда его сиятельство канцлер Мещерский отправился на тот свет, и в столице, наконец, воцарился мир и покой.

Накопал. И объяснение оказалось даже чуть прозаичнее моих предположений — во всяком случае, некоторых из них. Зато прекрасно объясняло и Дар, слишком уж сильный и тренированный для девятнадцатилетнего юнца, и умение мастерски управлять всем, что ездит, плавает и летает — от мотоцикла до вингсьюта. И возможности поиска информации, которым позавидовал бы даже Корф, и уж тем более — абсолютную неуязвимость от гнева руководства Корпуса. У лже-курсанта действительно были высокие покровители — и я рано или поздно собирался выяснить их имена, фамилии и те обстоятельства, при которых их благородия, сиятельства или даже светлости умудрились попасть в кабалу к французской разведке.

Рано или поздно — но, пожалуй, все же не сегодня.

— Полагаю, мсье капитан, вам действительно известно обо мне куда большем, чем половине из присутствующих здесь благородных господ. — Я многозначительно сдвинул брови. — И, надеюсь, так оно и останется. Достаточно и того, что некоторые тайны уже утекли через границу в далекий Париж.

— Иными словами, ваше сиятельство маркиз — самый обычный шпион.

Голос Елизаветы звучал весомо и строго, однако я стоял достаточно близко, чтобы разглядеть веселые искорки, пляшущие в голубых глазах. Ее величество, вероятно, и хотела гневаться на хитроумного французского разведчика — но не могла. Слишком уж свежими были воспоминания, как мсье капитан рисковал головой, чтобы спасти ее жизнь, честь…

И корону — даже я не стал бы спорить, что без усилий Жана-Франсуа Елизавета едва ли вернулась бы в Зимний полноправной хозяйкой и наследницей российского престола.

Талантливый парень. Все известные мне законы требовали немедленно судить его за шпионаж в пользу Третьей Республики, попутно выражая гневную ноту протеста французскому президенту, однако я скорее предпочел бы видеть Жана-Франсуа своим человеком.

Обязательно предложу… нет, даже потребую у Елизаветы подписать указ о помиловании, а заодно и наградить хитреца очередным орденом, титулом и такой суммой денег, что у него пропадет всякое желание возвращаться в родной Париж, Марсель, Орлеан — или где он там появился на свет аж целых тридцать два года назад?

— Шпион? Может, и так. Каюсь, ваше высочество. — Жан-Франсуа прижал к груди обе ладони, протяжно шмыгнул носом и снова принялся кланяться. — Но клянусь, меня заботит лишь благо державы!

— И какой же из них? — насмешливо поинтересовался Гагарин.

Старик все это время сидел молча. И все же пришел в себя куда раньше остальных членов Совета. И теперь старательно делал вид, что ничего особенного не произошло, и истинная личность и имя капитана французской разведки вовсе не стали для него сюрпризом.

А может, и правда — не стали…

— Обеих. Обеих держав, ваше сиятельство, — Жан-Франсуа ответил, даже не моргнув. — Если ее высочество позволит, я сейчас же объясню, почему все, что я когда-либо делал или собираюсь сделать в интересах и моей родины, и Российской Империи.

— Позволяю, — улыбнулась Елизавета. — Прошу вас, маркиз, продолжайте.

— Благодарю. — Жан-Франсуа в очередной раз поклонился. — Признаюсь, мне непривычно вести подобные беседы. Я не политик, а лишь служу Франции в меру своих скромных…

— Ближе к делу, — проворчал я. — Лично мне на сегодня уже хватит расшаркиваний и пустой болтовни.

— О, в таком случае, я ускорюсь, ваше благородие. — Жан-Франсуа в притворном страхе втянул голову в плечи. — Или меня, пожалуй, постигнет его светлости герцога дель Инфантадо, которого вы буквально только что спустили с…

— Виталик, блин… — простонал Камбулат, закрывая лицо обеими руками сразу. — То есть, Жан… Да чтоб тебя!

Странно, но этот крик души оказался куда действеннее моих замечаний и даже строгого взгляда Елизаветы. Бравый капитан разведки тут же подобрался, и через мгновение перед нами стоял уже не очаровательный раздолбай-курсант, а взрослый тридцатидвухлетний мужчина, наделенный правом представлять свою державу на любых переговорах.

— Да, у меня есть все соответствующие полномочия. — Жан- Франсуа, похоже, как и я успел разглядеть сомнения на лицах членов Совета — и спешил успокоить. — При других обстоятельствах господин президент предпочел бы побеседовать с ее высочеством лично, однако на это банально нет времени. И мое руководство приняло решение просить вашего покорного слугу стать посредником.

— Посредником в чем? — спросил я.

— В переговорах, которые могут… Которые непременно приведут к союзу между нашим державами. — Оговорку с последующим исправлением Жан-Франсуа, похоже, отрепетировал заранее. — Любой в этом зале не хуже меня представляет масштаб амбиций иберийского монарха. И знает, что между дружбы между Мадридом и Парижем никогда не было особой дружбы.

— Ваш президент предлагает военный союз?

Морозову явно не нравилось, что беседа продолжается без него — и он тут же воспользовался возможностью ухватиться за знакомую тему. Дипломат и политик из старика получился так себе, однако если уж речь зашла бы о войсках и количестве тяжелой техники…

— Военный? Возможно. — Жан-Франсуа осторожно закивал. — Однако пока речь исключительно о поддержке ее высочества Елизаветы Александровны. Ведь именно ее мы хотели бы видеть хозяйкой в этом чудесном дворце, который своим великолепием превосходит…

— Скорее, вы не хотели бы видеть здесь Матвея Морозова. Или Георга. Или князя Мещерского… Впрочем, как и любого другого ставленника Мадрида, — усмехнулся я. — Не так ли?

— Верно — как и всегда, друг мой. — Жан-Франсуа повернулся ко мне и разве что не изобразил реверанс. — И ради этой цели его светлость президент готов пойти на любые… почти любые риски. Я здесь для того, чтобы сказать лишь одно: ее высочество Елизавета Александровна может рассчитывать на помощь Франции.

— Дружба с республикой? — едва слышно проворчал кто-то из-за спины Гагарина. — Вот уж не думал, что доживу до этого дня.

— Что ж… Только ее высочество вправе решать, с кем ей следует вступать — а с кем нет. — Я многозначительно нахмурился и сложил руки на груди. — Но об этом, полагаю, мы поговорим позже. Сейчас у нас есть проблема и посерьезнее — Матвей Морозов.

— Вы же сами сказали, что он не представляет особой угрозы. — Гагарин, похоже, уже устал от долгой беседы и решил развлечь себя хоть каким-то спором. — Разве не так?

— Я говорил это до того, как сюда вломился дон Диего. Впрочем, это мало что меняет, ваше сиятельство. — Я пожал плечами. — Даже если у врага не так много людей и техники — его определенно не стоит недооценивать. Совет должен незамедлительно принять меры.

— А это значит?.. — тоскливо протянул старший Морозов.

— А это значит, что мы будем драться. И, желательно, до того, как ваш отпрыск займет Воронеж или Тулу! — рявкнул я. — Нравится это нам — или нет.

Глава 4

— Фиксирую пуск ракеты! — ударил по ушам голос штурмана, перекрывая вой систем оповещения.

Вертолет резко завалился на бок, а где-то позади послышались многочисленные хлопки: пошла работа тепловых ловушек. Через несколько секунд грохнул взрыв, и винтокрылая машина выровнялась, закончив боевой разворот.

— Цель захвачена. Готов открыть огонь, — раздался доклад стрелка.

— Отставить, — проговорил я в гарнитуру. — Проходим над колонной и отрываемся.

— Так точно, — с явным недовольством отозвался пилот.

Кажется, ему очень хотелось ответить. Но сейчас это было определенно лишним.

Машина выровнялась и ускорилась, проходя над серой лентой автомагистрали. Я чуть наклонился вперед, вглядываясь сквозь плексиглас кабины в колонну, на всех парах мчащую к Воронежу.

Сил, с которыми Морозов собирался входить в город, было явно маловато, чтобы взять миллионник, однако и совсем уж несерьезными их считать определенно не стоило: два десятка бронетранспортеров с крупнокалиберными пулеметами, несколько реактивных установок залпового огня, шесть танков на прицепах, целая орда грузовиков с личным составом и разномастных внедорожников разной степени вооруженности.

Целый город такими силами не взять, но я подозревал, что цель у колонны была совсем иная.

Несколько часов назад группа вооруженных людей с легкой техникой вошла на территорию военного аэродрома «Балтимор» в Воронеже и взяла его под контроль, заблокировав взлетную полосу и заняв административные здания. Никаких требований захватчики не выдвигали, заявлений не делали, но не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понять, чьи это люди и в чьих интересах они действуют.

Так что, видимо, задача именно этой колонны — проскочить до «Балтимора» и закрепиться там уже намертво, усилив засевшую на аэродроме группировку боевиков. Ну, а моей задачей было этого не допустить, желательно избежав при этом кровопролития.

По крайней мере, массового.

Вертолет оставил колонну позади и устремился вперед — туда, где в нескольких километрах на трассе был установлен заслон. Инженерные войска отработали качественно, всего за несколько часов создав на пути мятежников настоящий укрепрайон. И миновать его они могли, только уничтожив… И пока что я надеялся это предотвратить. Пока что Морозовская авантюра развивалась практически бескровно, но стоит его бойцам вступить в открытое противостояние с регулярной армией…

Пожалуй, последствия не смог бы предсказать никто — и я в том числе. И именно потому вместо того, чтобы оставаться в командном пункте в Петербурге, я в срочном порядке вылетел в Воронеж, откуда, погрузившись на борт одного из боевых вертолетов, направился навстречу колонне авангарда.

— Минута до цели, — проговорил пилот.

— Сделай еще круг, — Я прижался плечом к металлу корпуса. — Только повыше заберись, не провоцируй их.

— Есть — повыше.

Мне показалось, что пилот отвечает едва ли не сквозь зубы. И в глубине души я его понимал. По хорошему колонну стоило просто сжечь прямо на трассе, и звену боевых вертолетов это было вполне под силу. Однако я все еще надеялся хотя бы попробовать обойтись без кровопролития.

Вертолет заложил вираж, уходя на разворот, поднялся выше, и я увидел в отдалении черную змею колонны, во весь опор мчащую к заслону.

— Через минуту будут здесь, — пробормотал стрелок.

— Давай обратно. Снижайся и сбрасывай скорость, — скомандовал я. — Выйду над заслоном.

— Простите, что? — не понял пилот.

— Говорю, выйду у заслона, — повторил я, поднимаясь с откидного сиденья бортинженера за пилотским креслом.

Придерживаясь за петли, закрепленные вдоль фюзеляжа, я прошел к дверям десантного отсека и ухватился за засов. Влипнув лицом в иллюминатор, я отметил, что пилот, хоть наверняка и посчитал меня сумасшедшим, распоряжение все-таки выполнил: вертолет сбросил скорость, снизился и сейчас заходил на очередной разворот.

Дождавшись, когда подо мной окажется нужная точка, я дернул засов и сдвинул дверь в сторону. В лицо ударил ветер, моментально вышибая из глаз слезы, я моргнул, и, не затягивая прыгнул вниз и в сторону, чтобы ненароком не попасть под лопасти несущего винта. Мир на мгновение замер, а потом рванулся вперед. Я оставил позади ревущую тушу вертолета, с каждой секундой все быстрее приближаясь к земле. Когда до нее оставалось не больше пары десятков метров, сгруппировался, перевернулся, и…

Я специально планировал приземление эффектным, но даже не подозревал, что получится настолько хорошо. Воздух вокруг полыхнул энергией высвобожденного Дара, земля ударила в ноги, и я замер на одном колене в углублении из растрескавшегося асфальта в десятке метров от головного броневика колонны, остановившегося перед заслоном.

Позади, за противотанковыми ежами и наскоро сооруженными из бетонных плит и мешков с песком танковых капониров, послышались удивленные возгласы. Кажется, местные часовые не ожидали меня здесь увидеть.

Или ожидали подкрепление посерьезнее, чем один Одаренный — пусть даже способный выпрыгнуть из идущей бреющим полетом боевой машины без парашюта.

Несколько мучительных мгновенией ничего не происходило, а потом люк головного броневика со скрежетом распахнулся, и из него выбрался офицер. Молодой, лет тридцати, крепкий, с короткой стрижкой и сухим, уставшим лицом.

— Командующий колонной кто? — не повышая голоса, спросил я.

— Капитан Алимов, — ответил офицер, спрыгивая на асфальт. — Юг, третья ударная. Немедленно уберите технику и освободите проезд!

Я вскинул брови. Нормально они тут в себя поверили…

— Прапорщик особой роты Острогорский, советник ее величества по особым вопросам, — представился в ответ я, заметив, как расширились глаза Алимова. — Не многовато ли ты на себя берешь, капитан?

Тот замялся. Не сомневаюсь: будь на моем месте кто-то другой, он бы вел себя иначе. Как, скорее всего, и собирался. Но встретив на пути своей колонны легендарного Острогорского, бравый вояка растерялся.

— Давай без протокола, капитан. Куда идете?

Несколько секунд Алимов молчал. Оглянулся, будто бы ища поддержки… Пара броневиков сдвинулась, взяв на прицел автоматических пушек заслон, автоматчики рассыпались среди машин, взяв оружие наизготовку… Солдаты явно собирались принять бой. Я обратил внимание, что едва ли не большая часть тех, кого я видел, были в масках-балаклавах и не носили шевронов.

Наемники… Ну да, из кого еще Матвей мог сколотить свое войско?

— Капитан? — я вопросительно поднял бровь.

Алимов еще несколько мгновений молчал, но потом все-таки заговорил. Нехотя, будто бы через силу.

— По распоряжению генерала Морозова. Задача — занять периметр аэродрома «Балтимор», закрепиться. Все в рамках восстановления контроля над объектами.

— Матвей уже генералом стать успел? — нарочито фамильярно усмехнулся я. — Сильно. А распоряжения ее высочества Елизаветы Александровны вам, значит, не указ?

— По нашей информации, на данный момент действующего Верховного главнокомандующего императорской армией нет. Известий о принятии полномочий командование Южного округа не получало, — неуверенно ответил капитан.

— Вот, значит, как… — протянул я. — Интересно, интересно… То есть ты сознательно ведёшь колонну в сторону стратегического объекта, уже занятого вооруженной группой. Без опознавательных знаков. Без мандата. Без официального приказа от Главного штаба… И тебя ничего не смущает, капитан?

Алимов напрягся. И что-то мелькнуло в его глазах — может, сомнение, а может, просто злость.

— Мы действуем во имя стабильности. Во имя порядка. Если вы попытаетесь остановить нас силой — это будет гражданская война.

Я кивнул. Спокойно.

— Нет, капитан. Она уже началась. Ты просто еще не понял, с какой стороны фронта находишься. Но еще не поздно выбрать правильную.

Алимов открыл было рот — и не нашёл слов.

— Из кого состоит твоя колонна? — продолжил я, понемногу возвышая голос. — Кем ты командуешь? И командуешь ли? Кто эти люди, что скрывают свои лица и не носят знаков различия? Не задавался вопросом?

— У меня присяга, — Алимов отвел взгляд. — Присяга, которую я не нарушал.

— Присяга кому? Человеку, который купил себе полк и ведет его на столицу только потому, что у него отобрали игрушку? Или Империи? России?

Алимов побледнел и прикусил губу.

— Разворачивай колонну, — тихо проговорил я. — Давай. Дуйте назад — и никто вас не тронет, не вспомнит это недоразумение. Мое слово. Но если сделаешь хоть шаг вперед — следующего предупреждения не будет.

Секунда.

Другая.

Потом Алимов кивнул и поднес рацию к губам.

— Внимание всем. Слушай мою команду…. Зачехлить стволы. Возвращаемся в…

Договорить он не успел. Сухо щелкнул винтовочный выстрел, капитан дернулся и медленно завалился на землю. В первый момент я даже не понял, что произошло, кто именно и откуда стрелял. А когда понял…

Колонна взревела двигателями, бойцы засуетились, а мое сознание затопило яростью. Чистой и незамутненной

Морозов, ублюдок… Мало того, что задурил головы офицерам, так еще и поставил над ними своих наемников — чтоб никто, не дай бог, не задумался и не повернул назад. Этот урод окончательно спятил. Что ж. Ладно.

— Вижу, по хорошему вы не понимаете, — негромко проговорил я. — Ну, тогда будет по плохому.

Дар заклокотал в груди, поднимаясь из глубин сознания чистой, незамутненной силой. Вокруг меня будто сам собой сформировался Щит, мышцы налились силой, и я рванулся вперед, уже с первого шага срываясь в скольжение. Мир замедлился и потускнел, а сам я ускорился, словно перейдя на третью космическую. В правой руке вспыхнула Сабля. Влив в нее щедрую порцию Дара, я увеличил элемент до воистину гигантских размеров, взвился в воздух и взмахнул рукой.

Огненный клинок взвыл и впился в броню, как нож в масло. Башня головного броневика, отделенная от погона, перекосилась, поехала в сторону и с грохотом рухнула на асфальт, а я уже был далеко впереди, превратившись в воплощение хаоса и разрушения.

Удар Молотом — и внедорожник, набитый бойцами без опознавательных знаков сминается, словно консервная банка. Взмах Саблей — и броневик оседает на землю, лишившись колес. В Щит колотят пули, выпускаемые из всех видов оружия, но я этого даже не замечаю.

Удар — капот «Урала» с пехотой сплющивается и утыкается в землю. Эта машина дальше уже не поедет. Еще удар — довернутая в мою сторону башня БТР летит в поле, выписывая в воздухе дымную параболу. Свечка — и еще один бронетранспортер превращается в погребальный костер для отряда наемников, сидящих на броне.

Я изо всех сил старался не зацепить обычных солдат и офицеров вроде Алимова, но невозможно орудовать ломом с хирургической точностью. Под раскрутившиеся жернова смерти попадали не только наемники, и все же…

Недавно я говорил Мещерскому, что каждый сам делает выбор, становясь под флаг определенного цвета. И эти парни, как ни крути, свой сделали.

— Острый, здесь воздух! — пробился в сознание голос командира вертолетного звена. — Наблюдаю суету у «Градов», кажется, они готовятся к стрельбе…

— Кажется, или готовятся? — прорычал я, превращая в груду неспособного к бою металлолома очередную единицу техники.

— Готовятся, — уверенно ответил пилот. — Запрашиваю разрешение открыть огонь.

Я скрипнул зубами. Матвей… Долбанный сумасшедший псих. Урод… Ты за это ответишь!

— Разрешаю открыть огонь, — процедил я. — Сожгите их к чертовой матери!

— Есть «сжечь к чертовой матери»! — со злобным задором процедил пилот.

И небеса разверзлись. Ракеты разорвали густую синеву темнеющего неба огненными всполохами, к трассе протянулись дымные следы, а через миг в пяти километрах от основной колонны воцарился ад. Я не видел, что там происходит, но легко мог представить. Одна за одной, установки залпового огня исчезали во вспышках пламени, а полный боекомплект на пилонах пусковых добавлял действу спецэффектов. Через миг грохот взрывов докатился и до заслона.

Я стоял в самом конце колонны разгромленной техники и устало смотрел на зарево, заливающее горизонт, и мне казалось, что в этом огне сгорает последняя надежда Империи на бескровное завершение этого конфликта.

Чтож. Видит бог, я этого не хотел. Но если Матвей Морозов жаждет крови — он ее получит. Много. Настолько много, что захлебнется.

Убедившись, что в груде металла, в которую я, охваченный яростью, только что в одиночку превратил чуть ли не две дюжины единиц военной техники, не осталось никого, желающего оказать сопротивление, я достал из разгрузки телефон, разблокировал его и по памяти набрал номер.

— Колонна остановлена, — сухо проговорил я, не вдаваясь в подробности. — Готовь бойцов. Идем на «Балтимор». Вышвырнем оттуда этих ублюдков.

Не дожидаясь ответа, я сбросил вызов, сунул телефон обратно и неспешно пошел в сторону заслона.

Глава 5

Штабная машина стояла в глубине лесопосадки, укрытая брезентом и ветками настолько основательно, что со стороны ее можно было принять за шалаш, сооруженный местными бродягами. Внутри, под мягким светом красных ламп, пахло металлом, мокрой одеждой и нагретой техникой. На стене — развернутая тактическая схема: аэродром «Балтимор», взятый под контроль людьми Морозова.

— Южный подход — чистое поле, — проговорил я, скрестив руки на груди. — Ни одного укрытия на километр. Снайперы, пулеметы, ПТРК. В лучшем случае — потери среди тех, кто будет прикрывать технику. В худшем — колонну разнесут, не успеем сказать «мяу».

— С востока ближе, но там жилой массив, — мрачно добавил Гагарин-младший, крутя стилус в пальцах. — Даже если обойти по частному сектору, шум поднимем. Начнут стрелять — зацепим гражданских. Не вариант.

На экране мигнули серые пиктограммы — оборонительные точки, разведанные нашими людьми до начала активной фазы. Четыре позиции ПТРК, две — на крыше старого ангара, две — на здании администрации. За зданием — машина ПВО. Судя по комплектации, модернизированный «Панцирь».

Так что заход с вертолетов отменяется. Особенно, если учесть, что по территории наверняка рассыпаны расчеты переносных зенитных комплексов. Взлетно-посадочная полоса заблокирована: наемники Морозова заставили ее бетонными блоками, грузовиками-техничками, и как-то умудрились притащить корпус старого, списанного транспортника.

Гостей с воздуха они явно не желали.

— Картинка с коптеров есть? — я посмотрел на Гагарина.

— Отсутствует. Работает РЭБ. Эти парни хорошо подготовились. Полный глушняк от сотни метров и дальше.

Я кивнул. В принципе, ожидаемо: за аэродром держалась весьма серьезная группа. Элита морозовского войска, судя по всему. И координировал их кто-то очень неглупый. Видимо, у кого-то из наемников имелся опыт подобных операций — все сделали, как по учебнику…

— Значит…. — пробормотал я, глядя на экран. — Поле — мимо. С жилой зоны — рискуем гражданскими. Прямой заход через главные ворота — самоубийство. И что остается?

Гагарин ухмыльнулся — кажется, он уже успел что-то придумать. Кончик стилуса коснулся нескольких пиктограмм, и на экране появился новый слой.

Инженерные коммуникации. Старая схема. Часть труб давно перекопана, часть засыпана, но…

— Есть вот это, — Гагарин ткнул в тонкую линию, отходящую от северной промзоны и огибающую территорию полосы с запада. — Техколлектор. Дренаж или канализационная магистраль. Идет под плитами, раньше по ней сброс воды шел. Если нигде нет завала, то можно выйти примерно здесь…

Стилус отметил точку в районе котельной, в тылу ангара. Совсем рядом с позициями ПТРК.

— А диаметр труб?

Я задумчиво почесал затылок. Если сейчас окажется, что там можно только ползком… Нет, выполнимо, конечно. В том случае, если коллектор не затоплен. Иначе придется еще и ребризеры искать… Да и времени все это займет столько, что до утра не управимся.

Однако Гагарин поспешил меня успокоить.

— Метр шестьдесят. На четвереньках не поползем, но и не выпрямиться особо. Два километра по воде и грязи. Есть шанс, что забилось. Или заминировали — но если нет…

Я смотрел на схему молча. Кажется, это то, что нужно. Слишком много «если», но других вариантов по-хорошему просто нет — разве что пойти в лобовую атаку и потерять половину техники и бог знает сколько личного состава. Или снести все к чертовой матери ракетами и артиллерией и остаться без единственного нормального аэродрома поблизости… Нет, это не годится. Значит — решено. Коллектор.

— Понял. Работаем, — кивнул я. — Проберемся через дренаж, выйдем на территории, снимем расчеты ПТРК, запустим технику. Снесем ПВО — сядут вертушки с десантом. И дело в шляпе.

— Осталось решить, как группа поймет, что вы справились и можно выдвигаться. — Гагарин на мгновение задумался. — Какой будет сигнал?

— О, насчет этого не сомневайся, — ухмыльнулся я. — Когда я подам сигнал — вы сразу поймете.

* * *

Вода плескалась под ногами, при каждом шаге выбрасывая в воздух запахи многолетней мерзости: тухлый ил, старый мазут, ржавое железо и что-то еще. Живое, гниющее, но еще не сдавшееся окончательно. Влажный воздух лип ко лбу, просачивался под воротник и заполнял каждую складку комбинезона. Канал имел форму овального коридора — сужался ближе к верху, так что идти в полный рост было неудобно, приходилось чуть пригибаться.

— Ну и вонь, мать её, — процедил кто-то сзади, почти беззвучно, сквозь зубы. — По-любому, Морозов именно это и ел, пока в школе учился.

— Не ной, — отозвался Иван Корнилов, и хоть голос под маской звучал глухо, усмешка ощущалась отчетливо. — Тебе просто кажется, что это вонь. На самом деле, это аромат победы.

— То есть победа у тебя воняет болотом и крысами? — хмыкнул гардемарин.

— Победа не пахнет, — буркнул я. — Так что сделали тихо — и вперед!

Все замолкли.

В светло-зеленой картинке, выдаваемой прибором ночного видения, тоннель выглядел еще мрачнее, чем был на деле. Стены коллектора местами покрывались чёрной слизью, из редких отверстий сочились мутные капли, в отдалении раздавалось то ли чавканье, то ли кваканье.

Мы шли по колено в воде, перемешанной с ряской и покрытой темными маслянистыми разводами. Один раз под ногами что-то зашевелилось — то ли крыса, то ли лягушка размером с кулак. Дернулось под ботинком, чавкнуло, и затихло.

М-да. Когда выберемся — нас по запаху можно будет за версту учуять…

— Сколько осталось? — спросил Корнилов, когда мы прошагали еще метров двести.

Кажется, даже не для того, чтобы уточнить расстояние — маршрут у него в тактическом планшете был. Скорее чтобы разбавить вязкую тишину, нарушаемую только хлюпаньем ботинок и звуком падающих капель. Все же коллектор производил гнетущее впечатление даже на штабс-капитана особой роты.

— По схеме — метров триста. Дальше — запорная решётка, старая, но сварка может держать. Там и проверим.

— А если заминировано?

— Тогда дальше пойдём. За реку Стикс, — хмыкнул я. — Или ты собрался жить вечно?

Через несколько минут мы действительно наткнулись на решётку. Старую, покореженную, и заросшую плесенью. Прутья были толстыми, но ржавыми — видно, стояли тут десятилетиями.

— Инструмент? — спросил кто-то сзади.

— Сейчас.

Я шагнул вперёд, поднял руку, и Дар с тихим, едва слышным треском заискрился между пальцами. Вокруг стало чуть светлее. Воздух сгустился, и когда я провёл ладонью по решётке, та зашипела, покраснела и с тихим скрежетом разлетелась, будто изнутри её кто-то вывернул.

— Элегантно, — заметил Корнилов. — Я думал, ты сейчас как всегда — Молотом, с грохотом…

— Никак нет. Сегодня мы — шепот ветра в ночной листве, — отшутился я, шагая вперёд.

За решёткой проход сужался, и воды стало меньше. Запах при этом, что характерно, только усилился.

Непереносимо, аж глаза режет. Ну, ничего. Скоро это все закончится.

Впереди мелькнула лестница. Есть!

— На месте, — негромко проговорил Иван. — Выход — в зоне котельной, сразу за ангарами. Позиции ПТРК практически над нами.

— Готовьте снаряжение, — скомандовал я. — Минута отдыха — и выходим.

Послышались едва слышные щелчки, тихое бряцанье — отряд проверял оружие и экипировку.

— Готов.

— Готов.

— Готов.

Получив три доклада о готовности, я кивнул и первым полез по лестнице. Невысокой, всего метров в пять, не больше. Остановился под старым, заржавленным люком. По идее, его нельзя было открыть тихо — но с Даром иногда даже невозможное становится возможным. Я приложил ладонь к металлу и начал собирать энергию.

Сверху, едва различимо, раздался глухой стук. Кто-то ходил прямо над нами.

— Работаем по готовности, — тихо сказал я. — Выхожу первым, остальные за мной.

Я глубоко вздохнул, собрался и высвободил Дар.

Ну, поехали.

* * *

Люк вышел из гнезда без единого звука — металл буквально вспыхнул от соприкосновения с Даром. Ржавчина, прихватившая железо надежнее сварки, осыпалась, и тяжеленный кругляш плавно сдвинулся вбок. Из проёма потянуло холодным воздухом с запахом мазута и нагретого бетона — мы вылезли в подвал старого технического блока, в двух шагах от задней стены котельной.

Я первым выскользнул наверх, осмотрелся — внутри было пусто, только мёртвые шкафы с электроникой, да ржавые трубы. Присев на колено, я повел стволом автомата. Где-то здесь был тот, чьи шаги мы слышали из коллектора. Но где?

В отдалении послышалось журчание. Я усмехнулся. Понятно. Поднявшись, тихо, перекатываясь с пятки на носок, двинулся на звук. Шаг, другой, третий… Есть. Боец в темном комбинезоне, забросив автомат за спину, отливал прямо на стену. Я поднял оружие и прицелился, палец выбрал слабину спуска… Хлопок, лязг выбросившего гильзу затвора… Готово. Получивший пулю в затылок боец ткнулся лицом в стену и медленно сполз по ней в лужу собственной мочи. Я огляделся и вернулся к люку.

— Чисто, выходим.

Гардемарины, подобно призракам, один за другим просочились в ангар.

— Выходим наружу, снимаем часовых, если есть, — быстро зашептал я, тыча пальцем в планшет. — ПТРК на крыше, прямо над нами. Лестницы — здесь и здесь, — я быстро указал нужные участки. — Делимся на двойки, снимаем расчеты. Если получится тихо — спускаемся и повторяем процедуру на крыше администрации. Всем все понятно?

— Так точно! — вразнобой ответили гардемарины.

— Тогда работаем.

Пройдя к выходу, я толкнул металлическую дверь, высунулся и огляделся. И тут же, зашипев, нырнул обратно: прожекторы заливали светом взлетно-посадочную полосу, и смотреть из ангара в прибор ночного видения было физически больно. Подняв ноктовизор на шлем, я огляделся еще раз. Чисто.

— Пошли, — прошептал я.

Иван с напарником тут же растворились в темноте, направившись вдоль стены ко второй лестнице. Мне с третьим бойцом досталась ближняя.

— Иду первым, поднимаюсь, ухожу в сторону, страхую. Ты за мной. Работаем по моей команде. Быстро и тихо. Пошли.

Взобравшись по лестнице, я высунул голову, осмотрелся и одним движением втянул тело на крышу. Тут же откатился в сторону, присел за вентиляционным коробом, взял оружие наизготовку. Напарник через пару секунд занял позицию возле меня.

— Пошли, — прошептал я.

И в полуприсяде двинулся вперед. Идти тихо по металлической крыше было сложно, но я старался изо всех сил. Впереди замаячил невнятный силуэт, и я снова опустил ПНВ на глаза. В мерцающем зеленоватом свете сумел разглядеть три фигуры: две лежали у продолговатой трубы противотанкового ракетного комплекса, еще одна курила, опершись спиной на ящики. Убедившись, что напарник занял позицию и готов к работе, я поднял оружие и прицелился в ближайшего противника.

— Иван, что у вас? — одними губами прошептал я в рацию.

— На позиции. Готовы работать.

— Тогда на три. Один… Два… Три!

Палец утопил спуск, лязгнул затвор, и фигура у ящиков дернулась и обмякла. Синхронно со мной выстрелил напарник. Я тут же перевел прицел и избавился от последнего противника. Готово.

— Минус три. Чисто, — проговорил я в рацию.

— Минус четыре. Чисто, — отозвался Иван. — Что дальше? Спускаемся и работаем по расчетам на админкорпусе?

— Погоди, — я усмехнулся. — У меня появилась идея.

Я пробрался к ПТРК, быстро осмотрел… Знакомая машинка. Конкретно эта модель модернизирована, но принцип остался прежним.

Хм. А ведь может интересно получиться…

Я взялся за трубу, доворачивая устройство в нужную сторону, припал к окуляру прицела… Да. То, что надо.

Присев, я отложил автомат и прижал наушник гарнитуры.

— Иван, — вкрадчиво поинтересовался я, — а ты умеешь пользоваться ПТРК?

* * *

— Отличная работа, — усмехнулся Гагарин, входя в диспетчерскую, где наша группа, развалившись в креслах, заслуженно отдыхала после успешного штурма. — И с сигналом ты хорошо придумал, да.

По тону было не слишком понятно, издевается капитан, или на самом деле хвалит. Впрочем, мне сейчас было плевать на его подколы — я действительно очень устал за последние сутки.

Когда мы двумя выстрелами из ПТРК разнесли расчеты на административном здании, я не удержался, перезарядил комплекс и третьим зарядом подорвал машину РЭБ, стоящую в отдалении под маскировочным тентом.

Да, это наша собственная машина, да, она дорогая, но если кому-то что-то не нравится — пусть направят мне счет, оплачу. Хотя лучше переадресовать его тому, кто отдал дорогущую и, нужно заметить, секретную технику в руки Матвею Морозову.

Впрочем, этим будет заниматься контрразведка. У нас немного другие задачи.

Когда машина РЭБ взлетела на воздух, я просто вышел в эфир и отдал приказ атаковать. Все, что оставалось после этого — продержаться пять-десять минут до подхода подкрепления. Дело техники, в общем. А через полчаса аэродром снова принадлежал нам. Какими бы подготовленными ни были наемники, противостоять особой роте практически в полном составе им оказалось не под силу.

И вот мы сидели в диспетчерской, отставив оружие и сбросив бронежилеты, хлебали обжигающе-крепкий чай, который заварил предприимчивый Корнилов, отыскав чайник и пачку заварки.

А я разглядывал буквально изрешеченный пулями труп, привалившийся к стене. Рядом с ним все еще дымились остатки личной электроники — смартфона и тактического планшета, которые неизвестный координатор штурма успел сжечь, несмотря на шквальный огонь, который мы на него обрушили. Полагаю, где-то в куче горелого пластика тлели и его документы.

Постарался на совесть. Не отстреливался, не пытался уйти, а уничтожал данные… Молодец. Жаль только, что зря старался: даже отсюда я отлично различал густой бронзовый загар на еще не успевшем побледнеть мертвом лице, и характерный профиль, который сложно было спутать.

— Кажется, у меня появилось несколько новых вопросов к дону Диего, — проговорил я, заметив, что Гагарин тоже обратил внимание на мертвого иберийца. — И мне просто не терпится задать их ему как можно скорее.

— Полагаю, у тебя будет такая возможность, — усмехнулся капитан, поворачиваясь ко мне. — И гораздо раньше, чем ты думаешь,

С этими словами Гагарин достал из кармана смартфон и протянул мне. Я взял гаджет, пробежался глазами по строкам сообщения и хмыкнул.

Что ж. На ловца и зверь бежит. Очень вовремя.

Главное теперь сделать так, чтоб самому не стать охотничьим трофеем.

Глава 6

Дверь открылась почти неслышно. Занятый мною кабинет в самом обычном здании на южной окраине города неподалеку от выезда на трассу не отличался ни солидностью, ни дороговизной обстановки, ни даже размерами, подобающими положению советника ее высочества по особым вопросам — а фактически командующему объединенными силами гвардии и гардемаринской роты. Однако его светлость герцог дель Инфантадо, похоже, не забыл, чем закончилась наша последняя встреча.

И заходил осторожно — совсем не как в тот день, когда он имел наглость вломиться прямо на закрытое заседание Совета имперской безопасности.

Впрочем, ни хорошие манеры, ни даже учтивость, с которой дон Диего запрашивал аудиенции через младшего Гагарина, не отменяли того факта, что новости он принес преотвратные — хотя бы потому, что других не мог принести по определению. Вряд ли за эти четыре дня иберийские доны, германские фрайхерры и еще господь знает кто передумали оказывать младшему Морозову всестороннюю поддержку.

Нас с Елизаветой предупреждали. Мы — не послушали. И последствия…

Последствия или уже наступили, или были на подходе — при всей своей наглости дон Диего никогда не отличался глупостью и предпочитал не сотрясать воздух, не имея на то серьезных оснований.

А значит, основания него имелись. Или очередная едва завуалированная угроза, или прямой ультиматум от Мадридского двора… Но куда скорее — оповещение о вполне конкретных именах и звучных фамилиях и титулах, готовых усилить не самое выдающееся воинство его сиятельства Матвея Морозова. Его величество Альфонсо Четырнадцатый всегда предпочитал загребать жар чужими руками. Желательно — руками моих же соотечественников, но его хитрые планы раз за разом терпели крах. И теперь очередь дошла и до иберийцев.

Наделенных Даром наследников древних родов, которые, конечно же, явились сюда по зову совести. И представляли исключительно собственные фамилии и не носили знаков отличия армии его величества.

О том, как именно они пересекли границу, я не стал даже спрашивать — у младшего Морозова наверняка было достаточно друзей на юге страны, чтобы высадить на пляжи Черноморского побережья хоть десяток полков с вертолетами и тяжелой техникой. И я мог только догадываться, какие еще силы уже совсем скоро поспешат отгрызть хотя бы кусочек ослабевшей Империи — и на чьей стороне они выступят.

Но даже это никак не могло стать поводом идти на уступки.

— Доброго дня, ваша светлость.

Я и не подумал встать, чтобы поприветствовать гостя, хоть его титул и был неизмеримо выше моего «благородия». И извиняться за получасовое ожидание, конечно же, тоже не стал — не то чтобы мне так уж хотелось напомнить иберийцу, кто здесь хозяин, однако даже самое обычное проявление вежливости он вполне мог трактовать, как слабость — и сделать выводы.

В корне неверные выводы.

— Доброго дня, господин прапорщик.

Дон Диего изобразил поклон. Настолько учтивый и глубокий, что едва прикрытое издевательство в самом обычным обычном соблюдении дипломатического этикета заметил бы даже слепой. И не только в самих движениях, но и в обращении — в соответствии со званием младшего офицера гардемаринской роты.

— Можете называть меня «господин советник», ваша светлость, — ядовито отозвался я. — Или по имени и отчеству — как вам будет угодно.

Дон Диего дернулся, недовольно сдвинул брови, но от комментариев все же благоразумно воздержался. Я не постеснялся спустить его с лестницы при свидетелях и в куда более обязывающей к соблюдению этикета обстановке. А уж сейчас, после боя, на южной окраине Воронежа…

Как говорится — война все спишет. К примеру — внезапную и трагическую гибель иберийского посла, случайно угодившего под атакующий элемент запредельной мощности… Вряд ли дон Диего всерьез опасался за свою жизнь, однако желания дерзить у него явно поубавилось.

— Как вам будет угодно… господин советник. — Издевка из голоса, впрочем, никуда не делась. — Полагаю, вы знаете, зачем я здесь.

— Полагаю, для того, чтобы снова бросаться угрозами. — Я постарался, чтобы мой тон прозвучал не менее вызывающе и высокомерно. — Которые меня ничуть не страшат. И которые вы, вероятнее всего, даже не сможете осуществить. Будь у его величества Альфонсо достаточно желающих умирать за Матвея Морозова — об этом уже трубили бы на всех новостных каналах. Я, знаете ли, имею привычку следить за телевидением в солнечной Иберии. — Я коснулся лежащего на столе закрытого ноутбука. — И должен заметить, что ничего подобного в эфире не было. Ни сегодня, ни вчера, ни неделю назад.

— Это ничего не значит. — Дон Диего даже бровью не повел. — Мои друзья не из тех, кто любит шумиху. Я уже говорил это, и не поленюсь повторить снова: в Европе достаточно тех, кто готов сражаться за справедливость и честь сословия аристократов. К которому едва ли могут относиться те, кто нарушает свое слово… — Дон Диего изобразил на лице почти искреннее разочарование. — Как и те, кто поддерживает клятвопреступников. Когда-то я посчитал бы за честь пожать вам руку, господин советник, но теперь…

— Теперь вы пожмете руку любому — если на то будет воля вашего монарха. Мне, Матвею Морозову, ее высочеству Елизавете Александровне — кому угодно. И продолжите играть словами, притворяясь, будто вам есть какое-то дело до чести или клятв, которые не стоят ничего, когда дело доходит до интересов держав. — Я махнул рукой. — Впрочем, какая разница? Вы все равно блефуете. И, должен заметить — блефуете не слишком умело. Я достаточно хорошо знаю его величество Альфонсо — и он из тех, кто любит бряцать оружием. И если этого вдруг не происходит — значит, ваша светлость, никакого оружия на самом деле нет и в помине.

— Нет и в помине? — вспыхнул дон Диего. — Что ж, вы убедитесь, что ошибаетесь. И уже очень скоро!

Есть! Кажется, сработало — ибериец заглотил наживку. Годы карьеры в посольстве приучили его держать себя в руках и не говорить лишнего. Но характер никуда не делся. И теперь вся великосветская мишура стремительно облетала, и из-под маски учтивого дипломата проступал тот, кого я знал десять лет назад — прямой, как лом, военный моряк, который всегда предпочитал не болтать, а действовать.

Уязвленная гордность, к тому же помноженная на горячий иберийский темперамент, жгла беднягу изнутри, и дон Диего… Нет, конечно же, не принялся швырять свои козыри на стол одной колодой — и все же явно начал выдавать их куда быстрее, чем собирался, заходя в мой кабинет.

— Впрочем, не в моих интересах переубеждать вас, господин советник, — проговорил он. — Или я уже могу обращаться — ваша светлость?

— Сможете, — невозмутимо ответил я. — Как только ее высочество пожалует мне соответствующий титул.

— Не сомневаюсь, это случится очень скоро. — Дон Диего явно пытался сделать театральную паузу, но ему отчаянно не хватало терпения. — Ведь вам уже приходилось носить его раньше, не так ли? И будет очень неловко, если весь мир узнает, кто скрывается за личиной юного Владимира Острогорского.

Грубо. Очень грубо. Я ничуть не сомневался, что дон Диего уже давно и прекрасно осведомлен о некоторых моих тайнах, однако поспешно вываленная угроза оказалась нисколько не убедительной. Скорее даже наоборот — глупой и неуклюжей…

Похоже, я зацепил беднягу сильнее, чем думал — и этим определенно стоило воспользоваться.

— Собираетесь во всеуслышание заявить, что в теле юного прапорщика воскрес скончавшийся десять с лишним лет генерал Градов? Отличная идея, ваше сиятельство! Кстати, не желаете дать интервью? — Я чуть сдвинул вверх рукав кителя и демонстративно взглянул на часы. — У меня как раз намечается встреча с американскими журналистами.

Дон Диего сердито сверкнул глазами, но промолчал. Вряд ли он всерьез рассчитывал запугать меня оглаской, однако реакции наверняка ожидал совсем другой — и теперь судорожно соображал, как выкрутиться и направить разговор в нужное ему русло.

— Осмелюсь предположить, что возможность выступить в радиоэфире вас тоже не заинтересует? — Я с искренним удовольствием продолжал ехидничать. — Хотя бы потому, что вашей светлости не хочется выглядеть в глазах всей Европы посмешищем… А я, разумеется, буду все отрицать. Или не буду — в зависимости от того, что посчитаю выгодным для меня и моей страны.

— Какая разница? — огрызнулся дон Диего. — Рано или поздно они все равно узнают.

— Верно. И именно поэтому мне наплевать, кто и когда обнародует это. — Я пожал плечами. — А значит, ваша угроза — впрочем, как и все остальные — не стоит и ломаного сентимо.

— Дело не в угрозах. — Дон Диего сложил руки на груди и повторил: — Дело не в угрозах, друг мой. А в том, что непременно за ними последует.

Этих слов в заранее приготовленном плане беседы определенно не было. Даже голос его светлости изменился: в нем вдруг появилась тревога, усталость и то, что при определенном допущении вполне могло бы сойти за искренность.

— Мы были знакомы много лет, Еще в те времена, когда я и сам носил форму и погоны. И я знаю, что вы за человек, Владимир Федорович.

На этот раз дон Диего весьма двусмысленно обратился ко мне по имени и отчеству. Которые, по иронии ее величества судьбы, у прапорщика Острогорского и скончавшегося десять с лишним лет назад генерала-фельдмаршала совпадали полностью.

— Чудесно. В таком случае, вы знаете, что угрожать мне бесполезно. — Я пожал плечами. — Однако почему-то все равно продолжаете этим заниматься, ваша светлость.

— Нет. Больше нет. — Дон Диего покачал головой. — Я всего лишь хочу — пожалуй, не меньше, чем вы — предотвратить катастрофу. Ведь если мы не достигнем соглашения сейчас — дело может закончиться войной. И рано или поздно вам придется пойти на компромисс.

— Ни в коем случае. Это вам придется пойти… К чертовой матери! — Я уже без особых стеснений возвысил голос и выругался. — Вместе со всем иберийским посольством и прочими прихлебателями. Так можете и передать его величеству Альфонсо.

— Вы делаете огромную оши…

— Нет, это вы делаете ошибку! — с нажимом возразил я. — И прямо сейчас я готов предоставить последнюю возможность ее исправить.

— В таком случае — я готов выслушать ваши предложения. — Дон Диего внимательно прщурился, чуть склонив голову набок. — Разумеется, мы всегда готовы к переговорам.

— Никаких переговоров не будет, — отрезал я. — От лица ее высочества Елизаветы Александровны я настоятельно рекомендую вашему монарху не лезть в наши дела. Неужели, черт возьми, так сложно заняться своими? Постройте в Мексике пару заводов, подавите восстание в африканских владениях. И наведите, наконец, порядок в Мадриде! Стыдно сказать, но столица единственной в мире трансатлантической империи выглядит… Впрочем, вы и так все прекрасно знаете. — Я махнул рукой. — Просто держите свои лапы подальше от России. Эта страна в девятнадцатом веке отправила на свалку истории Наполеона Бонапарта. В двадцатом — уничтожила Австро-Вегрию и Второй Германский Рейх. Если придется, в двадцать первом мы сделаем это снова — и на этот раз с вашим Иберийским Содружеством… И не стоит сомневаться в моих возможностях. Я собираюсь защищать свою страну. И если ради этого придется пустить на удобрения пару сотен благородных иберийских донов. — Я облокотился на стол и подался вперед. — То именно так и случится.

Когда я закончил, в кабинете вдруг стало так тихо, что я почти слышал, как тикают часы у меня на руке. Отповедь получилось гневной и чуть менее корректной, чем я сам рассчитывал — однако в ее убедительности сомневаться уже не приходилось.

Хотя бы потому, что дар речи вернулся к дону Диего только через несколько минут.

— Что ж… — хрипло проговорил он, отступая к двери. — Как скажете, друг мой. Но мы еще непременно увидимся снова — и продолжим разговор.

— Может быть. А может, и нет, — усмехнулся я. — А сейчас — убирайтесь к черту, ваша светлость. Или мне придется спустить вас с лестницы еще раз.

Глава 7

Летняя ночь была черной, густой и липкой, как отработанное машинное масло. Темнота стелилась по земле мягко, вязко, с той тяжестью, которая бывает только в час перед рассветом. Над зеркалом Дона полз туман — плотный, молочный, скрывающий под собой все: и густые заросли у берега, и бетонные пандусы водозабора, и даже отражение луны, превратившееся в тусклое пятно, будто брошенное на воду рукой неаккуратного художника.

Станция молчала. Стальные корпуса реакторных блоков Нововоронежской АЭС, сиявшие днем полированной белизной, сейчас едва проступали сквозь влажную муть. Крыши турбинного цеха терялись в дымке, как если бы их и вовсе не существовало. Где-то в глубине слышалось редкое щелканье реле и гул насосов, но даже они казались приглушенными — словно сама АЭС затаила дыхание.

Звук над водой зародился будто сам по себе, и в этой тишине он звучал неразборчиво и непонятно. То ли гул проносящихся по далекому шоссе машин, то ли эхо от работающего движка старой рыбацкой моторки, выбравшейся на промысел… В какой-то момент туман вздрогнул, расступился в стороны, пропуская сквозь себя несколько хищных, стремительных силуэтов, и только тогда стало понятно, что именно они являются источником приглушенного стаккато, разносящегося над спящей рекой.

Звук лодочных двигателей, переведенных на подводный выхлоп.

