Лев Карахан

Отдаленные последствия. «Грех», «Француз» и шестидесятники

На обложке использован кадр из фильма «Я шагаю по Москве» (режиссер Георгий Данелия).

© Музей современного искусства «Гараж», 2025

© Лев Карахан, текст, 2025

© Киноконцерн «Мосфильм», 2024

Андреи Сергеевичи. Вместо предисловия

Осенью 2019 года в российском кинопрокате почти одновременно, с разрывом в месяц, появились два фильма: «Француз» Андрея Смирнова и «Грех» Андрея Кончаловского[1]. Сам по себе этот синхрон еще ни о чем не говорил. Но чем дальше в прошлое уходит вроде бы случайное стечение обстоятельств, тем, может быть, все меньше оснований возвращаться к частностям вчерашнего дня – особенно на фоне новейших глобальных мировых катаклизмов (от ковида до украинского кризиса). Но, как сказано Достоевским в предисловии к «Братьям Карамазовым», именно «частность и обособление» несут «в себе иной раз сердцевину целого» и помогают найти «хоть какой-нибудь толк во всеобщей бестолочи».

Попыткой найти тот самый «общий толк» и было изначально обусловлено обращение к двум конкретным фильмам известных режиссеров, пришедших в кино уже более шестидесяти лет назад и по сей день не утративших своего влияния в кинопространстве – теперь уже постсоветском. И самое удивительное, что почти случайно возникшее созвучие двух картин не перестает отзываться в дне сегодняшнем.

Между тем с момента выхода на экраны картин «Грех» и «Француз» их создатели не стояли на месте. Андрей Кончаловский снял «Дорогие товарищи!» (2020), выпускал спектакли, работал над эпическим сериалом «Хроники революции». Новый фильм «За нас с вами» (2023) снял и Андрей Смирнов. И мало ли что еще снимут, поставят, напишут неутомимые эти авторы.

Однако перекресток, на котором сошлись «Грех» и «Француз», остается очень удобной точкой обзора, откуда можно видеть и наше прошлое, и настоящее, и даже, может быть, будущее. Две эти ленты в соприкосновении приоткрывают те жизнеобразующие исторические смыслы, которые заключены не только в самих этих картинах, не только в творчестве их именитых создателей, но и в широком круге художественных, культурных явлений, так или иначе связанных (а иногда вовсе и нет) с именами Кончаловского и Смирнова.

Два нечаянно сошедшихся в кинопрокате фильма даже могут подвести к удивительной мысли, что на пару определять доминирующие коды времени Кончаловскому и Смирнову едва ли не на роду написано.

Два Андрея Сергеевича учились во ВГИКе на одном курсе в режиссерской мастерской Михаила Ромма (набор 1958 года). А еще у этих студентов было существенное «генетическое» сходство по мужской линии: у обоих отцы (Сергей Смирнов и Сергей Михалков) были именитыми советскими писателями и литературными функционерами. Однако Смирнов и Кончаловский всегда скорее отличались друг от друга своими базовыми идеологическими установками. На склоне лет Андреи Сергеевичи и вовсе разошлись по разные стороны все более явственных в современной общественной жизни баррикад. И если Кончаловский уже давно и плодотворно маневрирует на консервативном политическом поле (не случайно именно его фильм «Грех» президент Владимир Путин, называющий себя консерватором, выбрал для подарка папе римскому), то любимец уже закрытых ныне радиостанций, газет и телеканалов, закоренелый либерал Смирнов, даже испытывая серьезные финансовые трудности в процессе производства «Француза», не пошел на поклон к государству, с некоторых пор открыто враждебному к либеральной идеологии.

Впрочем, достаточно очевидное расхождение во взглядах двух заслуженных мастеров экрана не мешает им сохранять и проверенную временем дружескую общность. Она проявилась, к примеру, в том, что именно Смирнова Кончаловский пригласил быть первым зрителем его фильма «Дорогие товарищи!», а Смирнов – после просмотра – сказал однокурснику: «Ты снял очень молодое кино». Что может лучше, чем такая фраза, укрепить поколенческую связку?

В глазах нынешнего нового, так называемого уставшего поколения Кончаловский и Смирнов вообще мало чем отличаются друг от друга. Во всяком случае, главные претензии, которые предъявляли в адрес фильмов «Грех» и «Француз» молодые критики, имели устойчивый общий вектор: «…“Француз” слишком хочет высказаться, причем высказаться внушительно и “не по лжи”»[2]; «…стойкий романтик-шестидесятник, каковым Кончаловский и является, чего стоит хотя бы мраморная глыба… Сейчас, конечно, такое не носят, слишком прямолинейно и патетично…»[3].

«Внушительно», «прямолинейно», «патетично» – все эти эпитеты легко встраиваются в один ряд и, в сущности, подводят картины «Француз» и «Грех» под общий знаменатель, определение которому долго искать не приходится, – шестидесятники. А раз шестидесятники – уже неважно, романтик Кончаловский или прагматик. Неважно и то, сколько при ближайшем рассмотрении консерватизма в либерализме Смирнова и сколько либерализма в консерватизме Кончаловского. Шестидесятники – значит, из общего корня, а может, и одним миром мазаны.

От характеристик «прямолинейно» и «патетично» авторы обычно сразу же переходят к оглашению приговора. Чаще всего – обвинительного. Точнее, обвинение уже как бы содержится внутри таких откровенно оценочных конструкций, как, например, «слишком хочет высказаться».

ВСТРЕЧА СТАРЫХ ДРУЗЕЙ

Андрей Смирнов и Андрей Кончаловский, 2010-е годы

Фонд Андрея Кончаловского

Только есть в этом демонстративном отталкивании, в этой судейской непримиримости что-то болезненное. Как будто стать по-настоящему независимым и самостоятельным хочется, но не можется. Как будто не отпускает в свободное плавание то время, которое сформировало долгоиграющее, способное по сей день снимать «молодое кино» поколение оттепели.

Что же это за время? В чем до сих пор притягательная, а подчас и деспотичная его сила? В чем секрет того прочного оттепельного замеса, который цементирует время десятилетиями?

Часть первая

Кто я?

Андрей Буонарроти

Такое достаточно рискованное название дал когда-то своей рецензии на фильм «Грех» Андрей Плахов[4]. Прямого объяснения заголовку в тексте нет, но и без него понятно, о чем речь: в «Грехе» автор предельно близок своему герою. Эту близость можно посчитать аномальной и даже криминальной: один известный человек как бы выдает себя за другого. Как ни назови получившийся гибрид – Андрей Буонарроти или Микеланджело Кончаловский, – отвечать за художественную алхимию должен, конечно, не создатель Сикстинской капеллы.

Но Кончаловский и не отказывается от ответственности. В интервью журналу «Огонек»[5] он открыто заявил: «Все мои персонажи – это в какой-то степени я». По сути, в том же ключе говорил о своем фильме «Француз» и Смирнов: «…история тех времен… о становлении поколения шестидесятников, к которому принадлежу я сам».

В этих высказываниях установка на идентификацию явно не предполагает сближения автора с каким-то одним из своих героев, как, скажем, у Флобера по знаменитой формуле: «Мадам Бовари – это я». Скорее, и Кончаловский, и Смирнов культивируют некую общую личную расположенность-заинтересованность по отношению к экранной реальности как таковой. Все, что происходит с их героями, является не отвлеченным сюжетом из чьей-то жизни, но как бы проекцией их собственного существования. При этом необязательно именно главный герой должен быть приближен к автору, как почти лирический Микеланджело у Кончаловского: «…у него есть все те недостатки, что есть у меня». Главный герой может быть и предельно функциональным, удаленным от автора, как Пьер Дюран у Смирнова – герой-наблюдатель, приехавший в Москву конца 1950-х с группой французских студентов.

Более или менее близкими автору могут быть и события, происходящие в фильме. Но это не означает, что авторское желание сблизиться с реальностью в кадре на исторической дистанции ослабевает. Можно даже сказать, что эпоха итальянского Возрождения и борьбы влиятельных семейных кланов делла Ровере и Медичи близка Кончаловскому в «Грехе» почти так же, как Смирнову – эпоха оттепели, в которую он сам жил.

Про то, что значит сблизиться с экранной реальностью, пожалуй, лучше, чем кто-либо из шестидесятников, знал Алексей Герман – старший. Его по-настоящему экстремальное художественное решение состояло в том, что он в своих работах бескомпромиссно и практически полностью уничтожал дистанцию между авторским «я» и экранными событиями. Опять же, не в том смысле, что особенно настойчиво идентифицировал себя с кем-то из своих героев. Сама реальность в его фильмах была как бы освещена незримым авторским присутствием. Собственно, об этом постоянно свидетельствовал и сам Герман. К примеру, в интервью Александре Свиридовой «Мы – рабы» он говорил о картине «Хрусталёв, машину!»: «Здесь много из наших биографий… Это моя семья, наша собака… Это я там ползаю под столом»[6].

«ХРУСТАЛЁВ, МАШИНУ!»

Режиссер Алексей Герман – старший

1998

В «Грехе» и «Французе», конечно, нет такого германовского максимализма. Ни Кончаловский под столом у Микеланджело, ни Смирнов под столом в университетском общежитии не сидят. Но достаточно и тех точечных указаний на личное авторское присутствие в картине, тех почти невольных проговорок о своих видах на окружающий мир, чтобы и сегодня распознать в шестидесятниках все то же, что и годы назад, – страстное желание пометить, авторизовать, приватизировать среду обитания, обжить ее и освоиться в ней, сделав пространством собственных интересов.

Ведь не только же для того, чтобы трудоустроить свою жену, Кончаловский снимает Юлию Высоцкую в крошечной роли «дамы с горностаем». В сцене у кардинала Джулио Медичи ее торжественная бессловесность, ее живописная неподвижность, а затем и плавное, чуть замедленное движение прочь из кадра свидетельствуют, кого на самом деле эта героиня полномочно представляет и чье незримое авторское присутствие величественно обозначает.

Можно найти неожиданное родимое авторское пятно и в фильме «Француз». Скажем, эпизод, где на экране появляется Михаил Ефремов в роли отца одного из главных героев, фотографа Успенского (Евгений Ткачук). Отсидевший срок по 58-й статье поповский сын, ставший преподавателем марксизма, Успенский-старший, получает в фильме Смирнова, казалось бы, ничего не значащее для непосвященных имя и отчество – Владимир Ефтихианович. Но для тех, кто прожил в отечественном кино не один десяток лет, это обращающее на себя внимание сочетание имен однозначно указывает на всесильного когда-то киночиновника Владимира Евтихиановича Баскакова, возглавлявшего кинодепартамент Минкульта СССР в начале 1960-х и бывшего грозным блюстителем партийных интересов.

Нельзя утверждать, что, используя вышеописанные образные решения, авторы сознательно и определенно ставят свое клеймо на тот мир, который изображают в своих фильмах. Скорее, эти решения следует отнести к так называемым проговоркам по Фрейду – но не в метафорическом, а в самом прямом психоаналитическом смысле.

Психоанализ уже на самом раннем этапе своего развития, в рамках изучения защитных механизмов сознания, выдвинул такое важное понятие, как проекция, связанное с переносом я на внешние объекты. В какой-то степени можно говорить о подобном переносе и в сложных процессах самоидентификации, поисков себя, сформировавших на рубеже 1950–1960-х годов ту самую генерацию, которая сегодня, можно сказать, уже увековечена в термине «шестидесятники». По аналогии с шестидесятниками XIX века так назвал своих сверстников критик Станислав Рассадин[7].

Именно на 1950–1960-е годы пришлись глобальные растерянность и опустошенность, которые были вызваны прежде всего поствоенным синдромом. Пожалуй, острее всего это кризисное психологическое состояние человека определено знаменитым высказыванием: «Возможна ли поэзия после Освенцима?» Принадлежащий музыковеду и философу Теодору Адорно, этот вопрос на самом деле был утверждением, жестко сформулированным в работе «Критика культуры и общество»: «Это варварство – писать стихи после Аушвица».

Почти прямым ответом на вызов философа обычно считается поэзия Пауля Целана (1920–1970). Но образная полнота его поэзии оказалась возможной лишь как трагическое переживание именно опустошенности и даже прямая обращенность к смерти: «Мы роем могилу в воздушном // пространстве там тесно не будет», – писал Целан в одном из самых известных своих стихотворений «Фуга смерти» (перевод Ольги Седаковой).

ЛЕОНАРДО ДА ВИНЧИ

«Дама с горностаем»

1489

Экзистенциальным отчаянием было наполнено и послевоенное западное кино, по-своему ответившее на вопрос о «поэзии после Освенцима». Не только французская «новая волна» с ее программным годаровским фильмом «На последнем дыхании» (1960), но и итальянский неореализм продемонстрировал глубочайший внутренний надрыв, который удалось проигнорировать лишь политически ангажированной (прежде всего советской) кинокритике, с успехом выдававшей этот надрыв за социальную неудовлетворенность и социальный протест.

Эпоха, в которой вызревали отечественные шестидесятники, была знаменательна тем, что к разрушительному поствоенному синдрому в скором времени добавился не менее травматичный синдром – постсталинский. Однако общество, которое изначально с большим подозрением относилось к чрезмерной погруженности человека в себя, к его скрытым от общества переживаниям, фактически отрицало их как легальную возможность. Экзистенциальный опыт в любых проявлениях не приветствовался, и все делалось для того, чтобы пар ушел в свисток, чтобы естественная захлестывающая радость избавления от мощнейших непомерных исторических перегрузок оказалась самодостаточным свидетельством непреходящего общего благоустройства. Идентифицировать себя предлагалось не по вертикали, а строго по горизонтали – двигаясь в ногу с коллективом, с социумом, с жизнью во всех ее разнообразных внешних проявлениях, которые всегда берут свое и располагают человека скорее к игнорированию травм, чем к их глубинному осознанию.

Если шестидесятников и есть за что упрекнуть, то прежде всего за их доверчивость к жизненной практике и ее императивам в ущерб доверию к себе, своему я и его внутренним потребностям. Окружающая жизнь для шестидесятников была намного важнее травматичной рефлексии. Хотя, конечно, нельзя вовсе отказать им в вертикальной тяге. Просто ее энергия очень быстро перераспределилась, превратившись из центростремительной по отношению к внутреннему я в центробежную. А вырвавшись на горизонтальный жизненный простор, она как раз и сделала горизонталь слишком вертикальной – громогласной, внушительной, патетичной, связанной с откровенной риторикой. Центробежная модель существования, в общем-то, и по сей день не утратила своей актуальности. Идентификация как проекция, перенос я во внешнюю реальность по-прежнему в приоритете.

«ГРЕХ»

Режиссер Андрей Кончаловский

2019

Чувствуется незримое присутствие автора за кадром

Можно даже сказать, что шестидесятничество передается по наследству, как в случае с Алексеем Германом-младшим, который не только снимает фильмы про шестидесятников, но и сегодня сохраняет именно шестидесятническую обращенность своих героев к вроде бы неустроенной, но такой привлекательной в своих научных, технических, культурных перспективах жизни. «Мы долетим до Юпитера», – говорит доктор-мечтатель из «Бумажного солдата» (2008). А заглавного героя-неудачника из «Довлатова» (2018) до самого конца не покидает уверенность, что «мы есть и мы будем, несмотря ни на что». Во многом близкий Герману-младшему по своему историческому происхождению польский режиссер Павел Павликовский, пытаясь в фильме «Холодная война» (2018) осмыслить опыт шестидесятничества в экзистенциальном ключе, подводит своих героев к прямо противоположному итогу: он разлучает их с жизнью, заставляя, как говорит героиня, «перейти на другую сторону».

«ХОЛОДНАЯ ВОЙНА»

Режиссер Павел Павликовский

2018

Жизнь кончена. Пора «перейти на другую сторону»

Конечно, стремление проецировать себя на жизнь уже во многом утратило былое простодушие и не выглядит у Германа-младшего таким безоговорочным, как у настоящих шестидесятников. Но не потому, что способ самоидентификации кардинально изменился. Потребность обрести себя прежде всего в окружающем мире, а не во внутреннем доминирует, как и раньше. Просто опыт шестидесятников в их многотрудных отношениях с жизнью явно учтен и уже не позволяет новым поколениям открываться миру с былым простодушным энтузиазмом. За прошедшие шестьдесят лет накопились и недоверие, и подозрительность, которые существенно поумерили энтузиазм, сформировав своеобразную дистанцию осторожности. Она настолько жестко прописана в сознании большинства современных отечественных художников, что даже в страшном сне им не приснится ставить знак равенства между авторским я и реальностью. Что, впрочем, пусть и не с прежней легкостью, до сих пор пытаются хоть как-то поддерживать в своих фильмах не только неосторожный Смирнов, но и архиосторожный Кончаловский.

Для шестидесятников было принципиально важно сделать максимально прозрачной, почти неразличимой границу между «я» и миром. Не для того чтобы по классической советской модели без остатка раствориться в «железном потоке» жизни, став «колесиком и винтиком» или, того хуже, щепкой на лесоповале. Такую перспективу шестидесятники как раз настойчиво отвергали[8]. Пропуск в жизнь был для них не отречением от себя, но пропуском именно к самим себе. Без него можно было стать разве что подпольщиком-одиночкой, но только не шестидесятником.

«ДОВЛАТОВ»

Режиссер Алексей Герман – младший

2018

Во «Французе» в этом смысле сделан очень важный акцент на том, что даже будущий профессиональный диссидент Александр Гинзбург изначально никак не противопоставляет издание неподцензурного журнала «Синтаксис» (в фильме – «Грамотей») общей жизненной устремленности поколения. Он идентифицирует себя явно не по Тютчеву: «Молчи, скрывайся и таи // И чувства, и мечты свои…»[9] – и открыто публикует в журнале свой адрес, по которому КГБ и находит его с легкостью.

«Жизнь не по лжи» не была обособлением, сугубо внутренним переживанием кризисной эпохи. Нужна была поистине колоссальная витальность для того, чтобы попытаться понять себя («не по лжи») сквозь действительность, причудливо соединившую фестиваль молодежи и студентов в Москве с венгерскими событиями 1956 года, мечту о космосе с Карибским кризисом, расстрел в Новочеркасске с бытовой романтикой новостроек в московских Черемушках. Надо было жить, жить, жить, во что бы то ни стало и несмотря ни на что.

Именно этот витальный императив как нельзя лучше выразил фильм Марлена Хуциева «Застава Ильича» (1964) (прокатное название «Мне двадцать лет») – особенно в знаменитой, захватывающей дух сцене первомайской демонстрации, радостное переживание которой, по сути, и было для героев попыткой обретения себя.

«ЗАСТАВА ИЛЬИЧА» («МНЕ 20 ЛЕТ»)

Режиссер Марлен Хуциев

1964

Ностальгия по 1960-м и шестидесятникам, по легендарной альтернативной официозу интеллигентской оттепельной субкультуре, по-прежнему дает о себе знать (особенно в современных российских реалиях). Но опыт истории, которая как минимум уже дважды (в оттепель и в перестройку) разочаровала шестидесятников с их готовностью принять жизнь в распростертые объятия, был небесполезен.

Исповедь urbi et orbi

Шестидесятники дали сугубо положительный ответ на вопрос о поэзии после Освенцима и, добавим, ГУЛАГа, но внутренняя пустота, через которую пришлось перешагнуть, чтобы с воодушевлением жить дальше, так пустотой и осталась. И чем яростнее бушевала поэзия в Политехническом, у памятника Маяковскому, на стадионах, тем более очевидной была ее именно витальная амбиция – ее неготовность сосредоточиться на себе внутри себя. Поэзия жаждала прежде всего объять весь мир на всех его этажах. Эта жажда могла быть и по-женски отчаянной, как у Беллы Ахмадулиной («Не жалею, что встретила. // Не боюсь, что люблю»)[10], и неуверенной, как у Олега Чухонцева («Как непосильно быть самим собой…»)[11], могла быть и подчеркнуто враждебной витальным «возгласам счастья»[12], как у Иосифа Бродского. Хотя и его почти публицистический призыв «Не выходи из комнаты, не совершай ошибку…» был весьма далек от тишайшего тютчевского: «Лишь жить в себе самом умей – // Есть целый мир в душе твоей»[13]. В предостережении Бродского гораздо больше от болезненных счетов с жизнью, чем от глубокой внутренней независимости от нее: «…дай волю мебели, // слейся лицом с обоями. Запрись и забаррикадируйся // шкафом от хроноса, космоса, эроса, расы, вируса».

В своей нобелевской лекции 1987 года Бродский говорил о том, что его «поколение, родившееся тогда, когда крематории Аушвица работали на полную мощность, когда Сталин пребывал в зените богоподобной, абсолютной… власти, явилось в мир, судя по всему, чтобы продолжить то, что теоретически должно было прерваться…» И прежде всего заслугу своего поколения Бродский видел в воссоздании «эффекта непрерывности культуры». Срастить культуру с культурой «на пугающем своей опустошенностью месте», срастить жизнь с жизнью – задача была, в общем-то, единой. Но только пустошь при этом оставалась вне зоны рефлексии и как бы застраивалась жизнью, культурой прямо поверх внутренне не промеренной пустоты.

* * *

В попытках идентифицировать себя с жизнью со знаком плюс или со знаком минус я неизбежно гипертрофировалось[14]. Но, стремясь объять необъятное и быть сомасштабным жизни (в идеале – во всей ее бесконечности: от «хроноса» до «вируса»), я неизбежно терялось в достаточно обезличенном мы.

Исповедальность, о которой так часто писали критики не только в связи с исповедальной по самой своей природе поэзией, но и в связи с прозой и кинематографом 1960-х, была вовсе не откровением о себе, но таинством посвящения себя в жизнь. Всякое другое понимание нравственного долга было в патетике шестидесятников неприемлемо. Эта наступательная исповедальность сегодня как раз и является главным раздражителем для уставших от императивов поколений[15].

Классическая модель исповедальности, какое из известных ее определений ни возьми: «не характеристика среды, а характеристика своих реакций на среду» (Николай Бердяев); «нравственный рефлекс над самим собой» (Михаил Бахтин), – предполагает решительный перенос места действия извне во внутренний мир человека.

Более компромиссное понимание исповедальности нетрудно обнаружить в той ее характеристике, которую уже на склоне лет дал в автобиографии[16] шестидесятник, по историческому призыву писатель Владимир Войнович: «Самосознание, попытка объяснить себе себя и себя другим, и других себе». В этом определении я уже словно мечется между внешним и внутренним, но на самом деле не слишком скрывая свою исходную обращенность к миру вплоть до самых удаленных уголков мироздания, которое только и могло сделать исповедь для шестидесятников легитимной. «На пыльных тропинках далеких планет останутся наши следы», – писал Войнович в 1960 году. Стихи, положенные на музыку Оскара Фельцмана, стали песней «Четырнадцать минут до старта».

В том-то все и дело, что исповедь (исповедальность), покинувшая свою исконную, так и не освоенную, территорию и отдавшая я на откуп мы («наши следы»), утратила не столько жанр, обратившись почти что в гражданскую проповедь, сколько свое специфическое назначение – врачевать внутреннюю боль, те самые травмы века. Без осознания этих травм все самые благие, в том числе и космические устремления («от звезды до звезды»[17]), почти как у Гамлета, с неизбежностью теряли «имя действия». Обаятельные геологи, физики, лирики и прочие «коллеги», в сущности, и были Гамлетами 1960-х, растерянными в космической бесконечности жизни.

Чтобы объять жизнь и все-таки удержаться в ней на плаву, им как воздух была нужна стихия действия. Но какие бы самоотверженные поступки герои-шестидесятники ни совершали, их активность словно изначально была ограничена в правах неисполненным внутренним долгом, мешавшим им по-настоящему расправить крылья и ворваться в героический чертог беспрепятственно.

Свои маленькие и большие подвиги они всегда совершали порывисто, почти впопыхах, словно еще не имея на них полного внутреннего права, словно в любую минуту их могли схватить за руку и уличить в том, что свое самое главное историческое задание по преодолению катастрофического внутреннего неустройства они так и не выполнили.

«ШУМНЫЙ ДЕНЬ»

Режиссеры Георгий Натансон и Анатолий Эфрос

1960

«ДРУГ МОЙ, КОЛЬКА!»

Режиссеры Алексей Салтыков и Александр Митта

1961

И не только в действиях таких юных шестидесятников, как, например, Олег Савин из «Шумного дня» (1960), который, вооружившись отцовской саблей, атаковал мещанскую полированную мебель, или Колька Снегирёв из фильма «Друг мой, Колька!..» (1961), который не убоялся реальных бандитов, экзальтация и аффект преобладали над зрелой осознанностью поступка. Во многом инфантильное, заносчивое я, опережающее себя в действиях, бушевало и в таком, казалось бы, уже абсолютно зрелом персонаже, как физик-ядерщик Дмитрий Гусев из «Девяти дней одного года» (1961), который буквально вызывал огонь – жесткое излучение – на себя и чуть ли не с вызовом жил в зоне вечного смертельного риска.

«ДЕВЯТЬ ДНЕЙ ОДНОГО ГОДА»

Режиссер Михаил Ромм

1961

Этой пылкой, дерзкой, вспыльчивой инфантильностью, этой неуемной жаждой впечатляющего внешнего действия шестидесятники словно старались компенсировать несостоявшуюся вертикаль. Можно даже предположить, что по этой упущенной возможности – понять себя «вертикально» – через много лет после оттепели и затоскует бессильно, лишившись со временем былой пассионарности, разочарованный шестидесятник Сергей Макаров в «Полетах во сне и наяву» Романа Балаяна (1982). Его знаменитый взгляд куда-то в сторону исполнитель роли Макарова Олег Янковский сделал экзистенциальной эмблемой эпохи застоя.

«ПОЛЕТЫ ВО СНЕ И НАЯВУ»

Режиссер Роман Балаян

1983

Знаменитый взгляд Олега Янковского куда-то в сторону – экзистенциальная эмблема эпохи застоя

Деятельного по природе, но уже погрузившегося в апатию и безразличие по отношению к внешнему действию шестидесятника этот взгляд словно уносил в неизведанные дали, напоминая о какой-то невостребованной ипостаси существования.

Наверное, в опыте шестидесятников можно отыскать и другие следы «вертикального сознания». Но только, как ни исхитряйся, вертикаль все равно будет в их героической практике сама не своя.

В качестве рудимента былого шестидесятничества в фильме Балаяна возникал почти проходной эпизод, в котором герой Янковского наконец отправляется навестить мать и, подсев в попутный товарный поезд, замечает, как на полустанке под покровом ночи три мужика тянут из вагона мешки с какой-то социалистической собственностью: «Эй, ребята… Да вы чего? Прищучил вас? А ну бросай мешки! Милиция! Окружай!»

В подобных кульминационных ситуациях герои-шестидесятники, вступая в рискованный поединок с расхитителями народного добра, обнаруживали лучшие свои качества. А у Балаяна в сцене на полустанке с героикой явно туго: предотвратить кражу, в сущности, не получается, поездка к матери в очередной раз срывается, удается только заработать синяк под глазом. Но каким бы ослабленным, даже фарсовым ни казался в «Полетах…» сюжетный мотив, некогда определявший лицо поколения – скажем, в «Деле Румянцева» (1955), в «Коллегах» (1962) или в фильме «Друг мой, Колька!..» (1961), – он и у Балаяна остается едва ли не главной подпиткой зрительской симпатии к герою, во всяком случае серьезным аргументом в его реабилитации.

Этический код поколения 1960-х был по-прежнему неизменным и для Макарова, пытавшегося в начале 1980-х заглянуть за границу видимой реальности.

Застенчивый героизм

В общей художественной структуре произведения наиболее чувствительным ко всем колебаниям и веяниям времени бывает, как правило, образ героя. И образ героя-шестидесятника в этом смысле не исключение.

Казалось бы, напрямую принимая героическую эстафету от поколения победителей, от «комиссаров в пыльных шлемах», как назвал поколение отцов Булат Окуджава в своем «Сентиментальном марше» (1957), шестидесятники явно не выдерживали железобетонную связку слова и дела, незыблемую и священную для отцов. Причем они вовсе не пытались обманом подстроиться под широкий шаг большой истории, укрывшись от настоящих испытаний за фигурами речи. Шестидесятники ничего не жаждали больше, чем таких испытаний, потому и говорили об этом с жаром, стараясь постоянно повышать градус искренности и ничуть не кривя душой. Но, даже выдерживая самые невероятные трудности, они словно промахивались мимо самих себя, и стать в полном смысле победителями им никогда не удавалось. Могильная «земля сырая», которой в том же «Сентиментальном марше» Окуджава открыто предпочитал витальность надежды («твои тревоги и добрый мир твоих забот»), не могла просто зарасти разнотравьем и полевыми цветами. Она незаметно, исподволь, но со временем все сильнее удерживала в своей орбите возмечтавшее стать самим собой я, подтачивая и обескураживая какими-то свойственными именно героям-шестидесятникам застенчивостью и растерянностью все, даже самые героические их поступки и подвиги.

Чухонцев – поэт гораздо более экзистенциально мыслящий, чем Окуджава, – в стихотворении «Двойник» (1972) очень точно выразил то психологическое состояние, которое так и не позволило шестидесятникам стать поколением победителей 2.0:

И он, и я – мы в сущности в подполье,

но ведь нельзя же лепестками внутрь

цвести – или плоды носить в бутоне!

Как непосильно жить. Мы двойники

убийц и жертв. Но мы живем.

Несмотря на все, подчас даже искренние, старания сблизиться и понять друг друга, поколение победителей и шестидесятники чаще всего не могли достичь настоящего взаимопонимания и единства. С особой остротой эта дисгармония выразилась в отношениях режиссеров-шестидесятников с уже немолодыми и всевластными киноначальниками, которые брюхом чувствовали измену в поколении, вроде бы ничего против «комиссаров в пыльных шлемах» не имевшем, но почему-то всегда недотягивавшем до безусловной и жизнеутверждающей победы. В победах героев-шестидесятников словно таились для чиновников от кино какой-то подвох и призрак пораженчества. Не устраивал их и популярный в 1960-е годы открытый финал, который мог означать для них лишь одно – патовый исход.

Что же они, стражи побед, могли сделать, если базовый самодостаточный героизм замещал какой-то отстраненный застенчивый героизм, как, скажем, в образе Лазарева (Владимир Заманский) из «Проверки на дорогах» (1971) самого запрещенного из киношестидесятников Германа-старшего. Даже совершив свой воинский подвиг и пожертвовав собой, Лазарев совсем незаметно выходил из игры, фактически не вписываясь в масштаб исторически значимых побед.

«ПРОВЕРКА НА ДОРОГАХ»

Режиссер Алексей Герман – старший

1971 (в титрах – 1985)

Победоносная стать была уже не так очевидна и в двух других главных героях исповедальной трилогии Германа – Лопатине (Юрий Никулин) из картины «Двадцать дней без войны» (1976) и Лапшине (Андрей Болтнев) из фильма «Мой друг Иван Лапшин» (1984). Даже активно вступая в действие, как сделал бесстрашный следователь из Унчанска, эти герои в то же время словно не могли перешагнуть через порог большой истории, оставаясь по отношению к ней в своеобразном созерцательном преддверии.

«ДВАДЦАТЬ ДНЕЙ БЕЗ ВОЙНЫ»

Режиссер Алексей Герман – старший

1976

По своей исторической приписке германовские персонажи, принадлежащие эпохе победителей, должны именно побеждать. Но, увиденные глазами шестидесятника, они теряют у Германа «имя действия», становятся какими-то застенчиво-нерешительными.

Выступая на заводском митинге перед многочисленными тружениками тыла, военный корреспондент Лопатин, вроде бы ничем не отличаясь от героев 1930–1940-х, как настоящий победитель, яростно кричит: «Победа будет за нами!» Но тут же, осекшись и смутившись уже как шестидесятник, тихо добавляет: «Они думали, будет за ними, а будет за нами». Будто сам Герман, который всегда в своих фильмах невидимо присутствует внутри кадра, жестко сбивает победоносную интонацию героя и заставляет его, как сказал бы Чухонцев, цвести «лепестками внутрь» – нести вместе с автором (в 1970-е уже достаточно отчетливо) груз нераскаянных, неисповеданных больших травм, ощущать не столько вкус к жизни, сколько привкус «земли сырой».

Можно сказать, что в специфике героизма, который утверждали шестидесятники, была изначально заложена та взрывная противоречивость, от которой и до трагедии всегда было недалеко. Случай одного из самых ярких шестидесятников, поэта и сценариста Геннадия Шпаликова, тому пример. Его самоубийство в 1974 году нередко связывают с романтизмом, разбившимся о быт. Но к классическому романтизму, утверждающему прежде всего самоценность внутренней, духовной жизни личности, трагедия Шпаликова на самом деле никакого отношения не имела. Скорее, это была трагедия человека, который захлебнулся жизнью, так и не открыв себя в себе.

Своеобразным знаком беды выглядит для поколения так и не сложившаяся судьба актера Валентина Попова, который сыграл Сергея Журавлева в картине сценариста Геннадия Шпаликова и режиссера Марлена Хуциева «Застава Ильича». Ведь это был не просто главный герой – программно главный.

На вид решительный и бескомпромиссный, Журавлев изначально был обречен авторами на скрытую нерешительность. Можно даже сказать – на бездействие, которое он не мог преодолеть. В этом смысле знаменитый мистический разговор двадцатитрехлетнего сына с погибшим на фронте в двадцать один год отцом был особенно красноречив. На вопрос сына «Как жить?» отец ничего не отвечал, тем самым предлагая уже переросшему его на два года сыну самому подумать об этом и действовать самостоятельно. При этом диалог отца и сына был заведомо вынесен авторами в самый конец фильма, когда у героя уже просто не оставалось экранного времени, чтобы проявить свою подлинную, а не декларативную самостоятельность.

«ЗАСТАВА ИЛЬИЧА» («МНЕ 20 ЛЕТ»)

Режиссер Марлен Хуциев

1964

Мистический разговор сына с погибшим на фронте отцом: «Как жить?»

Новые времена

На первый взгляд сопоставление великого Микеланджело Буонарроти у Кончаловского с незадачливым Пьером Дюраном у Смирнова кажется бесперспективным: слишком уж разные это герои. Но при ближайшем рассмотрении они адресуют зрителя, по сути, к одной и той же утвердившейся именно в 1960-е поколенческой матрице. Вернее, к причудливым индивидуальным результатам ее эволюции на протяжении полувека.

В фильме «Француз» Смирнов явно меняет классическую кинооптику 1960-х, и в зоне резкости у него оказывается вовсе не разбушевавшееся молодое жизнелюбие, а именно тяжкий груз исторических травм. Есть даже очевидный назидательный нажим в том, как, пользуясь проверенной столетиями моделью европейского «романа воспитания», Смирнов тщательно выстраивает скорбную череду испытывающих героя-француза встреч, знакомств, событий, каждое из которых – прикосновение к боли: военной, лагерной, послевоенной бытовой.

Герой-француз и нужен-то Смирнову главным образом затем, чтобы максимально отстранить травматичную реальность послевоенной Москвы конца 1950-х – такую непохожую на жизнь в первой сцене картины в парижском кафе, где друг Пьера Жан-Мари (Жереми Дюваль) вызывающе требует поменять бутылку «Шабли», поскольку вино пахнет пробкой.

Наиболее очевидным исключением из общего набора испытаний, через которые проходит Дюран, представляется сцена на даче у Виктора – «будущего всемирно знаменитого кинорежиссера, в настоящее время безработного». Так аттестует хозяина новогодней вечеринки студентам-французам, один из которых – Пьер Дюран, Додик Заболоцкий (Семён Штейнберг), знающий всех и вся.

Он сразу привносит в общий ажиотаж пошловатый тон: в условиях послевоенного демографического кризиса, считает Додик, «долг каждого патриота – обслужить хотя бы трех девушек». Не столько жизнелюбивую, сколько игривую атмосферу праздника поддерживает и образ кинокомпозитора Самошкина (Игорь Войнаровский). Он специализируется на шашлыках и – по словам Додика – «хорошеньких блондинках, похожих друг на друга как однояйцевые близнецы».

Не то чтобы тон, заданный Додиком, полностью нейтрализовал бескорыстную шестидесятническую увлеченность жизнью, которую легко опознать в фильме «Француз» и в горячной декламации фотографом Успенским стихов из нового номера «Грамотея», и в лучезарной студентке из Щуки, белокурой Марусе (Анна Виллер), – девушке режиссера Виктора. Смирнов явно не отказывает себе в ностальгии по веселой загульной молодости. В то же время, как бы одергивая себя, режиссер не забывает и о своих главных сегодняшних заботах: болезненные, но до сих пор не выученные в полной мере уроки XX века для него важнее.

«ФРАНЦУЗ»

Режиссер Андрей Смирнов

2019

Но чем более увлеченно и настойчиво Смирнов старается преподать своему главному герою трудные уроки жизни, тем более существенной оказывается в фильме, при всей своей неприглядности, сама жизнь. Ее императивы для Смирнова, как шестидесятника, по-прежнему в приоритете. Так или иначе, откликаясь именно на вызов жизни, которая уже давно перестала быть для самого автора легкомысленным приключением, Дюран, однако, не прибавляет у Смирнова в своем осознании истории, своей способности приблизиться к себе в самом себе. Внутренние достижения этого героя если и предполагаются в начале картины, то к концу становятся уже совершенно неочевидными. Догадаться, что Дюран внутри себя как-то существует, можно только по его широко открытым на русский мир глазам. Но мы так и не узнаем, что реально происходит у него внутри, какая вертикаль в нем выстраивается (или нет) «на пугающем…», по словам Бродского, «…своей опустошенностью месте».

Французский паспорт Пьера Дюрана обособляет не столько ту жизнь, которую Пьер видит, сколько его самого в этой жизни. В своей застенчивости и нерешительности (при всей видимой жизненной активности) он явно превосходит у Смирнова даже самых застенчивых героев-шестидесятников.

Фактически весь фильм Пьер Дюран так и остается наблюдателем-иностранцем и уезжает во Францию, даже не приблизившись ни к пониманию жизни, ни самого себя в этой жизни: будь то сцена собеседования в КГБ или долгожданная встреча с отцом-гулаговцем. Пьер остается заезжим иностранцем и в личных отношениях с понравившейся ему опальной балериной Большого театра Кирой Галкиной (Евгения Образцова). Лучшее, что может для нее в конце картины сделать этот «русский человек на rendez-vous», – передать на словах через вторые руки привет из Парижа.

* * *

Кончаловскому, как и Смирнову, жизнь представляется сегодня уже совсем не такой многообещающей, как героям-шестидесятникам. Но, в отличие от Смирнова, Кончаловский вовсе не хочет превращать «Грех» в трудный урок жизни. Скорее, жизнь во всей ее противоречивости все еще интересует Кончаловского прежде всего как стихия. Жанр visione, который он при этом избирает[18], казалось бы, еще более архаичен, чем «роман воспитания» у Смирнова. Но, позаимствовав жанр религиозно-фантасмагорических виде́ний аж у Данте, Кончаловский явно делает в фильме все, чтобы избавиться от исходной строгой средневековой эсхатологии и назидательности. Гораздо больше режиссера привлекает возможность потрафить современному (отнюдь не дантовскому) образному языку: «свободная, ничем не ограниченная манипуляция предметами повествования»[19].

Кончаловский по-прежнему заинтригован жизнью, ее непредсказуемым прихотливым течением. Однако в своих фундаментальных представлениях он, как и его коллега-шестидесятник Смирнов, остается болезненно связанным все с той же проблемой несоответствия жизненных амбиций героя и его реального внутреннего опыта.

Но Микеланджело не Пьер Дюран. Титанизм в титане не спрячешь. А Кончаловскому это и не требуется. Титанизм у него как бы распределен по горизонтали, связан прежде всего с неумеренной монетарной суетностью и забытовленностью гения. Историческая правда великого характера дает такой трактовке достаточно веские основания. И Кончаловский этот пасс истории, кажется, с благодарностью принимает. По крайней мере, в своих многочисленных интервью по поводу фильма «Грех» он охотно и даже с патерналистской бравадой по отношению к наивным воздыхателям, как уже говорилось, берет все грехи и грешки героя на себя.

Но по мере того, как Кончаловский со своим героем продвигается по пути «низких истин»[20] все дальше, тем более несбыточным и призрачным становится для Микеланджело какое бы то ни было внутреннее свершение или хотя бы постижение. В большей степени отлученным от жизни становится и вертикальное ее измерение, которое в 1960-е всегда растворялось в повседневности.

В постановочно изощренном фильме Кончаловский сделал все, чтобы отыграть-обыграть именно призрачность вертикали как некой потусторонней, не имеющей прямого отношения к жизни силы. Сначала эта вертикаль возникает на экране вместе с мотивом поклонения Микеланджело великому предшественнику – заоблачно и недостижимо идеальному Данте Алигьери. В конце картины появляется сам Данте: духовный исполин, облаченный в красный широкий плащ-гуарнакку, он неожиданно материализуется в доме главного героя словно из воздуха. Затем вместе с Микеланджело Данте переносится в горный сакральный пейзаж и отвечает на скорбные вопрошания главного героя. Слова Данте звучат почти как слова Мессии: «Слушай!»

«ГРЕХ»

Режиссер Андрей Кончаловский

2019

Всеми силами и средствами идеализируя Данте, Кончаловский доводит образ до почти сказочной кондиции и в итоге – до полной отрешенности от реальной земной жизни. Получается, что жизнь в «Грехе» если и подотчетна высшему знанию, то лишь условно, гипотетически. Повествовательно и стилистически она строго от него отделена. Можно даже сказать, что под конец фильма у Кончаловского начинается совсем другое кино.

На заре шестидесятничества – скажем, в «Заставе Ильича» – идентификация по вертикали тоже не предполагалась, но общий смысл существования еще не был так торжественно удален от героя, как в «Грехе». Напротив, в ирреальной сцене свидания сына с погибшим на войне отцом-героем Хуциев стремился утвердить именно безусловную реальность происходящего. Не было у Хуциева и ничего похожего на полуфантастический ритуал нисхождения легендарного отца с невидимого пьедестала на землю. К ищущему себя сыну отец вошел запросто – и точно так же потом они с легкостью вместе перенеслись из комнаты сына в прифронтовую землянку отца.

Для того чтобы максимально развести с жизнью вертикальный дантовский след, надо было, конечно, как-то специально позиционировать и само, хрестоматийно-вертикальное в своем величии, творчество Микеланджело. В картине «Грех», где основное внимание уделено «обратной стороне титанизма»[21], надо было как-то адаптировать и «лицевую» его сторону. В этом смысле нетрудно заметить настойчивость, с которой режиссер старается разлучить творца и его творения: либо заставляя Микеланджело смотреть на созданную им Сикстинскую капеллу глазами стороннего зрителя, либо делая почти неуместной грандиозную статую Давида в той убогой и зловещей повседневности героя, либо, как в финальном калейдоскопе из великих творений художника, превращая эти произведения в своеобразное видеоприложение к основному сюжету. За работой мы видим Микеланджело лишь однажды, когда в своей мастерской он полирует колено будущей статуи могучего Моисея для усыпальницы папы Юлия II. Но если присмотреться к сложной монтажной партитуре фантасмагорических виде́ний, то и этот краткий миг созидательного подъема окажется лишь фантомом или, попросту говоря, – сном.

* * *

По сравнению с эфемерной, почти воздушной исповедальной недовоплощенностью героев-шестидесятников, для которых, как правило, все еще было возможно, сегодняшние герои Смирнова и Кончаловского демонстрируют недореализованность уже совсем другого качества и удельного веса – матерую, тяжеловесно окончательную, как бы опечатанную логикой прошедшего, да и настоящего времени.

У Смирнова во «Французе» такой печатью становится страх – полностью парализующий человека. Физический, выступающий холодным потом страх испытывает Пьер Дюран. И это его последнее, итоговое переживание в фильме. В самолете на Париж, с фотокопией нелегального журнала «Грамотей» в кармане, Дюран с беспомощным ужасом смотрит на неожиданно, уже после завершения посадки, зашедшего в салон самолета проверяющего в штатском.

«ФРАНЦУЗ»

Режиссер Андрей Смирнов

2019

Цель появления этого персонажа (поскольку никакая другая не обозначена), видимо, в том и состоит, чтобы до смерти напугать Дюрана, а точнее, указать ему место не только в самолете, но и в жизни. И хотя страх Дюрана оказывается, к счастью, напрасным – проверяющий удаляется так же неожиданно, как и появился, – именно страх остается в сухом остатке всех неустанных поисков героя, главный из которых, конечно, поиск самого себя.

С этим жизненно важным для героя поиском очень плохо коррелирует розыск в Москве материалов для биографии французского балетмейстера Мариуса Петипа, судьбой которого он поначалу вроде бы озабочен. Сюжетная энергия этого отвлекающего маневра быстро сходит на нет, и, услышав про Петипа раз или два, мы, как и герой, благополучно о нем забываем. Что же касается попыток Дюрана найти своего сгинувшего в ГУЛАГе отца-дворянина, бывшего графа Татищева, то содержательное значение этой линии трудно переоценить. Именно поиск отца и придает подлинный смысл пребыванию Пьера в СССР. Вот только обрести этот смысл ему так и не удается.

Разыскав отца в подмосковном захолустье, где тот служит при заводе ночным сторожем, Пьер не случайно получает от него напутствие: «Катись в свой сраный Париж». Поверить после этого, что дистанция между парижским мальчиком и гулаговским сидельцем хоть как-то сократилась, довольно трудно. Даже когда Пьер скорбно стоит над могилой отца, скоропостижно скончавшегося сразу после их встречи.

Но только о безысходности в фильме Смирнова свидетельствует не смерть Татищева-отца, которую он, совершивший свой безвестный подвиг (побег из лагеря), уже давно призывает. Последний всеобъемлющий страх Дюрана, накрывший его в самолете и увенчавший его советские университеты на вылете из СССР, тоже еще не приговор. По-настоящему выбивает из-под ног табуретку не какое-то конкретное событие, но отсутствие жизненной перспективы, видов на будущее, которые всегда оставались у шестидесятников как спасательный круг.

Новый фильм Смирнова «За нас с вами» лишь укрепляет ощущение исторической безысходности. Главная героиня Дина Петкевич (Юлия Снигирь), поддавшись в конце концов на ухаживания капитана МГБ Ивана (Александр Кузнецов), отдается ему в финале вовсе не потому, что полюбила его всем сердцем, а потому, что, как говорит она сама, «выжить в этой жуткой стране можно только любовью». Но что же это за любовь, если рождается она исключительно на почве ненависти к «жуткой стране»?

«ЗА НАС С ВАМИ»

Режиссер Андрей Смирнов

2023

Сомнительной или уж во всяком случае какой-то мутной выглядит перспектива и для Ивана, сгорающего скорее не от любви, а от роковой страсти. «Красивая как сатана», – говорит он про Дину. Желая заполучить ее, он, как одержимый, не придает значения ни тому, что она старше его на десять лет, ни тому, что у него, как неожиданно выясняется, есть и жена, и дочь («Всех брошу ради тебя, не сомневайся»). Семейное положение Ивана не останавливает Дину, хотя она его не любит и хочет лишь выжить.

Последний раз, когда мы видим их вместе, они жадно целуются на крупном плане. Затем камера панорамирует по белоснежным подушкам, по решетчатой кроватной спинке на подоконник, на черную занавеску конспиративной служебной квартиры и упирается в тревожный, смурной городской пейзаж за окном. Затуманенный снежной пеленой, он не предвещает ничего хорошего.

* * *

Первые приступы поколенческого разочарования выглядели совсем не так. В 1966 году, когда Шпаликов снял свою единственную режиссерскую картину «Долгая счастливая жизнь», она стала даже не отповедью, а эпитафией поколению 1960-х. Но тогда еще ощущение перспективы как-то скрашивало безрадостный финал[22].

Полное и окончательное фиаско главного героя шпаликовского фильма Виктора (Кирилл Лавров) в отношениях с Леной (Инна Гулая) не мешало автору надеяться на лучшее: старенькая баржа невозмутимо проплывала мимо героя. Она шла откуда-то издалека – из возлюбленной Шпаликовым «Аталанты» (1934) режиссера Жана Виго – куда-то в новую даль. Она плыла по жизни, какой бы жизнь ни была, и не существовало силы, способной эту баржу остановить.

Во «Французе» у Смирнова вроде бы тоже есть надежда, но через пятьдесят лет после Шпаликова она может обернуться только обманкой. Казалось бы, все заканчивается победоносным знаком V. Растопырив пальцы, его показывает в финальном кадре балерина Кира. Но ее застывшее лицо никакой надежды, никакой жизненной силы не выражает – как и лицо друга Киры, арестованного фотографа Успенского. Прощальный знак победы он видит из окна «Победы» гэбэшной.

* * *

Не выглядит убедительной перспективой и попытка Кончаловского подмонтировать к «низким истинам» жизни финальный «возвышающий обман»[23]. После возвышающей, почти библейской встречи с Данте замечательный актер-непрофессионал Альберто Тестоне, играющий Микеланджело, безуспешно пытается отыграть лицом мгновенное просветление и духовную перезагрузку. Но как бы торжественно и радостно ни нес он потом макет собора Святого Петра – храма, который Микеланджело еще только предстоит создать в будущем, – макет так и остается в картине чисто декоративным элементом.

«ГРЕХ»

Режиссер Андрей Кончаловский

2019

Мраморный монстр висит на растяжке из толстенных канатов – на берегу моря и в жизни героя, зашедшей в тупик

Никакие самые изощренно-трудоемкие зрелищные эффекты, даже явление небожителя Данте, не могут в «Грехе» выдать финал декоративный, котурновый и очевидно мнимый, за финал подлинный, имеющий прямое, а не сугубо условное отношение к жизни, изображенной на экране. Патетическая кода вроде бы даже смягчает, но, по сути, не меняет фатальный итог, к которому приходит фильм.

Наиболее ясно и последовательно выстроенная сюжетная линия связана у Кончаловского с образом гигантской мраморной глыбы по прозвищу Монстр – именно так первоначально и называлась картина режиссера.

Роковая невозможность осуществиться по максимуму постоянно присутствует в «Грехе», как навязчивый лейтмотив. Скажем, в сцене, где Микеланджело говорит с папой Юлием II и мы узнаем, что, по замыслу, его гробницу должны украшать сорок статуй, из которых за свою жизнь Микеланджело, как известно, изваял (и то не до конца) лишь шесть, авторская интенция уже обозначается достаточно ясно. Эту очень важную в общем образном решении картины биографическую информацию как раз и подхватывает история о камне-монстре. Когда в каррарских каменоломнях едва ли не на глазах у Микеланджело открывается миру гигантский кусок мрамора, равных которому не было и нет, мы понимаем, что найден самый главный аргумент (размер имеет значение) в размышлениях автора о человеческих возможностях и подлинном обретении себя.

Найден тот каменный абсолют, который не обойти, не объехать. Именно он вполне наглядно превращает в иллюзию другой абсолют – достижение подлинной самости во враждебном и яростном мире. Даже если ты – титан, как Микеланджело! Неудивительно, что титанические усилия героя, направленные на то, чтобы спустить Монстра с гор, доставить его в мастерскую и сделать объектом созидания прекрасного, важны в фильме отнюдь не как попытки преодоления невозможного и не как по крайней мере перспектива такого преодоления, но как демонстрация тщетности усилий. И чем больше – а под конец почти маниакально – старается Микеланджело овладеть Монстром, не жалея ни себя, ни других (одного из рабочих глыба во время спуска задавила насмерть), тем очевиднее становится недостижимость совершенства.

Трудно представить более выразительную концовку коллизии с Монстром, чем та, которая придумана в фильме: уже на берегу моря приготовленный к отправке Монстр висит на растяжке из толстенных канатов, в обрамлении специально построенной для него рамы – сложной и красивой инженерной конструкции из дерева, подобной гигантскому троянскому коню. В этом подвешенном состоянии в силу сложившихся по сюжету обстоятельств Монстру и суждено пребывать (как понимаем и мы, и герой) неопределенно долго.

Не нужны никакие дополнительные объяснения, чтобы осознать: Монстр висит в воздухе, конечно же, метафорически. По сути, он завис не на берегу бескрайнего морского простора, а в жизни героя, которому окончательно перекрыт путь к наивысшей творческой кульминации, к возможности встать в полный рост[24].

Равнодушно покачивающаяся на канатах глыба, по сути, гораздо больше подталкивает в «Грехе» к оправданию «низких истин», чем финальный «возвышающий обман» – к их преодолению. Или духовное прозрение героя все-таки не обман? Но тогда почему (вопрос, естественно, риторический) героем для Кончаловского становится именно побежденный каменной глыбой Микеланджело Буонарроти, а не, скажем, Серафим Саровский, явивший, согласно житийному сюжету, многотрудный молитвенный опыт своим стоянием на камне-валуне тысячу дней и тысячу ночей?

«Много званых…»

Впрочем, вопрос не такой уж праздный и безответный, как может показаться на первый взгляд, если вспомнить, что в начале 1960-х Кончаловский в качестве соавтора сценария имел прямое отношение к созданию картины о другом русском святом – Андрее Рублеве.

Такой знаток кино, как Наум Клейман, даже сказал однажды, что фильм «Андрей Рублев» (1966) «не совсем Тарковского, там много Кончаловского»[25].

Индивидуальные мировоззренческие векторы Тарковского и Кончаловского после временного объединения скорее все-таки опровергают, чем подтверждают гипотезу Клеймана. С ней легко согласиться лишь в том, что Кончаловский был мотором драматургической конкретизации замысла.

По словам самого Кончаловского, он как соавтор сценария постоянно настаивал: «Давай говорить конкретнее. Давай подумаем о драматургии». Пока Тарковский «все лепетал про лепесточки и листочки, среди которых бродила его душа», Кончаловский думал о том, что «писать-то надо… действие»[26].

ОБСУЖДАЯ СЦЕНАРИЙ…

Работая с Тарковским, Кончаловский настаивал:

«Давай говорить конкретнее. Давай подумаем о драматургии».

Фото: Александр Макаров / РИА Новости

В результате в картине «Андрей Рублев» возобладало вовсе не действие, а именно брожение души, внутренняя работа героя и «лепесточки». Только цветут они у Тарковского не по Чухонцеву – «внутрь», а, как и полагается лепесточкам, обнаруживая при этом свою идентичность и природную сущность.

Изначальная открытость героя миру и жизни, которая доминирует в первом разговоре Рублева с Феофаном Греком («…вдруг с чьим-то взглядом в толпе встретишься с человеческим – и словно причастился»), вполне соответствовала настрою 1960-х. Если бы не слово «причастился», эту фразу Рублева хоть в фильм «Я шагаю по Москве» (1964) помещай:

Мелькнет в толпе знакомое лицо,

Веселые глаза…[27]

Однако гораздо важнее первого разговора с Феофаном Греком самый драматичный для героя картины второй разговор с великим иконописцем, который является Рублеву уже после смерти. Такая модель потустороннего общения, по существу, тоже была принята именно шестидесятниками как своеобразный критерий истинности. Вспомним «Заставу Ильича» Марлена Хуциева. Можно, наверное, вспомнить и оттепельную картину Григория Козинцева «Гамлет» (1964), где только тень Гамлета-отца знает правду.

«АНДРЕЙ РУБЛЕВ»

Режиссер Андрей Тарковский

1966

Именно после разговора с покойным мастером-иконописцем Рублев совершал весьма не характерный для шестидесятников выбор, окончательно и бесповоротно оформленный в действие, в поступок: не в пользу «низких истин» жизни, которые выбирает антипод Рублева, тщеславный монах-расстрига Кирилл (Иван Лапиков), а в пользу самопознания и обретения себя в посте, в молитве и глубочайшей аскезе (обет молчания)[28].

После «Рублева» Кончаловский настойчиво погружался в конкретику жизни, он «писал действие» и снимал действие – особенно в свой американский период, наперекор «листочкам-лепесточкам». Тарковский же вместе со своими героями – от «Соляриса» до «Жертвоприношения» – пытался как мог удерживать в поле зрения именно выбор Рублева, его мучительную попытку обрести себя по вертикали, что, собственно, и делает Тарковского (в отличие от Кончаловского) фигурой не совсем поколенческой, во многом несвоевременной, стоящей среди сверстников особняком – при всех известных человеческих и авторских колебаниях Тарковского («…человек сложный, запутавшийся», – сказал о нем владыка Антоний Сурожский после их приватного разговора[29]).

Особое место в кинонаследии шестидесятников занимает фильм Ларисы Шепитько «Восхождение» (1977), в котором была сделана исступленная попытка передать именно духовное напряжение, поиск себя внутри себя приговоренным фашистами к смерти партизаном Сотниковым: «…Сотников меня зовут, Борис Андреевич, у меня есть отец, мать, Родина!» Однако восхождение героя к себе было у Шепитько еще очень плотно увязано с социальной, большевистской героикой, не позволявшей бескомпромиссно подчинить замысел сугубо экзистенциальной проблематике.

Колокол

Теперь уже трудно разграничить и пропорционально распределить между Тарковским и Кончаловским доли творческого участия, которые принадлежат каждому из них в сценарной разработке последней новеллы «Андрея Рублева» – «Колокол». И все же, с одной стороны, сюжет о Монстре (только ленивый не сравнил его с колоколом), а с другой – итоговый для Тарковского образ сухого дерева, которое поливают отец и сын в фильме «Жертвоприношение», дают представление о самостоятельной эволюции бывших соавторов. А значит, ретроспективно можно вообразить и некий расклад авторских интересов в новелле «Колокол» между двумя очень разными художниками.

Образ Монстра и образ колокола в своей монументальной значимости действительно взывают к сравнению. Только не к уподоблению одного другому, как это чаще всего происходит: «Мраморная глыба… из нее делается искусство», – писал, к примеру, критик Иван Чувиляев[30]. Но в том-то и дело, что не делается. Глыба оказывается неподвластной даже такому титану, как Микеланджело. «Что же спрашивать с нас грешных?» – как бы подсказывает автор фильма.

В «Грехе», как ни относись к его «возвышающему обману» (тот самый мистический разговор с Данте), в любом случае есть безжалостно, в том числе и к себе самому, поставленная режиссером точка. Ее можно приравнять только к приговору всем высоким, несоразмерным реальному жизненному масштабу устремлениям. О прагматизме, к которому пришел Кончаловский в «Грехе», не скажешь, как это сделал критик Чувиляев: «Сейчас… не носят». Носят. Еще как!

Кажется, надо быть предельно невнимательным, чтобы поставить безоговорочный знак равенства, как поступили многие рецензенты, между колоколом в «Рублеве» и мраморной глыбой в фильме о Микеланджело.

Ведь различие на поверхности: вот – каменный Монстр, который фатально монструозен и не способен «прозвучать», а вот – колокол, который создал мастер-самородок Бориска. Монстр так и остался монстром, а колокол огласил мир «низких истин» своим могучим звоном[31].

Басовитый, но в духовном регистре исключительно высокий гул колокола особенно важен в «Рублеве», потому что входит в унисон с духовным подвигом главного героя, исполнившего обет молчания. Впервые безмолвствующий монах заговорил именно с Бориской, отлившим колокол в муках. «Отец… так и не передал секрета… в могилу утащил», – плакал Бориска на плече у Рублева. «Вот и пойдем мы с тобой вместе, – говорил Рублев Бориске. – Ты колокола лить, а я иконы писать. Пойдем в Троицу, пойдем вместе. Какой праздник для людей, какую радость сотворил…»

«АНДРЕЙ РУБЛЕВ»

Режиссер Андрей Тарковский

1966

Колокол, который создал мастер-самородок Бориска, зазвучал

В новелле «Колокол» духовное напряжение делает у Тарковского невозможное возможным. И это преодоление символически обозначает в творчестве режиссера начало того непрямого пути (как говорил Сталкер, «в зоне не бывает прямых»), который неотступно ведет к последней работе Тарковского – «Жертвоприношению». В финале этой картины Малыш с перевязанным горлом – из-за операции он, словно вторя Рублеву, молчит весь фильм – по завету отца поливает сухое дерево. Поливает, потому что твердо знает: однажды, как «когда-то, давным-давно, в одном православном монастыре…», это сухое дерево обязательно зацветет.

«ЖЕРТВОПРИНОШЕНИЕ»

Режиссер Андрей Тарковский

1986

Что же касается навечно зависшего в судьбе Микеланджело мраморного Монстра, то от него можно прийти куда угодно, но только не к подвижнику Рублеву. Скорее уж к тому знатному итальянскому скептику, который сказал про колокол: «Именем Богородицы клянусь… ни звука не издаст».

Историю Бориски можно считать драматической кульминацией не только фильма о Рублеве, но и творческого взаимодействия Кончаловского с Тарковским. При этом для Кончаловского определяющим будет трезвый взгляд на непреодолимую силу обстоятельств, а для Тарковского, наоборот, безрассудное упование на свершение невозможного. Как поется в догматике седьмого гласа, «идеже бо хощет Бог, побеждается естества чин»[32].

Сокровенные коды бытия, по Тарковскому, не могут быть утеряны в принципе. Они существуют вне зависимости от провалов, пустот истории, от ее разрывов – от того, что мастер-отец умер, не передав колокольный секрет сыну. Вопрос только в том, что мучительно искать эти коды нужно не в измеренном жизненной конкретикой пространстве, а во внутренней человеческой бесконечности, где как раз и «побеждается естества чин», где общий купол мироздания связывает отцов и детей, предков и потомков! Рублева и Бориску – в «Рублеве»; Криса и его отца – в «Солярисе»; медиума Сталкера и его двигающую взглядом стакан парализованную дочь по прозвищу Мартышка – в «Сталкере»; Андрея Горчакова из «Ностальгии» и вдохновителя его научных изысканий композитора XVIII века Павла Сорокина; Александра и его сына Малыша – в «Жертвоприношении». В большей или меньшей степени, но все эти герои находятся у Тарковского во власти той общей для них внутренней силы, которая может не только колокол, но и мертвое дерево оживить.

«В начале было Слово. А почему, папа?» – первое, что спрашивает заговоривший только в конце фильма Малыш. Этим же самым вопросом, в сущности, болеет и его отец Александр, доходящий до безумия в попытках дать единственно правильный, и прежде всего внутренний, ответ на глобальный вызов времени.

«Жизнь, жизнь»

В списке поколенческих пар, населяющих фильмы Тарковского, особо выделяются лишь герои «Зеркала» (1974). В этой картине поколения поначалу болезненно разъединены. Эту нестыковку делает еще более драматичной то, что сюжет Тарковского является в данном случае фактически прямой проекцией истории его семьи. На такую вопиющую исповедальность даже Герман-старший никогда не отваживался.

Известно, что после просмотра «Зеркала» отец режиссера, поэт Арсений Тарковский, сказал своей бывшей жене, матери Андрея, Марии Тарковской-Вишняковой: «Видишь, как он с нами расправился». На что Тарковский ничего не ответил родителям, но в этот момент подумал: «Они только не заметили, как я сам с собой расправился»[33]. Известно также, что постоянный до той поры оператор Тарковского Вадим Юсов отказался от работы в «Зеркале» потому, что был не готов участвовать в реализации замысла, превосходящего исключительно художественные задачи. Согласно ему, реальная мать Тарковского должна была подвергнуться испытанию скрытой камерой. Пробовался на роль Автора и сам Андрей Тарковский, впоследствии от слишком буквальных решений так или иначе отказавшийся.

«Зеркало» стало своеобразным экспериментальным опытом художественного самопознания – на материале жизни своей и своих близких. Опытом, если говорить об общей сюжетике фильма, сугубо трагическим.

И неудивительно! Под совокупным грузом всех стрессовых переживаний – войны, страшного, гнетущего сталинского террора, личного неустройства на обломках семьи – ничего другого, кроме осознания жизни как трагедии, и представить нельзя. Не случайно смерть героя не становится в «Зеркале» таким уж неожиданным событием. Она как бы вбирает в себя весь массив самодостаточных и травматичных образов, возникающих в памяти, и является неизбежным следствием погружения героя в наследие его прошлого. Этой трудной исторической рефлексии сверстники Тарковского – шестидесятники – как раз и предпочли живую жизнь в настоящем и мечты о будущем.

«ЗЕРКАЛО»

Режиссер Андрей Тарковский

1974

Герой «Зеркала» обретает себя только потому, что отваживается на испытание смертью. Неотвратимая в трагических обстоятельствах истории смерть физическая становится для него духовным, вертикальным обретением, которое позволило и автору-герою и, главное, самому Тарковскому шагнуть-заглянуть в тот универсальный мир, где молодая мать (Маргарита Терехова) и мать в старости (Мария Тарковская-Вишнякова) уже неразрывно связаны друг с другом, где молодой отец (Олег Янковский) озвучен голосом Арсения Тарковского, где рядом с прогнившим остовом старого дома из детства идут еще маленькие его обитатели, стриженные по-военному наголо, и их мать, уже состарившаяся, ставшая бабушкой, ведет их за руки.

В «Зеркале» задают тон не поколенческие распри, не «расправа», о которой шутя, но с болью сказал после просмотра фильма Арсений Тарковский, а его стихи. Сын-режиссер впервые использовал их в своем кино, и не как декоративную деталь – оммаж отцу и его героическому времени, но как элемент самый что ни на есть сущностный. Стихи, которые звучат за кадром, не усугубляют ощущение разрыва между отцом и сыном – поэзией Арсения Тарковского и кинематографом Андрея Тарковского. Наоборот, в процессе самопознания поэзия отца становится для автора его обретением, поэзией сына. Он словно одалживает ее у отца, чтобы яснее обозначить свой собственный внутренний опыт.

Голос поэта-отца, читающего свои стихи, становится, по сути, голосом режиссера-сына – в гораздо большей степени, чем загадочно-вкрадчивый голос от Автора (принадлежащий Иннокентию Смоктуновскому). В бесплотном закадровом пространстве фильма фактическое исчезновение дистанции между Поэтом-отцом и Режиссером-сыном тем более знаменательно, что таким образом духовно сближаются не просто вымышленные герои картины, а лично вовлеченные в систему зеркальных киноотражений отец и сын Тарковские.

Унисон их голосов можно даже назвать главным художественным событием фильма. А смысл этого события текстуально закреплен в отобранных режиссером стихах отца. Особенно в стихотворении, которое самим своим названием подразумевает некий универсальный подход к проблемам бытия – «Жизнь, жизнь» (1965):

…Я вызову любое из столетий,

Войду в него и дом построю в нем.

Вот почему со мною ваши дети

И жены ваши за одним столом,

А стол один и прадеду, и внуку:

Грядущее свершается сейчас,

И если я приподнимаю руку,

Все пять лучей останутся у вас.

Потом в «Сталкере» (1979) одно из самых знаменитых стихотворений Тарковского-отца – «Вот и лето прошло» (1967) – прозвучит из уст главного героя фильма уже абсолютно органично и безоговорочно – как нечто само собой вытекающее из внутренней драмы Сталкера, воссозданной в кино Тарковским-сыном. Но для того чтобы это случилось, нужно было именно внутри себя пройти перевал «Зеркала», открыв в поэзии отца единое время бытия («а стол один и прадеду, и внуку…»), превратив все пропасти и зияния, пустоши и разрывы истории, саму жизнь в вертикаль – в «жизнь, жизнь».

С чистого листа

По сюжету в конце картины Александра Алова и Владимира Наумова «Мир входящему» (1961), посвященной последним дням войны, от немецкой матери появляется на свет младенец, который незадачливо пускает символическую струйку на трофейные немецкие автоматы.

«МИР ВХОДЯЩЕМУ»

Режиссеры Александр Алов и Владимир Наумов

1961

Эта подпись в контексте одного из главных фильмов оттепели была едва ли не важнее каких-либо других документальных подтверждений капитуляции и окончания военного лихолетья. Важнее потому, что новое начало перекрывало своей торжествующей непосредственностью все, что относилось к прошлому и его мрачным отголоскам. Своим появлением на экране младенец, по сути, олицетворял те сокровенные надежды героев картины, которыми они делились друг с другом по ходу действия: «Конец войне… Жить надо… Отдохнем… Жизнь вопреки всему».

Но утвердившаяся в послевоенные годы и соблазнительная сама по себе нацеленность на жизнь с чистого листа – как будто бы мир воссоздан заново и его еще только предстоит открыть, освоить – была небезопасной.

Отстранение прошлого актуализировало, к примеру, мотив безотцовства, сиротства – может быть, не самую лучшую, но наиболее эффективную позицию отстранения от очень трудно постигаемой трагедии недавнего прошлого и травм этого прошлого.

Не случайно, наверное, Арсений Тарковский для оценки «Зеркала», подозревая в нем именно шестидесятнический посыл, использовал такую сильную формулировку по отношению к сыну Андрею: «Он с нами расправился».

Трудно взаимодействовал с эпохой 1930–1940-х годов и Алексей Герман – старший, никогда не прекращавший признаваться этому времени в любви. Художественный мир Германа пребывает в невероятной близости ко времени отца, писателя Юрия Германа, однако в этой близости, похоже, проступает не только любовь, но и нечто вроде сиротского мазохизма – мучительного желания то ли обнять травматичное прошлое, то ли задушить его в объятиях и «расправиться» с ним. Ярчайший пример этого драматичного эмоционального противоречия, этой любви-ненависти – фильм «Мой друг Иван Лапшин».

Однако кинематограф Германа, главный разговор о котором еще впереди, – уже более поздняя и сложно устроенная модель отношений со временем по сравнению с той ранней прозрачной откровенностью, с которой шестидесятничество выразило себя уже в конце 1950-х.

Свое раннее стихотворение, «Пожар в архитектурном институте» (1957), Андрей Вознесенский завершал возгласами, явно указывающими именно на его нетерпеливое желание начать все сначала, не оглядываясь назад:

Всё – кончено!

Всё – начато!

Айда в кино!

Но это «всё» едва ли можно отнести только к конкретной истории, связывающей Вознесенского с его охваченным пламенем институтом. Есть в этом стихотворении и такая строчка, которая выводит автора в более широкий исторический контекст, выдавая настойчивое желание поэта отделить жизнь от тлена: «Жизнь – смена пепелищ».

Еще более откровенно в 1959 году выразил взгляд на недавнюю историю Геннадий Шпаликов:

По несчастью или к счастью,

Истина проста:

Никогда не возвращайся

В прежние места.

Даже если пепелище

Выглядит вполне.

Не найти того, что ищем,

Ни тебе, ни мне.

Путешествие в обратно

Я бы запретил,

Я прошу тебя, как брата,

Душу не мути.

Шпаликов понял сам и поделился своим знанием с братом-шестидесятником: жить с чистого листа, оставив пепелище позади, можно, лишь не мутя душу прошлым.

Для тех, кто до конца поверил, что «бывает все на свете хорошо» только потому, что «летний дождь прошел», было жизненно важно, почти как жене библейского Лота, не оглядываться и шагать по Москве вперед, пока шагается. Главное – не мутить душу, не дать ей забродить. Как однажды сказал Кончаловский о Тарковском – «бродила его душа».

Драматическую альтернативу безоглядности своего современника Шпаликов понимал тоже достаточно ясно – в том же самом стихотворении «По несчастью или к счастью» есть строки:

…А не то рвану по следу —

Кто меня вернет?

Небезопасным рывком в прошлое, которое может поглотить я, и предстает, в сущности, кинематограф Германа-старшего, включая и самый последний его фильм «Трудно быть богом» (2013), в котором прошлое уже теряет свой конкретно-исторический облик и моделируется как чисто демоническое начало, как морок, ведущий я к полному самоуничтожению.

Более или менее органичный и прочный союз шестидесятников с прошлым в реальности так или иначе (по крайней мере, политически) сложился во взаимодействии с авторами военной «лейтенантской прозы» (Виктор Некрасов, Григорий Бакланов, Василь Быков), в солидарности с творцами-мучениками лагерной прозы (Варлам Шаламов, Александр Солженицын). Но и этот союз чаще всего подразумевал самоотверженную, искупительную смерть героя-отца. Именно смерть сохраняла в неприкосновенности устойчивое для шестидесятников поколенческое ощущение сиротства и хотя бы минимально возможную независимость от тяжкого и травматичного исторического наследия.

Смерть, как смерть Бориса из «Летят журавли» (1957) режиссера Михаила Калатозова, могла случиться в кадре. Могла произойти и за кадром, как смерть Алеши Скворцова в «Балладе о солдате» (1959) Григория Чухрая. Но для шестидесятников была принципиально важна сама героическая конечность той жизни, после которой для «мальчиков иных веков»[34] только и могла начаться совсем другая жизнь, жизнь с нуля. Торжественно «застеклив память»[35] и повесив на стенку фотографию погибшего на фронте или на худой конец в лагере отца, герои 1960-х как бы переставали быть заложниками истории, мутить ею душу – и превращали незаживающую рану, травму в очищенную и беспримесную, как вечный огонь, легенду[36].

«ЛЕТЯТ ЖУРАВЛИ»

Режиссер Михаил Калатозов

1957

Именно с кадра, запечатлевшего знаковую отцовскую фотографию на стене, начинался финальный разговор с погибшим на фронте отцом в фильме «Застава Ильича», авторы которого пытались с максимальной, декларативной ясностью сформулировать и отношение к прошлому («вечно живой» отец), и свое жизненное кредо, установившее именно жизнь как таковую в качестве главной ценности. Чистый лист этой жизни был чист прежде всего свободой от смерти, противопоставленностью смерти. И когда Журавлев-сын в жертвенном порыве говорил Журавлеву-отцу:

– Я хотел бы тогда идти рядом (в бой. – Л. К.)

– Не надо, – отвечал отец.

– А что надо? – спрашивал сын.

Тогда отец и открывал сыну кодовое слово, которое и герой фильма, и его создатели больше всего хотели услышать, сознательно сакрализуя это слово тем, что произносил его погибший на войне отец:

– Жить!

– Да… А как? Как? – продолжал задумчиво спрашивать сын, стараясь уточнить полученный ответ. Но, как известно, тень отца Гамлета ничего не обязана объяснять, тем более что ключ к пониманию себя в мире уже был у героя: «Жить!»

В стихотворении Михаила Дудина «Соловьи», написанном на Ленинградском фронте в июне 1942-го (в «Заставе Ильича» автор читает его в Политехническом институте, заставляя Сергея Журавлева в очередной раз задуматься о жизни), прямо утверждается – и не вымышленным, а реальным героем войны – превосходство жизни над смертью для будущих поколений:

Пусть им навстречу солнце зноем брызнет,

И облака потянутся гуртом.

Я славлю смерть во имя нашей жизни.

О мертвых мы поговорим потом.

«ЗАСТАВА ИЛЬИЧА» («МНЕ 20 ЛЕТ»)

Режиссер Марлен Хуциев

1964

Погибшие на фронте отцы стали для шестидесятников священной, как вечный огонь, легендой

Если вспомнить фильм Германа-младшего о Довлатове, окажется, что и по сей день этот ключ к реальности работает. «Мы есть, мы будем, несмотря ни на что», – говорит под занавес герой картины. Стала ли при этом витальная установка на жизнь – «несмотря ни на что» – более конкретной? В каком-то смысле – да.

Три друга – герои Шпаликова и Хуциева – на фоне финальных московских панорам в «Заставе Ильича» наперебой, словно в каком-то лирическом опьянении, говорили о дружбе как о главном цементирующем жизнь факторе: «Всегда вместе… всегда с вами, что бы ни случилось… не страшно, если знать, что не один… я бы ничего не хотел другого».

«ЗАСТАВА ИЛЬИЧА»

Режиссер Марлен Хуциев

1964

* * *

Может быть, дружба со всеми ее плюсами и минусами как раз и оказалась в итоге фундаментом худо-бедно, но оформившегося в XXI веке нового российского миропорядка, за которым с недавних пор закрепилось и такое удивительное определение, как «новая нормальность». Российский миропорядок не похож ни на американскую, ни на шведскую, ни на китайскую, ни на какую другую известную модель жизни. Российская модель правдами-неправдами отстроена «ребятами с нашего двора»[37]. И модель эту было бы правильнее всего так и назвать: «товарищеский» или, точнее, «пацанский капитализм»[38].

Без очевидного ответа в современном общественном пространстве остается только вопрос «Как жить?» в более широком, чем допускает эмпирика жизни, бытийном смысле.

Погибший на фронте отец Сергея Журавлева из «Заставы Ильича» так и не ответил на этот самый сложный вопрос. Но он не мог и не должен был на него отвечать, как бы ни возмущался по этому поводу тогдашний Первый секретарь ЦК КПСС Никита Хрущев.

Как объясняет сам отец, он, убитый в атаке дождливым осенним утром, уже на два года младше сына. К тому же отцу некогда, его ждут товарищи: надо идти в бой. Но есть, кажется, и еще одна причина, по которой отец оставляет без ответа самый трудный вопрос сына: то заветное, за что он погиб («у меня не было выбора»). То, чем были богаты «комиссары в пыльных шлемах» Булата Окуджавы, на самом деле уже не вписывалось в ритмы «нормального летнего дождя». Утро и для шестидесятников красило «нежным светом стены древнего Кремля»[39], только бесшабашное шпаликовское «бывает все на свете хорошо» в прокрустово ложе советской идеологии безболезненно не укладывалось.

Фильм «Застава Ильича» открывался проходом революционного патруля под звуки «Интернационала» и завершался – тоже под звуки «Интернационала» – сменой почетного караула у мавзолея Ленина. Но чем настойчивее утверждалась в картине историческая преемственность сыновей по отношению к поколению отцов, тем более очевидной становились декоративность идеологического обрамления и сугубая мемориальность чувств, навеянных ушедшей в прошлое классической советской эпохой. Воспринимать ее ценности как вновь обретенное откровение шестидесятники были не готовы. В 1960-е невозможно было принять за чистую монету, к примеру, героический финал уже упомянутого стихотворения Павла Когана, написанного в 1940-м:

Но мы еще дойдем до Ганга,

Но мы еще умрем в боях,

Чтоб от Японии до Англии

Сияла Родина моя.

Не случайно это последнее в стихотворении четверостишие после войны на протяжении многих лет редакторы предпочитали не включать в текст «Лирического завещания» Когана.

Как жить?

Более чем полувековая эволюция шестидесятников, если судить по фильму Андрея Смирнова «Француз», никак не приблизила послевоенное поколение к какой бы то ни было устойчивой мировоззренческой определенности, и вопрос «Как жить?» по-прежнему хорош лишь тем, что он в принципе есть, звучит и простреливает из мира «низких истин» в более высокие слои.

Прагматическое решение этого вопроса у главного смирновского героя Пьера Дюрана в общем-то есть: «Я никого не представляю. Я сам по себе». Он привез из Франции проверенные временем западные либеральные стандарты и даже не прочь с гордостью объявить об этом на студенческой вечеринке в легкой полемике с полукарикатурными комсомолками, пекущимися исключительно о благе народном. Но потому Пьер и приехал в Россию, потому и ищет отца, что рассчитывает найти пока еще неведомое ему самому, более веское и всеобъемлющее объяснение смысла жизни, чем то, которое угадывается в прологе фильма – в очаровательно свободной и никакими страхами не скованной политической болтовне Дюрана с друзьями в кафе на берегу Сены.

Пытаясь прояснить вместе со своим героем подлинные смыслы, Смирнов использует сегодня, по сути, все ту же популярную у шестидесятников драматургическую модель – разговор сына с отцом. Такое решение оправдывает во «Французе» возраст молодых героев – им, как и героям «Заставы Ильича», по 20 лет, а главное – место и время действия, Москва 1950-х. Похоже, автору и самому надо было в привычном ключе поговорить о жизненных основах, которые для него, как и для его героя Дюрана, конечно, не исчерпываются либеральными ценностями, вполне достаточными для трепа в парижском кафе (как бы ни отруливал Смирнов в сторону кафе на берегу Сены от всего, что в результате построилось у пацанов «с нашего двора»).

«ФРАНЦУЗ»

Режиссер Андрей Смирнов

2019

Сакральное место отца-солдата занял у Смирнова уставший жить отец-лагерник

Опираясь на свой собственный, очень непростой, опыт прожитых лет, Смирнов вносит важные для него коррективы в отлаженную конструкцию судьбоносного межпоколенческого общения. Сакральное место просветленного отца-солдата из «времени большевиков», погибшего на передовой, занимает у Смирнова уставший жить («помереть бы по-человечески») отец-лагерник. Его тяжелая правда в логике фильма актуальнее той военной, которую «пацаны»-управленцы ухитрились затереть до дыр.

Во «Французе» сделано все, чтобы показательно увести в сторону, а затем и вовсе задвинуть на периферию самозабвенную военную героику («умрем в боях», «у меня не было выбора»). Герой французского Сопротивления, погибший в концлагере Анри Дюран, который дал Пьеру не только фамилию, но, судя по всему, и путевку во французскую компартию, оказывается вовсе не отцом Пьера, как поначалу думает зритель, а отчимом. Сама гибель этого отчима в концлагере Равенсбрюк, о которой Дюран упоминает в разговоре с родным отцом, остается во «Французе» где-то на периферии. Хотя лагерь этот вошел в историю как преимущественно женский, в фильме Смирнова достаточно и формальной отсылки к контексту эпохи Второй мировой войны. Что касается живых воспоминаний настоящего отца, прошедшего ГУЛАГ Татищева, о его мытарствах в Вишерлаге, Вятлаге, на Колыме и в Степлаге близ Джезказгана, то они важны для автора именно своей конкретикой и взывают к нашему прямому сопереживанию.

Возможность живой, кровной эстафеты «по партийной линии» во «Французе» последовательно отвергается. Но ведь все очень непросто для Пьера и с восприятием тяжкого лагерного наследия, которое достается герою по линии генетической – вместо скомпрометированной официозом военной легенды, связанной с отцом приемным[40].

При всей внешней нелегендарности пожилого и превращенного с помощью грим-костюма в доходягу актера Александра Балуева (сыгравшего бывшего лагерника Татищева) по сравнению, скажем, с молодым и бравым Львом Прыгуновым (сыгравшим погибшего на фронте отца в «Заставе Ильича»), герой Балуева во «Французе» выглядит не менее монументальным, чем такие легендарные скульптурные образы Евгения Вучетича, как Воин-освободитель в Трептов-парке или Воин-защитник на Мамаевом кургане.

Словно повинуясь скрытой глубоко в подсознании поколенческой программе, Смирнов во «Французе» героизирует Татищева как бы в самом процессе его дегероизации. Или, точнее, самим этим процессом. Почему бы и нет? Ведь может же быть уничижение паче гордости.

Не по одной только властной прихоти харизматичного Балуева, игравшего и генералов, и маршалов, Татищев представлен в невероятно высокопарной театральной манере, которая помогает сделать доживающего горькие дни на обочине жизни лагерного ветерана не просто Героем с большой буквы, а фигурой символической. Балуевскому Татищеву приличествует не скромное пожелтевшее фото, к примеру, в парижской квартире Дюрана, а пьедестал где-нибудь на проспекте Сахарова.

Смирнов прикладывает немало усилий и к тому, чтобы разговор отца с сыном не превратился в морзянку вопросов и ответов. Общение Татищева с Пьером разворачивается неспешно – так, чтобы собеседники могли прочувствовать друг друга и в режиме прямого длительного диалога отец помог сыну осознать важные для него ценностные ориентиры. Но Пьер как был до встречи с отцом, так и после нее остается мировоззренчески неприкаянным сиротой – его членство в компартии, легко допускающее также и его буржуазный индивидуализм, лишь усиливает это ощущение.

«БЕЛОРУССКИЙ ВОКЗАЛ»

Режиссер Андрей Смирнов

1971

На самом деле диалог отца с сыном не клеится изначально. Хрупкая вязь разговора очень скоро взрывается истерикой сына: «Вам на меня наплевать!» – и угрюмым бормотанием погруженного в свое великорусское страдание отца: «Чего тебе надо? Водку пьешь как француз. Катись в свой сраный Париж».

Первый, чисто эмоциональный круг сближения не дает, – да, наверное, и не может дать сколько-нибудь значительного продвижения героев навстречу друг другу. Однако жестко табуированный для шестидесятника прямой, живой контакт с исторической травмой не может состояться и на втором круге общения отца-Татищева и сына-Дюрана. Искренне добиваясь их сближения, Смирнов словно противоречит своей собственной глубинной поколенческой установке и, развивая взаимоотношения героев сам, как автор, пребывает в неустойчивом равновесии.

С одной стороны, хмуро, по-русски выпив водки, Татищев озадачивает сына не только коротким полубытовым вопросом: «В церковь ходишь?» – но и настоящим откровением – рассказом о своем математическом доказательстве бытия Божия, чем он неустанно занимался за колючей проволокой. С другой стороны, у автора фильма нет никакой возможности хоть как-то преодолеть драматургически заданную им самим коллизию поколений, в которой все роли уже распределены. Отец может лишь прекраснодушно уповать на то, что сын взрослый, а значит, сам образумится: «Голова на плечах есть». В свою очередь, сын-иностранец, ощущающий дистанцию с отцом еще острее, чем «ребята с нашего двора», временами даже пугливо шарахается от его откровений. Вполне по-французски, как бы со стороны, Пьер восхищается непонятной и загадочной русской душой отца. Но никак не может взять в толк, что в «голоде и холоде» его отец был озабочен главным вопросом бытия: есть Бог или нет.

Живая музыка, которая, как и поэзия, все-таки возможна «после Освенцима» – после всех открытых отцом сыну страданий и мук, – звучит в фильме скорее для отца, погрузившегося в траур «Лунной сонаты», как в неумолимо наступающий на него вечный покой, чем для сына, исполняющего Бетховена на стареньком клубном пианино лишь в качестве аккомпаниатора трагической отцовской задумчивости. Пьер украдкой поглядывает на отца – не заснул ли он.

Неустойчивое авторское равновесие, естественно, не может длиться слишком долго. Из него нужно либо выйти в какую-то новую ситуацию устойчивости, либо вернуться к той, которая уже стала с годами привычной.

Похоже, сближением с поколенческой нормой и становится у Смирнова повторное сиротство Дюрана, наступающее почти мгновенно после обретения отца. Зафиксировав факт отцовства, Татищев может только умереть – и чем скоропостижнее, тем лучше. Его превращение в «вечно живую» легенду не терпит отлагательств.

Погребальный ритуал, оформляющий мифологическое отстранение прошлого – превращение отца в легенду, – может выглядеть как угодно. Необходимо, чтобы мифологическое превращение в принципе произошло. Подходит и звезда над могилой с оружейным воинским салютом, как в «Белорусском вокзале», и обряд отпевания с деревянным могильным крестом во «Французе».

«ФРАНЦУЗ»

Режиссер Андрей Смирнов

2019

Сакральная смерть отца вроде бы снова пытается задать вопрошанию сына «Как жить?» бытийную высоту. Но в Дюране уже нет той страстной витальной энергии, которая была у шестидесятников. Он лишь поддерживает в отношениях с прошлым некий status quo, который теперь не предполагает никаких радужных перспектив, когда-то давно послуживших подходящей заменой внутреннему росту.

В связи с фильмом Кончаловского «Грех» говорить что-либо определенное об особом механизме взаимодействия героя с легендарным прошлым, конечно, не приходится. Всегда достаточно осторожно выражавший собственную связь с генеральными установками своего поколения Кончаловский и в новом фильме хорошо прикрыт фигурой Микеланджело от любой поколенческой риторики. Но что-то удивительно знакомое все-таки проглядывает в первой сцене фильма, которую можно назвать «похороны дяди». Не подключенная к общему сюжету, довольно трудно вообще объяснимая, эта сцена быстро истаивает в наплыве основного действия. Но в то же время подвисает как нераскрытая тайна. Как будто автор хотел что-то важное сказать, но передумал. На похоронах дяди у Микеланджело есть только одна обращенная к покойнику реплика: «Бедный дядя, совсем исхудал».

Бессмертный полк

Парадокс сегодняшней, за давностью лет неизбежно слабеющей, памяти о кровопролитной мировой войне и жестоких сталинских репрессиях – этих главных травмах XX века – состоит в том, что легенда о времени отцов словно лишает прошлое его естественного права на старение. Может ослабеть память о травме Смутного времени XVII века, или о травме Войны 1812 года, или о травме декабрьского восстания 1825 года, о которой не так давно рассказали авторы фильма «Союз Спасения» (2019), а затем и одноименного сериала (2022), но память об отцах-победителях словно обязана вечно нести беспримерную вахту и даже усиливать по необходимости свою общественную значимость.

Природу этого феномена во многом объясняет та самая, если опять же вспомнить Высоцкого, «память застекленная», которая возникла на рубеже 1950–1960-х годов. Она решительно подменила быстро стареющую память, связанную с конкретными обстоятельствами жизни отцов.

С прозорливой точностью о возможности такой подмены писали уже в своих довоенных стихах будущие поэты-фронтовики. Они «ушли, не долюбив, // не докурив последней папиросы», писал Николай Майоров в стихотворении «Мы» (1940). Они были поразительно, пророчески единодушны в том, какой именно памятью их наградят:

Пройдут века, и вам солгут портреты,

Где нашей жизни ход изображен.

Еще большее недоверие к способности потомков-наследников воспринимать время отцов в его реальном жизненном измерении высказал в своем «Лирическом отступлении» Павел Коган (1940):

Они нас выдумают снова —

Сажень косая, твердый шаг <…>

Они прикрасят и припудрят <…>

Едва ли им дано понять,

Какая иногда рутина

Вела нас жить и умирать.

Об этой рутине, о жизненной конкретике точно и страшно языком не героики, а быта сказал в стихотворении без названия 1941 года другой поэт-фронтовик Всеволод Багрицкий-младший (1922–1942):

Мне противно жить не раздеваясь,

На гнилой соломе спать.

И, замерзшим нищим подавая,

Надоевший голод забывать.

Логика пророчества позволила Павлу Когану в «Лирическом отступлении» не только предугадать грядущее вытеснение рутины легендой, но и ответить на совсем уж непостижимый для погибшего в 1942-м поэта вопрос о причинах преобладания в будущем всех этих выдумок и прикрас – о предстоящей героям-мученикам войны неизбежной посмертной мифологизации.

Воспитанник ИФЛИ[41], а затем Литинститута Павел Коган, конечно, не допускал, что без поколения победителей «мальчики иных веков» вовсе пропадут. Он верил в то, что и они «верную найдут основу», хотя в начале 1940-х, наверное, и сам себе еще не мог толком объяснить то, что назвал их «всесветностью»:

И пусть я покажусь им узким

И их всесветность оскорблю…

Он знал наверняка лишь про «точность», которая определяла «время большевиков», – ее больше не будет. О ней придется вспоминать, «плакать ночью» и «жаловаться милым», что «так дышать, как мы дышали» уже не получится. Именно с отсутствием в «иных веках» былой «точности» Коган как раз и связывал будущее стремление приукрасить прошлое и выдумать его заново. Единственное, чего погибший в 24 года поэт не мог представить, – что «всесветность» обратится к военной мифологии как к самому надежному жизненному основанию и постепенно перекроет торжественными парадами и бравурными маршами саму возможность прямого диалога с той трагической будничной правдой истории, без глубинного постижения которой не могло быть ни внутреннего роста, ни формирования полноценного и самостоятельного я[42].

* * *

Главный вопрос «Как жить?», так и не выбрав чаемую внутреннюю глубину, – а речь, естественно, не идет об исключительных случаях и сугубо индивидуальных достижениях, к которым можно отнести кино Тарковского или музыку Шнитке, – не мог слишком долго оставаться без ответа. Легенда о героях-победителях оказалась в этой ситуации самым подходящим ценностным ориентиром.

По мере того как меркли надежды шестидесятников на обретение себя в бурном потоке жизни, желание найти какую-то иную опорную точку только возрастало. «Застекленная память» о военном поколении чем дальше, тем больше набирала силу и постепенно превратилась в основу основ. Именно эта память подчинила себе фактически все этажи современной идеологической пирамиды. Тут и вульгарная низовая культура с ее уличной мировоззренческой самодеятельностью («На Берлин!», «Можем повторить!»), и уверенный в себе политический истеблишмент с его, пожалуй, главным политтехнологическим достижением – «духовными скрепами».

Из этих «скреп» реальной силой, объединяющей всех граждан страны без исключения, только Великую Победу, «этот праздник со слезами на глазах», и можно назвать[43].

О редком единодушии по отношению к Победе как главной на сегодня национальной ценности с наибольшей выразительной силой свидетельствует всенародная акция «Бессмертный полк».

Отдельные, локальные опыты шествий с портретами погибших героев и ушедших из жизни уже после войны ветеранов практиковались и раньше (начиная с 1965 года), но только в 2012–2015 годах возникшая снизу инициатива, кстати, хронологически совпадающая с появлением госзаказа на «духовные скрепы», довольно быстро приобрела федеральный масштаб. Подключенная к пропаганде памятных шествий тяжелая политическая артиллерия, включая самого президента РФ, как ни странно, не превратила народную акцию в чистый официоз. В ней по-прежнему сохраняется и передается в духовном вакууме как по наследству, из поколения в поколение, память о войне. Эта память даже заявила о себе не иначе как религиозное откровение – во сне. Ведь именно во сне председатель Совета ветеранов Тюменской области Геннадий Иванов увидел картину массового шествия людей, которые несли, как хоругви, фотографии отцов, дедов и прадедов, воздвигнутые на древки. В сущности, это были те же самые фотографии, которые когда-то повесили в своих домах шестидесятники, чтобы, оставив память об отцах, как надежный тыл дома, припеваючи шагать по Москве:

И я пройти еще смогу

Соленый Тихий океан,

И тундру, и тайгу…

Вот она – «всесветность» вместо территориальной экспансии Когана «от Японии до Англии».

Попытка сделать таким же, как «Бессмертный полк», генератором внутренней энергии акцию «Возвращение имен» без административной поддержки оказалась куда менее успешной. В течение 15 лет 29 октября накануне Дня памяти жертв политических репрессий у Соловецкого камня на Лубянской площади возлагались цветы и зачитывались имена погибших в годы Большого террора. Однако после ликвидации в 2021 года «Мемориала» (признан НКО-иноагентом) по решению Верховного суда РФ в проведении очередной акции «Возвращение имен» было отказано. Столичный департамент региональной безопасности и противодействия коррупции сослался в своем отказе на «складывающуюся эпидемиологическую обстановку»[44].