Пара минут — и первая продолговатая тень тычется носом в прибрежный камыш. За ней вторая, третья… пятая, седьмая…

Десант высаживался быстро и деловито. Без слов, приглушенной ругани, лишних движений… Темные фигуры, упакованные по последнему слову заграничной тактической моды — и вряд ли такую экипировку можно отыскать в официальных каталогах. Высокотехнологичный камуфляж, скрадывающий очертания и скрывающий хозяина от электронных глаз в инфракрасном и тепловом диапазонах. Легкие безухие шлемы, плейт-карриеры, напичканные электроникой очки, активные наушники, приборы ночного видения и тепловизоры…

В руках — винтовки, обвешанные тактическими приблудами. Все, как одна, с глушителями. Экипировка, снаряжение и вооружение было столь разномастным, что хватило одного взгляда, чтобы понять: это не регуляры. Здесь каждый подбирал себе снаряжение самостоятельно, исходя из собственных предпочтений и соображений максимальной боевой эффективности. Суммарной стоимости каждого из комплектов хватило бы одеть и вооружить чуть ли не целый полк срочников. Впрочем, некая общая черта среди бойцов все же прослеживалась: ни один из них не носил шевронов, погон, нашивок с именем…

Ни флага, ни знака части, ни герба. Безликая эффективность. Воплощенный профессионализм. И понты, конечно — куда же без них? Благородные доны иначе не могут. Даже на нелегальном положении при выполнении абсолютно секретной миссии.

Несколько жестов — и незваные гости рассыпались на группы, разобрав сектора. Бойцы припали к земле, ощетинившись стволами винтовок и будто чего-то ожидая. Чего именно — стало понятно через пару десятков секунд.

Захлопали лопасти, и из тумана, разгоняя винтами грязно-молочную пелену, вынырнули три вертолета. Пройдя на бреющем над самой водой, машины заложили вираж и направились дальше, к техническим и административным постройкам АЭС. Командир десанта с лодок поднялся во весь рост, сделал несколько жестов, и бойцы снялись с места. Слаженно и бесшумно, словно смертоносные тени. Призраки мщения, псы войны, прибывшие устроить показательное выступление. И, нужно признать, выглядело это действительно внушительно.

С пафосом у иберийцев все всегда было хорошо.

А вот с эффективностью — не очень.

— Работаем, — пробормотал я в рацию, и подтянул ближе тактический планшет, на который выводилась картинка с разбросанных по берегу камер.

Часовые у лодок умерли первыми. Ни один из них даже не успел понять, что произошло, а бесшумно поднявшиеся из воды темные фигуры в аквалангах уже перенесли огонь на основную группу, идущую к периметру АЭС. Никто из гардемарин, просидевших под водой в ожидании десанта больше часа, не заморачивался глушителями, и треск десятка автоматов, раскатившийся над рекой, прозвучал, словно гром среди ясного неба. А когда к нему присоединилось несколько пулеметов, бьющих из прибрежных зарослей, утро окончательно перестало быть томным.

Иберийский спецназ, благородные доны, все, как один, невероятно крутые бойцы и через одного — Одаренные, перестал существовать спустя минуту после начала огневого контакта. Не ожидавшие засады, готовившиеся к скоротечному бою с кое-как вооруженной и экипированной охраной периметра, они даже не удосужились активировать Щиты заранее.

А потом стало уже поздно. Гардемарины вышли на берег, сбросили акваланги и, выстроившись цепью, двинулись вперед, методично и хладнокровно добивая раненых короткими очередями.

Экипажи вертолетов, заходящих для высадки десанта на крыши зданий станции, кажется, почуяли неладное. Все три машины заложили резкий вираж и устремились в сторону реки: то ли чтобы поддержать своих огнем с воздуха, то ли, чтобы свалить по тихой грусти.

Вот только ни первого, ни второго мой план не подразумевал.

— По вертолетам — огонь! — отдал я вторую за всю операцию команду.

И с крыш технических построек к вертолетам по спирали устремились хищные огоньки, оставляя за собой густой, дымный шлейф. Вертолеты отстрелили ловушки, но ракет было слишком много. Первая вертушка расцвела пышным цветком воздушного взрыва и развалилась на части, вторая попыталась выполнить маневр, но пилот не рассчитал высоту, зацепил верхушки деревьев, и машина тяжело ухнула в заросли у самого берега.

Третий вертолет сумел увернуться от двух ракет, но третья попала ему точно в хвост. Потеряв заднюю часть фюзеляжа, вертушка, оправдывая свое название, закружилась вокруг собственной оси и рухнула в воду у самого берега.

Убедившись, что ни одной из машин не удалось уйти, я вскочил на ноги, отбросил кресло, и, пинком распахнув двери штабного грузовика, выпрыгнул из кунга. Гагарин-младший, что-то буркнув заместителю, бросился за мной. То ли не хотел оставлять меня без присмотра, то ли желал лично поучаствовать в завершающей фазе операции. И что-то подсказывало, что второй вариант куда как ближе к реальности.

Выбравшись из машины, я поймал взглядом облако дыма, поднимающееся над верхушками деревьев, и перешел на бег, постепенно сваливаясь в скольжение. Дар пульсировал размеренной, пока еще дремлющей, но готовой в любой момент вырваться, силой… И горе тому, кто окажется на ее пути.

Гагарин изо всех сил старался не отставать, но я все же успел к месту крушения первым. Как раз в тот момент, когда первый из иберийцев выбил дверь десантного отсека и тяжело рухнул на землю, сверзившись с высоты завалившегося на бок вертолета. Он поднял голову, и я даже успел увидеть в его глазах узнавание, сменившиеся ужасом, а в следующее мгновение благородный дон, отправившийся за веселыми приключениями не в ту страну, снова упал на землю, разрубленный пополам.

Внутри вертолета наметилось шевеление, я погасил Саблю и отступил в сторону.

— Зря вы сюда прилетели, парни, — с почти искренним сочувствием проговорил я, формируя над вертолетом заряд атакующего элемента.

Гагарин выскочил на поляну в тот момент, когда мощная Свечка ударила в корпус, превращая сбитую вертушку в погребальный костер. Приняв на Щит ударную волну и целый град обломков, я погасил элемент и повернулся к Гагарину.

Тот бросил лишь один короткий взгляд на пылающие останки вертолета, и одобрительно кивнул — мол, все правильно. Впрочем, я знал это и сам. И не получил никакого удовольствия от того, что только что превратил в пепел с десяток отпрысков, благородных иберийских родов.

Но я их сюда не звал. Они сами пришли — а дон Диего по-другому, кажется, попросту не поймет. Видимо, его светлость из тех, для кого спуск по лестнице с пересчетом ступеней собственной задницей — недостаточно тонкий намек.

Что ж, я умею быть и прямолинейным. И если дону Диего и после этого станет непонятно, что в наши внутренние дела лучше не соваться — это уже его проблемы.

Впрочем, я постараюсь сделать все для того, чтоб и до него, и до его величества Альфонсо Четырнадцатого дошла эта простая истина. Даже если мне при этом придется дойти до самого Мадрида.

Но Мадрид — это позже. А пока меня ждет экипаж второго вертолета.

Ждет — не дождется…

* * *

К тому моменту, когда солнце, наконец, разогнало туман и воцарилось на небосводе, превращая пасмурные сумерки в теплое и ясное летнее утро, все было уже кончено. Я сидел на берегу, глядя на ленивую гладь Дона, медленно несущего свои воды куда-то к Азовскому морю, и лениво посасывал травинку.

— Ты можешь и дальше строить из себя скромника, — проговорил Гагарин, вытирая кровь с перчатки и присаживаясь на обломок бетонной плиты, — но это было, мать его, идеально. Прямо как по учебнику… Как ты это, черт возьми, понял?

Я промолчал, чуть кивнув — как будто похвала прошла мимо. В руках у меня все еще оставался осколок бронестекла с кабины сбитой машины. Прокрутив его в пальцах, я отбросил пластик в сторону и устало помассировал лицо.

Как я понял?

Да никак.

Я не понял, я сделал ставку. Которая зашла, и потешное иберийское казино снова оказалось в проигрыше.

Три дня назад я разложил перед собой карту и прикинул границы фактического контроля Морозова. Дальше Воронежа ему пройти не удалось. Значит, все ключевые цели — между ним и нами. Я искал ту, которая окажется действительно масштабной и может послужить серьезным козырем в переговорах, пусть даже пока еще гипотетических. Исключая очевидные — города, больницы, штабы, вокзалы… Дон Диего — не террорист и не идиот. И ему с его величеством Альфонсо не нужен пустой шум — им нужен весомый аргумент.

И Нововоронежская АЭС подходила, как нельзя лучше.

Да, это не столица и не мегаполис. Зато — фактор, от которого у любого чиновника напрягаются скулы.

Хотя бы потому, что само сочетание слов «АЭС» и «захват» звучит… скажем так, весьма эффектно.

Плевать, что она под защитой. Плевать, что системы безопасности там трижды продублированы. Если противник взял ее хотя бы формально — это уже победа в инфополе.

И повод для ультиматума.

Для экстренного совещания. Для бегущей строки по всем каналам.

Была, конечно, еще и Ростовская атомная электростанция, которая находилась ближе, и фактически в зоне влияния Морозова, но подумав, я отверг это направление. Несмотря на то, что Ростовская АЭС в разы мощнее Нововоронежской, шантажировать Елизавету ее захватом было бы значительно сложнее. В первую очередь потому, что отключить реакторы там — значит выстрелить себе в ногу. От станции на Цимлянском водохранилище питается добрая половина ростовской области, а лишать энергии самого себя будет только идиот.

А вот Нововоронежская «кормит» едва ли не весь Воронеж, на который Морозов активно точит зубы. То есть, вполне возможно под шумок еще и продвинуться дальше, или хотя бы нагрузить противника потенциальной гуманитарной катастрофой, на устранение которой потребуется немало сил.

В общем, я рискнул, поставив все на «зеро» — и выиграл. Снова.

— Просто метод исключения, — проговорил я вслух. — И немного знания психологии.

— Напомни мне не играть с тобой в шахматы, — хмыкнул Гагарин. — Я не люблю проигрывать, а садиться за стол с человеком, который просчитывает твою партию на несколько ходов вперед — прямой путь к поражению.

Я усмехнулся краем рта. У всех свои ассоциации. У меня — казино. У Гагарина — шахматы.

Что ж. Пусть шахматы: белые начали партию и умылись кровью. Но то ли еще будет. Потому что настала очередь черных. И если до этого мы сидели в глухой обороне, лишь реагируя на ходы противника, то сейчас пришло время навязать свою игру.

И для дона Диего она может оказаться последней.

Глава 8

Окна временного штаба, расположившегося в одной из гостиниц на окраине Воронежа, дрожали от ураганного ветра, беснующегося снаружи. Внутри пахло кофе, перегретой электроникой и табачным дымом — несмотря на негласный запрет, один из полковников с мрачным лицом пыхал сигаретой прямо под табличкой «НЕ КУРИТЬ», не задаваясь вопросом, что о нем подумает прапорщик. Даже если этот прапорщик — Острогорский.

А может, именно потому.

— Итак, давайте продолжим, — проговорил я, указывая на карту. — По данным разведки, основные ударные силы Морозова, с помощью которых он планирует снова попробовать Воронеж на зуб, стягиваются в Каменск. Заняли все имеющиеся в округе воинские части, часть гражданских зданий. Но нас в первую очередь интересуют не они.

Я сделал паузу, глотнул воды и осмотрел присутствующих.

От количества погон на звездах собравшихся в номере класса «люкс» (по местным меркам, конечно же), натурально рябило в глазах. Кажется, курящий полковник был самым младшим из присутствующих чинов. Я бы не удивился, окажись это заместитель или просто мальчик на побегушках у кого-то из генералов.

Впрочем, главным было не это. А то, что все эти золотые погоны и почтенные полководцы не перебивая слушали какого-то там прапорщика, ставящего им задачу. И никого это, похоже, уже не смущало: то ли за последнее время мой авторитет вырос до небывалых высот, то ли в слухи о возвращении Серого Генерала поверило гораздо больше народа, чем показывало…

Впрочем, какая разница? Меня слушают, мои приказы выполняют — как в старые добрые времена. А остальное не так уж и важно.

— Три дня назад в Каменск зашла колонна с ростовского направления, — продолжил я. — Техника без опознавательных знаков, особо не отсвечивают. Разместились в старой мотострелковой части и из казарм — ни ногой. Судя по всему — снова гости с юга.

— Они и есть, — подтвердил младший Гагарин, листая планшет. — Наши по радиоперехвату зафиксировали переговоры на иберийском. И у всех комплекты амуниции, как с оружейной выставки нынешнего года. Человек сто их там. Готов спорить — все Одаренные.

— Готовят удар возмездия? — поинтересовался один из генералов. Седой, массивный, обстоятельный. Я помнил его. Кажется, именно он был первым, кто перешел на сторону Елизаветы после нашего блестящего бенефиса. — Хотят отомстить за засаду на АЭС?

— Полагаю, что так, — кивнул я. — Вот только мы им такой возможности не дадим. Пора окончательно объяснить благородным донам, что здесь им не развеселое сафари, на которое можно прилететь, весело покуражиться и вернуться домой хвастаться фотографиями. На этот раз мы должны ударить первыми.

— А не думаете ли вы, господин совертик, что после этого отношения с Иберийским Содружеством будут испорчены окончательно и бесповоротно? — осторожно поинтересовался кто-то из угла комнаты.

— А вы думаете, что у нас до сих крепкая дружба и братская любовь? — хмыкнул я, найдя взглядом говорившего. — Или полагаете, что во имя укрепления этих отношений можно позволить иберийцам вытворять на нашей земле все, что им заблагорассудится?

Ответа, разумеется, не последовало.

— Впрочем, не очень понимаю суть вопроса, ваше высокопревосходительство. — Я на всякий случай решил слегка разъяснить для всех сомневающихся. — Если уж благородные доны решили явиться сюда не по воле его величества Альфонсо, а от собственного имени, и лишь для того, что восстановить попранную справедливость — дипломатического скандала можно и не опасаться… Хотя, в сущности, какая разница? — Я усмехнулся и пожал плечами. — Я в любом случае убежден, что истории с иберийцами нужно положить конец раз и навсегда. На повестке дня не стоит вопроса, что делать. Мы должны решить, как сделать это наиболее эффективно.

Никаких возражений и даже вопросов на этот раз не возникло, так что я продолжил:

— Каменск стоит посреди голой степи, и подойти к нему незамеченными невозможно. Здесь у нас та же проблема, что и у Морозова: колонны техники просто сожгут на подходе. В Ростовской области его сиятельство чувствует себя уверенно, и силы собрал немалыа, — вздохнул я. — И даже высадка с вертолетов может оказаться проблематичной. Кроме того, понадобится слишком много людей. Концентрация войск в Каменске большая, и нам придется действовать большими силами, чтобы не допустить критических потерь и выполнить задачу. Так что я слушаю ваши предложения, господа офицеры.

— Отправить танковую бригаду. С мотострелками и поддержкой с воздуха. А предварительно причесать город артиллерией, оцепить и провести полноценный штурм, — снова заговорил тот же генерал, что опасался за отношения с Иберией.

Я прищурился и внимательно на него посмотрел. Кажется, пора озаботиться кадровым вопросом. Когда один и тот же человек несет чушь два раза за вечер — это не смертельно. Проблемы начинаются, когда этот человек носит погоны с генеральскими звездами.

— И потерять половину этой бригады на подходе, вторую — в городских боях, а заодно разрушить город и получить кучу потерь среди гражданского населения? — Я приподнял бровь, даже не скрывая недовольства. — Еще предложения будут?

— А давайте по ним ракетами жахнем? — проговорил вдруг тот самый полковник с сигаретой. — Подавим ПВО, ударим по части высокоточкой, потом спокойно высадимся и добьем оставшихся. Потери среди гражданских маловероятны, основные силы деморализованы и испуганы, и с ними даже воевать не придется. Расчеты ПВО… Ну, они сами знали, на что шли.

— И каким образом вы предлагаете ударить по части в черте города, не разворотив все предместья? — скептически поинтересовался я.

— Пф-ф-ф-ф, — кажется, слова «субординация» в лексиконе полковника не было… И в каком-то смысле мне это даже нравилось. Гораздо больше трусливого брюзжания и несостоятельных идей его старшего по званию коллеги. — Да я прямо из Каспия ракету хоть в сортир деревенский точнехонько положу.

— А наведение? — спросил я, в упор глядя на полковника.

— Со спутника, — пожал плечами тот. — До них Морозов не дотянулся. Больно ручки коротки.

Я задумался. Манеры его высокоблагородия определенно оставляли желать лучшего, однако идея… Идея была ничего. За время моего отсутствия возможности русского оружия шагнули далеко вперед. И наибольшего прогресса светлым умам из конструкторских бюро удалось достигнуть как раз таки в области высокоточных систем. Десять лет назад ракеты так еще не умели — и именно поэтому я о подобной возможности даже не подумал.

Учиться тебе, господин прапорщик, еще и учиться… Точнее — переучиваться.

— А знаете, — задумчиво проговорил я, — идея мне нравится… Как, говорите, ваша фамилия?

* * *

Город спал. Ну, или делал вид, что спит — в окрестностях старой мотострелковой части, занятой наемниками Морозова и гостями с юга, не горел ни один фонарь. Ни в окнах, ни на улицах. Похоже, местные давно поняли, что лучше делать вид, будто их не существует, чем пытаться играть в героев. И, надо сказать, была в этом своя мудрость: люди старательно прикидывались, что все идет по-прежнему, что все происходящее вокруг случилось где-то в другом мире.

Как будто над городом по-прежнему не висел тяжелый купол войны.

Но это было ложью. За чертой города, в посадках и оврагах, затаились расчеты ПВО. Умело расставленные, замаскированные, прикрытые тепловыми ловушками и электронным шумом. Дежурные операторы развалились в креслах, лениво поглядывая на экраны радаров, часовые курили у капониров, переминались с ноги на ногу и ждали, пока их сменят.

Тишина, покой и идиллия. Ни бликов, ни шума моторов, ни характерного гудения реактивных двигателей. Лишь ночной ветер да запах подсохшей стерни.

До того момента, когда над окраинами полей не вспыхнули белесые точки.

Шесть огней. Шесть ракет. Шесть целей.

Выверенный, как движение хирургического скальпеля, удар. Каждая ракета шла по индивидуальному маршруту к персональной цели. В обход активных радиолокационных зон, наводясь по теплу и зафиксированным координатам. В последние секунды своей жизни операторы, пожалуй, успели заметить на радарах движение.

Но больше ничего сделать не смогли. Кроваво-красные пламенные цветы, декорированные дымной шапкой, расцвели практически одновременно. Траурный букет из шести гвоздик на могилу ПВО Каменска, переставшего существовать за какие-то тридцать секунд.

Небо было свободным.

И где-то за горизонтом по нему мчалась ракета, покинувшая пусковую шахту в далеком Каспийском море. Мчалась, чтобы поставить жирную точку в грустной истории иберийской самоуверенности, чванства и гордыни.

* * *

— Пошли, пошли, пошли! — припавший на колено Корнилов командовал высадкой бойцов особой роты.

Все прошло, как и предполагал полковник: после уничтожения ПВО и удара тактической ракетой по территории части, город будто парализовало. Возможно, происходи дело в Ростове, ситуация разворачивалась бы иначе, но здесь даже оперативные службы не спешили к месту удара — во всяком случае, сирен пока слышно не было. Бойцы особой роты высаживались с вертолетов, прижавшихся к земле прямо на территории части, и тут же занимали позиции.

Пару раз коротко прострекотали автоматы — видимо, кто-то из выживших попытался оказать сопротивление. Ну, или просто появился в поле видимости: сегодня гардемарины брать пленных не собирались. Это была не столько военная операция, сколько акция устрашения, призваная охладить горячий иберийский нрав и раз и навсегда отвадить южных гостей от попыток вмешиваться во внутреннюю политику страны, к которой они не имеют никакого отношения.

Я шел по плацу, покрытому обломками, не скрываясь, в полный рост. Без шлема, без брони. Сейчас уже можно было не прятать свои возможности, и и вряд ли здесь найдется Одаренный, способный оказать мне достойное сопротивление. Что же до случайной пули… На текущем этапе развития мне стало куда проще держать дежурный маломощный Щит постоянно активированным, чем таскать на себе дополнительную тяжесть бронеплит. Даже автомат я не стал брать, оставив себе из оружия только пистолет в набедренной кобуре.

Сейчас мне достаточно и Дара.

Казарма, в которой расположились иберийцы, попросту перестала существовать, оставив после себя лишь глубокую воронку, заваленную горящими обломками. Если там кто-то и выжил, с недобитками разберутся гардемарины. У меня другая цель, о которой я умолчал на брифинге.

Для штабного здания ракетная атака прошла практически незамеченной. Майор был прав: удар получился хирургическим. Выбитые стекла, сорванная кровля и покосившаяся от взрывной волны стена — не в счет. Я шагал прямо к главному входу, с легкой ухмылкой глядя на огромный черный внедорожник иберийского производства. Я уже видел эту машину раньше. Правда, тогда у нее на капоте не лежал бетонный столб, да и в целом выглядела она поаккуратнее.

Я как раз поравнялся с проходной, когда из дверей выскочили два автоматчика. Синхронно вскинув оружие, они полоснули по мне длинными очередями. Пули ударили в Щит, высекая искры, и опали на землю. Я лениво махнул рукой — и обоих бойцов просто размазало по стене. Здание тряхнуло, и откуда-то с крыши рухнул кусок кровли. Я же лишь усмехнулся, и, провалившись в скольжение, рванул внутрь — туда, в где в темноте проема шарахнулась в сторону размытая тень.

Из коридора ударила суетливая и нервная очередь. Я хлестнул Плетью на звук — и стрельба захлебнулась. Рывок — и пальцы руки обхватили холеную шею иберийского аристократа, забившегося в панических конвульсиях. Зачерпнув из резерва энергии, я оторвал вдруг ставшую легкой, почти невесомой фигуру от земли и швырнул вперед, выбивая ею двери запасного выхода. Неспешно подошел, заложив большие пальцы за ремень на штанах, и с усмешкой посмотрел на барахтающегося на земле в безуспешных попытках встать герцога дель Инфантадо.

— Доброе утро, ваша светлость, — подчеркнуто вежливо и доброжелательно проговорил я, с удовольствием отметив страх, плещущийся в глазах человека, который всего десять минут назад считал себя очень хитрым, мудрым и смертельно опасным. — Вижу, вы не вняли моему совету. Что ж. Очень жаль. Я действительно старался уладить это недоразумение миром. Но, как я погляжу, вы выбрали иной путь. И теперь вам придется пойти со мной.

Дон Диего приподнялся на локтях, жадно хватая ртом воздух и явно пытаясь что-то сказать, но я уже потерял к нему интерес. Повернувшись на шум шагов сзади, я увидел двоих гардемарин, которых, судя по всему, отправил за мной Гагарин, который по привычке продолжал опекать меня изо всех сил.

— Этого — грузим в машину. Добиваем выживших и уходим.

Бойцы бросились исполнять приказ, а я развернулся и все там же неспешным шагом направился обратно к вертолетам.

Здесь мы на сегодня закончили.

Глава 9

— Таким образом, господа, можно заметить, что мы продвинулись уже более чем на… Блин, вы вообще меня слушаете?

Корф готовился к докладу даже тщательнее, чем к экзаменам в Корпусе. И, как и положено гению, требовал уважения к проделанной работе. Будь у него указка, он непременно принялся стучать ей по столу. Или по экрану проектора, или себе по бедру… Или, к примеру, по коротко стриженой голове Камбулата, который изо всех сил старался изображать интерес.

Правда, без особого успеха — и поэтому его благородие барон гневался.

— Слушаем. Слушаем, родное сердце, — вздохнул я. — Изо всех сил внимаем мудрости, так сказать. Просто обстановка — сам понимаешь.

В Петербурге лето выдалось… скажем так, обычным — по тамошним меркам. Погожие деньки радовали и в исключительных случаях даже дарили возможность выбраться на залив и искупаться, однако в этом году северное солнце не переусердствовало и порой его — чего уж там — изрядно не хватало.

Воронеж встретил нас умеренным пеклом, но чем дальше мы продвигались в сторону занятого младшим Морозовым Ростова, тем умеренности становилось меньше. А пекла, соответственно, больше. Дни превращали окружающие город степи в самую настоящую сковородку, а ночи были слишком короткими, чтобы она успевала остыть.

Впрочем, жарко здесь оказалось не только в прямом смысле, но и заодно в переносном: танковый авангард и разведгруппы то и дело наталкивались на группы противника. Остатки разбитой под Воронежем колонны, блокпосты… или самых обычных дезертиров. Судя по обилию помятых вояк без знаков отличия, которых гвардейцы встречали в деревеньках по обе стороны трассы, дисциплина в армии Морозова хромала на обе ноги.

Не знаю, что насчет самого Ростова, но здесь, в паре десятков километров к северу, творился форменный бардак, который порой оказывался куда неприятнее и опаснее осязаемого и плотного сопротивления. Наверное, поэтому старший Морозов и их превосходительства генералы из штаба и предпочли остаться в Каменске — подальше от передовой и хоть самую малость поближе к надежному и теперь уже спокойному Воронежу, куда точно не смогли бы долететь боевые вертолеты.

Мое место было там, среди старших чинов — но почему-то я все равно рвался сюда. В пекло почти у самой у передовой, где вероятность выйти ночью проветриться и наткнуться на разведгруппу иберийского спецназа составляла если не пятьдесят процентов, то уж точно не меньше тридцати. То ли требовало движения молодое тело, то ли я где-то в глубине души хотел поскорее снова заработать ордена и звания — настоящие, с положенным количеством звездочек на погонах.

Чтобы никакой напыщенный иберийский болван больше не смел называть меня прапорщиком.

А может, дело было в Даре. В прошлой жизни я накапливал силу годами, неторопливо поднимаясь со ступеньки на ступеньку. К каждому следующему рангу приходилось идти пять или даже десять лет… раньше. Теперь же я «прыгал» вперед после каждой серьезной схватки, когда резерв опустошался в ноль, а синапсы работали на пределе возможностей. Улучшенное Конфигураторами тело будто само знало, как накапливать мощь — а мне оставалось только дать ему нужную нагрузку.

Штурм Зимнего и победа над Шмидтом заметно приподняли меня над уровнем третьего ранга, а поход на юг «дотолкал» чуть ли не до второго. Если динамика сохранится, то в Ростов я войду уже чуть ли не без пяти минут «единицей»… И тогда Морозову уж точно не поздоровится — как и любому, кто посмеет встать у меня на пути.

Впрочем, до этого нужно было еще дожить — и не сойти с ума от жары и рутины, которую буквально воплощал доклад Корфа.

— Обстановочка та еще. — Поплавский… то есть, его сиятельство Жан-Франсуа де Жуанвиль, маркиз де Морни, закинул ноги на стол. — Ну правда, и так мозги плавятся, а тут еще ты тут со своими диаграммами. И так ведь понятно: мы придем и всех вздрючим. Иначе быть не может. Верно я говорю?

— Верно, — отозвался я. — Но дьявол, как известно, всегда кроется в деталях. А уж в них-то его благородие барон знает толк, как никто другой.

Спорил я исключительно из вредности — после блестящего выступления Жана-Франсуа на заседании Совета в Петербурге его следовало осаживать. Хотя бы и иногда и хотя бы чуть-чуть, чтобы его сиятельство маркиз не позволял себе лишнего. Я готов был сколько угодно терпеть выходки раздолбая-второкурсника в чине унтер-офицера, но капитану разведки иностранной державы по определению позволялось существенно меньше.

При всех его незаурядных талантах и заслугах перед российской короной.

— Понял, ваша светлость. — Жан-Франсуа сложил брови домиком и картинно втянул голову в плечи. — Умолкаю. Слово господину барону.

— Да что-то уже не хочется, — буркнул Корф. — Все равно вы слушать не бу…

Последние его слова потонули в грохоте, донесшемся откуда-то с улицы. Артиллеристы дали нам всего несколько минут передышки и снова взялись за дело. Батарея расположилась на почтительном удалении от командного пункта, однако стадвадцатимиллиметровые гаубицы грохотали так, что стены тряслись наверняка даже в Александровске-Грушевском в четырех километрах по дороге на север. И когда они начинали работать по аэродрому в пригороде Ростова, разговаривать приходилось исключительно на повышенных тонах.

Или не разговаривать вообще.

— Да чтоб их… — Камбулат стянул взмокший на спине полевой китель через голову, оставшись в одной тельняшке. — Вот только этой дискотеки нам не хватало.

— Полагаю, совещание можно считать оконченным? — Я вопросительно взглянул на Корфа и, не дождавшись ответа, продолжил. — Впрочем, неважно — я как раз приготовил для вас небольшое развлечение.

— О-о-о… И какое же? — Жан-Франсуа принялся радостно потирать руки. — Очередную безумную операцию?

— Ни в коем случае, — улыбнулся я. — Всего лишь встречу с нашим старым знакомым. Полагаю, вы все уже успели по нему соскучиться.

Я взглянул на часы, и не успела секундная стрелка поравняться с минутной на отметке «двенадцать», как в коридоре послышались шаги, дверь распахнулась и за ней мелькнула сначала внушительная фигура младшего Гагарина, которую, впрочем, тут же сменила вторая. Тоже рослая и крепкая, но сгорбленная и какая-то униженно-жалкая, будто дон Диего все эти дни просидел в карцере, а не во вполне уютных апартаментах в соседнем доме.

Гардемарины и гвардейцы не слишком-то церемонились с пленниками, однако Одаренных аристократов все же содержали отдельно от обычных солдат и офицеров. А к дону Диего относились особенно трепетно — в конце концов, он был единственным, кто находился на территории Империи легально.

Дипломатическую неприкосновенность следовало соблюдать — хотя бы по мере возможности.

— Доброго дня, ваша светлость. — Я и не подумал вставать, но поклон все же изобразил. — Как вам спалось?

— Отвратительно, — дон Диего, похоже, не был настроен на любезности. — Вы… Вам это с рук не сойдет!

— Ошибаетесь, — усмехнулся я. — С момента вашего пленения прошло почти четыре дня, а Мадрид все так же молчит. Его величество Альфонсо — как и остальные европейские монархи и князья — не спешит высказать хотя бы недовольство, не говоря уже об ультиматуме.

— Мы оба знаем, что это лишь вопрос времени, — проворчал дон Диего. — Не сомневаюсь, еще до конца недели ее высочество Елизавета Александровна получит последнее предупреждение и…

— И плевать она хотела на ваши предупреждения. — Я закинул руки за голову и вытянулся в кресле. — На это, а также на все предыдущие и последующие. И хорошенько подумайте, ваша светлость, прежде, чем сказать хоть что-нибудь. Ведь нет ничего глупее, чем сыпать угрозами, которые невозможно осуществить.

— Вы слишком самоуверенны.

Дон Диего ответил быстро и решительно и в меру обтекаемо. За трое с лишним суток отсидки под замком он наверняка заготовил целый ворох требований и условий. Готовился юлить и торговаться, как и положено дипломату, а заодно и давить со всей мощью иберийского темперамента. Для него нападение на базу Одаренных «гастролеров» из Европы было лишь вариантом — неприятным, может, даже неожиданным — однако все же лишь одним из возможным. Тем, из которого тоже следовало извлекать выгоду для его величества Альфонсо. Его светлость наверняка просчитал все — кроме одного.

Я не собирался торговаться.

— Самоуверен? Нет, ничуть. Напротив — я действую исключительно исходя из ситуации. О которой, должен сказать, мои друзья осведомлены куда лучше ваших… Впрочем, давайте перейдем к делу. — Я повернулся к Корфу. — Господин барон, вы не могли бы?..

Тот коротко кивнул, и через мгновение карта на экране проектора сменилась видеорядом. Длинная колонна тяжелой техники двигалась по дороге. Съемка велась сверху — то ли с дрона, то ли с вертолета. Картину в кадре вполне можно было принять за марш Морозова на Воронеж… если бы не пейзаж.

Совсем не похожий на степи вокруг Ростова.

— Можете не вглядываться, ваша светлость. Это французская армия, — пояснил я, решив не мучить дорогого гостя. — Которая еще позавчера приступила к проведению учений у самой границы с Иберией. Разумеется, наши друзья не имеют в виду ничего такого, однако…

— Это провокация! — прорычал дон Диего. — Такая наглость не останется без ответа!

— Сильно сомневаюсь. — Я пожал плечами. — Вряд ли его величеству Альфонсо сейчас нужна война с Третьей Республикой. Но если этого вам вдруг покажется недостаточно…

Экран снова мигнул, и вместо марша французской гвардии на нем появились люди. Очень много смуглых темноволосых людей, потрясающих транспарантами на фоне каких-то трущоб. Лично я видел подобные декорации чуть ли не впервые, однако дону Диего они наверняка были хорошо знакомы.

— Забастовки в Мексике. Желтые газеты в Мадриде порой даже называют это революцией. Вряд ли хоть кого-то в столице всерьез беспокоит судьба заокеанских владений его величества… Но это может измениться в любой момент. — Я сделал многозначительную паузу. — Мне достаточно сделать всего один телефонный звонок, и наши друзья по ту сторону Атлантики позаботятся, чтобы у несчастных рабочих появилось оружие. Очень-очень много оружия, включая пулеметы и противотанковые системы. Полагаю, ваша светлость понимает, к чему я клоню?

У меня оставалось еще несколько козырей, но дону Диего, похоже, хватило и этих двух. Бедняга вспотел — и явно не только от жары. Несколько мгновений он буравил меня сердитым взглядом, потом выдохнул и опустил плечи, сдаваясь.

— Чего вы хотите? — едва слышно спросил дон Диего.

— Только одного — чтобы мою страну оставили в покое, — ответил я. — Мне не нужна война, но я к ней готов. И, возможно, готов куда лучше, чем его величество Альфонсо. И пора, наконец, признать поражение… Вы знаете, сколько людей погибло три дня назад?

— Точных цифр мне не сообщали. — Дон Диего нахмурился. — Но я предполагаю…

— Семьдесят четыре. — Я чуть возвысил голос. — И среди них дети и внуки иберийских грандов, которых его величество Альфонсо принес в жертву своим амбициям. И это только начало, ваша светлость.

— Вы мне угрожаете?

— Всего лишь предупреждаю. — Я сцепил пальцы в замок, подался вперед и продолжил уже тише. — Забирайте своих людей и уезжайте, пока не поздно. По мне так куда лучше приехать обратно в родовой особняк, сесть в плетеное кресло и выпить каталонского вина на закате, чем остаться лежать в степи с оторванными ногами… А именно этим все и закончится, если ваша светлость не передумает. Можете не верить, но я искренне желаю, чтобы благородные доны вернулись домой. — Я протяжно вздохнул и закончил. — Или туда вернутся их гробы.

Если дон Диего и размышлял над моими словами, то очень недолго — похоже, решение созрело в его голове даже раньше, чем я закончил свою короткую речь.

— Что ж… — с явным трудом проговорил он. — Полагаю, ваши требования следует немедленно озвучить моему королю.

— Именно этим вы и займетесь, — кивнул я. — Сегодня. Сейчас же. Отправляйтесь в Мадрид, ваша светлость — я же не желаю вас больше видеть.

— Я… Я свободен? — Дон Диего, похоже, не поверил своим ушам. — Я не…

— Вы свободны. — Я рывком поднялся из кресла и указал на дверь. — Транспорт вам обеспечат.

— Полагаю, не стоит злить нашего друга дурацкими вопросами. Ступайте же, — зачем-то пояснил Жан-Франсуа. И с фирменной ухмылкой добавил: — Или, как говорят в этой стране — пошел отсюда на хрен!

Глава 10

Степь на рассвете пахла дымом, бензином и пылью. Густой ковыль, еще вчера убегавший вдаль зелеными волнами, сегодня посерел от пыли и несмываемой сажи вчерашнего огневого налета. Небо над горизонтом покраснело, и где-то на востоке — там, где утреннее солнце еще не успело прорваться сквозь дымку, — время от времени сверкали всполохи разрывов.

По дороге на юг — через Шахты и дальше, на Ростов — катили колонны техники. Пропыленные грузовики с гвардейцами и мотострелками, боевые машины пехоты, за ними танки… Грохот гусениц напоминал далекий гром, а между колоннами на высоте едва ли не в триста метров висели патрульные вертолеты, сверкая лопастями на фоне густого, горячего неба.

Пыль была везде. Оседала на лицах, на оружии, на рукавах кителей, превративших гвардейцев в одинаково серые, угрюмые фигуры. Каски, опущенные забрала, бронежилеты, на которых уже нельзя было различить гербы и нашивки, — все слилось в один неразделимый, уставший от войны силуэт.

Александровск-Грушевский и Несветай мы взяли почти без боя. Несколько коротких стычек на окраинах да пара попыток контратаковать из засады — не в счет. У Морозова откровенно не хватало людей, чтобы всерьез оборонять крупные поселения. В основном его бойцы отступали, огрызаясь огнем с безопасной дистанции и зачастую оставляя за собой брошенную технику. Скорее всего, его сиятельство и сам понимал, что все идет не по плану, и решил не терять личный состав в бесполезных боях за второстепенные городки, вцепившись в Ростов. Не знаю, было ли это стратегией или просто трусостью, но результат наши войска продвигались, не задерживаясь ни на день и как каток выдавливая врага на юг.

Похоже, изначальные планы мятежников заключались в быстром, молниеносном марше, шумихе в средствах массовой информации и, разумеется, в поддержке всей объединенной Европы во главе с Иберийским Содружеством. Настоящей же затяжной войны с городскими боями и схватками за каждую улицу не предполагалось.

И сейчас, когда я лишил Морозова всех козырей, ему пришлось лихорадочно менять планы. Я мог только догадываться, на что он сейчас рассчитывает: такими темпами за ним останется только Ростов и кучка отчаянных головорезов, которым терять будет уже нечего. И все, что незадачливый мятежный князек сможет сделать — только продать свою жизнь подороже. По сути, он уже проиграл, а происходящее сейчас — не более, чем агония.

Кажется, Гагарин был со мной согласен.

— Еще день — и будем на подступах к Ростову, — прокомментировал он, смахивая со лба пот. — Если так пойдет и дальше, у Морозова не останется никого уже к моменту штурма.

— Не обольщайся, — отозвался я, разглядывая карту на планшете. — Ростов — не какая-то окраинная деревня. Город большой, и укрепить его успели серьезно. Плюс, какая-никакая, но поддержка местных у Морозова там имеется. Легкой прогулки не получится… Хотя, на что он рассчитывает в конечном итоге, я и сам не очень понимаю.

— Ладно. Дойдем — посмотрим, — устало вздохнул Гагарин. — Пока у нас на повестке дня Платов. Вот только до него еще добраться нужно.

— А что, можем не добраться? — усмехнулся я. — Ты только что говорил, что еще день — и в Ростове будем…

— Потому день и заложил, — Гагарин пожал плечами. — Иначе сказал бы — через пару часов.

— Ладно, не томи. — Я махнул рукой и снова потянулся за планшетом. — Что там?

— «Орешек» впереди. Поселок придорожный, по ходу, Платов прикрывает… Взгляни, — Гагарин кивнул на экран монитора, на который как раз транслировалась картинка с разведывательного беспилотника.

Я присмотрелся и хмыкнул.

Гагарин не зря назвал поселок «орешком». Окопались там тщательно: на дороге — мощный блокпост, полотно магистрали перекрыто бетонными блоками и перегорожено фурами, по краям — пулеметные гнезда. И улицы между домами тоже подготовлены к осаде: противотанковые ежи, бетонные плиты, импровизированные капониры для техники… Кажется, здесь люди Морозова собрались сидеть всерьез.

В целом, логично: важное направление — аэропорт, как-никак, впереди. И если малыми силами на внедорожной технике еще можно было проскочить полями, то провести через них же полноценную колонну с наливниками, машинами с пехотой и прочим обозом было задачей весьма затруднительной.

А значит, поселок придется зачищать. Ну, что же. Не первый на нашем пути… И, боюсь, не последний.

— Предлагаю подогнать батарею РСЗО, раскатать поселок в лунный ландшафт с безопасного расстояния, потом выдвинуть вперед два танковых взвода с пехотой прикрытия, раздолбать все, что останется целого, и потом уже приступать к зачистке, — задумчиво проговорил Гагарин, рассматривая карту.

— Похоже на план, — кивнул я. — Позволишь внести корректировки?

— А что, у меня есть варианты, господин советник?

— После первых пары залпов подгони туда «бэху» с громкоговорителем. — Я пропустил колкость мимо ушей. — Пусть покатается там немного, покричит. Хочу передать Морозову последнее предупреждение.

— Ты все еще считаешь, что он может одуматься? — скептически вскинул брови Гагарин.

— Нет, — покачал головой я. — Зато меня услышат те, кто останется в живых здесь, в поселке. Донесут до города. И если у них не не совсем горшки на головах, к тому моменту, когда мы начнем штурм, соратников у его сиятельства окажется значительно меньше. А значит, и пройдет все куда проще. В общем, я бы попробовал. Ничего не теряем…

— Угу, кроме бронетранспортера с громкоговорителем, в случае чего, — не очень-то довольным тоном протянул Гагарин.

— Ну, а ты сделай так, чтобы не потеряли, — ответил я.

Возможно, чуть резче, чем стоило, и лязг металла в моем голосе дал понять, что обсуждение закончилось. Настало время выполнять приказы.

* * *

— Внимание! Говорит Владимир Острогорский!

Мой голос, усиленный громкоговорителем, установленным на бронетранспортер, металлическим эхом прокатился по полуразрушенному поселку. Гагарин не пожалел вес залпа для «первоначальной обработки» превращенного в крепость поселения, и в первые минуты даже возникли опасения, что слушать мою речь в руинах окажется некому.

Впрочем, умом я прекрасно понимал, что если мятежники подготовили укрепления, то и о укрытиях не забыли, а ракеты установки залпового огня не так эффективны, как хотелось бы. Даже в таких количествах. Ну, а если часть наемников и прочей сволочи, примкнувшей к Морозову, перебило — ничего не имею против.

Тем убедительнее получится воззвание.

— Бойцы, — продолжал, тем временем, вещать мой голос. — Пришло время одуматься! Вы сражаетесь не за свою землю и не за свое будущее. Ваш командир — Матвей Морозов — бросил вас в эту бойню ради своих личных амбиций, прикрываясь ложными обещаниями и манипуляциями.

Спросите себя: ради чего вы воюете? Ради идеи? Ради денег? Ради человека, который укрылся в Ростове, оставив вас здесь, под пулями, умирать за его безумные планы?

Я предлагаю вам выбор. Сложите оружие — и возвращайтесь к своим семьям. Если за вами не числятся серьезные преступления, вас отпустят домой. Те, кто сдался добровольно и отказался воевать, уже на пути к своим родным. Никто не будет преследовать вас за то, что вы приняли разумное решение.

Оставаясь с Морозовым, вы превращаетесь в инструмент его амбиций. Вам обещали славу и власть, но по факту вы стоите на передовой, пока он прячется за вашими спинами. Подумайте, ради чего вы умираете.

Повторяю: сложите оружие — и ваша жизнь будет сохранена. Ваши семьи не должны терять вас из-за чужих заблуждений.

Время для принятия решения еще есть. Но его остается все меньше.

Выбор за вами!

Возможно, с пафосом я немного перегнул, но как получилось — так получилось. В конце концов, речь и придумывалась, что называется, «на коленке», и записывалась в полевых условиях… Так что сойдет.

Пыль и копоть, поднятые взрывами, клубились над разбитыми домами, заливая улицы плотной, вязкой дымкой, сквозь которую даже лучи жаркого южного солнца пробивались с трудом. Техника в сопровождении пехоты медленно ползла по улицам поселка, а я стоял на крыше старого кирпичного здания и наблюдал в бинокль за происходящим внизу.

На перекрестке, у магазина с выбитыми витринами, тлели обломки грузовика, опутанного колючей проволокой. Там недавно пытались организовать баррикаду — тщетно. Пулеметные очереди превратили и без того неустойчивую конструкцию в труху, а выстрел из танковой пушки унес с собой всех, кто прятался за покореженным железом.

— Гвардейцы на южном фланге заняли третий квартал, — доложил стоящий рядом Корнилов, прижимая к уху гарнитуру. — Потери минимальные, в основном — раненые. Противник отступил к школе, сейчас идет зачистка.

— Понял, — коротко ответил я, настраивая рацию. — Что насчет центральной улицы?

— Там зацепились наемники. Плотный огонь с крыш и из окон второго этажа. Танки не подогнать, там прямая наводка, сожгут. Я отправил отделение наших обойти с тыла.

— Хорошо, — кивнул я. — Подтяните БТР с громкоговорителем к перекрестку. Пусть проедут и поголосят еще и там.

— Есть, — ответил Корнилов, а я переключил канал связи.

— Острогорский на связи. Центральный сектор: подавить огневые точки в здании школы. Штурмовой группе подготовиться к зачистке. Левый фланг — удерживать позицию.

Отрывистое подтверждение прозвучало в наушниках. Грохот выстрелов накатывал волнами — короткие пулеметные очереди сливались с лаем танковых пушек. Глухое уханье взрывов сотрясало землю и стены здания, на котором я расположился.

— Все идет по плану, — пробормотал я себе под нос, а внизу, на главной улице, заревел мотор.

БТР с громкоговорителем медленно катился вперед, упрямо раздвигая пыльные клубы. Колонка на крыше зашипела, и спустя мгновение над улицами снова разнесся мой голос, спокойный и уверенный:

— Внимание! Имперские войска заняли поселок. Все, кто желает сложить оружие и избежать наказания, должны немедленно выйти с поднятыми руками на главную улицу. Вам гарантируется жизнь и безопасность. Все, за кем не числятся тяжкие военные преступления, будут отпущены. Оказывающие сопротивление будут уничтожены.

Громкоговоритель заглушил выстрелы — противник, судя по всему, прислушивался. Я заметил на крыше ближнего дома фигуру с автоматом, замершую на миг, а потом нырнувшую внутрь через разбитое окно. Впрочем, полной тишины не наступило — в отдалении еще гремели выстрелы, а с южной окраины раздавались взрывы.

— У нас тут белый флаг, — прошипело в рации. — Кажется, кто-то решил послушать.

— Принять, разоружить, отправить в тыл, — тут же скомандовал я, с трудом сдерживая улыбку.

Кажется, мой замысел понемногу работает.

— Так точно! — отозвался голос на канале.

Я на мгновение прикрыл глаза, вспоминая карту поселка. Основные силы противника сосредоточились в центре — вокруг старого здания администрации и нескольких кварталов частных домов. Остальные позиции обороняли неохотно, скорее изображая сопротивление, чем реально защищая территорию.

— Движение в северной части! — внезапно доложил наблюдатель. — Группа человек десять, на двух машинах, по ходу, из наемников. Прорываются к трассе.

— Не трогать, пропустить, — отозвался я. — Пусть уходят.

Поймав на себе удивленный взгляд Корнилова, я лишь усмехнулся. Мы могли бы легко уничтожить беглецов, но кто тогда донесет до стальных мое предложение сдаваться? Пусть едут, погоды они не сделают. А вот пользу, сами того не желая, принести могут.

Я снова приник к окулярам, внимательно разглядывая улицу. Перекресток опустел — несколько трупов лежали в грязи, покореженные машины дымились, но сопротивление захлебнулось. Пехотные группы гвардейцев заканчивали зачистку.

— Центральный сектор, — раздался голос одного из гардемарин. — Пара наемников вышла с поднятыми руками. Остальные пока залегли. Ждем команды.

— Принять капитуляцию. Отправьте охрану и проверьте этажи, — распорядился я.

— Принято.

Я встал, стряхнул пыль с кителя и медленно спустился вниз, к импровизированному штабу. Офицеры обсуждали последние данные, делая пометки в планшетах. Гагарин подошел с другой стороны, снял шлем и положил его на стол.

— Начали сдаваться, — доложил он с ухмылкой. — Видимо, разумные люди среди них все-таки есть.

— Будем надеяться, что таких окажется большинство.

Я кивнул, глядя на картинку с коптера на одном из планшетов: «птичка» как раз проходила над колонной пленных, которые один за другим выходили из подвалов.

— Господин советник, — послышалось от дверей.

В проеме показалась покрытая пылью и копотью фигура: Камбулат сегодня участвовал в штурме в роли взводного. На почерневшем от дыма лице играла белозубая улыбка: товарищи вернулся с уловом.

— Тут у нас персонаж интересный.

Один из наемников — судя по нашивкам, командир группы — держал руки за головой, стараясь не смотреть в глаза офицерам. Я подошел ближе и, остановившись напротив, заглянул в его уставшее лицо.

— Что, любезный, навоевался? — практически без иронии поинтересовался я.

Боец лишь кивнул и сглотнул, внимательно изучая носки своих ботинок.

— Ну молодец, молодец, — хмыкнул я. — Увести. Проверить личные данные. Допросить. Если в списках не значится и натворить ничего не успел — отпустить на все четыре стороны.