«СТАЛИНГРАД»

Режиссер Федор Бондарчук

2013

* * *

Смерть – прежде всего смерть в военной, а не в лагерной пучине, – так или иначе, оказалась сегодня высшей ценностной инстанцией, превзошедшей в своей значимости ценность жизни, которой с таким воодушевлением, отринув смерть, присягнули шестидесятники. Круг замкнулся. Но, наверное, было бы крайне несправедливо по отношению ко всему накопленному поколением оттепели благородному этическому багажу – опыту жертвенной честности, искренней верности и безукоризненной совестливости – говорить об этом круге (несмотря на весь груз ошибок) как о круге по определению порочном, подлежащем некоему историческому суду поколений.

Скорее, речь стоит вести о круге, в котором жизнь связана прежде всего с эмпирическим, горизонтальным знанием о ней. Что же касается смерти, то она по умолчанию до поры до времени как бы вытесняется за пределы реального существования. По крайней мере, до тех пор, пока воодушевление, увлеченность жизнью сами по себе похожи на духовное, вертикальное ее постижение. Но по мере того как ощущение бесконечности перспектив деградирует, упираясь в будничную прагматику и рутину, именно смерть в героическом ее воплощении, в образе беспримерного подвига предков в годы самой страшной и кровопролитной войны словно озаряет светом из прошлого померкший жизненный горизонт. Только смерть при этом становится функцией жизни, а погибшие – «вечно живыми», как у Розова. Существование упирается в жизнь, так и не расширившись в то бытийное пространство, где, по слову Иоанна Златоуста, жизнь и после смерти «жительствует», где, как в стихотворении Арсения Тарковского «Жизнь, жизнь» (1965), «стол один и прадеду, и внуку» и не смерть жизнью, а вечная жизнь смертью управляет.

В замкнутом круге

В замкнутом круге жизнь неизбежно оказывается под давлением смерти, ее сакрального авторитета. И только она, смерть, сохраняет за собой фактически монопольное право на ратификацию полноценной, подлинной героики.

Не случайно смерть в бою стала – и остается – идеалом подвига, образ которого незримо присутствует в любом героическом поступке, со смертью не связанном, сообщая ему недостающую легитимность. Даже такой классический для эпохи 1960-х подвиг, как первый полет человека в космос, абсолютно невозможно представить без связанной с воинским долгом экстремальности и укрупнения мотива смертельной, как в бою, опасности. В то же время трагическая смерть Юрия Гагарина в 1968 году была в сознании современников как бы понижена в статусе до уровня повседневности. А значит, и смерть была уже не той, что способна торжественно увенчать судьбу героя.

В замкнутом жизненном пространстве героическая смерть становится не просто идеалом, но идеалом, который возлагает груз ответственности, даже вины на всех, кто в своей жизненной практике от этого идеала так или иначе далек. Правда, как это показано в «Заставе Ильича», неизбежный для живущих комплекс вины перед погибшими героями может быть и купирован, если чудесным образом сам погибший герой избавит от него без вины виноватого.

Погибший на фронте отец своим «не надо» как бы освобождал сына от комплекса вины, мешавшего ему начать жизнь с чистого листа.

Но даже веского слова отца-героя, его заступничества было недостаточно для того, чтобы окончательно – не на словах, а на деле – освободить жизнь от базовой ответственности перед смертью. И если отец-герой снял своей властью эту ответственность с поколения наследников, то она само собой и в полной мере переложилась на плечи тех, кто шел с погибшими отцами в общем историческом строю, но не погиб, а выжил – на линии фронта, в плену, в тылу, в эвакуации или за колючей гулаговской проволокой. Выжившие ответили за неисчислимые трагические потери XX века. Им пришлось принять на себя всю ту вину, которую по справедливости им надо было бы разделить с погибшими сверстниками, наивно мечтавшими о мировом интернационале.

Легенде об отцах-героях, согласно ее ролевой функции, надлежало оставаться легендой. И только.

«КРЫЛЬЯ»

Режиссер Лариса Шепитько

1966

Конечно, те, кто заплатил за право жить своей близостью к смерти и рисковал на фронте не меньше погибших, заслуживали снисхождения. Вспомнить хотя бы директора ремесленного училища – жесткую командиршу Надежду Петрухину (Майя Булгакова) в фильме Ларисы Шепитько «Крылья» (1966). Эта героиня и в мирной жизни оставалась, как на фронте, солдатом, создавая окружающим сплошные неудобства. Но не случайно на экране ей была выделена лирическая отдушина – сцена-воспоминание, которая не могла не вызвать к бывшей летчице Петрухиной искреннего сочувствия. Ее возлюбленный летчик-истребитель Митя (Леонид Дьячков) неотвратимо приближался на своем подбитом самолете к земле, а она, словно провожая любимого в последний путь, кружила рядом и уже ничем не могла ему помочь.

«РАБОЧИЙ ПОСЕЛОК»

Режиссер Владимир Венгеров

1965

Безусловного снисхождения заслуживали и те герои-ветераны, которые, как Кузьма Иорданов (Юрий Никулин) из фильма Льва Кулиджанова «Когда деревья были большими» (1961) или Леонид Плещеев (Олег Борисов) из «Рабочего поселка» (1965) Владимира Венгерова, после войны впадали в алкогольную зависимость, но, преодолевая недуг, завоевывали право на нравственную реабилитацию.

«КОГДА ДЕРЕВЬЯ БЫЛИ БОЛЬШИМИ»

Режиссер Лев Кулиджанов

1961

Не было и не могло быть прощения лишь тем, кто после войны, пребывая в бытовом достатке, самодовольно этим достатком пользовался. В «Заставе Ильича» появлялся, к примеру, такой персонаж, как отец Ани (Лев Золотухин) – девушки главного героя. В отличие от погибшего отца, который привиделся Журавлеву-младшему, отец Ани какими-то правдами-неправдами остался цел. Он был не прочь приложиться к бутылке и даже угостить молодых, но в его коньячке под телевизор открывалась не ветеранская боль, а вкус к благоустроенной, обеспеченной жизни, убежденность в том, что все должно сложиться «нормально, хорошо, спокойно», что «есть простые грубые вещи… зарплата, квартира» и что «людям наплевать друг на друга». Последнее утверждение особенно задевало Сергея Журавлева с его комплексом дворовой дружбы: «Не может быть, чтоб он был прав», – говорил Сергей сам себе.

Казалось бы, дела тех, кто исхитрился выжить в исторических катаклизмах XX века, уже давно пылятся в архиве за давностью лет. Вроде бы устарела и та модель жизни, которая была актуальна для трех друзей из «Заставы Ильича» – Сергея, Кольки (Николай Губенко) и Славки (Станислав Любшин). Но счет к отцам, которые не выполнили своего исторического долга, и в таких сегодняшних фильмах режиссеров-шестидесятников, как «Грех» или «Француз», остается по-прежнему суровым.

«ФРАНЦУЗ»

Режиссер Андрей Смирнов

2019

Коммунальный диссидент Успенский – важная фигура в общем протестном контексте фильма

Правда, в картине Смирнова некоторого снисхождения все-таки заслуживает Успенский-старший – отец фотографа-диссидента, прошедший Сталинград, лагерь («севера́») и тихо спивающийся около радиоприемника, вещающего в его коммунальной каморке исключительно вражьими голосами. Его политический настрой также удостоверяет фотопортрет старого антисоветчика Уинстона Черчилля, висящий на стене. На этом снимке Черчилль растопыривает пальцы знаком V (Victoria). Этот знак, как уже говорилось, сыграет свою роль в финале, когда балерина Галкина покажет его арестованному Успенскому-сыну.

Конечно, «коммунальное» диссидентство Владимира Ефтихиановича Успенского не идет ни в какое сравнение с поистине исполинской ненавистью к советскому строю, которую демонстрирует умирающий почти у нас на глазах бывший граф Алексей Аполлонович Татищев. Но в общем протестном контексте фильма и скрытая, домашняя оппозиционность заслуживает авторского поощрения. Не случайно Успенский-отец даже получает у Смирнова бонус – отдельный крупный план посвящен его военной, в майорском кителе, фотографии на стене.

Пощадив Успенского-отца, с тем большей, беспощадной яростью автор обрушивается на заевшегося совписовского графомана в пресловутых подтяжках на пуговицах (почти по Зощенко), способного разве что опорочить почему-то присвоенную ему в фильме явно уничижительную фамилию Чухновский. Этого героя играет Роман Мадянов. Играет, не сдерживая обличительного антиноменклатурного пафоса, что ему по-актерски особенно удается.

Чухновский у Смирнова тоже отец, и даже отец семейства, чинно восседающего с ним за обеденным столом (жена, дочь, внук плюс примкнувший гость – Пьер Дюран). Но что-то не так с этим благородным отцом. На стенах – картины Айвазовского и Шишкина («Копии не держу», – с гордостью говорит хозяин). А солянка, которую подают на обед, не какая-нибудь, а по Молоховец, из четырех сортов мяса. «Говядина на кости, копченый язык, сосиски, телячья почечка», – со смаком объясняет хозяин. К этому колоритному и калорийному ассортименту следует добавить борьбу Чухновского за книжные тиражи и заграничные поездки, которую он яростно ведет по телефону.

«ФРАНЦУЗ»

Режиссер Андрей Смирнов

2019

У него нет никаких шансов на смягчение приговора. Смирнов явно хочет припечатать его как можно жестче. И если у Успенского-отца висела на стене его фронтовая фотография, то у Чухновского красуется на видном месте конъюнктурный снимок, на котором он подобострастно ручкается с Хрущевым. А «дружеский совет», который Чухновский дает Дюрану, – «Болтай поменьше и не доверяй никому» – мало чем отличается от циничных наставлений Аниного отца из «Заставы Ильича».

«ЗАСТАВА ИЛЬИЧА»

Режиссер Марлен Хуциев

1964

* * *

Если говорить о Кончаловском, то он и в разгар оттепели не был со временем накоротке. Не случайно в «Заставе Ильича» молодому режиссеру досталась эпизодическая роль Юрия Долгорукого. Шумно явившись на день рождения к Ане (Марианна Вертинская), этот герой дарил собравшимся котелок с печенной a la russe картошкой из «Метрополя» и в дальнейших поколенческих спорах не участвовал. Он сразу же объявлял, что спешит по каким-то другим адресам: «Еще три обязательных визита, даже работать некогда».

Но оказывается, что код поколения все же сильнее, чем все противодействующие ему или просто ослабляющие его действие общие и частные привходящие обстоятельства. Когда труба зовет, весь личный состав выстраивается как по команде. И неудивительно в таком случае, что в фильме Кончаловского «Грех» именно неспособный на самопожертвование – а тем более на подвиг – отец героя отвечает за все, что нагромоздила в жизни Микеланджело судьба, да и за все грехи мира тоже.

«ГРЕХ»

Режиссер Андрей Кончаловский

2019

В Буонарроти-старшем, хотя он и не высказывается о дружбе, доверии и таких «грубых вещах», как «зарплата, квартира», нетрудно увидеть схожесть и с отцом Ани из «Заставы Ильича», и с Чухновским из «Француза». Это все тот же горе-родитель, который вне зависимости от времени и среды обитания ничего, кроме чувства стыда, у потомков не вызывает.

Похоронив дядю, Микеланджело тут же возвращается к жизни – к делам с братьями и отцом, Людовико Буонарроти. Хозяином жизни его не назовешь. Гораздо больше он похож на немногословного и даже пугливого распорядителя, безропотно исполняющего меркантильные решения рыночно мыслящего Микеланджело: «Если Медичи вернутся во Флоренцию, цены на недвижимость подскочат вдвое». А значит, считает Микеланджело, и дом, и ферму, и виноградники надо брать сейчас!

Вожделенных флоринов и дукатов у Микеланджело постепенно набирается целый сундук. Но, как мы узнаем, вся недвижимость записана на отца, и, похоже, именно он является истинным бенефициаром капиталов, накопленных Микеланджело в неимоверных трудах и пагубной суете.

Главная ответственность за накопительство у Кончаловского явно увязана с Людовико Буонарроти. Тихая алчность этого героя лишь усугубляет негативное к нему отношение. В его искренность не верится, даже когда он проявляет заботу о здоровье Микеланджело: «Ты никак болен!» Кажется, желая лишь «технически» удостовериться в случившемся, Буонарроти-старший спрашивает о судьбе сына, когда тот запирается от всего мира в своей комнате: «Он умер?»

В финале заявочной для всего фильма сцены шабаша семейки корыстолюбцев Людовико покорно кладет голову на плечо Микеланджело, предвещающего, что всей их фамилии придется гореть в аду. Но это смирение не мешает отцу на протяжении всей картины управлять делами сына и жить в свое удовольствие за его счет.

Кажется, Кончаловский снял фильм не только, а может быть, и не столько о грехе Буонарроти-сына, сколько о грехе Буонарроти-отца: именно этот грех предопределяет судьбу сына.

Дурные сны

Сыновья, оставившие тяжкое бремя ответственности за пережитки прошлого выжившим отцам, могли бы существовать и спать спокойно. Но им, как и принцу Гамлету – предтече всех сыновей Нового времени, озабоченных вопросом «как жить?», – мешают царствовать в бесконечном пространстве дурные сны. И хорошо, если эти сны-видения остаются за порогом жизни, не вмешиваются в нее.

Призрачный Гамлет-отец лишь напутствовал сына: «Помни обо мне». Не превышает своих мистических полномочий и Журавлев-отец из «Заставы Ильича», оставивший сыну ключевое слово: «Жить!»

Но что, если дурной сон вдруг станет явью? Что, если герои из прошлого окажутся не такими уж «застекленными» и отчеркнутыми от реальной жизни наследников? Что, если те, кому не привыкать к геройству, пробьют почетное остекление и войдут в настоящее, как каменный гость, – собственной персоной, чтобы спросить за непутевую жизнь именно с сыновей, по неопытности принявших свободу жить в полную силу за свободу жить без оглядки?

Ведь тогда уже не удастся кивнуть, как в «Грехе», на алчного отца и устроить все так, что еще до исповедальной встречи Микеланджело с великим Данте «черную метку» от создателя «Божественной комедии» получит Буонарроти-отец. Взяв в руки книгу легендарного соотечественника, Людовико обескураженно посмотрит на нее как на пылающую скрижаль в судный час.

Отцы-герои если уж вторгаются в жизнь сыновей, то не для того, чтобы выслушивать их оговорки-отговорки и принимать во внимание их уловки, но для того, чтобы призвать сыновей к ответу и устроить наконец их жизнь так, как надо, правильно.

Когда знаменитый, но так и не получивший адекватного экранного воплощения сценарий Евгения Григорьева «Отцы» (1965) был написан и пошел гулять по рукам, а затем осел в долгих ящиках студийных редколлегий, еще и двух лет не минуло с тех пор, как прошагал по Москве жадный до жизни метростроевец Колька (Никита Михалков). А чуть раньше вышел фильм «Друг мой, Колька!..» (1961), название которого можно было стопроцентно отнести к михалковскому герою. Увлеченные стихией дружества, шестидесятники еще явно не были готовы усомниться в своих базовых ценностях. Но Григорьев был неумолим в бескомпромиссных предчувствиях и вместо героя-друга вывел в сценарии на первый план героя-врага – тоже шестидесятника, тоже «дитя войны», но дитя, уже успевшее изгадиться в приспособленчестве. Григорьев иронически назвал этого героя Новиковым, желая воздать сполна как раз за несостоятельность его новизны.

«Старый пень» Дронов брал у друга-однополчанина обрез, чтобы посчитаться за дочь Татьяну, которая стала любовницей Новикова. И если бы рука не дрогнула, отец наверняка застрелил бы недобросовестного ухажера. Но она дрогнула, и Дронов Новикова только тяжело ранил. Мы можем лишь предположить, что ранение было смертельным: «…он хрипел и задыхался». И все же смертоносный потенциал встречи прошлого с современностью впечатлил и напугал не только опасливую советскую редактуру, но и самого забежавшего вперед автора (эпоха застоя и кризиса шестидесятничества была еще впереди).

В сценарии «Отцов» Григорьев как бы остановился на полдороги, и его уже совсем не призрачный Дронов был все-таки еще не совсем реальным: «Фигура Дронова получилась романтической, балладной, ближе к притче…» – писал автор в предисловии к своему сценарию[45].

Через тридцать лет, в 1999 году, когда на экраны вышел фильм Станислава Говорухина «Ворошиловский стрелок», вновь использовавший огнестрельную кровавую разборку для выяснения отношений прошлого с настоящим, ни о какой дрогнувшей руке уже не могло быть и речи. И не потому, что Говорухин, в отличие от Григорьева, попытался изобразить ситуацию возмездия более прямолинейно, в плакатно-публицистическом ракурсе. А потому, что прошлое у Говорухина дозрело до разговора с настоящим без обиняков и начистоту, явившись не в романтическом, балладном обличии, а во всей земной определенности, воплощенной на экране таким мастером реалистической достоверности, как Михаил Ульянов.

«ВОРОШИЛОВСКИЙ СТРЕЛОК»

Режиссер Станислав Говорухин

1999

Афонин брался за оружие, чтобы бесстрашно идти на врага, притаившегося в соседнем доме

Ульянов был избран Говорухиным в «ворошиловские стрелки» не просто как хороший актер, но именно как легенда, как воплощение той прочной, надежной, непотопляемой и непромокаемой правды, суд которой может быть только справедливым и окончательным. Ведь герой Ульянова, ветеран войны, пенсионер-железнодорожник Иван Фёдорович Афонин, судил настоящее уже не за какой-то обыденный новиковский конформизм и банальную амурную нечистоплотность, но за тягчайшее уголовное преступление – групповое изнасилование его внучки Кати (Анна Синякина). Чтобы отомстить за ее поруганную честь, Афонин уже не мог, как Дронов, воспользоваться простым подручным средством – обрезом. На черном рынке Афонин придирчиво и неторопливо выбрал не партизанское «абы что», а настоящее патентованное, предназначенное именно для убийства стрелковое оружие. Наиболее подходящей Афонину показалась самозарядная снайперская винтовка Драгунова с глушителем. Как «ворошиловский стрелок», он не имел права на ошибку, на промах.

Афонин, в отличие от Дронова, ни разу не промахнулся: и когда отстрелил гениталии хозяину квартиры – места преступления – бизнесмену Вадиму (Илья Древнов), и когда выстрелил в бензобак машины другого преступника – Бориса (Алексей Макаров), получившего тяжелые ожоги спины, и… в паху.

В отличие от Григорьева в 1965-м, Говорухин в 1999-м уже не «половинил» и не удерживал прошлое на балладном поводке. Он превращал гипотетическую, условную ситуацию в повседневную реальность, дурной сон – в сугубую явь. Автор «Ворошиловского стрелка» был очень далек от мучительного поколенческого самоедства Григорьева, для которого вооруженный ветеран был прежде всего образом художественного экстрима, необходимого в честном разговоре с самим собой. Ветеран Говорухина, наоборот, брался за оружие и вставал из своего пенсионерского окопа в полный рост, чтобы бесстрашно идти в бой на внешнего врага, который уже у ворот.

При этом нельзя сказать, что враг в фильме Говорухина окончательно и строго определен. Было бы грубой ошибкой считать, к примеру, что под прицельным ветеранским огнем оказываются лишь те беспредельщики, «строители капитализма», которые насилуют ветеранских внучек, а потому и попадают непосредственно в перекрестье снайперского прицела. Своего выстрела в принципе заслуживает у Говорухина и убежавшая с любовником захребетница-дочь Афонина Ольга (Ирина Розанова), и сыгранный эталонным шестидесятником, таганковцем Александром Пороховщиковым «оборотень в погонах», выгораживающий своего сына-насильника. Этот милицейский полковник даже получал заслуженную пулю, хотя и не от мстителя-ветерана, а по случайности, от своего собственного сына Вадима, перепуганного местью Афонина.

Ни о какой исторической и даже столь важной для шестидесятников дружеской солидарности в «Ворошиловском стрелке» и речи быть не могло. Хотя Говорухин и сам из легендарных шестидесятников, к которым явочным порядком примкнул в 1967 году после дебютной «Вертикали» (к слову, прежде всего благодаря исполнителю главной роли Владимиру Высоцкому). Но в лихие девяностые – на войне всех со всеми – важны были не интересы и правда поколения, а решительное индивидуальное преимущество в атаке.

Взвинчивая ситуацию ветеранской мести до опасного не только в художественном, но и в общественном смысле предела, Говорухин в разгар ваучерной приватизации попытался приватизировать не завод, не буровые, не прииски, а нечто гораздо более существенное – «ярость благородную», победительную и нравственно безупречную военную ветеранскую мощь.

В нетерпеливом желании Говорухина выпустить джинна из бутылки и распорядиться праведной силой в ситуации исторической неопределенности было очень много его авторской специфики. Хотя, конечно, на пике кризиса удержаться от подобных крайних мер всегда трудно.

В общей панике 1990-х Говорухин, по сути, расчехлил «оружие возмездия», использовать которое никогда не позволяли себе даже такие откровенно и глубоко разочарованные в героических возможностях поколения оттепели режиссеры, как, скажем, Георгий Данелия или Роман Балаян. Невозможно себе представить, чтобы в фильме «Осенний марафон» (1979) вдруг появился вооруженный «ворошиловский стрелок», который хочет свести счеты с оказавшимся в жизненном тупике растяпой-шестидесятником, талантливым переводчиком Бузыкиным (Олег Басилашвили). Едва ли и в балаяновских «Полетах во сне и наяву» (1983) мог возникнуть, к примеру, из снов неприкаянного Макарова свирепый ветеран, который наставил бы персонажа Олега Янковского на путь истинный.

Солидарность и Данелии, и Балаяна, с их несостоявшимися героями, говорила прежде всего о драматической верности этих режиссеров своему времени, своему поколению и о нежелании истерически форсировать ситуацию (будить лихо). Ведь, томясь в замкнутом круге жизни, было бы, ко всему прочему, просто нехудожественно открещиваться от запутавшихся в жизни сыновей-наследников и осуждать их от имени и во славу героических отцов-победителей.

Трудно сказать, пришло ли и к Говорухину в 2000-е, когда паника девяностых поутихла, более взвешенное отношение к использованию силы в решении глобальных проблем поколений. Во всяком случае, в своих лучших работах XXI века, в «Не хлебом единым» (2005) по роману Владимира Дудинцева и особенно в последнем фильме – «Конец прекрасной эпохи» (2015) по ранним рассказам Сергея Довлатова, Говорухин готов был проявить к своим не слишком удачливым и не слишком правильным героям больше понимания и сочувствия, чем делал это в 1990-е. Хотя и приверженность силе Говорухин не утратил – особенно в политике, где он стал видным консерватором, занимая высокие посты в Госдуме, а затем и в путинском Общероссийском народном фронте. Только реальной силой на линии конфронтации был для него уже не вооруженный ветеран-одиночка, а те энергичные «ребята с нашего двора», которые решили, что «строить капитализм» у них получается лучше других.

* * *

Видимая стабильность начала XXI века вроде бы сделала образ ветерана, вновь взявшего в руки оружие, чтобы восстановить порядок и справедливость, менее востребованным. В своем наиболее воинственном качестве («Но мы еще дойдем до Ганга») этот ветеран пока еще не списан в запас, а востребован чаще всего в разного рода ура-патриотических акциях, митингах, шествиях, где приобрел облик почти театрализованного персонажа. Означает ли это, что в самом своем существе образ отца-героя, героя-победителя, контролирующего из прошлого день сегодняшний, стал менее актуальным? Едва ли!

Идея возвращения былой победоносной силы может приобрести и неожиданно трагическое воплощение, жестко напоминающее о том, что фронтовая бескомпромиссность способна вернуться в качестве полномасштабного идеологического курса. И все же ситуация пока еще не перешла в по-настоящему катастрофическую фазу, отменяющую все прежние мировоззренческие установки. Сегодня правомерно говорить лишь о том, что бесстрашный герой из прошлого, по-прежнему уверенно сохраняющий свое место у руля, чем дальше, тем больше укрепляется в своей скрытой мистической власти над настоящим. Уже вовсе не обязательно, чтобы отец-герой был облачен в гвардейскую униформу и отсылал напрямую к военным победам. Гораздо важнее то, что почти неизменной остается базовая модель военизированной диктатуры отца, вольно или невольно противодействующего стремлению сына самостоятельно обрести себя в мирной жизни.

После миллениума

Если вспомнить первое громкое кинособытие нового столетия – дебют Андрея Звягинцева «Возвращение» (2003), – окажется, что современная модификация отношений прошлого с настоящим как раз и послужила автору главным ориентиром в поисках идентичности.

Все, что имело отношение к травматичному прошлому волевого отца (Константин Лавроненко), в фильме вообще не педалировалось. И мы могли только догадываться, что за плечами у героя нелегкий груз испытаний, а возможно, и лагерный срок, который стал причиной столь долгого его отсутствия.

Но от этого не менее, а более очевидной становилась фантомная, утратившая прямую историческую привязку сущность отца-призрака, который рано или поздно обязательно нагрянет в уже забывший его тяжелую руку дом, чтобы восстановить пошатнувшийся без него жизненный уклад. А непорядок обнаруживал себя уже в том, как решительно и бескомпромиссно младший сын Иван (Иван Добронравов) отказывался в прологе фильма быть героем: прыгать в воду с вышки «на слабо». И даже определение «трус и козел», которым награждали его пацаны, не могло повлиять на Ивана.

«ВОЗВРАЩЕНИЕ»

Режиссер Андрей Звягинцев

2003

Едва ли, стараясь впрямую проиллюстрировать именно отношения с прошлым – скорее, чисто интуитивно, – Звягинцев использовал в «Возвращении» образ отцовской фотографии, по которой мальчики узнают, что спящий в доме, явившийся невесть откуда небритый и изможденный человек, – их отец. Но эта фотография уже не висела в фильме Звягинцева, как у шестидесятников, на стене, хотя мать и говорила сыновьям, что их отец – летчик-герой. Словно от греха подальше, фотография была запрятана на чердаке в сундук, где братья хранили ее в старой Библии, иллюстрированной пугающими рисунками Доре.

Особенно важно в «Возвращении», что, как ни задвигай, ни упрятывай отца в прошлое, он все равно рано или поздно вторгнется в настоящее.

Испытывая тягостную зависимость от властно диктующего свою волю отца, сыновья – и особенно младший Иван, который прячет нож, а потом открыто угрожает отца убить, – очень близки к тому, чтобы решить проблему своими силами и наконец выйти из-под власти, исторического морока возвращения. Но недаром же главный герой, словно ворвавшись в настоящее из дурного сна, вернулся. Даже у роковой черты строптивому Ивану не хватает бойцовской ярости и силы для того, чтобы раз и навсегда, радикально избавиться от того, кто мешает жить, как хочется. Или, по крайней мере, разобраться и понять: а как хочется?

Братьям – и младшему Ивану, активно не приемлющему отца, которого он почти не помнит, и старшему Андрею (Владимир Гарин), который отца не забыл и не в силах отвергнуть его власть, – помогает несчастный случай. Пытаясь уберечь от беды Ивана, в страхе сбежавшего от него на маяк, отец сам срывается с вышки и погибает. В его смерти братья вроде бы и неповинны. Но если говорить языком следствия, у них был мотив. И прежде всего это касается угрюмо непокорного военизированному отцовскому диктату Ивана, который не готов принять возвращение отца как данность. Загнанный, похожий на ощетинившегося волчонка, он чем-то напоминает своего тезку из «Иванова детства» (1962) – с той лишь разницей, что Иван у Тарковского был готов бесстрашно настаивать на своем и бескомпромиссно следовать своему выбору до конца.

Тут, собственно, и возникает не столько у героев фильма «Возвращение», сколько у его авторов – пользуясь определением Павла Когана, «мальчиков иных веков» уже в самом прямом смысле – наиболее острый и болезненный вопрос, как же выйти из замкнутого круга, в котором господствует и жестко напоминает о своем господстве отец-призрак? Не за осиновый же кол, в самом деле, браться. Тем более что призрак является таким непризрачным, живым и даже более дее- и боеспособным, чем его слегка подторможенные наследники.

Гибель отца в «Возвращении», в общем-то, не вызывает острого сожаления. Когда мертвое тело вместе с дырявой лодкой уходит под воду, мы не испытываем к герою Лавроненко даже элементарного подобающего случаю сочувствия. Но одно дело – не провоцировать зрительское сочувствие к погибшему герою, и совсем другое – найти внятное драматургическое решение, обозначающее полный расчет с навязчивой отцовской диктатурой и осознание героями своей независимости.

Конечно, какой спрос с детей, которым еще очень далеко до того, чтобы, как Сергей Журавлев из «Заставы Ильича», быть старше своего отца. Или, быть может, потому и понадобились дети, что до своего совершеннолетия они на законном основании, в силу своей инфантильности, как бы чуть-чуть вне игры? И нельзя ли в такой ситуации хотя бы временно принять в качестве ответа несчастный случай, который фактически безвинно избавил сыновей от отца. Но эта случайность не избавила от очень серьезного исторического вопрошания, оказавшись пресловутым «роялем в кустах». Даже для самих авторов – режиссера Андрея Звягинцева и драматургов Владимира Моисеенко и Александра Новотоцкого. Полнейшая растерянность, в которой пребывают сыновья в финале картины, явно свидетельствует об их обреченности на существование в замкнутом круге, а не об освобождении от исторических галлюцинаций и обретении какой бы то ни было свободы и самостоятельности…

Старший брат Андрей садится за руль вместо погибшего отца, во все ту же старую отцовскую «Волгу». И от этой художественной логики Звягинцев даже не пытается избавиться. В своеобразном фотоэпилоге фильма он явно этой логике подчиняется.

Забравшись вместе с братом в отцовскую машину, Иван находит ту самую старую семейную фотографию из сундука на чердаке, на которой сыновья, к своему удивлению, изображения отца не обнаруживают. Оно мистически исчезло, оставив после себя лишь мутное белое пятно. Следующий за этой фотографией калейдоскоп других любительских снимков, на которых есть сыновья, есть мать, но нет отца, казалось бы, подтверждает свершившийся факт – тирана-отца больше нет. Но тем более неотвратимым выглядит истинный итог всего фильма: перебирая семейные фото, братья в конце концов доходят до снимка, на котором отец не исчез, а запечатлен во всей своей молодой цветущей силе с маленьким Иваном на руках. Куда же от отца деться?

Да и был ли шанс? Замкнутый круг замкнут у Звягинцева с самого начала. Уже в прологе картины мы видим затонувшую лодку – может быть, ту самую, которая в конце и утянула на дно тело отца. Едва показав нам эту зловещую лодку, камера выходит из-под воды на поверхность, чтобы понаблюдать за тем, как мальчики прыгают с вышки.

«ВОЗВРАЩЕНИЕ»

Режиссер Андрей Звягинцев

2003

Трагически довершила вымышленный сюжет о возвращении отца сама жизнь, как это часто бывает в слишком похожем на нее кино (при всей его условности). Как будто какая-то несгибаемая воля потребовала реальной жертвы, и, не дождавшись премьеры картины, погиб шестнадцатилетний актер, сыгравший покорного отцу старшего брата, – Володя Гарин. Он утонул в Осиновском озере недалеко от поселка Сосново Ленинградской области.

* * *

Еще сложнее, чем в «Возвращении», героическое прошлое взаимодействует с настоящим в фильме Алексея Попогребского «Как я провел этим летом» (2010). Он был снят уже на пороге второго десятилетия XXI века.

Автор явно стремился уйти в буквальном смысле как можно дальше от всех проторенных путей взаимодействия поколений, чтобы в экспериментальном режиме исследовать специфику отношений разных по возрасту людей, волею судьбы оказавшихся вместе в замкнутом пространстве – на метеостанции за полярным кругом.

Можно даже подумать, что беспорядочно, вне какой-либо узнаваемой логики громоздящаяся история отношений умудренного начальника станции Сергея Гулыбина (Сергей Пускепалис) с его неопытным стажером Павлом (Георгий Добрыгин) словно на ощупь пробивает себе в вечной мерзлоте новый, прежде неведомый жизненный путь. Но чем более импульсивно и непредсказуемо действовали герои, чем более прихотливым становилось действие в целом, тем очевиднее было, что между немолодым начальником и юным подчиненным, между порядком и его нарушением никакой иной драматургической связки, кроме глубоко уходящей корнями в привычную поколенческую ретроколлизию, не вырисовывается. Все, что так или иначе выбивалось у Попогребского из классической модели взаимодействия отца-героя с «мальчиком иных веков», скорее мешало нормальной работе этой модели. Мешало, впрочем, не до такой степени, чтобы привычные опорные точки восприятия вовсе не просматривались.

Все, что можно было в фильме Попогребского отнести, как писал Маяковский, к «езде в незнаемое», к попыткам автора (а вместе с ним и его молодого героя) вырваться из-под власти ветеранской диктатуры – в данном случае не военного, а полярного экстрима, – не способствовало достижению какой-либо гармонии в отношениях Сергея и Павла. Некоторой внутренней стабильности напарник-стажер добивался, лишь полностью исключая взаимодействие с наставником, надевая наушники или погружаясь в виртуальный мир компьютерной стрелялки.

«КАК Я ПРОВЕЛ ЭТИМ ЛЕТОМ»

Режиссер Алексей Попогребский

2010

Внутренней стабильности стажер добивался, лишь полностью исключив общение с наставником

Какой из моментов практического сближения героев ни возьми, все они связаны с очевидным превосходством ветерана-полярника. Сцена в бане, где он от души охаживал веничком застенчивого новобранца, заканчивалась тем, что Сергей гнал Павла остужаться в ледяные воды Ледовитого океана. Безусловным доминированием жизненного опыта над «молодо-зелено» была отмечена и финальная сцена прощания двух героев. Как и положено в таком случае легендарному герою-отцу, Сергей прощал нерадивому напарнику все его большие и маленькие косяки и прижимал Павла к своей широкой, просоленной холодными океанскими ветрами груди.

«КАК Я ПРОВЕЛ ЭТИМ ЛЕТОМ»

Режиссер Алексей Попогребский

2010

Казалось бы, кастинг был настроен на возрастное сближение героев: Пускепалис (52 года) с Добрыгиным (32 года) не создавали ощущения сугубо поколенческой пары, существующей только под управлением временно́го, исторического разрыва. Но что такое конкретный кастинг и частные благие авторские намерения в сравнении с укоренившимися глубоко в подсознании общими, непреходящими жизненными установками, набиравшими вес десятилетиями?

Общий авторский настрой на преодоление разрыва между героями был заведомо обречен, поскольку сами авторы и внесли в драматургию мотив героического превосходства Гулыбина. Не случайно же именно ему предписано вспомнить о тех, кто с 1935 года – тоже, по сути, на передовой – держал на метеостанции удар в схватке с суровой природой. И ни разу никто – в отличие от стажера, подчеркивает Сергей, – не отправил в центр липовые измерения.

Безымянные подвижники-метеорологи, о которых вспоминает Гулыбин и с которыми он, надо понимать, связан почти кровными узами, в сущности, так же, как и «вечно живой» отец из «Заставы Ильича», принадлежали «времени большевиков». Как говорил погибший на войне Журавлев-старший, «у нас не было выбора». И хотя в фильме нет никаких указаний на партийную принадлежность Сергея, ведет он себя так, будто его выбор предопределен изначально. Во всяком случае, его главные слова звучат с экрана как набат из прошлого: «Здесь люди умирали! Здесь серьезно!»

А когда Сергей Гулыбин обретает в картине свой истинно героический, освященный полярной легендой статус, когда он является Павлу «отцом-героем», власть которого нужно либо принять, либо оспорить, конфликт мгновенно проясняется – становится узнаваемым и понятным. Драматургия начинает набирать обороты, да так, что, по мнению некоторых критиков, фильм Попогребского оказывается едва ли не чисто жанровым хичкоковским триллером.

Для того чтобы напряжение в отношениях между героями нарастало, не нужны никакие дополнительные зримые катализаторы действия – вроде солдатской стрижки под ноль и морской тельняшки у Гулыбина в противовес жилетке-дутику и серьге в ухе Павла. Но, опять же, как и в «Возвращении», противостояние диктату прошлого не приводит к какому-либо убедительному конечному результату. Речь может идти лишь о попытке улизнуть от этого диктата куда подальше. В решающую минуту Павел так и поступает. Он даже отваживается выстрелить в Гулыбина, на что тот благородно отвечает выстрелом в воздух (не «ворошиловский стрелок» все-таки). А дальше – и того хуже: подобравшись к питающему метеостанцию радиоизотопному термоэлектрическому генератору, Павел облучает вяленого гольца и старается извести своего начальника. Радиоактивную рыбу он подбрасывает Гулыбину к столу. Но даже такой достаточно изощренный способ избавления от скрытого исторического давления с помощью невидимого радиоактивного излучения никаких гарантий на будущее не дает. В следующем навигационном сезоне облученный, но выживший Сергей Витальевич Гулыбин вполне может заявиться к Павлу Данилову домой, одарить его добытым на передовой своим любимым вяленым гольцом и заставить бывшего стажера встать по стойке смирно.

Кто виноват?

Конечно, велик соблазн списать уже ставшее каким-то бесконечным движение жизни по кругу на несостоятельность миллениалов – то есть на рубежные, связанные с миллениумом, пересменкой веков, поколения. Вне зависимости от того, кодируются ли они отдельными эзотерическими буквами X, Y, Z (кстати, алфавитный лимит букв-аутсайдеров исчерпан) или награждаются более или менее развернутыми определениями типа: «новые тихие», «молчаливые», «уставшие», в миллениалах всегда обнаруживается дефицит волевых, лидерских, героических качеств.

Шестидесятникам, если и не хватало решимости «дойти до самой сути» или, по крайней мере, до цели, всегда хватало ее для того, чтобы, как писал в стихотворении «Лучшим из поколения» (1957) Евгений Евтушенко, «трубить наступление…», «а если не хватит дыхания, трубу на винтовку» сменить.

Миллениал тоже может, особенно в аффекте, взяться и за винтовку, и за нож, и за радиоактивное облучение старших. Только он не стремится тем самым доказать свою состоятельность, свою правду, «протрубить наступление» и самоутвердиться в глазах общественности. Наоборот, он делает это ради некоего общественного самоотрицания: отстаньте! Подчас он даже готов идти дальше, чем восклицающий «Благословите на бой!» шестидесятник Евтушенко. К примеру, доведенный превратностями судьбы до предела герой хлебниковской «Долгой счастливой жизни» (2013) Саша (Александр Яценко) безжалостно уложил трех человек, включая милиционера. Но этим трагическим жестом он не пытался продемонстрировать свои бойцовские качества и кому-то что-то доказать. Он лишь доводил до истошного крика все ту же просьбу: оставьте в покое!

Под конец фильма, уединившись с любимой девушкой в маленьком домике на берегу быстрой северной реки, Саша впадал в сон, как в кому. Река словно усыпляла его своим ровным звучанием.

«ДОЛГАЯ СЧАСТЛИВАЯ ЖИЗНЬ»

Режиссер Борис Хлебников

2013

Естественно, что покой-забытье после тройного убийства не был обретением в мучительных испытаниях заветного вертикального, духовного знания, мимо которого прошли увлеченные жизнью трубачи наступления – шестидесятники. Это был покой бессилия, покой опущенных рук, покой неучастия в чужой непонятной войне, провоцирующей лишь внутренний разлад и неадекватность, доходящую до полной, опустошительной потери себя.

Не лучше ли в таком случае просто тихо пить пиво и не вмешиваться в ожесточенный поединок старших, в котором они привычно пытаются наступать и решать судьбы грядущих поколений, руководствуясь своим горизонтальным пониманием жизненных задач?

Именно так можно кратко описать события, которые происходили в третьем фильме Звягинцева – «Елена» (2011). Его звезды – Надежда Маркина (Елена), которая играла медсестру-домработницу, дослужившуюся до звания жены хозяина, и Андрей Смирнов (Владимир), сыгравший самого хозяина-полуолигарха – владельца знаковой собственности: машины «Ауди» и дорогой, с холодным минимализмом обставленной квартиры на «золотой миле» в Москве. Будучи на самом деле представителями разных генераций, эти актеры – и шестидесятник Смирнов, и окончившая ГИТИС только в 1983 году Маркина – в поколенческом раскладе фильма представляли одну правящую партию, которую можно назвать партией «детей войны».

«ЕЛЕНА»

Режиссер Андрей Звягинцев

2011

Главные герои фильма превращаются в главных антигероев

Вопрос о будущем – каким ему быть, а если конкретнее, вопрос о деньгах: кому их можно, а кому нельзя давать – эти герои решали в режиме боевого единоборства. Елена считала, что Владимир должен помочь ее сыну Сергею (Алексей Розин), способному заработать лишь на пиво, и оплатить обучение в институте внука Александра, избавив его тем самым от службы в армии. Сам заработавший большие деньги Владимир считал иначе: «Можно и послужить – хорошая школа». Во всяком случае, он был не готов потакать чужим нерадивым детям: «Я живу с тобой, а не с твоими родственниками». При этом содержать свою дочь Катю (Елена Лядова), которая никогда сама не зарабатывала, Владимир не отказывался, так как она представлялась ему «девицей очень разумной».

Катя полагала, что «смысла вообще никакого не существует», а «алкоголь и наркотики», как она шутит, у нее теперь только по выходным. Но это потому, что «она другая, не такая, как мы с тобой», уверял Елену Владимир. Себя же он почти убедил в том, что у него с дочерью на поколенческом фронте все в полном порядке: «Ты ее просто плохо знаешь», – говорит Владимир Елене в их последнем откровенном разговоре-поединке.

Уровень авторской симпатии к Кате и Сергею – этим детям «детей войны» – близок к нулю. Но в логике картины они и не особенно важны. Молодые герои, уже очень определенно мыслящие себя вне театра боевых действий и не скрывающие своих исключительно, а подчас вызывающе меркантильных интересов, просто ждут в сторонке – что будет? Они не более чем балласт. Не только для авторов, но и для тех главных героев фильма, которые вроде как из-за детей и сражаются.

В том-то все и дело, что отсутствие в жизни, зацикленной на конфронтации и воинской доблести, хоть сколько-нибудь действенной поколенческой альтернативы может завести эту жизнь только в кромешный тупик. А в тупике жизнь работает уже не на будущее – на самоистребление, в котором злодей и жертва сто́ят друг друга.

Главные герои фильма «Елена» фактически превращаются в главных антигероев, для которых война, ярость единоборства самоценны, самоцельны и ведут прямиком к смерти – если и не к физической, как Владимира, то к моральной, как Елену.

Банальнейшая бытовая размолвка из-за детей, послужившая поводом к началу смертоубийства, да и оно само, почти гротесковое в своей низости (Елена подкладывает в лекарство инфарктнику Владимиру экстремальную дозу «Виагры»), кажется, только для того Звягинцеву и нужны, чтобы с предельной ясностью указать на реальный масштаб коллапса, случившегося с героями. Ведь Владимир не просто удачливый «строитель капитализма», утративший в упоении собой контроль над ситуацией, это еще и исполнитель главной роли – Андрей Смирнов, который, даже играя откровенного эгоцентрика, привносит в образ почти образцовую пассионарность шестидесятника. То же самое можно сказать и об убившей мужа из корыстных побуждений простой труженице Елене, которую играет Надежда Маркина, с ее непременной типажностью Родины-матери.

Не менее унизительной, чем зачин «Елены», оказывается для главных героев и развязка. Итог схватки двух монстров подводят вовсе не дети. Катя и Сергей за долготерпение просто получают свой кусок пирога. Главным же в финале оказывается старший внук Елены – Александр (Игорь Огурцов). Именно из-за Александра, его будущего, и разгорается в фильме сыр-бор. При этом нельзя сказать, что будущее в лице Александра начисто лишено бойцовских качеств. Видимо, только чтобы их продемонстрировать, уже после насильственной смерти Владимира введена в действие сцена «бессмысленной и беспощадной» разборки гопников за гаражами, в которой Александру достается едва ли не больше всех. Но ради чего это сделано? Ни особых причин, ни видимых последствий у этой схватки в картине нет. Просто война героев, низведенная на уровень душегубства, оборачивается дворовой дракой ради драки. Хотя, конечно, ее последствиями можно посчитать фингал под глазом у Александра и, главное, его выразительный плевок, который он задумчиво производит с просторного балкона квартиры, принадлежавшей покойному Владимиру. Точно так же плевал с балкона где-то в удаленном спальном районе Москвы его не расстающийся с бутылкой пива отец. После смерти Владимира именно в этой квартире с удовольствием осваиваются все поколения семьи Елены: она сама, сын Сергей с женой, Александр и другой ее внук – кудрявый младенец, который сладко спит на широкой кровати убиенного полуолигарха, и еще один внук – нерожденный, толкающийся в утробе матери, но уже названный в честь покойного Владимиром. Такова благородная инициатива Сергея, ничего не знающего о том, как досталась матери ее победа. Жизнь в замкнутом круге продолжает по инерции свои символические обороты.

«ЕЛЕНА»

Режиссер Андрей Звягинцев

2011

Пожалуй, единственное, что каким-то странным ностальгическим образом возвращает в фильме Звягинцева к былым поколенческим устремлениям и надеждам, – фирменная для шестидесятников фотография на стене. Правда, на этой фотографии не ветеран в выцветшей гимнастерке. Мучительно ожидая, пока предательская «Виагра» сработает, Елена упирается взглядом в свое собственное изображение. На фотографии она выглядит много моложе, и, судя по всему, снимок принадлежит давним временам, когда героиня еще не увязла в мрачной жизненной безысходности. Елена как бы приближает к себе взглядом лицо, вызывающее непроизвольную симпатию, вглядывается в него, а далее следует монтажная склейка, и мы видим уже только искаженное тяжким грузом переживаний сегодняшнее лицо главной героини.

Война иными средствами

В комнате, где жил типичный шестидесятник, юный поэт Олег Савин (Олег Табаков) из фильма Георгия Натансона и Анатолия Эфроса «Шумный день» (1960), поставленного по пьесе Виктора Розова «В поисках радости», была не одна, а даже две боевые фотографии отца. Одна парадная – в фуражке, а другая, в одной раме с большим портретом, – маленькая неразборчивая «коллективка», видимо, с одного из фронтов Великой Отечественной, откуда отец не вернулся. Обе фотографии были для героя, вне зависимости от размера, единым мемориалом-святилищем. В финале, стоя рядом с застекленными фотографиями отца, Олег читал свои программные стихи, выражающие крайнее презрение к «тихому уюту, где гадины гнезда свивают», и приверженность к той горячей, жадной витальности, которая влекла его в манящий мир «недобытых побед»[46].

Но не этим поэтическим порывом запомнился и вошел в отечественную послевоенную культуру страстный герой Табакова. Культурным знаком стал его кульминационный и в фильме, и в истории поколения жест, которым спонтанно, не дожидаясь «недобытых побед», Савин проявлял свою (и поколения) энергетическую сущность – свой статус восприемника боевых подвигов отца.

Конечно, Олег Савин не нападал первым. Он просто кормил рыб и случайно пролил чернила на новый полированный стол, купленный для будущей отдельной квартиры прагматичной женой старшего брата Леночкой (Лилия Толмачева). За это Леночка в сердцах выбросила аквариум с рыбками в окно. И тогда с криком «они живые!» герой Табакова сорвал со стены висевшую под фотомемориалом боевую саблю отца и изрубил всю новую полированную мебель, которую Леночка так любовно укрыла одеялами.

Этот воинственный настрой героя, его нетерпеливая наступательность, кажется, дают сегодня гораздо более точное представление о главной движущей силе поколения шестидесятников, чем их фирменная устремленность в будущее и установка на перспективу, которые когда-то были главным и всеобъемлющим оправданием всех «шумных дней».

«ШУМНЫЙ ДЕНЬ»

Режиссеры Георгий Натансон и Анатолий Эфрос

1960

В 1960-м авторам картины было дорого не сражение с мебелью, а то, ради чего сражался Олег, – его выход после боя со шкафами за пределы бытового пространства, пресловутых четырех стен, в городской простор, в шум московских улиц, по которым можно стремительно двигаться вперед – куда глаза глядят. Не случайно, чтобы подтвердить выбор героя в пользу открытого жизненного пространства, Олегу Савину было дано выйти на улицу еще раз в самом конце фильма.

«ШУМНЫЙ ДЕНЬ»

Режиссеры Георгий Натансон и Анатолий Эфрос

1960

Отчеканив перед восторженными единомышленниками, матерью, сестрой и средним братом, свое поколенческое кредо в поэтической строке: «Крепче несите, ноги, // В мир недобытых побед!» – Олег выбегал из парадного и радостно, свободно шел по Москве, не разбирая пути. Потому что путь и у него, и у шагающего по Москве метростроевца Кольки, и у трех друзей из «Заставы Ильича», и у «друга моего, Кольки», одноклассники которого поют в кузове школьного грузовика: «И нет конца дороге, и дружбе нет конца»[47], как и у всех «ребят с нашего двора», мог быть только один – в прекрасное туманное будущее: «Над лодкой белый парус распущу, // Пока не знаю, с кем…»[48]

Этот архетипический для героя-шестидесятника путь, дорогу без конца в «прекрасное далёко»[49], сегодня нелепо сравнивать с реальными победами, которые увенчали счастливое броуновское движение давно ушедшей эпохи. Ну и где же Олег Савин с той самой отцовской саблей наголо, когда в спальне бывшего шестидесятника Владимира орудует монструозная Елена с ее коварной «Виагрой»? Очень трудно удержаться и от того, чтобы не представить сильно постаревших его брата Фёдора с женой Леночкой – настоящих бенефициаров будущего – вальяжно подъезжающими к своему дому на «золотой миле» или к особняку где-нибудь на Новой Риге в бриллиантово-черном «Ауди». Невозможно не видеть и то, что уже в 1984 году у шестидесятника Юрия Энтина слова о «прекрасном далёко» срифмовались со словами «не будь ко мне жестоко». Да и прирожденный «трубач наступления» Евгений Евтушенко, которому в 1957 году больше всего хотелось «петь» и «от солнца жмуриться», вынужден был тогда же признаться, что «будут разные случаи», «будут беды и боль»[50].

Может быть, вожделенное будущее оттого и рисовалось таким радужно-неопределенным, «недобытым», что о его реальных трудностях и противоречиях, о его «разных случаях» просто некогда было всерьез задумываться. Раскручиваясь в настоящем на полную катушку, надо было думать именно о нем. А риторика будущего должна была работать на настоящее, на предельную интенсивность существования во имя несбыточных грандиозных будущих достижений. «А сегодня что для завтра сделал я?» – пелось в уже упомянутой песне о «прекрасном далёко». И чем больше дразнили себя шестидесятники совершенством будущего, тем более укреплялся их боевой настрой и поведенческий максимализм в настоящем. Чем более отложенным, отдаленным, нереальным выглядело будущее, тем энергичнее следовало за него биться, сражаться, подражая погибшим отцам-героям, вдохновляясь их опытом жизни на пределе.

Гораздо более зрелый, чем простодушный старшеклассник Олег Савин, сложно живущий физик-ядерщик Гусев (Алексей Баталов) из фильма «Девять дней одного года» (1961) Михаила Ромма был достаточно осторожен с «прекрасным далёко». Этим «далёко» он скорее по необходимости защищался в высокоумных провокативных спорах с практически мыслящим другом-ядерщиком Куликовым (Иннокентий Смоктуновский).

Куликов делал Гусеву «деловое предложение»: «Переходи-ка ты ко мне. Мы получаем двенадцать квартир». – «Зачем мне квартира?» – вполне трезво, без всякой рисовки оценивая собственное будущее, спрашивал в ответ Гусев, еще в институте получивший дозу радиации. Этой своей отчаянной бескомпромиссностью он, кажется, еще больше пленял Лёлю (Татьяна Лаврова), не слишком продвинутую в высоких материях и высоких энергиях, но эмоционально, по-женски восхищенную Гусевым: «До чего они оба умные», – говорила она кокетливо себе под нос.

Аргументируя Куликову свою предельную и даже, можно сказать, экзистенциальную, на грани жизни и смерти, самоотдачу в битве за энергию – мирный термояд, – Гусев мог, конечно, и увлечься, и позволить себе очень конкретное (из тогда еще не до конца дискредитированного идеологического словаря) определение будущего: «Энергия – это все… изобилие, наконец, коммунизм». Но тут же снимал с себя все возможные подозрения в манипуляции будущим: «Мне нужен год, а дальше я не хочу думать».

Гусева, погруженного в настоящее, в девять дней одного года, будущее на самом деле мало интересовало. И в общем-то он понимал, что жить «в эту пору прекрасную» ему вряд ли придется. Реальное будущее принадлежало скорее прагматику Куликову, гораздо лучше приспособленному к неизбежным жизненным компромиссам и «разным случаям». Но чем меньше думал Гусев о будущем, тем яростнее он геройствовал в мире элементарных частиц – на доставшейся его поколению передовой. В любой момент он мог схватить еще одну, уже смертельную дозу радиации. Но это его не пугало. Он знал только одно: биться надо до конца, оставаясь в строю даже на последнем пределе.

Мифологемы «живой памяти», «вечного долга» и т. п., казалось бы, никак впрямую не предъявленные в достаточно аскетичной, не расположенной к патетической символике картине Ромма, тем не менее давали о себе знать и без военных фотографий на стене.

Героика прошлого, а не сказки о будущем помогала Гусеву ориентироваться в настоящем. Это ясно подтверждала на первый взгляд нарушающая общий напряженный ритм повествования, изрядно забытовленная, почти вставная сцена поездки Гусева в деревню к отцу на седьмой день из девяти.

Для того чтобы обнаружить подлинный источник энергии, питающий Гусева, Ромму не нужен был ветеранский экстрим: к примеру, выкатывающийся навстречу Гусеву из ворот отчего дома обезножевший на фронте отец-воин. Как и в других сценах фильма с их многочисленными диалогами-размышлениями, которые были больше похожи на один непрекращающийся внутренний монолог-диалог Гусева с самим собой, Ромму хватило и просто умудренного жизнью отца (Николай Сергеев), который спрашивал сына про атом: «Стоит ли это того, чтобы отдавать свою жизнь?» – «Да, стоит!» – по-военному коротко и ясно отвечал сын. Свое солдатское «да» он тут же подкреплял и унаследованной от поколения «недолюбивших», «недокуривших» однозначной уверенностью в верности выбранного пути. Но только воспринятого уже не как данность («у нас не было выбора»), а как возможность самостоятельного жизненного выбора («те, кто будет жить после нас, пойдут той же дорогой»).

«ДЕВЯТЬ ДНЕЙ ОДНОГО ГОДА»

Режиссер Михаил Ромм

1961

Чем меньше думал Гусев о своем будущем, тем яростней он геройствовал в мире элементарных частиц

Так близко к роковой черте, как Дмитрий Гусев, табаковский Олег Савин, конечно, не подходил. В его пионерском мире, пронизанном «поисками радости», по-настоящему гибли только рыбки! Но так же, как и «коммунизм» Гусева, «недобытые победы» Савина давали силы и уверенность в бескомпромиссной и острой, как отцовская сабля, борьбе за настоящее. Что же касается будущего – реального, а не мифического, – о нем гораздо больше задумывались как раз старший брат Фёдор и его жена Леночка. Олег провожал их в новую жизнь, в новую квартиру демонстративно молчаливо, словно выжидая, когда же наконец можно будет прочесть стихи о «недобытых победах» и рвануть в настоящее.

Кстати, Олегу, чтобы доказать свой, не уступающий отцовскому, максимализм, не всегда нужна была сабля. Он бросался в бой на жлобоватого гостя Савиных Лапшина (Евгений Перов), просто стукнув кулаком по столу и атакуя разящими, как сабля, словами: «Не называйте меня стручком. Вы уже успели оскорбить здесь всех и даже не замечаете этого. Не смейте так разговаривать. Вы даже собственного сына не уважаете».

А чтобы сын Лапшина – Геннадий (Лев Круглый) – смог уважать по крайней мере сам себя и стать хоть чуть-чуть похожим на героя, ему тоже надо было выйти «на линию огня», рукопашной схватки. В решающий момент Геннадий отбивает занесенную над ним руку отца: «Не трогай больше. И мать – не смей!» Таким образом герой Круглого с опозданием, но все-таки отвечал на типичную для отца-приспособленца реплику Лапшина-старшего: «Много стали рот разевать».

На самом деле бурную витальность шестидесятников определяло и вдохновляло не будущее, а прошлое. Словно стараясь до конца, до самого донышка избыть свой исторический долг, историческую вину перед поколением отцов, без вины виноватые шестидесятники, собравшиеся «цвести» и «от солнца жмуриться», просто не могли не лезть на рожон, не нарываться на конфликты. Поколение оттепели буквально выпрашивало: «Благословите на мужество! Благословите на бой!» – как Евтушенко в своем поэтическом обращении к «лучшим из поколения». Лучшим не нужно было дожидаться, как Владимиру Маяковскому, одному из кумиров шестидесятников, «чтоб к штыку приравняли перо»[51]. Как и все остальное, они делали это сами, по собственному добровольному выбору, приравнивая к штыку и перо, и слово. И чем не бой – одиночная штыковая атака – яростный спор о картошке, который вел Сергей Журавлев из «Заставы Ильича» со своими уже слегка подуставшими от атакующего стиля времени сверстниками.

Как на бой, который вполне мог оказаться для него если и не смертным, то последним, выходил в реальном жизненном пространстве Андрей Вознесенский, когда в Кремле на встрече с интеллигенцией в марте 1963 года перед членами Политбюро во главе с самим Хрущевым он успел сказать с высокой трибуны только одну заветную фразу: «…я буду говорить о самом главном для меня. Как и мой любимый поэт, мой учитель, Владимир Маяковский, я – не член Коммунистической партии…»

Обрушенный Хрущевым на Вознесенского после этого броска на амбразуру огневой шквал, кажется, только чудом не потребовал мгновенной эвакуации поэта с поля боя. Но Вознесенский, в общем-то, знал, на что шел, и уже самим своим беспримерным бесстрашием почти образцово исполнил поколенческий долг.

АНДРЕЙ ВОЗНЕСЕНСКИЙ И НИКИТА ХРУЩЕВ

на встрече руководства КПСС с творческой интеллигенцией.

Свердловский зал Кремля, 1963

Фото: Сергей Смирнов / Известия

Поразительно, что вне этого доставшегося сыновьям от отцов штыкового напора слово у шестидесятников, казалось, сразу же выдыхалось. И не только у такого стопроцентного шестидесятника, как Евтушенко, которому лишь бы наступление протрубить, но и у такого умудренного, особого шестидесятника, как Окуджава, который сам прошел войну и был у поколения как бы «дедо́м» – и отцом, и сыном одновременно.

Два его стихотворения для песен из фильма «Друг мой, Колька!..» (ти́тровой – про «веселого барабанщика» и финальной – про «путь далекий… над морем, над сушей») разительно отличались друг от друга.

Про «путь далекий» в будущее поэту по существу нечего было сказать, кроме дежурных слов про «путь далекий от школьного крыльца» и еще раз про далекую дорогу, которая «уходит на восход». Зато про неутомимого веселого барабанщика, который без отдыха и утром, и днем, и ночью взывает к тем, кто его не видит и не слышит, Окуджава знал все очень точно – даже про легендарные «кленовые палочки», которые брал в руки барабанщик, «только утро замаячит у ворот».

Сравнивая два стихотворения, написанные Окуджавой для одного фильма, яснее видишь, что именно под бой барабана: «встань пораньше, встань пораньше, встань пораньше», – так же, как и под зов трубы «трубача»-Евтушенко, слово у шестидесятников становилось содержательным, значащим и обретало не только художественный вес, достоинство, но и реальную жизненную силу.

* * *

«Хотят ли русские войны?»[52] – настоящий шестидесятник был уверен, что даже тишина даст на этот вопрос правильный – отрицательный – ответ. Однако что такое война без войны? Каким образом вся неотъемлемая от витальности 1960-х военная экипировка, амуниция, атрибутика, наконец, внутренняя выправка, которую было не скрыть даже под гавайской рубашкой, прилаживались к сугубо мирной жизни? Ведь надо было найти такую сферу ее экстремальной активности, которая, по сути, по риску, по накалу страстей была бы хоть немного похожа на войну.

Скажем, популярный императив 1960-х «Держись, геолог! Крепись, геолог!» из песни Александры Пахмутовой на слова Сергея Гребенникова и Николая Добронравова «Геологи» (1966) вроде бы указывал на вполне подходящий для имитации военного экстрима род деятельности. В практическом, экспедиционном режиме работа геолога не просто полна лишений, а нередко граничит с прямой угрозой жизни. У шестидесятников такая угроза была уже достаточным основанием для романтизации и даже героизации профессии.

В известном фильме Михаила Калатозова «Неотправленное письмо» (1960) погибали трое из четырех членов геологической партии. Таежная жизнь, протекавшая в единоборстве с лесами, реками, горами, дождем, огнем, снегом, льдом, буквально на глазах превращалась в «трудную дорогу первых» (из посвящения в начале фильма). Но чтобы выйти на искомую драматическую кульминацию, в отношениях с дикой природой потребовалось и сугубо антропологическое измерение, столкновение человека с человеком, в котором с наибольшей ясностью могли быть выражены ценностные приоритеты.

«НЕОТПРАВЛЕННОЕ ПИСЬМО»

Режиссер Михаил Калатозов

1960

Влюбленный в Таню (Татьяна Самойлова) ее застенчивый сокурсник Андрей (Василий Ливанов), став обузой для товарищей, жертвовал собой и уходил в болота. Тане было уже не до «шумной неугомонной Москвы и танцев, танцев, танцев», которые она весело вспоминала в начале экспедиции. В ней просыпался яростный гражданский максимализм, и, как на собрании, она истошно, не останавливаясь, кричала своему другу: «Андрюша, ты не имеешь права! Ты не прав!»[53]

В этом крике было не только отчаянье, но и очевидное осуждение товарища, который предпочел трагический выход из игры дальнейшему сопротивлению обстоятельствам – борьбе. Эмоциональный взрыв Тани давал толчок и ее последующей наступательной активности. Оставшись вдвоем с начальником геологической партии Константином Фёдоровичем Сабининым (Иннокентий Смоктуновский), Таня на привале дословно цитировала пионерскую клятву, которую давала в школе: «Я, юный пионер Советского Союза, перед лицом своих товарищей, торжественно клянусь…» – а Константин Фёдорович подхватывал Танин порыв и говорил, что «мы должны сказать слабости – нет, отчаянию нашему – нет. А беспредельной вере нашей – да, да, да…»[54]

Какую деятельность, профессию из тех, что были героизированы в 1960-е, ни возьми – физик-ядерщик, геолог, космонавт, поэт, который «больше, чем поэт», – все они с неизбежностью оказывались актуальными вовсе не сами по себе, но в связке с политическим подтекстом, который любому делу придавал вид театра военных действий, непримиримого единоборства противостоящих друг другу сил[55].

Противостояние в мирное время, естественно, было сопряжено с разного рода компромиссами, временными союзами и даже сотрудничеством с оппонентами, что сегодня часто служит поводом для наиболее распространенного обвинения шестидесятников в «легальном сотрудничестве с властью»[56].

* * *

Известный немецкий военный стратег первой трети XIX века Карл фон Клаузевиц, считающийся также идеологом «тотальных войн» XX века, утверждал, что «война есть продолжение политики иными средствами». Но он и представить не мог, насколько справедливым окажется его афоризм после всех предсказанных им мировых войн не в прямом, а в обратном прочтении: политика есть продолжение войны иными средствами. При этом политические войны шли в 1960-е не только в зоне глобальных столкновений, какой стала, к примеру, схватка двух систем, двух сверхдержав, названная холодной войной. Шестидесятники активно втянулись в эту войну, сражаясь то на одной, то на другой стороне фронта, а иногда и по обе стороны сразу.

«Линию боевого соприкосновения» можно было различить даже в не имеющем прямого отношения к военным действиям вечном, но в 1960-е особенно остром споре отцов и детей, даже в споре физиков и лириков, даже в споре о картошке и репе, который вели почти как поединок не на жизнь, а на смерть главный герой фильма «Застава Ильича» Сергей Журавлев и безымянный гость на вечеринке, выразительно сыгранный молодым Андреем Тарковским.

«ЗАСТАВА ИЛЬИЧА»

Режиссер Марлен Хуциев

1964

Их спор о корнеплодах возникал в рамках более общего спора о вещах, про которые можно говорить всерьез. И позиция Сергея была предельно, как в бою, ясна: «Если нет вещей, о которых можно говорить всерьез, тогда, наверное, вообще не стоит жить». А среди тех ценностей, к которым он относился серьезно, Сергей, кроме революции, гимна «Интернационал», репрессий 1937 года, войны и погибших отцов-солдат, называл еще и картошку, «которой мы спасались в голодные годы».

«А как вы относитесь к репе? Вы мне не ответили», – подскакивал к Сергею со своим провокационным вопросом герой Тарковского. За этот дерзкий выпад он тут же получал пощечину от нервной барышни (Ольга Гобзева) с говорящим именем Вера. Даже вопрос о номере ее телефона Вера воспринимала как приглашение к интимной близости («Я замужем»). В результате гость-провокатор и сам испытывал явное чувство вины. Мучительно приглаживая свою стрижку-ежик, он признавался, что сказал эту гадость «автоматически».

Однако «автоматизм» героя, сыгранного Тарковским, был на самом деле внутренне мотивированным. Гость не был просто дежурным ерником-циником на вечеринке, вопрошающим о репе и с тем же успехом утверждающим, что «к родителям надо ходить в гости и занимать у них деньги». Герою Тарковского было дано право и на осмысленный, не менее воинственно позиционный, чем тост Сергея «за картошку», пассаж: «Тост под барабан, опытные ораторы пробивают кулаком трибуну».

Гость был тоже вовлечен в политику, но только как оппонент Журавлева (не путать с желанием быть вне политики). Изображая гостя на вечеринке, Тарковский, по сути, сыграл себя, и можно предположить, что у его эпизодического персонажа где-то за кадром существовала и более убедительная, чем просто работа на отыгрышах, позиция в споре с Сергеем. Ну скажем, стремление защитить от барабанов и барабанщиков, труб и трубачей право «лепетать про лепесточки и листочки», как охарактеризовал кредо своего коллеги Кончаловский.

Герой Тарковского явно устал от барабанов и трибун, но совсем не той окончательной усталостью, которая накроет через десятилетия мальчиков иного века с их угрюмым стремлением к дауншифтингу – на берегу быстрой северной реки (как у Хлебникова) или под солнцем Гоа – мирового центра эскапизма.

Сегодня, как ни странно, бегство от политики может оказаться и бегством в политику. Но только уже не в живую, а в виртуальную (ТВ, YouTube, соцсети). Эта самодовольная, форсированная политика, политика навзрыд, чаще всего обусловленная не столько коренными историческими интересами, сколько креативной волей более или менее одаренных провокаторов-модераторов. Навыков игротехника, как правило, бывает достаточно для того, чтобы резко перейти от шаловливости, свойственной заигравшимся детям, к откровенно военной терминологии и даже к прямым, уже совсем не виртуальным военным действиям в какой-нибудь гибридной схватке.

Мир и война постепенно утрачивают свои ясные статусные характеристики, и в общем ажиотаже наплодилась «тьма охотников», сознательно или невольно делающих тонкую красную линию между войной и миром все тоньше. Ради хайпа вдали от линии огня, где льется реальная кровь, можно порассуждать об СССР – плохо или хорошо, что он развалился, – и о революции 1917 года, и о миллионных жертвах Второй мировой. Выигрывает чаще всего тот, кто громче и решительнее других назовет оппонента фашистом.

Старая гвардия

В зависимости от конкретных исторических обстоятельств политический контекст может быть менее и более активным, но приверженность истинных шестидесятников именно политическому взгляду на мир остается неизменной, даже если, как в момент выхода на экраны фильмов «Грех» и «Француз», политика ненадолго ослабляет свою железную хватку.

Неудивительно, что в эпохе Высокого Возрождения Кончаловский увидел не триумф эстетики и художественного гения, как традиционно принято считать, а прежде всего жестокую, переходящую в локальные вооруженные столкновения схватку за власть, за жизнь противоборствующих кланов делла Ровере и Медичи. А как частный случай этого противостояния – борьбу за рынки сбыта мрамора (этой «нефти» эпохи Возрождения). Владелец популярного каррарского месторождения маркиз Маласпина (Орсо Мария Гуэррини), сотрудничающий с семейством делла Ровере, соперничает с семейством Медичи, владеющим месторождением мрамора в Пьетрасанте – разведанным, но еще не известном на рынке.

Микеланджело не на словах, а на деле постигает у Кончаловского реальную силу и значимость этой борьбы в своей жизни. Сначала он получает от Маласпины грозное предупреждение («Будь осторожен!»), а потом в назидание мраморная группировка Маласпина – делла Ровере осуществляет с особым цинизмом кровавое убийство молодоженов в первую брачную ночь: ученика великого мастера Пьетро (Франческо Гаудьелло) и его избранницы, дочери бригадира каррарских каменотесов Марии (Александра Дейнега).

«ГРЕХ»

Режиссер Андрей Кончаловский

2019

Микеланджело усердно сватал молодых и на свадьбе – пожалуй, единственный раз в фильме – пытается забыть все заботы и погулять от души. Но связанное с большой итальянской политикой XVI века убийство молодой пары безжалостно губит витальный настрой мастера. Он в прямом смысле прижат к стенке и, перепачканный чужой кровью, смотрит на нее в шоковом отупении, как в пустоту. В этот момент за его спиной и появляется спасительный призрак Данте.

Все козни и уловки в борьбе за большие деньги заказчиков, будь то гробница папы Юлия II для делла Ровере или фасад базилики Сан-Лоренцо для Медичи в фильме, разумеется, тоже имеют отношение к политике. Превратности ренессансного арт-рынка могут довести героя до отчаяния, как в истории с его отравлением (возможно, и мнимым), и даже до глубокого кризиса, как в истории с трехдневным голодным затвором Микеланджело в своей комнате. Но малая, прикладная культурная политика у Кончаловского – это лишь отголоски битвы на переднем краю, настоящей большой исторической драмы, в контексте которой истинный автор-шестидесятник только и может представить своего персонажа Героем.

Именно страшное, злодейское – кровь аж капает на Микеланджело с потолка, – вторжение большой политики в жизнь мастера приближает его к пониманию высоких смыслов бытия – к осознанию своей глубочайшей внутренней враждебности, оппозиционности по отношению к сильным мира сего. Оппозиционности, мучительной и трудной тем, что противостоять силе сильных и самому стать силой, ввязавшись в схватку влиятельных кланов, Микеланджело, каким показывает его Кончаловский, не в состоянии – по природе, по призванию.

В «Грехе» героизм для Микеланджело – это и дистанцирование от всех политических сил (от греха подальше), и попытка сохранить себя, свой дар под прикрытием силы, с ее разрешения и под ее неусыпным контролем.

Весь фильм к тому и ведет, чтобы пробудить сочувствие к герою, героизм которого не в том, чтобы бросаться на штыки. Симпатию должен вызвать измученный нахохлившийся воробушек-Микеланджело, конвульсивно порхающий в попытке спастись от кошачьих лап, то бархатно пушистых, то по-звериному когтистых. Этот воробушек неспособен ни контролировать происходящее, ни тем более управлять им. Особенно когда большая политика становится тотальной угрозой самому Микеланджело. Воробушек-Микеланджело восхищает не участием в схватке, а своей способностью жить и творить в прифронтовой полосе, несмотря ни на что.

Конечно, Кончаловский, с его и по сей день завидной мужской статью великолепного идальго в широкополой шляпе, гораздо меньше похож на затравленного воробушка, чем вечно испуганный, скрюченный Микеланджело, сыгранный Альберто Тестоне. Но никакие деликатные авторские намеки на внутреннее родство со своим главным героем не нужны, чтобы распознать общность в главном – в отношении к большой политике, решающей судьбы людей. Кончаловский старается держать с ней ухо востро.

Еще в 1964 году сыгранный им в «Заставе Ильича» эпизодический герой со звучным именем Юрий Долгорукий заблаговременно покинул территорию, которая почти сразу после его ухода стала местом жесткой политической разборки яростных шестидесятников.

«ЗАСТАВА ИЛЬИЧА»

Режиссер Марлен Хуциев

1964

Быстро сориентировался и сам Кончаловский, когда 21 августа 1991 года, покидая Москву, осажденную бронетехникой ГКЧП (почти как Микеланджело Флоренцию, осажденную войском принца Оранского в 1527 году), дал в аэропорту Шереметьево-2 интервью корреспонденту телепрограммы «Взгляд» Константину Эрнсту. Кончаловский тогда признался: «Я уезжаю, потому что я боюсь. Меня всегда обвиняли в том, что я далек от политики, что я не с правыми, не с левыми… Мне не хватает партийности: левой, правой – любой… для того, чтобы примкнуть к какому-то лагерю».

Хочется думать, что и в сравнительно недавней истории, когда Владимир Путин подарил диск с фильмом «Грех» папе римскому Франциску I, Кончаловский, с его несомненным вкусом и чувством меры, не был инициатором весьма сомнительной по смыслу политической акции. Скорее, сыграл по правилам, чтобы не дразнить гусей. Ведь название своему фильму он давал без расчета на высокую оказию. Правда, прежнее рабочее название ленты – «Монстр» – было бы для папы римского и того хуже.

* * *

Как бы среагировал Андрей Смирнов, если бы президент России вдруг захотел подарить его фильм «Француз», например, президенту Франции, спрогнозировать, конечно, трудно. С уверенностью можно сказать только, что шестидесятник Смирнов вошел бы в отношения с большой политикой как-то по-другому. Непонятно, конечно, как – положительно или отрицательно – воспринял бы Смирнов высокое доверие, но наверняка попытался бы наступать и обязательно ввязался в какой-нибудь бой.

В отличие от Кончаловского – шестидесятника особой пробы, – Смирнов, хоть и называет себя часто «младшим шестидесятником», представляет поколение в его наиболее распространенной, можно сказать, типовой бойцовской версии. И если для Кончаловского политика – скорее, приговор – минное поле, по которому хочешь не хочешь, а надо идти, то для Смирнова – бодрящий вызов, на который грех не ответить.

В сущности, эту нравственную позицию не опровергает даже то, что вызов реальной политики (руководство в перестройку союзом кинематографистов) Смирнов не смог выдержать слишком долго и в скором времени политиком как таковым быть отказался. Точно так же отказался от своих властных полномочий и другой легендарный шестидесятник – режиссер Элем Климов, довольно быстро отравившийся токсичными парами реальной политики и передавший бразды правления в союзе своему соратнику Смирнову.

Наступательность шестидесятников, наверное, только такой краткосрочной и могла быть. Ведь наступательность боя, порыва, атаки невозможно помыслить развернутой в некую историческую длительность, политическую стратегию. Оттепельная вспышка держала равнение на «вечный огонь», но быть ему под стать все же не могла[57].

Подвиг как ориентир, подвиг как мечта – вот что вело по жизни и поддерживало в стойких шестидесятниках энергию сопротивления даже тогда, когда они по разным причинам и под разными предлогами выходили из игры. Сама их приверженность наступлению помогала им жить и в те годы, которые были самыми трудными и неблагоприятными для геройства.

«Тому же, кто вынес огонь сквозь потраву, – // Вечная слава! // Вечная слава!» – так писал Андрей Вознесенский в 1965 году в стихотворении «Плач по двум нерожденным поэмам». Тогда же, в середине 1960-х, Смирнов делал свои первые шаги в кино и еще не знал, что ему, как мало кому другому из шестидесятников, придется долго и терпеливо нести огонь поколения «сквозь потраву», оставаясь героем в душе.

Вернувшись в режиссуру аж через тридцать лет вынужденного отлучения от профессии, Смирнов и в фильме «Жила-была одна баба» (2011), и во «Французе» (2019), и в картине «За нас с вами» (2023) остался прежним поборником наступления. Политической воинственности ему и теперь не занимать.

Мир без политики, мир любовной мелодрамы, в которую Смирнов однажды попытался окунуться, оказался для него, привыкшего идти в бой, слишком уж удушающе герметичным.

В общем-то, у Смирнова и в чисто мелодраматической «Осени» (1974) жанр был слегка политизирован и как бы противопоставлен бесчувственным идеологическим императивам эпохи застоя. Тяжелая ее атмосфера давала о себе знать и в деревне, куда герои-ленинградцы сбежали, словно на волю. В этом смысле важна реплика в сельской пивной эпизодического персонажа-провокатора, сыгранного Игорем Кашинцевым: «Страху нет. Страх потеряли». Подобно грозному отзвуку тотальной политической несвободы, звучали эти слова в фильме, который великий Бергман, по свидетельству Андрея Смирнова, воспринял только как «великолепный концерт камерной музыки».

В картине «Француз» любовь тоже подыгрывает политике, но уже не так осторожно, как когда-то в эпоху застоя. Чувственность, а в сцене свидания Пьера с его возлюбленной балериной Кирой даже эротика становится у Смирнова, в сущности, аккомпанементом к политическим страстям, разыгравшимся в Москве конца 1950-х.

В многофигурной композиции картины прежде всего политика диктует расстановку сил и привязку вымышленной истории к реальным судьбам таких участников политических событий тех лет, как Александр Гинзбург, Жорж Нива, Жак Катто и др.

Упреки недоброжелателей в том, что у Смирнова в результате не получилось ни то, ни другое – ни любовь, ни политика, – наверное, имеют право на существование, но важно обратить внимание на то, что Смирнов видит драму именно как драму политическую. И хотя после всех исторических разочарований у автора явно не осталось никаких надежд на более или менее убедительные достижения героя в политической борьбе, Смирнова не покидает уверенность в том, что политика даже в эпоху политиканства – это все еще существенно и серьезно.

Не случайно о серьезном в фильме «Француз» говорит политический протагонист – бывший политический заключенный, монументальный лагерный сиделец Татищев: «У нас серьезный разговор»[58]. И эту высокую ценностную оценку своего разговора с сыном Татищев адресует не кому-нибудь, а человеку, способному адекватно воспринять слово «серьезно» – во всем его глубинном историческом смысле, – клубному завхозу Анне Фёдоровне, которая пустила отца и сына в Дом культуры поговорить по душам. Эту роль после долгих уговоров сыграла знаковая для Смирнова героиня реального сражения за самиздат, отсидевшая в «Лефортово» год, – Вера Иосифовна Лашко́ва.

Слово «серьезный» в устах Татищева в 2019-м звучало так же значительно, как и в 1964-м в устах Сергея из «Заставы Ильича»: «Если не о чем говорить всерьез… не стоит жить». Чтобы вразумить своего бестолкового молодого напарника, этим же понятием пользуется и Сергей Гулыбин в фильме 2010 года «Как я провел этим летом»: «Здесь – серьезно!»

Уровень серьезности в разговоре о политике, на который посильно сегодня рассчитывать, Смирнов, наверное, яснее всего осознал, когда молодой исполнитель роли Пьера Дюрана – Антон Риваль – спросил режиссера: «Я только не понимаю… почему люди, за которыми приезжал “черный ворон”, не обращались тут же в милицию?!»

Чтобы постепенно, не выходя за рамки возможного, набрать искомую политическую высоту, чтобы вырастить в не приученном к серьезному современном зрителе по крайней мере серьезное отношение к самому этому понятию, Смирнов начинает издалека, в сущности, от обратного: с легкой политической болтовни молодых французов в парижском кафе.

Реальная война в Алжире, на которую отправляется, несмотря на свою ненависть к войне, друг Пьера Дюрана Жан-Мари, для него, кажется, лишь повод обмыть прощание бутылочкой «Шабли», выпросив напоследок затяжной поцелуй в губы у своей тонко чувствующей генеральную линию Французской компартии подружки Николь (Люси Арон).

«ФРАНЦУЗ»

Режиссер Андрей Смирнов

2019

В фильме любовь и политика – нераздельны

Последующие приключения Пьера в стране большевиков погружают его после парижских посиделок в настоящий политический замес. Но Смирнов слишком хорошо понимает, что в тяжелой воде отечественной политики посланцу французских коммунистов все равно не выплыть и в герои не выйти. Все, на что он способен, поневоле став перевозчиком самиздата, – это испытать липкий страх в самолете. Неудивительно, что лагерному ветерану Татищеву так трудно признать Дюрана своим политическим наследником и передать именно ему эстафету ненависти к советскому режиму.

«ФРАНЦУЗ»

Режиссер Андрей Смирнов

2019

Можно сказать, Смирнов сам себе помогает решить эту задачу, и подлинным наследником Татищева становится у создателя фильма вовсе не Дюран, а не кто иной, как многократно упоминаемый, но ни разу на экране не появляющийся реальный лидер диссидентской войны с советским государством Александр Гинзбург.

Поначалу мы узнаем о нем – незадачливом жизнелюбивом шестидесятнике, издающем на свой страх и риск неофициальный литературный журнал, – от фотографа Успенского. А под конец фильма от того же Успенского приходит весть о первом аресте Гинзбурга, превратившем его в политического оппозиционера, опасного для власти.

Фактически линия издателя «Грамотея» («Синтаксиса») постепенно выстраивается в некий самостоятельный закадровый сюжет, который вполне закономерно венчается финальным авторским посвящением: «Памяти Александра Гинзбурга и его друзей – тех, кто хотел жить не по лжи».

В том, наверное, и состоит главная внутренняя драма фильма «Француз», драма современного ностальгического возвращения в молодость, что вытянуть из прошлого в сегодняшний контекст такого героя, как Гинзбург, сохраняя хотя бы элементарную историческую адекватность, уже не получается.

В своих интервью Смирнов с готовностью говорит и о «московском», и о «болотном» делах, но шестидесятник Гинзбург, как эталонная высота в политике, все равно остается для режиссера за рамками кадра – фигурой слишком уж сегодня исключительной.

Всерьез ощущать себя автором фильма с политической подоплекой у Смирнова получалось разве что в тех сценах, где разговор шел впрямую о Гинзбурге и его самиздате. Впрочем, невидимый диссидентский камертон возникает у Смирнова и в эпизодах, где речь заходит о заокеанских джазистах – Чарли Паркере, Джерри Маллигане – или об отечественном культурном андерграунде: художниках – Рабине, Звереве, Краснопевцеве, Целкове, поэтах – Холине, Бродском, Кушнере, Сапгире. Культурные восторги своих героев Смирнов старается сделать политически окрашенными, и по умолчанию они являются на экране протестными.

Как и для Кончаловского, культура для Смирнова, при всем различии их подходов к политике и способов существования в ней, не рассматривается сама по себе – только в контексте всегда и во всем доминирующего политического силового поля.

Как-то незаметно интегрируется у Смирнова в политику и любовь, которая вроде как питает самостоятельную – а для зрителя, может, и главную – мелодраматическую сюжетную линию фильма «Француз». Неизвестно, была бы такой жаркой любовная разборка на праздновании совсем не политического праздника – Нового года – между фотографом Валерой Успенским и Пьером Дюраном из-за балерины Киры, если бы не главная новость вечера, о которой возбужденно сообщает под елкой Успенский: «В свет вышел третий номер “Грамотея”, посвященный подпольному поэтическому Ленинграду с Бродским во главе». Именно от этой политической эмоции возгорается и личный конфликт между двумя влюбленными в Киру героями.

В политику, в общем-то, упирается и главное, кульминационное событие в отношениях Пьера и Киры, когда она в пожарном порядке прямо из ресторана звонит подруге Свете и просит на вечер ключи от квартиры («Выручи!»). Как ни странно, спешить Киру заставляет вовсе не отъезд Дюрана, о котором она узнает еще до сцены в ресторане, а появление за столом неугомонного вестника политических новостей Валеры Успенского. Он рассказывает Кире и Пьеру об аресте Гинзбурга. «Как же я их всех ненавижу, дармоеды! Мне надо срочно позвонить!» – восклицает Кира и бросается к телефону, чтобы на волне политического возбуждения организовать интимное свидание с Пьером.

Позже мы увидим в кадре обнаженную стройную Киру, запечатленную с верхней точки. Кира будет романтично лежать подле задумчивого Пьера. Потом влюбленные выпьют вечно сопутствующий шестидесятникам портвейн. И прозвучат сладкие слова Пьера: «Какая ты прелесть!» Их подхватит своим тостом Кира: «За любовь!» Но даже в этот момент «Француз» остается фильмом прежде всего политическим.

Именно политика, протест будут незримо питать на экране эротику, а эротика лишь поможет политике достичь своего истинного накала. Ничего личного.

Часть вторая

Другие

Топология вместо идеологии

Воинственная политизированная гиперактивность, по сути, никогда, даже в моменты тоски, бессилия и разочарований, не оставляла шестидесятникам возможности для неспешного накопления внутренней энергии, для продвижения от импульсивной тактики-практики в сторону какой бы то ни было последовательной бытийной стратегии. Сама эта тактика-практика никогда не была всерьез, на уровне идеологии урезонена.

Даже когда на заре шестидесятых идеи эстафеты поколений, наследования заветов революции, «Интернационала», «пыльных шлемов» еще находились в шаговой доступности, едва ли можно было говорить о прямом и безоговорочном восприятии шестидесятниками коммунистической идеологии как таковой. Все попытки подвести под строптивую, а подчас и буйную революционность оттепели прочный партийный фундамент, как правило, оборачивались откровенным идеологическим нажимом и даже насилием над природной сущностью шестидесятничества – над тем самодостаточным мироощущением, которое всегда словно сопротивлялось превращению в систематически оформленное и аксиологически выверенное мировоззрение.

К примеру, литературовед и правозащитник Мариэтта Чудакова, иллюстрируя образ мысли типичного шестидесятника в своем выступлении на конференции, организованной фондом «Либеральная миссия» в 2006 году, вспоминала уже ставшие классикой строчки Шпаликова про «нормальный летний дождь» и про то, что «бывает всё на свете хорошо». Сразу же после этих цитат Чудакова резюмировала: «Шестидесятников объединяли общие ценности». Среди таковых она особо выделяла стремление «поднять с земли, вернуть в обиход» революционные, коммунистические идеалы.

По сути, об этом же писал почти за полвека до выступления Чудаковой и Станислав Рассадин, одним из первых попытавшийся распознать в «книгах о молодом современнике» именно мировоззренческие коды: стремление увидеть «за высокими словами живой смысл» и, в частности, что «коммунизм – это прежде всего невиданный расцвет души, формирование гармоничного человека»[59].

Но на самом деле разве были неразрывно связаны между собой «нормальный летний дождь» и возрождение революционных, коммунистических ценностей? Не была ли эта связка изначально вынужденной?

Напористое желание просто жить, просто открываться миру – мелькнувшему в толпе знакомому лицу – не предполагало никакой определенной идеологической ориентации. И образ «нормального летнего дождя» вбирал в себя коммунизм скорее по умолчанию, как код, неизбежно доминирующий в данных исторических и идеологических условиях.

Не случайно появившийся после очерка Рассадина всего лишь через год баталовский интеллектуал, физик-ядерщик Гусев, в диалоге с другим высокоинтеллектуальным физиком-ядерщиком, Куликовым, вспоминал про коммунизм с некоторой долей смущения и как бы по остаточному принципу: «…наконец, коммунизм». Кажется, в привязанностях шестидесятников и не было ничего более подходящего, чем эти самые революционные ценности, для того чтобы в них как раз и усомниться, а то и вовсе навсегда с ними расстаться при первых же заморозках и нарушении негласных конвенций с тоталитарной даже в самые оттепельные времена властью.

Именно шестидесятники участвовали в создании такого важнейшего документа, приближающего коммунизм, как «Моральный кодекс строителя коммунизма». Но не случайно же написан он был «после крепкой вечерней пьянки»[60]. Участник того похмельного мозгового штурма, шестидесятник Федор Бурлацкий (1927–2014), представлял на закрытых идеологических бдениях если не все поколение, то по крайней мере тех, кто в своем движении «от звезды до звезды»[61] счел возможным посотрудничать и с властью. О мере серьезности авторов кодекса вроде бы свидетельствовало то, что было решено «исходить не только из коммунистических постулатов, но и также из заповедей Моисея, Христа…»[62]. Однако очень трудно представить глубокую веру в «священное писание», которое придумано с бодуна.

ОБРАЗ БУДУЩЕГО

В его создании приняли участие и шестидесятники

Память о поколении убежденных в своей правоте отцов-героев, у которых «не было выбора», возжигала в шестидесятниках не веру в коммунизм, а огонь бескомпромиссной витальности и ту удивительную самодостаточную энергию, которая вообще плохо укладывалась в устойчивые идеологемы. Ее было очень трудно увязать даже с каким-то вроде бы отвечающим оттепельным идеалам конкретным профессиональным занятием – будь то ядерная физика, медицина, геология или романтика промышленного рыболовства, как в фильме Александра Зархи «Мой младший брат» (1962) по повести Василия Аксёнова «Звездный билет». Этот билет на то и был «звездным», что символизировал нечто большее, чем самое увлекательное и дерзкое трудоустройство.

* * *

Гораздо более очевидная, чем преданность шестидесятников коммунизму, преданность физика Гусева мирному атому тоже была скорее метафорой бешеной энергии героя. Влюбленная в него Лёля восхищалась этой энергией вовсе не потому, что Гусев неукротимо продвигался к открытию управляемой термоядерной реакции. Чувствительное женское сердце не могло остаться равнодушным к самой страстной увлеченности делом, к эмоциональному порыву героя.

А порыв?.. Порыв был хорош сам по себе и не вписывался ни в фундаментальную политику, ни в официальную идеологию, ни в размеренную профессиональную практику. Стартовому жизненному напряжению, которое привлекало в шестидесятниках, была чужда любая регламентация. В самом названии эпохи – «оттепель», придуманном Ильей Эренбургом (его повесть «Оттепель» вышла в 1954 году), – отразилось пленительное, захватывающее воодушевление, которому устойчивые сезонные характеристики просто противопоказаны. Даже названия оттепельных фильмов нередко подчеркивали краткосрочность происходящего на экране: «Карнавальная ночь» Эльдара Рязанова (1956), «День счастья» Иосифа Хейфица (1963), «Три дня Виктора Чернышева» Марка Осепьяна (1968), уже упоминавшиеся «Шумный день» (1960) и «Девять дней одного года» (1961) и т. п.

ПОВЕСТЬ «ОТТЕПЕЛЬ»

Эпоха получила свое название с легкой руки Ильи Эренбурга

…В начале своего выступления Мариэтта Чудакова очень точно определила настрой шестидесятников как «радостный оптимистичный молодой порыв». Но попытка обременить порыв и задор «общими ценностями» – тяжеловесным идеологическим багажом – только и могла, что лишить жизнь ее исходного обаяния – страстной непосредственности в отношениях с миром.

* * *

Философ Валерий Подорога в своей книге «Топология страсти»[63], рассуждая об одном из самых влиятельных отечественных мыслителей-шестидесятников – своем преподавателе Мерабе Мамардашвили, выбрал, возможно, наиболее органичный подход к поколению оттепели.

Особое внимание автора сосредоточено на умении и расположенности Мамардашвили «открывать слушателю опыт непосредственного рождения мысли»[64]. Именно в страстной голосовой обращенности к слушателям-студентам, в сиюминутной распростертости мысли в мир, в жизнь усматривал Подорога главное достоинство своего героя в амплуа лектора. По пути звучащего слова шла и поэзия шестидесятников, покоривших, как это показано в «Заставе Ильича», аудиторию Политехнического музея. По оценке Подороги, поэты оттепельной генерации так же «мыслили речью».

Конечно, Подорога, чья «аналитическая антропология» всегда была тесно связана с изучением телесности, с опытом освобождения философии от «шрифтовой немоты философского письма»[65], интересовался голосом Мамардашвили прежде всего как инструментом «радикального обновления философского опыта»[66]. Лекции учителя были для его ученика основой подлинного философствования и в то же время противоядием от «письма власти»[67], мертвящего буквенного систематизма.

Но ставка на голос, сделанная автором в ходе его постструктуралистского, противостоящего «идеологическому правописанию» анализа, хороша и тем, что позволяет не только голос Мамардашвили-лектора, но и голос его поколения в целом расслышать вне какой-либо жесткой понятийной зависимости – будь то определенная идеология или просто конкретные профессиональные установки увлеченных своим делом физиков.

Страстной обращенности шестидесятников к миру сам Подорога соответствует в своей книге лишь до тех пор, пока описывает эту обращенность как чисто пространственное, топологическое явление, пока не переходит к форматированию объекта в пользу своих интеллектуальных предпочтений.

Страсть-порыв шестидесятников в его исторической подлинности, наверное, только так, не прибегая к сквозному идеологическому, понятийному шифрованию, и можно понять – «как геометрию события, а не мысли о событии»[68].

Знакомое лицо

Кинематографисты-шестидесятники любили снимать жизнь города и людские потоки, превращая их едва ли не в главного коллективного героя времени. Этому увлечению, с одной стороны, поспособствовало то, что в 1954 году с началом производства облегченных кинокамер (1КСР «Конвас-автомат») появилась техническая возможность работать без штатива, в ручном режиме, в гуще людского водоворота. С другой стороны, погружения в живую жизнь настоятельно требовала и «топология страсти», та новая эстетика времени, которая была невозможна без приближения второго, третьего плана и даже фона к традиционному первому плану, без их активного взаимодействия. Движение навстречу жизни требовало постоянного расширения человеческого горизонта.

Почти незаметно, благодаря прямой монтажной склейке, такое расширение происходило в «Заставе Ильича». Вечером под всполохи праздничного салюта главные герои, Сергей и Аня, стояли в окружении небольшой массовки перед знаменитым домом со львами на Малой Молчановке. И тут же – в следующем кадре – они оказывались внутри людского моря – народного гулянья на Садовом кольце. Пространство словно само собой, без всякого усилия со стороны героев, расступалось перед ними, и они открывались навстречу бесконечному потоку знакомых незнакомцев, других.

Едва ли не самым главным свойством типичного героя 1960-х была неизбывная потребность шагать, бесконечно расширяя окружающее его пространство. Он словно стремился выплеснуть и драматическое свое существование за пределы собственного я, размыв границы индивидуального в необозримых просторах общечеловеческого.

Другие могли не просто разделить с я его тревоги и заботы, но и подключиться к ним фактически на равных, как к своим собственным. И не то чтобы герой-шестидесятник малодушно уклонялся от персональной ответственности. Соединяясь с другими, он вовсе не избавлялся от нее, но лишь выводил свои проблемы на качественно иной уровень – на уровень глобального, а подчас и космически значимого взаимодействия я с окружающим миром – почти что на уровень «общего дела».

Тема наследования шестидесятниками некоторых базовых установок «русского космизма» Николая Федорова (1829–1903), кажется, никогда систематически не изучалась. Между тем мироощущение эпохи оттепели было во многом созвучно фантазиям футуролога Федорова о преодолении травмы смерти и о тотальном торжестве жизни, о космической всеобщности и о воскрешающей отцов силе сыновней любви. Есть нечто не совсем случайное и в том, что первый полет человека в космос – одно из главных упований таких русских космистов, как Федоров и Циолковский, – был осуществлен как раз в начале 1960-х.