Наемник удивленно вскинулся, будто не веря собственному счастью.

— Давай, вали уже… Пока я добрый, — пробурчал я.

Камбулат снова пихнул пленника автоматом, и тот удалился.

— Ну, если уже командиры начали сдаваться — значит, твой план и правда работает, — несколько удивленно проговорил Гагарин, провожая наемника взглядом.

— А чего ж ему не работать? — Я пожал плечами. — Жить все хотят. И Командиры не исключение. Особенно учитывая, что они раньше других понимают, что дело — швах.

— Что, думаешь, посыпятся позиции Морозова? — усмехнулся Гагарин.

Кажется, ему так же, как и мне, не очень хотелось устраивать полноценный штурм миллионного города, набитого гражданскими.

— Поживем — увидим, — вздохнул я. — А пока давай-ка перебрось резерв на восточную окраину. Что-то там больно упрямые ребята засели.

— Сделаем, — коротко ответил Гагарин и ушел к рации.

Бой стихал. Противник больше не оказывал организованного сопротивления — отдельные выстрелы раздавались все реже, пыль и гарь постепенно оседали, и утомленный поселок мог, наконец перевести дух.

Он-то мог… А вот у нас все еще только начиналось. И теперь только от самого Морозова зависело, насколько быстро закончится уже бессмысленная бойня. Впрочем, это исключительно вопрос времени. А я ждать умею и никуда особенно не тороплюсь.

В отличие от самого мятежного «генерала».

Глава 11

— Удаление — тридцать километров, — негромко проговорил Корф, опуская бинокль.

— Это до куда? — поинтересовался Камбулат.

— Ну… До города, получается. Ростова, в смысле.

Его благородие барон явно смутился. Гениальный разум электронщика, хакера и Конфигуратора блестяще справлялся с любой теоретической задачей, однако практика порой оказывалась для бедняги Корфа почти непосильным трудом — впрочем, как и все «земные» сложности. И насколько он блистал в точных науках, настолько же беспомощен иной раз бывал в прикладных.

И военная топография исключением, похоже, не стала.

— Тридцать, Антоша — это до центра. Примерно, — мягко поправил Камбулат. — А до окраины тут не больше двадцати — вот как раз по ней гаубицы и работают, слышишь?

Корф, конечно же, слышал. Сегодня мы благоразумно пропустили господ артиллеристов вперед, но грохот канонады доносился даже сюда, к аэродрому «Платов».

Который мы заняли еще позавчера к вечеру, вышвырнув наемников с остатками Одаренного воинства дона Диего и лишив младшего Морозова последней возможности полноценно использовать авиацию. Ее и так было немного, но вертолеты оказались той еще головной болью. Я до сих пор морщился, когда слышал характерный грохот моторов и гул лопастей.

Правда, теперь в воздух поднимались только наши машины. И в паре десятков километров от передовой можно было уже не бояться никого и ничего: ни ракет, ни реактивных снарядов для гаубиц, ни Одаренных, способных сработать на такое расстояние у младшего Морозова уже не осталось. Имелись разве что дроны, но даже сумей они каким-то чудом ускользнуть от приборов и зенитчиков, которые наблюдали за небом над «Платовым» круглосуточно, я без особого труда справился и сам.

Дар защищал меня с товарищами лучше самой надежной охраны, так что мы просто устроились на раскаленной от солнца броне командно-штабного бронетранспортера и поглядывали в сторону передовой, вооружившись одним биноклем на четверых. Со стороны наверняка казалось, что мы просто-напросто бездельничаем, однако на деле это было совсем не так.

— Не больше двадцати? — недоверчиво переспросил Корф. — А ты откуда знаешь? Тут же дальномера нет. Глазомер? Или?..

— Или карта в планшете, — с ухмылкой подсказал Жан-Франсуа. — С сеткой, точным указанием всех расстояний и даже виртуальной линейкой. Ты же сам устанавливал.

— Ну-у-у, а я-то думал… — В голосе Корфа на мгновение прорезалось разочарование. — Так нечестно. С планшетом любой дурак сумеет.

— Да ну тебя, Виталик. — Камбулат заложил руки за голову и вытянулся на броне. — Все веселье испортил.

— Жан-Франсуа, — поправил тот, кого я почти целый год считал самым… ладно, не самым обычным курсантом Морского корпуса. — Привыкайте, друг мой.

— Не буду. Потому что Виталик — это не имя, — буркнул Камбулат. — Виталик — это состояние души. И образ жизни.

— А-а-а… — понимающе протянул Жан-Франсуа. — Ну, если вы так ставите вопрос…

Корф едва слышно прыснул, и я отобрал у него бинокль — видимо, разглядывание панорамы его больше не интересовало.

Зато меня интересовало, и еще как. Конечно же, не сама плоская, как сковородка, и такая же степь вокруг аэропорта. А то, что в ней происходило. Мощная немецкая оптика услужливо приблизила картину, и я принялся неторопливо рассматривать уходящую вдаль серую ленту трасс и крыши домов чуть правее. Если карта в планшете не врала, там располагался хутор то ли на пять, то ли на семь сотен жителей…

Раньше — теперь в нем наверняка не осталось и половины. Вряд ли Морозов разместил в домишках что-то серьезнее пары пулеметных расчетов, однако рисковать и лезть на рожон не хотелось. Тем более, что хутор никак не мешал ни работе артиллеристов, ни даже возможности подойти вплотную к окраинам Ростова.

Штурмовать город-миллионник силами пары гвардейских полков я не собирался… пока что. До назначенного мною срока оставалось еще одиннадцать часов, и пока стоило подождать. И дать всем сомневающимся в правоте Матвея Морозова сложить оружие и покинуть Ростов без особых для себя последствий.

И таких нашлось немало: джипы, военные грузовики и явно реквизированные у местных легковые автомобили ехали из города уже вторые сутки подряд. Тянулись почти непрерывной вереницей — и сюда, в нашу сторону, и, судя по докладам от младшего Гагарина, по западной трассе к Таганрогу.

На север ехали наши: решившие «переобуться» местные силовики, аристократы, спецура и солдаты-срочники, которым не посчастливилось оказаться в ненужном месте и не в то время. Оставляли на блокпостах оружие и патроны, а сами отправлялись дальше — к родне, в расположение штаба, куда-то под Воронеж… Пока что меня это почти не интересовало. На каждом пропускном пункте дежурили сразу несколько офицеров, которым я поставил задачу записывать каждого, кто выезжает из города. Чтобы сразу отделить предателей от тех, кому просто не хватило ума отказаться выполнять приказы старших по званию.

Пока — отделить. А карать виновных можно будет и потом.

На запад уходили наемники. Рвались, чтобы поскорее убраться подальше и вернуться туда, откуда они выехали какой-то месяц назад. В Софию, в Варшаву, в Будапешт… Впрочем, какая разница? Чем меньше у Морозова будет бойцов, когда я поведу своих людей по улицам Ростова, тем лучше. Одна единица огнестрела, которые ублюдки в балаклавах и в форме без знаков отличия оставят на блокпостах «преображенцев» или «семеновцев» — одна спасенная жизнь. А может, и больше.

Компромисс, очередной компромисс — впрочем, мне не впервой.

В целом бегство наймитов из города проходило без шума — хотя случались и исключения. Прямо на моих глазах из того самого хутора, который я разглядывал полминуты назад, вслед колонне из трех грузовиков хлестнула длинная пулеметная очередь. То ли кто-то напоследок решил свести какие-нибудь личные счеты, то ли Морозов вконец отчаялся и отдал бесполезный уже приказ карать отступников.

— Красота-а-а… Как крысы в ведре, — с садистским удовольствием протянул Жан-Франсуа, будто прочитав мои мысли. — Сами друг друга перегрызут.

— Было бы неплохо. — Камбулат оттолкнулся широкой спиной от брони, уселся и, прикрыв глаза ладонью от солнца, принялся вглядываться вдаль. — Это что за х… что за странность, судари?

Сначала я даже не понял, куда он смотрит, но потом все-таки догадался навести окуляры на трассу. Туда, где примерно в полукилометре от блокпоста неторопливо катившийся по асфальту черный джип вдруг спрыгнул с дороги и, поднимая клубы пыли, ринулся наискосок через поле.

Прямо в нашу сторону.

— Удаление — триста метров. — Корфу, похоже, не терпелось взять реванш за неудачу с биноклем. — Чего это они? Может?..

— Может, — кивнул Камбулат, поворачиваясь ко мне. — Ваша светлость, не желаете ли поупражняться в боевом применении?

Сам он еще не набрал силы Дара, чтобы ударить элементом на такое расстояние. А вот мне такое уже давно было под силу. И даже начал понемногу примериваться, чтобы влепить что-то вроде Копья или Свечки прямо в блестящий хромом радиатор — и, желательно, прежде, чем очухаются дежурные на периметре аэропорта, и джип превратится в решето.

— Стой! — Жан-Франсуа вдруг ухватил меня за плечо. — Не надо. Кажется, к нам пожаловал господин парламентер.

Действительно — на машиной трепетал кое-как подвязанный на антенну кусок белой ткани. Не самых впечатляющих размеров, однако достаточно заметный, что его уже никак нельзя было спутать с тряпкой, оказавшейся на таком месте без всякого умысла.

Морозов вполне мог воспользоваться и телефоном, и видеосвязью, однако зачем-то решил отправить…

Моего старого знакомого. Высокого бородатого мужчину, который командовал налетом на цыганский квартал в Красном селе, я узнал даже раньше, чем он выбрался из автомобиля. С нашей встречи он изрядно похудел, загорел чуть ли не дочерна, осунулся и выглядел так, будто не спал дня три, не меньше. Видимо, служба у мятежного князя Морозова в последнее время становилась все сложнее и сложнее.

— Доброго дня, господин советник. — Бородатый изобразил глубокий поклон. — Позвольте представиться — я полковник Федор Валентинович Тарасов. Уполномочен, так сказать, провести переговоры от имени его сиятельства Матвея Николаевича…

— Довольно, — буркнул я. — Мне прекрасно известно, кто вы такой.

Я готов был поспорить, что никаким полковником Тарасов никогда не был. И манеры, и… скажем так, методы, выдавали в нем человека бесконечно далекого от военной службы и дворянского сословия.

— Не имею ни малейшего желания беседовать с таким, как вы, — продолжил я. — Но, полагаю, у нас обоих нет выбора — раз уж у его сиятельства не нашлось кого-то поприличнее.

Тарасов сердито сверкнул глазами, но от комментариев, понятное дело, воздержался — его отправили ко мне уж точно не устраивать скандалы и нарываться на неприятности, которых и без того хватало.

— Я тоже не в восторге от происходящего, господин советник, — вздохнул он. — Но в наших общих интересах прийти к соглашению, которое позволит…

— В ваших интересах, — усмехнулся я. — Точнее, в интересах его сиятельства Матвея Николаевича. У которого больше нет авиации, почти не осталось тяжелой техники и совсем не осталось ракет и снарядов для гаубиц. Я же могу продолжать осаду… — Я сделал вид, что задумался о чем-то, — пожалуй, хоть до самой осени. И с каждым днем армия ее высочества будет только увеличиваться. Так что давайте не будем делать вид, будто эти переговоры в равной степени нужны нам обоим.

— А какая, собственно, разница? — Тарасов сложил руки на груди. — Ваши люди тоже гибнут.

— Исключительно по вине вашего господина, — отрезал я. — Который, вне всяких сомнений, уже скоро ответит за все свои прегрешения и перед ее высочеством Елизаветой Александровной, и перед народом, и перед самим Господом богом… И все же я готов проявить великодушие и выслушать, что вы мне скажете.

— Его сиятельство Матвей Николаевич готов принести клятву верности ее высочеству. — Тарасов, похоже, сообразил, что еще одно неосторожное слово обойдется слишком дорого, и сразу же перешел к делу. — И поступить к ней на службу со всеми своими людьми в качестве…

— Можете не продолжать. — Я махнул рукой. — Это вашему господину следовало сделать в тот самый день, как Елизавета Александровна заявила о своем намерении занять российский престол. Но вместо этого он выбрал путь изменника. И единственное, что я могу предложить ему сейчас — это сложить оружие и сдаться. В обмен на незначительные. — Я поднял палец и с нажимом повторил: — Крайне незначительные поблажки при вынесении приговора. Не для самого Матвея Николаевича, конечно же, он в любом случае будет казнен. Только для тех, кто имел глупость присягнуть ему на верность.

— Исключено. — Тарасов не слишком-то убедительно попытался изобразить издевательскую усмешку. — Вы желаете невозможного.

— И все же обычно получаю желаемое. — Я пожал плечами. — А вам и вашему господину пора бы усвоить, что каждое мое следующее предложение будет куда хуже предыдущего.

На этот раз Тарасов не ответил. И почти целую минуту на не отягощенном бременем выдающегося интеллекта лице отражалась мучительная работа. Мыслительный процесс явно давался бедняге не без труда, но до чего-то он, похоже, додумался.

— Хорошо… В таком случае, я желаю воспользоваться вашим предложением. — Тарасов тряхнул головой. — Прямо сейчас.

— Вы? — Я приподнял бровь.

— Вы обещали, что каждый, кто сложит оружие, имеет право покинуть Ростов перед штурмом. Оружия у меня нет, так что… Могу я проследовать на блокпост прямо сейчас?

Я с трудом подавил рвущийся наружу смех. С корабля решила сбежать самая жирная и приближенная к своему королю крыса. Тарасов, наконец, сообразил, чем все закончится буквально через день-два, и вполне благоразумно рассудил, что во время штурма лучше оказаться от господина… точнее, теперь уже бывшего господина как можно дальше.

Желательно километрах этак в шестиста — где-нибудь в Воронеже.

— Проследовать на блокпост? — Я улыбнулся. — Разумеется. Я ведь дал слово.

Которое непременно следовало сдержать. Хоть никакого желания отпускать Тарасова у меня, разумеется, не было: я не слишком внимательно изучал донесения из Ростова, но почему-то не сомневался, что этот прихвостень Морозова успел запачкать руки в крови — и не по локоть, а до самых плеч. Именно таким обычно и поручают самую грязную работу — то, о чем никогда не расскажут по телевизору или на официальных пресс-релизах.

Я бы с искренним удовольствием прямо сейчас взял бы рацию и передал на блокпост приказ всадить в стремительно удаляющийся джип что-нибудь крупнокалиберное. Однако у солдат уже имелось строго противоположное распоряжение, и никто из людей под флагом ее высочества не посмел бы его нарушить.

К счастью, прямо здесь имелся тот, кто присягал на верность не российской короне, а совсем другому государству — а значит, формально не подчинялся напрямую даже мне самому.

— Мсье капитан… — Я повернулся к развалившемся на броне Жану-Франсуа. — Вы не могли бы?..

— Разумеется, ваша светлость, — с хищной улыбкой отозвался тот. — Я лично позабочусь о том, чтобы ублюдок не дожил даже до сегодняшнего вечера.

Глава 12

Штурм Ростова начался буднично и обыденно.

Сначала войска зачистили близлежащие города и поселки. Потом столицу Юга взяли в кольцо — где-то полностью, где-то просто взяв дороги под огневой контроль… Выбраться из города все еще было можно, но исключительно небольшими разрозненными группками. На основных дорогах установили мощные фильтры, а дальше — дело техники.

В самом, что ни на есть, прямом смысле.

Хакеры во главе с его благородием бароном Корфом вскрыли городскую систему оповещения, и каждый час то самое пафосное обращение советника по особым вопросам Владимира Федоровича Острогорского транслировалось буквально из каждого утюга. Единственное, что пришлось дописать — обозначения направлений, по которым сложившие оружие все еще могли проследовать на фильтрацию.

Попытка прорыва из Ростова по любой другой дороге пресекалась огнем на поражение. Учитывая, что Корф еще вчера подключился к полицейским камерам, а дроны разных моделей висели над городом густо, как мухи над навозной кучей, засечь любое несанкционированное движение не составляло труда.

Чтобы ускорить принятие боевиками решения, мы вычислили и развалили высокоточкой один из укрепленных очагов обороны Морозова. Сразу после этого количество мятежников, возжелавших откреститься от своего предводителя и покинуть город, возросло кратно.

Позже сообщения начали перемежаться инструкциями для гражданских. Мол, сидите по подвалам, не подходите к окнам, не встречайте технику с цветами, а тем более — с оружием, и все будет хорошо. В общем, сохраняйте спокойствие и ожидайте спасения… И оно таки воспоследует.

А потом в город начали заходить штурмовые группы.

Под прикрытием Щитов Одаренных, с разведывательными дронами в качестве всевидящих глаз, по основным улицам катили небольшие колонны в составе нескольких бронированных внедорожников, пары-тройки БТР и одного-двух танков в окружении пехоты. Вспомогательные силы, тем временем, прочесывали местность по флангам. «Отработав» сектор, отряд останавливался, дожидался, пока подтянется группа закрепления, которая брала отработанный участок под постоянный контроль и осуществляла уже полноценную зачистку, и отправлялась дальше. И так квартал за кварталом, район за районом.

Столкнувшись с противником, штурмовая группа либо справлялась самостоятельно, либо вызывала подкрепление из ближайшего отработанного сектора. А при обнаружении укрепрайона — и поддержку артиллерии с авиацией. При качественном наведении удавалось наносить практически ювелирные удары. Да, без сопутствующих жертв не обходилось, но кто сказал, что зачистка города-миллионника — простое занятие?

Такими темпами, до центра города, в котором засел Морозов, войска добрались бы за два-три дня, неспешно и неотвратимо. Но я не собирался ждать столько времени.

По данным разведки, командование противника окопалось в так называемом правительственном квартале, превратив прямоугольник, в котором находился штаб Южной группировки, администрация города и администрация области в настоящий укрепрайон

Где Морозов и обустроился со своими самыми отмороженными соратниками: ближайшее окружение, друзья из Петербурга, элита наемников и те, кому терять уже было нечего: после прохождения фильтрации таким персонажам оставались только два пути — расстрел или пожизненное заключение.

Не знаю, надеялись ли они, что Иберия, вопреки всему, все же вмешается, или просто решили подороже продать свою жизнь, но факт оставался фактом: сдаваться мятежный «генерал» не планировал.

Конечно, можно было не мудрствуя лукаво разнести весь центр города ракетами, а потом спокойно зайти и попробовать откопать из-под развалин изуродованное тело младшего Морозова. Но во-первых я хотел сохранить Ростов целым, а во-вторых — мне нужна была показательная казнь. Чтобы ни у кого в дальнейшем не возникло идиотской мысли попытать счастья и последовать примеру мятежников.

В общем, я был преисполнен желания устроить нашу встречу как можно скорее, не дожидаясь, пока войска полностью зачистят город. А когда я чего-то хочу, желаемое непременно случается — рано или поздно.

И этот раз не стал исключением.

Наша колонна проскочила последний захваченный сектор, миновала блокпост и, набирая скорость, углубилась в центр. Младший Гагарин долго спорил, требуя, чтобы я либо дождался, пока закончится зачистка, либо взял с собой больше людей, но я решительно отказался.

Увеличивать количество транспорта, и тем более тащить с собой тяжелую технику, вроде танков — значит гарантированно потерять в скорости. А я делал ставку именно на нее. Двух бронированных «Тигров» с одним бронетранспортером, как по мне, было вполне достаточно. Единственное, что вытребовал у меня капитан особой роты — взять с собой взвод гардемарин.

Впрочем, я особенно и не протестовал: лезть вглубь еще удерживаемого врагом города без усиления — несусветная глупость. Так что в броневике, подпрыгивая на ухабах разбитой танками дороги, трясся десяток гардемарин, которых Гагарин отобрал лично, а в головном «Тигре» сзади меня, на месте стрелка, восседал командующий ими Корнилов.

Слева вольготно развалился его капитан французской разведки Жан-Франсуа, которого я уже даже про себя почти перестал называть Поплавским. А напротив него, сжимая в руках пульт управления коптером, сгорбился Корф. Управлял машиной, конечно же, Камбулат, в чьих навыках экстремального вождения после всего, через что нам довелось пройти вместе, я нисколько не сомневался.

Неоднократно бывавший в Ростове ранее, он вел колонну в обход широких проспектов по каким-то второстепенным улочкам, и я это решение одобрял: если кто из недобитков Морозова и устроил засаду, сидеть они будут как раз вдоль центральных улиц. Не хотелось получить в борт ракетой из ПТУРа или реактивной гранатой.

Тем не менее, мы шли со скоростью, не сильно уступающей той, с которой перемещались бы по основным магистралям. Камбулат, получивший в свое распоряжение многотонного бронированного носорога, ни в чем себя не отказывал, разгоняя тяжеленную тушу на полную катушку и лихо вертя руль на поворотах. Полагаю, водители машин сопровождения были этому не очень рады, но их мнения никто, разумеется, не спрашивал.

Нас пытались атаковать два раза: сначала где-то слева застучали автоматы и по броне забарабанили попадания, но на это мы даже внимания обращать не стали — просто проскочили опасный участок, не притормаживая.

А вот во второй раз пришлось задержаться. Вывернув из-за угла на очередную улочку, мы увидели в каких-то пятидесяти метрах впереди затор из машин, перегородивший дорогу. Камбулат среагировал молниеносно: ударил по тормозам, одновременно выкручивая руль в сторону так, что машина пошла юзом. Возможно только поэтому граната, выпущенная откуда-то со двора прошла мимо.

А в следующий момент на врага обрушился настоящий шквал огня. По направлению, с которого прилетело, ударили одновременно два пулемета и автоматическая пушка бронетранспортера, превращая в груду металла машины во дворе, дробя кирпичи хозяйственной пристройки и начисто выкашивая растительность в небольшом палисаднике.

Несколько секунд — и стрельба стихла. Гранатометчик то ли погиб под огненным шквалом, то ли, получив такой отпор, предпочел тихо свалить. Во всяком случае, новых попыток не последовало. Камбулат вывернул руль, съезжая на обочину и пропуская вперед БТР. Тот распихал тупым носом машины, явно не сами по себе здесь оказавшиеся, и наша колонна снова устремилась вперед.

— Острый, на связь! — зашипела рация голосом Гагарина-младшего.

— В канале, — отозвался я.

— У меня тут танковый взвод с поддержкой неожиданно далеко продвинулся, — заговорил капитан. — Вышли к штабу Южной группировки и сейчас разбирают баррикады. Я выдвинул к ним пару штурмовых групп. Так что если поторопишься, еще успеешь поучаствовать. Только обозначьтесь, как будете рядом, чтоб по вам случайно не отработали.

— Принял, — пробурчал я, помрачнев.

Капитан все-таки поступил по-своему. Руку на отсечение даю: танки к штабу вышли вовсе не «неожиданно», как это он попытался выставить, а очень даже ожидаемо. Готов спорить, что, опасаясь за сохранность моей персоны, Гагарин сознательно отправил группу прорыва к штабу в опережение графика.

Ну, ладно. Проскочили — и хорошо. Нам же легче будет.

— Слышал? — Я посмотрел на Камбулата. — Давай, придави педальку, а то пропустим самое интересное.

* * *

Решив, что кататься по второстепенным улицам смысла больше нет, мы выскочили на Таганрогский проспект, и здесь Камбулат окончательно перестал сдерживать машину. Да, в гонках на «Тигре» не поучаствуешь, но даже сотни километров в час, которую тяжелая машина развила по пустынной и прямой, как стрела, улице, было более чем достаточно: чтобы добраться до места событий, нам хватило пары минут.

Увидев в отдалении разметанную баррикаду, Камбулат сбросил скорость и свернул в сторону. Корнилов принялся налаживать коммуникацию с группой прорыва, а я перегнулся через спинку, поманил Корфа поближе и посмотрел в экран, на который транслировалась картинка с квадрокоптера.

Морозов, не мудрствуя лукаво, перегородил проспект мощной баррикадой: городская и строительная техника, бетонные блоки и плиты, мешки с песком, колючая проволока… Танки проделали в баррикаде широкую прореху, в которую вошла пехота, и сейчас на подступах к штабу кипел бой. Стучали пулеметы, сухо трещало ручное оружие, пульсировали вспышки освобожденного Дара…

Наемники огрызались, но уже было видно, что сопротивление практически сломлено. Не знаю, из кого именно Гагарин сформировал ударную группу, но ребята шли вперед, оставляя за собой выжженную, дымящуюся землю. Такими темпами мы и правда рисковали пропустить все веселье.

— Ну что там? — я повернулся к Корнилову.

— Готово, — кивнул тот. — Сейчас включу нас в общий канал.

— Отлично, — усмехнулся я и толкнул дверь внедорожника. — Тогда пошли. Корф, остаешься здесь, Иван — координируешь, Камбулат, Маркиз — со мной.

— Эй, куда без брони? — послышался выкрик Корнилова. — И автомат возьми!

— Он мне не нужен, — Я неторопливо зашагал к пролому. — За мной!

* * *

К моменту, когда мы вступили в бой, на подходах к штабу сложился некий паритет. Наемники Морозова, отступив, закрепились за второй линией баррикад, практически у самого здания. А бойцы особой роты заняли первую и укрепления за ней, и сейчас пытались продвинуться вперед.

Получалось это у них, прямо скажем, не очень. Видимо, со своей оценкой я все-таки немного погорячился. Прямо сейчас, танк, за которым пехота пыталась продвинуться дальше, получил попадание куда-то в корму и неуклюже пятился, пытаясь уйти из-под удара, а сопровождавшие его бойцы рассыпались по укрытиям. Нужно было что-то делать.

Отыскав взглядом позицию, с которой били по танку, я прищурился. Крыша. Хорошая позиция, под таким углом — недосягаемая. Ну, практически…

Сфокусировавшись на нужной, я прикинул дистанцию и одним движением руки активировал Свечку. Яркий луч пробил крышу здания, с грохотом разорвав черепицу и опорные балки. Пламя взвилось вверх, и полыхающая кровля рухнула внутрь, накрыв позицию наемников. Взрыв разметал пыль по улице, и на мгновение показалось, что враг отступает.

— Танк, на два часа! — послышался в наушнике голос Корнилова.

Я резко крутанулся на пятках. Из-за угла, сминая остатки заграждения, набранного из мешков с песком, высунулся старый Т-72. Башня медленно разворачивалась в мою сторону.

Выстрелить он не успел. Сработали наши бронебойщики: гулко гавкнуло, так, что аж в ушах зазвенело, и вражеский танк, получив прямое попадание под башню, окутался дымом и пламенем.

— Отлично! — крикнул я. — Вперед! Пошли, пошли!

Вынырнув из укрытия, я добавил энергии в Щит и первым двинул за танком, увлекая за собой бойцов. Краем глаза зацепил движение слева, и, особо не разбираясь, засадил туда Молнией.

Скрывать свои силы нужды больше не было. Дар бурлил и вибрировал, просясь наружу, и я без особого труда оперировал элементами, использовать которые еще какой-то месяц назад не мог. Послышался грохот, треск раскалываемого асфальта, и пулеметная точка противника попросту перестала существовать.

— Пошли, пошли! — орал я, срывая глотку.

Гардемарины рванули вперед, прикрываясь Щитами, на ходу стреляя в окна и наемников, укрывшихся за баррикадами. Пулеметы противника снова ожили, выплевывая длинные очереди, дробя асфальт и кирпичи.

— «Коробочка», убери их! — рыкнул я.

Танк тут же довернул башню и плюнул снарядом, качнувшись на месте. Стальная болванка разворотила стены первого этажа, туда же добавили несколько выстрелов из РПГ, и пулеметы заглохли.

— Готово! Продолжаем движение!

— Острый, слева, за домом! Еще одна огневая точка! — донесся голос Камбулата.

Впрочем, я уже и сам видел наскоро оборудованное пулеметное гнездо, до этого скрытое густым палисадником. Я взмахнул рукой, активируя Плеть. Гибкий элемент устремился вперед, разметал мешки с песком и разбросал бойцов в стороны. Камбулат подхватил инициативу, забежал на позицию и добил оставшихся короткой автоматной очередью.

— Чисто! — доложил он.

— Продвигаемся! — рыкнул я, подавая знак к движению.

До ближайшего входа в здание оставались считанные десятки метров. Наемники, будто нащупав второе дыхание, огрызались изо всех сил. Они понимали, что обречены, но продолжали вести лихорадочный огонь, стараясь подороже продать свою жизнь.

Мощный Молот своротил ограду, снес хлипкое заграждение из мешков с песком перед ней, а следующий вбил внутрь массивные створки дверей. Я первым шагнул внутрь, и, оказавшись в фойе, гаркнул, не сумев удержаться от очевидного ребячества.

— Ваше сиятельство! Хватит прятаться! Выходи, разговор есть!

В ответ, разумеется, я не услышал ничего, кроме эха собственного голоса и звуков стрельбы во внутреннем дворе.

— Ну и ладно. Не хочешь по-хорошему — будет по-плохому, — вздохнул я с деланным расстройством.

И, влив в Щит еще немного энергии, двинулся вглубь здания.

Глава 13

На первый взгляд внутри штаба было темно и пусто. Лампы на потолке мигали, отбрасывая на стены длинные рваные тени, а гулкая тишина то и дело прерывалась отдаленными криками и звуками стрельбы. Где-то вдалеке слышался рев моторов. Сейчас, когда нам удалось прорвать оборону главной крепости мятежного князя, Гагарин бросил сюда штурмовые группы со всего Ростова. По большому счету, я мог бы и не играть в героя, а спокойно посидеть в сторонке и дождаться, пока кавалерия разберется с остатками наемников и вытащит Морозова под мои светлы очи, но делать так я не хотел. Захватить его нужно было лично: у меня накопилось слишком много вопросов, и я не мог позволить, чтобы задавать их начал кто-то другой.

Я шагал вперед осторожно, но быстро. Мерцающий в пассивном режиме Щит прикрыл бы и от очереди, и от осколка, а шансы встретиться здесь с Одаренным, способным противопоставить мне сейчас, когда я находился на пике формы, хоть что-то, стремились к отрицательным величинам. Камбулат и Жан-Франсуа следовали за мной, держа небольшую дистанцию и водя стволами автоматов по сторонам. Замыкала строй четверка гардемарин, отслеживающих каждый шорох и готовых накормить свинцом любого, кто решит напасть с тыла.

— Думаешь, он еще здесь? — вполголоса спросил Камбулат, оглядывая боковые проходы.

Я лишь пожал плечами.

— Если бы попытался сбежать, разведка бы это заметила.

Я бросил взгляд в большую комнату по правой стороне. Раньше здесь, судя по всему, располагался архив — полки, перевернутые шкафы, разбросанные бумаги. Я успел лишь скользнуть взглядом по исковерканному помещению, как из глубины, откуда-то из-за стеллажей хлестнула автоматная очередь.

Щит дрогнул от попаданий, и я сжал пальцы в кулак, подавая знак товарищам.

— Работаем, направо!

Без лишних вопросов Камбулат дернул из разгрузки осколочную гранату и метнул ее в помещение. Взрыв, вспышка, полный боли протяжный стон — остатки шкафа в углу осыпались в пыльной куче, и я шагнул вперед, активировав Молнию и вбивая ее в чернеющий проем. Энергетический разряд пронзил пространство, и с той стороны послышался короткий вскрик.

— Зачищено! — коротко сообщил Жан-Франсуа, проверяя помещение.

— Хорошо. Продолжаем движение, — кивнул я, ускоряя шаг.

Мы двинулись дальше. В воздухе витал легкий запах гари, сгоревшего пороха и крови — где-то здесь было пулеметное гнездо, и его качественно разобрали из танка. Кажется, где-то уже начинался пожар. Я поморщился: здание, в котором располагался штаб, было довольно старым и наверняка представляло какую-никакую архитектурную ценность. Не хотелось бы его потерять.

Впереди коридор пересекался с другим — и в левом ответвлении отчетливо слышался топот. Через секунду на пересечение выскочили двое наемников. Растрепанные, потерявшие часть экипировки и кое-как вооруженные, они явно не ожидали встречи с нами и несколько растерялись. Прийти в себя я им не дал. Взмах руки, Плеть — и оба бойца рухнули на пол. Один все-таки успел пальнуть из дробовика, но заряд просто срезал штукатурку у стены. Камбулат молча добил их двумя одиночными.

— Осторожно, слева! — крикнул один из гардемарин, и в коридоре послышался хриплый вопль.

Я успел только повернуться, когда на нас выкатились трое боевиков — с криками и лихорадочными выстрелами. Сосредоточившись, я поднял Щит, и пули застыли в воздухе, разом потеряв скорость и убойную мощь. Жан-Франсуа присел на колено и проворно снял ближайшего противника. Камбулат с ухмылкой всадил очередь в бок другому, выбивая его из проема.

Третий попытался развернуться и уйти обратно,мно нарвался на рой моих Звездочек — энергетические заряды вонзились в широкую спину, и боец рухнул на пол, дымясь.

— Очередные добровольцы на амнистию, — мрачно усмехнулся Камбулат. — Кто там следующий, подходим по одному.

— Ты теперь еще и амнистии раздаешь? — хмыкнул Жан-Франсуа.

— Угу, свинцовые, — буркнул тот. — В смысле — окончательные.

— Не расслабляйтесь, — одернул друзей я. — Кажется, следующий поворот наш.

Коридор загнулся налево — и, насколько я помнил план, именно сюда нам и нужно. В конце располагался кабинет начальника штаба. Я, конечно, был не слишком уверен, что Морозов отсиживается там, в ожидании, пока за ним придут…

Но, с другой стороны, где ему еще быть?

Мои мысли подтвердила длинная пулеметная очередь, разорвавшая воздух, едва я повернул за угол. Стрелы трассеров рванули к нам, дробя стены и потолок. Щит вспыхнул под ударами, заколебался, но выдержал. Я тут же нырнул обратно.

— Пулеметное гнездо! — рявкнул Камбулат, прижимаясь к стене.

Гардемарины тут же залегли, закрываясь Щитами и прячась за выступами. Жан-Франсуа примерился к проему сбоку, доставая гранату.

— Не выйдет, слишком далеко! — буркнул он, быстро высунувшись за угол.

— Да вижу!

Я напрягся, осматривая коридор. Позиция пулемета идеальна: он прикрывал весь проход, линия огня широкая. Если рвануть напрямую… Нет, пожалуй, я все-таки доберусь до конца, но остальные…

— Надо попробовать обойти, — пробормотал Камбулат.

— Не надо, — буркнул я, принимая решение. — Ждите здесь!

— Куда?.. — послышалось за спиной.

Но я уже ломился вперед, набирая скорость. Пулемет снова загрохотал. Раскаленные кусочки свинца бились в Щит, вязли, и осыпались на пол, а я оскалился и плеснул в воздух еще энергии, добавляя ему плотности.

Новая очередь ударила в Щит, но теперь пули, вместо того, чтобы просто осыпаться на пол, с визгом рикошетили во все стороны. Я ускорился. Пулеметчик еще не понял, что происходит, и выдал очередь — длинную, истеричную, почти на расплав ствола.

Щит завибрировал от попаданий, снова завизжали рикошеты… Не все, но значительная часть пуль, отскочив от меня, потолка и стен, вернулись назад, распотрошив мешки с песком, из которых было выложено пулеметное гнездо. Чертова игрушка поперхнулась и замолкла, а я, подскочив, вложился по гнезду Молотом, окончательно разбираясь со стрелком.

Тишина. И только с потолка пыль осыпается…

Я шагнул вперед и посмотрел на дверь, ведущую в кабинет начальника штаба. Дубовая, с потемневшим от времени лаком. Я вслушивался в тишину, и она настойчиво намекала, что там меня вовсе не ждал трясущийся от страха Матвей Морозов…

Ладно. Посмотрим, что там внутри.

Яркая вспышка — и дверь разнесло в щепки. Массивные створки, сорванные с петель, с грохотом влетели в кабинет, осыпав пол осколками дерева и искореженного металла. Я шагнул внутрь, готовый к любому сценарию.

Но комната встретила меня тишиной.

— Пусто, — тихо выдохнул Жан-Франсуа, осторожно скользнув следом.

Кабинет, по-видимому, еще недавно был командным центром: на столах громоздились стопки бумаг, часть их догорала в железных ведрах. Пламя трепетало, языки огня пожирали распечатанные документы, осыпая пол пеплом.

— Черт возьми… — я с досадой стиснул кулаки. — Ушел.

Под ногами хрустнули осколки — пол был усыпан остатками оргтехники. Кажется, кто-то, покидая помещение, просто из злости, изрешетил из автоматов все, до чего мог дотянуться. Системные блоки щерились сдернутыми крышками, из их внутренностей торчали жгуты проводов. Жестких дисков наверняка тоже не осталось.

— Умный ублюдок, — проворчал Камбулат, присаживаясь на корточки у одной из урн и вороша обугленные страницы. — Сжег все.

— Спешил, — пробормотал я, скрипнув зубами. — Не успели…

Жан-Франсуа аккуратно подобрал с пола обгоревший листок, но на нем едва ли можно было что-то разобрать.

— Не трогайте тут ничего, — буркнул я. — Не думаю, что здесь можно найти что-то важное, но пусть наши эксперты посмотрят.

Настроение стремительно портилось. Морозов все-таки исчез. Ушел, бросив своих наемников создавать хотя бы видимость ожесточенного сопротивления… А может, даже не поставив их в известность. То ли сразу после того, как не вернулся его посланник, то ли уже чуть позже, но факт оставался фактом: моего врага здесь не было, и где его искать в огромном городе-миллионнике, я сейчас абсолютно не представлял.

И в этот момент где-то на улице раздалась лихорадочная стрельба, а у меня в ухе зашипела рация.

— Острый, прием! — голос Корфа звучал взволновано. — Во дворе движуха, какой-то броневик идет на прорыв.

Я вскинулся. Вот оно!

— Броневик не уничтожать! Не уничтожать, повторяю! — прорычал я, заставив друзей вздрогнуть. — Максимум — остановить! Я иду!

— Принято! — раздался ответ, но уже через мгновение послышалась очередь из крупнокалиберного пулемета, рев двигателя и скрежет металла.

— Мать его! — выругался я, активируя Щит и рванув обратно к выходу.

— Куда ты? — Камбулат попытался схватить меня за локоть.

— Догоню, — отрезал я, не снижая скорости.

— Острый, стой! — крикнул Жан-Франсуа, но я его уже не слышал.

Я несся по коридору, ощущая гул пульса в ушах. В голове билась одна мысль — не упустить. Не дать Морозову сбежать.

Откуда-то из бокового прохода выскочила пара наемников, но я даже не обратил на них внимания — Молния вспыхнула в воздухе, и оба рухнули, обугленные разрядами.

Впереди показалось большое окно, выходящее во внутренний двор. Сквозь чудом уцелевшее стекло было видно массивный колесный броневик, мчащий к воротам. Я не стал даже притормаживать, наоборот — прибавил скорости, оттолкнулся от пола и всем телом врезался в стекло.

Послышался треск и звон, в лицо ударил ветер, на секунду перехватило дыхание, а в следующую секунду я, сопровождаемый водопадом осколков уже приземлялся…

Прямо на крышу прущей к воротам машины.

— Вот и встретились, — усмехнулся я сквозь стиснутые зубы, пытаясь поймать равновесие.

Броневик ударил тупым носом в ворота, выворачивая их наружу, подпрыгнул на мешках с песком, повернул с заносом и вырвался на простор.

Мое приземление не осталось незамеченным. Пулемет на крыше повернулся, раздался лязг затвора. Я шагнул вперед, взялся одной рукой за ствол, другой — за корпус, и без особого напряжения вырвал оружие с корнем и швырнул на асфальт.

Ухватившись за обломки турели, я подтянул свое тело дальше, навис над лобовым стеклом и с наслаждением увидел перекошенное от страха лицо водителя. И — слегка побледневшую физиономию Морозова рядом.

— Далеко собрались? — прорычал я.

И, пробив кулаком бронестекло, поймал водителя за шиворот и резким рывком выбросил его наружу. Потерявшая управление машина вильнула и на полной скорости врезалась в столб. Я не удержался на крыше и снарядом с непредсказуемой траекторией умчался вперед, закончив полет в густых зарослях разбитого посреди улицы сквера.

Приземление нельзя было назвать мягким, но Щит кое-как смягчил удар. Однако сознание я, кажется, на несколько секунд все-таки потерял. А когда очнулся, увидел, как дверь перевернувшегося на бок броневика открывается, и из машины медленно вылезает невысокая плечистая фигура.

Морозов подтянулся, вытаскивая себя из проема, качнулся и неуклюжим кулем свалился на асфальт. Я усмехнулся, поднялся на ноги и неспешно пошел к нему.

Я не прошел и половины пути, как Матвей поднялся, опираясь о борт броневика и посмотрел на меня. И в этом взгляде было столько ненависти, что я даже вздрогнул. Кажется, даже Распутин на меня так не смотрел. Сейчас, помятый и невыспавшийся, одетый в камуфляж, с рассеченным лбом и растрепавшимися волосами Матвей совсем не походил на того хозяина жизни, каким предстал передо мной впервые. Нет, сейчас в нем было куда больше от загнанного в угол зверя. И кого-нибудь другого безумие, плещущееся в его глазах могло бы напугать.

Но не меня.

— И куда это мы так спешили? — усмехнувшись, проговорил я. — Неужели совсем не хотелось дождаться старого друга?

Матвей посмотрел на меня исподлобья, и сплюнул на асфальт кровью.

— Да какой ты мне друг? — со злостью в голосе проговорил он. — Так, шестерка. Мальчик на побегушках.

— Что за лексикон, Матвей? — деланно удивился я. — Я думал, отец воспитывал из тебя офицера, а не ростовского гопника.

— Ну, тут тебе виднее, — усмехнулся он. — Насколько я понял, ты за процессом воспитания чуть ли не воочию наблюдал.

Да уж. Кажется, о возвращении Серого Генерала не знает только совсем ленивый…

— Доводилось, — кивнул я. — Потому и удивляюсь. Должен был вырасти умный, ответственный парень, достойный сын достойного Отечества, а выросло… То, что выросло. Даже неловко как-то. И замашки, как у дворовой шпаны. На что ты надеялся, Матвей? Почему не успокоился? Ты же в крови по самые плечи измазался! Неужели ты думал, что у тебя действительно получится взять власть силой?

— Не тебе говорить про кровь на руках, — ощерился Морозов. — Так измазаться в ней, как ты измазался, еще постараться надо.

— Возможно, — кивнул я. — Вот только я ее проливал во благо Империи, а ты — чтобы удовлетворить свои непомерные амбиции. Ты проиграл, Матвей. Просто смирись и сдайся. Я не могу обещать тебе помилование, но…

— Да пошел ты! — прошипел Морозов, и вдруг ринулся на меня.

Силы Матвею было не занимать. Второй ранг, не ниже. Он провалился в скольжение с первой секунды, а потом подцепил бетонный блок сырым Даром и швырнул его прямо в меня. Я резко взмахнул рукой, активируя Саблю, и хлестким движением разрубил бетон на две части, обломки с грохотом разлетелись по сторонам.

— И это все? — фыркнул я, и атаковал в ответ.

Рой Звездочек, устремившихся навстречу, Морозов просто развеял в воздухе, а потом, в два прыжка сократив дистанцию, обрушил на меня чудовищный по своей мощи Молот. Я отразил его удар Щитом, но приложило меня неслабо — ноги вжало в асфальт, вокруг пошли трещины. Сражался Матвей так же, как и водил, как решал вопросы, как жил — резко, напористо, без особенных ухищрений, полагаясь больше на силу и натиск, чем на продуманную тактику.

— Сила есть, ума не надо, — буркнул я, выравнивая стойку, отбивая его следующую атаку и контратакуя в ответ.

Мою Плеть Матвей отбил Щитом какой-то запредельной мощности, и я даже поморщился, видя такое разбазаривание Дара. Интересно, насколько его хватит с таким расходом?

Резко отступив, я ударил одновременно с двух рук. С правой, отвлекая внимание, сорвался новый рой Звездочек, с левой, на секунду позже, сорвалась Молния. Однако Матвей разгадал мой маневр. На этот раз он не стал пытаться отразить элементы, а просто ушел в сторону, укрываясь за припаркованным у обочины автомобилем. Меня эти танцы уже начали раздражать. Хочешь проверить, у кого Резерв глубже? Ну, давай проверим, малыш!

Прыгнув вперед, я подхватил машину, лишая Матвея укрытия, а потом, крутанувшись вокруг своей оси, запустил ее в не ожидавшего такого хода Морозова. Тот успел лишь выставить Щит, но до конца погасить инерцию удара ему не удалось, и мятежный генерал покатился по асфальту. Вскочив на ноги, он тряхнул головой, подхватил стоящий в стороне мусорный контейнер и швырнул в меня. Я даже головой качнуть успел, прежде чем моя Сабля разрубила контейнер пополам. Накопить столько силы и так бездарно ее использовать, уму непостижимо… Ладно. Пора бы с этим заканчивать.

Сил у Матвея было много, а Щиты он ставил такой толщины, что даже с моими резервами и текущим рангом на уровне практически единицы пытаться пробить их дистанционными элементами означало просто зря расходовать Дар. Ну что же. Придется играть по его правилам. Ты хочешь сырой силы, дружок? Ты ее получишь.

Свалившись в скольжение, я потянулся к резерву и щедро зачерпнул оттуда. Рванулся вперед, отбил в сторону выпад Матвея и обрушил на него целый град ударов.

Первая же «двойка», достигшая цели, отбросила главаря мятежников назад. Вторая заставила его глаза удивленно округлиться. Кажется, он понял, что навязанная им же манера боя оборачивается против него самого. Он вяло пытался контратаковать, но я, будто не замечая, продолжал его теснить. Один из ударов, прошедший мимо, оставил глубокую вмятину в крыше застывшего у столба перевернутого броневика, к которому я прижал Морозова, еще один пробил броню насквозь. Я выругался сквозь зубы и сосредоточился. Следующая «двойка» буквально выбила дух из Матвея. Морозов «поплыл», и я почувствовал, что он теряет концентрацию. Схватив Матвея за шиворот, я поднял его в воздух, развернулся, и швырнул в стену дома. От удара с балконов посыпалась штукатурка, а я, активировав Саблю, медленно пошел вперед — туда, где по раскрошенному кирпичу медленно сползал вниз тот, кто еще несколько дней назад считал, что ему удастся подмять под себя всю Империю.

— Все… — прохрипел Матвей. — Хватит. Я… Я сдаюсь!

— Сдаваться надо было раньше, — усмехнулся я. — Когда тебе предлагали. Сейчас уже поздно.

В глазах мятежника заплясал страх.

— Стой! Стой! Ты… Ты не можешь! Суд… Должен быть суд!

— Суд, говоришь? — я прищурился. — Хорошо. Пусть будет суд.

Почему-то мои слова заставили Морозова напрячься.

— Матвей Морозов! — заговорил я чужим, слегка звенящим от напряжения голосом. — Ты обвиняешься в преступлениях против Короны и Империи, вооруженном мятеже, попытке захвата власти, массовых убийствах и военных преступлениях! Вердикт суда — виновен! Наказание — смертная казнь!

— Стой! Нет! Ты… — глаза младшего Морозова, казалось, сейчас выскочат из орбит. Он попытался подняться, но я ударом ноги снова опрокинул его на землю. После чего наклонился, схватил за воротник куртки, и, встряхнув, как котенка, поставил мятежника на колени.

— Приговор окончательный, обжалованию не подлежит и будет приведен в исполнение немедленно! — проговорил я. Морозов пытался что-то сказать, но я его уже не слышал. Гулко взвыл воздух, рассекаемый напитанной Даром Саблей, а в следующую секунду голова сына председателя Совета Безопасности, бывшего жениха Ее Величества Елизаветы, мятежника и психопата, покатилась по земле, пачкая асфальт темной кровью.

— И так будет с каждым, кто пойдет против Короны и Империи, — негромко проговорил я, деактивируя элемент.

Выпрямившись, я отпустил энергию Дара и перевел дыхание. Вокруг внезапно воцарилась тишина — глухая, абсолютная. Будто сам город замер, осознав, что борьба окончена.

Поймав пальцами болтающийся на проводе наушник гарнитуры, я вставил его обратно в ухо, и тут же поморщился от резкого крика.

— … на связь! Острый! Ответь, Острый! Вовка, да чтоб тебя! — кажется, потерявший меня Корф был близок к истерике.

— Острый в канале, — пересохшими губами ответил я. — Чего кричишь? Что там у вас? Горит что-то?

— Ну наконец-то! — голос Корфа был полон облегчения. — Ты где? Меня сейчас Гагарин убьет за то, что потерял тебя!

— Нормально все. Неподалеку. Сейчас подойду, — пробурчал я.

— А что Морозов? Ушел?