Конечно, Сергей Журавлев мог обсудить наболевшее и в узком дружеском кругу. В начале фильма «Застава Ильича» со своими друзьями Колькой и Славкой он решал вопрос: идти ему учиться в Энергетический институт или сразу на 11-ю ТЭЦ, где работал отец. Но когда главный герой Шпаликова и Хуциева добирался до самого насущного своего вопроса: «Как жить?» – этот вопрос имел уже ничем не ограниченную космическую адресность.

В любом случае все переживания героя-шестидесятника должны были стать достоянием более или менее широкой общественности, и только активное взаимодействие с этой общественностью делало героя и саму его героическую миссию полностью легитимными[69].

Даже любовь, кульминация лирической линии в «Заставе Ильича», была связана не с интимным пространством и закрытой дверью – наоборот, с полной доверительной открытостью героев общему людскому движению и его захватывающей силе, как в знаменитой сцене первомайской демонстрации.

Демонстрация у Хуциева была не просто фоном второй случайной, но уже более основательной (в отличие от первой автобусной) встречи главных героев. По сути, демонстрация их венчала. Разве могли бы Сергей и Аня вообще сблизиться, соединиться, если бы участники праздничного шествия – друзья Сергея – не отвлекли других участников – друзей Ани, – всучив им носилки с огромным, обклеенным разноцветными флажками картонным земным шаром? В результате Аня отстала от своей колонны, и они с Сергеем оказались друг напротив друга.

«ЗАСТАВА ИЛЬИЧА»

Режиссер Марлен Хуциев

1964

Демонстрация и была гарантом устойчивой совместности героев, именно она не позволила им разбежаться. Ведь Аня хотела догнать своих, но Сергей удержал ее. «Мне придется закричать», – сказала Аня. «Вы можете крикнуть только “ура!”», – улыбнулся в ответ Сергей. «Ура!!!» – весело закричала Аня, и демонстрация неожиданно дружно ответила ей громогласным «ура!» так, будто бы кричала молодым «горько!».

Первый неловкий поцелуй на лестнице в Анином подъезде после долгой, длиной в первомайский день, прогулки по праздничной Москве не заставил себя ждать. Но что этот классический знак взаимного расположения мог добавить к тому главному, что уже случилось на демонстрации, когда я в своих самых сокровенных переживаниях оказалось неотделимым от безбрежного людского мы и через мы постигло бессмертную формулу Шпаликова: «Бывает всё на свете хорошо».

«ЗАСТАВА ИЛЬИЧА»

Режиссер Марлен Хуциев

1964

Наверное, было бы ошибочно ставить акцент в этой фразе, как это обычно делают, на слове «хорошо»: не так уж безоблачно хорошо все было в жизни автора в тот момент, когда у него родилась эта фраза.

По свидетельству первой жены Шпаликова Натальи Рязанцевой[70], он сочинил эти строки буквально у нее на глазах. Они случайно встретились в Лаврушинском переулке, уже после развода, в Сберкассе, где сценаристам платили «потиражные». Потом была прогулка по набережной в Замоскворечье. Шпаликову, как всегда замученному «договорами, долгами, режиссерами», как видно, очень не хотелось ехать на студию. Там его уже ждали с нетерпением, чтобы начать запись песни Андрея Петрова к фильму «Я шагаю по Москве». «Морщась и конфузясь», Шпаликов прочел Рязанцевой несколько строчек из стихотворения, про которое он уже давно сказал режиссеру Георгию Данелии: «Готово!» Никакой уверенности в результате у Шпаликова не было.

Тем не менее этот не слишком благоприятный личный фон вовсе не мешает торжествовать и теперь, через много лет, заразительному оптимизму – «все… хорошо», «нормальный летний дождь» и т. п.

«ЗАСТАВА ИЛЬИЧА»

Режиссер Марлен Хуциев

1964

Объяснение этого парадокса, видимо, в том, что поэтическая строка всем своим существом была устремлена у Шпаликова вовсе не к слову «хорошо». Важно другое – все хорошо бывает только «на свете» (вот она, предсказанная еще погибшим Павлом Коганом «всесветность» «мальчиков иных веков»). Хорошо может быть только в открытом, необозримом жизненном пространстве, которое самой своей необозримостью только и способно растворить и преобразить в «хорошо» многие сиюминутные треволнения человека, искренне, со всем доступным ему энтузиазмом обратившегося лицом к этой необозримости и доверившегося ей.

Специфика отношений с другими, со знакомыми-незнакомыми лицами из оживленного потока, состояла для героя-шестидесятника в том, что лицо в толпе никогда не теряло живую связь с исполненной эмпатии людской средой. Знакомое лицо как бы делегировалось на представительство. Но окончательный его отрыв от потока жизни, уход в полностью автономное индивидуальное плавание не предполагались. Без жаркого дыхания общего плавильного котла времени экранная жизнь могла бы мгновенно утратить свою импровизационную непосредственность и превратиться в очередную более или менее удачную постановку жизни.

О том, как отстраивалась геометрия интересов частного и общего в кинематографическом пространстве 1960-х, отчетливо свидетельствует все тот же эталонный для своей эпохи фильм Шпаликова и Хуциева «Застава Ильича». В частности, несколько эпизодов, в которых друг главного героя Сергея Николай (Николай Губенко) общался в трамвае с девушкой-кондуктором (Людмила Селянская). Она весело заигрывала с Николаем (еще один «друг мой, Колька»), и во время последней их встречи они вместе приходили к выводу, что названия остановок («Гастроном», «Школа», «Проектировочная», «Клуб имени Мухина»), которые девушка первое время путала, надо было просто выучить наизусть: «Как стихи», – подсказывал Николай.

После этого разговора герои начинали смущенно читать – навстречу друг другу – самодельные стенгазетные строчки, как бы подтверждая этой поэтической перекличкой тот поколенческий вотум доверия, который быстро снимал все возможные преграды на пути частного к общему, к жизни в целом.

Все ждала и верила,

Сердцу вопреки:

Мы с тобой два берега

У одной реки!

Чуть слышно напевала кондуктор популярную тогда песню Андрея Эшпая на стихи Григория Поженяна из фильма «Жажда» (1959), снятого Евгением Ташковым.

Девушке явно хотелось привести в соответствие с установившимся контактом и саму форму общения с Николаем: «А что вы меня все по фамилии-то называете… Имя ведь у меня есть». – «А как тебя зовут?» – «Катя».

Этот диалог Николая и Кати, очень характерный для эпохи восстановления человеческого достоинства и свободного неанкетного общения людей, был своеобразным пропуском в эпоху. Но, прощаясь с Катей, Николай, словно поддерживая напоследок тот уровень анонимности в общении, который как воздух был необходим безымянной оттепельной доверительности, все-таки не называл Катю Ермакову Катей и находил другой, более подходящий и универсальный способ ее выделения в общем потоке жизни, не нарушая его цельности: «Хорошая вы девушка».

«ЗАСТАВА ИЛЬИЧА»

Режиссер Марлен Хуциев

1964

Диалог Николая с кондуктором Катей – поколенческий вотум доверия

Что же касается отношений главной пары в «Заставе Ильича» – Сергея и Ани, – то эти отношения становились все более драматичными и неустойчивыми, по мере того как герои удалялись от бескорыстной и безоглядной спонтанности первых уличных встреч и погружались в пространство сугубо индивидуального комнатного общения. Скажем, в сцене на дне рождения Ани они с Сергеем вынуждены были сближаться почти театрально, затевая пантомиму с переглядками сквозь книжную полку, уставленную бессмысленными безделушками: «О чем ты сейчас думал?.. Я никогда не знаю, о чем ты думаешь, когда ты вот так молчишь». Ане становилось грустно оттого, что в замкнутом пространстве живой контакт слишком быстро себя исчерпывал.

В «Заставе Ильича» можно обнаружить своего рода испытание «топологии страсти» на прочность. Была ли она вообще – более или менее твердая почва под ногами – в той шальной жизни, где, как говорит Сергею Аня, ходят «в гости через одного… сначала к моим знакомым, потом к твоим, потом опять к моим, и так всю ночь»? У Ани даже возникала шутливая идея знакомства по газетному объявлению: «Ищу хорошего человека».

После романтической прогулки с Аней по Москве Сергей встречался со своими друзьями и пытался им втолковать, что обстоятельства жизни все-таки «выше нас», а значит, выше и того захватывающего драйва жизни, который рано или поздно в эти обстоятельства драматически упирается.

В длинном и трудном разговоре с Колькой и Славкой на улице, в кафе, а потом на скамейке в метро Сергей почти цинично выражал вдруг овладевшее им сомнение. Он словно пытался опробовать на друзьях стопроцентно эгоцентричный вариант отношений с другими людьми по принципу «свой-чужой»: «Сволочей всегда хватало… Если ты себя уважаешь, не стоит опускаться до разговора с такими людьми. С этим ничего не поделаешь. Надо решить для себя этот вопрос и не мучиться… Решить степень взаимоотношений и определить для себя предел».

«ЗАСТАВА ИЛЬИЧА»

Режиссер Марлен Хуциев

1964

Но уже в следующей сцене Сергей словно одумывался и говорил о своих жизненных приоритетах совсем в другом ключе.

На вечере в Политехническом музее, где выступали Евтушенко, Вознесенский, Окуджава, Белла Ахмадулина читала свое стихотворение «Дуэль» (1962):

А Пушкин пил вино, смеялся,

Ругался и озорничал[71].

Стихи писал, не знал печали,

Дела его прекрасно шли,

И поводила всё плечами,

И улыбалась Натали.

Энергия этого поэтического порыва делала каким-то неуместным само слово «предел», которое вырвалось у Сергея в разговоре с друзьями… Высокомерная этика самосохранения, реализующая себя в выражениях типа: «если себя не уважаешь», «не стоит опускаться до разговора», «ничего не поделаешь», – мгновенно теряла для Сергея смысл в живом ритме времени.

Аня, пытаясь как-то утешить Сергея после размолвки с друзьями, говорила: «Товарищей следует иногда менять… Просто в один прекрасный день оборачиваешься и замечаешь, что вокруг тебя совсем другие люди, а хуже они или лучше – после разберешься». Сергей, провоцируя не столько Аню, сколько самого себя, сболтнувшего друзьям в метро нелепость, отвечал: «В один прекрасный день я оборачиваюсь, а рядом со мной сидишь не ты, а другая. Лучше она или хуже – после разберемся. Или ты оборачиваешься, а вместо меня сидит… ну, вон, например, приятель…»

«ЗАСТАВА ИЛЬИЧА»

Режиссер Марлен Хуциев

1964

И в разговоре с друзьями, и в диалоге с Аней было видно, что Сергей с трудом сдерживает душевное волнение, которое неизбежно нарастало по мере того, как попытки обрести себя исключительно в сиюминутной обращенности к другим не приносили ожидаемого результата. Прямая связка я с общим жизненным воодушевлением не гарантировала психологическую стабильность и обретение внутренней самостоятельности. Скорее, такая связка делала я каким-то неустойчивым и, можно сказать, «метеозависимым» от «нормального летнего дождя» – от того, прошел он или нет.

Но в том-то, очевидно, и состояла драматическая специфика оттепельного бытия, что радоваться жизни надо было «несмотря ни на что», как в финале фильма «Довлатов» Германа-младшего. И как бы иной раз ни хотелось уйти на самоизоляцию, отгородившись от мира, как хуциевский Сергей Журавлев «личной честностью» или – того хуже – как лирический герой Бродского, «шкафом», это желание шло вразрез с генеральной линией эпохи. Главным, «несмотря ни на что», должен был оставаться вектор открытости, доверия и расположенности к миру как к сообществу очень разных, но этим и интересных друг другу людей[72].

Каждый для героя-шестидесятника, каким бы случайным человек ни был, – это «знакомое лицо» и, по сути, почти такое же конкретное, как случайная девушка Аня, которая со временем стала для Сергея такой неслучайной. Но ведь только потому и стала, что с первого взгляда Сергей понял, что она не была случайной, уводящей его в сторону от главной дороги жизни, в малодушное «потом разберемся».

«Потом» – это несостоявшийся контакт с другим как с самим собой. «Потом» – это значит никогда[73]. Дальше только потеря себя, если другие – это всего лишь другие («вон, например, приятель»), не образующие живую отзывчивую среду обитания, которая может сделать кого-то другого и тебя самого в этом пространстве кем-то, «знакомым лицом», самим собой.

В «топологии страсти», конечно, был свой очень существенный внутренний резон. Но только от идеологии он был весьма далек. Скорее, это была практическая этика времени.

Случайное как истинное

Чтобы питающая «топологию страсти» стихия непредвиденного, неожиданного, случайного стала более надежным жизненным основанием; чтобы вдруг встретившиеся на пути героя другие могли утвердиться для него в своей фундаментальной необходимости, сама случайность должна была стать в жизни первоосновой существования, критерием подлинности и даже истинности в отношениях я с миром.

В фильме «Застава Ильича» абсолютная случайность встречи Сергея и Ани сразу делала эту встречу особенной. Когда герои увиделись впервые в автобусе, Сергей долго выцеливал Аню пристальным взглядом в транспортной толчее. А потом, через месяцы, через зиму, Сергей вновь, и тоже неожиданно, встречал Аню в радостной сумятице первомайской демонстрации. В приоритете было непредвиденное сближение над всеми прочими способами соприкосновения-знакомства.

Малозаметная и редко обращающая на себя внимание, как бы даже теряющаяся в общей стихии жизни героя история его короткой любовной связи с Наташей (Лидия Расстригина) – девушкой с танцплощадки, подругой подруги друга Николая – выглядела в фильме заведомо несостоятельной по сравнению с главной лирической линией, вдохновлявшей Сергея своей словно из воздуха возникшей романтикой.

Торжествующая случайность – встреча с Аней – делала почти неразличимой, ничтожной сплошную неловкость рядовой предсказуемой физической близости, от которой лишь где-то на задворках сюжета оставался робкий вопрос Наташи: «Ты меня, наверное, не уважаешь?» – и дежурная, «отписочная» реплика Сергея: «Ну зачем ты так…»

Путеводный свет случайности легко, как досадную банальность, перекрывал в «Заставе Ильича» реальную драму женского одиночества, с которой Сергей невольно соприкоснулся – и от бремени которой мгновенно высвобождался, как только выбегал утром из Наташиного подъезда на бодрящий морозный воздух.

Как промчавшийся за окном автобуса городской пейзаж, исчезал из фильма, из жизни Сергея и оставленный им в автобусе испуганный, пока еще только по складам читающий вывески соседский мальчик по прозвищу Кузьмич (Саша Блинов). Сначала герой легкомысленно увлекал Кузьмича в баню «попариться», а потом, даже не вспомнив о нем, бросал в автобусе и с головой отдавался драйву преследования словно с небес спустившейся к нему в автобусную толчею очаровательной девушки Ани: «А, между прочим, она сейчас уйдет. И – все!»[74] – говорит Сергей сам себе.

«ЗАСТАВА ИЛЬИЧА»

Режиссер Марлен Хуциев

1964

Задавая драматические константы повествования, Шпаликов не только в сценарии «Заставы Ильича», этого главного разговора о поколении, но и в сценарии к фильму «Я шагаю по Москве», который стал облегченной жанровой вариацией на тему главного разговора, кажется, с особым куражом выписывал те непременные для него сюжетные линии, которые были лишены флера непосредственности и неизбежно загоняли героев в тупик изматывающих жизненных стереотипов, изображенных драматически, а иногда и откровенно комически.

Бесконечным занудством выглядело в «Заставе Ильича» выяснение отношений между крановщиком Славкой и его замученной бытом женой Люсей (Татьяна Богданова). «Я не для себя, для семьи работаю», – огрызался Славка. «Что ж нам, каждый день теперь “спасибо” говорить?» – парировала жена. Мало, по сути, отличались от разборок в семье крановщика и анекдотичные речитативы зануды-призывника Сашки Шаталова (Евгений Стеблов) из фильма «Я шагаю по Москве»: «Светик, а почему у тебя такой голос нерадостный? Ты меня любишь? Что да? Да – да? Или да – нет?»

Сашка запомнился зрителям не меньше, чем сыгранный Михалковым главный герой Колька, но, по Шпаликову, отношения, омраченные какой-либо заданностью, всегда лишь оттеняли безупречную подлинность даже такого мимолетного контакта, как у того же михалковского Кольки в финале картины со строгой дежурной по станции метро (Алевтина Румянцева): «Молодой человек, ты чего кричишь?» – «Я пою…» – «Спой еще».

«Я ШАГАЮ ПО МОСКВЕ»

Режиссер Георгий Данелия

1963

Заведенный порядок и живая жизнь идут навстречу друг другу

Явно отдельные друг от друга заведенный порядок и живая жизнь в сценариях Шпаликова в общем-то могли и пересечься, и даже пойти навстречу друг другу – как действующая по правилам дежурная в метро и легко шагающий по Москве Колька. Но такое сближение, собственно, и подтверждало непрочность регламента – его безропотную готовность сдаться на милость непредсказуемости. Оно удостоверяло подвижность границ в той жизни, которую открывали для себя шестидесятники.

Эту жизнь очень трудно было опознать с помощью устойчивых понятийных схем. Сегодня, если обратиться к фильму Иосифа Хейфица по сценарию Юрия Германа «День счастья» (1963), особенно ясно видно, что оттепельная реальность противилась обузданию какой-либо систематизацией.

По многим приметам картина «День счастья», хотя она и не входит в золотой фонд кинематографа 1960-х, тоже свидетельствовала о «топологии страсти». Ее завязка была прилежно смоделирована по общепринятому образцу мимолетных транспортных знакомств. У Шпаликова они были важнейшим условием настоящей жизни, – от сценария «Заставы Ильича» до его собственной режиссерской работы «Долгая счастливая жизнь», где вся история отношений главных героев – Лены (Инна Гулая) и Виктора (Кирилл Лавров) – начиналась со случайной встречи в автобусе: «Ты кто такой? Откуда ты взялся?» – спрашивала Лена Виктора.

«ДЕНЬ СЧАСТЬЯ»

Режиссер Иосиф Хейфиц

1963

В «Дне счастья» были, конечно, и кое-какие отклонения от базовой модели, заметные уже в тот момент, когда герои встречались впервые. Но эти отклонения еще не влияли на очевидную спонтанность действия. Неважно, что поначалу не героиня Александра (Тамара Сёмина), а герой Александр (Алексей Баталов) читал в троллейбусе книжку. Зато непременным оставалось участие героини в ритуале обилечивания пассажиров, удаленных в транспортной давке от кондуктора: Александра радушно передавала мелочь за билет от одного пассажира другому.

Но были в режиссерской трактовке этой сцены и существенные отличия от той хроникальной стилистики, которая доминировала, скажем, в «Заставе Ильича» у Хуциева. У Хейфица Александр впервые замечал Александру как бы через треугольную рамку чьей-то согнутой в локте руки. А затем изящная шея и прилежно заколотые на затылке «ракушкой» блестевшие на свету волосы Александры то попадали в его поле зрения, то исчезали. Пассажиры перекрывали обзор всякой своей всячиной: книгами, тетрадями, авоськами то с яйцами, то с арбузом.

Живая непосредственность момента была у Хейфица слушком уж зарежиссированной и теряла свою живость в череде хорошо организованных постановочных решений. Спонтанность была какой-то не спонтанной, а преднамеренной, хорошо, но предсказуемо разыгранной по стандартам эпохи. Еще более предопределенным действие становилось в следующем эпизоде, когда во время совместной прогулки героев по Ленинграду выяснялось, что они безусловно предназначены друг для друга, поскольку у них не только имена, но и отчества одинаковые: Александр Николаевич и Александра Николаевна.

«ДЕНЬ СЧАСТЬЯ»

Режиссер Иосиф Хейфиц

1963

В отличие от прирожденных шестидесятников, принадлежавшие поколению отцов режиссер Иосиф Хейфиц и писатель Юрий Герман не столько выражали новое для них время, сколько пытались его догнать, на самом деле не умея полностью ему соответствовать.

Неполнота их художественного соответствия времени как раз в том и состояла, что к непосредственности и незаданности авторы подошли с привычными для них мерками устойчивости и определенности. И не то чтобы они пытались злонамеренно обуздать распорядком спонтанное существование – скорее всего, они просто не смогли удержаться от наведения «большевистского» порядка там, где торжествовали случайность и непредсказуемость.

Федор (Валентин Зубков) – муж Александры – был увлеченным своей работой геологом, окруженным шумной компанией коллег-единомышленников. Поначалу выбор героини между законным супругом и случайно повстречавшимся ей героическим врачом скорой помощи Александром даже не выглядел очевидным. Но, не желая расставаться с женой, Федор давал слабину, не ехал в экспедицию, оставался дома и предлагал зафиксировать то, что зафиксировать невозможно. «Давай устроим день счастья. <…> Бывает же, например, день птицы. Почему не может быть день личного счастья? Чем я хуже журавля?» – говорил Федор Александре, явно сомневавшейся в правильности его решения.

В этой коллизии именно попытка супруга обуздать счастье Днем счастья, а живую жизнь – формальным регламентом лишала его возможности «лететь журавлем» и быть настоящим героем. Не случайно в результате его каприза погибли люди – оставшиеся без руководителя молодые геологи Миша и Гриша.

Федор оказывался в «Дне счастья» слабым звеном, в отличие от Александра и особенно от Александры, которая под конец фильма становилась главным инициатором активного жизненного поиска. Она уезжала учительствовать в глубинку и предлагала Александру не встречаться до тех пор, «пока я не стану, какой я была, какая я есть, какой я должна быть».

Но в логике устойчивых понятий всякий сбой программы и отклонение от единственно возможного верного курса – не более чем повод лишний раз доказать верность этого курса и наставить на путь истинный того, кто с него сбился. Геолог Федор, кажется, только затем и ошибся, чтобы авторы помогли ему исправиться. С помощью проверенных методов принудительной драматургии (не можешь – научим, не хочешь – заставим) Федор в конце концов возвращался к исполнению своего профессионального, а главное, исторического долга: вновь шел «по зову сердца» в «тревожную даль»[75].

Чреватое нравственной деградацией отступничество Федора: его левые подработки в радиомастерской, выпивка, оскорбления в адрес жены – все это неизбежно вело героя к раскаянию и к тому, что он опять надевал рюкзак, брал в руки охотничье ружье, запирал квартиру и, тяжело вздохнув о прошлом, отправлялся с надеждой навстречу новым испытаниям непредсказуемой геологоразведки.

Но в итоге даже в ошибке Федора, в его неожиданно возникшем желании остановить прекрасное мгновение и объявить День счастья было, наверное, больше непосредственности и страстного порыва, чем в планомерном авторском исправлении этой ошибки и, главное, – в полученном результате «исправительных работ». Это была парадоксальная попытка канонизировать непредсказуемое и превратить спонтанность в образец для подражания.

Прямое соприкосновение с современностью и чужой по духу эпохой тяжело далось Хейфицу не только в «Дне счастья», но и в его уже почти забытой сегодня картине «Горизонт» (1961), посвященной целинникам. В этих работах было гораздо больше исторического рецидива абсолютно другого поколенческого сознания, чем понимания новых реалий, новых горизонтов.

Намного легче Хейфицу было добиться совпадения с историческим моментом при помощи, казалось бы, весьма удаленного от эпохи оттепели чеховского материала и подсказанных Чеховым образных универсалий.

В своей прославленной экранизации «Дама с собачкой» (1960), рассказывая о глубоком чувстве, родившемся из мимолетной ялтинской встречи Гурова (Алексей Баталов) с Анной Сергеевной (Ия Саввина), и о высокой нравственности этого случайного знакомства по сравнению с фальшивой моралью обыденного и непреложного распорядка («Давеча вы были правы: осетрина-то с душком»), Хейфиц был в художественном отношении существенно ближе к пониманию настроя 1960-х, чем в своих попытках напрямую проникнуться современностью и торжеством случайного.

Динамично снятые оператором Генрихом Маранджяном городские сцены, наполненные живой жизнью, оказались в «Дне счастья» лишь фоном действия, содержательно отлученным от общей ортодоксальности авторского взгляда. И если в начале стихию городских улиц с их непременным «нормальным дождем («Сейчас пойдет дождик», – говорил Александр) еще можно было принять за камертон сюжета, то под конец людское брожение окончательно уступило первенство назиданиям мелодрамы. Встречи Александра с другими, высекающие живительную искру оттепельной случайности, оказывались у Хейфица в плену всепобеждающей заданности повествования.

Шестидесятники шли в отрыв от всего, что сдерживало их необузданную стартовую энергию. И очень трудно, даже невозможно было принять динамику радостной безоглядности, не расставшись полностью с багажом идеологической устойчивости и определенности. «Звездный билет» не терпел никакой обузы. «Топология страсти» противилась систематике. Но, даже достигнув на пике оттепели потенциального своего максимума, торжество непредсказуемого и случайного оказалось легкой добычей для более организованной и регламентированной формы сознания, которая никогда не оставляла в покое и изрядно поджимала разгулявшееся, расшагавшееся поколение. Фундаментальная советская идеология медленно, но верно теснила воздушное, полетное ощущение реальности («Над лодкой белый парус распущу» Шпаликова).

Жизненный порыв, или élan vital, как именовал его в своей «философии жизни» Анри Бергсон, во многом был для шестидесятников роковым порывом – élan fatal. В отличие от силы, движущей у французского интуитивиста мир, этот роковой порыв не был на самом деле космически могуч. В беспримесной своей чистоте чрезвычайно уязвимый и даже ломкий, он в критические минуты нередко оказывался и абсолютно беззащитным, неподготовленным внутри себя к внешнему давлению. После ввода войск в Чехословакию в роковом 1968-м, загубившего Пражскую весну, советская идеология довольно быстро расправилась и с отечественной оттепелью.

Но шестидесятничество, даже в лучшие свои годы имевшее достаточно богатый опыт соприкосновения с советским официозом, удавить на корню все же не удалось. Оно не исчезло – скорее, отступило и окопалось. И больше всего шансов на выживание было у тех, кто еще до окончания оттепельного торжества сумел (успел) обрести устойчивую профессиональную репутацию, кто стал искать и нашел способ самосохранения, консервации своей беспартийной витальности, своих упований на счастливый случай и заветную встречу с другими.

В сторону Кончаловского

Есть что-то неожиданное в том определении, которое в связи с выходом на экраны «Греха» дал Андрей Кончаловский ни много ни мало основам бытия: «Фильм о человеческом бытии. Его равновесие держится на трех опорах: мраморная глыба, каррарские каменотесы и сам Микеланджело»[76].

Про Микеланджело и каменную глыбу – понятно. Они органично соединяются в судьбоносную для Кончаловского-художника, Кончаловского-мастера жизненную антиномию, драматическую загадку, которую истинный творец пытается разгадать на протяжении всей жизни. Но что делают в высказывании Кончаловского о бытии как бы втиснувшиеся между глыбой и Микеланджело каррарские каменотесы?

Они, хотя и представляют важное звено в общей конструкции фильма, все же не становятся тем образным элементом, который выведен на смысловую, бытийную авансцену. Не меняет общий драматургический расклад ни причастность каменотесов к сюжету с глыбой-монстром, ни то, что бригадир каменотесов косвенно включен в трагическую историю любви его дочери Марии и ученика Микеланджело Пьетро.

Даже делая скидку на изначально заданную Кончаловским свободу от строгой композиционной иерархии, на избранный им жанр «фантасмагорических видений», каменотесов главным мотором действия не назовешь. Припорошенные бело-розовой мраморной пылью, они теснятся лишь в преддверии той алтарной части фильма, где случаются истинные авторские откровения.

Очевидно, что внимание, которое уделено Кончаловским в его формуле бытия каменотесам, с сюжетными раскладами картины никак не связано. Скорее, этот интерес обусловлен общим авторским представлением о мироустройстве, которое сюжет далеко не всегда отображает непосредственно. Заветное нередко заявляет о себе негромко, как бы исподволь мотивируя повествование. Вот так, похоже, и каменотесы проявляют в «Грехе» свою краеугольность: прямое вторжение на авансцену событий им не требуется.

И для Кончаловского, и для его героя появление каменотесов на экране – словно отдушина и выход из гнилостной, агрессивной городской среды эпохи Возрождения. С ними можно и поработать, и повеселиться, и погоревать, но главное – вспомнить о том, что другие – не только источник опасности, тревоги, душевного упадка, но и в идеале перспектива жизни, надежда на ее продолжение в кругу друзей.

Но этот, так или иначе, шестидесятнический мотив, сохранившийся в «Грехе» как оттепельный раритет, сообщает из глубины времен не только о былой порывистой витальности. В коллективном портрете каменотесов можно заменить и призвук сугубо социальной (социалистической) оркестровки. Каменотесы Кончаловского – они ведь не просто другие: они еще и рабочий класс, народ-труженик, производители материальных ценностей – и в этом смысле действительно основа основ утопической коллективистской формулы бытия.

В своей расположенности к приятию этого утопизма, в своей готовности впустить его в «топологию страсти» как стабилизирующий и даже структурирующий страсть элемент шестидесятники различались между собой очень существенно. И не только на той длительной исторической дистанции, которую поколению оттепели пришлось пройти под неусыпным контролем советской идеологии, но и на старте, где между случайным и истинным еще можно было безбоязненно и безболезненно поставить знак равенства.

Особенно нуждались в фундаментальной поддержке своих оттепельных порывов и устремлений философы-шестидесятники, которые, как им казалось, обретали надежную опору именно в коммунистической утопии, в уповании на «идеал марксистского гуманизма» и в надежде на «гармоническое сочетание личного и общественного»[77]. Земная гармония я и мы представлялась завтрашним днем даже такому очень самостоятельно мыслившему философу эпохи оттепели, как покончившему с собой в эпоху застоя марксисту-романтику Эвальду Ильенкову (1924–1979). Для него опознание себя в других и превращение «каждого человека в личность, в активного деятеля, интересного и важного для других, для всех»[78] находило естественное обоснование в марксизме и было практической реализацией социальной утопии. Что же касается Кончаловского, то на старте он развивался скорее на противоходе по отношению к советскому доктринерству, нежели в уповании на его обновление и подключение к оттепельной энергетике.

Когда в 1965 году режиссер дебютировал в полном метре картиной «Первый учитель» о становлении советской власти в Средней Азии, когда общий радостный, порывистый демократизм шестидесятников еще можно было принять за идеологическую преемственность по отношению к поколению отцов-победителей, Кончаловский решительно обрушил перспективу грядущего социального благоденствия.

«ПЕРВЫЙ УЧИТЕЛЬ»

Режиссер Андрей Кончаловский

1965

В отличие от айтматовского литературного первоисточника, герой у Кончаловского – исступленный коммунист, учитель-босяк Дюйшен (Болот Бейшеналиев) – был подвязан вовсе не к комплиментарной, но к весьма травматичной для советских догм символике: «В его (Чингиза Айтматова. – Л. К.) повести, – говорил Кончаловский в интервью на ОРТ в 1997 году, – учитель сажал тополя, а в этом фильме было всего одно-единственное дерево, и то учитель его срубил»[79]. Потом, уже в 1970-е, образ дерева, связанный с символикой жизни, существенно изменил в кинематографе Кончаловского свое назначение и приблизился как раз к тому патетическому стандарту, который был задан Айтматовым, а если обращаться к истокам, то еще Маяковским в стихотворении «Рассказ Хренова о Кузнецкстрое и о людях Кузнецка» (1929): «Я знаю – // город // будет, // я знаю – // саду // цвесть…»[80]

В «Романсе о влюбленных» (1974) герой Кончаловского, в мирной жизни работяга-водитель городского транспорта (любимое шестидесятниками место встречи я и мы), а призванный в армию – бесстрашный десантник, в трудную минуту тоже произносил как заклинание: «Мы посадим деревья… И лет через десять будет сад». Темпы роста у Сергея Никитина (Евгений Киндинов), конечно, сильно уступали тем, что были заданы героями первой пятилетки, которую выполнили за четыре года (1928–1932). Маяковский так и предсказывал: «Через четыре года здесь будет город-сад!»[81] Что поделаешь, время изменилось, и Кончаловский попытался шагать в ногу с поколением победителей, как умел, как получалось. Вот только как получалось? Не была ли вся грандиозная затея с воплощением на экране поэтического сценария Евгения Григорьева отчаянной попыткой шестидесятника Кончаловского вернуть себе былую уверенность в жизни – во что бы то ни стало?

«РОМАНС О ВЛЮБЛЕННЫХ»

Режиссер Андрей Кончаловский

1974

После цензурного запрета на фильм «История Аси Клячиной, которая любила, да не вышла замуж» (1967) – он пролежал на полке двадцать лет – Кончаловский пережил болезненный период апатии и нерешительности, связанный с медитативным погружением в русскую классику – «Дворянское гнездо» (1969), «Дядя Ваня» (1970). Кажется, точнее всего об этом периоде говорит в финале «Дворянского гнезда» на фоне раздольных цветистых лугов и пашен Лаврецкий (Леонид Кулагин). Непонимание героем, а вместе с ним и сочувствующим ему автором окружающего мира, обожженность жизнью, растерянность перед ее противоречиями сфокусировались в задумчивом вопрошании Лаврецкого о России, о родине: «Сумею ли я приобщиться к ней? В ту пору этого я еще не знал».

Нечто похожее на знание Кончаловский как раз и попытался обрести в фильме «Романс о влюбленных». Именно стремление приобщиться к жизни такой, какая она есть, со всеми ее, как писал Евтушенко в 1959 году, «разными случаями», обнаружилось и в «Романсе о влюбленных», и в «Сибириаде» (1979). Эти работы последовали в биографии Кончаловского за меланхолическими экранизациями классики и словно были призваны самим своим постановочным масштабом доказать (хотя бы самому себе), что «волшебная сила искусства»[82] все-таки может возродить жизнь, которая в эпоху «развитого социализма» (он же застой) утратила для шестидесятников былые накал, открытость и привлекательность.

Собственно, о том, что жизнь однажды может потерять пылкость, и шла речь в «Романсе о влюбленных». Пламенную страсть соседей по дому Сергея (Евгений Киндинов) и Тани (Елена Коренева) друг к другу, к жизни обрывала непредвиденная случайность. Спасая во время стихийного бедствия людей на острове Вороний, отважный десантник Сергей Никитин бесследно исчезал, а Таня, отчаявшись ждать без вести пропавшего возлюбленного, выходила замуж за школьного друга, ставшего известным хоккеистом, Игоря Вдовина (Александр Збруев). Сергею, чудом вернувшемуся из небытия, приходилось устраивать свою жизнь заново и с чистого листа постигать радость жизни уже в будничном, а не в праздничном ее измерении.

Эту главную драматическую коллизию «Романса» было легко сопоставить с опытом шестидесятников. Одержимые, как и Сергей Никитин, праздником жизни, они разом окунулись в суровые будни застоя, что заметно изменило их настрой: поубавило охоту безоглядно доверять жизни и открываться ей без остатка.

Пожалуй, первыми – уже в 1966 году – шаг назад сделали те, кто был в оттепель на передовой: Шпаликов в «Долгой счастливой жизни» и Хуциев в «Июльском дожде». Именно с дождя, «нормального летнего дождя», начиналась картина Хуциева, но реакция на этот дождь героини фильма Лены (Евгения Уралова) была уже совсем не праздничной и не соответствующей восклицанию раннего Шпаликова: «Бывает всё на свете хорошо!» Спрятавшись, чтобы не промокнуть, под козырек, она с досадой говорила: «Черт, как некстати». В общем-то, некстати оказывался и случайно встреченный Леной под дождем Женя (Илья Былинкин), который одалживал ей куртку и которому она дала свой номер телефона, чтобы куртку вернуть. И хотя Женя звонил Лене исправно (раз пять за фильм), из их случайного знакомства уже ничего не могло получиться. Потребность в искренности и спонтанном проявлении чувств еще не пропала, но выбиться в пространство основного действия ей было уже не под силу. В своем последнем телефонном разговоре с Леной Женя, так и не вернувший свою куртку, лишь обещал: «Когда-нибудь я вам все объясню», – но в это «когда-нибудь», в «потом» явно не верили ни он сам, ни авторы.

Болезненный разлад героев-шестидесятников с миром («мiромъ») лишь нарастал. В картине Ларисы Шепитько «Ты и я» (1971) герой Юрия Визбора Саша на дежурный вопрос «Как дела?» отвечал с исчерпывающей для исторического момента полнотой: «Через раз». Еще более безысходной поколенческая ситуация стала к началу 1980-х. Оказавшись в одной машине с женой и любовницей, Макаров из «Полетов во сне и наяву» сокрушался, что не знает, «к кому… прислониться». «К телеграфному столбу», – отвечала ему любовница Алиса (Елена Костина). Сказано было зло, но в самую точку для героя, который хоть и в хмельной ностальгии, но все еще пел про «синий троллейбус» и из последних сил пытался жить не как надо, а как хочется.

«ПОЛЕТЫ ВО СНЕ И НАЯВУ»

Режиссер Роман Балаян

1983

* * *

«Уходят в будни наши торжества», – писал Шпаликов в одном из своих стихотворений[83]. От осознания и переживания этой деморализующей исторической неизбежности Кончаловский как раз попытался уклониться. В рамках художественного эксперимента он допустил, что будни могут быть вовсе не хуже, а даже лучше праздников, поскольку позволяют более трезво и осмысленно смотреть на жизнь.

Праздник в первой серии «Романса» и будни во второй были представлены на экране как две диаметрально противоположные реальности (как цветное и черно-белое кино), а переход героя из одной реальности в другую приравнивался к его символической смерти. Но тем большим торжеством в финале становились вновь обретенная фильмом цветность и вдохновляющая картина жизни, которая виделась ему, а вместе с ним и автору за окном блочной многоэтажки[84]. Это был не ожидаемый в данном случае обычный вид большого многонаселенного города, но эпический ракурс необъятной земли-отечества, запечатленный с самолета – с высоты самого высокого птичьего полета, – во всей возможной полноте и цельности.

Именно трудную героику будней утверждала ближе к концу картины и «земная любовь» Никитина, повариха Люда (Ирина Купченко). «Жить – это большее мужество, чем умереть», – говорила она младшему брату Сергея (Владимир Конкин), еще пребывавшему в плену сугубо праздничного, торжественного мироощущения и косо поглядывавшему (почти как табаковский Олег Савин) на прозу бытового обустройства, в которое погрузился старший брат.

Будни у Кончаловского не поглощали торжество жизни, как у Шпаликова, но лишь приумножали его. Торжество жизни являлось в «Романсе» как бы независимым от случившегося исторического перелома, от теснящей жизнь будничной мертвечины.

Вопрос в фильме Кончаловского был только в том, чтобы скрыть в торжестве жизни все большие и маленькие ее противоречия, связав их по преимуществу с личной драматической эволюцией героя, а жизни в целом оставив право на невозмутимую эпическую торжественность и праздничность, неподвластную исторической конъюнктуре.

Наверное, такой способ восприятия или даже приятия действительности мог бы стать вполне органичным и даже закономерным для Кончаловского, если бы он, поначалу закрывавшийся классикой от драмы истории, сделал затем следующий шаг в сторону еще более обобщающего реальность взгляда (скажем, в духе гегелевского «все действительное разумно»). Но «Романс о влюбленных» вовсе не был отрешенной от злободневной повестки историей любви. Действие фильма было откровенно вписано в эпоху «развитого социализма», к которой автор «Романса» и попытался приобщиться как к неотвратимой жизненной данности, по крайней мере приблизиться к ней со всем возможным для разочарованного шестидесятника воодушевлением и желанием все-таки прислониться к чему-то более значительному, чем «телеграфный столб».

Кончаловский сделал в «Романсе о влюбленных» достаточно для того, чтобы реальность, пыжившаяся своим выстраданным в послевоенные годы относительным благополучием, была представлена на экране как социальное достижение, которым можно гордиться: тут и отечественный как бы модный спортивный мотоцикл, на котором ездит герой, и его как бы отечественные джинсы, и лучшая в мире советская боевая техника, и квартира со всеми удобствами в спальном районе, которую Сергей обживает вместе с поварихой Людой, испытывая что-то вроде потребительского искушения в тот момент, когда будни и быт временно почти заслонили ему торжество жизни.

Поворачиваясь в «Романсе» лицом к показавшему свой идеологический оскал времени, Кончаловский с некоторой долей осторожности, но все-таки допустил на экран даже советскую наглядную агитацию.

В тот кульминационный момент, когда герой, отправляясь в армию, испытывал особый прилив патриотических чувств («Что надо выполнить, то выполню. Лица не отверну»), в глубине кадра на стене дома был виден плакат, на котором доминировали чеканный ленинский профиль[85] и фигура качка-пролетария у штурвала истории в рукавицах и комбинезоне, с серпом и молотом на груди. И не то чтобы Сергей напрямую к плакату обращал слова песни: «Дай руку, брат, на все года», написанную Градским на стихи Окуджавы. Скорее, рабочий с плаката, глядя из своего отдаления на Сергея, незримо втягивал его в свою идеологическую орбиту («Я там, где ребята толковые, // Я там, где плакаты “Вперёд”»)[86].

В 1970-е тезис о новой исторической общности всех советских людей «Мой адрес – Советский Союз» выглядел довольно фальшиво. Однако Кончаловский попытался доказать, что торжество жизни пусть сложно и драматично, но все еще продолжается. Для этого доказательства ему и понадобилась в экстремальном объеме «волшебная сила искусства» – тот «возвышающий обман», законы которого позднее он в своей книге «сам над собою признал»[87].

Надо отдать должное профессионализму Кончаловского. Ко времени создания «Романса» он уже изрядно в кинематографе поднаторел. Годы ученичества, когда на съемках «Первого учителя» дебютант, по его собственным словам, «…боялся жутко. Хотя виду не показывал», ушли в прошлое[88]. Интуиция режиссера безошибочно указала на поэзию как главный катализатор художественного волшебства.

В «Зеркале» Тарковского, вышедшем в прокат в том же, что и «Романс о влюбленных», 1974 году, «волшебство» поэзии было связано с драмой истории, и Тарковский пытался понять настоящее как отголосок этой драмы, в конце концов погубившей автора-героя. У Кончаловского поэзия, наоборот, предохраняла героя от погибели и вытягивала его из внутреннего штопора на поверхность жизни. Ценой спасения было перемирие со временем, договор с ним, заключенный автором «Романса» поверх всех правд, полуправд и даже откровенных неправд. Форсированная лиризмом и поэтической экзальтацией, жизнь выглядела у Кончаловского как бы принудительно одушевленной.

Написанный белым стихом сценарий «Романса о влюбленных» несгибаемого в своем поколенческом максимализме Евгения Григорьева, поначалу вызывавший у студийной редактуры недоумение, пришелся игравшему ва-банк Кончаловскому как нельзя кстати. Он буквально влюбился в этот сценарий и ухватился за него как за спасительную соломинку. И хотя в фильме живая, простодушная искренность сценария оказалась изрядно обремененной режиссерским чисто жанровым умозрением («романтический мюзикл»), сама идущая из 1960-х поэтическая идея жизни «несмотря ни на что», жизни всем идеологиям и даже смерти вопреки, в «Романсе» сработала.

Прежде всего умением ловко моделировать на экране жадную витальность 1960-х можно было объяснить тот повествовательный драйв и размашистый, поэтический шаг действия, уже явно не соответствовавшие эпохе самодовлеющих идеологических стандартов и клише, о которой, собственно, и рассказывал фильм. Эта эпоха была уже просто не в состоянии вызывать искренний жизненный энтузиазм.

Не случайно кастинг в «Романсе о влюбленных» слегка анахроничен и явно скорректирован в пользу первой послевоенной генерации («детей войны»), которая, собственно, и была названа поколением шестидесятников. Если говорить о главном мелодраматическом треугольнике фильма: Сергей – Таня – Игорь, то его доминантой по дате рождения была вовсе не Таня – Елена Коренева, которая в свои двадцать идеально совпадала с молодыми семидесятниками, и даже не Сергей – Евгений Киндинов, родившийся в 1945-м, а Игорь – Александр Збруев 1938 года рождения, которого с очень большой натяжкой называют в «Романсе» одноклассником Тани. И тем не менее прирожденный шестидесятник Збруев как раз и оправдывал датой своего появления на свет общую витальную доминанту ленты, а также одну из важнейших для оттепельного поколения тему послевоенного сиротства (безотцовства), которая возникала на экране с почти естественной непринужденностью.

Доподлинно в картине было лишь известно, что когда-то – видимо, уже после войны (по сюжету Сергею в середине 1970-х около двадцати) – умер его отец-ветеран. Но актриса Елизавета Солодова добросовестно играла мать героя, ни в чем не отступая от уже сложившегося к середине 1970-х традиционного образа солдатской вдовы-страстотерпицы, посвятившей себя детям. По умолчанию ненавязчиво намекало на последствия военного лихолетья и безотцовство Игоря, и безотцовство Тани, хотя и в том и в другом случае более подходящими были бы, конечно, не связанные с войной чисто бытовые мотивы.

«РОМАНС О ВЛЮБЛЕННЫХ»

В этом фильме торжество жизни никак не зависело от теснящей его эпохи застоя

В своей книге «Парабола замысла»[89] Кончаловский даже свидетельствует о том, что, работая над сценарием «Романса», впрямую спросил Григорьева: почему у всех главных героев нет отцов? На что Григорьев ответил: «…эта картина не только современна – она символична. В ней для меня – история нашей нации. А у большинства из нас отцов не было. Погибли…»

Фактически именно символика, а если конкретнее, то символика пламенеющих 1960-х задавала тон в «Романсе о влюбленных». И в тесной связке с темой послевоенного сиротства громогласно заявлял о себе в фильме жизнеутверждающий образ двора-микрокосма, «нашего двора»[90], ставшего колыбелью для осиротевшего в войну поколения и воспитавшего чувство локтя, сознательную общность в движении навстречу жизни, навстречу другим.

Можно сказать, символика дворовой общины, которая воспринимается в фильме как краеугольный камень всей поэтики, была воссоздана Кончаловским с особой тщательностью. Трудно переоценить декоративно-постановочные усилия, которые были потрачены на то, чтобы довести до просветленной шестидесятнической кондиции и превратить в дружелюбно-гостеприимный ковчег, дрейфующий куда-то в «прекрасное далёко», действительно уникальный московский дом в Трубниковском переулке, выбранный в качестве локации[91].

Но несмотря на все усилия и старания, дом Малиновского своим замкнутым катакомбно-крепостным, а вовсе не приветливо открытым миру пространством пробуждал совсем не оттепельные ассоциации. Гораздо больше он подошел бы, наверное, для изображения того кризиса дворовой солидарности, который превратил ее в полукриминальную, связывающую по рукам и ногам круговую поруку, точно показанную в фильме Марка Осепьяна «Три дня Виктора Чернышева». Кстати, эта картина была снята по раннему сценарию Евгения Григорьева, сценариста «Романса», в роковом для оттепели 1968 году, когда советские танки вошли в Прагу.

Дом Малиновского словно проговаривался в «Романсе о влюбленных» о неподвластной поэтическим эликсирам мрачной обреченности авторского подсознания. Как бы ни старался Кончаловский воссоздать на экране животворящую волну оттепельной искренности, ему так и не удалось выдать за чистую монету выражения типа «патриотический долг», «отчизна наша», «достойный сын», а также слова присяги «Служу Советскому Союзу!», к середине 1970-х возымевшие привкус фальшивой идеологической риторики. Реанимационные усилия невозможно было скрыть никаким поэтическим волшебством.

При всей несомненной силе тотальной режиссуры, Кончаловскому все же не удалось добиться, чтобы волшебство восторжествовало, и тяжелый выдох 1970-х превратился в радостный вдох 1960-х. Не получилось воссоздать и легкую, воздушную, порывистую атмосферу существования, которая в оттепельном кино была незадачливо символична и как бы сама собой прорастала символами. В «Романсе» все иначе. Фильм, по сути, превратился в специальный поэтический инкубатор по выращиванию из символов эмбрионов полнокровной жизни. Чисто атмосферные движения если и возникали в «Романсе», то как отсылка к оттепельному опыту – будь то классическая для кино 1960-х фотография умершего отца на стене у Сергея Никитина или масштабный эпизод проводов героя в армию – как на войну.

Драматический накал этой сцены был во многом обеспечен стремительной пробежкой Тани по городу с букетиком в руках. Боясь опоздать на проводы Сергея, она бежала, бежала… Почти как Вероника Татьяны Самойловой в калатозовском фильме «Летят журавли» (1957). У Кончаловского в его символической вариации на тему «Журавлей» не было только главной детали, придававшей сцене пронзительную подлинность, – не было ничего похожего на тот кулек с печеньем, который Вероника в отчаянии бросала вдогонку колоннам уходящих на фронт – на смерть – новобранцев.

По преимуществу символическую природу той сложной художественной постройки, которую осуществил в «Романсе о влюбленных» Кончаловский, особо подчеркивал образ Трубача (Иннокентий Смоктуновский), задававший действию узнаваемый шестидесятнический тон.

«РОМАНС О ВЛЮБЛЕННЫХ»

Режиссер Андрей Кончаловский

1974

Похожий на неугомонного барабанщика Окуджавы[92], Трубач в «Романсе» был гиперсимволом и истинным камертоном волшебства – поэтического преображения застоя в подобие оттепели. В отличие от другого трубача – лирического героя Евтушенко[93], вдохновенно трубившего наступление, – трубач Кончаловского был настроен миролюбиво. Он возвещал не новый бой, а всего лишь новый день: «Здравствуй, новый день… Войдите в этот день и окунитесь, и выпейте его, и будьте счастливы… Какая радость каждый новый день… Как новое начало».

Трубач в «Романсе о влюбленных» был плотью от плоти всех трубачей 1960-х в главном – он был глашатаем жизни и провозвестником решительного к ней приобщения. Поразительна живучесть образа Трубача! Опосредованное его присутствие можно обнаружить даже в очень далекой от простодушной витальности 1960-х картине Германа-старшего «Мой друг Иван Лапшин». Представляя в прологе невидимого зрителю рассказчика, камера двигалась по комнатам, где обитал герой, и среди прочих объектов невольно обращала внимание на неизвестно кому принадлежащий горн, обосновавшийся на подоконнике. Впрочем, возможно, его сиротливая бесхозность соответствовала более всего времени создания фильма.

Правда, в черно-белой части «Романса» Трубач, следуя за героем, тоже как бы давал слабину. Встретив Сергея и Любу в универмаге – этом чертоге социалистического изобилия, – он смущенно оправдывался перед бывшим домочадцем: «Хожу смотрю. Что-то купить надо. Все хорошо жить стали. Отставать неудобно». Но в финале на празднике у Никитиных, посвященном новорожденной дочери Сергея и Любы, Трубач снова направлял судьбу героя в истинно жизнеутверждающее русло. Хотя он делал это уже не по-шестидесятнически легкомысленно, а со всей подобающей историческому моменту официальной выправкой. В финале он уже не был одет ни в майку, ни в клетчатую рубашку-ковбойку, ни в легкомысленную «джинсу», как в начале фильма. В конце Трубач появлялся в костюме и при галстуке. Он торжественно обращал в камеру, к зрителям, свой бескомпромиссно прямой, безоговорочно теплый, обезоруживающе добрый и заразительно глубокий взгляд, как бы побуждая в следующем кадре и Сергея Никитина повернуться лицом к жизни – к большой жизни за окном его нового дома.

Кончаловский долго сомневался, выбирая актера на роль Трубача, и, остановившись на Смоктуновском, сделал абсолютно правильный выбор в пользу актерского волшебства (изощренного лицедейства), которое в 1970-е уже окончательно сменило в палитре Смоктуновского его обнаженную исповедальность 1960-х.

Кончаловскому нужно было поярче расцветить символ, и Смоктуновский сделал это с полным пониманием поставленной задачи. Трубач живой, реальный, каким был, к примеру, в фильме Александра Митты по сценарию Александра Володина «Звонят, откройте дверь» (1965). Ролан Быков в роли Павла Васильевича, наверное, оказался бы в «Романсе» белой вороной. Его жаркий монолог-воспоминание о погибшем на фронте горнисте-пионере «из нашего двора», который «всегда шел впереди» и «даже горн держал как-то изящно», мог только скомпрометировать простодушной искренностью рассказа и вдохновенным соло на трубе то образное изобилие, которое поддерживало в «Романсе» необходимое автору поэтическое отношение искусства к действительности.

«ЗВОНЯТ, ОТКРОЙТЕ ДВЕРЬ»

Режиссер Александр Митта

1965

* * *

Следующий за «Романсом о влюбленных» фильм Кончаловского – «Сибириада» (1979) – стал попыткой врачевания исторического облома, постигшего шестидесятников, более эпическими и даже, можно сказать, былинно-фольклорными средствами. Волшебная сила искусства, призванная и в «Сибириаде» вернуть жизни ее полноту, захватывающую притягательность, уже не скрывала волшебство как главную движущую силу замысла. Ведь понадобилось поистине сказочное воображение, чтобы превратить кровавую и мучительную русскую историю XX века в панегирик ее социальной целесообразности и целеустремленности. В «Сибириаде», сделанной с размахом, на широкую ногу – в четырех фильмах, на дефицитной пленке Kodak, – на условиях откровенного госзаказа к очередному съезду Коммунистической партии, Кончаловскому пришлось заключить мирный договор не с отдельно взятым историческим периодом развития социальной утопии, как в «Романсе о влюбленных», но в соответствии с требованиями большой игры – ответить за утопическую модель по самой что ни на есть полной программе (аж от упомянутого в начале картины «Города Солнца» Томмазо Кампанеллы).

В «Сибириаде» чувствовалась готовность автора идти ва-банк. Определяя в титрах свой фильм как «поэму», а в своих размышлениях о творчестве (мемуары «Возвышающий обман») – как «поэму в шести сказах», Кончаловский явно недобирал в обозначении жанра по-настоящему необходимую его режиссерскому замыслу меру условности, которая не шифруется поэтическими или даже специфически сказовыми кодами.

Следуя трагической истории сибирского села Елань и всем перипетиям реальной классовой борьбы, покалечившей и кулаков (Соломиных), и бедняков (Устюжаниных), можно было завести действие только в исторический тупик, или, как у Шолохова в «Тихом Доне», завершить трагическую эпопею «сияющим черным диском солнца». В «Сибириаде» иная сюжетная траектория. Мудрое партийное руководство жизнью вело в этом фильме народ через тернии к звездам: к торжеству героического характера и чудесному вознаграждению победителей нефтью и газом – несметными богатствами российских недр.

Объявленная автором сказовая дистанция по отношению к исторической реальности была явно недостаточной, чтобы оправдать преображение этой реальности в утопию. Определение «сказ» в данном случае не спасало положение. Чисто сказочные сюжетные фантазии едва ли можно было выдать за сказ, с его достоверностью повествования.

Другое дело, что сказка изо всех сил притворялась на экране былью, стараясь соответствовать требованиям госзаказа.

«СИБИРИАДА»

Режиссер Андрей Кончаловский

1978

Присутствие чисто идеологического начала было в «Сибириаде» как никогда у Кончаловского масштабным. Ведь одно дело, когда, как в «Романсе о влюбленных», агитпроп проявляется впрямую лишь где-то в глубине кадра, в виде декоративного задника, и совсем другое, когда весь фильм проникнут токами классовой борьбы. А на финише – тяжеловесные сцены в больших кабинетах и на больших собраниях, где всеведущие и всесильные партийные работники с депутатскими значками мудро обустраивают жизнь своими золотыми, как в сказке, словами и решениями.

«Надо развязать руки людям, которые посвятили себя изучению Сибири», – говорил в одном из финальных эпизодов вдумчивый секретарь обкома Филипп Соломин (Игорь Охлупин). Какой уж тут сказ – сказка, да и только.

В «Романсе о влюбленных» жизнь в ее непосредственных проявлениях еще удавалось подтягивать к кульминационным точкам в развитии действия. Этим, собственно, «Романс» и заслуживает особого внимания, как уникальный и достаточно сложный опыт художественного приноравливания шестидесятничества к травматичным идеологическим императивам 1970-х. Но в «Сибириаде» режиссерский опыт явно подсказывал Кончаловскому, что на этот раз живую жизнь едва ли удастся без заметных швов совместить со сказочно-патетическим ее восприятием. Жизнь в истинных проявлениях, никак не связанных с социальным доктринерством, если и пробивала себе в «Сибириаде» дорогу, то только где-то на периферии идеологически окрашенного сюжета.

Не полагаясь на эстетическое сотрудничество с идеологией, жизнь в своих естественных формах дерзко заявляла о себе на экране там, где могла, и делала это с каким-то неистовым, партизанским куражом. В одной из сцен первого фильма (второго сказа), где классовая подоплека истории вдруг совсем забывалась, жизнь кипела вовсю. Настя Соломина (Наталья Андрейченко) назло любимому Кольше Устюжанину (Виталий Соломин) заигрывала с Филькой Соломиным. А Филька, проведав подставу, от души, а не по классовой разнарядке наказывал Настю. В сарае, люто рванув на ней, оборонявшейся серпом, нижнюю рубаху, Филька толкал оробевшую Настю на копну сена, да так, что обнажалась ее грудь, которая, сладко качнувшись из стороны в сторону, покорно утихала под свалившимися с верхушки сеновала сухими травинками. И было что-то по-настоящему живое в том мимолетном мгновении растерянного, пугливого и в то же время томительного ожидания героини, которое никак не могло продлиться. Фильке было явно не до Насти, мягко раскинувшейся на сеновале. Он покидал сенной сарай не столько с обидой на нее, сколько потому, что ему, будущему герою войны и партийному вожаку Филиппу Соломину, было уже не по чину вожжаться с этой неприкрытой живой жизнью.

Наверное, именно попытка Кончаловского сдаться на милость победителя и пойти на беспрецедентное для него открытое идеологическое сотрудничество с властью породила в нем возвратный рефлекс и плохо скрываемое отстранение от собственного энтузиазма, которые можно сравнить разве что с откровенным желанием пленного дать деру при первой же возможности.

Ключевой герой Трубач в «Романсе о влюбленных» был полон решимости солидаризироваться с императивами времени и трубил свою витальную зарю как раз в то утро, когда герою фильма Сергею Никитину надлежало идти служить по призыву. Что же касается не менее значимого для фильма сказочного Вечного деда (Павел Кадочников) в «Сибириаде», то он был жрецом вовсе не идеологической, а скорее дремучей, органической инициации, подозрительно не соответствовавшей настрою главных героев-коммунистов, творцов нового мира.

Подобравшись в непролазной тайге к Насте, спешившей на свидание к Кольше Устюжанину, Вечный дед обмазывал ей, как завороженной, девичьи губы сочной лесной ягодой и приговаривал: «Сладкая ягодка, спелая». Затем, завершив обряд, дед играл на самодельной дудочке, звук которой растворялся в голосах леса.

Этот робкий голос подлинной жизни, как мог, соперничал с оркестровыми раскатами неумолимой истории, на тенденциозное отражение которой Кончаловский в «Сибириаде» подписался и которая вдохновляла композитора фильма Эдуарда Артемьева на создание главных музыкальных тем. Они были сработаны по просьбе режиссера в манере модного тогда греческого композитора Вангелиса – одного из провозвестников футуристического стиля прогрессив.

В «Сибириаде» возникло музыкальное разноголосье, отличающееся от патетического (поэтического) унисона, к которому Кончаловский стремился в «Романсе о влюбленных», доверившись упоенно трубившему в картине новую зарю enfant terrible русского фолк-рока Александру Градскому.

Заметное нарастание волшебства заканчивалось в «Сибириаде» сказочным апофеозом, когда в финале все погибшие герои встречались на кладбище с живыми и обнимались, братались с ними, будто и не умирали. Но при избыточном образном давлении неизбежно возникал и его сброс. При этом аварийным клапаном как раз и выступал тот самый Вечный дед, который, как Трубач в «Романсе о влюбленных», вроде бы должен был исправно поддерживать поэтику сказки. Вместо этого он явно подгуливал, отлынивал от задачи, чтобы, согласно генеральному утопическому плану, вместе с партруководством делать сказку былью.

«Видно, забыл, что далее Сибири все одно никуда не сошлют», – лукаво говорил главному сибирскому строителю-коммунисту Филиппу Соломину строптивый сказочный дед. И такое ощущение, что Кончаловский на самом деле был заодно с ним, «чужой век заедающим», не таким уж и сказочным Вечным дедом, а вовсе не с главными своими героями, сказочными коммунистами-победителями.

* * *

В конце 1970-х Кончаловский действительно старался пригодиться там, где родился. Более того, его старания были увенчаны и высоким прокатным результатом «Романса о влюбленных», и высоким званием народного артиста РСФСР (1980), и даже признанием его мастерства на вовсе не заинтересованном в коммунистических идеях Западе (Гран-при Каннского кинофестиваля 1979 года за «Сибириаду»). Но, похоже, официальные достижения не столько поощряли Кончаловского к дальнейшей успешной конвертации оттепельной витальности в идеологию развитого социализма, сколько отвращали его от почетного идеологического плена, в котором жизнь постепенно теряла для него свою естественную привлекательность.

На гребне успеха он пустился в бега, в неизвестность, отправившись сначала во Францию, а потом в Америку, – лишь бы быть подальше от идеологических императивов и искушений, дающих жизни весьма сомнительный шанс на продолжение торжества.

Казалось бы, вполне успешный «роман» шестидесятника-Кончаловского с социальной утопией даже в таких грандиозных по творческим и материальным затратам его произведениях, как «Романс о влюбленных» и «Сибириада», не принес сколько-нибудь убедительного доказательства хотя бы временной его «партийности», близости к идеологическому мышлению. Масштабный и трудоемкий кинематографический опыт режиссера в 1970-е дал скорее отрицательный ответ на очень осторожный и робкий вопрос Лаврецкого, прозвучавший в конце 1960-х: «Сумею ли я приобщиться?..» По-настоящему и надолго вдохновиться идеологией светлого будущего Кончаловский так и не смог.

Вырвавшись после добровольного идеологического плена 1970-х на оперативный простор американского жанрового кино, который Кончаловский увлеченно осваивал в 1980-е (шесть разножанровых фильмов за восемь лет), в 1990-е режиссер вернулся на родину, так и не став американцем.

Можно сказать, Кончаловский (не без моральных потерь, конечно), как наиболее приспособленный к выживанию шестидесятник-колобок, ушел и от дедушки, и от бабушки: и от американской жанровой утопии, и от советских социальных заморочек. Почти как его герой из мини-сериала «Одиссея» (1997), Кончаловский в 1970–1980-е прошел Сциллу и Харибду, сохранив, несмотря на все испытания и искушения, поколенческую харизму, а во многом и первичный интерес к другим, к жизни, с которым он в нее вошел.

Кончаловского и сейчас, при всем обилии его публицистических программных выступлений, едва ли можно приписать к какому-то политическому лагерю. Даже когда он выступает как оголтелый реакционер[94].

Во всех частных высказываниях и развернутых заявлениях режиссера доминирует не системный взгляд на мироустройство, а неукротимая жажда жизни, пусть даже и политически окрашенная.

Скажем, в наступательном и явно политически ориентированном интервью «Российской газете» 12 июня 2017 года, опубликованном с хлестким заголовком «Я мракобес и ватник», Кончаловский в конце разговора обращается к книге австрийского психолога Виктора Франкла «Сказать жизни: “Да!”»[95]. Название ее говорит само за себя[96] и ведет прямиком к важнейшему для режиссера признанию: «Хочется иметь очень много желаний. Разных. Это все называется жажда жизни».

Решительно формулируя свои взгляды на судьбы Отечества, Кончаловский часто провоцирует общественность, называя себя, как уже упоминалось, и реакционером, и мракобесом, и даже ватником. Казалось бы, он абсолютно уверен в том, что западный либерализм со всеми его правами и свободами обречен («Катехизис реакционера»).

«БЕЛЫЕ НОЧИ ПОЧТАЛЬОНА АЛЕКСЕЯ ТРЯПИЦЫНА»

Режиссер Андрей Кончаловский

2014

Но ведь с не меньшим азартом он критикует и идею «особого пути» России: «“особый путь” в тартарары…»[97] Сурово оценивает Кончаловский и враждебное либерализму косное «крестьянское сознание», господствующее, по его мнению, в России и предполагающее «чрезвычайно узкий круг доверия».

Вроде бы принимая и даже оправдывая все, что консервирует русскую архаику, – от путинской властной вертикали до откровенно репрессивных институтов власти, – Кончаловский в то же время признается в симпатиях к Магдебургскому праву, которое поспособствовало раскрепощению человека, его частных инициатив еще в эпоху феодализма и было принято не только в Западной Европе, но и в городах на территории современных Украины и Белоруссии. А в России – разве что в Пскове и Новгороде, о которых Кончаловский почти всегда вспоминает в связи с Магдебургским правом: они «пытались защитить свою независимость и, конечно, кирдык…»[98].

Сложно совместить элементы одной внутренне непротиворечивой мировоззренческой модели и некоторые постсоветские кинопроизведения Кончаловского. Например, обвиненную многими в русофобии «Курочку Рябу» (1994), которая в любом случае была жестким приговором деградирующему в новой России русскому миру, и принадлежащую к недавним достижениям Кончаловского картину «Белые ночи почтальона Алексея Тряпицына» (2014). Герои этого фильма, как говорил Кончаловский, живут в полной архаике, в каком-то удивительном мире своей шекспировской гармонии.

«КУРОЧКА РЯБА»

Режиссер Андрей Кончаловский

1994

Наверное, можно и дальше указывать на глобальные нестыковки, которые неизбежно возникают при всякой попытке найти какой-то общий знаменатель в публицистических и экранных произведениях Кончаловского. Он радеет о судьбе Отечества как разочарованный западник, полагавший, что у России один путь – на Запад, при этом он же остается и убежденным западником, который говорит, что «Америка, Европа, Россия должны быть вместе»[99].

Упрекать автора в непоследовательности явно бессмысленно. У Кончаловского всегда есть обезоруживающий ответ: думающие люди нередко меняют свою точку зрения. К тому же в непоследовательности как раз и обнаруживает себя общий знаменатель – стремление охватить предельные и трудно сопоставимые крайности единым жизненным порывом.

Идеологемы Кончаловского, которые он беспрестанно, подчас намеренно, провокативно вбрасывает в общественное сознание, потому и различны, что питает их не идеология, не одна заветная мысль, вербующая под свои знамена единомышленников, соратников, членов «партии Кончаловского», но все то же рожденное еще оттепелью страстное желание войти в мир, в его сложную топологию и установить с ним, с мiром, с другими контакт. Я у Кончаловского словно стремится обнаружить себя во всем диапазоне имеющихся жизненных возможностей.

«Топология страсти», в отличие от идеологии, предполагает в других не объект вербовки, не мобилизационный ресурс, но отражение, отзвук самого себя, а может, и более того – подтверждение реальности я.

Пытаясь сформулировать не какой-то конкретно идеологический, а более универсальный, общечеловеческий взгляд на жизнь, Кончаловский не случайно тесно связывает между собой и ставит в один ряд проблемы я и проблемы, которые возникают у я в отношениях с другими людьми, близкими и дальними: «У человека в общем-то три проблемы: первая – проблема с самим собой, вторая – с близкими, третья – с обществом».

Разве не похожа эта модель бытия на ту, что возникла у режиссера в рассуждениях о фильме «Грех»? Ведь, в сущности, это опять же опорная триада: я (Микеланджело), у которого есть проблема – с самим собой. Ее Микеланджело пытается решить под давлением неподъемного мраморного Монстра. Вторая проблема – быт, ближний круг: алчные родственники и прихлебатели гениального художника. Наконец, есть третья проблема, которую Кончаловский, следуя социоцентристской традиции, называет обществом. В контексте той жизненной практики, которую приняли для себя шестидесятники, общество – это и есть собрание других. Идентификация с ними как с естественной питательной средой витального героя только и может поддерживать его жизнеспособность на искомом межпланетном уровне. Именно в диалоге, в контакте с дальними, случайными, другими я реализует свой жизненный порыв и, горячо солидаризируясь с мы, порождает «топологию страсти». К идеологической экзальтации эта страсть никакого отношения не имеет.

В той бытийной формуле я, которую по разным поводам пытается сегодня нащупать Кончаловский, каррарских каменотесов с полным правом можно прописать как раз по разделу «общество». Кого же еще, если не каррарских каменотесов? Наверное, потому Кончаловский и выделяет их в своем размышлении о большом бытийном раскладе. Они значимы для него не сами по себе и не как представители пролетариата – главной движущей силы истории, а как другие, как адресный фон, без которого я в «топологии страсти» просто не существует. И нет, видимо, ничего удивительного в том, что в Италии, трудно выбирающейся из Средневековья и еще враждебной самостоятельному я, именно в каменотесах Кончаловский нашел для своего героя и для себя как автора заветный человеческий ресурс.

В своей цеховой самостоятельности этот мраморный анклав вполне отвечает «магдебургским» симпатиям Кончаловского. Но, опять же, симпатиям не идеологическим. Главное, что призвано проблематизировать героев-каменотесов, – это топологическое взаимодействие по линии я – другие.

Словно специально подчеркивая свою неангажированность какой-либо актуальной идеологией, Кончаловский ссылается на Чехова, который говорил: «Я не либерал, не консерватор, не постепеновец, не монах, не индифферентист. Я хотел бы быть свободным художником и – только…»[100]

Видимо, свобода от идеологической зависимости и является тем главным магнитом, который заставляет Кончаловского в его экранных, сценических и публицистических работах постоянно обращаться именно к Чехову: «Я все время вспоминаю по разным поводам Антона Павловича Чехова[101]».

Но ведь можно себе представить и нечто вроде «партии чеховистов», противостоящих идеологиям всех мастей, в которой Кончаловский вполне мог бы претендовать на роль лидера. Наверное, можно даже сформулировать и кредо этой партии, пользуясь тем же самым письмом Чехова поэту Плещееву. В этом письме, открестившись от всех ярлыков, Чехов программно заявлял, что его «святая святых – <…> свобода от силы и лжи»[102].

Однако в том-то все и дело, что даже связь с такой идеологией, как чеховская (идеологией лайт), Кончаловский воспринимает с недоверием и осторожностью.

Когда кинокритик Лариса Малюкова попыталась в разговоре с режиссером о его фильме «Дорогие товарищи!» (2020) подвести под эту работу чеховский фундамент, режиссер достаточно резко закрыл тему:

– …неожиданный, я бы сказала чеховский финал. Пройдя «мильон терзаний», героиня неуверенно говорит: «Мы будем лучше». Будем? И увидим небо в алмазах?

– Знаете… не так много людей, как вы, помнят Чехова.

– ???

– Это мой ответ.

В сторону Смирнова

Наверное, Андрей Смирнов, если бы и у него был такой же публицистический запал, как у Кончаловского, тоже мог написать нечто вроде катехизиса. Скажем, «Катехизис либерала». По крайней мере, публичные высказывания Смирнова не исключают такую возможность. Но, так же как его вгиковский товарищ и сокурсник Кончаловский, Смирнов далек от того, чтобы последовательно утверждать какую-либо партийную принадлежность, и по случаю он иногда высказывается, мягко говоря, не либерально. Скажем, в интервью 2019 года, посвященном выходу в прокат фильма «Француз»[103], назвал себя «монархистом». Правда, Смирнов тут же и отшутился: «…уверен, что монархом в этой стране быть уже давно некому».

Эпатажное монархистское высказывание Смирнова, наверное, не имело бы особого смысла, если бы не главный, предваряющий это высказывание тезис: «Я много раз говорил, что я убежденный антикоммунист. Более того, я монархист…»

Получается, что именно антикоммунизм заправляет в риторике Смирнова не только его монархистскими выпадами, но и всеми привычными, можно даже сказать, дежурными либеральными формулами, без которых Смирнов в своих публичных выступлениях редко обходится: «гражданское сознание», «либеральная экономика», «парламентская демократия», «нормальные выборы», «независимый суд»[104] и т. д.

Монархия и малоподходящая монархисту либеральная повестка не сами по себе дают сегодня энергию резкому публицистическому слову Смирнова. За противоречащими друг другу политическими формулами всегда проклевывается его несгибаемая антисоветскость. А произошла она прямиком из его наивной школьной советскости: председатель совета отряда, председатель совета дружины, член комитета комсомола. И после поездки в 1957 году по обмену во Францию еще и грамоту райкома комсомола получил за пропаганду советского образа жизни и, в частности, «Манифеста коммунистической партии».

АНДРЕЙ СМИРНОВ С РОДИТЕЛЯМИ —

Сергеем Сергеевичем и Виргинией Генриховной

1950-е

Фото: Давид Шоломович / РИА Новости

«Все перевернулось, – по словам самого Смирнова, – в институте»[105], то есть в те самые кульминационные для шестидесятников годы, когда с 1958-го по 1963-й Смирнов вместе с Кончаловским учился во ВГИКе. Но дело все-таки не в том, что, расширяя свой культурный кругозор, читая политически сомнительные «Вехи», книги Бердяева и Гершензона, посещая неблагонадежные собрания молодежи, Смирнов постепенно вырабатывал альтернативную Совку идеологическую платформу, а в том, что освобождение от беспрецедентного давления Совка могло состояться и состоялось лишь как освобождение от идеологического давления в принципе, как протест против любой «промывки мозгов», как торжествующая открытость всем жизненным ветрам. И было их на самом деле гораздо больше, чем сакральных семь, о которых говорилось в названии одного из фильмов той поры, снятого Станиславом Ростоцким по сценарию Александра Галича «На семи ветрах» (1962)[106].

В ранние 1960-е, когда Смирнов только начинал свою кинокарьеру, мало было распрощаться с идеологией. Сила отталкивания от нее, которую нес в себе витальный порыв поколения, ставила под сомнение не только саму идеологию, но и все, что могло своей структурной жесткостью хоть как-то напомнить о ее существовании, – то ли строгая драматургия, изрядно подточенная в 1960-е так называемой бессюжетностью, то ли просто слово, излишне веское и значительное в живой необязательности спонтанно возникающего диалога[107].

«Первым и главным нашим желанием было добиться правды фактуры», – отмечал в своих воспоминаниях «Мои шестидесятые» Кончаловский[108]. Подлинность как таковая, а не слова, для которых фактура, даже при ее достоверности, привычно служила лишь обрамлением, гарантировала контакт с реальностью, с жизнью и защищала от попадания в капкан всегда конструирующей реальность идеологии, навязывающей ей свои ценности.

В своих воспоминаниях Кончаловский особо указывает, что «герои ходили, говорили, ели, жили, как в жизни… с экрана густо пёрла реальность, а реальность не могла не быть абсолютно антисоветской – уже хотя бы потому, что советская идеология не имела ничего общего с реальной жизнью…»[109] Но ведь антисоветской у киношестидесятников оказывалась не только та реальность, которая впрямую изобличала издержки советской государственности, – реальность сама по себе была антисоветской. И строго говоря, даже шпаликовский «нормальный летний дождь», как одно из ярчайших проявлений освобожденной от идеологии реальности, был дождем невероятно антисоветским и антикоммунистическим по своей сути, потому что не ловился в сети заранее спроектированной жизни.

Антикоммунизм Смирнова по своему происхождению тоже был не идеологическим, а фактурным, нацеленным, как и у всех остальных верных шестидесятников, не на реанимацию идеологии, а на постижение жизни и других людей с нуля.

В извечной своей горячности Смирнов и по сей день гораздо больше похож на безбашенного защитника жизни как таковой, чем на дисциплинированного партийца, приверженного какой-то определенной идеологической программе, даже если он и называет себя офицером армии Чубайса («…только он командовал, а я был одним из офицеров»[110]).

* * *

В первом же знаменитом фильме Смирнова «Ангел» (новелла 1967 года из запрещенного советской цензурой киноальманаха «Начало неведомого века» увидела свет только через двадцать лет, в 1987-м) гораздо больше яростной жажды жизни и торжества ее фактур, чем внедрения в кровавые разборки «красных», «белых» и «зеленых» между собой. Ведь об этом и размышляет Кончаловский: «…шестидесятники вступили в конфронтацию с властью именно по линии фактур. Думаю, и “Ангел” Андрея Смирнова запретили за то же самое. Это был шедевр, еще один шаг в сторону сверхдостоверной фактуры…»[111]

НОВЕЛЛА «АНГЕЛ»

из альманаха «Начало неведомого века»

Режиссер Андрей Смирнов

1967 (в прокат вышла в 1987-м)

К фактурам, естественно, относились не только атрибуты, аксессуары и прочие декоративные элементы, насыщающие экранную реальность, но и сама живая реальность, которая, по словам Кончаловского, «густо пёрла» с экрана. Пёрла эта реальность, конечно, не просто в своих чисто вещественных проявлениях, которые могут превратить режиссера разве что в «господина оформителя». Что, собственно, и произошло с Кончаловским, в том числе и по его собственному признанию, на «Дворянском гнезде», когда оттепель отшумела.

Фактурную (антикоммунистическую) революцию, которая произошла в кинематографе 1960-х, помог осуществить не достоверный реквизит, а люди, характеры, реальность, увиденные непредвзятым авторским взглядом.

В этом человеческом контексте фильм «Ангел», поставленный по рассказу Юрия Олеши и воссоздававший локальный эпизод времен Гражданской войны, был явлением особенно знаменательным. Он фундаментально, в драматургии, зафиксировал «смену всех» – сам процесс вытеснения классовых, идеологически ангажированных характеров характером живым, незаданным.

Образ дочери машиниста (Таня Беликова), даже по имени не названной, неожиданно выдвигался в финале картины на первый план, выражая самую суть торжества жизни, освободившейся из-под жесткого гнета всех идеологий.

Уже первое порывистое приближение этой героини к зрителю выделяло ее в общей массе истерзанных Гражданской войной людей, понуро продвигавшихся по глухим лесам на допотопном поезде, почти как позднее в клипе у Бориса Гребенщикова[112] «Поезд в огне» (1988).

Увидев, как комиссар Парфёнов (Леонид Кулагин) лупцует по подозрению в саботаже машиниста (Владимир Сергеев), дочь бросалась на комиссара и отбивала отца, демонстрируя естественную человеческую реакцию, а не идеологически обусловленный порыв. После перепалки с комиссаром она как бы снова уходила в тень, хотя камера оператора Павла Лебешева и следовала за ней, не теряя среди более ярких и плотно заполняющих первый план чисто социальных типажей. Это и вечная крестьянка, соль земли, «награжденная брюхом» теми, кто «хлеб отнимали, всё поминали революцию» (Людмила Полякова); и интеллигент с Данте за пазухой, где-то потерявший свои очки (Сергей Вольф); и шальной, отбившийся от стада, как и его корова, которую он везет неизвестно откуда и неизвестно куда, «православный пролетарий» (Николай Губенко); и вечный студент, считающий, что большевики «украли революцию», сотрудничающий с бандой Ангела (Георгий Бурков); наконец, сам Ангел (Игорь Класс) в белой рубахе, захвативший пассажиров «поезда в огне» и мнящий себя Божьим ангелом в схватке с коммунистами («я вас всех переведу»).

Главный конфликт фильма – между комиссаром Парфёновым и бандитом Ангелом – был для Смирнова одиозным, в отличие от той сокровенной истории, которая была связана с дочерью машиниста.

И Парфёнов, и Ангел в своем идеологическом угаре существовали за гранью человеческого понимания и в общем-то стоили друг друга по части немыслимых зверств: Парфёнов «двенадцать наших (бандитов – Л. К.) в Малинниках сжег». Ангел за это молотом размозжил Парфёнову на наковальне голову – «вот тебе серп и молот».

Вчера – Парфёнов, сегодня – Ангел. Они оба в своей борьбе вели жизнь в кромешный человеческий тупик и были враждебны нормальному существованию. Они умели только уничтожать жизнь. И вовсе не комиссар Парфёнов был в фильме главной жертвой. Его казнь, несмотря на экстрим, воспринималась, в том числе и самим Парфёновым, как нечто само собой разумеющееся и неизбежное. Гораздо большее сочувствие вызывала совсем другая жертва. Как подлинное насилие над человеком переживалось насилие не революционное, выжигающее своей чрезмерностью саму способность к сочувствию, а то закадровое событие, которое с идеологией было никак не связано. Мы только слышали отчаянные крики дочери машиниста, которую в сараюшке на пригорке насиловали бандиты. Но именно насилие над девочкой-подростком переживалось в картине острее всего. Жизнь безжизненная, конченая надругалась над жизнью живой и первозданной.

«КАК ВИТЬКА ЧЕСНОК ВЁЗ ЛЁХУ ШТЫРЯ В ДОМ ИНВАЛИДОВ»

Режиссер Александр Хант

2017

Надежда в фильме Смирнова если и возникала, то была связана с тихим подвигом, который совершала истерзанная бандитами дочь машиниста. А подвиг ее состоял в том, что она продолжала жить, «несмотря ни на что».

Именно дочь машиниста становилась настоящей героиней картины, ее подлинным ангелом. На крупном плане в финале она произносила, пожалуй, самые важные для всего фильма слова, продиктованные жизнью, а не очередной попыткой насилия над ней: «Ничего, батя, я сама пойду».

Впоследствии трудно добытому Смирновым в «Ангеле» поколенческому пониманию жизни постоянно не давали хода – до тех пор, пока Смирнов, став в начале 1980-х актером, не перешел полностью на нелегальное положение. Фактически он стал работать «под прикрытием», под чужими личинами. Преимущественно Смирнов изображал героев казенных – министерских, посольских, жандармских, армейских. Был в его актерском репертуаре и сам государь-император Александр II – «Господа присяжные» (2005). К номенклатуре – только наизнанку – относились, в сущности, и все разнокалиберные воры в законе, которых у Смирнова среди почти тридцати сыгранных им ролей тоже было немало.

Осознанно или интуитивно Смирнов в этих образах обращался к тем, кто в молодости выпил у него много крови. Он возвращал им все накопившиеся за годы мучительного единоборства с системой токсины, или, проще говоря, желчь.

«ДНЕВНИК ЕГО ЖЕНЫ»

Режиссер Алексей Учитель

2000

Привкус этого едкого вещества нетрудно распознать в таких выразительных актерских работах Смирнова, как, скажем, Павел Петрович Кирсанов в «Отцах и детях» (2008) и даже Иван Алексеевич Бунин в «Дневнике его жены» (2000). Оба эти героя – и вымышленный, и реальный, – в больших чинах никогда не ходившие, при всем уважении Смирнова к Бунину-писателю, в портретной галерее Смирнова-актера тоже были персонажами одиозными. Ведь их глубочайший не конформистский, не чиновный, а вполне добровольный консерватизм, независимо от их конкретных идеологических установок, был сам по себе идеологией, системой. А значит, выражал принципиальную враждебность всякого доктринерства по отношению к фактурам живой, непредвзятой жизни.

В 1970-е – годы усиленного идеологического давления на культуру и, в частности, на кинематограф, годы острейшего поколенческого кризиса, вызванного поражением оттепели, – вопрос о живой жизни и сохранении интереса к ней оказался тесно связан с необходимостью элементарного выживания.

Андрей Кончаловский столкнулся с этой проблемой после запрещения «Аси Клячиной», а Андрей Смирнов – после запрещения «Ангела». Каждый по-своему пытался удержаться в профессии и найти оптимальный драматургический материал, который позволил бы приноровиться к новым неблагоприятным условиям работы в кино. Но только уступить нахмурившей брови идеологии свой витальный настрой, «топологию страсти», которая уже стала органикой их авторского существования, оба не могли.

Кончаловский, как за выигрышный билет, ухватился за сценарий-поэму Евгения Григорьева «Романс о влюбленных», а Смирнов – за заявку Вадима Трунина «Белорусский вокзал».

Смирнов буквально бился за эту заявку: звонил Трунину ночью, ходил по высоким кабинетам и даже подписал в Госкино абсурдное обещание: не допустить в будущем фильме никакой антисоветчины.

Едва ли можно говорить о том, что Смирнов сдержал свое слово. В отличие от Кончаловского, который в «Романсе», по сути, принял для себя оптимистическую поэтизированную формулу «жизнь прекрасна», Смирнов предпочел более прозаический взгляд на окружающую действительность.

У Кончаловского «Романс» начинался с любовной феерии под ласковым проливным дождем, с пронизывающих листву солнечных лучей и купания в реке влюбленных Сергея и Тани: «Только я и ты, да только я и ты, да ты и я-а-а…» – песня Александра Градского. У Смирнова в «Белорусском вокзале» действие начиналось на кладбище, где герои-однополчане встречались на похоронах фронтового друга Валентина Матвеева. После погребения Иван (Евгений Леонов), Дубинский (Анатолий Папанов), Алексей (Всеволод Сафонов) и Харламов (Алексей Глазырин) мучительно и безуспешно искали в явно враждебной им городской среде место, где можно по-человечески помянуть усопшего. В своих мытарствах они совершали нисхождение в мрачные, источающие аварийную энергию подземные городские коммуникации и пытались вместе с Иваном спасти его молодого помощника слесаря Петьку (Виктор Проскурин), потерявшего сознание после удара током.

Общая безрадостная атмосфера в «Белорусском вокзале» не сочеталась с тем, о чем говорил в «Романсе» Трубач: «Все хорошо жить стали». Фильм Смирнова намекал на то, что глубинные сточные воды подтачивают не только городские инженерные сооружения, но и жизнь в целом.

Кончаловский усилием творческой, поэтической воли попытался воскресить радость жизни. Казалось, все еще возможно. Вместе с тем в образе мнимо погибшего Сергея Никитина подлежал реанимации и герой-шестидесятник, несмотря ни на что верящий в жизнь. Но чтобы придать бравый вид этому реанимированному герою, Кончаловскому пришлось сыграть на повышение, и в результате его Никитин выглядел на экране едва ли не античным героем-победителем. Остался ли он при этом хоть в малой степени родней реальным застенчивым шестидесятникам, всегда как бы робевшим геройствовать громогласно, – вопрос открытый.

В отличие от Кончаловского, Смирнов в эпоху застоя никаких иллюзий относительно героического потенциала шестидесятников уже не питал. И вся первая часть его фильма, которую нередко оценивают как неудавшуюся, на самом деле последовательно представляла незавидный удел шестидесятников в новой постоттепельной реальности.

«БЕЛОРУССКИЙ ВОКЗАЛ»

Режиссер Андрей Смирнов

1971

Не то чтобы бывшие герои стали в жизни аутсайдерами. Совсем наоборот. Их социальный статус даже вырос. Но в лишенной спонтанности, заорганизованной застойной среде они словно поскучнели и утратили заряд бодрости, живого любопытства к жизни, который и делал их героями. Доказывать, что их место по-прежнему на авансцене, и искусственно поддерживать, как это сделал в «Романсе» Кончаловский, эмоциональный градус действия Смирнов не стал. В «Белорусском вокзале» шестидесятники вообще были лишены героических позиций и едва ли не демонстративно задвинуты на второй план. Словно для того, чтобы особо подчеркнуть утрату лидерства, случившуюся с его сверстниками, Смирнов взял на эпизодические роли остепенившихся шестидесятников, признанных фаворитов экрана и сцены тех лет. Директора завода, на котором герой Папанова, законопослушный Дубинский (Дубинушка), служил бухгалтером, сыграл знаменитый эфросовский премьер Николай Волков. А роль главного инженера на другом заводе, где директорствовал герой Глазырина, руководитель старой закалки Харламов (Харламыч), исполнил бард, легенда 1960-х Юрий Визбор.

Но ни персонаж Волкова, ни персонаж Визбора, несмотря на их профессиональную квалификацию и хватку («люди на своем месте»), не годились в настоящие герои, которым было бы под силу вернуть жизни ее прежнюю полноту и дерзкий баланс на острие случайности.

Как последний привет из оттепели появлялась в фильме Смирнова героиня Маргариты Тереховой Наташа. Только классическая случайная встреча с этой прекрасной незнакомкой, женщиной-грезой происходила уже не в общественном транспорте. К тому же героиня Тереховой являлась не одна, как было положено в 1960-е, а со своим ухажером (Александр Январёв), и они оба сидели в салоне престижного в довазовскую эпоху «Москвича».

«БЕЛОРУССКИЙ ВОКЗАЛ»

Режиссер Андрей Смирнов

1971

Наташа – женщина-греза из 1960-х – отдавала предпочтение тем, кто пришел на подмогу из героического прошлого

Наташа, как только могла, отстранялась от своего преуспевающего и жлобоватого спутника, который отказался подвезти до больницы раненого слесаря Петьку. И в конце концов, после всех разборок, обращала свой проникновенный и грустный, со слезой, взгляд на одного из друзей-ветеранов – журналиста Алексея Кирюшина, самого шестидесятнического по виду. Сказать Наташе было нечего, и она, постукивая каблучками, уходила по улице в глубь кадра, словно должна была вернуться в свое время, из которого по ошибке забрела в чужое. Ее «до свидания» звучало как окончательное прощание безвозвратно ушедшей эпохи с новыми, плохо приспособленными к торжеству счастливых случайностей временами.

Однако случайная встреча смирновских героев с Наташей была в общем образном контексте совсем не случайной, а в каком-то смысле и важнейшей кульминацией всей истории. Ведь, расставшись со своим никудышным ухажером-сверстником из «Москвича», Наташа (а вместе с ней и автор фильма) явно отдала предпочтение тем, кто пришел на подмогу – не только незадачливому Петьке, но и жизни, – из героического военного прошлого.

Фиаско героя-современника, так или иначе не справившегося с перегрузками эпохи застоя, потребовало решительных мер. И если Кончаловский сделал ставку на поэтическое забытье, то не склонный к психоделике и изыскам жанра visione Смирнов попытался обратиться, что называется, к «помощи зала», к помощи других. Обесточенное я перестало у него геройствовать, ретировалось и увидело в других уже не радушное свое отражение, а подмогу, которой надо воспользоваться и уступить место на передовой – пока не поздно.

«БЕЛОРУССКИЙ ВОКЗАЛ»

Режиссер Андрей Смирнов

1971

Но кто бы еще мог по-настоящему откликнуться на SOS потерпевших, если не те другие, которые, в отличие от героев оттепели, не проиграли, а выиграли свой исторический бой, кто по условиям игры шестидесятников в жизнь с нуля либо солидаризировался с ними, как, скажем, прошедший войну Булат Окуджава, либо оказался оттеснен в мемориальное пространство, еще не израсходовав свой жизненный потенциал?

Для изуверившегося, но окончательно не сдавшегося шестидесятника Смирнова несгибаемость харизматиков-ветеранов как раз и послужила главным и единственным человеческим упованием в неблагоприятных обстоятельствах.

Поколение победителей – те, кто выжил, – тоже оказалось спеленатым временем по рукам и ногам. Смирнов, воспитанный в доме неутомимого заступника ветеранов, писателя Сергея Смирнова, не раз видел, как благодаря отцу возвращаются к жизни те, кто, казалось бы, уже окончательно был выброшен на обочину. Андрей Смирнов сделал ставку на отцов-победителей из «непромокаемого» отдельного десантного батальона, поверил в их способность вновь наполнить жизнью вялое прозябание.

Усомнившись в героических возможностях своих современников, Смирнов выдвинул на главные роли ветеранов. Но это не означало, что он попытался вылечить правдой «непромокаемого» поколения победителей правду шестидесятников, безнадежно промокших под «нормальным летним дождем».

Смирновские ветераны совсем не были похожи на отцов-мстителей, подобных григорьевскому Дронову из «Отцов» или карающему говорухинскому снайперу Афонину из «Ворошиловского стрелка». Сцена, в которой бывшие десантники дерутся в ресторане с молодыми наглецами, была прописана в сценарии Трунина, но в фильм не вошла.

В «Белорусском вокзале» Смирнову менее всего хотелось с опозданием потрафить Хрущеву и выполнить его давний наказ авторам «Заставы Ильича»: силами проверенных жизнью ветеранов научить шестидесятников уму-разуму («как жить»). В начале 1970-х советская установка на поучение несмышленого настоящего героическим прошлым была для Смирнова так же неприемлема, как и в разгар неуемной оттепельной самостоятельности «детей войны», предпочитавших наставлениям неизведанность.

Казалось бы, образ военной династии и неувядающей боевой славы отцов, которые окормляют молодежь, не вызывал у Смирнова явного отторжения. Герой войны генерал-лейтенант Пухов («форсировал Одер») приходился тестем другому герою войны, покойному полковнику Валентину Матвееву. А преемником-внуком Пухова был молодой офицер Владимир, сын Матвеева, который прилетел на похороны отца из далекого северного гарнизона – все равно что с новой передовой («из-за метели в Диксоне застряли»).

«БЕЛОРУССКИЙ ВОКЗАЛ»

Режиссер Андрей Смирнов

1971

Песня медсестры Раи была ее главным лекарством, спасающим от ветеранской летаргии

Образцовая формула советской преемственности, заданная сценарием, у Смирнова присутствовала, но была оттеснена на периферию сюжета. Режиссер явно не был готов к тому, чтобы присягать устойчивым представлениям о боевых традициях и воинской славе. Наоборот, глава династии, ее кряжистое корневище – генерал-родоначальник (Никифор Колофидин), кажется, только для того и появлялся в начале картины, чтобы переговорить с внуком-офицером подобающим моменту торжественным траурным шепотом и предъявить свое статусное величие. Даже друзьям-однополчанам Матвеева Пухов аттестовал себя с неуместной в домашней, нестроевой обстановке чванливой важностью: «Генерал Пухов».

На поминках зятя Пухов беспрерывно подчеркивал свое генеральство и ни одного непротокольного слова о покойном сказать не мог – одни только политизированные клише: «коммунист и солдат», «добреньким он не был», «он был прям и суров». В поминальном слове генерала звучала и такая патетическая, почти поэтическая фраза: «Он был настоящий боец, которого не смогли сломать поражения и не развратили победы».

Надежной страховкой от надменного и самодостаточного героизма стало в «Белорусском вокзале» полное отсутствие на экране патентованного моногероя – «коммуниста и солдата», «прямого и сурового», который «знает, как надо»[113].

Четыре ветерана, явно потерявшиеся без покинувшего этот свет вожатого-командира, были не уверенными в себе законодателями жизни, но слегка растерянными ее соискателями. Выдернутые из строя другие, они были просто вынуждены занять место отсутствующего лидера и не учительствовать с высоты своего опыта, а двигаться наугад, каждый самостоятельно, словно шестидесятники, открывая для себя жизнь заново.