Я посмотрел на голову мятежного «генерала», смотрящую в низкое, быстро темнеющее небо успевшими остекленеть глазами, и усмехнулся.

— Ушел. Туда, откуда не возвращаются.

Несколько секунд в эфире царила тишина, а потом я услышал несколько медленных, размеренных хлопков и весьма нецензурное выражение подлинного восхищения на французском. Кажется, Жан-Франсуа умудрился мне поаплодировать даже по раци.

— Все, ребята, — устало проговорил я. — Наша работа здесь закончилась. Сворачиваемся. Кажется, мы заслужили небольшой отпуск. Как вы смотрите на то, чтобы провести пару дней на Черноморском побережье?

В ответ раздались полные радости возгласы, и я рассмеялся. Какие же они еще все-таки мальчишки… Даже вполне половозрелый Жан-Франсуа.

Впрочем, я и сам иногда чувствовал себя на возраст нынешнего тела Владимира Острогорского. И ближайшие пару дней с радостью буду ему соответствовать.

В конце концов, я это заслужил.

Глава 14

— Здесь останови, — негромко проговорил дядя, указывая на обочину узкой дороги, тянущейся вдоль ветхой чугунной ограды.

Почти на то же самое место, где я оставил мотоцикл, когда прикатил в Ростов…

Не так уж и давно — меньше года назад. Хотя по ощущениям с тех пор миновала чуть ли не целая вечность. Видимо, новое юное тело предпочитало считать время в процентах от своих скромных восемнадцати лет, а не от тех, что я прожил в прежнем.

А может, дело было в количестве событий: за прошедшие с начала новой жизни месяцы я едва ли хоть раз успел вынырнуть из стремительного потока, который подхватил меня и потащил, попутно переворачивая через голову и то и дело колотя о дно и холодные скользкие камни.

Правда, потащил в нужную сторону — иначе я вряд ли смог бы махнуть по карьерной лестнице от самого обычного курсанта-первогодки до гардемаринского прапорщика, а потом и выше, к должности советника будущей императрицы, разом прыгнув не то, что через ступеньку, а через несколько этажей.

И вот цикл замкнулся: я снова стоял у калитки родового поместья Острогорских — но уже совсем не тем, кем пришел сюда в первый раз.

— Ох и удивил ты меня тогда, Вовка.

Дядя с ухмылкой коснувшись толстых прутьев, которые я разогнул, демонстрирую новообретенные силы. Теперь они вернулись на место, и я почему-то вдруг представил, как старик спускается по лестнице среди ночи, выходит из дома в сад, шагает по тропинке через сад, находит нужное место и, держа фонарик во рту, пытается выправить решетку…

И не может — без помощи Дара. Непослушный чугун поддается не сразу.

— Еще как удивил. — Дядя распахнул калитку и, пропустив меня вперед, неторопливо двинулся следом. — И с тех пор, можно сказать, и не перестаешь…

— Ну, видимо, это у нас семейное. — Я пожал плечами. — Я вот тоже никак не пойму, зачем ты меня сюда притащил. Что за важное дело?

Не то чтобы я был не рад видеть дорогого родственника, однако его появление — внезапное и явно спешное, буквально через несколько дней после того, как я укоротил на голову младшего Морозова, определенно что-то означало.

Только — что?

— Уж простите, господин советник, — буркнул дядя. — А что, дом проведать — это не важно? Родовое поместье, так сказать…

Старик наверняка темнил: он окончательно перебрался в Петербург еще в конце зимы. И тогда же перевез не только Настюшку со всей немногочисленной прислугой, но и даже кое-что из особенно дорогой сердцу доисторической домашней утвари.

Иными словами, в Ростове от родового поместья остались только стены.

— Так и тянет в подвал заглянуть. — Я чуть пригнулся, чтобы ненароком не зацепить макушкой низкий дверной косяк. — У тебя все дела обычно там. И все секреты.

Дядя что-то неразборчиво проворчал за моей спиной. И я тут же почувствовал буквально хлестнувший из него стыд. Разумеется, мне и в голову не приходило в чем-то обвинять родственника — более того, мы даже ни разу не вспоминали оружейный склад, который младший Морозов организовал в подполье усадьбы Острогорских.

И мне оставалось только догадывать, сколько единиц оружия отсюда в конечном итоге досталось тем, кто чуть меньше месяца назад шагнул на улицы Ростова с именем мятежного князя на устах. Вряд ли дядино имя хоть раз всплыло на допросах осужденных по делу об измене, однако он и без того наверняка каждый день ругал себя за глупость.

— Да нет там ничего в подвале. — Дядя будто прочитал мои мысли. И тут же засуетился, разве что не силой утаскивая меня на веранду. — Пусто.

На мгновение показалось, что сейчас на столе появится самовар… Ну, или хотя бы чайник — а за ним чашки с блюдцами, сахарница, вазочка с конфетами, печенье и сушки. Но, похоже, вместо уюта и тихих семейных посиделок меня ждала беседа. Серьезная и вряд ли такая уж приятная — судя по тому, как решительно дядя толкнул меня в плетеное кресло перед тем, как устроиться напротив.

— Ну… Ты как сам? — нетерпеливо поинтересовался он. — Расскажи хоть — а то не звонишь, не пишешь…

— Да не до переписок мне, дядь Костя, — вздохнул я. — Сам понимаешь — то да се, дела государственные. Ты только приехал, считай, а мы в одном только Ростове уже неделю, считай, сидим. Много гадины тут собралось всякой — всех так сразу и не передавишь. А до этого… А хотя — чего я рассказываю? — Я махнул рукой. — Ты будто бы телевизор не смотришь.

— Смотрю. И успехам твоим, дорогой племянник, все никак не нарадуюсь. — В голосе дяди особой радости я, впрочем, почему-то не услышал. Скорее даже наоборот. — Но сюда тебя позвал не за этим.

— А за чем тогда? — поинтересовался я. — Чаем не угощаешь, водки на столе я что-то тоже не вижу…

— Да обожди ты… — Дядя на мгновение замялся — и вдруг указал на фото на стене в коридоре. — Помнишь, кто это такие?

— Ты. И отец мой. — Я ответил, даже не повернув голову. — Ты ж мне сам показывал, когда я только приехал. Тогда, в сентябре…

— Показывал… А где я учился? — продолжал наседать дядя. — А отец где?

— В Тифлисском кадетском корпусе, — ответил я. — Отец — в классической гимназии в Пятигорске, а потом…

— А после корпуса — где?

— Во Владимирском пехотном. — Я закатил глаза. — Дядь Кость, ну правда — что ты за допрос тут устраиваешь?

— Допросом тебя не прошибешь. Что так, что этак… — Дядя тоскливо огляделся по сторонам и выдохнул, опуская плечи и разом становясь чуть ли не вдвое меньше. — Думал, хоть родные стены помогут.

— В чем помогут-то? — усмехнулся я. — Темнишь ты что-то. Если уж надо чего сказать — так лучше говори прямо, без этих самых…

— Если прямо скажу — ты меня, пожалуй, в желтый дом упрячешь. — Дядя поморщился. — Подумаешь — совсем старый из ума выжил.

— А ты за меня не решай. Я не…

— Да все хочу понять — кто ты такой. С виду Вовка. И шрам на лбу, как у Вовки — от того самого крючка на двери. И говоришь, как он, и ходишь так же, хоть и десять лет прошло. — Дядя улыбнулся — и тут же снова сдвинул брови. — А в глаза посмотришь — совсем другой человек. Будто тебе не восемнадцать лет, а все сорок.

— Жизнь такая, дядь Кость, — отозвался я. — Приходится взрослеть. Ударными темпами.

— Ты мне зубы-то не заговаривай. Небось, сообразил уже, что я спросить хочу.

Сообразил — попробуй тут не сообрази. О том, что в теле гардемаринского прапорщика с того света вернулся его светлость генерал-фельдмаршал Владимир Федорович Градов, знало уже слишком много людей. И еще больше — раз этак в сто — догадывались. Слухи ходили уже давно, а Сеть пестрила такими подробностями, будто над ними поработали не сыскари, а самые настоящие писатели-фантасты. Кто-то считал меня Мессией, кто-то — Антихристом, явившимся, чтобы спалить в огне войны весь мир. А кто-то…

Впрочем, вряд ли дядю интересовала болтовня на форумах.

— А если и так? — тихо спросил я. — Если верно все говорят? Если умер твой племянник Вовка, только и после смерти отечеству служит, тогда — что скажешь?

— Тогда скажу — чего уж теперь… И винить, кроме себя, мне тут некого. И знать больше ничего не надо, раз так. — Дядя отвел взгляд. — Только светлостью тебя величать не буду, уж извини.

— Можешь даже господином советником не называть. — Я пожал плечами. — По документам я твой племянник, и это, как минимум, надолго. Так что…

— А вот тут позволь не согласиться… дорогой племянник. — Дядя демонстративно вложил в родственное обращение весь имевшийся у него запас едкого сарказма. — Судя по тому, что сейчас происходит в столице, твоя тайна уже стала достоянием…

— Широкой общественности? — усмехнулся я. — Тоже мне новость. Но вряд ли хоть кто-то воспринимает всерьез ту ерунду, что пишут в сети или желтых газетах.

— Ну, если ее высочество Елизавета Александровна для тебя «кто-то»… — Дядя зажмурился и помотал головой. — За нас взялись, и взялись конкретно. И я готов поставить эту усадьбу и оба своих ордена, что дело именно в тайне личности прапорщика Владимира Острогорского.

Да твою ж…

— Так, — нахмурился я. — А вот отсюда поподробнее.

— А чего тут поподробнее? Вызвали в Зимний. Долго спрашивали, не замечал ли я чего-либо странного в твоем поведении. Просили сохранить беседу в тайне… конечно же. — Дядя будто выплюнул последние слова, собрав в них все презрение, которое честные вояки традиционно испытывают к офицерам тайного сыска и им подобным. — Если тебя это интересует — ничего содержательного они из меня не вытянули.

— Они — это кто? — на всякий случай уточнил я.

— Его благородие не представился, — ядовито ответил дядя. — А в лицо мне, простому гвардии майору, таких людей знать вроде как не положено.

— Значит, допрос… — Я откинулся на покрытую пылью спинку кресла. — И все?

— Через три дня мне сообщили, что ее высочество освобождает меня от службы в рядах Совета имперской безопасности. — Дядя протяжно вздохнул и добавил: — Личным распоряжением. И настоятельно рекомендует вернуться домой. То есть, в Ростов. И что это означает, ты, полагаю, уже понимаешь.

Я понимал — и, пожалуй, куда лучше самого дяди. Старый вояка прекрасно представлял себе значение слов «отставка» и «ссылка», однако вряд ли уже сообразил, откуда растут ноги внезапной… На самом деле, конечно же, ничуть не внезапной немилости будущей государыни.

Сильные мира сего не любят делиться властью — иначе они вряд ли бы стали сильными. Елизавета же родилась с умением царствовать в крови. И наверняка смекнула, что бесстрашный и везучий прапорщик Острогорской слишком уж резво скачет по карьерной лестнице.

А если и не смекнула — ей подсказали. Желающих вставить мне палки в колеса хватало и раньше, а теперь их количество наверняка достигло буквально астрономических значений.

— В общем, я уж не знаю, в чем там суть да дело, — мрачно проговорил дядя. — Но считаю, так сказать, своим долгом предупредить.

— Понял, — кивнул я. — Благодарю.

Странно, но я почти ничего не почувствовал — ни злости, ни боли, ни даже обиды. Разве что легкое удивление, что за меня взялись так быстро. На месте Елизаветы я бы скорее дал господину советнику по особым вопросам закончить дела в Ростове и навести порядок на юге страны — а уже потом… Впрочем, сойдет и так. Морозов повержен, а на усмирение остатков его сторонников вполне хватит и пары гвардейских полков. Я проделал основную часть работы, а сливки будет снимать… Да хоть тот же младший Гагарин — вряд ли его сиятельство откажется принять командование.

Особенно если ее высочество обратится лично. А меня так же вежливо и ненавязчиво…

— А тебя, полагаю, попросят вернуться в столицу. — Дядя в очередной раз оказался куда сообразительнее, чем можно было ожидать от отставного гвардейского майора. — Причем уже в самое ближайшее время. Дня через три или…

— Завтра, — вздохнул я. И с усмешкой добавил: — Только не попросят, а настоятельно рекомендуют. Так настоятельно, что хрен откажешься.

Глава 15

Облака расступились, и под могучим крылом самолета показалась узкая серая посадочная полоса аэродрома. Военного, конечно же — летать в другие мне не полагалось. Да и сама машина была скорее под стать обычному… ладно, не совсем обычному прапорщику — но уж точно не советнику ее высочества великой княжны по особым вопросам.

Впрочем, я не жаловался. Какая, в сущности, разница, на чем лететь? В армии приказы обсуждаются исключительно после их выполнения, и попасть в Петербург как можно быстрее мне помог не частный борт с кондиционером и кожаными диванами, на поиски которого ушло бы часа полтора-два, а самый обычный транспортник. Старина «Антонов» поднимал в воздух до шести тонн полезной нагрузки, а уж с почтой, дюжиной раненых солдат и одним вполне себе здоровым гардемаринским прапорщиком справился и подавно.

Было во всем этом что-то символичное. Отбывал на юг я если не с помпой, то шумно и ярко, в парадном мундире и в окружении самых лихих в Империи вояк из особой роты. По прямому поручению ее высочества и с полномочиями, которые позволяли говорить на равных даже с седоусыми, громогласными и орденоносными генералами из Совета безопасности. Официально — наблюдать и представлять волю будущей государыни на совещаниях в штабе.

Фактически же я командовал всем воинством — и гардемаринским, и гвардейским.

А возвращался в столицу вот так — без шума и чуть ли не тайком, без распоряжений и гербовых бумаг с печатями, получив лишь короткий телефонный звонок. Среди тихо постанывающих от тяжелых ранений бедолаг в трясущемся и пропахшем керосином и машинным маслом нутре транспортника, который наверняка был вдвое старше моего нынешнего тела.

Ни пояснений, ни… Вообще ничего — только распоряжение явиться как можно скорее.

Будто в ответ на мои невеселые мысли корпус самолета дернулся и натужно застонал. Моторы на крыльях взревели, и меня наклонило вперед, так, что ветхие кожаные ремни врезались в плечи — «Антонов» заходил на посадку.

И примерно через полторы минуты неуклюже ткнулся колесами в «бетонку» военного аэродрома и уже без особой спешки покатился к ангарам. Я не стал дожидаться, пока он остановится полностью — лязгнул защелкой на поясе, поднялся с сиденья и на прощание кивнул усталому фельдшеру. Ему, как и раненым, моя помощь — в качестве Одаренного, офицера и просто человека с парой крепких рук — пожалуй, более не требовалась.

Вопреки ожиданиям, никакого медицинского транспорта у ангаров не оказалось. Зато имелись два здоровенных джипа. Обычных, гражданских — но с черными военными номерами. У одного паслись трое крепких парней в полевой форме и с автоматами, у второго — смуглый горбоносый здоровяк с четырьмя звездочками на погонах и шевроном Преображенского полка.

Он-то и поприветствовал меня первым.

— Здравия желаю, ваше благородие. — Гвардеец вытянулся, лихо вскинул руку и коснулся кончиками пальцев кепки над виском. — Капитан Давид Геловани. Назначен организовать вашу поездку в Зимний.

Что-то мне сразу не понравилось. Машины, сопровождение… Вроде бы ничего необычного. Все было на своем месте и вполне соответствовало и регламенту, и моим собственным ожиданиям, однако я никак не мог отделаться от тоскливо-неприятного ощущения. То ли обиды, то ли… Разумеется, ее высочество не приехала бы встречать меня лично, да и у почтенных членов Совета наверняка имелись дела и поважнее, чем мотаться по городу.

И все же.

— Вольно, капитан… Да чего тут организовывать то? Я уж справлюсь как-нибудь. А вы бы лучше ребятам помогли. — Я кивнул в сторону самолета. — Там раненых восемнадцать человек. Есть тяжелые.

— Никак нет, ваше благородие. Не можем. — Сожаление в голосе Геловани прозвучало вполне искренне. — Сами понимаете — приказ.

— Да понимаю, понимаю… — Я махнул рукой. — Ладно, везите, чего уж там.

— Так точно. Только… ваше благородие, вы уж меня извините… Но я вынужден потребовать. — Геловани замялся и отступил на шаг, будто почему-то вдруг захотел оказаться от меня хоть немного дальше. И только потом развернулся ко второй машине и скомандовал: — Давайте сюда!

Дверца слева распахнулась, и с пассажирского сиденья выбрался высокий худой мужчина в очках и помятом пиджаке неопределенного цвета. Явно не военный — скорее инженер или кто-то из младших технических специалистов.

— Д-доброго дня, ваше благородие, — засуетился очкарик, на ходу запуская руку в небольшой чемоданчик. — Вот. Извольте, так сказать, примерить…

Тощие пальцы сжимали что-то вроде узкой блестящей ленты. Сначала мне показалось, что отечественные кулибины сумели каким-то образом сумели сделать металл цельным, но потом я все-таки сумел разглядеть, что полоска все же состоит из прямоугольных кусочков, соединенных друг с другом через крохотные подвижные сочленения. Латунь дополняли четыре небольших блока из пластика с тускло мигающими красным светодиодами. Странная игрушка выглядела довольно изящно, но на ощупь оказалась примерно вдвое тяжелее, чем я ожидал.

Будто внутри под блестящей поверхностью скрывался свинец или какая-то хитрая электроника… Или и то, и другое одновременно.

— И что это? — хмуро поинтересовался я. — И на какое, простите, место я это должен… примерить?

— Подавитель Дара. Модель пока еще экспериментальная. В ваших руках, можно сказать, единственный прототип. Но работает стабильно, — вместо очкарика снова заговорил Геловани. — Надевается на шею. Технические подробности пока засекречены, однако, насколько мне известно, магнитное поле практически полностью блокирует работу синапсов, которые обеспечивают…

— То есть, превращает Одаренного в самого обычного человека, — усмехнулся я. — И на каком основании вы решили, что я надену этот собачий ошейник?

Когда я тряхнул подавитель, едва слышно лязгнув металлом сочленений, очкарик дернулся, как от удара. То ли так сильно переживал за свой бесценный опытный образец, то ли испугался гнева советника, приближенного к будущей императрице.

— Личное распоряжение ее высочества. Вы уж нас простите, ваше благородие, служба такая. Раз велено — значит, надо исполнять.

Капитан старательно изображал обычного вояку — из простых, в меру ретивого и не слишком сообразительного. Хотя наверняка не являлся ни первым, ни вторым, ни третьим. Елизавета не отправила бы ко мне на встречу абы кого. И если уж Геловани получил от нее приказ напрямую… Да и заслужить к его неполным сорок капитанский чин в лейб-гвардии почти невозможно — не родившись в правильной семье. Дара я не почувствовал, но происхождения мой новый знакомый наверняка был вполне себе благородного.

— Вы же понимаете, что это по меньшей мере унизительно?

Я даже не повысил голос, но очкарик тут же снова затрясся, как осиновый лист. А видавшие виды вояки с автоматами отступили на пару шагов и принялись разглядывать носки собственных ботинок, будто на начищенной до блеска коже вдруг проступило что-то в высшей степени интересное. Некое подобие спокойствия сохранил только сам Геловани.

— Личное распоряжение ее высочества, — повторил он.

Будто заклинание, которое просто обязано было сломить мою волю и превратить в послушного болванчика, готового надеть на шею напичканный электроникой ошейник.

Не превратило.

— В Зимнем дворце усиленные меры безопасности, — неуверенно пробормотал Геловани, пятясь. — Все Одаренные должны…

— Носить единственный прототип? — усмехнулся я.

Написанный кем-то заранее сценарий не сработал, и бедняга отчаянно пытался импровизировать. Получалось так себе. Видимо, он и сам сообразил, что беседа свернула совсем не в то русло, и задергался, как уж на сковородке. Кто-то более толковый на его месте мог бы попытаться извиниться, переиграть весь расклад на ходу и не мытьем, так катаньем все-таки засунуть меня в один из джипов с черными номерами. И уже потом связаться с начальством для получения новых указаний. Или свести все в шутку… Или хотя бы потянуть время, в конце концов — выиграть пару минут, чтобы кто-то наверху успел сообразить, что план с ошейником годится задержать разве что клинического идиота.

Любой из этих вариантов вполне мог сработать. Главным образом потому, что я сам пока еще отчаянно надеялся, что все это просто досадное недоразумение, какая-то ошибка на уровне командования — местного, а не того, что получало указания напрямую от высших чинов. Что Елизавета никак не могла даже подумать заставить меня — верного слугу, защитника, спасителя и национального героя! — явиться к ней на аудиенцию в металлическом ошейнике. Что кто-то ослушался ее приказа. Или решил подстраховаться. Или имел ко мне какие-то личные счеты. Или…

Я надеялся. Даже когда увидел, как на крыше ангара примерно в полусотне метров отсюда шевельнулся силуэт и блеснуло на солнце стекло оптического прицела. Даже когда бойцы за широкой спиной Геловани хмуро переглянулись и принялись будто бы невзначай подтягивать автоматы на ремнях так, чтобы рукоятки со спусковыми крючками почти касались уже подрагивающих от нетерпения пальцев. Даже когда очкастый инженер тихо ойкнул и аккуратно, боком двинулся обратно к машине.

Но моим надеждам, конечно же, не суждено было сбыться.

— Надевайте немедленно! — рявкнул Геловани, шагнув вперед.

Не знаю, на что он рассчитывал. То ли убедить младшего по чину, внезапно заревев луженой командирской глоткой на весь аэродром, то ли действовать силой. Успеть не только выхватить металлический ошейник, но и напялить его на меня прежде, чем я среагирую на движение.

Не успел. С Одаренным на пару рангов ниже такое еще могло сработать, но для «двоек» и уж тем более «единиц» даже такие очевидные всем понятия, как скорость и время, обретают особый, новый смысл. На высших рангах родовой талант способен не только разогнать тело и разум до сверхчеловеческих пределов, но и на мгновение перекроить само бытие в угоду своему хозяину.

Я еще не успел дотянуться до заключенных под кожей Конструктов, а время уже замедлялось — пока не остановилось совсем. Грозный вопль Геловани рухнул на несколько октав и повис бесконечной басовитой нотой, за которой я ясно и отчетливо услышал, как вдалеке на крыше ангара неторопливо щелкает винтовочный затвор, досылая в ствол патрон. Бойцы за широкой спиной капитана застыли с оружием в руках — уже беспомощные, будто незадачливые мухи, прямо в полете угодившие в густую патоку.

Я отступил назад, одним движением разрывая так и оставшийся в моих руках ошейник подавителя. Латунная полоска распрямилась, со свистом рассекая воздух. Ничего похожего на заостренную кромку в конструкции не имелось, но на такой скорости это было уже неважно: электронная игрушка едва слышно лязгнула сочленениями, впилась в шею Геловани и, почти не встретив сопротивления, отделила голову несчастного капитана от туловища.

Его крик еще звенел в воздухе, а я уже разворачивался к следующей цели. Снайпер умер, наверняка даже не успев понять, что случилось: латунь снова сверкнула, отправляясь в полет и плавясь на ходу. Я не стал возиться с элементами, зато влил в ошейник столько энергии, что металлические детали и провода за считанные мгновения спеклись в один бесформенный кусок, оставляющий за собой ровный дымный след от горящего пластика. Раскаленная молния прошила и тонкую крышу ангара, и хрупкое человеческое тело насквозь.

Автоматчики прожили немногим дольше своего командира и товарища.

Особенных угрызений совести я не испытывал. Да, можно было выставить Щит, раскидать солдат Даром, стараясь не искалечить…

Но какого, собственно, черта? Не думаю, что до сведения капитана не довели, кого именно ему предстоит встречать. А еще…

А еще я изрядно сомневался, что приказ напялить на меня собачий ошейник отдала лично Елизавета. Как и в том, что она вообще что-то знает о странной «делегации» на аэродроме. Надень я подавитель — и черные автомобили отвезли бы меня куда угодно, только не на аудиенцию к в Зимний. Я пока еще не знал, кто стоит за всем этим, но уже было очевидно очевидно, что это враги.

А с врагами у меня разговор короткий.

Не успели стихнуть стоны умирающих, как над аэродромом взвыла сирена, и одновременно с ней послышался надсадный рев моторов. Я скривился, как будто съел лимон, и выругался.

Да, кажется, мне здесь не только подготовили встречу, но и приняли меры на тот случай, если я окажусь чересчур… несговорчивым. И, полагаю, на этот случай инструкции у бойцов были краткие и совершенно однозначные.

Непонятно одно: на что надеялись те, кто сейчас без сомнений и сожалений отправил на смерть гвардейцев и охрану аэродрома? На то, что солдатикам с огнестрелом удастся убить Одаренного второго, если уже не первого ранга? Или…

Или меня просто пытаются выставить спятившим кровожадным маньяком, которому без разницы, кого убивать?

Проклятье.

Ладно. Выяснять, что именно здесь происходит, будем потом. И для этого нужно отсюда убраться, и как можно скорее. Желательно, не оставив за собой гору трупов — хотя бы потому что, если я прав, то начав крошить всех налево и направо, я только подыграю неведомым постановщикам этого нелепого спектакля. А делать этого нельзя ни в коем случае. Это, конечно, усложняет задачу, но…

Решал я ребусы и посложнее. Решу и этот. Вот только действовать нужно побыстрее.

Глава 16

Выбросив из кабины внедорожника мертвого водителя, я запрыгнул на его место. Ключ оказался в замке. Один поворот — и не успевший остыть двигатель басовито заурчал. Захлопнув дверцу, я пристегнулся и сразу же выжал газ.

Машина бодро прыгнула вперед — и тут же вдалеке, причудливо вплетаясь в рык двигателя, застучал пулемет. Я поморщился. Выбраться отсюда, не превратив местность в лунный ландшафт, будет проблематично. Сейчас я уже жалел, что дал волю ярости и отправил на тот свет встречающую «делегацию». Если меня хотят подставить, изобразив кровожадным маньяком, окончательно свихнувшимся после ростовских событий, то я подыграл неизвестно «доброжелателям» на пять с плюсом.

И, пожалуй, не имеет значения, сравняю я сейчас с землей все вокруг, или нет — имеющихся трупов с лихвой хватит кадров ну пару-тройку выпусков новостей.

Но если в случае с Геловани и его свитой я хотя бы защищался от прямого нападения, то превратить в дымящиеся руины весь военный аэродром — это…

Это другое. Так что придется импровизировать.

Я крутанул руль и отправил машину в занос, разворачиваясь капотом к воротам, ведущим с полосы к административным зданиям. Искать, есть ли отсюда отдельный выезд, времени не было.

А за оградой — чистое поле. Машина, может, и пройдет по бездорожью, но скорость упадет примерно втрое, и черный силуэт джипа станет отличной мишенью для всего, что стреляет. То, что в небе до сих пор нет боевых вертолетов, еще не значит, что они не появятся через минуту.

А ронять на землю боевое звено мне совсем не хотелось.

Колеса визжали по бетонке, машина тряслась и подпрыгивала на швах полосы, но я не сбрасывал газ. Вокруг выли сирены, автоматные очереди со всех сторон вплетались в рев мотора, а в корпус со стуком вгрызались пули. Зеркало на двери справа разлетелось в крошево, а где-то позади грохнул выстрел — кажется, из гранатомета. Все вокруг всколыхнулось от взрыва, и в салон через полуопущенное стекло хлестнуло жаром.

Я вдавил педаль сильнее. Главное, чтоб по движку не попали…

Справа — резервный ангар, оттуда высыпали фигуры с автоматами, пятеро… Семеро. Бойцы тут же открыли огонь. Я оторвал одну руку от руля, выставляя Щит — и пули завизжали по полосе, оставляя борозды и сверкающие рикошеты. Машина юзом вошла в поворот, проскочила между грузовиком и штабным КАМАЗом и, разогнавшись, выскочила обратно на прямую.

Впереди были ворота.

Низкие, железные и, конечно же запертые. По обе стороны — караульные вышки. На одной уже копошились несколько фигур, на другой — блеснул вороненый ствол пулемета. Я выругался сквозь зубы, собрал в ладони энергию Дара и выпустил его наружу. Свечка вспыхнула в небе и прошла перед вышкой, поднимая в воздух тучу пыли и осколков с бетонной крошкой, сбивая бойцам прицел.

— Разойдись, черт вас подери… — прорычал я.

Машина неслась к воротам, как снаряд. Выбить их на ходу не выйдет — это не жесть, металл толстый.

Ладно.

Ухнувший в воздухе Молот снес левую створку, и я бросил машину в проем. Прошел буквально на грани — остатки правого зеркала как ножом срезало. Я крутанул руль, выравниваясь — и за спиной тут же полыхнуло запоздалым взрывом.

Хорошо хоть технику подтянуть не успели. Ну, все. Теперь пора прощаться.

Утопив педаль акселератора, я устремился к выезду. Разгоняться толком было негде — мешали ангары, аэродромная техника и разбросанные то тут, то там контейнеры. Где-то за спиной снова затрещал автомат — короткая очередь, сразу за ней вторая, третья… Пули ударили в правый борт, оставляя дыры и сгрызая остатки стекол. Я дернул руль, ушел влево, и, не сбавляя скорости, врезал по тормозам, описывая дугу вокруг штабного здания.

Из-за угла выскочила пара бойцов — один уже прицеливался, второй пытался достать гранату. Я активировал Звездочки. Рой тонких, горячих снарядов полоснул по воздуху, не задевая людей, и впился в асфальт прямо перед ними. Стрелки, не ожидавшие ничего подобного, бросились в стороны. Граната покатилась прямо под колеса, но не взорвалась — то ли чека не была выдернута, то ли мне просто не повезло. В очредной раз.

— Да не стреляйте по мне, идиоты! — зарычал я, не надеясь, что кто-то услышит.

Да и какой смысл? Наверняка инструкции бойцам выдали самые что ни на есть однозначные.

По машине открыли огонь снова, на этот раз — из угла между контейнерами. Я отозвался Молотом: короткий выброс энергии — и ближайший ящик весом в несколько тонн отлетел в сторону, как пробка из бутылки шампанского, заодно расшвыривая стрелков. Один вскрикнул — живой, слава богу. Второго я не видел — и о его судьбе предпочел даже не думать.

Еще поворот. Узкий проезд между ангарами. Газ в пол, руль влево — и внедорожник, рыча, едва не на двух колесах, вписался в поворот. Слева — пожарная цистерна, справа — штабной УАЗик. Стрелков не видно. Отлично.

Над кабиной снова что-то щелкнуло. Я успел только вздохнуть, когда стекло на лобовом треснуло в паутину — снайпер. Второй выстрел снес зеркало, швырнув мне в лицо пригоршню осколков. Я дернулся в сторону и плюнул в воздух Щитом, развернув его наклонно вверх и отсекая сектор стрельбы.

— Предупреждал ведь… — пробормотал я, не сдержавшись. — Не трогайте меня. Зачем вы, идиоты…

Следующий поворот — уже к боковому выезду. Туда, где главные ворота, а рядом — будка охраны. Два солдата с винтовками уже бежали из караулки. Я рванул к ним, не сбавляя хода и одновременно активируя Свечку.

Вспышка — и в десятке метров перед капотом с неба рухнул столб пламени. Асфальт оплавился, солдаты отлетели, но, похоже, остались живы. Главное — ворота. Те распахнулись сами, то ли от ударной волны, то ли от удара по автоматике. Неважно. Главное — результат.

Я выскочил за пределы аэродрома, чуть не завалив машину в кювет. За спиной заголосила сигнализация, снова завыла сирена, и кто-то открыл огонь с башни слева. Я вдавил педаль газа в пол и, резко вильнув, выскочил старую грунтовку, ведущую к трассе.

Позади меня что-то грохнуло. Промазали. Или наоборот — попали, но не туда. Впрочем, если сейчас за мной выпустят бронетехнику — будет весело. В плохом смысле.

— Живым не возьмете, ублюдки, — прошептал я, сам не заметив, как улыбнулся.

Боковой заезд, еще один поворот — на этот раз почти в шпильку, как на горном серпантине. Машину начало уводить, но я подыграл рулем, поддал тормозами — и внедорожник, с визгом резины скользнув по щебню, снова встал на траекторию.

Впереди показался шлагбаум. За ним стоял новенький джип с людьми — явно не из состава охраны аэродрома. Скорее всего, вторая часть встречающей делегации. И на этот раз среди них явно были Одаренные, хотя бы один. Фигура в черном выступила вперед, разведя руки в стороны — и вряд ли для того, чтобы обнять меня на полном ходу. Худощавый мужчина в штатском заряжал элемент.

Слишком поздно.

Я утопил газ до упора, поднял перед собой Щит и пронесся сквозь шлагбаум, вывернув его с корнем. Машина вильнула, дернулась, но выстояла. В единственное уцелевшее заднего вида я увидел, как разлетевшиеся во все стороны человеческие фигурки вяло барахтаются на земле.

Кажется, все живы, но сейчас им явно не до погони, и это главное.

Дорога сделала поворот, скрывая от меня аэродром, впереди показался съезд на трассу, и я позволил себе выдохнуть. Ушел. Ушел, оставив за спиной десятки тел, дымящийся асфальт и пару сгоревших машин. Но, клянусь Империей, я сделал все, чтобы никого не убить.

Почти никого.

Проклятье.

Я снова овернул направо, вливаясь в редкое загородное движение. Снаружи машина навреняка напоминала решето, но водителей вокруг это, похоже, ничуть не смущало. Неспешно прокатив километра полтора по трассе, я вслушивался, пытаясь уловить вдалеке за спиной грозный вой сирен. И лишь через пару минут все-таки позволил себе расслабиться: меня либо потеряли, либо пока решили не доигрывать эту партию до конца.

Что ж, значит, следующий ход — за мной.

* * *

Телефон ожил не сразу. Я даже успел негромко выругаться и начать прокручивать в голове альтернативные способы связаться с теми, кому я пока еще мог доверять. Но все-таки повезло: динамик едва слышно пискнул, экран зажегся, и на нем появился пиксельный логотип. Древняя техника не подвела.

Номеров в телефонной книге было всего ничего, и я начал с того, кто, собственно, и вручил мне кнопочное средство экстренной связи. Архаичное и маломощное, зато способное подцепиться к любой сети. И защищенное от прослушивания тройной системой шифрования, вскрыть которую не смогу бы ни человек, ни даже самый мощный из современных компьютеров.

Во всяком случае, мне так сказали.

Наверное, не зря: динамик едва слышно потрескивал после каждого гудка. Устройство само выдавало помехи, накручивая на обычный сигнал какие-то дополнительные… штуковины. Я даже не пытался вникать в технические подробности — вполне хватало гарантий, что если мне придется звонить с этого антиквариата, разговор не услышит никто.

Кроме полудюжины номеров в адресной книге.

— С… слушаю.

Знакомый голос звучал робко и как-то неуверенно. Впрочем, неудивительно: вызов с этого номера сам по себе означал, что ситуация… Нет, даже не критическая, а куда хуже — раз этак в десять.

Причем для всех.

— Ну, здравствуй, родное сердце. — Я откинулся на спинку сиденья. — Как ты понимаешь, Антоша, плохи наши дела.

— Еще как плохи, ваша светлость, — тоскливо отозвался Корф. — Тут чуть ли не с самого твоего отлета веселье началось.

Значит, сразу после того, как мой транспортник поднялся в воздух… Для всего мира я исчез на долгих шесть с половиной часов, и кому-то их хватило, чтобы…

Чтобы — что?

— Рассказывай, — вздохнул я. — Точнее, докладывай. С самого начала, обстоятельно и без спешки. Торопиться нам, как ты понимаешь, уже некуда.

— Тебя взяли? Прямо с самолета?.. — Голос в динамике едва заметно дрогнул. — Или… попытались взять?

Умница Корф, конечно же, смекнул сразу. И куда раньше остальных догадался, что экстренный вызов в столицу по определению не может означать ничего хорошего. Однако масштабы бедствия мы оба, похоже, недооценили.

— Попытались. — Я зачем-то закивал, хоть собеседник и не мог меня видеть. — Прямо с самолета. Больше пытаться не будут… А у тебя что?

— Да ж… Плохо у меня, в общем. — Корф засопел. — За нами пришли сразу, как ты улетел. Камбулата арестовали — вместе с отцом и дедом. Остальные тут же навели шороху — в итоге закрыли еще семь человек.

— Кто закрыл? — на всякий случай уточнил я. — Гвардейцы? Или?..

— Офицеры. Генералы, полковники… Из самой столицы еще утром прилетели — от орденов, небось, в глазах рябило, — отозвался Корф. — Трое из Совета, а с ними особо не поспоришь.

— Ага. — Я мысленно добавил в кое-как сложившуюся в голове мозаику еще пару деталек. — А Гагарин что сказал?

— А Гагарину не до этого. Его вместо тебя боевыми частями командовать поставили. А там еще работы на месяц.

Все, как я и ожидал. Четко по сценарию: меня убирают со сцены, попутно арестовывая ближайших сподвижников и товарищей. С Камбулатом и его родней, конечно, вышло грубовато — слишком много шума. Но все же не настолько, чтобы у принявшего командование где-то под Армавиром младшего Гагарина появился повод развернуть особую роту и гвардейские полки обратно на Ростов.

Тем более — рискуя очередным званием, парой-тройкой орденов и репутацией фамилии. Тем более — против своих… Корф был прав — работы на юге хватало, и давить остатки наемников и дезертиров, удравших от покойного Морозова, следовало до конца, еще месяц или даже два.

Да и кто я, в конце концов, такой? Выскочка, какой-то пацан, в неполные девятнадцать получивший полномочия, о которых капитану особой роты можно было только мечтать. Стоит ли удивляться, что младший Гагарин не слишком-то озаботился моей нелегкой судьбой, да еще и после назначения на должность?

А старший… Старший всегда был себе на уме. И даже если не решил, что восставшему из небытия Серому Генералу пока исчезнуть и освободить место кадрам помоложе — на связь пока не выходил.

Выжидал. Уж что-что, а это он умел, как никто другой.

— Ясно. А что с Маркизом? — Мне почему-то захотелось назвать Жана-Франсуа нашим старым позывным, а не по имени. — Тоже арестовали?

— Никак нет. Он же подданный Третьей Республики. — В голосе Корфа на мгновение прорезалось вполне искреннее веселье. — А теперь еще и дипломатическая неприкосновенность. Его попробуй тронь.

— Предложили вернуться в посольство в столице? — Я предположил самое очевидное. — То есть, настоятельно рекомендовали?

— Рекомендовали, — усмехнулся Корф. — А он, ясное дело, никуда не поехал. Теперь вот носится тут, звонит кому-то. Суеты навел, конечно, но пока без толку.

— Тут — это где?.. — Я на мгновение задумался, отлавливая мысль, которая не давала мне покоя чуть ли не с самого начала разговора. — Слушай, родное сердце, а ты сам где? Тебя вообще как не приняли?

— А я это… Ну, меня в штабе и не было тогда, — вдруг засмущался Корф. — Удрал… В бургерную. Возвращаюсь обратно, а там эти, которые в звездах и орденах, уже Камбулата ведут — с вещами на выход. Ну, я и дал по тапкам.

Судя по голосу, его благородие барон отчаянно корил себя — то ли за непредусмотрительность, то ли за трусость, которая помешала выручить товарища. Будто дурацкая попытка отбыть Камбулата у высокоранговых офицеров из Совета могла бы увенчаться чем-то кроме…

Кроме того, что у меня осталось бы еще на одного верного друга меньше.

— Все ты правильно сделал, — неторопливо проговорил я, чеканя каждое слово. И уже с улыбкой добавил: — Ваше обжорство, господин барон, еще сослужит Отечеству. А пока — будьте осторожны… В Питер добраться сможешь? Так, чтобы не взяли на дороге.

— Да смогу, куда денусь, — вздохнул Корф. — На вокзале с проводником договорюсь, чтобы без документов пустил… А ты сам что собираешься делать?

— Да что тут сделаешь?.. Личной жизнью займусь, — усмехнулся я. — Сейчас как раз самое время.

Глава 17

Время упрямо тянулось. Минутная стрелка на древних часах, висевших на стене, будто прилипла к месту и никак не хотела двигаться с места. Скучающий бармен за стойкой тоже замер, сонно прикрыв глаза и если бы не телевизор, который транслировал футбольный матч без звука, но на нормальной скорости, я бы, пожалуй, подумал, что снова пережигаю энергию Дара, чтобы превратить короткие мгновения в бесконечность.

От которой, впрочем, не было бы никакого толку: на этот раз вместо схватки, где все порой решают доли секунды, мне досталось ожидание. Томительное, тоскливое, но все же горячее, и оттого еще более невыносимое. Я годами… нет, пожалуй, даже десятилетиями взращивал в себе умение не суетиться, однако теперь оно почему-то решило меня подвести. И я попеременно пялился то на часы на стене, то в собственный телефон — кнопочный, конечно же, а не современный, по сигналу которого меня — теоретически — могли отыскать.

Цифры на экране все так же не спешили меняться, отсчитывая минуты бессовестно-неторопливо. И я сидел, будто на иголках, хоть та, кого я так отчаянно ждал, не имела привычки опаздывать.

Не опоздала и теперь: длинная стрелка часов догнала короткую, телефон выдал ровно двенадцать ноль-ноль, дверь в другом конце зала скрипнула, застучали каблучки, и в мою сторону устремилась хрупкая рыжеволосая фигурка в джинсовой курточке с закатанными по локоть рукавами.

— П-привет!

Больше Алена ничего не сказала. А я не успел ответить — она тут же упала на диван рядом и стиснула меня с такой силой, что Конструкты под кожей возмущенно завибрировали, готовясь — в случае чего — подлечить сломанные ребра. Бармен деликатно отвернулся, сообразив, что в ближайшие минут пять-десять мы точно ничего не закажем, а до этого неторопливое время теперь и вовсе застыло, подарив нам крохотную вечность.

Алена явно была готова сидеть так сколько угодно. Да и я, пожалуй, тоже — просто не мог позволить себе подобную роскошь. Когда тебя по всему городу ищет полиция, гвардия, спецслужбы, Совет имперской безопасности и еще бог знает кто — поневоле начинаешь суетиться.

— Ты как? — Я осторожно погладил чуть подрагивающие плечи. — Эй… Я тоже соскучился.

— А я чуть с ума не сошла. — Алена всхлипнула и вытерла рукавом выступившие слезы. — Каждый день сидела и ждала от тебя сообщений.

— Ну… А я каждый день и писал, — улыбнулся я. — Иногда даже по несколько раз.

— Мало! — буркнула Алена. — Только успокоишься — и снова мысли всякие лезут… Как там мой Вовка?

— В порядке твой Вовка. — Я легонько коснулся губами мокрой щеки. — Убить меня не так уж и просто.

— Я знаю… Но ты же все равно не бессмертный. — Алена явно через силу заставила себя улыбнуться. — Надолго в Питер?

— А вот это как пойдет, — вздохнул я. — Череда странных событий… В общем, продолжается.

На лице Алены на мгновение мелькнуло непонимание, но соображала она быстро — чуть ли не сразу принялась хмуриться, прокручивая в голове все возможные сценарии и заодно выбирая из них наиболее вероятный. Разумеется, я не стал объяснять ничего по телефону, но дочери одного из самых влиятельных аристократов Империи наверняка и так было известно куда больше, чем простым смертным.

— Значит, отец не ошибся, — задумчиво проговорила она. — Неужели ее высочество действительно?..

— Ты сказала? — дернулся я. — В смысле — сказала ему, куда идешь?

— Ты что — мне не веришь? — В голосе Алены послышалась обида. — Не веришь, да⁈

— Тебе — верю. — Я чуть втянул голову в плечи, изображая всю глубину осознания собственной вины. — Но это не значит, что за тобой не следили. Я бы, к примеру, следил. И прослушивал телефон. И вообще.

— Я осторожно. Честно-пречестно. — Алена закинула руки мне за шею. — Прокатилась на метро, потом на троллейбусе и даже прошлась пешком. Целых две остановки!

Учить конспирации ее явно было ни к чему — после фальшивой кражи Елизаветы из-под венца Алена смогла провести самых матерых столичных сыскарей. Вычислить по телефонному разговору место нашей встречи — крохотный спортивный бар на юге города, куда мы ненароком забрели еще весной — не смог бы никто. Слежки скорее всего не было, но…

Но что-то определенно пошло не так. Мы сидели и обнимались, как и положено юным пылким возлюбленным, Алена не сводила с меня глаз, и все же явно чувствовала себя… Нет, не то чтобы неловко и неуютно — однако все равно выглядела так, будто отчаянно хочет сказать мне что-то — и через силу молчит.

— Да говори уже, — усмехнулся я. — Что у тебя стряслось?

Алена нахмурилась и на мгновение отвела взгляд. Но если где-то внутри ее прелестной рыжей головушки и происходила борьба чего-то с чем-то — продолжалась она крайне недолго. Горячее тело прижалось ко мне еще крепче, а в серьезных зеленых глазах за стеклами очков сверкнула решимость.

— Мне все равно, кто ты такой, — проговорила Алена. Отрывисто и четко, чуть ли не по слогам. — Я с тобой, что бы ни случилось. И кто бы что ни говорил.

А вот это уже не про мои злоключения… И не про то, что меня запросто могли в очередной раз объявить террористом, изменником и еще черт знает кем. А если учесть, что тайна личности прапорщика Владимира Острогорского в последнее время не такая уж и тайна…

Как говорится — сложите два плюс два.

— Отец рассказал? — тихо спросил я.

— Ага. Я почему-то сразу поверила. Сразу. — Алена нервно хихикнула. — А потом поняла, что мне наплевать, что… Ну…

— Что у нас с тобой разница в возрасте? — улыбнулся я. — И чуть побольше, чем ты думала?

— И что? Мне вообще-то всегда нравились мальчики постарше. — Алена неуклюже поцеловала меня куда-то в уголок губ. — А еще я в восемь лет сказала, что выйду замуж за Серого Генерала. Так что теперь, ваша светлость, вы просто обязаны…

— Ну, начнем с того, что пока я никакая не светлость. — Я пожал плечами. — А самый обычный гардемаринский прапорщик. А значит, ваш почтенный батюшка вполне может возражать против подобного мезальянса.

— Ой, да кто его будет спрашивать? — Алена снова повисла у меня на шее. — Говорю же, я уже решила — я с тобой!

— Ну, значит и я с тобой… Видимо. — Я чуть отстранился, задумываясь. — Как ты понимаешь, в ближайшее время мне уж точно будет не до амурных дел.

— Понимаю. Но я вот тут подумала… А тебе не хотелось бросить все? Просто исчезнуть. — Алена положила голову на плечо и мечтательно зашептала. — Сменить документы и удрать куда-нибудь во Францию… Или в Америку. Вдвоем, только ты и я. Без всех этих интриг, войны, дворцовых переворотов, наследников…

— Снять квартиру, устроиться на обычную человеческую работу? — усмехнулся я.

— Это еще зачем? — с наигранным удивлением спросила Алена. — Я вообще-то довольно богатая девушка. Так что снимем целую виллу… Где-нибудь на берегу Лазурного берега. Или Каталонии. Или в Тоскане. Или в Бадене, если ты не любишь жару. Будем сидеть по вечерам на балконе в плетеных креслах и пить шампанское.

На этот раз я ответил не сразу. И вовсе не оттого, что наспех нарисованная Аленой картина жизни без заговоров и ежедневного риска свернуть шею выглядела такой уж манящей.

Нет, дело было в моих собственных мыслях. Если раньше и Империи, и лично наследнице рода Романовых угрожали враги — Распутины, Мещерский, младший Морозов или иберийцы, то теперь все как будто стихло. Мятежный князек погиб от моей руки, наемники удрали за границу, а его местные прихлебатели стремительно разъезжались по тюрьмам и каторгам.

Армия закалена в междоусобных боях, оборонные предприятия работают, как часы. Вся нация готова сплотиться вокруг будущей государыни. Альфонсо еще нескоро рискнет снова протянуть к России свои скользкие щупальца, и даже старший Морозов, наконец, успокоился и присягнул на верность будущей императрице. Елизавета готовится к коронации и единственным человеком, который еще омрачает ее почти уже безоблачное существование…

Стал я. Гардемаринский прапорщик Владимир Острогорский. Он же — восставший из небытия в новом юном теле светлейший князь Градов, прозванный Серым Генералом. Слишком амбициозный, слишком влиятельный, слишком много сделавший, чтобы наконец навести в стране порядок. Слишком сильно любимый и особой ротой, и гвардейскими полками, и рядовыми гражданами. Слишком…

Слишком много «слишком».