Авторская задача Смирнова, кажется, в том и состояла, чтобы четыре его главных героя оставались героями «из зала», другими, которые возникли на жизненном горизонте по случаю, спонтанно. Естественной, на живую нитку схваченной, а не армированной железобетонной должна была оставаться и та человеческая общность, которая как бы заново выстраивалась между героями на экране.

По мере развития сюжета четыре друга-фронтовика не набирали у Смирнова ветеранский вес и мемориальные обороты, но чем дальше, тем больше избавлялись от затруднявших каждый их шаг тяжеловесных стереотипов поведения, обусловленных отчасти военным прошлым, отчасти – обстоятельствами послевоенной, мирной жизни. К концу фильма, когда герои оказывались в гостях у своей фронтовой подруги батальонной санитарки Раи (Нина Ургант), они и вовсе разоблачались уже в прямом смысле слова. Оставшись в исподнем, герои дружно отправлялись в ванную, на помывку, которую устроила им, перепачканным во время подземного приключения, Рая[114].

Вернуться к непредвзятым отношениям с жизнью легче всего было, конечно, простодушному работяге Ивану и демократичному журналисту Алексею. А вот бухгалтеру Дубинскому и директору Харламову, слегка окаменевшим под своими чиновными шляпами, стать Дубинушкой и Харламычем, как когда-то в молодости, на фронте, было гораздо сложнее.

Под конец фильма, когда друзей среди ночи выпускали из ментовки, Иван кричал: «Да здравствует свобода!» А опоздавший на свой поезд Алексей говорил: «Ну и черт с ним!» – лихо расправляясь со всем, что еще связывало его с расписанием и неизменным жизненным распорядком. На предложение Ивана отправиться ни свет ни заря к кому-то в гости Алексей сразу же реагировал с пониманием: «Я хочу туда, где чисто и светло». И было в его энтузиазме что-то от шпаликовской веселой лихости. Как говорила Аня в «Заставе Ильича»: «Сначала к моим знакомым, потом к твоим». С недоверием к шальной инициативе Ивана отнеслись только Харламыч («Куда едем-то?») и Дубинушка («Заведешь ты нас опять куда-нибудь, Ваня»).

Друзьям-однополчанам явно был необходим еще один решительный шаг навстречу жизни, на линию прямого с ней соприкосновения, чтобы выровнять ряды и вырваться уже всем вместе окончательно из цепкого плена смурной будничной рутины. Коллективное, среди ночи, вторжение ветеранов в квартиру Раи, куда привел их Иван, как раз и было таким шагом.

Чтобы вернуть себе первородное ощущение жизненного естества, чтобы они смогли полностью открыться навстречу жизни, героям были нужны не оттепельные трубачи и барабанщики (более подходящие необстрелянным новобранцам), а именно санитарка, или сестра милосердия, как назвала сама себя Рая. И это ее милосердие Смирнов связал в фильме не с ностальгическим, мемориальным куражом, возвеличиванием ран, а с преодолением бремени прошлого, неотступного страдания ради жизни.

Всем своим существом, легкими и быстрыми реакциями – помыть, накормить, обогреть – Рая была нацелена на живой, непосредственный человеческий контакт. Но главным ее лекарством от наступающей ветеранской летаргии была, конечно же, песня под гитару. Рая пела ее, как заботливая мать своим нуждающимся в поддержке детям.

Нина Ургант хотела спеть легендарный «Синий платочек», но эта песня явно не подходила для лишенной ретроароматов задачи, которую решал Смирнов. Он обратился к Булату Окуджаве, в то время писавшему свои исторические романы. Тот долго отказывался от возвращения к оттепельному амплуа, но Смирнов уговорил. И родилась та знаменитая песня десятого десантного батальона «Нам нужна одна победа», в которой преобладала не дань памяти и уважения к героям-победителям, а их живое бесстрашие в отношениях с жизнью даже в самом жестоком военном ее измерении: «Нас ждет огонь смертельный, // И все ж бессилен он. // Сомненья прочь, уходит в ночь отдельный // Десятый наш десантный батальон».

Песня у Окуджавы получилась пронзительной, и Ургант пела ее, не сдерживая слез. Но Смирнов добивался и добился, чтобы актриса в кадре не плакала, ведь слезы могли лишь усилить мотив скорби и болезненной памяти о прошлом. Смирнову же нужно было развернуть действие навстречу жизни, и Рая была в этом развороте направляющей, врачующей старые и новые раны силой. Силой, не дающей загаснуть в слезах, в мелодраме витальному порыву. Плакать могли ее гости-однополчане, у которых души с болью открывались новому началу. Но и они, по мере того как их захватывало пение Раи, постепенно освобождались от своей тоскливой подавленности, обретая силу и волю к жизни.

«БЕЛОРУССКИЙ ВОКЗАЛ»

Режиссер Андрей Смирнов

1971

Сегодня усомниться в выборе Нины Ургант на роль Раи, кажется, уже невозможно, почти кощунственно, настолько актриса слилась со своим персонажем. Но по-настоящему критический момент в работе над фильмом был связан именно с тем, что киноначальники воспротивились утверждению Ургант и потребовали заменить ее на Инну Макарову.

Речь, естественно, не шла об очевидных профессиональных достоинствах двух талантливых актрис. Столкнулись не актерские дарования, а два противоборствующих взгляда на жизнь: с одной стороны – приверженность чиновника режиму, заорганизованной жизни. В этой системе координат право на роль Раи могло быть обусловлено только жесткой привязкой к устоявшемуся благонадежному актерскому амплуа. В судьбе Макаровой оно было задано героическими ролями в таких «правильных» фильмах, как «Молодая гвардия» (1948)[115] и «Высота» (1957)[116]. С другой стороны, генеральной линии кинематографических цензоров Смирнов противопоставлял свое оттепельное пристрастие к непредвзятому и естественному существованию. Не засвеченная в патентованной советской героике Нина Ургант соответствовала его критериям как нельзя лучше.

Результат известен. Ценой неимоверных усилий Смирнов отстоял Ургант. И, казалось бы, эта частная победа в значительной степени приблизила его к цели: к продвижению своего азартного, пылкого, страстного отношения к жизни наперекор навязчивому идеологическому регламенту, возобладавшему в эпоху застоя над витальной экспансией 1960-х.

Только в той жизни, в которую Рая приняла и посвятила однополчан, в которой они фактически заново родились, появлялась у Смирнова и реальная перспектива – новое поколение, дочь Раи, названная Валентиной. Так же звали покойного Матвеева, с которым Раю, судя по их старой совместной фотографии у нее на стене, связывала на фронте не только дружба. Именно юная дочь Раи в финале, как будто бы заслышав во сне музыку прошлого, просыпалась и, оторвав голову от подушки, напряженно вслушивалась в звуки побудки («Встань пораньше») – в звуки марша, которым становилась в конце фильма песня «непромокаемого батальона».

* * *

Превращение простых гитарных аккордов песни Булата Окуджавы в мастерски оркестрованный Альфредом Шнитке военный марш стало одним из самых впечатляющих художественных событий картины. Драматический эффект усиливался еще и тем, что звуки марша были положены на классические хроникальные кадры встречи победителей на Белорусском вокзале в Москве в 1945 году. Сколько бы ни прошло лет, эти кадры по-прежнему передают бесконечное счастье победы и радость освобождения из лихолетья войны. Хроника перемежалась у Смирнова короткими монтажными перебросками в квартиру Раи, где она кое-как пристроила на ночлег своих неожиданных гостей – умытых и обогретых ею, готовых жить вновь в полную силу.

Но бравурное вторжение на экран монументального образа военной истории неизбежно делало главным ценностным ориентиром и единственно возможной точкой отсчета для всей ленты не новое начало, а именно немеркнущую боевую славу. В свете патетического финала и весь фильм как бы перенастраивался на мемориальный лад и словно прочитывался в обратной последовательности, от финала к началу. Героическое прошлое, которому Смирнов предназначал раскрепоститься и помолодеть, войти в настоящее по еще живому оттепельному следу и сделать настоящее вновь радостно обитаемым, преображалось под звуки марша в грандиозный памятник самому себе.

Композитор Альфред Шнитке попросил не указывать его фамилию в титрах: свою работу аранжировщика он посчитал недостаточно значимой, чтобы претендовать на какое-либо авторство. Но только ли безусловная скромность мастера повлияла на его решение? Ведь, профессионально выполняя поставленную перед ним творческую задачу – написать марш, – Шнитке был очень далек от своей исконной музыкальной территории.

Еще труднее объяснить исключительно авторской застенчивостью ту дистанцию, которую уже многие годы сохраняет по отношению к своему легендарному детищу режиссер Андрей Смирнов: «Убежден, что картина живет только потому, что там замечательные диалоги, которые написал Вадим Трунин. <…> Ну и само собой, замечательные артисты»[117]. Нередко в своих интервью Смирнов свидетельствует и о почти аномальном для режиссера-постановщика опыте отношений со своим фильмом: «Я его целиком не смотрел даже. Это напоминает о том, что мне не удалось, вижу свои ошибки»[118].

Допущенные ошибки, которые заставляют режиссера на протяжении многих лет болезненно реагировать на свое собственное произведение, – такое случается. Но чтобы ни разу не посмотреть свой фильм целиком – это все же редкость, обусловленная особым травматичным авторским отчуждением. Отдельные ошибки и просчеты едва ли способны спровоцировать подобную реакцию. Значит, уж точно не финал как таковой, который Смирнов до сих пор считает своим достижением, разлучил режиссера с его картиной.

Невозможно усомниться в искренности того чувства по отношению к отцам-победителям, которое прорвалось в финале «Белорусского вокзала». Но только неимоверный эмоциональный напор без труда снес главную оттепельную, по сути очень хрупкую установку на новое начало, на жизнь с чистого листа, поддержать которую в своем фильме вроде бы и призывал Смирнов героев-ветеранов. Получилось так, что в трудную минуту упование на славу, на подвиг отцов как некое инстинктивное возвратное движение возобладало и у Смирнова, обнулив собственно шестидесятнический посыл: «сиротский» разрыв с прошлым, который и делал героев оттепели неутомимыми, открытыми всем ветрам первооткрывателями мира[119].

В финале «Белорусского вокзала» высокая патетика исторического разворота в прошлое была лишь яркой драматической вспышкой. В этом локальном проявлении патетика, как видно, не смутила шестидесятника Смирнова. Но конечный результат отчаянно разошелся с исходной авторской задачей, и Смирнову пришлось усомниться не в конкретном художественном решении, но, как видно, в самой базовой для фильма возможности возродить оттепель силами отцов-победителей.

Недаром же просил Шпаликов никогда не возвращаться «в прежние места»: слишком уж предсказуемым был для него драматический итог «путешествия в обратно». Стоило лишь расстеклить «память застекленную», и отцы-победители, у которых не было выбора и безответных вопросов, тотчас установили свою опеку над инфантильным поколением, которое, образно говоря, все еще полагалось на многоточие и упоительное вопрошание: «Как жить?»

Для того чтобы героическое прошлое возобладало над угасающим в застое оттепельным настроением, вовсе не обязательно было жестко противопоставлять время отцов времени сыновей, как это сделал Григорьев в сценарии «Отцы» или, еще жестче, Говорухин в фильме «Ворошиловский стрелок». Поколение отцов, даже представленное Смирновым по-оттепельному, и в этом, самом лояльном к младшим современникам-шестидесятникам облике без труда перехватывало у них инициативу.

Мироощущение «нормального летнего дождя» никогда не дотягивало до полноценной идеологии. Наоборот, было расположено к тотальной уклончивости, когда дело касалось любой систематизации и доктринерства. Но в трудную застойную минуту, когда жизнь вдруг повернулась к окрыленным шестидесятникам спиной, им было просто необходимо найти хоть какую-то точку опоры. И они обрели опору в той самой памяти прошлого, в той самой военной фотографии отца-победителя на стене, которая до того времени верно служила им только тылом.

Однако тоска по «времени большевиков», которую еще в 1940-м предсказал Павел Коган, не заставила его жизнерадостных потомков, «всесветность» которых он также предвидел, отказаться от своей беспартийности. Обращаясь с надеждой к прошлому, шестидесятники апеллировали, конечно, не к советскому идеологическому экстриму, который поэт отразил с естественной и простодушной прямотой: «Чтоб от Японии до Англии // Сияла Родина моя».

Отцы-победители были по-настоящему востребованы не как носители и защитники фундаментальной идеологии или геополитики, а как воплощение гордой жизненной осанки, стати такой исторической выдержки и пробы, которые – вне зависимости от конкретной идейной мотивации – были способны послужить достаточным стимулом для обоснования бытия.

Никакого отношения к коммунизму как таковому не имело и исступленное предсмертное признание, которое в фильме «Восхождение» (1976) Ларисы Шепитько как откровение яростно вышептывал в лицо следователю-полицаю Портнову (Анатолий Солоницын) герой картины Сотников (Борис Плотников): «Я… командир Красной армии, родился в семнадцатом году, большевик, член партии с тридцать пятого года…»

«ВОСХОЖДЕНИЕ»

Режиссер Лариса Шепитько

1976

* * *

Когда-то, еще на досмирновском этапе вызревания замысла «Белорусского вокзала», руководство «Мосфильма» предложило реализовать заявку Трунина именно Шепитько. Она отказалась. Почему – история умалчивает. Но, исходя из той дистанции, которая отделяет «Восхождение» от ее предыдущей работы, трудно вызревавшего в борьбе с цензурой фильма «Ты и я» (1971) по сценарию Шпаликова, о причине отказа можно догадываться. Путь покаяния и возвращения к себе на чисто бытовом, житейском уровне, которым в 1971 году пытался пойти ее увязший в компромиссах герой-шестидесятник Петр (Леонид Дьячков), к концу 1970-х уже не мог удовлетворить такого режиссера-максималиста, как Шепитько. Она искала продуктивное и, главное, более убедительное решение проблем приунывшего и на глазах терявшего боевую форму поколения. Заявка Трунина, предполагавшая возрождение жизни как раз на уровне практики, едва ли могла показаться Шепитько искомым ответом. Идея возвращения героев-победителей лишь для того, чтобы, пройдя через передряги настоящего, просто начать все сначала, явно не соответствовала ее желанию сменить щадящую терапию на шоковую, а милую сердцу шестидесятников повседневность – на концентрированное и беспощадное время легенды.

В отличие от Смирнова в «Белорусском вокзале», Шепитько в «Восхождении» шла не по пути «выравнивания» прошлого с настоящим – наоборот, она настаивала на его предельной, восходящей аж в евангельские выси героизации.

Сотников, которого в фильме Шепитько пытали раскаленным железом, был не просто «непромокаемым», а по-настоящему огнеупорным. Его мученический путь не имел бытового измерения. А смерть на виселице, которую подготовили и осуществили не оккупанты, а их прислужники-полицаи, бывшие свои, являлась и вовсе парафразом новозаветной жертвенной и искупительной смерти на кресте.

Шепитько в самом полном смысле слова идеализировала Сотникова. Но опять же, не для того, чтобы предъявить большевизм в назидание и укор современникам. Она не пыталась создать на экране идеологический дистиллят кровавой коммунистической утопии, очищенный от всех травматичных напластований и примесей.

Пафос генерала Пухова, утверждавшего в «Белорусском вокзале», что его покойный зять Матвеев – «коммунист и солдат» – был «прям и суров», явно не связан с той типажностью, которую изначально смоделировала для своего героя Шепитько: «молодой Смоктуновский». Созданный ею и актером Борисом Плотниковым экранный образ ничем не напоминал традиционного кинокоммуниста, с его непременными силовыми и волевыми качествами, которыми обладали, к примеру, сыгранный Евгением Урбанским Василий Губанов в фильме Юлия Райзмана «Коммунист» (1957) или тот же Филипп Соломин из «Сибириады» (1979). Сила Сотникова в «Восхождении» была не силой практического, наступательного действия, но исключительно силой несгибаемого духа, присутствие которого в герое лишь подчеркивали, как в христианской иконографии, его предельная физическая слабость, изможденность, отрешенность от всего мирского.

Нельзя, однако, сказать, что под прикрытием советской риторики Шепитько попыталась поддержать угасающие силы своего поколения, прибегнув непосредственно к религиозной догме. Обращение режиссера к христианским мотивам (едва не поспособствовавшее отправке фильма на полку) было все-таки не прямым актом веры и объяснялось прежде всего желанием предельно усилить эмоциональный статус авторского послания. Так в свое время, по свидетельству Федора Бурлацкого[120], и создатели «Морального кодекса строителя коммунизма» стремились по возможности усилить и обогатить этот документ заповедями Моисея и Христа.

Большевистская принадлежность Сотникова была обозначена, но не была идеологически активирована. Не было в картине Шепитько воспринято как главное мировоззренческое основание жизни и наследие Нового Завета. Не к вечной жизни, или «жизни, жизни» (как у Тарковского в «Зеркале»), апеллировало «Восхождение», а к жизни в самом что ни на есть конкретном, эмпирическом ее измерении. И трагическая смерть Сотникова была вовсе не образом преодоления бренного существования, но опытом возрождения именно витальной силы бытия через трагедию смерти. Не случайно свой последний взгляд и свою последнюю улыбку Сотников адресовал мальчишке-подростку в отцовской буденовке (по возрасту – будущему шестидесятнику), которому предстояло запомнить мученическую смерть героя и, утерев слезу рукавом полушубка, жить дальше по совести, не отступая ни в оттепель, ни в заморозки перед превратностями судьбы, или, как писал Евтушенко, перед «разными случаями».

Пожалуй, больше, чем кто-либо из ее поколения, Шепитько приблизилась к жесткому идеологическому постулированию, едва ли не к пропаганде[121]. Но, казалось бы, полностью отрешившись от современности и погрузившись с головой в трагическое партизанское житие, Шепитько ничуть не меньше, чем Смирнов в «Белорусском вокзале», заботилась об экстренной помощи, которую кино еще могло оказать настоящему, остро нуждавшемуся в реанимации. Именно с попыткой раздышать беспартийную оттепельную витальность был связан тот очень женский, экзальтированный авторский поход в мир устойчивых истин. В этом походе выяснилось, что, кроме «времени большевиков», есть у крутого маршрута восхождения и другие, библейские выси. Только горизонт авторского планирования при этом никак не изменился, и не жизнь в «Восхождении» возвысилась до жития, но житие в жизнь снизошло, чтобы попытаться вновь наполнить ее смыслом, энергией, надеждой.

* * *

В 1970-е у Смирнова и Шепитько, у Кончаловского и даже у Тарковского задача, в общем-то, была одна – выжить в условиях, когда просто жить уже недостаточно, когда обстоятельства не слишком располагали к прежней упрощенной, само собой разумеющейся идентификации я с миром, с другими по формуле Андрея Вознесенского: «Мы растворяемся в людских количествах»[122]. Возникло даже нечто вроде конкуренции за право первенства в общественном сознании различных моделей адаптации я.

Радикальные варианты устойчивого взаимодействия с новой реальностью оказались одинаково неприемлемы для массового восприятия в силу слишком уж индивидуального, почти казусного подхода авторов к решению насущных исторических проблем. Ни поэтическое благодушие «Романса о влюбленных», где застой не мешал Трубачу как ни в чем не бывало трубить «новую зарю», ни опыт стрессовой идентификации по Шепитько не смогли укорениться как общепризнанные.

Все дальше уходил в своих лирических отступлениях от злободневных магистралей времени и Андрей Тарковский. Травмы века, безусловно, были для него мощным стимулом экзистенциального продвижения и важнейшим катализатором в диалоге с самим собой о смысле жизни. Но как конкретный внешний раздражитель история все чаще представлялась ему почти что фарсовой декорацией духовного бытия.

Может быть, самым выразительным тому подтверждением стал знаменитый эпизод из фильма «Зеркало», в котором Мать (Маргарита Терехова) в эпоху Большого сталинского террора бежала под дождем в типографию, подозревая страшную опечатку. Как выяснилось, волновалась она напрасно, и смех героини, перемешанный со слезами, звучал как избавление. Мать раскрывала причину своего испуга лишь шепотом, на ухо подруге Лизе (Алла Демидова), так что зритель ничего не слышал. Но по сконфуженным улыбкам подруг было нетрудно понять, сколь ничтожной оказалась на деле чисто историческая мотивация даже в самом сакральном ее проявлении[123].

«ЗЕРКАЛО»

Режиссер Андрей Тарковский

1974

В ситуации, когда оттепельный общественный договор бесславно пошел ко дну и спасение его утопающих поборников оказалось делом рук самих утопающих, именно «Белорусский вокзал» стал наиболее популярным, общезначимым произведением, предложившим в изменившихся обстоятельствах нечто вроде новой универсальной формулы жизни.

Вынужденное, от безысходности и медленного угасания «топологии страсти», доверчивое обращение Смирнова к опыту героев-отцов пришлось кстати и было воспринято как безусловная, самоценная данность. Настоящее вновь воспрянуло и обрело будущее – в прошлом!

Со временем феномен «Белорусского вокзала» привел к формированию той общей надежной картины мира, которая и по сей день обеспечивает иллюзию поступательного движения внутри замкнутой на героическое прошлое жизни. А то, что и в XXI веке уверенность в завтрашнем дне поддерживают такие яркие и масштабные инициативы, как, например, «Бессмертный полк», говорит о еще не исчерпанных резервах движения по кругу.

Когда при всяком удобном случае Смирнов отстраняется от своего фильма, он на самом деле пытается сделать то, что и так уже произошло без всякого его согласия, а может, и вопреки его желанию. Ведь «Белорусский вокзал» как бы вышел из подчинения авторской воле и превратился не просто в общественное достояние, а почти в анонимное произведение, словно само собой возникшее непосредственно из общественных чаяний. При этом чаяний очень разных, подчас взаимоисключающих.

Едва ли не в соавторы к Смирнову готовы были записаться не только солидарные с ним и пытающиеся хоть как-то собраться с силами шестидесятники, но и их антагонисты-чиновники, которые как могли усмиряли оттепельную витальность.

Яростно сражавшиеся со Смирновым, особенно в процессе съемок, партийные идеологи после успешного выхода картины на экраны неожиданно приняли ее как свою. Ощутив в «Белорусском вокзале» явное созвучие собственным актуальным политическим ожиданиям, чиновники подчас присваивали себе и саму заслугу создания этого фильма[124].

В 1970-е Великая Победа оказалась действительно «одной на всех». Она стала устойчивой и спасительной опорой для утративших волю к порывистой жизни беспартийцев-шестидесятников. Но она же была и последним идеологическим бастионом «времени большевиков» для партийных охранителей, которые волей-неволей постепенно сдавали марксистско-ленинские позиции и тихо подменили максималистский «коммунизм к 1980 году» умеренным «развитым социализмом». И не то чтобы такой вынужденный консенсус свел на нет конфронтацию живой витальности и идеологического зажима. Нет! Но не случайно, наверное, именно в 1970-е, а точнее в 1973 году, вышедший из заключения и покидающий Советский Союз писатель-диссидент Андрей Синявский сделал знаменитое парадоксальное, а для многих и одиозное заявление: «Мои расхождения с советской властью чисто стилистические».

«Стилистическими» эти расхождения остаются и по сей день. К примеру, когда «Бессмертный полк» становится для многих неприемлемым официозом. Ведь отторжение возникает не потому, что кто-то видит в портретах отцов-победителей неприемлемую полномасштабную идеологическую экспансию. Все без исключения, разумеется, хорошо понимают, что потомки победителей выходят на улицу с портретами своих предков не для того, чтобы «дойти до Ганга» или до Берлина (или распространить пролетарский интернационал «от Японии до Англии»). Смущают главным образом барабанная дробь и все признаки политического шоу, кажется, абсолютно неуместного, когда давний больной вопрос шестидесятников – «Как жить?» – так и остается безответным. К чему вся эта видимость партийности, когда надо просто осознать вроде бы и без того уже очевидное: свято место пусто не бывает, и в новейшей истории едва ли найдется генерация, более достойная его занять, чем те, кто жизнью заплатил за жизнь.

В этой бесспорной очевидности, наверное, и есть сегодня основа негласного общественного консенсуса. А то, что кому-то удобно пафосно называть этот консенсус скрепой, а кому-то лучше просто выпить рюмку водки на 9 Мая, как раз и есть вопрос стиля.

* * *

Даже открещиваясь от «Белорусского вокзала», Смирнов был его автором и оказался, пожалуй, одной из первых в кино жертв стилистических расхождений. И от того, что он противостоял не идеологии в полном расцвете сил, а всего лишь ее обесточенной стилистической адаптации, ему было вовсе не легче.

Наоборот, учитывая исключительный даже для шестидесятника бойцовский характер Смирнова, можно сказать, что стилистические расхождения с советской властью были для него особенно мучительными, драматичными, а в чем-то и губительными. Смирнову было бы гораздо проще идти на «вы» и обнаруживать в качестве оппонента не сублимацию противника, а настоящего врага. Не случайно же он так азартно и часто напрашивается в «антисоветчики» и пытается вызвать огонь на себя.

Но как это сделать, когда сильное определение «антисоветчик» – уже не более чем выражение досады и даже ярости, накопившихся от бесплодных попыток обрести внутреннюю устойчивость, в то время как враги и друзья сидят фактически в одном окопе, и дело только в том, что все по-разному и разными словами пытаются квалифицировать и купировать общее внутреннее запустение. Насколько же легче было Смирнову вставать в полный рост, когда во времена перестройки иллюзия битвы не на жизнь, а на смерть на какое-то время вернулась. На трибуне Союза кинематографистов, превратившейся в передовую перестройки, Смирнову не было равных. Лидерствуя в Союзе тех лет, Андрей Сергеевич без преувеличения пережил свой гражданский звездный час.

Точно так же и в начале его кинокарьеры ощущение бескомпромиссной, отчаянной битвы за жизнь, за ее спонтанную подлинность делали Смирнова художником сильным, уверенным в себе, а его героиню из киноновеллы «Ангел» – дочь машиниста, вырвавшуюся из лап насильников и безжалостной истории, – надеждой поколения: «Ничего, батя, я сама пойду».

В этом раннем фильме Смирнова клокотал строптивый оттепельный порыв, и режиссеру не надо было искать какую-то альтернативную официозу стилистику. Стиль словно сам собой произрастал на экране из контрастных черно-белых, необузданных, размашистых образов. И даже дань моде, проверенным кинематографическим кодам в виде символического осколка гигантского циферблата (почти как у Бергмана в «Земляничной поляне» – часы без стрелок), водруженного Смирновым на его допотопный поезд, не стопорила удалую, непокорную авторскую витальность.

Но когда порывистая оттепельная эстетика и советский канон окончательно вошли в фазу чисто стилистических расхождений, Смирнов, с его горячностью, как раз и угодил с разбегу в состояние стилистической растерянности.

Вне зависимости от конкретных, более или менее удачных в художественном отношении результатов, он мучительно искал, но так и не нашел свою авторскую стилевую нишу. И в отрезанной от нормального проката камерной мелодраме «Осень», и в издерганном цензурой градостроительном эпике «Верой и правдой» (1979), и в уже неподцензурном скорбном трагическом сказе о земле русской «Жила-была одна баба» (2011), и в ностальгическом «Французе» (2019), и в элегии обреченного – фильме «За нас с вами» (2023) – Смирнов словно метался из стороны в сторону достаточно обширного жанрового пространства, пытаясь нащупать в эпоху стилистических разногласий свою особую стилистику несогласия.

Но чем дальше, тем больше стилистические расхождения превращались в нюансы расхождений. Утопая в них, героике не просто сложно, а уже невозможно найти подлинную бойцовскую позицию. И персонажи Смирнова, как бы оставаясь героями, на поверку оказывались все более негероическими, все более подверженными натиску исторической безысходности.

Будь то в принципе сильные по характеру архитекторы Квашнин (Сергей Плотников) и Резин (Леонид Марков) из «Верой и правдой», или страстотерпица Варвара (Дарья Екамасова) из «Жила-была одна баба», или Дина из фильма «За нас с вами», обреченно уступающая историческую инициативу воспылавшему к ней страстью эмгебэшнику. Что же касается француза Дюрана, то он, будучи формально главным героем картины, в настоящие герои у Смирнова даже не номинирован.

Все эти персонажи могут претендовать лишь на статус жертв истории или, того хуже, на статус жертв стилистических расхождений. Во всяком случае, им никогда, как дочери машиниста в «Ангеле», радостно не пить парное молоко – молоко жизни – из неожиданно получившей достойное применение комиссарской фуражки. «Ну, граждане, общество, а молочка в душу принять!..» – кричал сам опьяневший от живительного, прямо из-под его коровы молока губенковский «православный пролетарий». С особым чувством витальной солидарности он передавал фуражку с молоком и дочери машиниста, приговаривая: «Дите, пей на здоровье, истинной жизни наливайся».

НОВЕЛЛА «АНГЕЛ»

из альманаха «Начало неведомого века»

Режиссер Андрей Смирнов

1967 (в прокат вышла в 1987-м)

Дочь машиниста пьет молоко из комиссарской фуражки как эликсир жизни

Забуксовали…

Проблему истинности господствующих в обществе жизненных ориентиров и смутного подозрения, что где-то что-то пошло не так, что все оказались во власти скрыто подменного сомнительного курса, с особой выразительной силой предъявил Василий Шукшин в своем знаменитом, но все-таки недооцененном в его исторической пульсации очень коротком рассказе «Забуксовал» (1973).

Как известно, в этом произведении совхозный механик Роман Звягин «забуксовал» в той странной коллизии, которая открылась ему в финале гоголевских «Мертвых душ»: Русь-Тройка «мчится, вся вдохновенная Богом», и «другие народы и государства… постороняются и дают ей дорогу», а на деле – «…кого везут-то? Кони-то? Этого… Чичикова? …хмыря везут».

И не то чтобы Звягин делал у Шукшина сенсационное литературоведческое открытие. Школьный учитель Николай Степанович ясно и доходчиво объяснял неофиту, что не стоит додумывать за Гоголя и «заходить с другого конца». Но Звягина не на шутку этот «другой конец», связанный не столько с Гоголем, сколько с его, Звягина, нерадостными думами о бесцельности жизни, как раз и взволновал: «Половину жизни отшагал – и что? Так, глядишь, и вторую протопаешь – и ничегошеньки не случится».

Именно дума о тщетности существования напрямую связалась у Звягина и открылась ему с новой силой в ослепившем его факте подмены там, где все казалось несгибаемо правильным и неизменным – летящим, как у Гоголя, в будущее по воздуху под чудный заливистый звон колокольчика. Звягин оставался у Шукшина один на один с поразившей его непоняткой: «Это надо так забуксовать. Вот же зараза-то еще – прилипла». Гипотетически Звягин, конечно, мог выйти из непрошеного оцепенения, но только не в границах породившего этот образ шукшинского мира.

Для утешения публики в большом жизненном пространстве всегда находятся другие авторы, как и на всякий яд сомнения – противоядие. Ну, скажем, в бессмертном образе Жени Лукашина (Андрей Мягков) из рязановской «Иронии судьбы, или С легким паром!», которая в 1975 году с помощью вездесущего телесигнала могла, наверное, добраться и до шукшинского совхозника Звягина, ведь Женя Лукашин по иронии судьбы оказывался не в своей московской, а в точно такой же ленинградской квартире Нади и чувствовал себя превосходно, усевшись не в свои сани. Да еще какие сани! Подмена, которую распознал у Гоголя Звягин, может быть и такой, как у Рязанова, оптимистичной. Прекрасная женственная Надя (Барбара Брыльска) неузнаваемо вкрадчивым голосом Аллы Пугачевой пела ему проникновенные, душеполезные песни. Фильм мягко подводил к тому, что от подмены, нестыковки, путаницы совсем необязательно в жизни буксовать. Ирония судьбы может жизнь и наладить.

«ИРОНИЯ СУДЬБЫ, ИЛИ С ЛЕГКИМ ПАРОМ!»

Режиссер Эльдар Рязанов

1975

* * *

Внутренние прорехи, дыры, конечно, можно залатать и снаружи, но тогда жизненный порыв оказывается обреченным на замкнутый круг, а в конечном счете – на фундаментальную деформацию своих основных характеристик. Более решительная, деятельная «штопка» способна лишь усилить эффект деформации.

Один из наиболее существенных признаков такой деформации – изменение в базовом для шестидесятников, изначально очень доверительном, взаимодействии с жизнью, с другими, с миром. Никогда не продвигавшиеся по заданной, принудительной коммунальной траектории (от мира к себе), шестидесятники всегда шли наугад – от себя к миру – и вот словно застопорились, перестав с прежним воодушевлением доверять жизни, искать и видеть свое отражение в случайно встреченных других.

В мире, уже давно пережившем эйфорию нового начала, в мире, запутавшемся в стилистических расхождениях, возможное столкновение с кривым зеркалом внушало подспудный страх. И не то чтобы сам герой у шестидесятников утратил прежнюю любознательность и активность. И Микеланджело Кончаловского, и Дюран Смирнова, и Людмила Сёмина в «Дорогих товарищах!» Кончаловского, и героини Смирнова – Варвара («Жила-была одна баба») и Дина («За нас с вами») – все они, если присмотреться, те же дети мощной жизненной эмпатии. Только сидящий, как Герман-старший «под столом» у своих героев, автор-шестидесятник больше не отпускает их с легким сердцем на все четыре стороны в свободное плаванье.

Именно так – «Свободное плавание» (2006) – назывался первый самостоятельный фильм Бориса Хлебникова, получившего в наследство от шестидесятников бремя внутренней неопределенности. В 2006 году его герой Лёня (Александр Яценко) тоже пускался в плавание. Только плыл он уже не на шпаликовском белом-беленьком пароходе, палуба которого пахла клевером[125], а на старой ржавой посудине под названием «Ворона». В эпилоге фильма на этой самой «Вороне» Лёня устремлялся к другим берегам под бодрую песню Челентано. Но романтический итальянский рок только подчеркивал иллюзорность мечты в сравнении с реальностью бессмысленных трудовых Лёниных будней, с реальностью абсолютного незнания – куда же плыть[126].

Автор, раньше и сам охотно устремлявшийся вослед своим героям, теперь гораздо крепче сжимал в руках авторский поводок, предпочитая придерживать все еще геройствующее я на пороге с мы и заключать мировую с мiром на своей авторской территории и на более определенных, чем юрисдикция «нормального летнего дождя», основаниях.

Самым универсальным и законным основанием для внутреннего умиротворения стала Великая Победа. Но по модели универсальной поддержки могут действовать и некие более частные, возникшие уже в качестве личного, как говорил Солженицын, «укрывища» инициативы – будь то антисоветское кредо Смирнова, освященное страданиями узников ГУЛАГа и мытарствами диссидентов-правозащитников, или миф о непреходящем грустном чеховском оптимизме от Кончаловского, с которым он чем дальше, тем больше сживается.

В кинематографе Кончаловского личный опыт внутренней стабилизации за счет неявных идеологем был, пожалуй, особенно успешен, поскольку и в самые горячие оттепельные времена режиссер не старался открыться всем ветрам. Он работал как бы под прикрытием. А самой лучшей страховкой для Кончаловского всегда был его любимый Чехов.

Когда в 1965 году режиссер снимал «Первого учителя», когда страстный жизненный порыв еще не ослабел, а «комиссарский пыльный шлем» лежал где-то рядом, когда Кончаловский еще не сомневался, как позднее его герой Лаврецкий, что сумеет «приобщиться» к вновь открывшемуся «до самых до окраин» пространству жизни, Чехов уже был скрытно привлечен режиссером как противовес исступленной всепокоряющей революционности «первого учителя» Дюйшена. Кончаловский был явно не готов довериться этому герою полностью. Чеховскую интеллигентную педагогику было нетрудно распознать в стилизованной восточной мудрости, соответствующей этническому, киргизскому материалу фильма. «Разве силой научить можно? Умный человек добрым словом учит, а не плеткой. Плохой ты учитель», – говорил учителю Дюйшену старик Картынбай (Кирей Жаркимбаев), почти по чеховской теории «малых дел» растивший и оберегавший на своем дворе единственный на всю округу огромный тополь. В финале Дюйшен хватался за топор со словами: «Я уйду только тогда, когда срублю ваш тополь и построю новую школу… Если не хотите этого, у вас есть только один выход – убейте меня». И старик Картынбай вставал рядом с Дюйшеном, чтобы вместе с ним рубить свое священное дерево. Не потому, что разделил с учителем его взгляды, но потому, что именно так утверждал свою неподвластную никакой исторической горячке ненасильственную справедливость[127].

К «дорогому товарищу» Сёминой (Юлия Высоцкая) из куда более позднего фильма «Дорогие товарищи!» у Кончаловского доверия еще меньше, чем когда-то, на оттепельном подъеме, к ее однопартийцу Дюйшену. На комиссарском «пыльном шлеме» Людмилы Даниловны уже аршинными буквами написано: «Сталинизм» («мы за Сталина… на смерть шли», «был бы Сталин, давно бы коммунизм построили», «Хрущев Сталина из мавзолея выкинул, и понеслось…»). Но пассионарная обкомовка Сёмина все-таки остается для Кончаловского образом-опорой и находится в неизменной для него, шестидесятника, исповедальной близости. Эта родовая связка не дает Кончаловскому, даже если бы ему захотелось, отстраниться в духе времени от своей героини и рассматривать ее исключительно как объект в историческом исследовании или (что случается чаще) как чувственную приманку в псевдоисторическом, чисто жанровом повествовании о трагических событиях 1962 года, связанных с расстрелом рабочей демонстрации в Новочеркасске.

Известно, что замысел фильма имеет отношение к биографии жены режиссера и исполнительницы главной роли – Юлии Высоцкой. В одном из интервью Кончаловский говорил, что, если бы Юля не была из казацкой семьи, ему бы в голову не пришло размышлять над этими событиями. Но такой выход на замысел через приватное авторское пространство лишь подтверждает неизменное желание режиссера сблизиться с персонажем и, как в данном случае, активно, непосредственно включиться в жизнь героини, ответив за нее перед историей, почти как за самого себя.

Но только как это сделать, когда легенда о «нормальном летнем дожде» давно в прошлом? Уже нельзя, как когда-то в «Первом учителе», обнажив точеное юное тело влюбленной в Дюйшена Алтынай (Наталья Аринбасарова), разом смыть в бурном горном потоке, под струями ливня все наносное и ложное.

«ПЕРВЫЙ УЧИТЕЛЬ»

Режиссер Андрей Кончаловский

1965

В 2020 году в «Дорогих товарищах!» действие фильма сразу же начинается с обреченности на рутину – с банального сожительства инструктора обкома Сёминой с секретарем обкома, в квартире которого Людмила Даниловна просыпается утром и по-быстрому натягивает белье на привычное ко всему тело. А в перспективе у Людмилы Даниловны – ее грозное требование расстрелять зачинщиков Новочеркасского бунта. Дальше, если продлить ее судьбу за пределы фильма, – более или менее умелое продвижение по пути самовластия, с задачами которого и на самых высоких этажах подобные Сёминой партийки, как известно, и теперь прекрасно справляются. Какая уж тут горная река и очистительный ливень?

На этом нисходящем тренде витальности, в напластовании «стилистических расхождений» для сочувствия героине уже мало одного только проснувшегося в Сёминой после исчезновения дочери в историческом катаклизме материнского инстинкта. Мало и того, что от отчаяния этот инстинкт почти затмил в Людмиле Даниловне инстинкт партийный (аппаратный). Для того чтобы не потерять героиню и себя вместе с ней во вновь открывшихся исторических обстоятельствах, Кончаловскому уже нельзя, как полвека назад, просто подстраховаться Чеховым. Чеховым пришлось спасаться.

Под конец фильма режиссер почти что сам вторгается в действие и ведет его на свой авторский страх и риск, не слишком заботясь о развитии характера, к большой драматургической заплатке – к возвышающим (на крыше) финальным объятиям пропавшей дочери и истерзанной страхами матери. Тихим, баюкающим голосом Людмила Даниловна повторяет: «Мы станем лучше, мы станем лучше, мы станем лучше…» В этот момент она почти как чеховская Соня в «Дяде Ване»: «Мы… будем жить… увидим жизнь светлую… как все зло земное, все наши страдания потонут в милосердии…»

«ДОРОГИЕ ТОВАРИЩИ!»

Режиссер Андрей Кончаловский

2020

Не случайно же в беседе с Кончаловским Лариса Малюкова спросила автора о «неожиданном… чеховском финале». Наверное, не случайно автор ушел от ответа и резко прервал разговор[128].

* * *

В замкнутом круге даже те, кто движется по своим личным траекториям, не должны терять из вида магистраль. Иначе «стилистические расхождения» легко превратятся в «стилистические разногласия». Без понимания магистральной линии может ведь получиться и так, что в один прекрасный день продемонстрировать уверенность в завтрашнем дне выйдут не только те, кто шествует с портретами отцов-дедов-прадедов, но, скажем, и Андрей Смирнов, вооруженный портретом героя-диссидента Александра Гинзбурга, и Андрей Кончаловский – с портретом Антона Павловича Чехова.

Но на самом деле сегодня в этом портретном строю все и так сами по себе, со своей собственной маленькой религией. Уже не может быть и речи о той волнами прокатывающей по рядам безоглядной солидарности, которая с такой упоительной силой, оторвавшись от всех кумачовых лозунгов, бурлила сама по себе на первомайской демонстрации в «Заставе Ильича».

Другие уже больше не являются откровением для многочисленных я, страстно ищущих взаимопонимания. Окормленные каждый своим отдельным портретом-легендой, все соприкасаются с бессмертием поодиночке.

В популярной хронике, запечатлевшей акцию «Бессмертный полк» 2019 года, хорошо видно, как идут во главе огромной людской колонны прославленный актер-шестидесятник Василий Лановой («Коллеги», «Иду на грозу», «Павел Корчагин» и др.) и президент Владимир Путин. На общем плане по артикуляции можно догадаться, что два этих очевидных лидера о чем-то время от времени переговариваются, но их обмен репликами совсем не похож на прилив смывающего все границы единодушия, гораздо больше – на светскую беседу. У каждого из них свой портрет, свой предок, и каждый заслоняется им от своего сиротства.

От официально признанной патерналистской модели выживания и обретения себя в замкнутом жизненном круге, по сути, не отличается и современная протестная практика. Скажем, на несанкционированных митингах начала 2021 года каждый, как мог, пытался расстаться со своим страхом. Но свобода от страха – это не только (не столько) политическое (горизонтальное) измерение. Гораздо труднее преодолеть в себе тот внутренний страх, который не на поверхности, а в глубине – там, где он, как у шукшинского Звягина, прижился уже давно («Половину жизни отшагал – и что?»). От этого глубинного страха не избавиться: ни уплыв куда глаза глядят на ржавой барже «Ворона» («Свободное плаванье»), ни отправившись на далекую полярную метеостанцию («Как я провел этим летом»), ни сделав отчаянный несанкционированный шаг на улицу, ни даже рванув на передовую. На уличных протестах можно только попасть на очную ставку со своим глубинным страхом, и именно с ним, а не с мелькнувшим в толпе «знакомым лицом» встретиться. Так в самолете, с самиздатом в кармане, встретился со своим страхом под бдительным взглядом проверяющего из органов смирновский Дюран («Француз»).

Но в замкнутом круге и со страхом встретиться не страшно, когда есть чем этот страх перекрыть, когда есть легенда, которой можно от него закрыться.

«Любовь сильнее страха» – таким был спасительный генеральный лозунг уличных протестов 14 февраля в 2021 году (на День всех влюбленных). И такое ощущение, что воскресла старая добрая битловская утопия «All you need is love», – так в замкнутом круге появилось еще одно спасительное лекарство от уныния, еще одна более или менее частная версия самозащиты забуксовавшего я. Вот только можно ли, зажигая в своем дворе маленький телефонный фонарик, по-настоящему разобраться с самим собой, со своим страхом и преодолеть ту мучительную пробуксовку, о которой еще в 1970-е писал Шукшин? Ведь я, похоже, уже не распоряжается самим собой, и не я открывает себя в других, но другие перекрывают я своими длинными, как на закате, тенями.

Часть третья

Чужие

«Ад – это другие»

Шестидесятники не были изолированы от тех общих жизненных тенденций, которые в новейшей истории неразрывно связаны с уже упомянутым бергсоновским «жизненным порывом». А современный французский философ Ален Бадью в своей работе «Век»[129] вводит понятие «страсть к реальному» (la passion du réel). Именно на пути к жизни, к реальности шестидесятники произвели на свет свою «топологию страсти» и открыли для себя самую насущную проблематику XX века: вышли на тот главный мировоззренческий рубеж, где я соприкасается с мы, где я соотносит себя с другими. Но, взяв курс на жизнь в идеальном, не замутненном конкретикой качестве, шестидесятники оказались уникальной, особенно для второй половины XX века, генерацией.

Они решительно отринули груз больших травм жизнелюбивого века и все уже накопившиеся к середине столетия чудовищные диспропорции в отношениях я и мы. Они ухитрились сформироваться в счастливой, почти девственной от этих диспропорций отдельности.

Мрачным пророчеством XX веку стал вселенский беззвучный «мунковский крик»[130]. Еще в конце XIX века он предрешил связь самодостаточного и жадного жизненного рвения с отчаянием и тоской. Но этот крик словно не достигал пределов того оазиса простодушия, в котором обретались шестидесятники, в котором «доброе утро» если и должно было чем-то продолжиться, то лишь «хорошим днем»[131].

В свои походные рюкзаки легкие на подъем шестидесятники явно не брали ничего из слишком уж обременительного экзистенциального багажа. Он мог только помешать человеку любознательно идти за солнцем, как в фильме Михаила Калика «Человек идет за солнцем» (1961).

Следуя той эстетике свободы, которую лучше всего характеризует родившийся в послевоенном французском документальном кино термин cinéma vérité («правдивое кино»), кинематограф оттепели чистосердечно игнорировал тот факт, что сама эта эстетическая свобода никакого содержательного отношения к ликующей оттепельной доверительности не имела. Правдой и для документального, и для игрового французского кино тех лет была глубочайшая разочарованность в реальности и недоверие к мы – пребывание на зыбкой грани полного разрыва я с другими.

Пытавшиеся во что бы то ни стало раздышаться советские режиссеры-шестидесятники получали «невероятный заряд энергии», например, от фильма Жан-Люка Годара «На последнем дыхании» (1960)[132], но при этом они с легкостью упускали из виду, что «невероятная энергия» была, по сути, гибельной энергией последнего дыхания, удушья. Трагический смысл самого названия фильма был не так важен, когда, как пишет Кончаловский в книге «Возвышающий обман», «с годаровского экрана на меня глядел Париж, залитый солнцем. Это был город мечты, Эйфелевой башни, пахнущий “Шанелью” и дорогими сигарами…»[133]

Надо было действительно безоговорочно верить в «бывает все на свете хорошо», чтобы воспринимать прогулку по Парижу находящегося в розыске – за убийство полицейского – Мишеля Пуакара (Жан-Поль Бельмондо), как он говорил, с «забавной» разносчицей газеты New York Herald Tribune Патрисией («Просто хотел увидеть тебя, чтобы увидеть, рада ли ты меня видеть»). В этой сцене доминировала отнюдь не доверчивая, чувственная непринужденность, но ощущение обреченности, предчувствие предательства и скорого конца, который у Годара был увенчан последним словом Пуакара: «Мразь». Оно было адресовано Патрисии (Джин Сиберг) – случайной подружке-предательнице, другой-чужой.