Вполне достаточно, чтобы заставить Елизавету усомниться. Особенно теперь, когда кто-то не только потрудился выдать ей мою тайну, но и вывернул все себе на пользу, разом превратив вчерашнего героя и защитника в коварного обманщика — а то вовсе в очередного претендента на российский престол.

Проклятье! А нужно ли мне вообще все это разгребать? Ведь если я просто исчезну, то все… Все закончится само по себе. Елизавета наденет корону, младший Гагарин получит очередной чин и должность в министерстве, да и остальные мои товарищи сделают блестящую карьеру. Старик Морозов тихо и мирно досидит оставшиеся до почетной пенсии годы на своем месте.

А героического прапорщика Острогорского, пожалуй, объявят пропавшим без вести. Может, через пять-десять лет даже снимут пару фильмов. И окончательно отправят туда же, куда в далеком две тысячи пятом ушел его тезка — Владимир Федорович Градов.

В историю.

И все. Больше никаких смертей, никаких драк, никаких жертв и сомнительных решений. Никакой серой морали… Вообще ничего. Я просто уйду — и вряд ли мои поиски продлятся так уж долго. Империя, наконец, получит долгожданный покой, а я — примерно сотню лет жизни где-то… там. Если повезет — с женщиной, которая готова ради меня отказаться от привычной жизни, княжеского титула и даже семьи.

Отличный сценарий.

Но — нет.

— На балконе в плетеных креслах? — с улыбкой повторил я. — А знаешь, еще немного — и я бы, пожалуй, согласился.

— Так соглашайся, — промурлыкала Алена. — Документы нам сделают хоть сегодня.

— Не сомневаюсь… Думаешь, во мне говорит одно лишь упрямство? — буркнул я. И тут же сам принялся отвечать на собственный вопрос. — Поверь, радость моя, как раз его-то уже почти не осталось. Зато пока еще есть здравый смысл. И он подсказывает, что без моего непосредственного участия все очень быстро покатиться к чертям собачьим. Точно так же, как и десять лет назад.

Покойный император был не самым выдающимся политиком. Не самым хорошим человеком и совсем уж никудышным братом — раз уж даже не подумал вытащить меня с того света сразу, а не спустя десять с лишним лет.

Но идиотом он все-таки не был. И, если разобраться, справлялся не так уж и паршиво… Уж точно получше, чем справится девчонка семнадцати лет от роду, которую непременно начнут обхаживать все, кому не лень.

А значит, балкон, плетеные кресла и шампанское все-таки придется отложить на потом.

— Может быть… Или нет. Хотя — какая разница? Я знала, что ты так ответишь. — Алена покосилась на дверь. — И поэтому все-таки пришла не одна.

Глава 18

Алена бросила быстрый взгляд в сторону входа, и я почувствовал, как она напряглась — словно кто-то невидимый потянул за ниточку. Я не стал даже оборачиваться — уже и так знал, кто вошел.

Шаги были неспешные, твердые, буквально исполненные той самой неизбывной уверенности, которую не купишь ни за деньги, ни за регалии. Шаги человека, который никогда не сомневается, что ему найдется место у любого стола и неважно, кто за ним сидит.

— Доброго дня, господин прапорщик, — произнес голос за спиной.

Я поднял взгляд на Алену. Она виновато опустила глаза.

— Я же просил… — начал я.

Но тут же осекся. Какая, в сущности, разница? Выказывать недовольство в любом случае уже слишком поздно.

Старший Гагарин уселся напротив — не спрашивая, не ожидая приглашения. Просто отодвинул стул, опустил локти на столешницу и лениво повернул голову в сторону стойки.

Бармен, до того безмолвно пялившийся в экран, тут же подобрался. И исчез, буквально испарился, чтобы уже через мгновение возникнуть рядом с нашим столиком, со всей готовностью выдрессированого лакея.

Хотя в этом баре, если мне не изменяла память, заказ полагалось делать у стойки.

— Три кофе, любезный, — тихо произнес Гагарин. — Эспрессо. И прошу вас, побыстрее. Мы спешим.

Бармен сглотнул и с благоговейным «сию секунду» метнулся обратно, по пути сбив со стойки бокал. Не остановился, не извинился — будто испугался, что если промедлит хоть на мгновение, вместо кофе сварят и подадут его самого. Вряд ли парень мог почувствовать, что к нему на огонек заглянул Одаренный аристократ, и уж тем более не знал Гагарина в лицо, однако соображал, похоже, неплохо. И сразу смекнул, что этого невысокого и скромно одетого старика лучше не разочаровывать.

— Как всегда — совсем не привлекаем внимания, — фыркнул я. — Надо было с кортежем приехать. На машинах с дипломатическими номерами.

— Пафос для дураков. — Гагарин пожал плечами. — Я, в отличие от некоторых, не театрал. И за мной наверняка никто не следил. А вот за Аленой, кстати, вполне могли.

Старик смерил дочь коротким взглядом. Та выпрямилась, будто проглотила линейку, но все же попыталась напустить на себя беззаботный вид.

— Я… осторожно, — пробормотала она.

— Верю. Но быть осторожной — это одно. А вот не подставлять тех, кто тебе дорог, — совсем другое.

Гагарин перевёл взгляд на меня. И в этом взгляде было все — усталость, упрек, тревога и нечто большее. ТО, что старшие порой говорят младшим, когда те уже почти взрослые, но все еще слишком молоды, чтобы понимать, насколько сложен и хрупок этот мир.

— Итак, ты снова в бегах, — бросил Гагарин, не дожидаясь ни кофе, ни светской паузы. — Что на этот раз натворил?

— Без понятия, — отозвался я, глядя на него поверх кружки. — Меня либо решили подставить, либо убить. Либо, как обычно бывает в таких случаях, их вполне устроит любой вариант.

— И кто же? — Гагарин покосился в сторону стойки и на всякий случай продолжил чуть тише. — Ты уже знаешь, что на этот раз точит на тебя зуб?

— Могу только догадываться, — вздохнул я. — Но они действуют от лица ее высочества Елизаветы Александровны. Я сомневаюсь, что она действительно могла отдать приказ меня задержать, но…

— Боюсь, что могла. Ты… — Гагарин на мгновение перевел взгляд на Алену, поморщился, как от зубной боли, но все-таки продолжил: настоящий ты — Романов. Только по матери, однако этого достаточно, чтобы стоять в списке наследников выше дочери покойного императора. И раз уж ваша светлость имели глупость до сих пор не сказать племяннице, кто ты есть на самом деле… Как ни прискорбно, должен сказать, что я ничуть не удивлен, — вздохнул Гагарин. — Готов поставить все свои капиталы, что старик Морозов уже успел шепнуть Елизавете, что, Серый Генерал вернулся с того света и теперь сам метит на трон. И теперь, когда за тобой армия, прошедшая ад под Ростовом, особая рота, половина Совета и еще куча народа — согласись, это звучит вполне убедительно.

Я откинулся на спинку стула и сцепил пальцы в замок. Больше всего на свете мне бы хотелось возразить Гагарину, но он, похоже, не ошибся. Я снова наступил на те же грабли, что и в прошлый раз: доверился родной крови, которая меня подвела.

Елизавета, похоже, действительно решила прислушаться к Морозову. А тот, разумеется, уже вовсю вел свою игру, наплевав на все наши договоренности. Впрочем, после того, как я без суда и следствия казнил его сына, этого вполне следовало ожидать.

Логично. Предсказуемо. И печально.

— И что делать? — испуганно спросила Алена, до этого сидевшая тише воды, ниже травы.

Гагарин помолчал, дождался, когда снова появившийся бармен поставит на стол кофе и удалится, и проговорил.

— Осмелюсь предположить, что это и не самый плохой вариант. Заявиться в какую-нибудь телестудию, потребовать интервью, публично раскрыться и заявить свои претензии на трон… Кстати, вполне законные. — Гагарин улыбнулся одними уголками рта. — Народу понравится: национальный герой, вернувшийся с того света и снова прошедший путь от курсанта-моряка до гардемарина, чтобы навести в стране порядок… Любой телевизионщик удавится за такую сенсацию.

— Не смешно, — буркнул я. — Я не пойду против своих!.

— Поэтому и не предлагаю. Просто озвучил возможность. Надо сказать — весьма заманчивую. — Гагарин сделал глоток кофе. — Но хочу, чтобы ты знал: я все равно с тобой. В любом из вариантов.

— С чего бы вдруг?

— С того же, что и раньше. Потому что если ты не возьмешься за дело — Морозов все устроит по-своему и отправит страну под откос. Или хотя бы попытается. — Гагаринна мгновение смолк, глядя в стремительно пустеющую чашку, и закончил: — А это значит — снова репрессии, чистки все тому подобное. Если старик сумеет занять твое места у трона будущей императрицы, убрать его будет почти невозможно. А еще одной революции эта страна не вынесет.

— Понимаю, — кивнул я. — Полагаю, поэтому мы и сидим тут, а не пьем шампанское где-нибудь в Тоскане или Баден-Бадене.

Я поймал на себе быстрый взгляд Алены. Кажется, она была очень не против этого варианта. Но сказать так ничего и не успела: колокольчик над дверью снова ожил, и по слегка изменившемуся лицу Гагарина я понял, что этот звон не сулит нам ничего хорошего.

— Впрочем, кажется, долго думать не придется, — хмыкнул он, — Тут по вашу душу снова пожаловали, господин прапорщик.

Чтобы понять, насколько все плохо, мне даже не пришлось оборачиваться. Тех, кто сейчас спускался от двери к барной стойке по коротенькой лестнице, я видел, хоть и сидел ко входу боком, повернувшись к Гагарину.

Видел, конечно же, не глазами.

Одаренные. Четверо. Один — похоже, самый молодой — крепкая «тройка» с неплохими шансами выйти на следующий ранг в течение нескольких лет. Пара «двоек». Послабее меня, пожалуй, зато с боевой специализацией и увешанные оборонительным Конструктами, как новогодние елки.

И четвертый. Его уровень я бы определять уже не взялся — хотя бы потому, что всех Одаренных выше второй категории традиционно записывали в одну-единственную первую, напрочь игнорируя такие нюансы как возраст, потенциал синапсов и… скажем так фантазию, без которой работать энергией Дара в полную силу почти невозможно.

И опыт. А уж его-то у старшего в группе незваных гостей было даже чуть больше, чем предостаточно. И именно его-то и следовало опасаться в первую очередь. Конечно же, если не рассчитывать на исчезающе-малую вероятность, что четверо Одаренных аристократов решили наведаться в не самый крутой и популярный бар исключительно от нечего делать, просто пропустить по кружечке после прогулки по югу города.

Приближаясь снаружи по улице, они, конечно же, изо всех сил скрывали Дар, но теперь спустили его мощь с привязи, и она заструилась по небольшому помещению эхом от пульсации заряженных и готовых к бою атакующих элементов, которым не было названия. Настолько могучая, густая и плотная сила, что ее почувствовали даже простые смертные. Немногочисленные посетители тут же закопошились. Плечистый здоровяк в клетчатой рубашке, сидевший у окна, поднялся и, бросив на стол сложенную вдвое купюру, двинулся вдоль стенки к выходу. Две девушки напротив тут же прекратили щебетать и вжались спинами в диван, понемногу сползая вниз. Не остался равнодушным даже бармен. Когда я обернулся, он уже скрылся на кухне, оставив на стойке под краном налитую примерно до середины пивную кружку.

Похоже, обслуживать новых гостей в этом заведении явно не собирались.

Одаренные и сами не спешили здороваться, так что у меня было достаточно времени рассмотреть их как следует. Первым вниз спустился самый младший из них, третьего ранга. Невысокий мужчина в джинсовой куртке. Лет тридцати с небольшим на вид, но уже успевший обзавестись изрядными залысинами. Его я, если память не изменяла, видел впервые.

А вот двух других, постарше, узнал сразу, хоть их превосходительства, разумеется, не потрудились облачиться в парадные мундиры с орденами. Один из руководства Министерства обороны, второй — флотский вице-адмирал, с которым мы в свое время учились в Корпусе — только он на три курса младше. Десять лет назад оба имели весьма скромные перспективы когда-либо войти в Совет имперской безопасности, однако при Морозове, похоже, преуспели.

Судя по тому, насколько старательно бедняги отводили глаза, они не только были в курсе, на кого именно пришли охотиться, но и явно не испытывали по этому поводу особого восторга.

Однако отказаться не могли. И дело наверняка было не в долге или служебном рвении, а в личных обязательствах перед нынешним главой Совета. Наверняка именно Морозову все трое младших Одаренных и были обязаны своим стремительным возвышением.

В отличие от четвертого, который в свое время служил еще мне… то есть, покойному императору Александру.

Я не сразу узнал Книппера. Когда мы виделись в последний раз, старик закрывал нас с Елизаветой от вспышки, в одно мгновение превратившей в руины центральный корпус Воронцовского дворца. Я своими глазами аидел, как его Щит лопается, сминаемый запредельный мощью, а тело тает в огне, как свечка.

Обычный человек — да и, пожалуй, большинство Одаренных аристократов — после такого просто перестали бы существовать, превратившись в горстку пепла или что-то куда менее приятное глазу. Книппер выжил — и не только выжил, но и, похоже, каким-то чудом сумел сохранить полный… почти полный набор конечностей.

Левая рука выглядела совершенно обычно, однако вместо правой из рукава старого пиджака, с которым Книппер не расставался, сколько я себя помнил, торчала какая-то железка. Хромированные пальцы с блестящими кругляшами суставов не только повторяли форму человеческой кисти, но и, похоже, обладали полноценным функционалом. Никаких композитов, пластика или хитрой электроники — только честная крепкая сталь и энергия Дара. Конструкты, оплетавшие механическую конечность, почувствовал бы даже слепой.

Изуродованный старик с железной рукой теперь больше походил на робота-убийцу из старого американского фильма. Правда, тот прятал металл под в меру привлекательной физиономией голливудского актера, а лицо Книппера выглядело сплошным зажившим ожогом. Один глаз закрывала черная повязка, а над вторым не осталось брови. Волосы уцелели только справа — уродливый седой клок над виском, который на любом другом, пожалуй, казался смешным.

Глядя на Книппера смеяться не хотелось совершенно. Чужая мощь исковеркала его тело, однако ничего не смогла сделать с Даром, который все так же полыхал в дряхлой оболочке слегка пульсирущим огнем. Грозным и недобрым, готовым в любой момент вырваться и ударить, чтобы послужить своему новому хозяину… Кто-то вложил в жизнь и остатки здоровья старика немалые ресурсы — в том числе и те, что в принципе невозможно приобрести даже за астрономические суммы в любой национальной валюте.

И я, кажется, уже догадывался, кто именно.

— Доброго дня, Иван Людвигович. — Я решил первым поприветствовать старого знакомого — раз уж сам он решил не утруждать себя соблюдением этикета. — Рад видеть вас в добром здравии.

— Вашими молитвами, — усмехнулся Книппер. — Признаться, я был бы рад увидеться при… несколько других обстоятельствах.

— Не могу не согласиться. — Я чуть склонил голову. — Полагаю, вы потрудитесь объяснить, что привело сразу четырех почтенных членов Совета безопасности в место вроде этого.

— Будто вы сами не знаете. Но должен заметить: вы все еще можете пойти с нами, ваша светлость.

Книппер обратился ко мне так же, как десять с лишним лет, ясно давая понять, что… Впрочем, неважно — судя по тону, на благоприятный исход беседы он уже не рассчитывал. Старик просто соблюдал формальности. И, похоже, не собирался затягивать с разговорами — раз уж сразу перешел к делу.

— Нам совершенно не обязательно устраивать побоище, ваша светлость, — продолжил он. Так же мерно и неторопливо, будто читая по бумажке текста, написанный кем-то другим. — Здесь же люди, в конце концов. Самые обычные люди, гражданские.

— И с каких это пор главу Совета безопасности так волнуют человеческие жертвы? — усмехнулся я.

— Полагаю, я должен лично принести извинения за случившееся… недоразумение. — Книппер склонил уродливую голову. — Покойный капитан Геловани допустил непростительную оплошность. И в гибели шести солдат виновно только его самоуправство.

— Самоуправство? — Я приподнял бровь. — Теперь это так называется?

— Именно так. Вашей светлости не будет и не может быть предъявлено никаких обвинений. — Книппер с железобетонной уверенностью продолжал выдавать «домашнюю заготовку». Ему отчаянно не хватало фантазии разбавить чужой сценарий щепоткой импровизации, однако заученные строчки он воспроизводил безупречно. — Ее высочество желает лишь встретиться с вами, и как можно скорее.

— И поэтому присылает того, кто в одиночку способен разнести целый квартал? — Я откинулся на спинку дивана и забросил ногу на ногу. — Не хотелось бы оскорбить вас недоверием, Иван Людвигович, однако все это звучит не слишком-то… убедительно.

— Я всего лишь выполняю приказы, ваша светлость, — отчеканил Книппер. — Так что выбор за вами.

— Что ж…

Раздумывать мне было, в общем, не о чем. Как и тянуть время. Жуткий старикашка с железной рукой ни в коем случае не отпустил бы меня без шума. А я, в свою очередь, не собирался идти с ним по собственной воле. Хотя бы потому, что не сомневался: стоит дать слабину, как меня тут же упакуют в стильный ошейник-подавитель и отвезут.

Только не на тайную аудиенцию в Зимний, а в места куда менее приятные.

— Ваше сиятельство, — Я чуть отстранился от сидевшей рядом Алены, — могу ли я попросить покинуть нашу… компанию? Мужской разговор не для ваших ушей.

Алена вспыхнула, нахмурилась, покосилась сначала на Книппера, потом на застывшего изваянием в кресле напротив отца, но с места так и не сдвинулась.

— Прошу тебя, — прошептал я одними губами. — Так надо…

Она поджала губы, и все же не стала спорить. Подхватила со стола сумочку и, стуча каблучками, неторопливо направилась сначала к барной стойке, и уже оттуда — к двери, ведущей на кухню.

— Иван Людвигович, — Я посмотрел в единственный глаз Книппера, — надеюсь, вы не возражаете?

Тот лишь пожал плечами. У него вполне могли иметься какие-то вопросы с Гагарину, и уж точно были предельно однозначные инструкции на мой счет, но не приказ задерживать всех причастных. А за любой волос, упавший с прелестной рыжей головки сиятельной княжны, пришлось бы отвечать не только перед ее отцом, а еще и перед целым родом — одним из самых многочисленных, могучих и влиятельных в Петербурге.

— Что касается вас, друг мой, — Я перевел взгляд на Гагарина, — вы, разумеется, не обязаны участвовать в…

— О нет. Даже не просите, — широко улыбнулся тот. — Неужели вы думаете, что я готов пропустить такое веселье?

Старик, как и всегда, оставался спокоен, как танк сверхтяжелого класса. Будто только что и не изъявил готовность померяться с силами с членами Совета имперской безопасности, из которых как минимум один смог бы схватиться с ним на равных.

— Двое против четырех… Не самая лучшая математика — для нас обоих. Однако я не вижу никакой возможности отказаться от того, что вы называете мужским разговором, — На изуродованном огнем лице Книппера появилось что-то вроде ухмылки. — Но если ваша светлость считает иначе — мы с удовольствием сопроводим вас на встречу с ее высочеством Елизаветой Александровной.

— Замечательно предложение, Иван Людвигович. Подкупает своей… искренностью. — Я одним махом опрокинул в глотку остывший кофе и осторожно поставил чашку обратно на стол. — И все же я, пожалуй, откажусь.

Глава 19

Я поставил чашку.

Медленно, почти церемониально. Будто собирался поблагодарить за отличный кофе. Который, впрочем, отличным не был. Хотя качество напитка сейчас было последним, что меня волновало. Я посмотрел прямо в единственный глаз Книпперу, стоящему напротив меня…

А потом пнул стол, вложив в двмижение изрядное количество энергии.

Я не строил иллюзий, не пытался ранить или тем более убить Одаренного, человека, давно шагнувшего выше второго ранга силы, таким банальным образом. Только отвлечь. Хотя бы на пару секунд, которых мне бы хватило, чтобы…

Получилось.

Стол — массивный, с дубовой столешницей и коваными ножками — полетел в Книппера. Тот даже не шелохнулся. Просто взмахнул механической рукой и ударил с такой силой, что стол, ускорившись, словно артиллерийский снаряд, врезался в дальнюю стену и разлетелся на части с таким грохотом, будто кто-то решил начать штурм изнутри.

Вот только я не стал ждать, пока обломки упадут на пол. И снова атаковал, пока противник не переключился на меня. Но на этот раз моей целью был не Книппер.

Пока не Книппер.

Я шёл на «тройку». Младший из четырех членов Совета, лысеющий, в джинсовке — выдал себя ещё у входа. Не привычками или позами — энергетикой. Волна Дара у него дрожала, словно струны гитары в руках пьяного. Потенциал имелся, а вот контроля — увы.

Моя логика была проста: впереди — бой с противником, если не превосходящим меня по силам, то, как минимум, равным. И бой непростой. И в этой ситуации очень не хотелось, чтобы шавки кусали за ноги, пока я занят. А значит, нужно убрать лишние фигуры с доски в самом начале партии.

Провалившись в скольжение, я резко ускорился, и, не мудрствуя лукаво, ударил лысоватого в грудь — так, как бил бронированные двери еще недавно, так, как ударил самого первого встреченного мной противника после пробуждения — еще там, в Пятигорске, на лестничном марше больницы. Услышал, как хрустнули кости, почувствовал под пальцами мягкое и содрогающееся, что было сил рванул на себя и отбросил в сторону все еще пульсирующий комок плоти. Лысоватый издал невнятный звук и осел на пол.

Минус один.

Гагарин начал действовать практически одновременно со мной, и, как ни странно, выбрал такую же тактику. Простую, бесхитростростную и действенную, как удар кувалдой. Вот только соперника он себе избрал посерьезнее.

Рывком переместившись к вице-адмиралу, Гагарин выбросил вперед набалдашник трости. Ударил коротко, без замаха. Я успел увидеть, как полыхнул Дар, воздух зазвенел, как перед разрядом молнии, а через миг вице-адмирал с изуродованным, вмятым внутрь черепа лицом уже валился на пол, заливая его кровью.

Минус два.

— Как у вас теперь с математикой, Иван Людвигович? — ядовито поинтересовался я, глядя на Книппера. — Все ли цифры сходятся?

Тот не ответил. Старик, будто не веря своему глазу, переводил взгляд с одного обезображенного трупа на другой.

Да, понимаю. Годами оттачиваешь мастерство, учишь комбинации, вырабатываешь тактику боя, участвуешь в дуэлях — а потом видишь, как двое твоих соратников валяются на полу изуродованными куклами, сраженные грубой силой… И немалой долей наглости.

Пожалуй, это выглядело, как использование микроскопа для забивания гвоздей… Но кто сказал, что это невозможно, особенно, если взять прибор попрочнее? В конце концов, шуруп, забитый молотком, держится в стене гораздо лучше, чем гвоздь, закрученный отверткой. Так что иногда сила — в простоте.

Сверкнув единственным глазом, Книппер сжал механическую руку в кулак и пошел в атаку. Старик, как и всегда, работал спокойно, без угроз и криков. Короткий жест — и с его пальцев сорвался тонкий конус, едва видимый в тусклом свете ламп. Я отбил его Щитом, отступив в сторону. Ладони горели, пол под ногами будто бы прогибался от избытка концентрированного Дара в помещении.

Мы сошлись.

Первый выпад был пробным — я ударил Саблей, без изыска, с кавалерийским размахом. Хотелось проверить, насколько крепок Щит Книппера. Вот только он не стал его использовать — отбил Саблю механической рукой, и в во все стороны полетели искры и капли расплавленного металла.

Зашипело, будто на раскаленную докрасна плиту плеснули горсть воды — а через миг Книппер контратаковал. Тоже особенно не изощряясь, чистой энергией, да так, что мой Щит задрожал, прогнувшись.

Не успел я отступить, как Книппер ударил снова, присев и вбивая в пол свой усиленный Конструктами протез. Видавший виды паркет взбрыкнул, как норовистая лошадь, я потерял опору и со всего маху плюхнулся на спину. Тут же последовал удар Плетью, уже готовый разделить меня на две половины, но я оказался чуть быстрее: в последний момент откатился, вскочил на ноги, и наотмашь врезал Молотом.

Книппер, не успевший поднять Щит, отлетел в сторону и врезался в стену. На пол упало несколько картин, под потолком закачалась люстра. Старик тряхнул головой, и снова упрямо шагнул вперед.

— Сдаешь, Иван Людвигович, — усмехнулся я. — Или это ты всегда так вяло дрался?

— А ты стал слишком самоуверенным.

Книппер снова занес полыхающий огнем протез. Я ушёл в сторону, отвел удар, и тут же ответил: Сабля с одной руки, Плеть — со второй, с финтом. Старик на уловку не повелся. Один удар он заблокировал, от другого увернулся, но я почувствовал, что это движение далось ему не без труда.

Одаренные стареют куда медленнее простых смертных, но и для них возраст годы или поздно становятся тяжелой обузой. Особенно если не проводить все время в изнуряющих тренировках.

Книппер с каждым мгновением двигался все медленнее. Тяжеловат, реакция не та… Но все равно не стоит недооценивать противника. В конце концов, опыта и силы ему не занимать, а самоуверенность еще никого не доводила до добра.

Выпустив целый рой Звездочек, чтобы ослепить и отвлечь противника, я отпрыгнул назад, крутанул Плеть над головой, и ударил со всей силы, целясь под Щит. Есть! Старик успел отскочить, но самый кончик полыхающего хлыста лизнул-таки ему бок, пустив кровь и заставив зашипеть от боли и ярости.

Развивая успех, я снова зажег Саблю и рванулся вперед, сокращая расстояние между нами и навязывая Книпперу свою манеру боя. Учитывая, что в скорости и реакции я его превосходил, приходилось старику тяжеловато, но сдаваться он был явно не намерен. Сабли сталкивались и отлетали друг от друга, гудя и выдавая снопы искр, воздух вибрировал от напряжения, а мозг работал на полной мощности, лихорадочно просчитывая варианты и пытаясь предугадать следующий ход соперника.

Сабли сошлись в очередной раз и мы замерли в клинче. Книппер прищурился, зачерпнул силы из резерва и щедро влил в свой элемент. Его клинок ярко вспыхнул, увеличиваясь в размерах, и я почувствовал, что еще буквально пара секунд — и он меня передавит.

Потому ждать я не стал. Резко погасил элемент, повернул корпус, уходя от гудящего в воздухе огненного лезвия, и на противоходе засадил по инерции качнувшемуся вперед старику кулаком в челюсть.

Книппера отбросило назад, он мотнул головой, пытаясь понять, что произошло, и я добавил Молотом. Часть энергии сопернику удалось отвести, но далеко не всю. Новый удар швырнул его в стойку, старик тяжело врезался спиной в мореный дуб и медленно сполз вниз. Я шагнул вперед, снова призвал Саблю, широко размахнулся…

— Стой! — рявкнул Гагарин.

И я вывалился в реальность из скольжения и горячки боя. По ушам ударил вой сирен, где-то в отдалении слышался рев моторов, а прямо над головой — очень знакомый гул. Гул, в последнее время доставивший мне массу неприятностей под Ростовом.

Вертолеты. Не один и не два. Проклятье…

Кажется, почтенные члены Совета все же подстраховались… Удивительно. Ведь могли же начать прямо с этого. Тяжелая техника, десант и целый взвод Одаренных боевиков. Но не стали. Почему? Неужели все же хотели завершить дело, не прибегая к грубой силе?

Я перевёл взгляд на окно. За мутным стеклом уже пульсировали прожектора. Бар брали в кольцо по полной программе.

Разошелся Морозов… По полной программе…

Я скрипнул зубами.

Больше всего мне хотелось сейчас выйти на улицу и устроить показательное выступление. Сил хватит. Дар бурлил под кожей, пальцы все еще дрожали, тело требовало продолжения боя.

Танки? Вертолеты? Рота пехоты? Давайте две!

Но стоит ли это делать?

Я знал, кто придёт.

Не предатели. Не «элита». Не личная охрана Морозова, и даже не чины из Совета, настолько трясущиеся за свои продавленные кресла, что готовы лично участвовать в уничтожении вернувшегося Серого Генерала. Нет. Придут простые солдаты. Те, кто не понимает, что происходит, и просто выполняет приказ.

Те, кто не знает, что этот приказ — преступный.

А потом… потом появятся камеры. Журналисты. Говорящие головы в телевизоре, которые покажут на всю страну жуткие кадры, отрезав все ненужное. Ине ту часть, где я защищался. Не ту, где уговаривал. Не ту, где по-человечески просил не лезть.

Покажут, как я выхожу из огня, дымясь, как сам дьявол, вынырнувший из преисподней, покажут гору трупов, искореженную технику… Выставят меня безумцем. Кровожадной силой, идущей против закона. Против Империи. Против своих.

Я бы и сам так сделал.

— Ну? — тихо поинтересовался Гагарин. — Каковы наши дальнейшие действия?

Мой соратник стоял спокойный и невозмутимый, будто бы у его ног и не лежало разорванное на две части тело противника. Привычно подтянутый и элегантный — даже рубашка из-за ремня не выбилась.

Гагарин не суетился. И не давил — просто стоял и ждал моего решения, каким бы оно ни было. Пожалуй, он не лукавил, когда говорил, что пойдет за мной до конца при любом варианте событий. И сейчас он и правда был готов выйти вместе со мной, плечом к плечу, и показать, на что способны два высокоранговых Одаренных.

Но делать этого мы, конечно, не будем.

— Уходим, — коротко бросил я. — Сейчас не то время, чтобы доказывать свою правоту силой.

Кивок. Кажется, Гагарин меня понял. Ну, в очередной раз был готов согласиться с любым моим решением. Поразительная покладистость. Ну да ладно, в ее причинах, если понадобится, мы будем разбираться позже. А сейчас…

Я повернулся к Книпперу. Все это время старик смотрел на меня. Спокойно, оценивающе. Кажется, он начал что-то понимать. По крайней мере, хотелось бы в это верить.

— Ты еще поживешь, — сказал я негромко. — И успеешь всем рассказать, как оно было на самом деле. Или соврешь. Это твой выбор. И пусть он останется на твоей совести. Но я хочу, чтобы ты помнил: не я это начал. И, видит Бог, я этого не хотел.

Книппер не ответил. А я повернул голову и взглянул на бармена.

Тот все еще сидел под стойкой, вжавшись в дерево, обхватив себя руками как испуганный ребенок. Скулы дрожат, лицо пепельно-серое, в глазах — ужас. Вот так вот выйдешь спокойно себе на работу, а потом приходят непонятные люди и превращают твое заведение в филиал ада. Неприятно, понимаю… Надо бы запомнить этот бар и компенсировать ущерб. А то порезвились мы здесь на славу.

Вот только для начала нужно отсюда выбраться.

— Черный ход есть? — спросил я бармена.

Тот сглотнул, судорожно кивнул и указал дрожащим пальцем за стойку.

— Т-там… через кухню. В подсобку… дверь справа…

— Благодарю, — кивнул я.

Бармен вжал голову в плечи, будто я его не поблагодарил, а собрался ударить. Или сжечь, превратив в горстку пепла одним щелчком пальцев.

Вот так и строится репутация. Впрочем, она у меня и раньше была та еще, так что сейчас менять что-то уже поздно. Старого пса новым трюкам не обучишь, будем работать с тем, что есть.

Сирены завыли совсем рядом, по стенам заметались отсветы проблесковых маячков…

Нужно уходить. Потому что через минуту будет уже поздно.

Я окинул взглядом разгромленный бар, бездыханные тела на полу, Книппера, так и сидящего у стойки… Что ж. Мне удалось победить в очередном навязанном мне бою. Вот только есть нюанс — радости победы я при этом почему-то не чувствовал. Скорее наоборот.

Но рефлексировать по этому поводу будем позже. А сейчас нужно убираться.

Я махнул Гагарину, легким прыжком перемахнул через стойку и распахнул дверь, ведущую на кухню.

Надеюсь, они не успели оцепить весь район.

Глава 20

Дверь на кухню грохнула о стену, и худощавый повар, прячущийся за плитой, нырнул под стол, прикрывая голову руками. Но нам до них не было никакого дела. Пробежав через кухню, я пинком распахнул дверь в подсобку, забитую ящиками, заскочил внутрь и огляделся. Ага, вот оно!

Металлическая дверь скрипнула давно несмазанными петлями, и мы вывалились узкий проход между домами. Сырая подворотня, скользкий асфальт, пара мусорных контейнеров — и небо, полыхающее лучами прожекторов. Обложили нас качественно, но сюда еще не добрались. Теперь надо бы решить, как отсюда уходить.

Внезапно в подворотню ворвался рев двигателя, а по глазам ударил свет фар. Не успели. Завизжали тормоза, взвыла резина… Я сжал кулак, формируя Молот, размахнулся, но что-то удержало меня от того, чтобы расплющить автомобиль вместе с водителем. И не зря.

— Бонсуар, мон ами! — широко, почти безумно улыбаясь, Жан-Франсуа перегнулся через пассажирское сиденье и распахнул переднюю дверь. — Прокатимся? Такой чудесный вечер… аж кровь стынет!

Я не смог сдержать улыбку.

— Пожалуй, — кивнул я. — С ветерком, полагаю?

— А как иначе?

Ну да. С такой машиной иначе не получится.

Что за марку авто выбрал Жан-Франсуа для вечернего моциона я не знал — что-то иберийское, а я в них не особенно разбирался. Приземистый, но вместе с тем, брутальный силуэт, длинный капот с солидной решеткой воздухозаборника, хромированная, агрессивная решетка радиатора и широкие колеса — весь вид машины прямо кричал о том, что она создана для высоких скоростей и резких маневров. А именно это нам сейчас и было нужно.

— Прокатимся, ваша светлость? — я повернулся к Гагарину с таким видом, будто мы прогуливались по проспекту, и решали, взять ли такси, или продолжить моцион.

— Отчего бы и не прокатиться? — пожал плечами тот. Мы церемонно кивнули друг другу, и тут же подскочили к машине, прекратив ломать комедию. Машина была двухдверной, потому мне пришлось подождать, пока Гагарин, откинув переднее сидением, протиснется назад. Стоило мне плюхнуться в кресло, как Жан-Франсуа выжал газ, и машина прыгнула вперед.

С ревом вылетев из подворотни, наш автомобиль чуть не влетел в бок полицейскому броневику, ползущему по улице, словно слепой носорог. Жан-Франсуа даже не моргнул. Он дернул руль, и мы чудом проскользнули между бампером и стеной, оставив на кирпиче добрую порцию краски. Где-то позади закричали, кто-то выстрелил…

Район, на наше счастье, оцепить еще не успели. На место успел прибыть только спецназ, и то, кажется, они только выгружались из броневиков и автобусов. Оставалось только догадываться, как Жан-Франсуа успел раньше «всей королевской рати»… и радоваться этому, разумеется. Пока окружающие бар бойцы разбирались, что вообще происходит, машина уже выворачивала на дорогу.

Жан-Франсуа дал полный газ. Машину сорвало с места как разъяренного быка: задние колеса взвизгнули, корму занесло, и мы понеслись, петляя между растерянными патрульными машинами. Позади завыли сирены. Кто-то выстрелил вдогонку — стекло сзади покрылось мелкой паутиной, но не раскололось.

— Убедительно, — пробормотал я. — Очень убедительно.

— Я стараюсь, — ответил Жан-Франсуа, не отрываясь от дороги. Его глаза блестели, губы чуть растянуты в улыбке. Он явно наслаждался происходящим. Псих, самый натуральный.

Над нами раздался рев — и машину залило мертвенно-белым светом прожектора. Вертолет. Только его не хватало для полного счастья! Проклятье.

— За нами хвост, — процедил Гагарин.

— Вижу, — беззаботно отозвался Жан-Франсуа. — Доверьтесь мне, господа. Я достаточно подробно изучал центр Петербурга в весьма нетривиальных целях. Так что маршрут я знаю.

Я хотел спросить, о каких таких целях идет речь, но не успел. Жан-Франсуа резко вывернул руль, так, что машина почти встала на два колеса, и мы нырнули в какой-то двор-колодец. Пролетели его насквозь, подпрыгивая на выбоинах, заскочили в следующий… Затем еще один, и еще. Фары выхватывали из темноты мусорные контейнеры, перепуганных кошек, какие-то брошенные велосипеды. Над нами снова промелькнул прожектор, но вертушка замешкалась — кажется, пилот нас потерял.

— Ты уверен, что это дорога? — буркнул Гагарин, когда мы проскочили через полуснесенный арочный проход и едва не угодили в яму, оставшуюся от выкорчеванного дерева.

— Я не говорил «дорога», — парировал француз. — Я сказал — «маршрут».

В этот момент мы снова выскочили на одну из основных улиц, и прямо перед нами из переулка вылетел армейский внедорожник. С прожектором, пулеметом, и явным намерением не дать нам проехать.

— Я разберусь! — рявкнул Гагарин.

Он уже высовывался в окно. Воздух завибрировал от концентрации Дара, а через миг загудел, рассекаемый Молотом, щедро напитанным силой.

Элемент ударил в бок внедорожника, и тот, будто игрушечный, перевернулся, опрокинулся на крышу, проскользил по дороге, высекая искры из асфальта, и замер, врезавшись в стену.

— Готов, — буркнул Гагарин, а потом неожиданно добавил: — Я слишком стар для этого дерьма.

Я лишь хмыкнул. Жан-Франсуа также не стал комментировать. Он лишь слегка качнул рулем, мастерски объехал перевернутую машину, не задев ни обломков, ни отлетевшего колеса, и тут же выжал газ — мотор взвыл, и мы снова рванули в ночь.

Я бросил на него взгляд. Вел экс-Виталик легко, непринужденно, на лице блуждала плутовская улыбка. Надо же. Будучи Поплавским, он особых водительских навыков не демонстрировал. Как же мастерски человек умеет прикидываться валенком, подумать только…Пожалуй, нашим стоит брать пример с французской разведки, если она способна ковать такие кадры. Или дело исключительно в том, что сам Жан-Франсуа — уникум?

— И куда теперь? — спросил я, когда очередной переулок вывел нас на тихую улицу.

— Туда, где не ждут. — Жан-Франсуа ухмыльнулся. — Но сперва — сделаем так, чтобы нас было сложнее узнать.

Он резко свернул в сторону, сворачивая в очередной переулок.

Машина мчала по ночному городу, унося нас прочь от прожекторов, вертолетов и выстрелов. Погоня вроде бы отстала — кажется, наш след все-таки потеряли. Но расслабляться мы не спешили. Слишком часто в последнее время судьба подбрасывала сюрпризы. И чем дальше — тем неприятнее они становились. Жан-Франсуа лавировал, как черт на балу. Петлял по улицам, нырял в арки, срезал углы. Мотор урчал довольным зверем, а резина скрипела в поворотах. С каждой минутой мы отрывались все дальше.

— И чего старому дураку не хватало, — пробормотал Гагарин, глядя в боковое зеркало. — Сидел бы сейчас у камина, в халате, с коньяком в одной руке и трубкой в другой… Да смотрел бы, как полиция гоняет по Петербургу особо опасных террористов.

Я хмыкнул. Нет, в халате и с коньяком я представлял Гагарина прекрасно, а вот то, что он останется в стороне от такой движухи — не очень. Не того склада характера старик. Он и сейчас бурчит больше для порядка, а в глубине души, уверен, получает удовольствие от происходящего. Тот еще авантюрист.

— Рано вам на пенсию, — ухмыльнулся Жан-Франсуа, не отрывая взгляда от дороги. — Как бы снова вашего дорогого сына из застенков вызволять не пришлось. После вашего сегодняшнего выступления, боюсь, его как минимум снимут с командования на юге. А как максимум…

Он не договорил. И правильно. Вариантов «максимум» было слишком много, и все — безрадостные.

Гагарин мрачно сопел, глядя в окно. Кажется, французу удалось подпортить настроение старику.

Я, воспользовавшись минутой относительного покоя, повернулся к Жану-Франсуа:

— А ты сам-то как вырвался? За тобой ведь наверняка тоже следили.

Тот лишь отмахнулся.

— Ну, следить следили, но не сказать, что пристально. Да и что они сделали бы? Франция — не Иберия. Как-никак, мы союзники, и дипломатический скандал никому не нужен. Да и в целом. От меня ждали, что я буду сидеть на приемах, пить шампанское и выражать озабоченность. А не носиться по Петербургу с парой беглых террористов. И уж точно не спасать какого-то там прапорщика.

— Ну, в целом логично. Но, как погляжу, на приемах тебе не сидится. И почему? — я внимательно посмотрел на Жана-Франсуа.

Он хмыкнул, ухмыльнулся и пожал плечами:

— Ну, я же поехавший, — сказал он весело. — Пора бы уже привыкнуть. Про нормальных людей кино не снимают, а я был бы очень не прочь, знаете ли.

— Не делай мне мозги, — буркнул я. — У тебя явно мотивация посерьезнее. И ты ее сейчас даже не особенно скрываешь.

Француз покосился на меня, но не ответил сразу. Только губы его дернулись, будто он чуть не сказал больше, чем хотел.

— А вы, милейший, не только буйный, но ещё и наблюдательный, — заметил он наконец. — Но давайте на сегодня оставим загадки при себе. Всё равно ответов сейчас не найти. А вот патруль на повороте — вполне.

Я молчал минуту. Потом ещё. Жан-Франсуа свернул в длинный переулок, пролегающий вдоль пустыря, где когда-то был рынок, а теперь — ничего, кроме растрескавшегося асфальта да светящих через один фонарей. Машина летела по этой мрачной змее, урча, как сытый тигр. А я кипел. Медленно, уверенно, как старая скороварка на углях.

— Если, по твоим словам, ответов сейчас не найти, — тихо произнес я, не глядя на него, — то давай-ка тормози, милый друг. Прямо здесь. И мы продолжим наш ночной моцион пешком, под вой сирен и стук ботинок по мостовой. А ты поедешь себе дальше, как полагается вежливому сумасшедшему на службе Республики.

Жан-Франсуа тяжело вздохнул.

— У меня нет полномочий выкладывать все карты, — произнес он, не сбавляя скорости. — Но скажу одно. Мой президент… как бы это выразиться… весьма заинтересован в сотрудничестве с молодым и талантливым политиком, а не с бестолковым солдафоном, чей сынок чуть не угробил целую державу ради эфемерного престижа и сомнительных союзов.

Я хмыкнул. Звучит логично.

— А Елизавета?

— На счет Ее Величества — развел руками француз, — мнения в руководстве расходятся. Кто-то считает, что она недоговороспособна. Слишком романтична, слишком упряма…

— А как считаешь ты сам? — я внимательно посмотрел на Жана-Франсуа.

Он на мгновение бросил взгляд на меня — оценивающий, с хитрой прищуринкой.

— А я считаю, что неважно, как я считаю. Потому что ты, mon ami, всё равно не предашь свою племяшку. Даже если она завтра объявит о всеобщей национализации кофеен или примет титул святой императрицы всея Солнечной системы.

— Рад, что ты так высоко ценишь мою верность, — буркнул я.

— А что мне ещё остается? — ухмыльнулся он. — В общем, если в этой стране и будет серый кардинал, подсказывающий и наставляющий юную императрицу, всем будет гораздо удобнее, если им будешь ты, а не Морозов.

— Угу. Вот только он уже начал, и итог ты видишь, — не очень-то довольным тоном пробурчал я.

— Милые семейные разногласия, — усмехнулся Франсуа. — Полагаю, вам нужно просто встретиться и поговорить один на один. В узком, так сказать, семейном кругу.

— И ты уже знаешь, как это сделать, да? — я не скрывал улыбки.

— Mais oui. Все по науке. Но всему свое время, — загадочно отозвался Жан-Франсуа и повернул на узкую улочку, где свет фонарей тускло отражался в лужах. — Для начала неплохо бы найти местечко потише. Где нас никто не будет искать. И где можно выпить. Желательно что-нибудь покрепче того, что в этой стране называют кофе.

Машина свернула вглубь двора, обогнув выщербленный угол гаражного бокса и проехав мимо ржавого грузовика, брошенного здесь, кажется, еще восьмидесятых. Машина качнулась на неровностях — и вот мы уже снова на асфальте, только теперь — в промозглой, почти безлюдной промзоне, где фонари светили вполнакала, будто стеснялись собственного существования.

Я прислушался — позади, вдали, где-то в другой части района, все еще завывали сирены. Но звук был далеким и не несущим в себе опасности. Мы действительно оторвались.

Жан-Франсуа сбросил газ и, заметив подворотню с раздвинутыми коваными воротами, ювелирно вкатил машину туда. Мы проскользнули вглубь и остановились.

— Это и есть то самое место, в котором можно выпить что-то крепче, чем кофе? — спросил я, обводя двор скептическим взглядом. Заброшенные мастерские, металлический навес, пара перекошенных столбов… И тишина. Не гробовая, но вязкая. Как если бы сама улица затаилась, пряча нас от взгляда сверху.

— Нет, — отозвался Жан-Франсуа и вышел из машины. — Это место, где можно сменить транспорт. Думаю, на мою прелесть уже разослали ориентировки, — он с явным сожалением провел рукой по рулю.

Я вылез, потянулся — и только сейчас понял, как затекли плечи. Столько времени, сжавшись в кресле, в ожидании удара, выстрела или тарана, сделали свое дело.

Гагарин с глухим стоном выбрался с заднего сиденья, потирая колени. Седина на висках словно побелела сильнее за последние полчаса.

— Старею, мать его, — буркнул он. — Слишком много уже для одного вечера.

— По-моему, вы отлично держитесь, — сказал Жан-Франсуа, откатывая створку старого металлического сарая. Та с лязгом ушла в сторону, явив взгляду… мотоцикл с коляской, покрытый пылью и паутиной.

— Что за чертовщина? — удивился я.

— План «Б», — ухмыльнулся француз. — Прелестный маленький конек. Нашел его еще в прошлом году. Отреставрировал, поставил на учет по липовым документам. Выглядит, как игрушка, но двигатель зверский. И главное — вряд ли кто подумает, что мы втроем поедем на этом чуде техники.

— Мы втроём? — прищурился я.

— Ну, я за рулем, а кто из вас сядет в коляску — решайте уже сами. Главное, что никто не поверит, что их светлости уходят от облавы на таком чуде. Гарантирую.

Мы переглянулись. Гагарин пожал плечами:

— Был бы ты русским, я бы сказал, что ты рехнулся. Но поскольку ты француз — это ожидаемо.

— Voilà, — усмехнулся Жан-Франсуа.

Пока он заводил мотоцикл, я огляделся ещё раз. Где-то на западе снова зарычал вертолет, но уже далеко. Нас пока не нашли.

— Ладно, — сказал я. — Надеюсь, эта штуковина не развалится на ходу.

— Я знал, что ты оценишь, — театрально поклонился Жан-Франсуа и запрыгнул в седло.

Завелся мотоцикл с неожиданно плотным, низким рыком. Кажется, француз и правда над ним хорошо поработал. Раньше я за ним не замечал такой любви к технике — в основном к алкоголю и юным красоткам. Впрочем, раньше я много чего за ним не замечал.

Я залез в коляску, нашел под ногами шлем и напялил его, затянув ремень… Гагарин устроился за спиной водителя, вцепившись в поручень.

— Только не вздумай выпендриваться, — рявкнул он.

— Qui, monsieur le général, — пропел Жан-Франсуа и выжал газ.

Мотоцикл рванул с места, и в следующий миг нас уже качнуло, вихрем вынеся из подворотни и унося вглубь города.

Мы неслись по улицам, петляя между фонарями, прячась в тенях, сворачивая в самые неожиданные закоулки. Скорость, вибрация железного коня, ветер в лицо, чужие крики где-то за спиной… Петербург снова оживал — не для всех, но для нас. Он дышал ночной суетой, прохладой и надеждой. Для меня это была надежда на то, что эта игра в догонялки скоро закончится. Чем именно — понятия не имею. Сейчас остается только положиться на Жана-Франсуа. И делал я это без особой опаски. В конце концов, он уже не раз показывал, что на него можно положиться, и то, что теперь его звали не Виталиком, особой сути не меняло.

А если он действительно привезет нас туда, где можно расслабиться и выпить — будет вообще замечательно. Кажется, мне сейчас это жизненно необходимо.

Потому что я — Серый Генерал. Не Стальной. И мне иногда тоже нужно отдыхать.

Вот только боюсь, что покой в ближайшее время мне будет только сниться.

Глава 21

— Ну здравствуй, Володя.

Сначала я увидел Ноги. Именно так, с большой буквы. Не то чтобы я успел настолько оголодать вдали от столицы на юге, однако не смотреть…

Не смотреть оказалось невозможно. Совершенство вылепленной то ли Конфиругаторами, то ли самой природой загорелой плоти даже против воли притягивало взгляд. И обладательница этого совершенства, конечно же, не могла не понимать, какой эффект способно произвести ее появление в мужской компании — иначе вряд ли бы изволила нацепить столь вызывающе-короткое мини.

Проняло даже Гагарина, который за свои восемь с лишним десятков наверняка повидал немало смазливых мордашек, точеных фигурок и прочей прелести. Я и сам повидал не меньше — в прошлой жизни. А вот в этой почему-то сидел и пыхтел, как подросток.

И только вспомнив, какой хитрой и двуличной дряни принадлежит вся эта красота, смог, наконец, заставить себя отвести взгляд.

Оля — она же ее ее благородие титулярный советник Белова, она же любимая внучка покойного канцлера Мещерского, она же, черт бы ее побрал, с некоторых пор одна из самых разыскиваемых преступниц во всей Империи — улыбнулась, подмигнула и, явно от всей души наслаждаясь ситуацией, продефилировала мимо нас с Гагариным…

И уселась рядом с Жаном-Франсуа. На небольшом кожаном диване оставалось достаточно места, однако она нарочно устроилась совсем близко, прижимаясь загорелым бедром. Но и этого ей, похоже, показалось недостаточно. Для пущей убедительности Оля обняла француза. Тот протяжно вздохнул, но потом все же положил руку ей на плечо, попутно натягивая на лицо свою фирменную улыбку.

Вот теперь, кажется, все понятно. Доходчиво и убедительно… Куда уж убедительнее.

— Ну… В общем, вот так, — негромко проговорил Жан-Франсуа. — Надеюсь, ты не возражаешь?

— Расстрелять. Сначала ее, — буркнул я. — А потом и тебя. Так, чисто за компанию.

Во всем этом спектакле наверняка имелся смысл. И если Оле, пожалуй, могло быть вполне достаточно просто немного позлить меня, то у капитана французской разведки наверняка оказались свои причины. Вряд ли он согласился подыграть из одних лишь хулиганских побуждений.

Впрочем, почему нет? С него станется…

— Если тебе интересно, я ничего такого, конечно же не планировал, — поспешил объяснить Жан-Франсуа. — Но ведь ты сам понимаешь, как это порой происходит: случайная встреча, потом всего один взгляд. Одно прикосновение — и дальше искра, буря, безумие…

— Избавь меня от подробностей. — Я поморщился. — Какая разница, кто с кем развлекается по ночам?

— Ну почему же только по ночам?.. — начал было Жан-Франсуа.

— Хватит паясничать. — Я махнул рукой. — Лучше потрудись объяснить, чего ради офицеру Третьей Республики понадобилось связываться с этой… Да будет тебе известно, друг мой, госпожа Белова — одна из самых…

— Вынужден поправить вашу светлость. — Жан-Франсуа радостно оскалился. — Госпожа де Жуанвиль. Уже неделю как гражданка Третьей Республики. И моя законная супруга.

Я в первый раз видел, как Гагарину изменяет самообладание. Старик, конечно же, сумел воздержаться от ругани или возгласов изумления, однако вдруг закашлялся так, будто у него отказали оба легких разом.

А я… Я почему-то почти не удивился. После смерти любимого дедушки у Оли было не так уж много вариантов, при которых она сумела бы прожить дольше, чем год или два. И удачное замужество определенно оказалось не самым плохим. Особенно если оно заодно сопровождается вербовкой во французскую разведку.

Ожидаемо. На месте Оли я, пожалуй, предпочел бы удрать за границу, прихватив по пути как можно больше наличных средств, однако она была из тех, кто попросту не умеет жить тихой и спокойной жизнью. Интриги, заговоры и прочие подковерные игрища въелись в саму суть личности внучки покойного Мещерского, и даже существовать без них она, пожалуй, уже не могла никак. Нуждалась, как наркоман в очередной драгоценной дозе, и если бы даже ей удалось сбежать…

Нет, такие не сбегают. Разве что на тот свет. Уж в этом плане они с бравым французским капитаном и правда оказались идеальной парой.

— Что ж… Полагаю, я должен поздравить тебя с бракосочетанием. И, конечно же, ее сиятельство маркизу де Морни. — Я повернулся к Оле и изобразил учтивый поклон. — Полагаю, теперь на тебя тоже распространяется дипломатическая неприкосновенность?

— Разумеется, — фыркнула та. — Стала бы иначе я тут появляться?

— Потрясающая, отважная женщина. — Жан-Франсуа коснулся губами Олиного плеча. — Тебя надежно защищает моя любовь.

— И твой титул, — ядовито добавил я. — Не так ли?

В большую и светлую — как, впрочем, в умеренных размеров и исключительно страстную любовь я, конечно же, не верил ни на грош. Слишком уж настырно мсье капитан изображал эту самую страсть. Не то чтобы я так уж хорошо успел изучить своего… пожалуй, теперь уже бывшего соседа по комнате в Корпусе, однако уже давно заметил одну закономерность: Жан-Франсуа всегда с охотой натягивал на себя маску весельчака и балагура, однако в нужный момент умел собраться… Но и даже тогда продолжал отчаянно дурить — и тем сильнее, чем хуже шли дела.

Видимо, и сейчас с ним творилось то же самое, и за лучезарным фасадом семейного счастья с роковой русской красоткой благородного происхождения скрывалась тоска.

— И титул, конечно же, — кивнул Жан-Франсуа. — Таковы уж мы, гасконцы. На что только не пойдем ради любви.

Прямо на моих глазах разворачивалась… Нет, не драма — скорее комедия в духе старины Мольера. Долг службы, вынужденная женитьба… Не нужно было быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться — мой французский друг не из тех, кто спешит связать себя узами брака — тем более с русской шпионкой.

Но, как выяснилось, жениться по любви в этом мире не суждено не только королям, но и честным служакам. И бравый капитан разведки Третьей Республики, конечно же, не посмел отказать просьбе господина президента — и покорно пошел под венец, невесть каким образом отыскав в петербурге подходящего для церемонии кюре — католического священника.

Для Республики внучка покойная князя Мещерского, не один год считавшаяся ближайшей подругой будущей императрицы — слишком ценный актив. Который следует оберегать и защищать любой ценой. И мнения какого-то там маркиза никто, конечно же, никто не спрашивал. Французы — впрочем, как и всегда — оказались себе на уме, и их помощь была не такой уж и бесплатной. Господин президент умел отыскать свою выгоду даже в самых бескорыстных на первый взгляд решениях.

Впрочем, ничего другого я и не ожидал. Настоящие друзья встречаются только у обычных людей. А уж если ненароком перешагнуть ту черту, что отделяет честного вояку от политика — они могут и вовсе испариться в одно мгновение. Или совсем исчезнув, или превратившись во всего лишь союзников.

И всего лишь временных.

А Оля… Оля просто неплохо устроилась — в очередной раз. Придумала простой и вместе с тем изящный способ подороже продать свои… кхм, таланты — и заодно отхватить мужа с землями, титулом, орденами и прочими благами, которые могла предложить хитрой интриганке Третья Республика.

— Да. Любовь, конечно же. И еще раз — мои поздравления, ваше сиятельство. — Я в очередной раз, не вставая, поклонился Оле, попутно влив в голос весь оставшийся запас яда. — Пожалуй, теперь самое время поинтересоваться, по какой, собственно, причине вы решили почтить визитом нашу скромную компанию.

— Моя супруга хочет предложить свою помощь. — Вместо Оли ответил Жан-Франсуа. — В разрешении одной весьма деликатной ситуации, связанной с вашим нынешним положением, друг мой.

— Очень любезно с вашей стороны, маркиза, — усмехнулся я. — Однако не могу не уточнить, для чего это нужно вам.

— Как я уже говорил — и совсем недавно! — мой президент и моя страна заинтересованы в сотрудничестве с вами. А значит, и с ее высочеством Елизаветой Александровной — нравится нам это, или нет.

Заговорил снова Жан-Франсуа. Видимо, основной задачей Оли в этой беседы было сидеть и помалкивать. Ну, и может быть, поблескивать загорелой кожей ног и стрелять глазами, осторожно прощупывая мою оборону. Вряд ли хитрый капитан всерьез рассчитывал, что я потеряю бдительность и стану сговорчивее, однако это действительно… скажем так, отвлекало.

— И раз уж мы теперь союзники, — продолжил Жан-Франсуа, — не вижу никаких причин не поделиться по-настоящему важной информацией. Той, что способна не только выручить вас, друг мой, но и в значительной степени изменить обстановку в столице. А значит, и спасти десятки и сотни жизней. Рядовых солдат, офицеров, аристократов… обычных людей, в конце концов. Ваших соотечественников, друг мой. И так уж случилось, что этой информацией располагает ни кто иной, как моя горячо любимая супруга. — Жан-Франсуа заговорщицки подмигнул и уже почти шепотом закончил: — Неужели ваша светлость способна отказаться от такого предложения?

Бесплатный сыр бывает только… Да, именно там он и бывает. Я не имел никаких оснований подозревать мсье капитана в обмане — более того, он наверняка и сам искренне верил, что помощь Третьей Республики и лично Оли… то есть, ее новоиспеченной маркизы де Морни, предоставляется мне безвозмездно, за большое человеческое «спасибо» и исключительно из гуманных побуждений.

А вот я, пожалуй, не верил. Ни красивым словам, ни Оле, ни уж тем более французскому президенту. Однако отказываться не собирался — во всяком случае, пока не выясню, что за драгоценность так настойчиво мне пытаются то ли продать, то ли вообще подарить.

Якобы.

— Допустим, ты меня заинтриговал. — Я откинулся на спинку кресла и забросил ногу на ногу. — И мне и правда уже не терпится узнать, что именно для меня приготовила твоя… супруга.

— То, за что любой на твоем месте заплатил бы любую цену. И не только деньгами, — наконец, подала голос Оля. — Я говорю об аудиенции с ее высочеством Елизаветой Александрой. Вдвоем, с глазу на глаз, без посторонних.

Да, тут Жан- Франсуа уж точно не ошибся — от такой возможности я бы точно не отказался. Вот только…

— Без посторонних? — с усмешкой переспросил я. — На выездных мероприятиях великую княжну наверняка охраняет целое полчище гардемарин, гвардейцев и членов Совета безопасности. А в Зимний без их ведома не проскочит даже мышь. И к тому же… — Я на мгновение смолк, получше подбирая слова. — Ты сейчас, мягко говоря, не в том положении, чтобы обещать подобное. Иными словами, я — да простит меня твой супруг — ни капли не верю, что ты можешь устроить мне аудиенцию с Елизаветой.

— Ошибаешься, дорогой мой Володя. — Оля лучезарно улыбнулась и посмотрела мне прямо в глаза. — Только я и могу.

Глава 22

— Да не переживай ты так. Лето, выходной день, — ехидно промурлыкала Оля. — Тишь да гладь. И никому ты не нужен.

Вояки по обеим сторонам Иоанновских ворот действительно даже не смотрели в нашу сторону. Один скучающе разглядывал проходящую мимо стайку ребятишек с воспитательницей, а второй, кажется, и вовсе задремал, уронив голову на грудь и едва не выпуская из рук карабин со штыком.

Бардак… Впрочем, ничего удивительного: по субботам и воскресеньям Петропавловскую крепость всегда открывали для посетителей. Гарнизон чуть ли не в полном составе отправлялся в увольнительную, и трехсотлетняя твердыня превращалась из тюрьмы для титулованных господ в обычную… почти обычную достопримечательность для туристов.

Часть личного состава, конечно же, остается на местах, однако хмурых караульных в полном боевом облачении загоняют подальше в казематы Трубецкого бастиона, и по территории крепости разгуливают по большей части плечистые молодцы из парадной роты гренадерского гвардейского полка. Гладко выбритые, нарядные, улыбчивые, ростом не ниже метр восьмидесяти и не выше метр восьмидесяти пяти — как на подбор. Обученные идеально чеканить шаг, ходить строем и тянуть вперед носок начищенного до блеска сапога.

Однако для серьезной службы, конечно же, не пригодные совершенно. Так что в чем-то Оля была права: опасаться нам обоим было нечего. Уж точно не этих сияющих биороботов в парадной форме. Меня продолжал искать Совет имперской безопасности, и в городе наверняка хватало шпиков в штатском, однако вряд ли хоть один из них догадался бы заглянуть в столь людное место, как Петропавловка, да еще и в субботу.

Все как всегда: хочешь спрятать — положи на самое видное место.

— Меня не они беспокоят, — проворчал я, на всякий случай пониже опуская козырек купленной на выходе из метро кепки.

— А кто же? — Оле явно доставляла изрядное удовольствие возможность меня дразнить. — Я?

— Так точно, ваше сиятельство маркиза. — Я на всякий случай чуть понизил голос, шагая мимо сонных фигур с карабинами. — Ведь я имею сколько угодно оснований вам не доверять.

— Не сгущай краски. И если нас сейчас повяжут — виноват будешь ты… Выглядишь слишком подозрительно. Рядом такая красотка, а ты как лом проглотил. Ну же! — Узкая прохладная ладонь Оли скользнула мне под локоть. — Прояви хоть немного внимания к своей подружке.

Я поморщился, но вырываться, конечно же, не стал. Молодая пара, выбравшаяся на прогулку в выходной день, для сторонних глаз выглядела куда менее подозрительно, чем два человека, шагающие по отдельности — то ли коллеги, то ли просто друзья… По случаю очередной суперсекретной вылазки я приобрел легкие светлые брюки, футболку с гербом Петербурга и очки, закрывающие чуть ли не половину лица. Свободная жилетка с дюжиной карманов и копеечная барсетка из поддельной кожи дополняли образ, и я как будто неплохо мимикрировал под неуклюжего провинциала, явившегося из какой-нибудь южной губернии проведать столицу.

Немного картину портила только Оля, которой зачем-то понадобилось нарядиться в брендовые вещи. Одни только туфли на шпильках наверняка стоили раз этак в сто дороже всего моего гардероба. А короткий сарафан, хоть и выглядел поскромнее позавчерашнего бессовестного мини, все же притягивал куда больше внимания, чем мне бы хотелось. Шагая под руку с Олей от Иоанновских ворот к внутренним — Петровским — я то и дело ловил пристальные мужские. Похоже, такому роскошному «улову» завидовали все — от пятиклассников до патрульных гвардейцев. И последние наверняка еще и гадали про себя, как неуклюжий худой пацан смог закадрить такую красотку.

Радовало одно — меня уж точно никто не разглядывал. От слова совсем.

— Тебе так неприятно? — усмехнулась Оля, коснувшись щекой моего плеча. — После всего, что между нами было? Или просто ревнуешь?

Мне стоило просто-напросто не обращать внимания на этот нелепый мини-спектакль. Просто продолжать идти, глазея по сторонам. Может, даже достать из чехла на поясе телефон и сделать несколько фото — благо, декорации вокруг не только позволяли, но и в каком-то смысле даже требовали. И уж точно не подыгрывать Оле, поддавшись на весьма топорную провокацию.

Мне стоило… Но вместо этого я остановился и, развернувшись, схватил ее за голые плечи.

— Послушай меня, — тихо прорычал я сквозь зубы. — Прекрати это сейчас же. Я понятия не имею, на что ты рассчитываешь, но…

— Я просто хочу помочь.

Всю игру как ветром сдуло. Глаза Оли скрывались за изящными овальными стеклами очков, однако я почему-то знал, что в них не осталось ни следа веселья. Теперь на меня смотрела не наглая и хитрая шпионка, а самая обычная женщина, усталая и встревоженная.

— Хочу помочь, — едва слышно повторила она. — Тебе. Елизавете. И своей стране.

— Это больше не твоя страна. — Я стиснул пальцы, впиваясь подушечками в податливую мягкую кожу. — И чтобы между нами больше не было никаких секретов и недомолвок, предупреждаю сразу: как только эта история закончится, ты ответишь за все. Может быть, успеешь удрать во Францию — с супругом или без него. Но рано или поздно я тебя найду. Сам, лично — и тогда тебя не спасет ни гражданство Третьей Республики, ни титул, ни парочка орущих маркизов в коляске, ни даже указ об амнистии, подписанный лично Елизаветой. Ты меня поняла?

Мне даже не пришлось освобождать Дар — слова и сами по себе оказались достаточно убедительными. Оля отпрянула, поджала губы — и тут же обмякла в моих руках, будто разом лишившись всех сил.

Видимо, оттого, что сделка, от которой она уже не имела никакой возможности отказаться, оказалась не такой уж и выгодной. А брак с капитаном французской разведки — вовсе не тем надежным Щитом, который может закрыть от любых невзгод и неприятностей. На мгновение мне даже стало жалко ее сиятельство маркизу.

Но прощать предателей не в моих правилах.

— Что ж… — проговорила Оля одними губами. — По крайней мере это честно.

— Разумеется. А теперь, раз уж мы покончили с формальностями — самое время снова изображать сладкую парочку. — Я улыбнулся и даже заставил себя коснуться губами воздуха около Олиной щеки. — Или те господа непременно поинтересуются, все ли у нас в порядке.

Парочка флотских офицеров в белоснежных кителях с кортиками на боку уже минуты две как заметили неладное, и уже успел неторопливо направиться в нашу сторону — видимо, чтобы уточнить, не слишком ли докучает сударыне назойливый провинциал с барсеткой. Но стоило нам с Олей снова обняться и зашагать дальше, как их благородия тут же потеряли всякий интерес. Честь прекрасной дамы, очевидно, более в защите не нуждалась, а сверх меры лезть в чужие дела не рекомендовали ни правила этикета, ни уж тем более устав.

— Далеко нам еще? — поинтересовался я, когда мы свернули направо после длинного одноэтажного здания, когда ты бывшего артиллерийским цейхгаузом.

— Имейте терпение, господин прапорщик. Мы уже почти пришли.

Я думал, что мы пройдем дальше, но Оля вдруг свернула к ограде, окружавшей Петропавловский собор. Точнее, к той его части, где примерно с начала двадцатого века хоронили некоронованных особ императорской крови — Великокняжеской усыпальнице.

— Идем навестить мою родню по матери?.. — пробормотал я, с изрядым сомнением разглядывая небольшое здание с куполом и золоченым крестом наверху.

— Вроде того. — Оля снова потянула меня за руку и ловко скользнула через полуоткрытую калитку.

Судя по обилию мешков с цементом за оградой и табличке на двери, в здании полным ходом шла работа, и посещение его туристами явно не предполагалось.

— Закрыто на реставрацию, — прочитал я вполголоса. И на всякий случай принялся оглядываться по сторонам. — А если внутри кто-то есть?

— И что же они нам сделают, интересно? Попросят уйти? — усмехнулась Оля, решительно шагая к двери. — Смелее, господин прапорщик. Просто делай вид, что все так и задумано.

Ходить с каменным выражением лица я определенно умел не хуже нее, но, к счастью, это и не пригодилось: дверь оказалась не заперта, а в самой усыпальнице никого не было. Господа реставраторы то ли отправились на обед, то ли предпочли работе сонное лежание на газоне за стенами крепости. А местный комендант не удосужился даже выставить караул — видимо, посчитал, что посягать на культурное наследие Империи в виде захоронений членов императорского дома некому и незачем.

Бардак.

— Вот сюда. — Оля, прошла мимо двух мраморных саркофагов с чугунными оградками вокруг и остановилась у третьей. — Великая княжна Александра, дочь Николая Первого и его супруги…

— Александры Федоровны. В девичестве — принцессы Фридерики Луизы Шарлоты Вильгельмины Прусской, — проворчал я. — Представь себе, я знаю родословную императоров Всероссийских. Правда, пока никак не соображу, какое это все отношение имеет к…

— Самое прямое. — Оля просунула руку между прутьями решетки и коснулась мрамора. — Смотри.

Что-то щелкнуло, и крышка саркофага — здоровенный кусок мрамора весом килограмм этак в триста — натужно засрипев, отъехала в сторону. Я сделал несколько шагов и, заглянув внутрь, увидел…

Вовсе не тело ее императорского высочества Александры Федоровны — то есть, то, что от него могло бы остаться спустя полтора с лишним века с момента погребения. Точнее, никакого тела в саркофаге не было вовсе — вместо него моему взору предстала узкая прямоугольная шахта с лестницей. Покрытые ржавчиной ступеньки круто уходили вниз, в темноту, из которой отчетливо повеяло сыростью.

— Что там? — принюхался я. — Канализация?

— Кое-что покруче. — Оля обернулась ко мне и покачала головой. — Подземный ход длиной около километра, который ведет прямиком в…

— Зимний дворец⁈

Нет. Невозможно. Допустим, кто-то смог зарыться в грунт прямо под Петропавловским собором и даже отгрохать там, внизу несколько помещений. И потом соединить их кокоридорами, дотянувшись куда-нибудь до дальних бастионов или — чем черт не шутит? — даже до арсенала на том берегу Кронверкского пролива.

Но прокопать пять с лишним сотен метров под Невой, да еще и чуть ли в самом широком месте?..

— Ну… возможно, в восемнадцатом веке стоители были пограмотнее, чем нынешние? — усмехнулась Оля, заметив мои сомнения. — Поговаривают, тоннель прорыли еще при Екатерине Великой. И именно таким образом ее любовники попадали в императорские покои.

— Ты хоть понимаешь, как это звучит? — Я еще раз зягляну в сырую темноту, склонившись над ступеньками. — В самый раз для голливудского блокбастера. Или какой-нибудь второсортной книжицы.

— Не хочешь — не верь. — Оля пожала плечами. — Но у тебя вряд ли будет другой способ попасть в самое охраняемое место в Империи, да еще и не подняв при этом шум на весь Петербург… Так что думай сам.

Я уже думал. Можно довериться той, кто приложил свою изящную ручку к гибели моей семьи — и чьего дедушку я лично отправил на тот свет. Рискнуть — и, если повезет, все-таки встретиться с Елизаветой с глазу на глаз и хотя бы попытаться разобраться, что, черт возьми, происходит. Или…

Нет, никаких «или» мне, пожалуй что, не нужно.

— Ладно. — Я махнул рукой. — Рассказывай. — И, желательно, начни с того, откуда ты вообще знаешь про этот ход.

— Доверенному лицу великой княжны положено знать многое, — улыбнулась Оля. — И порой и то, что никогда не расскажут даже главе Совета имперской безопасности.

Вот уж где барбак… По сравнению с ним отсутствие охраны в усыпальнице и два жизнерадостных идиота на посту у Иоанновских ворот — так, семечки… Впрочем, на этот раз один из секретов императорской семьи, похоже, пойдет мне на пользу.

— И почему же доверенное лицо великой княжны не поделилось секретом с любимым дедушкой? — поинтересовался я. — Ни за что не поверю, что он знал про способ пробраться прямо в покои Елизаветы — и не поспешил им воспользоваться.

— Действительно — почему?.. Старый хрыч меня в грош не ставил! — Оля поморщилась, будто от зубной боли. — И запросто отправил бы на смерть, будь в этом хоть крупица его личной выгоды. Внучка второго сорта… Как думаешь — чего ради мне рассказывать ему секрет, за который можно попросить что угодно?

К примеру — титул сиятельной маркизы и гражданство Третьей Республики… Интересно, сколько у нее еще в запасе тайн, торгуя которыми можно запросто прожить хоть до ста лет, купаясь в золоте?

Это я обязательно выясню. Но, пожалуй, все-таки в другой раз.

— Ладно. Пожалуй, стоит хотя бы попробовать. — Я махнул рукой. И на всякий случай уточнил: — А ты сама была там, внизу? Ходила в Зимний под Невой?

— Всего один раз. — Оля поежилась, будто в усыпальнице вдруг стало холодно. — И больше не собираюсь.

— И почему же? — вздохнул я.

— Сам увидишь.

Глава 23

Шаг вниз. Еще один. За спиной щелкнула крышка саркофага — Оля закрыла проход, не дожидаясь команды. Я хмыкнул. Надеюсь, впереди меня действительно ждет тайный ход. Забавно выйдет, если девчонка в очередной раз затеяла двойную игру и сейчас просто закрыла меня в усыпальнице. С нее станется.

Я порылся в сумке на поясе и отыскал фонарик, купленный еще утром в газетном киоске. Пальцы нащупали кнопку, та щелкнула, и узкий, но неожиданно яркий луч света прорезал тьму. Внимательно глядя под ноги, я двинулся вперед.

Ступени под ногами скрипели, и, кажется, даже прогибались. Возможно, это было лишь плодом моего воображения, но я бы не удивился, окажись так на самом деле. Вряд ли сюда присылали рабочих для планового ремонта… последние лет этак сто-двести.

Лестница оказалась до неприличия длинной. Чтобы пройти ее целиком, мне пришлось уйти под землю метров на десять, не меньше. Спустившись, я перевел дух и огляделся.

Квадратное помещение, выложенные из камня стены, сырость, затхлость и крысиный помет. Слева — темный зев, из которого тянуло холодом и затхлостью. Оля не обманула — тоннель действительно уходил в сторону реки.

— Ну здравствуй, подземная романтика, — буркнул я себе под нос.

Узкая каменная кишка тянулся вперед на десятки метров. Со свода капала вода, собираясь в лужицы между потрескавшимися плитами. Влажный воздух забрался под футболку, и она тут же начала липнуть к спине. Пахло то ли болотом, то ли канализацией… Удивительно, как тут все вообще до сих пор не затопило.

Шагов через тридцать состояние тоннеля резко ухудшилось: появились крепи, подпорки, какие-то арочные конструкции… Все-таки за ходом следили. Даже интересно, что стало с работягами, которые занимались ремонтом. Я бы не сильно удивился, узнав, что бедняг замуровали где-нибудь неподалеку — прямо в кладке.

По мере продвижения стены сужались, а потолок опускался. Еще через полсотни шагов мне даже пришлось наклониться. Фонарик выхватывал из темноты ками, заросшие плесенью, и совсем уж старые крепи. Эту часть тоннеля, похоже, не обновляли с момента его создания.

Как его вообще вырыли? Почти половина километра под Невой… Готов спорить, без использования Дара здесь не обошлось.

В отдалении послышался шорох, и рука сама легла на рукоять пистолета под футболкой. Как я ни старался себя убедить, что здесь нет и не может быть никого, кроме меня, воображение настойчиво рисовало весьма странные и пугающие картины.

Как мальчишка, ей-богу! Впрочем, в такой обстановочке поневоле начнешь дергаться от каждого звука. Луч фонаря осветил крупную крысу, и я расслабился. Зверек, встав на задние лапы, несколько мгновений разглядывал меня глазами-бусинками, потом фыркнул и рванул вдаль.

Надеюсь, не наткнусь на несколько сотен его собратьев. Только с крысами воевать осталось. А они здесь, наверное, голодные…

Чем дальше я уходил под землю, тем сложнее становилось дышать. Поток воздуха исчез, стены будто начали сжиматься, и тоннель стал напоминать глотку какого-то каменного чудовища. Через каждые несколько шагов под ногами плескались лужи — сначала редкие, а потом вода пошла сплошняком.

И совсем скоро она покрывала пол сплошной рябью, отражая свет фонаря мутными пятнами. Кроссовки я промочил давно, и уже даже не пытался выбирать дорогу — все равно мутная и холодная жижа поднялась уже чуть ли не по щиколотку.

На сводах потолка блестели капли — густые, ленивые. Они срывались с потрескавшейся кладки и падали вниз с четким, почти музыкальным звуком. Кап… кап… кап… Где-то ближе к центру тоннеля капало сразу в нескольких местах — как будто невидимый дирижер устроил здесь репетицию для симфонии протечек.

Я замедлил шаг. Судя по ощущениям, я уже почти добрался до середины реки. О количестве метров воды на головой не хотелось даже думать, но раз уж тоннель продержался столько лет, вряд ли ему так уж захотелось бы обвалиться сейчас.

— Вот же ж накопали, — хмыкнул я, не сдержавшись. — Екатерина свет Алексеевна, явно была женщиной феноменальных талантов, если мужики к ней по такому маршруту бегали…

Слабо верилось, что кто-то из фаворитов императрицы в здравом уме и трезвой памяти добровольно шел по этим подземным кишкам. Впрочем, это вполне могли быть и просто сплетни, и их правдивость сейчас меня интересовала в самую последнюю очередь.

Потолок опустился еще ниже — пришлось сложиться чуть ли не вдвое. Лужи стали глубже. Холодная вода неторопливо ползла вверх по штанам, а хлюпанье в кроссовках уже почти стало привычным. Где-то позади снова пробежала крыса.

Надеюсь, что крыса… Хотя, кому здесь еще быть?

Развлекая себя жутковатыми сценариями, которые отлично подошли бы для какого-нибудь второсортного фильма ужасов, я продолжал двигаться вперед, и минут через пять воды под ногами стало ощутимо меньше. Лужи поредели, а капли с потолка почти исчезли. Пахнуть стало не столько гнилью, сколько пылью — сырость понемногу уступала место затхлости.

Видимо, я миновал участок под Невой. Тоннель понемногу пошел вверх. Визуально это было почти незаметно, но идти стало чуть сложнее. А вскоре фонарик выхватил из темноты нечто, похожее на ступени. Каменные, широкие, изъеденные временем.

Похоже, конец пути… Точнее, середины — но худшая половина уже позади.

Я остановился и провел лучом по стенам.

Обнажившиеся кирпичи. Следы опаленной штукатурки. Где-то в боковой нише — старая ржавая цепь, с одной стороны оборванная, с другой — прикованная к скобе, замурованной в стену. В тусклом свете фонаря это выглядело весьма… В общем, весьма.

— Ну, спасибо тебе, Оля, — пробормотал я, — за эстетические удовольствия. Теперь понятно, почему ты больше не хочешь сюда спускаться.

Тут и правда было… жутковато. Я бы не удивился, увидев прикованный к стене скелет — в заплесневелой мантии и с открытым в беззвучном крике ртом. К счастью, задерживаться не пришлось — впереди уже виднелась лестница.

С наслаждением выпрямившись, я начал подъем.

Идти вверх пришлось едва ли не дольше, чем спускаться, однако в какой-то момент ступеньки наконец-то закончились. Дверью. Деревянной, тяжелой, обитой ржавым железом. И, конечно же, запертой. Причем, как назло — изнутри.

Впрочем, чего я ожидал?

Обреченно вздохнув, я убрал фонарь, отступил на шаг, обтер ладони о штаны и навалился плечом. Не слишком усердно — шуметь здесь совсем не хотелось.

Правда, если понадобится — я и Молотом шарахнуть не постесняюсь. Зря я, что ли, тащился сюда по лужам?

Дерево скрипнуло, и почти сразу же послышался сердитый стон металла. С той стороны глухо звякнуло — что-то упало на пол.

Засов? Похоже на то.

Я толкнул сильнее — и тут же выругался. Открываться дверь определенно не желала.

Похоже, изнутри ее подпирало что-то довольно тяжелое и массивное.

Плевать. Я уже прошел под Невой, и возвращаться, несолоно хлебавши, в мои планы не входило.

Скрипнув зубами, я навалился снова, понемногу раскачивая дверь. Та понемногу поддавалась. Между нею и косяком образовалась щель, которая постепенно расширялась. От каждого толчка поднималась пыль, дерево поскрипывало, и я готов был уже плюнуть и разрубить дверь Саблей. В какой-то момент мне удалось просунуть плечо — и уже оттуда, изнутри, вдавиться, прорваться, проскользнуть.

Ну наконец-то!

Протиснувшись сквозь щель, я снова достал фонарь, включил его и осмотрелся.

Кладовка. Настоящая, классическая — будто и не во дворце, а в каком-то бюджетом учреждении. Метра три на два. Швабры, металлические ведра, ржавые крючья с тряпками на стене. Все покрыто толстым, почти достойным уважения слоем пыли. Даже воздух внутри тяжелый, затхлый, с намеком одновременно и на плесень, и на ядреную химию.

А у стены — стеллаж. Деревянный, порченый временем, забитый щетками, коробками и бог еще знает, чем. Именно он, как выяснилось, и не давал двери открыться. А заодно и маскировал ее. Впрочем, с этой стороны дверь и так почти невозможно было заметить — она сливалась со стеной, будто ее и не существовало.

М-да. Вот уж и правда: хочешь что-то спрятать — положи на самое видное место.

Я аккуратно, стараясь не скрипнуть лишний раз, вернул стеллаж на место. Потом нашел дверь, потянул за ручку, молясь, чтобы с той стороны не оказалось навесного замка, и улыбнулся, когда та открылась без всякого сопротивления.

Готово.

Так, где это я?

Неприметный чулан расположился едва ли не в самом центре дворца — под Салтыковской лестницей. Смело, очень смело. Мне снова стало интересно, как прокладывали тоннель и как маскировали работы.

Ладно, пока это не самый главный вопрос. Подумаю над ним как-нибудь на досуге, когда этот досуг у меня вообще появится. А сейчас надо бы сосредоточиться на том, чтобы не попасться на глаза гвардейцам или прислуге. Прикинув маршрут, я огляделся, и, не увидев ничего подозрительного, начал подъем по лестнице, при первой же возможности нырнув в боковой коридор.

Осталось всего ничего — добраться до покоев Елизаветы.

Я двигался осторожно, без спешки, по знакомым с юности служебным проходам, галереям, укромным лестничным пролетам, стараясь обходить гвардейцев или хотя бы прятаться в тени, когда очередной патруль проходил мимо. Впрочем, это было несложно: вояки вели себя крайне расслабленно. Зевали, обсуждали между собой какие-то распределения, последние новости, просто трепались…

Впрочем, ничего удивительного. Угроза миновала, силы Морозова разгромлены, дворец снова под контролем. Поневоле выдохнешь, особенно после того, как несколько месяцев жил в режиме «через день — на ремень».

Ну, что же, мне это только на руку.

Я проскользнул в арку между колоннами, дождавшись, пока мимо пройдет парочка гвардейцев в парадных кителях. Один рассказывал другому, что его записали в церемониальный строй. Я не стал мешать парню делиться радостью. Протиснулся в боковой коридор и, пригибаясь, двинулся вдоль стены.

Время от времени приходилось замирать, прятаться за статуи или за кованые подставки под знамена. В очередной раз застыв в тени, я увидел, как мимо, прихрамывая, шагает Книппер. И едва сдержал мальчишеский порыв выйти из укрытия и похлопать того по плечу.

Вот бы старик удивился. Впрочем, учитывая, что на этом моя скрытная миссия и завершилась бы, делать я этого, конечно, не стал.

Парадные залы остались позади. Чем ближе к покоям Елизаветы — тем тише. Здесь все уже расчищено и приведено в порядок. Мягкие ковры заглушали шаги, люстры потушены, окна завешены тяжелым бархатом…

Миновав галерею с портретами династии Романовых, я замедлился у поворота. Почти на месте. Личная охрана Елизаветы наверняка более внимательная, чем те остолопы, что шатались по дворцу. Но если все пошло по плану Оли… если хоть часть из того, что она пообещала, реализовалась — шансы у меня были неплохие.

Пора было выяснить, как много из ее обещаний все еще в силе.

Я выдохнул, сбросил с себя мокрую от пота жилетку, сунул ее за доспех на постаменте, отправил туда же барсетку, которую зачем-то все еще таскал за собой, и шагнул вперед.

Настало время встретиться с любимой племянницей и выяснить, с какой целью она настолько сильно хотела меня видеть, что не постеснялась отправить целую армию. Хотя едва ли Елизавета вообще была в курсе того, как именно выполняют ее приказ.

Если вообще его отдавала.

Глава 24

Елизавета спала. Поверх нетронутого одеяла, заправленного заботливыми руками горничных еще с утра. Видимо, государственные дела вымотали ее высочество настолько, что она отключилась сразу, как только ее белокурая головка коснулась подушки. Успела смыть косметику, убрать волосы в хвост и переодеться в ночную рубашку, а улечься нормально и выключить лампу на столике у кровати — уже нет.

Из-под абажура лился мягкий и тусклый свет, и из-за причудливой игры теней лицо Елизаветы казалось чуть ли вдвое старше того, что я видел всего какой-то месяц назад. В нем уже почти не осталось полудетской округлости, а в уголках глаз залегли крохотные морщинки, которые не разглядят ни хороший сон, ни Дар, ни даже самая крутая косметика.

Такова цена власти. Такова цена титула, который племяннице предстоит принять. И такова цена короны, под тяжестью которой порой склонялись головы крепких мужчин. И Елизавета заплатит эту цену куда раньше, чем сможет понять, кто и когда именно выставил ей счет.

Но это случится потом. А сейчас прямо передо мной лежала пока еще не императрица, а совсем юная девушка, которая всего год назад лишилась семьи, все это время ходила по лезвию бритвы, и лишь чудом уцелев, была вынуждена принять на себе бремя почти непосильной ноши.

Пока я шел через мокрый и холодный тоннель под Невой, меня с каждым шагом наполняли самые разные чувства. И порой весьма противоречивые — но теперь от половины из них не осталось и следа. Обиду и злость будто смахнуло гигантской, но мягкой и осторожной ладонью, и на мгновение мне даже захотелось уйти. Просто развернуться и убраться обратно в чертов подземный… точнее, подводный ход, напоследок тайком поцеловав племянницу в щеку и накрыв одеялом хотя бы ноги — чтобы не простудилась.

Но ничего этого я, конечно же, не сделал.

Моя тень скользнула по стене и снова двинулась вперед, к кровати. Рука потянулась было к ночнику, чтобы выключить свет, но в самый последний момент я все же передумал.

Пусть видит. Пусть даже испугается — и все же так будет лучше.

Елизавета спала.

Но как только я сделал еще один бесшумный шаг — открыла глаза.

Сразу, резко, без подобающий пробуждению звуков и потягиваний. Будто всю ночь сама поджидала меня в императорских покоях, лишь притворяясь спящей. Она даже не дернулась — только чуть приподняла брови, словно все еще никак не могла понять, что это — явь или какое-нибудь наваждение, решившее явиться во сне в образе беглого гардемаринского прапорщика.

И лишь через несколько мгновений Елизавета, наконец, сообразила. И то ли побоялась шевелиться, то ли просто не смогла. Но все, что она чувствовала, я видел в глазах. Испуганных, широко распахнутых, с черными зрачками, стремительно растущими до самой границы радужки.

Я уже всерьез примеривался метнуться вперед, чтобы на всякий случай зажать Елизавете рот, но так и не решился. Это и само по себе наделало бы изрядно шума, а если девчонке бы взбрело в голову огреть меня Даром… попытаться огреть…

Навредить мне она, конечно, не могла — даже при всем желании. Однако выплеск энергии наверняка почувствуют и дежурные гардемарины, и уж точно — старик, которого мы с Гагариным едва не отправили на тот свет. И тогда все Одаренные и солдаты в Зимнем примчатся сюда в течение пары-тройки минут. И вместо воспитательной беседы с подрастающим поколением я получу позорное бегство и пару дюжин трупов.

Среди которых, кстати, вполне может оказаться и мой.

— Тихо! — прошептал я, прижимая палец к губам. — Прошу тебя — ни звука.

Елизавета молча кивнула. Ей и раньше хватало самообладания, но с момента нашей последней встречи она, кажется, и вовсе успела превратиться в самую настоящую железную леди. Тревогу и страх выдавали только глаза… И то, что нельзя было увидеть.

Эмоции, сдобренные силой родового Дара, хлестали из Елизаветы с такой силой, что меня буквально затапливало ими. И я ничуть не удивился, когда где-то за моей спиной едва слышно скрипнула дверь. Не в спальню, конечно — пока только та, что вела в императорские покои. Гардемарины с их четвертым-пятым рангом вряд ли смогли бы почувствовать энергетический выхлоп, а вот старикашка…

Старикашка смог.

— Бога ради, только молчи, — простонал я, скользнув к стене. — Я обязательно все объясню, но сейчас — ни звука!

Ночной страж будущей императрицы не заставил себя ждать. Стоило мне кое-как укрыться в тени, как он тут же появился. Вошел без стука. То ли имел соответствующие инструкции, то ли посчитал ситуацию достаточно… кхм, весомой, чтобы вот так ломиться в спальню ее высочества.

Елизавета едва слышно ойкнула, уселась и тут же принялась оттягивать ночную рубашку вниз, прикрывая голые коленки. Ивана Людвиговича это, конечно же, ничуть не смутило, и на монаршие ноги он, кажется, даже не посмотрел.

Как и в мою сторону — к счастью.

— Доброй ночи, ваше высочество, — негромко проговорил старческий голос. — Прошу меня извинить, но… вы не спите?

— Сплю. То есть, спала, — пробормотала Елизавета. — Я не…

— Мне показалось, я слышал чей-то голос. — Иван Людвигович со скрипом облокотился на дверной косяк. — С вами все в порядке?

Елизавета молчала всего секунду или две, но для меня они растянулись в вечность. Одно ее слово, один жест — и я рвану из кобуры на поясе почти бесполезный пистолет. Всажу всю обойму прямо сквозь дверь и, если повезет, выведу из строя самого опасного противника. Не убью, конечно — на такого мастодонта нужно что-то посолиднее дюжины девятимиллиметровых тупоносых пуль — но уложить, пожалуй, успею. Даже раньше, чем сюда влетят гардемарины, а за ними…

— Да… Да, Иван Людвигович. — Елизавета даже попыталась улыбнуться. — Со мной все хорошо. Просто дурной сон.

Умничка! Какая же ты у меня умничка!

У девчонки не было времени на размышления. Решать пришлось сразу, на ходу — и, к счастью для нас обоих, решение оказалось верным. Дверь в спальню с негромким щелчком закрылась, и через мгновение я услышал неторопливые шаги.

Иван Людвигович слегка шаркал, удаляясь.

— Что… Как ты сюда попал? — прошептала Елизавета одними губами. — И что тебе нужно⁈

Чутье верно подсказало ей, что выдать меня было бы величайшей глупостью. Однако разгадать мои намерения его уже не хватило. Похоже, Елизавета до сих пор боялась, что вернувшийся с того света дядюшка пришел не с миром, а исключительно для того, чтобы поквитаться с нерадивой племянницей.

— Что мне нужно? Уж точно не убивать тебя, — усмехнулся я. — Будь у меня такое желания — я бы уже давно справился. В отличие от прочих дилетантов.

— Но что тогда? — Елизавета снова смерила меня взглядом. И осторожно покосилась на дверь. — Тебя будут искать?

— Что тогда? Просто поговорить, в конце то концов. — Я решил оставить второй вопрос без внимания. — Сесть и выложить на стол все карты. Без секретов, тайн, обмана. Без всяких недомолвок.

Елизавета выдохнула. Тихо, но я все услышал — и увидел, как до этого будто высеченные из камня плечи чуть опускаются вниз. До абсолютного спокойствия было еще далеко, однако теперь я хотя бы не опасался, что девчонка может сделать глупость и начать верещать на весь Зимний.

Нет, этот год не прошел даром, и теперь она уже была готова. Может, и не обсуждать все с холодной головой, но хотя бы воздержаться от закатывания истерик. Настало время вопросов. И первым, конечно же, оказался…

— Ты мой дядя? — тихо проговорила Елизавета. — Тот самый, что умер десять лет назад?

— Да, — улыбнулся я.

И больше мне добавить было нечего… Пока — нечего. Всю нужную — или по меньшей мере всю известную информацию до нее наверняка донесли уже давно, и даже подтверждение, полученное из моих уст, едва ли изменило хоть что-то. И я просто сидел и ждал, что Елизавета пожелает узнать дальше.

Карты на стол. Без обмана и недомолвок.

— Почему ты не сказал раньше?

Вот ведь… Могла спросить, как именно я сумел вернуться с того света. Или поинтересоваться, что собираюсь делать теперь — в том числе и с ней. Бестолковой и неблагодарной племянницей, решившей вдруг спустить на ни в чем не повинного дядюшку всех собак.

Но Елизавету почему-то интересовало совсем другое.

— Просто не успел. — Я пожал плечами. — Да и как бы ты отреагировала? Поспешила бы вернуть любимому дядюшке имя, богатство и титул? Сомневаюсь. Скорее уж посчитала бы сумасшедшим.

— Не посчитала бы, — засопела Елизавета. — Я ведь сама тебя вызвала. Ну, получается…

— Получается? — кивнул я. — А тебе не приходило в голову, почему твой отец не сделал этого раньше. Сразу, когда я умер — а не спустя одиннадцать с лишним лет?

На этот раз Елизавета не ответила. Зато покраснела целиком — от голых ног до кончиков ушей, и я почему-то сразу сообразило: в голову ей приходило — все, что надо, и, пожалуй, не один раз. И вызвало жгучий стыд за поведение родителя.

— Меня подвел тот, кому я доверял. И больше всех на свете… После тебя, конечно же. — Я протянул руку и стер с носа Елизаветы одинокую слезинку. — А еще меня пытались убить — может, даже чаще, чем тебя. Тут уж поневоле начнешь осторожничать.

— И поэтому ты мне не доверяешь? — Елизавета едва слышно шмыгнула носом. — Потому что отец тебя обманул?

— Поэтому я не доверяю никому, — усмехнулся я. — Однако для тебя, пожалуй, был готов сделать исключение.

— Я… Я испугалась! Мне сказали…

— Что я собираюсь заявить свои права на престол? — Я уселся на кровать рядом с Елизаветой. — Интересно… И какой еще ерунды тебе наплел Морозов?

Даже после беседы с Гагариным я не знал наверняка. Да и появление на пороге бара стариков из Совета могло означать почти что угодно — недоброжелателей в столице и у меня прежнего, и уж прапорщика Острогорского имелось в избытке. В конце концов, Морозов никоим образом не пытался поддержать мятежные начинания бестолкового отпрыска, и как будто даже забыл о своих амбициях и притязаниях.

Но… нет. Не забыл. Судя по выражению лица Елизаветы — встревоженному, смущенному и виноватому — я попал точно в цель.

— И что нам теперь делать? — едва слышно спросила она. — Теперь, когда на тебя охотится половина Совета?

— Что нам делать? Для начала — перестать бояться кучки замшелых стариканов. — Я положил руку Елизавете на плечо и осторожно притянул к себе. — А потом править этой страной. Ты на троне, я… Я где-нибудь подальше.

— Почему? — Елизавета запрокинула голову, чтобы видеть мое лицо. — Ты же мой дядя. Ты должен быть рядом!

— А, собственно, зачем? Политик из меня все равно никудышный, и я вряд смогу хоть когда-нибудь вернуть себе прежнее имя. — Я на мгновение задумался. — А знаешь, может, оно и к лучшему. Пусть Серый Генерал спит спокойно. Новому времени нужны новые герои.

— Генерал Владимир Острогорский… А что — звучит неплохо, — задумчиво проговорила Елизавета. — Только что нам делать с Морозовым?

— Боюсь, его придется… Его придется убрать, — ответил я. И тут же поспешил уточнить. — Может, и не физически, но подальше от любых важных дел — точно. Слишком уж много за стариком накопилось грехов. И вряд ли он так легко избавится от привычки вставлять нам с тобой палки в колеса.

— Я должна снять его с должности главы Совета?

— Пожалуй. Но сначала — коронация. — Я с улыбкой погладил Елизавету по плечу. — Чтобы воспользоваться всей полнотой императорской власти, ее для начала предстоит взять.

Глава 25

Дверь в кабинет еще не успела открыться до конца, а его сиятельство Николай Ильич Морозов уже знал — не получилось. Ни сегодня, ни вчера. Острогорский будто сквозь землю провалился. А последняя попытка поймать старого знакомого закончилась…

Закончилась тем же, чем и все предыдущие. Серый Генерал снова ушел, оставляя после себе трупы, искореженные автомобили и наверняка еще дыры в стенах какого-нибудь исторического здания, где членые Совета безопасности так и не смогли взять его ни мертвым, ни уж тем более живым. И примерно такие же дыры появились и на авторитете самого Морозова — так что скрывать свои замыслы от ее высочества и списывать любые просчеты на очередных террористов или мятежников становилось все сложнее.

Иными словами, все в очередной раз катилось в тартарары. И за последний год это происходило так часто, что, черт возьми, можно было уже привыкнуть. Но Морозов, конечно же, не привык. Видимо, поэтому пока еще и надеялся. И надежда теплилась в увешанной орденами груди, пока замок не щелкнул, отделяя кабинет главы Совета имперской безопасности от коридора звуконепроницаемой дверью.

Значит, новости. И наверняка паршивые — Иван Людвигович Книппер определенно не выглядел, как человек, способный принести хорошие. Ни вообще, ни уж тем более в тот день, когда его облик напоминал посланника ада… Или даже самого черта, явившегося, чтобы забрать с собой многогрешную душу Морозова.

Четыре дня назад серый костюм с протертыми чуть ли не насквозь локтями, который Книппер носил еще с конца прошлого века, выглядел так, будто по нему проехался асфальтоукладочный каток. Протез, заменявший старику руку со дня злосчастной бойни в Воронцовском дворце, превратился в уродливый кусок оплавленного металла, а на одноглазом лице добавилось то ли новых ожогов, то ли ссадин.

Они уже успели зажить — да и тогда, пожалуй, не стоили внимания. Книппер проводил операции по захвату Одаренных высших рангов столько лет, сколько Морозов себя помнил, и такие мелочи едва ли его беспокоили. Единственное, что могло волновать железного старикашку — задача.

Которую он, очевидно, не выполнил.

— Полагаю, нет никакого смысла спрашивать об успехе нашего… мероприятия? — со вздохом поинтересовался Морозов. Господи, я до сих пор не могу понять, что же такого могло случиться, милейший Иван Людвигович, что даже вы не справились?

— Там был Гагарин. Старший, глава рода. — Книппер невозмутимо пожал плечами. — А уж его возможности вам наверняка прекрасно известны.

— Мне также известно, что вас было четверо. Против дряхлого старика и мальчишки!

Из зайдествованных в операции членов Совета — разумеется, из числа особо доверенных — двое, включая, собственно, самого Книппера, вполне попадали под определение «дряхлых стариков», однако Морозов начал выходить из себя, и остановиться уже мог.

— Какого черта там случилось? Четверо… Четверо, мать вашу! — Тяжелый генеральский кулак громыхнул по столешнице. — Четыре Одаренных высших рангов не могут взять одного пацана?

— Пацана?

Голос Книппера так и остался спокойным и ровным, будто тот вел непринужденную светскую беседу, а не получал взбучку от старшего по чину и положению. Старикашка прекрасно владел собой и умел не терять голову — наверное, поэтому и смог в свое время к неполным пятидесяти годам получить неофициальный титул сильнейшего во всей Империи Одареного боевика.

— Не стройте из себя идиота, Николай Ильич, — продолжил он. Так же тихо и неторопливо, будто только что и не нарушил субординацию вопиющим образом. — Вам прекрасно известно, что формально этот — как вы изволили выразиться — почти мой ровесник. И обладает силой Дара на уровне…

— Да какая разница⁈ — рявкнул Морозов. — Сейчас ему девятнадцать. К этому возрасту синапсы еще не способны выдать мощность элементов высших рангов.

— Боюсь, его синапсы очень даже могут. — На лице Книппера на миг промелькнуло что-то отдаленно похожее то ли на обиду, то ли на раздражение. — К тому же ваши сиятельство и сами знаете, что не все определяется мощностью. Порой опыт куда важнее грубой силы. А опыт генерала Градова колоссален.

— Не называйте его так, Иван Людвигович! — прошипел Морозов.

Конечно же, все — то есть, все, кому следовало — уже давно знали тайну личности бравого гардемаринского прапорщика. Но одно дело знать, и совсем другое — признавать что-то подобное, пусть даже и в личной беседе, которую никто и никогда не услышит. Хотя в последнее время Морозов все чаще ловил себя на мысли, что вздрагивать его заставляет самого имя старого друга — и нынешнего злейшего врага.

Оно имело силу и особую власть над всеми, кто его слышал. И упомянуть Серого Генерала вслух понемногу становилось все страшнее, будто он каким-то немыслимым образом мог услышать. И тут же явиться, чтобы…

Нет уж, куда лучше продолжать называть его мальчишкой Острогорским — даже про себя!

— Как будет угодно вашему сиятельству.

Книппер изобразил поклон, однако в голосе его уже не осталось почтительности — только усталость, раздражение и едва заметная издевка. Которую он еще неделю назад не мог себе позволить.

Власть главы Совета трещала по швам.

— Господь милосердный… неужели вы не понимаете?

Морозов никогда не считал себя глупцом. И сейчас весьма проворно сообразил, что продолжать наседать и окончательно портить отношения с одним из самых опасных членов Совета, пожалуй, несколько несвоевременно. И тут же поспешил сменить тон с гневного на почти жалобный.

— Сейчас мы все в одной лодке, Иван Людвигович. А значит, и ко дну пойдем тоже все вместе. — продолжил он. — Если не найти мальчишку в ближайшие дни, он найдет способ связаться с ее высочеством. И непременно вернет себе и имя, и положение. И вы наверняка представляете, что случится! — Морозов на мгновение смолк. И тут же принялся объяснять — то ли для Книппера, то ли для самого себя, хотя прокручивал в голове возможные последствия возвращения Серого Генерала уже тысячу раз. — Он вышвырнет нас к чертовой матери. Или вообще расформирует Совет. Мы станем никому не нужными стариками… А от этого, Иван Людвигович, недалеко и до национализации имущества заседателей. Или вы думаете, что Градов позаботиться о сохранении имущества тех, кто более не несет пользы короне?

— Нет, Николай Ильич. Я так не думаю, — с улыбкой отозвался Книппер. — Но, в отличие от вас, никогда не утруждал себя накоплением богатства. Некоторым из нас, в общем-то, нечего терять.

— Нечего терять? — ехидно переспросил Морозов. — А как насчет жизни и свободы? Вы замазаны во всем этом точно так же, как и я!

На этот раз Книппер не потрудился ответить — просто посмотрел единственным уцелевшим глазом так, что даже главе Совета имперской безопасности вдруг стало не по себе.

И неизвестно, сколько бы еще длилась эта бессловесная дуэль, не появись в кабинете еще один человек.

— Ваше сиятельство! — Невысокий седоволосый мужчина в мундире гренадерского полка распахнул дверь. Изрядно оробел и даже на мгновение застыл на месте, увидев небольшую, но грозную фигуру Книппера. — Доброго дня, Иван Людвигович… Вам уже известно, что случилось?

Погоны с золотым шитьем, две звездочки… генерал-майор. Похоже, один из младших членов Совета, сменивший на посту то ли отца, то ли брата. В последнее время Морозов все хуже запоминал имена и, как ни старался, сейчас не мог сообразить, кто именно вломился к нему в кабинет.

— Ваше сиятельство, включите телевизор! — Генерал, видимо, сообразил, что никто его не понимает. — Быстрее! Прямой эфир!

Первой мыслью было выставить наглеца вон, но тот едва ли стал бы так надрываться, не имея на то серьезной причины. Морозов поморщился, вздохнул, коротко кивнул Книпперу, извиняясь за неудобство — и все-таки потянулся к пульту, лежавшему на столе рядом с телефонным аппаратом.

Жидкокриссталический экран под потолком вспыхнул…

И на нем появилось ненавистное лицо. Второй человек — после Острогорского, конечно же — которого его сиятельство Николай Ильич Морозов предпочел бы видеть лежащим в гробу под толстым слоем алых гвоздик.

А еще лучше — никогда не видеть вообще.

— Да, слухи не врут. Я имел честь намедни беседовать с ее высочеством Елизаветой Александровной.

Гагарин — впрочем, как и всегда, буквально воплощал собой уверенность, утонченные манеры и ту аристократичную небрежность, которая редко достается даже сиятельным князьям в бог знает каком поколении. Погода на улице выдалась жаркой, так что сегодня он выбрал светлый костюм, надетый поверх угольно-черной рубашки. Никакого галстука — зато пуговиц сверху расстегнуто две или даже три. На ком-нибудь другом это наверняка смотрелось бы неуместно или даже безвкусно, но, но старик умел любой костюм носить так, что столичные модники в четыре раза моложе тут же принимались копировать его наряды.

Икона стиля, черт бы его побрал.

— Вы действительно собираетесь занять должность канцлера Государственной думы? — поинтересовался женский голос за кадром.

— Да, это так. — Гагарин чуть склонил голову. — Рано или поздно кто-то должен был взять на себя смелость и принять нелегкое бремя, которое прежде нес безвременно покинувший нас его сиятельство Иван Петрович Мещерский. И, по единодушному мнению заседателей, сейчас я справлюсь с этой работой куда лучше любого из них. Возраст дает о себе знать, конечно же. — Гагарин улыбнулся и будто бы невзначай пригладил и без того безупречно уложенные седые волосы. — Однако на год или два меня еще хватит. Вполне достаточно, чтобы подыскать себе достойную замену.

— И что же сподвигло ваше сиятельство?..

— Как я уже говорил — личная беседа, — с явной охотой отозвался Гагарин. — С той, кого я надеюсь уже через неделю назвать «ваше императорское величество». Полагаю, я буду первым, кто сообщит соотечественникам это судьбоносное решение: Елизавета Александровна считает, что затягивать не следует. — Гагарин посмотрел прямо в камеру. — И назначила коронацию на третье сентября — уже через неделю.

— Господь милосердный… — Морозов стиснул пульт от телевизора так, что тонкий пластик затрещал. — Прекратите это безобразие!

— Прекратить? — с мрачной ухмылкой поинтересовался Книппер. — Прямо сейчас отправиться на Дворцовую площадь и арестовать Гагарина? Боюсь, это едва ли возможно… Не говоря уже о том, что старик силен, как сам черт. Я не рискнул бы выйти против него ни в одиночку, ни вдвоем, ни даже…

— Я знаю! — рявкнул Морозов. И, взяв себя в руки, продолжил уже тише. — Знаю, черт бы вас всех побрал… Нельзя дать девчонке надеть корону. Сейчас — нельзя. Значит, у нас есть всего неделя, чтобы…

Мысли скакали, как бешеные, и ничуть не желали встать в привычный ровный строй. Морозов изо всех сил пытался заставить себя дышать ровнее, но пока без особого успеха. Вытер со лба пот рукавом кителя, бросил взгляд на стоявшую на полке бутылку коньяка…

А телевизор, тем временем, продолжал издеваться.

— А что вы думаете об исчезновении нашего героя — Владимира Острогорского? Куда мог подеваться советник ее высочества? — продолжила невидимая репортерша. — И как вы прокомментирует слухи, которые…

— Прошу меня извинить, сударыня, но слухи я комментировать не собираюсь. — Гагарин на мгновение нахмурился — и тут же снова натянул на лицо лучезарную улыбку. — А что касается Острогорского — он обладает загадочным для меня талантом всякий раз неизменно оказывался в нужном месте и в нужное время. Не сомневаюсь, что так будет и впредь. И даже если героя почему-то не слишком интересуют ордена и титул, которые ждут его в столице, — усмехнулся Гагарин. — То коронацию ее высочества он наверняка не пропустит.

— Что ж… Пожалуй, вы правы. И, ваше сиятельство — позвольте еще один последницй вопрос! — не унималась репортерша. — Фактически, у нас беспрецедентный случай: должность канцлера готовится занять действующий член Совета имперской безопасности… Вы собираетесь также возглавить и Совет?

— О нет. Нет-нет, ни в коем случае. — Гагарин даже не поленился изобразить на лице притворный испуг. — Мне и так предстоит много работы, и я уж точно не собираюсь отбирать хлеб у моего друга — его сиятельства Николая Ильича Морозова. К тому же дело Думы — разрабатывать законопроекты, предоставлять их государыне и далее следить за выполнением ее указов. Мы — власть, в то время как дело Совета — обеспечивать безопасность в столице и во всей стране. — Гагарин снова посмотрел в камеру, улыбнулся и уже совершенно хулиганским образом подмигнул. — Вот пусть этим и занимаются.

Глава 26

С момента моего визита к Елизавете прошла неделя. Полная, насыщенная, выматывающая и вместе с тем до странного тихая неделя.

Обманчивая тишина перед бурей. Когда воздух натянут, как струна, а самые умные и предусмотрительные звери уже прячутся в норы. Или наоборот — убираются от них подальше, чтобы не быть погребенными под толщей камня или земли.

Однако после событий последних месяцев я воспринимал тишину как… просто тишину — и был благодарен судьбе за хоть какой-то отдых.

Гагарин вступил в должность. Без фанфар, без парада, без речей с трибуны. Просто подписал бумаги, обговорил ключевые назначения, забрал печати и запер за собой дверь в канцлерский кабинет.

А уже на следующее утро в городе начались зачистки.

Никаких массовых расстрелов. Никаких «чрезвычайных комиссий». Все чинно, почти вежливо, с аккуратностью и расчетом хирургической бригады. Только вот пациенты этой «хирургии» почему-то дергались, орали и порой даже пытались выскочить в окно.

Сторонники Морозова — бывшие и нынешние, тайные и явные — спасались, кто как мог. Одни пытались улететь: выкупали билеты на ближайшие рейсы в Иберию, Францию и бог знает, куда еще. Клялись, что спешат на конференцию по устойчивому градостроительству, или что срочно нужно отвезти двоюродную бабушку на лечение в Баден-Баден. Другие — паковали семьи в поезда и рвались на юг, в провинции, надеясь раствориться среди степей и забытых станций.

Их арестовывали в поездах, останавливали на досмотрах. В чемоданах — золотые слитки, паспорта на вымышленные имена… Секретари с канцелярским прошлым, «референты» при бывших советниках, сами члены Совета — сейчас вся эта публика медленно, но верно, заполняла казематы Петропавловской крепости.

Кто поумнее — присягали и каялись, принимали новую власть с таким проворством, будто всего этого балагана и не было вовсе. Писали пространные письма: «прошу считать мое участие формальным», «действовал под давлением», «не знал, что исполняю преступные приказы»…

Некоторые действительно не знали. А другим просто везло оказаться незапятнанными. Но даже в тех случаях, когда прямые доказательства вины отсутствовали, я не стеснялся ставить на бумагах особую отметку.

Государственные должности эти люди уже не займут никогда. Впрочем, кажется, они были и не против. Самые хитрые успевали избавиться и от сомнительных знакомств, и от не менее сомнительных капиталов — зато спасали жизни и судьбы семей. Их я не трогал.

Пока что.

Самые недальновидные из сторонников Морозова надеялись просто отсидеться. И очень быстро начинали понимать свою ошибку, но исправить ее возможности уже не имели.

За ними приходили ночью. Без лишнего шума и огласки.

Пара автомобилей со спецномерами, отряд спецназа в камуфляже без знаков различия, тяжелые шаги на лестнице, лязг железа. Двери выламывали с одного удара. Кто оказывал сопротивление — уезжал в мешке. Кто нет — на заднем сиденьи в наручниках.

Темница. Допрос. Изоляция.

Наверняка кто-то считал, что это слишком уж похоже на очередные репрессии. Но с волками жить — по-волчьи выть, и других, более надежных методов я пока не придумал.

А сам Морозов исчез. Буквально растворился в воздухе по мановению волшебной палочки. Последний раз его видели за пару часов до выступления Гагарина по телевидению. Кто-то говорил, что его сиятельство снялся на вертолете и ушел в сторону Ладоги, чтобы раствориться в карельских лесах. Кто-то шептал про подземные ходы под Смольным, про старые убежища… А кто-то был уверен, что бывшего главы Совета имперской безопасности уже давно нет в стране — пересек границу под чужим именем и теперь пьет бренди в какой-нибудь уютной резиденции иберийской контрразведки.

Лично я смеялся над первыми гипотезами и сомневался в последней. Очень не похоже на моего старого друга. Особенно после того, как мне пришлось убить его сына. Уходить — не в его духе. Нет, Морозов просто взял передышку. Притаился в каком-нибудь углу, как матерый волк во время травли, и ждал удобного момента, чтобы отомстить.

Что ж. Я уже давно привык оглядываться по сторонам.

В розыске были и все его ближайшие соратники. Те, кто еще недавно сидел в кабинетах и рассылал приказы по всей стране. Те, кто ставил подписи, когда списки заключенных уходили вниз, в подвалы. Те, кто ходил с папками и высокомерными взглядами, теперь — стали беглецами.

Книппер тоже был среди них

И меня это удивляло — до сих пор. Я считал старика куда сообразительнее. Но то ли он успел слишком сильно замараться, поставив на Морозова, то ли у него были какие-то личные обиды — не знаю. Я не жалел, что не прикончал его там, в безымянном баре, где нас с Гагариным пытались взять четверо высокоранговых Одаренных, но почти не сомневался, что случись нам встретиться еще раз, в живых останется только один.

А город… Город просто жил.

Питер умеет притворяться. Снаружи — все как прежде: кофе, дождь, брусчатка. Люди спешат по делам, спорят в очередях, обсуждают погоду и сериалы. Но если задержаться взглядом, если присмотреться — увидишь: они ждут.

Сквозь музыку в наушниках, сквозь шелест новостей, сквозь шум трамваев — они прислушиваются, пытаются понять: не вернется ли снова то время, когда они боялись высунуться на улицу.

Не вернется. Пока мы здесь — не вернется.

По крайней мере, мне очень хотелось в это верить.

* * *

Дверь распахнулась настежь — так что створка с грохотом ударилась о стену, и в кабинет влетел взмыленный Корф. Выглядел бедняга так, будто его подстрелили где-то в коридоре, и он, истекая кровью, добрался до меня только благодаря силе воли.

Хотя, присмотревшись, я констатировал, что потеря крови юному Корфу не грозит. А вот немного дополнительных занятий физкультурой явно не повредило бы: он тяжело дышал, лицо пошло красными пятнами, а пальцы, сжимающие планшет, подрагивали.

— Нашли! — выдохнул Корф, немного отдышавшись. — По камерам засекли!

— Кого? — я подался вперед и невольно впился пальцами в столешницу.

— Книппера!

Я с трудом сдержал вздох разочарования. Мне хотелось услышать другую фамилию, но… Но и эта звучала неплохо. Для начала сойдет.

— Говори нормально, — Я откинулся на спинку кресла. — Где и когда его видели?

— В Сортавале, — ответил Корф. — Вчера вечером. Камера наблюдения на въезде в город. Книппер замаскировался, но сомнений нет — это он.

— Он еще в городе?

— Похоже на то. По крайней мере, не выезжал. Может, конечно, ушел куда-то в леса пешком…

Я покачал головой.

— Нет. Не его стиль.

Поднявшись, я подошел к окну.

Сортавала. Маленький, сонный городок в Карелии, но довольно важный железнодорожный узел. Практически Финляндия. А там еще немного — и все пути перед тобой. Слиться с толпой, аккуратно выехать через границу, предъявив поддельный паспорт… Если найдутся заинтересованные лица — а они наверняка найдутся — уйти легче легкого. А дальше — беги куда хочешь, покупай себе новую жизнь хоть в Соединенных Штатах, хоть на архипелаге, хоть в Альпах…

— Мне нужен список поездов, уходящих из Сортавалы в ближайшие сутки, — задумчиво проговорил я, все так же глядя в окно.

— Уже, — Корф усмехнулся и победоносно потряс планшетом. — Через четыре часа уходит поезд на Юваскюлю.

— Ювяскюля… — повторил я вслух. — Красивый город. Маленький, аккуратный. И, можно сказать, рукой подать до Швеции.

— Именно, — кивнул Корф. — Он хочет раствориться. А потом, глядишь, всплывет лет через пять — уже без волос, зато с шведским паспортом и колонкой в каком-нибудь эмигрантском журнале.

— Или в подкасте. — Я скривился. — С рассказом о том, как все было не так уж однозначно.

Мы помолчали. Я подумал, кивнул сам себе и озвучил решение:

— Готовим вертолет и группу захвата. Из Особой роты. Вылет — через час. Я пойду за старшего.

— Не много ли чести для одинокого беглеца? — удивился Корф.

— Во-первых, он не просто беглец. Он — высокоранговый Одаренный. «Двойка», а то и «единица». Без меня с ним справиться будет намного сложнее, если вообще возможно. А во-вторых… — Я усмехнулся. — Во-вторых у нас с Иваном Людвиговичем остались кое-какие недомолвки. И я бы хотел завершить разговор. Лично.

Корф вздохнул, слегка втянул голову в плечи, и на миг показалось, что в его глазах я увидел отблески горящего вокзала Сортавалы — уж очень недвусмысленным был взгляд товарища. Я улыбнулся.

— Ты тоже собирайся. И Камбулата позови.

— Понял. — Корф уже развернулся, но замер в проеме. — А Поплавский? То есть… Жан-Франсуа?

Я на секунду задумался. Перед глазами встала ухмылка француза, его фирменное «Мсье, неужели вы всерьез…» и тот тон, которым он мог довести до инфаркта кого угодно — от солдата-срочника до штабного генерала.

— Пусть сидит здесь, — буркнул я. — Это — наше дело. Внутреннее.

— Он будет недоволен.

— Значит, день пройдет не зря, — я лишь пожал плечами, всем видом показывая, насколько мне безразлично недовольство гражданина Третьей Республики.

Корф тихо хмыкнул и ушел, затворив дверь куда аккуратнее, чем открывал. И я остался наедине с собой, картой и мыслями.

Сортавала, значит, да?

Будем надеяться, что я прав, и Книппер действительно собирается уйти по железной дороге. Потому что ловить его по карельским лесам ой как не хочется… Впрочем, если понадобится, мы найдем его и там. Разве что это займет немного больше времени.

А времени у меня сейчас — с избытком.

* * *

Сортавальский вокзал выглядел так, будто застрял где-то между веками. Узкие перроны, чернеющая плитка, желтоватый свет старых фонарей, разбросанных по территории без особого порядка. Моросило. Вода мелкой крошкой лениво сыпалась с низкого неба, будто сама Карелия вдруг решила поплакать.

Интересно, по кому на этот раз?

«Рускеальский экспресс» стоял чуть в стороне, на запасном пути. Элегантный, отреставрированный под старину поезд казался здесь чем-то инородным, как театральный реквизит в заброшенном ангаре. Чуть дальше виднелась длинная гусеница товарняка, уходящего куда-то за горизонт.

Людей почти не было. Пара таксистов, ожидающих пассажиров у входа, да сотрудник в желтом жилете, ковыряющийся в платформе — вот и вся массовка.

Из-за здания вокзала, сдержанно постукивая каблуками по мокрой плитке, вышел невысокий старик в сером дождевике. Под мышкой у него болтался потертый кожаный саквояж, а на голове красовалась нелепая шляпа с мягкими полями, с которых капала вода. Он остановился на краю платформы, поднял руку и посмотрел на часы.

— До прибытия еще десять минут, Иван Людвигович, — произнёс я спокойно, поднимаясь со скамьи, на которой сидел все это время, будто обычный пассажир. — Поезд идет по расписанию. У вас еще есть время на размышления. И на этот раз уже я предлагаю вам пойти со мной по своей доброй воле.

Старик вздрогнул, узнав мой голос. Повернулся, огляделся по сторонам… Хмыкнул.

Пара фигур в черной форме отрезали путь к зданию вокзала. Еще несколько, как из-под земли, возникли по обе стороны перрона. Еще тройка выбралась из-под товарняка. Тихо, спокойно, без шума и пыли.

Книппер провел взглядом по оцеплению и усмехнулся.

— Боюсь, на этот раз уже я вынужден отказаться, — проговорил он

И вдруг швырнул в меня саквояж. Я даже не стал уворачиваться, просто выставил Щит, щедро накачав его мощью Дара. Вовремя: вместе с саквояжем в меня ударил поток чистой энергии — и ее было так много, что я покачнулся, а подошвы ботинок скользнули по мокрой плитке.

— Стоять! Сам! — рявкнул я через плечо, обернувшись к уже рванувшим вперед гардемаринам. — Ни шагу!

Бойцы замерли. Камбулат, застывший у входа в здание вокзала, нервно сжал кулаки.

Книппер атаковал снова. Плетью, ворохом Звездочек, и сразу же — Молнией. Первые два элемента я отбил, третий отвел в сторону. За спиной грохнуло, я услышал треск раскалывающегося перрона и сам бросился в атаку.

Ложный замах Саблей, удар Молотом, следом, сразу же, без паузы — Молния, Плеть и Пекло. Высшие элементы плелись, будто сами собой, и я отстраненно подумал, что вернулся к своему потолку — первому рангу Дара. Но что-то подсказывало — в этом теле я способен на большее.

Поживем — увидим. А пока нужно успокоить одного зарвавшегося старикашку.

Книппер отвел в сторону Молот, растворил в своем Щите Молнию и увернулся от Плети. Огненного вихря он от меня явно не ожидал, и даже крякнул, когда пламя пробило его защиту и опалило лицо. Нужно отдать старику должное: он был чертовски силен. Кого-то другого пламя обратило бы в горстку пепла.

Но не Книппера. Он лишь выругался и снова бросился в атаку, вхмахнув призрачным лезвием Сабли. Я принял его магический клинок на свой собственный, увел удар в сторону, извернулся и атаковал. Старик отскочил, визгнула Плеть, от которой мне пришлось отмахнуться Щитом, а противник уже снова напирал.

В этот раз — в лоб, без изыскков. Рывок, удар Плетью — я блокирую, Сабля искрит, Дар гудит в пальцах. Рука в локте ломится наружу, но я не отступаю. Щит — вперед, импульс. Он гасит его встречным.

Тонко сработано. Старик, а так тонко владеет энергетикой…

Схватка длилась всего полминуты, а пространство вокруг гудело от высвобожденного Дара. Несколько фонарей загнулись на чугунных ножках, будто камыш на ветру, практически касаясь земли, в здании вокзала не осталось ни одного целого стекла, на перроне дымились глубокие воронки, а мы все еще продолжали бой. Я правильно сделал, отправившись сюда сам. Взвод гардемарин, пусть даже усиленный кем-то в чине генерала, скорее всего, здесь бы и остался.

— А ты все еще хорош, — хрипло выдохнул я, когда наши Сабли снова замерли в клинче.

— Зато ты — бледная тень себя прежнего, — прошипел Книппер и попытался достать меня каким-то хитрым элементом. Я отскочил в сторону и вбил в него Молот. Резко, снизу вверх, под дых. Старик вздрогнул, но остался на ногах.

Силен, силен, зар-р-раза!

Книппер снова взорвался россыпью элементов. Я блокировал их своим Щитом, парировал Саблей, просто уклонялся… И ждал. Каким бы колоссальным ни был у старика резерв, рано или поздно он закончится.

В какой-то момент Книппер начал выдыхаться. Моя Плеть срезала у него кончик уха, Молот сбил с ног, но упрямец продолжал лезть вперед. Вот только его движения замедлились, а былая ловкость стала сходить на нет. Удары становились слабее, атаки — реже…

Я не стал ждать, пока он выдохнется окончательно. Почему-то мне стало жаль Книппера, и я решил поставить точку здесь и сейчас. Шагнув в сторону, я резким движением вырвал из земли фонарный столб, и, взмахнув им, будто дубиной, ударил.

Удар сбил старика с ног, он пролетел с десяток шагов и тяжело упал на дымящийся перрон. Попытался встать, вздрогнул — и обмяк. Я подошел ближе.

Жив. В крови, без сознания, но дышит. Одно движение — и в этой истории можно ставить точку. Но я почему-то не стал этого делать.

Потому что в кои-то веки встретил по-настоящему достойного соперника? Или потому что еще не забыл, как старик, не сомневаясь ни секунды, встал между Елизаветой и лучом смерти, бьющим сквозь потолок, прекрасно понимая, что шансов выжить у него практически нет?

Не знаю. Да и не важно это.

Я повернулся к гардемаринам, оашарашенно взирающим на то, во что превратился еще пять минут назад чистый и аккуратный вокзал, и коротко кивнул.

— Взять его. Наручники, подавитель — и в вертолет.

Я переступил через бессознательное тело Книппера и не спеша двинулся по перрону, туда, где темнело квадратное здание местной столовой. Когда-то здесь подавали весьма недурной гречишный чай. Интересно, не испортился он, за столько-то лет?

Надо попробовать. А то зябко что-то нынешней ночью…

Глава 27

Подъезды к дворцу перекрыли с самого утра. Несколько рядов мобильных заграждений, полиция, гвардия… Бронетехники видно не было — не хотелось давать пищу таблоидам наших заклятых друзей, которые не преминут на весь мир заголосить, что новая Императрица смогла принять присягу только окружив себя целой армией.

Но техника присутствовала — просто в глаза не бросалась. И я, и Елизавета, и, кажется, сам город уже устал от этих повышенных мер безопасности, но тут уж ничего не попишешь — слишком свежо в памяти было воспоминание о пекле, устроенном Мещерским в Петергофе. Тот случай я не забыл — и сейчас держали под таким контролем, что муха не пролетит, не то что боевая машина.

Аэропорт временно закрыт, все вертолеты, за исключением патрульных, в экипаже каждой из которых был офицер гардемаринской роты, назначенный лично младшим Гагариным — на базах. Ввели даже полный запрет на полеты гражданских беспилотников. Нам не нужны были сюрпризы. И чтобы совсем исключить их, вокруг дворца в укрытиях стояло сразу несколько комплексов ПВО.

На бумаге — идеальная схема. Однако в реальности я все равно ощущал знакомое покалывание между лопаток: вроде бы все под контролем, но что-то внутри не позволяло расслабиться.

Тревога без причины — вот, казалось бы, роскошь. Но она спасала мне жизнь достаточно раз, чтобы я прислушивался и к ней, а не только к бездушным цифрам в докладе Корфа.

В ухе ожил наушник.

— Гостей запустили, все готово к церемонии, — проговорил младший Гагарин. — Можно начинать.

— Внешнее оцепление — все штатно, — отозвалась рация голосом Камбулата. — Ничего подозрительного.

— Воздух — чисто. По городу ничего подозрительного не замечено, — Корф несколько мгновений сопел в динамике, и только потом закончил: — На камерах — чисто.

Я не мог рисковать и поставил руководить прикрытием церемонии тех, на кого мог рассчитывать, как на себя самого. И пусть Корф с Камбулатом не вышли чинами командовать такой операцией, в них я был уверен на все сто процентов. И даже чуть больше — ведь в подобных случаях даже абсолютной гарантии порой оказывается недостаточно.

Ребята не подведут. И плевать, что скажут седовласые генералы.

— Отлично, — проговорил я в микрофон. — Не расслабляемся. Смотрим во все глаза. Права на ошибку нет.

Меня не отпускала мысль о том, что Морозова так и не нашли. Очень не хотелось упускать мстительного старика, но сейчас я бы не отказался получить донесение от Корфа, отечественных спецслужб, французской разведке или даже самого черта, что его сиятельство сидит где-нибудь в шезлонге на побережье в Южной Америке. И потягивает коктейль, а не замышляет очередную пакость.

Бог с ним, руки у нас длинные, доберемся до него позже. Главное, чтоб сегодня не нагадил.

Однако такой уверенности у меня не было, и именно поэтому я так и не смог позволить себе расслабиться, как ни старался. Единственная поблажка, которую я сделал себе сегодня — надел парадный мундир вместо полевой формы, из которой не вылезал последнее время. Пистолет в кобуре справа и кортик слева были скорее данью традиции, чем оружием, на которое я полагался.

Сейчас, когда мой ранг добрался до уверенной «единицы», я сам был оружием. Гораздо более смертоносным и разрушительным, нежели то, что я носил на себе.

Пройдя по коридору, я кивнул замершим у входа гардемаринам в тяжелой броне, буквально просканировавшим меня взглядами, и легонько постучал.

— Войдите! — послышалось из-за двери.

Елизавета, стоя у переносного зеркала перед входом в Николаевский зал, молча поправляла платье. Без суеты, без дерганых и неуклюжих движений. Просто выравнивала складку, касалась прически, будто проверяя, все ли на месте.

Но я почему-то не сомневался — и складки, и волосы тут были совершенно не при чем. Племянница нервничала — просто уже давно научилась это скрывать.

— Доброго дня, ваше высочество. Как вы, готовы?

Елизавета помедлила с ответом.

— Готова… Я не могу не быть готова, — наконец, вздохнула она. — Не имею права на это.

— Пожалуй, как и мы все, — кивнул я. — И сегодня, и вообще. Как настроение?

— Как у висельника, — Елизавета смешно наморщила нос, и из-под безупречной маски молодой, но суровую государыни на мгновение выглянула вчерашняя девчонка. — Мне кажется, я сижу на бочке с порохом, а вокруг ходят с факелами.

— Ну, допустим, не с факелами, а максимум с зажигалками. — Я попытался пошутить, но получилось так себе. — Все хорошо. Не надо переживать. Мы все контролируем.

— В последнее время каждый раз, когда мне казалось, что все под контролем, происходило что-то, что переворачивало все с ног на голову, — негромко проговорила Елизавета. — Почему на этот раз все должно быть иначе?

— Потому что все плохое рано или поздно заканчивается. — Я пожал плечами. — Все нормально. Это просто нервы.

— Ты уверен?

Вопрос был не риторическим. Не кокетливым. И даже не подразумевал что-то в духе «успокой меня, скажи что-то хорошее».

Нет. Это был голос лидера. Того, кто по праву желает еще убедиться: рядом с ним не болтун, а человек, на которого можно опереться.

Я кивнул.

— Я уверен в людях. В тех, кто с тобой. Уверен в мерах безопасности. Уверен, что наши враги спят и видят, как сорвать церемонию, но это им не удастся. — Я поднял руку и коснулся виска двумя пальцами. — Слово офицера.

— А… А если он все-таки попытается меня убить?

— Кто? — Я чуть сдвинул брови. — Морозов? Он не идиот. И не пойдет на такое, особенно сейчас. У него нет власти, его приспешники мертвы или арестованы, и без поддержки он никто. Знаешь, кого он сегодня может убить?

Елизавета вопросительно вскинула брови.

— Только себя.

Тревога в глазах напротив сменилась веселыми искорками. Конечно, не исчезла полностью, но все же отступила — хотя бы на время. Кажется, мне все-таки удалось успокоить племянницу.

Жаль только, что на меня самого это не очень-то подействовало.

Впрочем, я действительно верил в то, что говорил: даже если старик окончательно спятил, на то, чтобы прорваться к Зимнему у него банально не хватит сил. Без поддержки армии, без тяжелой техники… Нет, сейчас он ничего сделать не сможет. Хитрая крыса, если и не забыла о своих планах совсем, то затаилась, ожидая, когда получится ударить в спину. Но сегодня…

Нет, сегодня не его день. Определенно.

Я не знал, помогли ли Елизавете мои слова, но плечи ее выровнялись. Послышался легкий стук в дверь, я напрягся, но это оказался всего лишь придворный служитель. Он вошел, поклонился и спросил:

— Ваше высочество… вы готовы?

Елизавета кивнула. И на миг, всего лишь на один миг, ее глаза остановились на мне.

— Идем.

Пока она шла к дверям, я заметил, как напряглись гардемарины. Особая рота. Наши. Те, кто прошёл со мной штурмы, коридоры, битвы за аэродромы и дворцы. Они не улыбались. Они не расслаблялись. Каждый из них знал, что бывает, когда выдохнешь хотя бы на три секунды.

Никто не ждал легкой прогулки. Никто не верил, что враг исчез навсегда.

Но каждый был готов.

Я кивнул парням, и Елизавета в окружении охраны шагнула через порог.

Навстречу короне.

* * *

Николаевский зал был полон.

Не так, чтобы яблоку негде упасть — все было сдержанно, выверено, под контролем. Никакой толпы, никакого шума. Только круг тех, кто должен был присутствовать. Министры, самые старшие из придворных чинов, представители древних фамилий, доказавших не словом, а делом верность Империи и короне, высшее духовенство, несколько иностранных послов — и все.

Ну и журналисты, конечно же. Куда от них деваться? Мы не могли позволить себе проводить коронацию открыто в Исаакиевском соборе, но могли устроить так, чтобы ее посмотрел весь мир. И мы это сделали.

Лица у людей были серьезные, сдержанные… И да, никуда не деться — напряженные. Я поймал на себе взгляд, увидел знакомое лицо и, невольно улыбнувшись, кивнул. Маска. Единственный блогер, допущенный на церемонию. Парень здорово нам помог в свое время, и было бы странно не оказать ему ответную услугу. Особенно учитывая, что он не словом, а делом доказал, что доверять ему можно.

Войдя в зал, я сразу ушел в сторону, чтобы не маячить на виду и не перетягивать на себя внимание. Да, Корф уже неоднократно получал взбучку за то, как «мастерски» он вел мои соцсети, да, в последнее время барону было совсем не того, чтобы серьезно этим заниматься, и тем не менее в аккаунтах регулярно появлялись мои фотографии в героических позах при ключевых событиях, а число подписчиков неуклонно росло.

И когда только успевает? Кажется, в лице его благродия барона я заимел своего самого преданного фаната.

Вдоль прохода по стойке «смирно» стояли гвардейцы в парадных мундирах. Все, как один, прошедшие жесткий фильтр, все, как один, надежные и проверенные. В зале вообще не было случайных людей. Чтобы исключить любую случайность, досье всех во дворце, от обер-камергера до помощницы кухарки, просеивали сквозь сито сразу несколько спецслужб.

Сотрудники которых, разумеется, до этого сами проходили тщательную проверку.

Вдоль стен — гардемарины, бойцы Особой роты. Единственные, кто был не в парадной форме, единственные, чье оружие не играло чисто церемониальную роль. Спокойные, собранные и готовые ко всему. И это успокаивало. Даже если где-то в столице вдруг нашелся бы новый Распутин, создавший нового Франка, шансов у наших врагов просто не было: воздух буквально вибрировал от количества Конструктов, а защитный купол над Зимним прямо сейчас поддерживали лучшие Конфигураторы Империи.

Снаружи я выглядел спокойным — наверное. Внутри же спокойствия определенно не хватало. Слишком многое уже случилось, чтобы верить в идеальный финал.

Да, враги разгромлены. Да, столица под контролем. Но все равно что-то внутри свербило, несмотря на все принятые меры безопасности. Наверное, слишком свежими еще были воспоминания о том, как самую охраняемую свадебную церемонию Империи сорвали четверо бравых курсантов из Морского корпуса. Умудрившись не только устроить в Исаакие настоящий хаос, но еще умыкнуть невесту.

Впрочем, кажется, других таких сорвиголов больше не сыскать ни в Империи, ни за границей — не считая Жана-Франсуа, который тоже где-то в этом зале.

Так что все шло по протоколу. По крайней мере — пока.

Оркестр начал увертюру, двери зала раскрылись — и вошла Елизавета.

Она двигалась медленно, по ковровой дорожке между рядами приглашенных, как будто знала: каждый ее шаг запомнят. Не потому, что она хотела этого. А потому, что не могла иначе.

Белое платье с серебряной вышивкой. Без кричащих украшений, без агрессивного макияжа, только светлая кожа и четкие, сдержанные черты. Глаза… Глаза почти не двигались, будто застыв, и я знал этот взгляд. Я видел, как Елизавета смотрела, когда мы вошли в Лахта-центр. Как глядела в лицо смерти в нашу первую встречу на балу в Воронцовском дворце. И еще множество раз, когда совсем молоденькой девушке приходилось проходить сквозь то, что немногим взрослым было бы по силам.

Этот взгляд не был взглядом девочки, что пришла за едва ли не случайно доставшейся короной, нет. Это был взгляд женщины, которая знала цену крови.

Взгляд императрицы.

Архиепископ шагнул вперед, и все пошло по порядку: положенная по случаю молитва, слова о наследии, о восстановлении порядка. Старик в шитом золотом одеянии говорил размеренно, с нужными паузами, с акцентом на ключевых словах. Я уже слышал его раньше — он знал толк в подобных церемониях.

И когда архиепископ смолк, в тишине Николаевского зала зазвенел напряженный как струна женский голос.

— Я, Романова Елизавета Александровна, принимаю корону Российской Империи…

Я видел, как напрягся Камбулат. Как дрогнули плечи у кого-то из священников. Как тайком шмыгнул носом Корф, стоящий в стороне со своим неразлучным планшетом. Да я и сам проникся торжественностью момента.

Момента, к которому мы все шли так много времени.

Архиепископ взял в руки небольшую корону, и зал замер.

Никто не шелохнулся.

Изящный золотой ободок с рубинами и двумя рядами бриллиантов достался Елизавете немалой ценой — через кровь, бои, предательство и надежду. И когда металл, наконец, коснулся ее волос, мне показалось, что в комнате стало чуть прохладнее.

— Да здравствует ее императорское величество! — гаркнул кто-то.

— Ура! — раздалось в ответ. — Ура! Ура-а-а!

Громко, слаженно — и от души. Возможно, мне лишь хотелось так думать, но казалось, что зал наполнен исключительно искренними эмоциями. Впрочем, почему нет? Трон больше не пустует, и занимает его не самозванка или какой-нибудь герцог из Брауншвейга, а законная наследница дома Романовых. Империя прошла сквозь очредную смуту, и стала только крепче, гражданская война не состоялась, и впереди — наконец-то! — безоблачное будущее.

Как будто.

Оркестр загремел финальными аккордами. Гвардейцы подхватили знамена, и я наконец-то позволил себе расслабиться.

Как выяснилось — зря.

Откуда-то со стороны служебного входа появился Жан-Франсуа. Лицо французского разведчика и дипломата по совместительству было серьезным и напряженным. Он искал меня глазами, а отыскав, кивнул и принялся целенаправленно пробиваться ко мне.

Я вздохнул.

Пока ничего особенного не случилось, но я почему-то знал: хорошие новости на сегодня закончились.

Шагнув вперед, я вопросительно посмотрел на Жана-Франсуа. Он подошел впритык, кивнул, чуть помедлил, и, наконец, произнес:

— Десять минут назад передали. Лично тебе в руки.

Только сейчас я заметил небольшой планшет. И держал его Жан-Франсуа так, будто поймал за шею гремучую змею.

Что ж. Кажется, предчувствие меня снова не подвело. А жаль.

Как хотелось бы уже хоть раз ошибиться.

Глава 28

— Что-то у меня плохое предчувствие, — пробормотал Камбулат.

— Думаешь, взорвется? — Корф с опаской покосился на гаджет в моих руках. — Не должно вроде. Там объема-то… А еще ж работает, значит, и аккумулятор, и плата внутри быть должны.

— Полагаю, наш друг вовсе не это имел в виду. — Жан-Франсуа попытался натянуть на лицо привычную всем улыбку, но почему-то так и не смог. — Включайте, ваша светлость. Мне и самому не терпится узнать, что там. Как порядочный человек, я, разумеется, не посмел…

Или и просто побоялся. Одному богу известно, какую дрянь на этот раз задумал Морозов, и ковыряться в файлах действительно могло быть небезопасно — в том числе и для жизни.

Впрочем… Нет, вряд ли. Мой старый друг никогда не блистал по-настоящему выдающимся интеллектом, однако попытка избавиться от Одаренного моего уровня с помощью кусочка взрывчатки, способного поместиться в полностью рабочий планшет, было бы слишком наивно даже для него.

Слишком грубо, слишком топорно. И потенциальная эффективность, стремящаяся к нулю. Иными словами, рассчитывать на успех при таком раскладе мог бы только круглый идиот. А от главы… точнее, теперь уже бывшего главы расформированного Совета имперской безопасности следовало ожидать пакости совсем другого уровня и другого масштаба.

Какой именно? Это нам, похоже, как раз и предстоит узнать.

— Ну же, друг мой, — едва слышно проговорил Жан-Франсуа. — Ожидание понемногу становится томительным.

Еще как становилось. Однако вместе с ним понемногу нарастало и то, чего совсем не хотелось бы допускать сразу после церемонии коронации. Еще не паника — те, кто сейчал окружал меня, умели держать себя в руках — и все-таки тревога, которая порой передается куда быстрее любого вируса.

— Сохраняйте спокойствие, судари. — Я обвел товарищей взглядом. — Улыбайтесь… Ну, или хотя бы делайте вид, что все в порядке.

Актеры из нас всех — пожалуй, кроме Жана-Франсуа — были так себе, однако сейчас особых талантов и не требовалось. Младший Гагарин вышел наружу проведать бойцов в оцеплении еще минут пять назад, старший о чем-то непринужденно болтал с Аленой чуть в стороне от нас. Генералы и статские чины толпились вокруг новоиспеченной императрицы, разве что не расталкивая друг друга и отчаянно деля монаршее внимание. Впрочем, как и все остальные, включая даже седовласых князей — глав древних родов — и их жен, разодетых в пух и прах. Вряд ли хоть кому-то из блестящей публики, собравшейся сегодня в Исаакии, было дело до электронной игрушки в руках какого-то там гардемаринского прапорщика.

А вот сама Елизавета, похоже, успела почувствовать неладное. То ли из-за зова родной крови, то ли благодаря незаурядному чутью, которая непременно разовьется у любого, кто смог пережить целый год интриг и покушений, она смогла прочитать на моем лице… что-то. И теперь то и дело оглядывалась — правда, пока скорее с любопытством.

Но стоило мне рассмеяться и будто бы невзначай толкнуть Камбулата кулаком в плечо — тут же снова отвернулась к направленным на нее фотокамерам. Видимо, посчитала, что мы почему-то решили посмотреть на планшете очередное бестолково-забавное видео из сети. Подобное поведение даже после завершения официальной церемонии, конечно же, не приветствовалось — но и ничем из ряда вон выходящим, пожалуй, тоже не было.

Отлично. Вот теперь — можно.

Я провел пальцем по гладкой блестящей поверхности, и экран зажегся. Правда, ничего интересного на нем пока не появилось: похоже, компьютерщики Морозова изрядно потрудились, удаляя с планшета все лишнее — вплоть до стандартных элементов интерфейса и системных приложений, избавиться от которых порой не так уж и просто.

Видимо, чтобы получатель странного послания — то есть, я — не отвлекался на ерунду и не тратил время на ковыряние в файлах, а сразу перешел к главному «блюду».

Скромной папке в углу экрана — единственной на рабочем столе, фоном на который явно не без умысла поставили меч и вытянутый треугольный щит с двуглавым орлом и аббревиатурой СИБ — эмблему Совета имперской безопасности. Коснувшись пальцем иконки, я вывел на экран содержимое памяти — несколько файлов. Четыре текстовых, видео и еще один с неизвестным расширением — скорее всего, системный.

— Жми уже, — вздохнул Камбулат. — Перед смертью не надышишься.

Подумав, я выбрал видео — наверняка самая важная часть послания содержалась именно там. Что бы ни задумал Морозов, вряд ли он стал бы излагать свои… Мысли или требования — что угодно — в форме текста. Слишком уж несовременно.

Даже для мастодонта родом из середины прошлого века.

Стоило мне снова прикоснуться к экрану, как на нем появилась хорошо знакомая могучая лысина. Гладкая, как бильярдный шар, и слегка поблескивающая от пота. Его сиятельство генерал-фельдмаршал Николай Ильич Морозов выглядел так себе: осунувшимся, изрядно похудевшим и усталым, будто только что бегал. И не какую-то нибудь стометровку, а целый марафон, способный отправить человека его возраста — пусть даже и Одаренного высшего ранга — на больничную койку.

Судя по полевой форме без знаков отличия и «декорациям» на заднем плане, Морозов записывал свое послание в спешке, чуть ли не на ходу во время проведения какой-то операции. То ли в заводском помещении, то ли на какой-то станции: за его широкими плечами я разглядел здоровенные металлические шкафы и пульт. Угловатый и основательный, со здоровенными рукоятками и тумблерами и без новомодных сенсорных экранов — явно сделанный лет этак двадцать назад, если не больше. Даже вглядевшись, я так и не смог узнать приборы.

Но что-то подсказывало — они там явно неспроста.

— Если ты видишь эту запись, значит, мое послание все-таки попало тебе в руки, — заговорил Морозов.

Голос у него был… нехороший. Одновременно злобный и усталый, охрипший, будто старику пришлось долго орать, надрывая уже давно отвыкшие от подобной работы связки. Изображение слегка подрагивало, и звук становился то громче, то тише — похоже, видео снимали прямо с рук на самый обычный смартфон. Однако слова я слышал — все до единого.

— Я понятия не имею, сколько любопытных идиотов посмотрят его по пути. Да и, признаться, мне плевать. — Морозов мрачно ухмыльнулся. — Они все равно ничего не решают, и даже Елизавета тут же побежит за решением к любимому дядюшке. Так что…

Речь на несколько мгновений прервалась. Похоже, кому-то за кадром срочно понадобилось обратиться к командующему — а в том, что глава Совета лично руководил операцией, я ничуть не сомневался. И Морозову пришлось отвлечься и сказать несколько слов в сторону. Тихо, вполголоса, однако я все равно смог кое-как разобрать «установить» и «реактор».

Твою ж матушку…

— Так что позволь мне сразу перейти к делу, — продолжил Морозов, откашлявшись. — Видит бог, я не хотел, чтобы дошло до такого, но ты, как и раньше, оказался чересчур сообразительным и прытким. И ты, как раньше, не тот человек, который прощает чужие ошибки… А я их совершил немало, чего уж там. — Морозов невесело рассмеялся. — Будь у нас с тобой возможность обсудить все немного раньше, до того, как ты убил Матвея — все могло бы сложиться иначе, но теперь… Теперь я вынужден пойти на крайние меры. Чтобы не только получить желаемое, но и обеспечить хоть какие-то гарантии. Не сомневаюсь, что ты человек слова, однако формально решения такого рода принимать не тебе, а сильные мира сего слишком уж часто отказываются от своих обещаний. В общем, не обессудь — я просто хочу подстелить соломки.

Морозов не спешил переходить к делу. Видимо, операция уже завершилась, и у него было достаточно времени, чтобы не только придумать какие-то сомнительные оправдания, но и озвучить их. На мгновение у меня даже возникло желание перемотать видео чуть вперед. Но я, конечно же, не стал: важной могла быть любая секунда записи.

— Сегодня, ровно в тринадцать ноль-ноль я с отрядом спецназа и группой доверенных лиц, — Голос Морозова изменился — теперь он будто бы по бумаге зачитывал рапорт, — занял Санкт-Петербургскую атомную электростанцию в городе Сосновый бор… И можешь не тратить время на проверку — я не такой идиот, чтобы блефовать. Сколько у меня человек, и сколько из них Одаренных высших рангов, тебе тоже знать не обязательно. — Морозов снова заговорил нормальным тоном. — Но их в любом случае достаточно, чтобы контролировать весь периметр АЭС целиком.

— Вот… — выругался Камбулат. Второе слово он сказал чуть ли не про себя, но все, разумеется, поняли. — Что ж он творит-то, а?

— И достаточно, чтобы удержать его в течение нескольких минут, — продолжил Морозов. — Которых вполне хватит, чтобы отключить систему охлаждения и пустить все блоки вразнос. Не буду утруждать тебя лекциями по физике, но перегрев тепловыделяющих элементов реактора очень быстро становится необратимым. И что произойдет, если они перегреются, полагаю, объяснять не надо. — На лице Морозова мелькнула отчаянная улыбка. — Знаю, что ты не из тех, кто ведет переговоры с террористами, однако сегодня, пожалуй, придется сделать исключение.

— Он хочет взорвать станцию, — одними губами прошептал Корф. — Само по себе это не так страшно, но продукты распада… Господи, если их разнесет ветром…

Его благородие барон бормотал чуть ли не целую минуту, и я не понял и половины слов. Зато на его лице — бледном, с вытаращенными от ужаса глазами и потом, который уже вовсю струился по лбу — сумел прочитать краткое резюме.

Все плохо… Нет, даже не так — все очень, очень, ОЧЕНЬ, немыслимо плохо. Если Морозов не ограничится пустыми угрозами, столица и все вокруг нее на пару-тройку десятков километров уже через несколько часов превратится в весьма неуютное место.

— Я бы настоятельно порекомендовал воздержаться от любых силовых мер. Но слишком хорошо тебя знаю, — усмехнулся Морозов. — Ты непременно попробуешь выкинуть очередной фокус. И когда он не сработает, мы, наконец, сможем перейти к культурной беседе.

— Будет тебе фокус, старый хрыч, — тихо прорычал я сквозь зубы. — Такой, что в цирке не показывают.

— А мои требования, между тем, довольно скромные. — Морозов будто издевался надо мной, глядя прямо в чуть подрагивающую камеру. — И не представляют никакой угрозы интересам страны. И нисколько не угрожают ни будущему царствованию твоей драгоценной племянницы, ни даже тебе лично. В сущности, все, чего я… Чего мы хотим, — поправил себя Морозов, посмотрев куда-то в сторону — видимо, на своих соратников, — обеспечить себе спокойную старость и уберечь свои семьи от того, что ты способен устроить, прикрываясь волей Елизаветы.

Нелепый план… Точнее, безумный. Уже не «фол последней надежды», а то, что творят в глубоком отчаянии, когда всякая надежда уже давно мертва и похоронена. Я не мог даже представить, на какой исход рассчитывал Морозов, выдвигая ультиматум. — но уж точно не на тот, который я собирался ему устроить уже в самое ближайшее время. И если до того момента, как мне вручили планшет с посланием, у него еще был крохотный шанс на почетную ссылку с сохранением какой-никакой пенсии, то теперь не осталось и этого.

Захватив АЭС, старик сам подписал себе смертный приговор.

— Первое требование — сразу после коронации ее величество выпустит указ, в соответствии с которым власть императора будет существенно ограничена. Второе — нынешний состав Государственной думы будет немедленно распущен, а Совет имперской безопасности получит на постоянной основе особые полномочия — в частности, полное подчинение всех вооруженных сил Империи лично мне. — Морозов снова заговорил, как робот, явно зачитывая текст по памяти. — Третье требования — нашим семьям будет позволено в течение недели выехать за границу. За исключением тех, кто пожелает остаться в городах, которые с сегодняшнего дня переходят под юрисдикцию Совета. Иными словами, речь идет о создании автономных областей, на которые власть императора впредь не будет распространяться. И это наш четвертое и последнее требование, — уже почти шепотом проговорил Морозов. — Все это, разумеется, должно произойти в самое ближайшее время и без какой-либо огласки м обнародования материалов в прессе. Текст законопроекта, перечень областей и персон, которым следует предоставить свободный выезд из страны, ты найдешь в файлах на планшете.

Я ухмыльнулся. Чего-то подобного следовало ожидать — слишком уж гладко прошла коронация, и слишком тихо было в столице последние пару дней. Упрямый старикашка вполне мог воспользоваться паузой, чтобы по-тихому сбежать в Европу или куда-нибудь за Урал, однако предпочел огрызаться до последнего.

Месть — вот, пожалуй, и все, что его теперь интересовало. Время амбиций ушло, окончательно и бесповоротно.

— Прошу тебя, Володя, — вдруг снова заговорил Морозов.

Этой части послания в изначальном плане, скорее всего не было. Изменился даже тон, разом превратившись из грозно-требовательного в измученный, будто старик и сам уже давно понимал, что натворил и чем все непременно закончится — просто уже никак не мог повернуть назад.

Впрочем, как и я.

— Прошу тебя, — повторил Морозов. — Только не делай глупостей. Я и правда готов к переговорам. И даже пойти на уступки, если придется. Вместе мы еще можем остановить все это. Можем спасти сотни и тысячи жизней. Можем предотвратить…

Крак!

Звук стих, раздался протяжный хруст, а через несколько мгновений я уже протягивал оторопевшему Жану-Франсуа две половинки планшета.

— Что ж… — пробормотал тот. — Ты даже не потрудился ознакомиться с остальными файлами. Видимо, это и есть наш… то есть, твой ответ?

— Так точно, мсье капитан, — ухмыльнулся я. — Старик прав — я не пойду на переговоры с террористами. И ее величество тоже не пойдет. А значит, нет никакого смысла показывать ей эту дрянь.

— Тогда — что мы будем делать? — Жан-Франсуа наморщил лоб и запустил пятерню в густую шевелюру, задумываясь. — Я бы предложил нанести превентивный удар высокоточным тактическим оружием. И если ты по какой-то причине не хочешь ставить в известность ее величество или обращаться к военным, моя страна готова предоставить…

— Нет. Исключено. — Я покачал головой. — Я не собираюсь превращать Петербург в пустыню, уж извини. Так что ракеты отпадают.

— А что тогда? Морозов сказал, что полностью держит периметр АЭС. И если у него там хотя бы несколько «двоек» и «единиц»… — проворчал Камбулат. — Как мы к ним подберемся? Что ты собираешься делать?

— Честно — пока не знаю, — признался я. — Но уж точно не сидеть и ждать, пока старикашка Морозов пробьется со своими требованиям в сеть, на телеканал или еще черт знает куда.

— Merde… — прошептал Жан-Франсуа, от избытка чувств переходя на родной язык. — Так это значит?..

— Именно так, друзья мои. Немедленно отыщите Гагарина… обоих, — на всякий случай уточнил я. — И объявите сбор гардемаринской роты. Всех, кто не занят в оцеплении.

Глава 29

Ночь была сухой и гулкой — тот самый тип погоды, при которой все слышно вдвое лучше, чем хотелось бы. Шорох ботинка по гравию. Щелчок предохранителя. Писк рации… О шуме моторов и говорить не приходилось — он разносился по всей округе, делая любое скрытное проникновение бессмысленным.

Впрочем, мы особенно и не скрывались. Морозова можно было называть как угодно, но только не дураком. Даже если кто-то из штаба не маякнул ему по старой памяти о начавшейся движухе, то на подходах нас срисовали уж точно. Сложно не засечь несколько десятков единиц техники, вертолеты и разворачивающийся в лесу полноценный штаб. Да, полагаю, старик и готовился к чему-то подобному — слишком хорошо он меня знал.

От опушки леса до ограды станции было метров двести открытого пространства. Сама ограда серьезным препятствием не была, но за ней снова начиналась открытая местность, и дойти до ближайших построек, в которых можно закрепиться — та еще задача. Я был более, чем уверен, что Морозов готовит нам горячий прием, и заранее готовился к тому, что пустырь превратится в пылающий ад, стоит нам на него ступить.

Вот только тогда я еще не знал, что это вовсе не фигура речи.

В штабе царила деловитая, но несколько нервная атмосфера: сердито трещали рации, раздавались короткие, сухие доклады, на большие экраны транслировалась картинка с коптеров разведки. Я мрачно смотрел на изображение с камер и вспоминал, насколько легко удалось отбить нападение на Нововоронежскую АЭС. Сейчас нам предстояло выступить в противоположной роли, и мне все это заранее не нравилось.

— Штурмовые группы готовы, — рядом возник Камбулат. — Ждут отмашки. Командиры групп…

— Отставить. У групп будут другие командиры, — проговорил я, даже не дослушав. Камбулат пристально посмотрел на меня.

— Ты же не хочешь сказать, что опять полезешь туда сам?

На лице товарища все-таки промелькнуло недоумение — хотя уж ему-то куда лучше большинства офицеров в штабе полагалось знать, кто я такой. И что делаю, когда приходит время действовать. Меня сотни и тысячи раз называли глупцом, ретроградом и пережитком феодального прошлого древней Руси, однако я все равно считал, что место командира — не где-нибудь, а рядом с теми, кого он отправляет на смерть. Одаренному офицеру положено прикрывать своих людей Щитом, а если надо — даже драться самому, шагая под свинцовым дождем. И плевать на регалии, ордена, титулы и количество звезд на золотых погонах. Война есть война, и перед ней равны все, от рядового до фельдмаршала. Но один человек в нужном месте способен переломить ход любого боя.

Особенно если этот человек — я. В конце концов, вряд ли Серый Генерал заслужил бы свою славу и прозвище, если бы все время отсиживался в штабе.

— Хочу. И полезу. И ты полезешь, в моей группе. Двумя другими командуют Гагарины, старший и младший.

— Юрий Алексеевич? — Камбулат недоверчиво хмыкнул. — Но он ведь даже не военный!

— Сейчас мы все военные. А он еще и Одаренный высшего ранга. Как и те, кто нас ждет, — пояснил я, натягивая бронежилет и подгоняя подвесную систему. — И это сейчас для нас куда важнее. Там, за оградой, все вибрирует от концентрации Дара. Не знаю, кого туда натащил Морозов, но легко точно не будет. Боюсь, что огневая мощь сейчас ничего не решит. А вот сила Дара — очень даже. И чем больше ее будет на нашей стороне, тем лучше.

— Однако автомат ты все-таки берешь, — пробормотал Камбулат, глядя, как я поправляю трехточечное крепление.

— Беру, — я кивнул. — А еще — гранаты. И даже шлем надену. Потому что пренебрегать сейчас что оружием, что защитой — глупость, причем преступная. Так что и тебе советую экипироваться по полной программе. Выдвигаемся через десять минут.

— Понял, — вздохнул Камбулат. Но потом все-таки улыбнулся, хоть и явно через силу. — Собственно, я чего-то такого и ожидал.

— Плохо. Значит, я все-таки становлюсь предсказуемым, — невесело усмехнулся я. — А сейчас — отставить разговоры и марш собираться.

— Так точно, ваша светлость!

Камбулат, вытянулся, козырнул и отправился за экипировкой — и я почему-то не сомневался, что теперь он наберет столько снаряги, сколько простой смертный не сможет даже поднять. А мне оставалось только тяжело вздыхать и снова пялиться на экран, будто надеясь увидеть там Морозова.

— Эх, Николай Васильевич… — тоскливо пробормотал я в пустоту. — Старый ты дурак… Ну вот зачем нам все это, а?

Электроника ожидаемо не ответила. Бездушной машине, конечно же, было наплевать на мои переживания — как и на то, вернусь ли я сюда обратно… И вернется ли хоть кто-нибудь вообще. Вряд ли умную систему, которую Корф собирал вручную из топовых заграничных и отечественных комплектующих, смутил бы даже взрыв на атомной станции, способный превратить несколько десятков километров вокруг в фонящую радиацией пустошь. Мозгов в машину заложили с избытком, однако сердца у нее не было.

Зато сердце было у меня. И сейчас оно билось ох как неспокойно. Но что уж тут поделаешь.

Я в последний раз поправил автомат и зашагал к выходу из штаба.

* * *

Три группы выдвинулись на штурм по сигналу. Шесть броневиков с корпусами, усиленными Конструктами, за ними — бойцы Особой роты, прикрывающие Щитами себя и технику… Головной группой командовал я, второй — младший Гагарин, третью возглавил старший.

Броневики зарычали движками, плюнули выхлопом, и как большие, медлительные жуки поползли вперед. Во второй линии шли гвардейцы Преображенского полка — их задачей было прикрывать передовые группы и занимать позиции, которые мы, теоретически, должны захватить.

Теоретически…

Я понял, что план провалился, когда взорвался первый броневик. Несмотря на толстенный слой усиленного Конфигураторами металла, невзирая на Щиты, поддерживаемые совокупными усилия лучших бойцов… Свечка над машиной сформировалась так быстро, что никто не успел отреагировать, а удар будто взорвал ее изнутри.

Броневик подпрыгнул и на мгновение исчез в яркой огненной вспышке. Пламя лилось сверху вниз, стекая по броне и колесам на дымящуюся землю. Послышались крики раненых, кто-то открыл огонь, но куда именно стреляли бойцы, не понимали, наверное, и они сами. К горящей машине ринулась эвакуационная команда — сразу несколько бойцов Особой роты выбыли из строя, и им требовалась срочная помощь.

Еще нескольким гардемаринам помощь была уже не нужна — даже лучшие целители не в состоянии вернуть жизнь в мертвое тело. Я выругался, крепче сжал цевье автомата, и добавил энергии в Щит.

Новый взрыв прозвучал примерно через полминуты после первого. Мы еще не добрались до ограды, а уже понесли серьезные потери. Не знаю, что за умельцев собрал под свои знамена Морозов, и где он их взял, но так быстро формировать Свечки запредельной мощности можно было, только объединив усилия нескольких Одаренных.

Причем не абы каких, а рангом не ниже третьего, а скорее даже «двоек» и почти всесильных «единиц». У которых к тому же оказалось достаточно времени потренироваться на слабеньких элементах и научиться сплетать три или больше потоков энергии вместе.

При желании я, пожалуй, даже смог бы вспомнить имена и фамилии — Одаренных соответствующего ранга во всей Империи было не так уж много, и большая часть из них или присягнули Елизавете, или уже давно сидели под подавителями в Петропавловской крепости. Но остальные…

Похоже, спецслужбы в очередной раз то ли не доглядели, то ли просчитались. Разогнать бы их к чертовой матери…

Впрочем, какая разница? Теперь у меня все равно оставался только один путь — вперед.

— Перегруппироваться! — рявкнул я в рацию. — Прижмите их огнем, чтоб ни одна тварь высунуться не могла!

Через секунду заговорили крупнокалиберные пулеметы и автоматические пушки броневиков. Операторы не видели целей и били туда, где они могли располагаться. Вот только что-то мне подсказывало — все совсем не так просто.

Наш броневик ткнулся тупым носом в ограждение АЭС, затрещали выворачиваемые с корнем столбы, гигантскими струнами принялась лопаться колючая проволока…

И в этот момент по нам снова ударили.

Как выяснилось, когда я прикидывал суммарную мощность, которую неизвестные вкладывали в Свечку, я ошибался — в меньшую сторону. Энергию такого масштаба почувствовал бы даже лишенный Дара, и я успел среагировать за секунду до вспышки, бросив едва ли не всю энергию резерва в общий Щит… И только это нас и спасло.

Бронетранспортер буквально исчез, раскидав во все стороны языки пламени и ошметки расплавленного металла, и я почувствовал, что лечу, отброшенный взрывной волной. Персональный Щит отработал на все сто, вот только так повезло не всем. Рухнув на землю, я пропахал плечом траву, вскочил, тряся головой, и увидел разбросанные тела. Несколько — бездыханных. Кто-то выл, тоскливо и протяжно, на одной ноте, кто-то витиевато и заковыристо ругался.

И тут же со стороны АЭС ударили пулеметы.

Я выругался, прикрылся Щитом, и скомандовал в рацию:

— Отходим.

Кто-то рядом стонал. Я схватил бойца за плечо, перевернул и выругался.

Корнилов.

Вся правая сторона тела Ивана представляла собой один сплошной ожог, из неестественно вывернутого предплечья торчала кость — открытый перелом. Сцепив зубы, я ухватил товарища за эвакуационную петлю на разгрузке и потащил за собой.

— Давай помогу!

Рядом появился Камбулат. Лицо перепачкано землей и сажей, на лбу — ссадина, но в остальном он выглядел целым. Я кивнул, мы вместе вцепились в разгрузку Корнилова и потянули чуть ли не втрое проворнее.

Но все не же быстрее пуль. Они пахали землю слева и справа, бились о Щиты, отступающие гардемарины огрызались огнем, отступая. Многие тащили раненых. Огненные плети хлестали буквально из ниоткуда, кромсая и опрокидывая на земли хрупкие тела. Мы отходили буквально по трупам, и будь у меня желание посчитать потери — цифра получилась бы страшной.

Я старался смотреть прямо перед собой: сейчас думать, что я недооценил противника, ошибся и отдал безумный и самоубийственный приказ не было уже никакого смысла.

К черту. Ругать себя, спецслужбы, аналитиков и Конфигураторов будем потом. Для начала неплохо бы выбраться из этой мясорубки, а то может статься, что ругать будет уже некого.

Я стиснул зубы, ухватился крепче за петлю и прибавил ходу.

* * *

Штаб разместили в заброшенном складе, метрах в восьмистах от периметра. Без окон, частично без крыши… Внутрь залетал ветер, пахнущий гарью, расплавленным металлом и чужой кровью. Угрюмая тишина, повисшая в помещении, прерывалась лишь стонами раненых и тихой руганью полевых медиков. Бригады реанимации и машины «скорой» разместились дальше примерно на километр, чтобы ненароком не попасть под удар, и теперь мчались сюда.

Минута, может быть две. Совсем немного — но кому-то это будет стоить жизни.

Корнилова положили в углу на штабеле досок. Вокруг него копошились фельдшеры. Один держал фонарь, другой хрипло командовал:

— Шину — не ту, эту! Крепче держи, что ты, как девочка⁈

— Площадь поражения — процентов тридцать, — выдохнул второй. — Надо в стационар. Сейчас же.

— Какой к лешему стационар? Он сейчас от болевого шока откинется! Обезболивай! Да где целитель, мать его за…

Я смотрел. Не вмешивался.

Камбулат сидел у стены. Спиной к бетонной кладке, руки на коленях. Бронежилет в трёх местах пробит, шея в копоти, волосы с одной стороны обожжены… Глаза смотрят в одну точку — туда, где минут сорок назад остались три гардемарина из его взвода.

И даже вытащить тела пока вариантов не было…

Жан-Франсуа стоял в стороне. Курил. С такой яростью, словно хотел сжечь дотла не табак с папиросной бумагой, а себя самого. Его пальцы дрожали, а зрачки были расширены так, что я уже почти не видел радужки. Еще в бытность свою курсантом Поплавским он не отказывал себе в алкоголе.

Но с сигаретой, кажется, я его видел впервые.

Жан-Франсуа произнес только одну фразу, глядя в пол:

— Их оттуда не выковырять.

Я кивнул. Это было очевидно. Уже не важно, как именно Морозов сумел добиться всего этого, кто ему помогал и откуда он набрал столько сильных Одаренных… Сейчас имел значение только его ультиматум. И то, что время, отпущенное на размышления, заканчивалось.

Впрочем, учитывая почерк… Я вполне мог предположить, кто надоумил мстительного старика на это мероприятие. Был у меня один знакомый, которому покоя не давали атомные электростанции. И сильных Одаренных у его господина наверняк имелось в избытке — включая тех, кто потерял под Ростовом детей или внуков.

Эх, дон Диего… Если выяснится, что из этой истории снова торчат твои уши — больше ты так легко не отделаешься. Слово офицера!

Позади меня негромкий разговор перешел на повышенные тона. Несколько офицеров, нагнувшись над схемой, о чем-то препирались. И, кажется, градус диалога постепенно нарастал. Я вздохнул и подошел к схеме.

— О чем спорим, господа?

— А я говорю, что у нас только один вариант! — Грузный полковник, кажется, даже не обратил на меня внимания. — Ударим высокоточным оружием — и дело с концом! Все лучше, чем биться лбом об их оборону!

— Нет, — сказал я.

Негромко, но веско. Так, что все замолчали и обратили на меня внимание.

Майор не отступил. Он вытянулся, как на построении.

— Прошу прощения, ваша светлость, но обстановку вы видели сами. Мы теряем людей. Они готовы. Они нас ждут. Времени — нет. Я не предлагаю ковровую бомбардировку, конечно. Но тактический ракетный удар по внутреннему периметру станции…

— Вы… — Я сделал шаг вперед, — Вы предлагаете ударить по ядерному объекту. Который находится в семидесяти километрах от центра столицы. Где проживают, на минуточку, семь миллионов человек…

— Но…

— Вы понимаете, что будет, если что-то пойдет не так? — процедил я, — Могу рассказать, господин полковник: через несколько часов, если мы последуем вашему плану, один-единственный вдох в столице может стоить человеку жизни. Через несколько дней на улице будут умирать собаки, не доходя до миски. Через несколько месяцев женщины — те, кого мы успеем эвакуировать — начнут рожать уродов. А карты губернии придется перерисовывать с учетом границ зоны отчуждения — лет этак на пятьдесят. Вы этого хотите?

— Я… хотел сказать, что мы готовы обсудить все последствия… — замялся полковник.

— Спасибо, — отрезал я. — Обсудили.

Майор побледнел и ретировался. А я развернулся, отошел в сторону и прижался лбом к холодной стене.

Думай, генерал, думай! Безвыходных ситуаций не бывает! А значит…

И в этот момент у меня в кармане что-то завибрировало.

Я даже не сразу понял, что означает это ритмичное жужжание. Достал телефон, посмотрел на экран.

Номер неизвестен. Интересно, кому это я сейчас мог понадобиться?

Хотя вариантов, если подумать не так уж и много. Точнее — всего один.

Я принял вызов.

— Ну что, наигрался? — спросил голос на том конце.

Хриплый. Надтреснутый. Без надрыва — просто усталость. И чуть-чуть злорадства. Капля, ровно столько, чтобы заскрипело на зубах.

— Ты ведь знал, что не выйдет, — продолжил Морозов. — И все равно полез. Стареешь, Володя. Раньше ты не был таким предсказуемым.

Я молчал. Молчали и все вокруг. Даже раненые, кажется, перестали стонать. Голос Морозова, звучащий в динамике, отчетливо разносился по всему штабу.

— Знаешь, почему ты не выиграл? — продолжил он. — Потому что все еще веришь, что можно выиграть честно. Штурмом. Ротами. Нахрапом. Как будто на дворе снова восьмидесятые, и против тебя — растерянная охрана Зимнего, а не люди, которым нечего терять.

— Ты, значит, из таких? — тихо спросил я.

— Я — человек, который все уже потерял, — Морозов мрачно усмехнулся. — Но могу кое-что вернуть. Для себя. Для Империи, если уж на то пошло. А ты… ты опять играешь в рыцаря. Только вот латы твои ржавые, а конь давно подох.

Я сжал телефон в руке так, что захрустел пластик.

— В общем, слушай меня, Володя, — продолжил Морозов. — У тебя есть два варианта. Первый — ты уводишь отсюда своих стойких оловянных солдатиков и делаешь все, как я сказал в сообщении, которое тебе передали. Буквально. Без лишней шумихи, без прессы, не привлекая внимания — насколько это вообще возможно после твоих выкрутасов. Получаешь гарантии, и мы расходимся, не пожимая рук.

Морозов смолк. За спиной у него что-то щелкнуло — может, замок, может, затвор.

— А второй?

— А второй вариант — это не телефонный разговор. Но я готов обсудить его с тобой. Лично. Приходишь сам, один, без игрушек, без прикрытия… И мы с тобой поговорим, как старые-добрые друзья.

Я стиснул зубы. Да уж, друзья, ага.

— А если я откажусь? — спросил я.

Уже без надежды, только чтобы протянуть время. Выиграть хоть несколько секунд в надежде, что умница Корф прямо сейчас разрабатывает у себя в голове очередной гениальный план, способный повернуть ситуацию на сто восемьдесят градусов. И спасти — если не всех нас, то хотя бы город на той стороне залива.

— А если ты откажешься… — Морозов сделал театральную паузу. — Как я уже говорил, мне терять нечего. Я не блефую. Еще одна попытка штурма — и сначала я положу твоих любимых гардемарин, а потом пущу в разнос реактор. И разгребай последствия, как только сможешь. Так что ты выбираешь?

Я молчал.

Вокруг — тоже тишина. Ни звука. Даже фельдшеры, кажется, затаили дыхание.

Кто-то выронил флягу, и она звякнула об угол ящика. Громко, как выстрел.

И тогда Морозов снова заговорил.

Спокойно. Без насмешки.

— Ты ведь сам всё понимаешь, Володя. Я дал тебе шанс. Один. Больше не будет.

Я поднял взгляд. Жан-Франсуа — белый как смерть. Камбулат чуть покачивается, словно только что получил удар. Невидимый, но куда страшнее всех тех, что ему приходилось ловить на соревнованиях.

Корф — у стены. Лицо в тени. Даже не смотрит.

— Жди, — сказал я. — Я иду.

И сбросил вызов.

— Ты… — Камбулат запнулся. — Ты действительно пойдешь туда? Один?

— Что-то подсказывает, что других вариантов у нас нет.

Я пожал плечами. Рисковать мне было не привыкать, да и сил напоследок сцепиться с Морозовым хватало — даже с учетом изрядно подточенного резерва.

Смущало только одно — на честь и репутацию старику уже давно было наплевать, и честный мужской разговор вполне мог превратиться в казнь. И даже если он все же состоится по всем неписаным правилам — реактор прямо сейчас уже может работать в аварийном режиме.

И тогда отсчет уже начался.

— Это наверняка ловушка! — вскинулся Камбулат. — Ну что вы там обсуждать будете? У старого дурака просто крыша поехала после смерти сына! Он же тебе отомстить хочет!

Я вздохнул.

— Даже если так. Я пойду в любом случае. Если ты прав… Матвея убил я, и отвечать за это должен тоже я, а не жители Петербурга. Так что…

Я усмехнулся и принялся стягивать броню. Без игрушек — так без игрушек.

— А что делать нам?

Кажется, я впервые видел младшего Гагарина растерянным.

— Вам? — Я швырнул на пол жилет с разгрузкой. — Полагаю, Особой роте все еще есть, чем заняться. Эвакуируйте столицу.

Гагарин молча кивнул. И потом медленно вытянулся по стойке «смирно» и ткнулся кончиками пальцев в низ шлема, изображая воинское приветствие. За ним козырнул Камбулат, потом Жан-Франсуа, потом тот самый майор, который предлагал ударить по станции ракетой. Жест повторили все — даже те, кто стоял без головного убора. Когда жить остается, возможно, всего полчаса, задумываться о регламенте нет уже никакого смысла.

Я молча улыбнулся, разглядывая лица вокруг. Чтобы запомнить их все до единого — на тот случай, если вновь увидеться уже не придется. На несколько мгновений время будто застыло, но когда я кивнул и быстрым шагом направился к выходу из штаба — снова понеслось вскачь. Корф вернулся к своим электронным игрушкам, майор — к карте на столе, Камбулат — к экрану. Все продолжили работать, и в мою сторону больше не смотрели.

В конце концов, я не делал ничего особенного. Просто шел умирать.

Глава 30

Я шел по выжженной земле.

Еще какой-то час назад здесь зеленела трава и стрекотали кузнечики, а сейчас почва была изрыта траками и покрыта выгоревшими проплешинами. Я старался не смотреть по сторонам. На искореженные Даром и пламенем остовы бронетранспортеров, на пятна крови, все еще не успевшейполностью впитаться в землю…

Меньше всего мне хотелось смотреть на тела. Тела тех, кто поверил и пошел за мной. Тех, кто отдал свои жизни в попытке спасти город от обезумевшего председателя Совета Имперской Безопасности.

Я не хотел на них смотреть. Но собирался за них отомстить.

Я переступил через поваленный забор. Почва закончилась, и под ногами снова появился асфальт. Растрескавшийся, местами искореженный. В отдалении гудела станция: бетонный монстр в ореоле дыма…

И тревоги, практически различимой невооруженным глазом.

Ветер гнал с периметра запах раскаленного металла, горелого пластика и мяса. Я шел дальше. Медленно, неспешно, по прямой. Никто не стрелял и даже не пытался накрыть меня Свечкой. Хотя если бы вся та команда, что жгла нам броневики, постаралась, пожалуй, им бы это удалось.

Но, полагаю, что Морозов придумал для меня нечто более интересное.

Я миновал треть пути, когда в отдалении послышался звук работающего двигателя, а потом показалась машина. Из окна торчала, развеваясь, большое белое полотнище. Я на миг замедлил шаг, потом хмыкнул и пошел навстречу. Вряд ли Морозов решил сдаться — скорее, это чтоб я сгоряча ничем не шарахнул по встречающей делегации. А в том, что это была именно она, я не сомневался.

Машина подъехала и остановилась в десятке метров от меня. Обычный белый внедорожник с эмблемой станции. Техничка для развозки обслуживающего персонала.

Логично: расстояния тут не маленькие. И спасибо старику, что не заставил весь путь идти пешком.

В салоне был всего один человек — водитель. Судя по выражению лица, он всерьез меня побаивался, потому я даже не пытался наладить контакт. Просто кивнул, открыл заднюю дверь и уселся. Машина тронулась, едва я захлопнул двери. Я откинулся на спинку и даже прикрыл глаза.

Смотреть по сторонам, пытаясь запомнить позиции? Те, что действительно важны, мне не покажут. Да и более чем уверен, что эта история закончится совсем иначе. Я всегда был сторонником мнения, что Бог — на стороне больших батальонов, а не метких стрелков-одиночек, но…

Полагаю, сегодня это выражение уже не актуально.

На КПП меня встречали четверо вояк в форме без знаков отличия. Напряженные, с оружием, но направлять его на меня не пытались. Аккуратно и вежливо досмотрели, а потом предложили следовать за сопровождением. Я снова лишь кивнул.

Потянулись коридоры станции — безликие и однообразные. Персонала видно не было. То ли дали эвакуироваться, то ли загнали в отдельное помещение. Я склонялся ко второму варианту: все-таки даже Морозов не станет разгонять технических специалистов жизненно важного объекта, который захватил.

Или, скорее, Морозов не станет этого делать в первую очередь. Потому что он может обезуметь, но дураком его уж точно не назовешь.

Судя по указателям на стенах, мы направлялись в святая святых станции — реакторный зал. И это почему-то даже не удивляло: на месте Морозова я и сам, пожалуй, предпочел бы озвучить пресловутый второй вариант развития событий в подобном месте, чтобы произвести наибольшее впечатления.

Если этот вариант вообще есть, конечно.

— Дальше — сам, — остановившись у массивных дверей, проговорил один из сопровождающих. — Там ждут.

И снова молчаливый кивок. А о чем мне с ними разговаривать?

Тяжелые двери разъехались, и я вошел внутрь.

* * *

Реакторный зал встретил жаром. Не тем, что обжигает — тем, что заставляет кожу зудеть, будто под ней копится ток. Воздух дрожал. Где-то глубоко подо мной что-то гудело — низко, неумолимо, словно сама станция сдерживала кашель, стиснув зубы.

Я шел по металлическому полу, вперед, туда, где практически в центре зала, над крышкой реактора стояла знакомая, слегка ссутулившаяся фигура.

И больше здесь никого не было. Что ж. Ожидаемо.

— Явился?

Морозов даже не повернулся ко мне, будто знал, кто зашел.

Ну, да, кому его еще здесь ждать?

— Как видишь.

Я пожал плечами, останавливаясь в нескольких метрах от него. Морозов кивнул и задумчиво уставился вниз. Туда, где сложная мозаика из защитных элементов образовывала крышку реактора, скрывая его под собой.

— И о чем ты хотел поговорить? — нарушив молчание, спросил я.

Со стороны это, наверное, действительно смотрелось, как встреча старых друзей. Давно не виделись, вроде поговорить и охота, а о чем — ни один не знает.

Вот только это было не так.

— Что там насчет твоего варианта? — поинтересовался я.

Практически уже зная ответ. Голос прозвучал глухо — как ни странно. Зал вокруг будто не только впитывал излишки энергии реактора, но и съедал даже звук.

— Ты сам и есть этот вариант.

Морозов повернулся. Лицо — осунувшееся, кожа серовато-бледная, как у мертвого. Глаза впалые. Знакомый человек — и одновременно нет. Кажется, осталась только внешняя оболочка, внутри которой все умерло, и голос только подтверждал это: глухой, тусклый, безжизненный.

— Я знал, что ты придешь. Без оружия, без охраны, весь из себя такой праведник и мученик. За любимый город, за своих людей…. Ты всегда был таким. Предсказуемым. — Морозов прошел пару шагов вперед. Неспешно, как будто все происходящее было затянувшейся репетицией. — Вот только ты пришел слишком поздно для моральных дискуссий.

Я прищурился.

— Ты действительно собираешься устроить катастрофу?

— Нет, — усмехнулся он. — Я уже ее устроил. Системы охлаждения отключены. Резервная цепь — сожжена. А дальше… Даже если тебе удастся выйти из этого зала — город будет уже не спасти. Я отберу у тебя все, что ты любишь точно так же, как ты отобрал это у меня.

— И что же я у тебя отобрал? — Я тоже сделал несколько шагов. Так, чтобы снова оказаться напротив того, кого когда-то давно считал своим другом. — Власть? Ведь ты любил только ее. Даже сын для тебя был лишь инструментом для достижения цели. Ты и взбесился не потому, что я убил Матвея. Признайся самому себе — ты не смог вынести, что я отобрал у тебя последнюю надежду на трон.

— Не смей даже называть его имя своим поганым ртом! — неожиданно рявкнул Морозов. — Ты… Ты недостоин даже его мизинца!

Лицо напротив перекосило гримасой, глаза сверкнули, и я качнул головой. Время разговоров безнадежно ушло: Морозов окончательно слетел с катушек. А о чем говорить с безумцем, который из одной только запоздалой и бесполезной мести готов подставить под удар семь миллионов человек.

Правильно. Не о чем.

— Какая экспрессия! — усмехнулся я. — В общем, раз ты меня сюда позвал не варианты обсуждать, то давай, пожалуй, на этом и закончим. Я же вижу, что ты просто хочешь умереть. А я не могу отказать в таком желании старому другу.

— Я уже мертв. С тех пор как ты убил моего сына. — Тон ровный. Не крик. Ни грана ярости. — Все остальное — агония. Куски спектакля, в котором даже аплодировать никто не станет. Я просто хотел, чтобы ты был рядом, когда опустится занавес.

Пол под ногами мелко дрожал. Тонко, почти незаметно — как при первом движении вагона метро, когда чувствуешь не стук колес, а его предчувствие. Реактор где-то внизу еще работал. Я слышал его как живое существо — и, что хуже, чувствовал, как его мерное дыхание сбивается.

Морозов все еще стоял напротив. Пятна на кителе, чуть трясущаяся рука, не то от ярости, не то от истощения. Щеки ввалились, в глазах — ни фанатизма, ни сомнений. Пустота. Старик не рассчитывал победить меня в драке — но все еще надеялся продержаться достаточно, чтобы забрать меня на тот свет — прямо в полыхающий атомный ад.

Он больше не пытался говорить. Слова закончились. Все.

Остались только мы двое.

Я активировал Саблю за миг до удара.

Морозов действовал молниеносно: плеть — яркая, длинная и гибкая, как кнут — сорвалась с его руки и метнулась ко мне атакующей змеей. Я отмахнулся, шагнул в сторону, слыша, как от удара где-то за спиной со стоном гнется металл. Старик снова рубанул Плетью, я принял ее на свой Щит, ушел в сторону и вложился в Молот.

Тележка с инструментами за спиной Морозова с грохотом улетела в стену, но сам он сумел уйти от удара и метнул в меня пучок Звездочек. Они пошли веером: горячие, жгучие, как раскаленные шипы. Щит! Сработал почти на инстинкте — купол энергии ловил заряд за зарядом, пока я сокращал дистанцию.

Мы встретились Сабля в Саблю, удар в удар. Я отбил элемент, отвел в сторону, пытаясь дотянуться до горла, и в этот момент Морозов ударил огнем. Не элементом, чистой Силой. Волна смертоносного жара едва не сбила меня с ног, в лицо будто плеснули раскаленным битумом. Мой Щит прогнулся, и я, зашипев от боли, рухнул на пол.

Надо мной тут же взметнулась Плеть, я откатился в сторону, чувствуя, как элемент режет металл в считанных милиметрах от меня, сгруппировался и взвился на ноги, вкладывая все силы в урда — самый обычный апперкот. Мой кулак с хрустом врезался в нижнюю челюсть Морозова, старика аж приподняло над полом, и он со всего маху тяжело упал на спину.

Молодость — пусть и вторая — все же победила. Я встал, и уже без особой спешки шагнул к поверженному врагу.

— Ты хотел разделить участь сына — и я дарю тебе такую возможность, — глухо проговорил я.

Левой рукой я схватил старика за волосы, а правой снова активировал Саблю. В последний момент я увидел в его глазах что-то похожее на удовлетворение — а потом все кончилось.

Сабля описала полукруг и врезалась под дряблый подбородок. Чисто. Без крови. Без крика.

Все закончилось.

Я погасил элемент, и выдохнул. В ушах билась тишина. И, кажется, сейчас она была гораздо громче пульсации реактора. А самое страшное — я не чувствовал. Абсолютно ничего.

Старик сделал свой выбор. А я просто выполнил свою работу. И теперь оставалось только довести ее до конца… Пока не стало слишком поздно.

* * *

Дверь в диспетчерскую слетела с петель, с грохотом врезавшись в стену. Двое с автоматами, бросившихся навстречу, умерли почти мгновенно — как и все те, кого я встретил по дороге сюда. Сейчас я не был Серым Генералом, не был бойцом Особой роты, не был даже Владимиром Острогорским — осталась только функция со всего одной задачей.

И я должен был выполнить ее, во что бы то ни стало.

К стене жались несколько человек в белых халатах. Растрепанные волосы, в глазах — страх и отчаяние. Они даже не обратили на меня внимания — смотрели только на многочисленные индикаторы на стене…. И, кажется, остались единственными, кто понимал, что здесь происходит.

— Кто тут главный? — рявкнул я.

Наполовину поседевший мужчина в очках и мятой рубашке под халатом повернулся в мою сторону. Остальные так и остались стоять, глядя на табло.

— Я… — очкарик попытался выпрямиться. — Вы кто?

— Тот кто не хочет, чтобы здесь все взлетело на воздух к чертям собачьим. Что с реактором?

— Температура растет. Давление в первом контуре уже уходит за пределы нормы. Стержни подняты, — потерянно проговрил инженер. — Заклинило. Мы пытались сбросить — механика мертва. Электрика тоже. Мы не можем остановить процесс.

— Это реально сделать вручную?

Инженер уставился на меня с таким видом, будто перед ним стоял не человек, а демон, явившийся прямиком из красной зоны реактора.

— Теоретически… Да, — проговорил он. — На практике… Это невозможно. Температура, радиация…

— Знаешь, друг, — я усмехнулся. — Я уже столько раз за последние две жизни делал невозможное, что… Пожалуй я попробую.

Инженер посмотрел на меня, как на идиота.

— Вы не вернетесь.

— Хорошо, — я кивнул. Времени на препирательства не оставалось. — Рассказывай, что нужно делать. И побыстрее.

— Хорошо. Слушайте…

* * *

Тревожная сирена, рвавшая воздух с того момента, как я вломился в диспетчерскую, продолжала бить по ушам. Я быстро шел по коридору, освещая тусклым лучом фонаря дорогу.

Так. Вот оно. Второй поворот направо. Кажется, я на верном пути.

С дверью я не церемонился — просто вбил ее вглубь коридора Молотом. Металл загрохотал, и в лицо ударил поток раскаленного воздуха.

Инженер прав. Обычный человек здесь бы не выжил.

Вот только я давно перестал быть обычным человеком.

Сектор доступа к активной зоне — спуск по лестнице, три пролета вниз, новая заклинившая дверь, новый Молот. От жара начало спирать дыхание, и, кажется, я даже чувствовал, как радиация танцует на коже, под которой уже наливались энеригей Конструкты.

Я справлюсь.

Дышать тяжело, воздух будто наполнен металлической стружкой. Горло дерет, волосы становятся дыбом. Больше энергии из Конструктов, больше Дара…

Осталось немного.

Наконец я вижу механизм. Несколько электродвигателей, сейчас бесполезных, рядом — допотопные, массивные штурвалы. Шесть штук. Что ж…

Я берусь за первый. Кожа ладоней шкворчит на раскаленном металле. Боль — невероятная, невыносимая для обычного человека. Я загоняю ее вглубь усилием воли.

Главное сейчас — не уронить стержень.

Механизм проворачивается со скрипом и скрежетом, который заглушает даже далекий вой сирены. Поворот… Еще поворот… Еще…

Есть.

Я буквально ощущаю, как первый из стержней становится на место.

Осталось всего пять.

Всего.

Я с усмешкой берусь за следующий штурвал.

У меня получится. Просто потому, что иначе нельзя. Потому, что я вернулся с того света, чтобы защитить этот город. Защитить этих людей. Защитить эту страну.

Потому что я — Серый Генерал.

А иначе — зачем это все?

Эпилог

— Последний хороший денек, — промурлыкала Алена, поудобнее устраиваясь у меня на плече. — А дальше начнется…

— Я тоже смотрел прогноз погоды, — вздохнул я. — Но все же…

— На что-то надеешься?

Алена поправила сползшее с голых коленок пальто с шевроном Морского корпуса на плече. Носить что-то такое было, пожалуй, еще рановато, хоть сентябрь и стремился поскорее вступить в свои права, сменив на посту непривычно-жаркий для Питера август.

А вот прихватить с собой, чтобы часок-другой посидеть на открытой всем ветрам крыше — в самый раз. Мы с Аленой расположились на кровле у центральной круглой башни, прямо под гордо реющим над городом Андреевским флагом. По милости его высокоблагородия Грача я имел ключи и доступ даже сюда — и поэтому мог устроить любимой женщине весьма необычный сюрприз.

Впрочем, при желании я бы мог получить доступ куда угодно. Но старался не злоупотреблять.

Металл под нами уже понемногу остывал, и рано или поздно все равно пришлось бы спуститься вниз, под крышу. В нашу штаб-квартиру с бильярдным столом, где отдыхали от праведных трудов Корф с Камбулатом. Но пока Алена мужественно держалась — видимо, тоже хотела посидеть здесь со мной хоть чуточку подольше. Ну и мне не очень хотелось мешать ребятам. Им там сейчас тоже было, чем заняться.

— Это, конечно, не Каталония и не Тоскана. И даже не Баден. Плетеных кресел тоже нет. — Я негромко хлопнул пробкой, открывая бутылку. — Зато шампанское имеется.

— И этого вполне достаточно, — улыбнулась Алена. — А курорты подождут. Ведь кое-кому еще учиться на третьем курсе.

— Ага. А кое-кому — на втором.

Я имел достаточно возможностей так или иначе пренебречь всем… этим. Или просто получить пару очередных орденов, титул и остаться на веки вечные советником и доверенным лицом ее императорского величества, чьи полномочия определяются исключительно текущей необходимостью — а значит, могут достигать поистине заоблачных высот.

Но Елизавета Александровна намекнула, что человеку, которого ждет головокружительная карьера — будь он даже вернувшийся с того света ее горячо любимый дядюшка — следует обладать не только разнообразными талантами, Даром на уровне первого ранга и опытом, но и… скажем так, определенными компетенциями — в том числе и в тех областях профильных наук, которых десять лет назад попросту не существовало.

Впрочем, я и сам был не против вернуться на студенческую скамью. Освежить знания, на полную мощность загрузить модифицированный Конструктами молодой мозг. И, наконец, получить образование, соответствующее не только чину поручика гардемаринской роты, но и всем, что я получу позже.

Учиться, учиться и еще раз учиться — как завещал… кто-то из великих.

Тем более, что обстановка, как ни крути, позволяла: старик Морозов отправился на тот свет, и в столице воцарился долгожданный покой. Я вернулся в Корпус, а Алена — к себе на физфак в Петергоф. Елизавета понемногу осваивала нелегкий труд императрицы Всероссийской, младший Гагарин — серьезный пост в Министерстве, а старший… Старший ничуть не напрягался, словно и был рожден для должности канцлера Государственной думы. И на экранах ТВ появлялся чуть ли не чаще всех остальных вместе взятых.

Жан-Франсуа все-таки решил остаться в России, хоть для этого ему и пришлось сменить погоны капитана разведки на костюм дипломата и по шесть дней в неделю проводить в здании посольства Третьей Республики на набережной Кутузова. А седьмой он, как и в старые добрые времена, предпочитал тратить на марафонский забег по заведениям на Васильевском острове и молоденьких красоток. И наличие законной супруги ему в этом ничуть не мешало, благо Олю Жан-Франсуа от греха подальше отправил в Париж сразу после нашей последней встречи.

И правильно сделал.

А Камбулат с Корфом, как и положено третьекурсникам, засели за учебу. Однако не менее раза в две недели обязаны были явится на построение гардемаринской роты, которой теперь командовал капитан Иван Корнилов. И их обоих, вне всяких сомнений, ждала блестящая военная карьера.

И, возможно, что-то еще: Камбулата я в последнее время с подозрительной регулярностью видел в компании Полины Острогорской, и, кажется, ни дядя, ни многочисленные родственники из Ставропольской губернии не возражали против намечающегося союза.

Да и я тоже, чего душой кривить. Пожалуй, лучшей пары для сестры и отыскать нельзя.

Корф же все свободное время где-то пропадал, а возвращаясь постоянно путался в показаниях, то и дело вспоминая то о Лене, то об Оксане. Кажется, его благородие барон так и не определился, с кем из барышень, чьи телефоны он так лихо разузнал в начале лета, ему больше хочется проводить время. Хотя я бы не удивился, если Корф и вовсе решил не утруждать себя выбором и крутил роман с обеими сразу.

Наш мальчик вырос.

— Что собираешься делать дальше? — слова Алены вырвали меня из задумчивости.

Я бросил взгляд на ладони. На правой до сих напоминанием белел шрам, оставшийся от штурвала ручного привода.

Удивительное дело. Дар сумел защитить меня от невероятной температуры, уберег от лучевой болезни, которая прикончила бы обычного человека за каких-то пару дней, а вот избавить от шрама не смог.

Хотя… Пожалуй, это само провидение оставило мне сувенир. Этакое напоминание, что я могу сколько угодно строить планы, но у судьбы всегда будут свои взгляды на все: жизнь и смерть, войну и мир, друзей и недругов.

И с ней всегда придется считаться.

— Дальше? — переспросил я, улыбаясь.

— Ну, потом, когда закончишь учебу? — Алена потерлась щекой о мое плечо. — Снова политика? Наверное, Елизавете захочется, чтобы ты возглавил Думу после папы. Теперь, когда Совет расформировали…

— Честно — об этом я пока не думал, — усмехнулся я. — Будет новая война — рано или поздно. Старик Альфонсо наверняка не успокоится — а я, знаешь ли, очень надеюсь когда-нибудь взять его за бороду.

— Значит?..

— Ну да. Снова стану генералом. — Я уселся поровнее и опустил ладонь Алене на плечо. — Потому что быть кем-то другим у меня все равно не получится.

Россия, Санкт-Петербург, 15 июля 2025 г.

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.

У нас есть Telegram-бот, для использования которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Гардемарин Ее Величества. Коронация

Content

Гардемарин Ее Величества. Коронация

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Эпилог

Nota bene