«НА ПОСЛЕДНЕМ ДЫХАНИИ»

Режиссер Жан Люк Годар, 1960

«Просто хотел увидеть тебя, чтобы увидеть, рада ли ты меня видеть».

Мишель и Патрисия

Слово «мразь» венчало не только короткую и прихотливую историю отношений Пуакара с Патрисией. У этих надрывных отношений была и своя длинная предыстория, отслеживать которую нужно издалека: возможно, даже от «про́клятого поэта» Артюра Рембо́ и его культовой фразы: «Я – это кто-то другой».

В этой фразе из письма, написанного за две недели до поражения Парижской коммуны, когда, казалось бы, все самые дерзкие мечты о я, консолидированном с мы, были еще только на подходе, Рембо уже свидетельствовал о чувстве болезненной дисгармонии в отношениях с другими.

К 1960 году, когда Пуакар назвал свою возлюбленную Патрисию мразью, дисгармония, прочувствованная Рембо в XIX веке как глубоко личная драма, стала для героев середины прошлого века кодом их повседневного существования. А Жан-Поль Сартр в пьесе «За закрытыми дверями» (1943), когда собранное в кулак мы уже обернулось тоталитарным «триумфом воли», вложил в уста своего героя Гарсена одну из самых знаменитых своих фраз: «На кой черт жаровня: ад – это Другие» (курсив мой. – Л. К.).

«СЛАДКАЯ ЖИЗНЬ»

Режиссер Федерико Феллини

1960

Можно, конечно, признать ошибочным сугубо мизантропическое истолкование образа других у Сартра. Можно прислушаться к его собственному толерантному объяснению «фундаментальной значимости всех остальных для каждого из нас». Но и это объяснение не исключает осторожного взгляда на «суждения окружающих», которые, по Сартру, могут деформировать я и даже отправить в ад.

Конечно, годаровский экран притягивал режиссеров-шестидесятников и запахом «Шанели», и запахом дорогих сигар, и свободным, независимым поведением героев. Но в том-то все и дело, что сама жизнь, обреченная на погибель и у Годара, и у тех западных режиссеров, которые в 1950–1960-е годы говорили с реальностью на языке отчаяния, принципиально отличалась от многообещающей оттепельной «жизни врасплох».

Достаточно вспомнить такой модный в середине XX века по обе стороны железного занавеса эстетический термин, как дедраматизация, чтобы убедиться в отсутствии реального общего знаменателя для бессюжетности и бессобытийности – у нас и у них. Даже если допустить, что бдительные «искусствоведы в штатском» были правы и факт заимствования свободного, не заданного жесткой драматургией повествования все-таки имел место, как же разнились между собой отечественные и импортные бессюжетные сюжеты!

«СЛАДКАЯ ЖИЗНЬ»

Режиссер Федерико Феллини

1960

Оттепельная дедраматизация была целиком и полностью связана с притоком на экран живой жизни и нейтрализацией драмы конкретного героя бурным, непредсказуемым, всепоглощающим, подчас и саму драму, существованием. Даже такое трагическое событие, как неожиданная смерть старшего брата Виктора Денисова (Олег Ефремов) в фильме «Мой младший брат» (1962), не противодействовало доминирующему оптимистичному, «звездному» настроению-направлению жизни младшего брата – Дмитрия Денисова (Александр Збруев): «Все будет тип-топ», – говорил он в финале. Не мешал торжеству жизни и остававшийся, по сути, без ответа главный экзистенциальный вопрос фильма «Застава Ильича»: «Как жить?» Речь и в этом случае все равно шла о приятии жизни и о радужном ее продолжении.

В отличие от этой жизнеутверждающей, позитивной дедраматизации, ослабленная сюжетика в послевоенном западном кино была негативной и свидетельствовала о глубочайшем разочаровании и недоверии к жизни, а часто и о прямом расторжении договора с ней – о погружении в ту нарастающую драматическую летаргию, которая постепенно притупляла даже самые острые переживания и сюжетные повороты безразличием «последнего дыхания».

Годаровский Пуакар любил и море, и горы, и город, но любовь к жизни все же была для него подобна неосуществимой мечте. Между грустью и небытием он выбирал небытие (диалог с Патрисией). У Антониони на драматический паралич и прижизненное несуществование обрекала героев их знаменитая некоммуникабельность. А в фильме Федерико Феллини «Сладкая жизнь» (1960) герой по фамилии Штайнер (Ален Кюни) хладнокровно убивал себя и своих детей, чтобы никого не подвергать ничем не оправданному риску дальнейшего существования.

«Бытие к смерти» – эта экзистенциальная максима Мартина Хайдеггера[134] оказалась после войны чем-то вроде девиза повседневной жизни. Опыт главного героя «Сладкой жизни» журналиста Марчелло Рубини (Марчелло Мастроянни) доказывал, что несуществованием могло стать и самое буйное существование, равносильное прожиганию жизни и ее почти сознательному уничтожению, затаптыванию в ничто собственными силами.

Марчелло был бы и рад откликнуться на зов живой жизни, на что-то такое естественное, что неразборчиво долетало до него в финале картины из уст Паолы (Валерия Чанготтини). Случайная юная и прекрасная девушка – другая, – она рвалась на авансцену со второго плана и пыталась привлечь Марчелло на свою солнечную сторону бытия. Но Марчелло так и не смог расслышать, разобрать адресованный ему жизнью призыв. Разделявший его и Паолу небольшой морской залив не позволил. Так или иначе, Марчелло было по пути не с ней, а с чужими – участниками бесконечных, постылых для него вечеринок, которые удалялись по безлюдному пляжу в противоположную от Паолы сторону.

У Феллини эфемерность, почти призрачность Паолы подчеркивала несовместимость этого образа и авторской надежды на возвращение героя к живой непредсказуемой жизни. Что же касается оттепельного кино, то похожие на Паолу своей природной диковатой органикой героини – Таня Сабанеева, сыгранная двадцатилетней Галиной Польских в «Дикой собаке Динго» (1962), Галя Волынская, сыгранная шестнадцатилетней Жанной Болотовой в фильме «Дом, в котором я живу» (1957), или Инка, сыгранная в том же возрасте Натальей Богуновой в картине «До свиданья, мальчики» (1964), – были естественным образом включены в тот земной, материальный мир, обитатели которого были твердо уверены, что смогут жить по неписаным звездным законам.

«ДО СВИДАНИЯ, МАЛЬЧИКИ»

Режиссер Михаил Калик

1964

Шестидесятники получили в наследство от поколения победителей все возможные исторические травмы и все те трагические нестыковки в отношениях я и мы, которые вскрыл и которыми изобиловал кровавый XX век. Но «мальчики иных веков» действительно больше смотрели в небо и на звезды, на «билет, пробитый звездным компостером», как у Василия Аксёнова в «Звездном билете», а не себе под ноги. После Освенцима, после ГУЛАГа эти мальчики не разуверились в жизни, а, наоборот, воспряли и стали жить взахлеб той веселой компанейской жизнью, в которой другие (за редким исключением) – все свои и нет ничего лучше для я, чем безоговорочно довериться мы. Прививку от благодушного коммунального идеализма шестидесятники как будто и не получили.

Они держались на счастливой витальной волне именно благодаря тому, что хранили свое «всесветное» общежитие в первозданном, почти эмбриональном состоянии. Спасало их то, что они осмотрительно не доводили свои благие общественные начинания до идеологической окончательности. Она неминуемо вернула бы их к оставившему свой тяжелый след в истории социальному доктринерству. Даже вступая по необходимости в КПСС, шестидесятники сколько и как могли решительно настаивали на своей неангажированности и беспартийности. Не случайно же, собравшись говорить на встрече в Кремле 7 марта 1963 года «о самом главном», Вознесенский, рискуя головой, сказал прежде всего о том, что он не член Коммунистической партии. И не тем была хороша для оттепели знаменитая строчка Окуджавы о «комиссарах в пыльных шлемах», что возвращала в обиход коммунистические идеалы, а тем, что доводила их до той девственной до-идеологической чистоты, которая почти полностью избавляла эти идеалы от всех превратностей исторической практики.

«ДОМ, В КОТОРОМ Я ЖИВУ»

Режиссеры Лев Кулиджанов и Яков Сегель

1957

Пожалуй, один удаленный, раритетный и, соответственно, почти нетоксичный образ животворного мы нашел в своей знаковой для оттепели книге «Фильм без интриги»[135] кинокритик Виктор Дёмин.

Размышляя о корнях дедраматизации 1960-х, Дёмин писал о Чехове и его легендарном «люди обедают, только обедают, а в это время слагается их счастье и разбиваются их жизни». Обращался Дёмин и к опыту драматурга-бытописателя Александра Николаевича Островского. Но особое место в пантеоне бессобытийности и бессюжетности занимал у Дёмина, как у шестидесятника, Виссарион Григорьевич Белинский с его увлеченностью естеством жизни, с его обращенностью к мiру и его верностью «натуральной школе».

«Оставив в покое героев, которые на земле являются гораздо реже, нежели в фантазии поэтов», литература должна «обратиться к толпе, к будничной жизни», – сочувственно цитировал Дёмин Белинского. И далее выделял у «неистового Виссариона» самое важное для я, сделавшего шаг навстречу мы: «Нужно обратить все внимание на “толпу”, на массу, на людей обыкновенных»[136].

«ДИКАЯ СОБАКА ДИНГО»

Режиссер Юлий Карасик

1962

* * *

Никогда не говори «никогда». После всех трагических осечек XX века, после глубочайшего разочарования послевоенных поколений в «жизненном порыве» западная культура иногда позволяла себе и очарованность жизнью, и радости упования, почти по Белинскому, «на массу, на людей обыкновенных», и торжество мы. Чтобы окончательно разувериться в простодушном и самозабвенном коллективизме, с ним надо было впрямую соприкоснуться и опробовать его на практике.

Наиболее впечатляющей, масштабной и успешной попыткой воссоздания единодушия по утопическому образцу, наверное, можно считать событие, которое случилось в 1969 году в Америке на поле близ местечка Вудсток.

Полмиллиона человек собрались послушать музыку, но на самом деле чтобы под аккомпанемент рока три дня существовать друг с другом в тесноте, да не в обиде[137]. После «нормального летнего дождя» люди в Вудстоке дружно месили на поле грязь. «Дождь – это что-то чистое» – реплика из документального фильма «Вудсток. Три дня мира и музыки» (1970). Молодые люди, пытавшиеся в полной мере ощутить мистерию единения я с другими, понятую в те дни буквально как единение-соединение физическое. Происходило оно в поле, в траве, в кустах, в трейлерах. Есть также сведения, что по время вудстокского рок-марафона на свет появились два ребенка (дети Вудстока). Менее существенным казалось при этом, что три человека по разным причинам погибли.

РОК-ФЕСТИВАЛЬ ВУДСТОК

Август 1969-го

Фото: Baron Wolman / iconiclicensing

Попытка через четыре месяца повторить рок-опыт Вудстока в Альтамонте (этот концерт иногда называют «западным Вудстоком»), где с самого начала возникла тревожная теснота прижатых к сцене и друг к другу зрителей, стала по-настоящему гибельной. Этот концерт вошел в историю уже не как последний праздник эры хиппи, а как трагический и окончательный ее финал. Один из охранявших концерт байкеров (из клуба «Ангелы ада») убил ножом чернокожего любителя рок-музыки Мередита Хантера, пытавшегося прорваться на сцену. «Не хочу, чтобы он умирал, не дайте ему умереть», – молила девушка в вязаном платье около тела в закрытом мешке на носилках. К тому моменту уже прилетел санитарный вертолет, чтобы его забрать[138].

Можно усмотреть определенную связь между попытками конца 1960-х масштабно в союзе с рок-н-роллом принудить ликующее мы к возрождению и таким специфическим экспериментом, как Burning Man (рус. «горящий человек», «человек в огне»). Этот праздник-столпотворение проводится более тридцати лет ежегодно. Сначала все происходило на пляже в Сан-Франциско, потом – в более подходящей вселенскому размаху мероприятия пустыне Блэк-Рок (штат Невада). Событие длится теперь восемь дней и традиционно завершается ритуальным сожжением огромной деревянной статуи человека.

«BURNING MAN»

Эффект павлиньего хвоста.

На самом деле все обустраивают свою собственную территорию

Коммуникативный посыл этого культурного события, фестиваля, арт-тренинга очевиден. Но ни о какой попытке возрождения мы в новых условиях речь уже не идет. Коммуникация программно реализуется в режиме беспечной, открытой и даже гостеприимной, но обособленности всех участников, каждый из которых живет прежде всего своей собственной жизнью, в своем трейлере или палатке, руководствуясь собственными интересами. Эта коммуникация предполагает не преодоление разделительных барьеров на пути к общности, но, наоборот, их мягкую и очень доброжелательную фиксацию друг у друга на глазах.

Один из главных пунктов декларации вовлеченных в шатание по пустыне десятков тысяч «бёрнеров» говорит об их «радикальной самодостаточности», часто доходящей до полнейшего изоляционизма. По сути, изоляционизм и лежит в основе всех эпатажных стратегий, культивируемых этим праздником коллективного одиночества в пустыне. Причудливо костюмированные или бесхитростно разоблаченные, изощренные в своих пластических фантазиях, разъезжающие на машинах-мутантах и даже на самолетах-мутантах, люди вроде бы рассчитывают на привлечение внимания, а на самом деле осуществляют провокативное обустройство своей собственной территории. И даже отказ от пиетета по отношению к своим творческим наработкам (инсталляциям и иному креативу), прилюдное уничтожение того, что подчас делалось годами, является не только пренебрежением к ценности объектов, но и вызывающим утверждением в акте вандализма исключительного персонального права «бёрнера» делать со своим произведением все, что вздумается.

Однако постепенное накопление своеволия неминуемо ведет к полной автономизации я и даже его отключению от других. При этом мы – уже чистая утопия, на которую я взирает как бы со стороны. Сожжение гигантского деревянного человека, другого, лишь наглядно подтверждает факт уже давным-давно случившегося выпадения я из людского сообщества.

Любовь первого взгляда

Реальная драма отношений я – другие достигла в XX веке подлинно трагических пиков, и я усомнилось не только в других, но и в самом себе. С окончанием оттепели пошатнулся и прекраснодушный оптимизм шестидесятников. Тем, кто приготовился, по Евтушенко, «петь» и «от солнца жмуриться», было, конечно же, очень трудно смириться с разрушением торжествующего мы, которое вдруг развалилось на части, как карточный домик. Обращаясь к «лучшим из поколения», Евтушенко, конечно, предупреждал о «разных случаях»: что будут «и беды, и боль». Но кто же мог представить, что эти беды и эта боль окажутся не частностями на пути в «прекрасное далёко», а неотъемлемой фундаментальной частью той жизни, навстречу которой шестидесятникам хотелось броситься без оглядки.

Неудивительно, что в ситуации стресса поиски устойчивости и возможной защиты от летящих куда и как попало обломков оттепельного мироздания стали приобретать все более лихорадочный, а иногда и откровенно панический характер. Но даже обретенное в цейтноте спасительное упование на отцов-героев и их Великую Победу не притормозило неумолимое превращение других в чужих и движение от вопроса «Как жить?» к натруженному вопросу шукшинского Звягина: «И что?»[139]

Оттепель так и не стала полноценной, всепобеждающей весной, и, наверное, виной тому были танки. Сначала в Будапеште (1956), а потом в Праге (1968) они теснили не только тех, кто в странах народной демократии был недоволен диктатом Москвы, но – незримо – и тех, кто разгулялся, расшагался по самой Москве и другим городам Союза. Эти превратившиеся в общий символ тоталитарного давления танки обесточивали и в конце концов обесточили, лишили сил и порыв шестидесятников, и их нацеленность на жизнь.

Но только свою не менее, а гораздо более важную роль в истории оттепели и ее заката сыграла сама порывистая, не склонная к формализации («партийности») витальность. Без нее оттепель как счастливая случайность и не могла бы состояться. Попытка в эпоху перестройки возродить оттепельный настрой как долгоиграющий и возобновляемый источник энергии успеха не имела.

Если танки – подходящий образ для той силы, которая заморозила оттепель, то олицетворением ее вполне можно назвать любовь с первого взгляда.

ПРАГА

Чехословакия

Август 1968 года

Фото: Peter Winterbach / ASSOCIATED PRESS / ТАСС

Точнее, любовь первого взгляда, в котором и была сосредоточена вся сила и энергия героического оттепельного самоосуществления. Права на второй или третий взгляд эта любовь не предполагала.

Прочная, надежная мужская дружба была очень важна для шестидесятников – «всегда вместе», как говорил Сергей из «Заставы Ильича». Именно дружба как наиболее долгоиграющий элемент оттепельной культуры и осталась в наследство тем поколениям, которые шли за шестидесятниками след в след. Но определяющей саму стихию оттепельного чувствования была, конечно, любовь первого взгляда. Она лучше и полнее всего выражала атмосферу нового начала, сопряженную с предвкушением чего-то несбыточного, с упоительным зависанием в романтической неопределенности.

Обременять любовное настроение и томительное ожидание необходимостью последующего семейного строительства было в 1960-е почти кощунственно. Такое строительство непременно сопровождалось иронией, как в истории любшинского отца семейства Славки в «Заставе Ильича», так и стебловского горе-жениха Сашки Шаталова в «Я шагаю по Москве». Шестидесятники-молодожены, погруженные в быт, – это было чем-то из области чистой комедии, сугубо жанрового кино, как, например, в популярном, особенно на телевидении тех лет, фильме Виллена Азарова «Взрослые дети» (1961).

Любовь-озарение могла на удивление заискрить и в любви семейной. Но тогда и семья эта уже пребывала где-то в поднебесье, как в прологе фильма «Я шагаю по Москве». Девушка на аэродроме (Арина Алейникова) ранним утром под бой курантов встречала, пританцовывая, мужа, и все у нее с ним было «очень хорошо». «Но ведь так не бывает», – говорил только что прилетевший в Москву из Сибири типичный шестидесятник Володя Ермаков (Алексей Локтев). «А вот – бывает. Да, бывает», – задиристо и весело отвечала девушка. Она словно где-то узнала секрет счастья, способный преобразить мир вопреки всем скептическим «не бывает». Этот секрет действительно существовал. Он был запрятан в самую середину-сердцевину фильма Данелии, как и положено всякому волшебному алгоритму. Когда-то, когда работа над картиной только начиналась, именно этот «срединный» эпизод, из которого потом выросла вся картина, был, как известно, придуман Шпаликовым самым первым. И, кажется, Шпаликов сумел вложить в него всю ту поэзию отношений я и другого, которая и определила топологию оттепели.

«Я ШАГАЮ ПО МОСКВЕ»

Режиссер Георгий Данелия

1963

Не раз и в разных контекстах была описана знаменитая сцена под дождем – неловкое и трогательное кружение парня на велосипеде (Олег Видов) рядом с промокшей до нитки девушкой (Светлана Беседина), которая, сняв туфли, бороздила босыми ногами лужи под легкую музыкальную капель композитора Андрея Петрова. Парень держал в руке зонт и пытался, не слезая с велосипеда, защитить от проливного дождя девушку. А она, как будто в какой-то беззаботной хореографии, похожей на танец девушки на аэродроме, уклонялась от велосипедиста и, откинув со лба мокрые волосы, радостно ловила губами струи льющейся с неба воды.

«Я ШАГАЮ ПО МОСКВЕ»

Режиссер Георгий Данелия

1963

Возникшие ниоткуда эти, по сути, самые главные герои времени так же удалялись в неизвестном направлении, не обращая никакого внимания на светофор и истошные свистки регулировщика-милиционера, пытавшегося обуздать восхитительное лирическое небрежение правилами дорожного движения.

Этих безымянных героев связывала еще не любовь, и даже не любовь первого взгляда, а гораздо более подвижная магия случайного, спонтанного сближения, в котором обещание-ожидание значит больше, чем достижение и тем более результат. Ведь именно результат, путь, пройденный до конца, и провоцирует возникновение правил движения, от которых и до милиционера, блюстителя порядка, не так далеко. Чтобы жизнь сначала не утратила своего исходного качества, она не должна была длиться долго. Конкретные формы всегда губительны для захватывающей дух стихии нового начинания. Я могло подыгрывать этой стихии, лишь доверившись ей без остатка, а еще лучше – растворившись в ней так, чтобы я и другие были в этой стихии совместны, чтобы само движение друг к другу не завершалось конечным опознанием друг друга, но воспринималось именно как движение, порыв, проблеск и превращалось в динамическую сущность жизни («мелькнет в толпе»)[140].

Специфика всеобщего радужного оттепельного существования предполагала, что в предельном лирическом своем напряжении вопрос «как жить?» и без ответа на него сможет прорасти жизнепониманием и даже жизнеутверждением. А я, счастливо теряясь в бесконечных случайных пересечениях-отражениях с другими, так и не добравшись до себя в пьянящей атмосфере до поры до времени отложенной идентификации, все-таки как-то да станет самим собой.

Недолгая счастливая жизнь

Если попытаться исчислить время счастливого оттепельного забытья и неведения о нарастающей мировой дисгармонии в отношениях я с другими, лучше всего это сделать, используя хронологию основных работ такого типичного шестидесятника, как Геннадий Шпаликов.

От фильма-надежды «Застава Ильича» (1964) до фильма-разочарования «Долгая счастливая жизнь» (1966) прошло всего два года. Но, вероятно, это и есть та предельная временная дистанция, которая в реальной жизни была приемлемой для стихии нового начала.

В этот срок максимум укладывались все решительные и бесповоротные шаги шестидесятников навстречу жизни, их бесконечные паломничества в неизведанное, все их прославленные командировки-экспедиции, которые Юрий Кукин в 1964 году удачно обозначил словами: «А я еду, а я еду за туманом, за мечтами и за запахом тайги»[141].

Жизнь постепенно становилась обыкновенной, ничем от рутины не отличающейся, особенно с точки зрения «мечты» и «тумана». Но и двух лет самозабвенной эйфории, не столько приближения к реальности, сколько полнейшего от нее отрыва, оказалось вполне достаточно, чтобы во второй половине 1960-х возвращение к обычной жизни стало по силе столкновения с ней равнозначно падению с небес на землю. Без парашюта.

Герой «Долгой счастливой жизни» Виктор, как и полагается шестидесятнику, попадал в кадр прямиком из дальних странствий, проездом к маме в Куйбышев из трехмесячной экспедиции на Курилах, где «горы как на Луне». И по всем законам оттепели Виктор случайно встречал в автобусе девушку Лену. А дальше происходило нечто вроде падения с той самой Луны на землю. В ответ на ухаживание случайного попутчика (любовь первого взгляда) Лена простодушно приходила к нему в гостиницу с вещами и маленькой дочкой Лизой – «чего ждать, раз решено». Лена была готова ехать с Виктором «куда угодно», жить вместе с ним «долгой счастливой жизнью». «Я хочу и ему, и себе счастья. Долгого счастья», – говорила Лена на камеру, обращаясь непосредственно к зрителю.

«ДОЛГАЯ СЧАСТЛИВАЯ ЖИЗНЬ»

Режиссер Геннадий Шпаликов

1966

Присев перекусить и выпить на дорожку в летнем кафе вместе с Леной и ее дочкой, герой, никогда не теряющий бодрости духа и чувства юмора, вдруг мрачнел и словно сдувался, встретившись не столько даже с Лениной наивной решительностью, сколько с жизнью как таковой, ее реальной перспективой и продолжительностью. За три месяца погружений в Тихий океан, где «чисто, свободно и рыба свежая всегда есть», где «лет через сто все человечество будет жить», Виктор от жизни капитально отвык. Он специально купил заводную бритву «Спутник», чтобы бриться «в самолете, на пароходе, в тайге, в тундре, в пустыне, даже среди нанайцев, лишенных временно электричества», и вдруг Лена напомнила ему о существовании унылой бытовой реальности: «Ты чего босиком-то, обуйся, простынешь».

Конечно, можно осуждать Виктора за малодушие и даже говорить о его несостоятельности как героя, но проблема в фильме Шпаликова куда серьезнее: на глазах у зрителя катастрофически рушилось само поколенческое представление о героическом. Жажда жизни становилась почти по медицинским показаниям несовместимой с реальностью. И Виктор не просто позорно, а панически, как человек, вдруг ощутивший свою абсолютную неуместность в том мире, где еще вчера жил с удовольствием, с куражом, спасался от Лены бегством. Не от грядущей жизни с ней, а от обыденности.

Воспользовавшись, наверное, самым нелепым, учитывая эпохальный масштаб расставания с Леной, предлогом, Виктор говорил: «Мне позвонить надо». С этими словами он словно выпадал из кадра. Потом мы видели его уже со спины на общем плане – маленького человечка в большом пространстве. А со стороны реки наступала грозная музыка-гул, музыка-сирена Вячеслава Овчинникова. Бывший герой понуро шел в гостиницу за вещами, а потом – на остановку автобуса.

На излете – не только сюжета, но и фактически всей оттепели – Шпаликов попытался вернуться к тому заветному для него образу случайной девушки-кондуктора, которая в «Заставе Ильича» так легко выравнивала настроение героя. Но то, что было возможно в начале 1960-х – в живой, переходящей в поэтическую перекличке друга Кольки с кондуктором трамвая Катей, – обернулось в 1966-м глухой тоской несовпадения. Попытка ставшего мрачнее тучи Виктора хоть как-то оживиться, хотя бы одними глазами улыбнуться в автобусе девушке-кондуктору под вроде бы вновь пробуждающуюся мелодичную лирическую тему не получала в фильме развития. Его взгляд обрывал монтажный стык с притемненным кадром, в котором кондуктор смотрела куда-то вбок. Контакта не было.

Эта девушка-эпизодница – другая – была непоправимо чужой для жестко приземлившегося Виктора – для я, разом опрокинутого и растерявшегося, потерявшегося в реальности. И если в «Заставе Ильича» в космосе мечты до другого всегда было рукой подать и он был спутником я, то в «Долгой счастливой жизни» до другого уже было, как ни старайся, не дотянуться – космически далеко. «Знакомое лицо» стало окончательно незнакомым, чужим.

Знаменательным для начала 1960-х был ученый спор Валерия Ивановича (Михаил Козаков) и Николая Ивановича (Евгений Евстигнеев), разразившийся на свадьбе Гусева и Лёли в «Девяти днях одного года». Валерий Иванович говорил о скором путешествии в глубины Галактики «для начала на пятьсот световых лет», и последнее слово оставалось в фильме за ним: «Когда Циолковский проектировал свою ракету, то в ресторане “Яр” сидели ученые-скептики… и на салфеточках доказывали, что он – сумасшедший. Однако летаем…» Но в перспективе более долгосрочной, чем «девять дней одного года», простые расчеты скептика Николая Ивановича оказывались ближе к реальности, чем мечты и туманы Валерия Ивановича.

«ДЕВЯТЬ ДНЕЙ ОДНОГО ГОДА»

Режиссер Михаил Ромм

1961

Мечты о космосе – 500 световых лет для начала

«…Для облета части Галактики в разумный для человеческой жизни срок… потребуется 10^22 тонн самого современного экстрагорючего, – говорил Николай Иванович и не без иронии добавлял: – Справка – наша планета весит несколько меньше. Счастливого пути!»

«Прекрасное далёко» оказалось при ближайшем рассмотрении скрытым в глубинах Галактики гораздо дальше, чем это можно было представить на пике оттепели.

«Пустыня реального»

В «Заставе Ильича» после эпизода в Политехническом музее зрители и только что выступавшие перед ними поэты, не переставая что-то шумно обсуждать и спорить, спускаются к выходу по широким лестничным пролетам. Когда оттепель закончилась, почти так же (минус атмосфера общего единодушия) стали массово расходиться, покидать кадр и те многочисленные другие, которые в огромных количествах населяли фильмы шестидесятников.

У таких режиссеров, как Кончаловский и Смирнов, мир и по сей день словно по инерции еще густонаселен. В их картинах заселение происходит как бы само собой, к удивлению самих авторов, продолжающих подсознательно воспринимать мир как мiръ: «Когда мне второй режиссер Ирина Третьякова сказала, что в фильме 179 персонажей, я изумился», – не без удовольствия отметил после выхода на экраны «Француза» Андрей Смирнов.

«ЗАСТАВА ИЛЬИЧА»

Режиссер Марлен Хуциев

1964

Похвастаться подобным количеством персонажей могут сегодня разве что многофигурные по самой жанровой своей принадлежности киноэпопеи вроде «космических залетов» Федора Бондарчука «Притяжение» (2017), «Вторжение» (2019) или спортивно-патриотические фильмы с участием студии «ТриТэ» («Легенда № 17» (2013), «Движение вверх» (2017)). Что же касается отечественного авторского кино XXI века, уже много лет лелеющего сумрачную растерянность и безысходную тоску, доставшиеся ему в «наследство по прямой» от разочарованных шестидесятников, то пространство этого кино более всего похоже на ту самую американскую пустыню Блэк-Рок, так и не дождавшуюся своего фестиваля Burning Man, раз в год хотя бы пытающегося ее оживлять своим показным задором.

Пустынно не только в кинематографе Андрея Звягинцева, наиболее эмблематическом для современного надрывного, не знающего, «куда ж нам плыть», российского артхауса. По сути, в одиночестве или по крайней мере в космосе чужих (о других теперь можно только мечтать) существуют и главные герои нового женского кино, которое на феминистском тренде все-таки демонстрирует пробуждение хоть какой-то жизненной активности и заинтересованности в контакте с окружающим миром.

Скажем, в наделавшем шуму своими откровенными эротическими сценами фильме Нигины Сайфуллаевой «Верность» (2019) героиня, Лена (Евгения Громова), явно неудовлетворенная супружеской жизнью, пытается взглянуть чуть дальше отмеренного ей повседневностью женского окоема. Но для нее единственно возможным аналогом многообещающей случайной встречи в городском транспорте эпохи оттепели может быть лишь анонимный секс в личном автомобиле случайного попутчика или на пустынном и неприютном балтийском пляже со знакомым из дискотеки. После этого чужими становятся для Лены не только другие: героиня становится чужой и самой себе. В финале картины как лучший вариант продолжения жизни после получивших интернет-огласку измен мужу Лена рассматривает работу в другой клинике, переезд в другой город и смену фамилии.

«ВЕРНОСТЬ»

Режиссер Нигина Сайфуллаева

2019

Лена пытается взглянуть чуть дальше своего женского окоема

Более радужным может показаться тот вариант взаимодействия героев с жизнью, который культивировала в свой самый активный режиссерский период Анна Меликян. В лучших ее фильмах – таких как «Русалка» (2007), «Звезда» (2014), «Про любовь» (2015) – она, ученица одного из самых поздних шестидесятников Сергея Соловьева, наследует не только его привычку лукаво дистанцировать ненадежную, переменчивую реальность (Соловьев всегда защищался от ее превратностей прежде всего авторитетом русской литературной классики и классики вообще), но и никогда не утихавшее в Соловьеве как в шестидесятнике его заразительное жизнелюбие и его неподдельную увлеченность непредсказуемым, спонтанным течением жизни.

«PRO ЛЮБОВЬ»

Режиссер Анна Меликян

2015

Пожалуй, никто в постсоветском российском кино не был так сильно, как Меликян, озабочен изображением на экране той живой густонаселенной городской среды, которая в фильмах этого режиссера своей непосредственностью (пусть и хорошо организованной) отдаленно напоминает даже те легендарные оттепельные времена, когда под «нормальным летним дождем» было в охотку шлепать по лужам. В той динамичной среде, которая воссоздана у Меликян, к примеру, в фильме «Про любовь», почти как камертон надежды, в 1960-е так и не сбывшейся, звучит сегодня в первой же сцене первый ответ из зала под открытым небом на вопрос Лектора: «Что такое любовь?» – «Любовь – это когда ты не можешь без другого», – говорит трогательная девушка с челкой, празднично одетая во все белое. Но ее реплика тут же перекрывается и нивелируется шквалом последующих возгласов, в которых доминируют слова: «авария», «безумие», «ненормальное состояние», «зависимость», указывая на существенную деформацию я и его хроническое нездоровье в отношениях с другими.

Резюме, которое делает в конце блицопроса со своей обычной вызывающей и искусительной чувственностью исполнительница роли Лектора Рената Литвинова, не оставляет никаких сомнений в том, что самые близкие любовные отношения принадлежат исключительно сфере психопатологии. «Медики считают, что любовь – это разновидность компульсивно-обсессивного расстройства психики, – говорит Лектор. – Это состояние, когда пациент, так называемый влюбленный…» Ну и так далее.

То чуть более, то чуть менее светлая авторская ирония, которая всегда определяет общую повествовательную интонацию фильмов Меликян, никак не мешает автору поддерживать строгую и напрочь лишенную иронии принципиальность при отборе для рассказа «Pro любовь» (так фильм назван в титрах) только девиантных любовных историй с оттенком легких социальной, этической, культурной, сексуальной и прочих патологий.

О чистой лирике, которая вроде бы брезжит в начале фильма, оснований вспоминать чем дальше, тем меньше. А под конец словно сходит на нет и то человеческое брожение в кадре («собянинская Москва»), которое можно считать фирменным знаком именно кинематографа Меликян. В финале не менее решительно, чем тот же Звягинцев, она фактически приглашает зрителей своего фильма в «пустыню реального»[142].

Единственный герой картины, которого с трудом, но все-таки позволительно назвать лирическим (кажется, это о нем поется за кадром: «…Ты все еще герой»), – художник-граффитист Борис (Евгений Цыганов[143]). Его возмущает памятник Петру Зураба Церетели – «хрень в центре города». Он утверждает, что «мы должны жить в красоте… создавать красоту».

Антиэстетике Церетели Борис противопоставляет эстетику своих гигантских граффити на стенах домов и бетонных конструкций, среди которых – изображение женщины. Она обнажает литую грудь, откинув край надетого на голое тело плаща-макинтоша. Один из полицейских, преследующих строптивого художника за его граффити, впечатлившись рисунком, пытается унять бесчувственного коллегу-патрульного: «Ну ладно, чего ты, пусть закончит».

Вслед за аэрозольным изображением соблазнительной женщины на экране возникают, как вспышки, и другие созданные Борисом женские настенные портреты. А потом к его «телкам» – так называет Борис своих героинь, – как коллажные вспышки, присоединяются на экране, почти по Сергею Соловьеву, и образы высокой классики: прекрасные женские лица с полотен Вермеера, Леонардо, Ренуара, Боттичелли, Рубенса, Дега…

В общем-то, не совсем понятно, является ли для автора «телка» в макинтоше собственно лирической или все же иронической иллюстрацией той формулы любви, которую Борис задекларировал на камеру: «Увидел, влюбился, нарисовал и забыл».

Но нет сомнения, что в конце фильма, когда герой наяву встречает свою мечту – женщину в плаще, – греза Бориса о городе, «расцветающем от появления красивой женщины», вовсе не реализуется, а скорее безнадежно теряет свой лирический ореол. Мечтой художника оказывается та самая томная женщина-лектор, которая после лекции хищно ищет, но не находит запланированного на вечер секса. И уже под утро, одиноко блуждая по городу, она распахивает перед художником, точно так же как на граффити, надетый на голое тело плащ.

Героиня Ренаты Литвиновой открывается художнику Борису, стоя к зрителям спиной. И трудно себе представить, какую конкретно красоту увидел Борис, кружась на скейте около неожиданно воплотившейся мечты. Ясно только, почему сконфуженный такой развязкой художник, покрутившись вокруг мечты, разочарованно уезжает. Не потому же, что реальность проиграла мечте по каким-то чисто физическим своим параметрам.

Шансы на подлинное взаимопонимание были также невелики и в давнем фильме Меликян «Русалка». Тогда телесный акцент еще не педалировался режиссером столь настойчиво, и плоть еще не стояла так громоздко на пути я к другому. Но как и в ленте «Pro любовь», post-лирический герой Саша того же Цыганова – удачливый продавец участков на Луне – тоже грустно осознавал в финале, что «совсем не та» к нему приходит и «руки на плечи кладет»[144].

«Я ищу тебя!» – тихо восклицал Саша, когда вместо удивительной русской Амели, русалки-балерины-волшебницы Алисы (Мария Шалаева), уже погибшей к тому моменту в ДТП («Такое случается в мегаполисе», – комментировала за кадром свою смерть сама Алиса), в объятия продавца лунных участков бросалась не другая, а на все сто процентов чужая, «пустое место», как говорит о ней герой, – его постылая любовница Рита (Ирина Скриниченко).

Было еще что-то беззащитное и до наивности честное про время в этом трагическом финале «Русалки». Игривому волшебству в этом фильме, может быть, и хотелось стать таким же искусным, как в покорившей мир картине Жан-Пьера Жёне «Амели» (2001). Но для того чтобы уверенно поставить между кино и реальностью непробиваемое стекло стиля, надо было иметь за спиной, как Жан-Пьер Жёне, устойчивую культурную привычку к отчуждению, а не к жизнелюбию и витальности пусть и разочарованных шестидесятников. Оттепельный багаж, полученный Меликян в режиссерской мастерской Соловьева, только помешал ее продвижению в чертоги затейливой постмодернистской сказки – к той кукольной нежности, с которой французская «барби» Амели (Одри Тоту) прикасалась в финале щекой к щеке своего суженого – очаровательного парижского «кена» Нино (Матьё Кассовиц). Страдающий ломкостью костей старик-доброжелатель по прозвищу Стеклянный Человек говорил Амели в конце фильма: «Для вас столкновение с жизнью не опасно».

* * *

До поры до времени и хрупкие шестидесятники не опасались столкновения с жизнью. Правда, героев оттепели поддерживала не сказка, как Амели, а мечта, которую они сами себе намечтали. Но и по сей день уже изрядно разочаровавший их мир все-таки остается густо населенным, подвижным, и, наверное, они никогда не согласятся помыслить его де-факто «пустыней реального».

Дело даже не столько в 179 персонажах, которые населяют картину Смирнова «Француз». У Кончаловского в «Грехе», если как следует посчитать, действующих лиц наверняка наберется не меньше, а то и больше. Одних только каменотесов – целый профсоюз. Принципиально важно другое: даже мир чужих все же остается для шестидесятников своим, той единственно возможной средой обитания, которая разных художников в разной степени, но не может оставить – и не оставляет – равнодушными. Для шестидесятников отношения с жизнью все еще – горячий цех, где нет защитного экрана – того прозрачного, но по прочности своей не уступающего железному занавесу, который отделяет от реальности и в то же время отдаляет от нее. Этот занавес делает реальность более безопасной, безвредной, приемлемой для тех, кто, как, скажем, Звягинцев, Хлебников, Попогребский, Герман-младший, уже вошли в обойму так называемых режиссеров XXI века.

Довольно часто образ прозрачной преграды, отделяющей мир от художника, этот мир в задумчивости созерцающего, использует в своих интервью Герман-младший. Особого внимания заслуживает его развернутая метафора: «Вот ты идешь по улице, смотришь в витрины, видишь в их отражении все, что происходит за твоей спиной. Там люди, машины, падает снег… И вдруг во всем этом ты видишь отпечаток своего времени. Именно видишь. А понимаешь ли? Не знаю»[145].

Повернувшись к реальности спиной и разглядывая ее отражение в витрине, почти как тени на стене платоновской пещеры, наверное, можно забраться мыслью об окружающем мире даже дальше в космос, чем на «пятьсот световых лет», о которых мечтали когда-то физики в картине Ромма. Невозможно только простодушно, как и прежде, верить в то, что и «на Марсе будут яблони цвести»[146].

Второй план

Шестидесятники никогда не перестанут быть шестидесятниками. Сколько бы лет ни прошло с тех пор, когда «нормальные летние дожди» закончились. Но система отношений автора с миром, которую можно и сегодня распознать в новых работах таких нестареющих классиков-ветеранов, как Кончаловский и Смирнов, все же ясно указывает: и для них время не стояло на месте. Более того, их сложная эволюция как раз и проясняет с особой наглядностью, что произошло в геометрии отношений я с другими после оттепели. Понятнее становится, например, путь, который был пройден кинематографом от молодого писателя-лирика Володи из «Я шагаю по Москве» до постлирического цыгановского художника Бориса. По-своему закономерной окажется и нетривиальная по отношению к реальности позиция, в которой обнаружил себя однажды и которую так выразительно описал Герман-младший: «люди, машины, снег» – сзади, и лишь их отражение в витрине – перед глазами.

И в «Грехе», и во «Французе» авторы, конечно, не стоят к реальности спиной. Для них такой маневр в принципе невозможен. Однако и для них реальность конкретная, земная, сегодня почти как «яблоки на Марсе».

Используя для взаимодействия с реальностью географические и исторические фильтры, Кончаловский и Смирнов в своих сегодняшних картинах фактически расписываются в том, что к прежнему прямому контакту с реальностью они уже не готовы. Неважно, отнесено ли действие в далекую Италию эпохи Возрождения, как у Кончаловского, или всего-то на 60 лет назад в «лучший город Земли»[147] – Москву, как у Смирнова.

И «Грех», и «Француз» каждый по-своему, но в равной степени настойчиво демонстрируют те сугубо постановочные усилия по воссозданию пространственных и временны́х характеристик изображенной на экране иной жизни, которые заведомо лишают жизнь непосредственности и превращают ее в самодостаточный, хорошо оформленный художественный объект. Он явно не предназначен для того, чтобы без помех транслировать, как когда-то, ритмы живого, спонтанного существования.

Сохранились ли они вообще, эти ритмы, если стремнина жизни даже у таких стойких шестидесятников, как Кончаловский и Смирнов, ослабела и больше не закручивает героев в один водоворот с другими, в котором я могло запросто, неожиданно и даже счастливо приблизиться к кому-то другому, случайно потоком из потока вырванному?

Лучшим индикатором случившихся с «топологией страсти» болезненных перемен служит то, что называется в кино вторым планом. Каждый в этом пространстве когда-то мог в любой момент укрупниться. В режиме сквозного драматического взаимодействия героев не только второму плану, но и самой отдаленной периферии сюжета было позволено звучать в одной смысловой тональности с историей главных действующих лиц.

А в «Грехе» и во «Французе» второй план вроде бы знает свое место, отведенное ему современной композиционной логикой. Но нельзя сказать, что такое поражение в правах, по сравнению с былой безоглядной устремленностью первого и второго планов навстречу друг другу, прошло для последнего безболезненно и никак не повлияло на экранную поэтику в целом.

В фильме «Француз» второй план, словно в обиде на первый, демонстрирует, прямо скажем, неумеренную экспансию отдельных бенефисных номеров-сцен. Эти номера явно заставляют пугливо сторониться главного героя картины Пьера Дюрана и самочинно занимают в кадре приоритетное место. Прежде всего – благодаря актерам. Дюрана затмевают и писатель-функционер Чухновский, смачно представленный Мадяновым, и дуэт родовитых дворянок-лагерниц Обрезковых, затейливо исполненный Ниной Дробышевой и Натальей Теняковой, и коммунальный диссидент Успенский-старший, колоритно сыгранный Михаилом Ефремовым, и, конечно, Татищев-отец, ставший благодаря тяжеловесу Балуеву настоящим исполином. Рядом с ним в кадре его сын-француз выглядит едва ли не досадным недоразумением.

«ФРАНЦУЗ»

Режиссер Андрей Смирнов

2019

Смирнов как будто специально, чтобы поддержать по старой дружбе второй план и уважить его былые права, превращает большие и маленькие эпизоды в нескончаемый парад звездных актерских работ. Выкладываясь как могут, актеры даже компенсируют своей игрой неизбежный драматургический диссонанс, который возникает в результате мстительных партизанских вылазок второго плана на авансцену.

Но есть во «Французе» и та критическая точка, в которой, казалось бы, не теряющий у Смирнова былой значимости второй план вдруг начинает коллапсировать.

Бывший лагерник, автослесарь Устюгов, к которому в поисках отца приходит Дюран, просто и достоверно сыгранный эпизодником Александром Анисимовым, словно невольно проговаривается о том, что второму плану в фаворе уже не быть, и праздник жизнерадостной встречи первого и второго планов давно в прошлом.

Теперь уже невозможно в принципе достичь того естественного, живым течением жизни обусловленного равновесия главных и второстепенных героев, которое покоряло в одном из лучших фильмов оттепели – «Балладе о солдате» (1959). Вспомнить хотя бы эпизод с инвалидом (Евгений Урбанский). Случайно встретившись на пути главному герою Алёше Скворцову (Владимир Ивашов), инвалид делился с ним своей болью! Зачем он жене такой – без ноги. «У нас и до войны с ней не все ладилось, – говорил инвалид. – Ревновал я ее, а теперь… она красивая, молодая, найдет свое счастье». Алёша и хотел бы, но по молодости не знал, как помочь отвоевавшемуся солдату, просто не бросал его, и в их отношениях было уже неважно, что Алёша по сюжету персонаж главный, а Инвалид – эпизодический. На равных они работали на важнейшую кульминацию, на драматичную сцену, когда на перроне инвалида, как он и ожидал, никто не встретил. Бросив в сердцах окурок, инвалид сказал Алёше: «Пошли». И вдруг, прорвавшись сквозь вокзальную толчею, к нему подбежала и уткнулась в его плечо опоздавшая к поезду («автобусы не ходят») жена Лиза (Эльза Леждей): «Васенька, вернулся, живой… теперь мы вместе».

«БАЛЛАДА О СОЛДАТЕ»

Режиссер Григорий Чухрай

1959

«Васенька, вернулся, живой… теперь мы вместе».

У Смирнова сцена в автомастерской, в которой появляется Анисимов-Устюгов, фактически поясняет, что же есть реальность второго плана сегодня. На экране человек, почерневший не только от своей маркой работы, но, кажется, и от безысходности существования на втором плане, которое этот герой принимает как крест. Устюгов, каким его играет Анисимов, как бы пытается закрыться от всех. Он больше не хочет показывать миру свою неприглядную второплановость. И надо же – актерское исполнение роли так совпало с ее сюжетом, с той досадой, которая мучает бывшего зэка: не доверился ему граф Татищев, не взял с собой в побег, в настоящие герои, оставил гнить с другими зэками на шконке («они ушли, а мы-то остались хлебать по полной… режимом душить стали»).

Второй план, не поддержанный и не спасенный во «Французе» эксклюзивным кастингом, конечно, пытается сохранить присущее ему достоинство. Время от времени даже выстреливает запоминающимися характерами, вроде девушки Марины (Варвара Шмыкова) на студенческой вечеринке, мечтающей любой ценой вырваться из СССР («Хоть на Луну, лишь бы удрать отсюда»). Но в памяти эти характеры остаются изолированными друг от друга артефактами, которые уже неспособны сформировать свою особую активную художественную среду внутри картины.

Периферия и вовсе населена у Смирнова зомби-существами, многие из которых принадлежат безрадостному образу России пьющей. Есть во «Французе» даже отдельная, никак с основным сюжетом фильма не связанная сцена, в которой типичный гастрономный бухарик в треухе и – явно не по зимней погоде – в майке вовлекает Дюрана в классическое распитие бутылки водки на троих. После выпитого стакана Дюран, пошатываясь, пытается любезно выказать расположение своим случайным собутыльникам (другим) и поблагодарить их за компанию. Но собутыльники безответно, безгласно, как понурые призраки, как чужие, покидают место встречи.

«ФРАНЦУЗ»

Режиссер Андрей Смирнов

2019

Еще меньше готов к контакту похмельный мужик, первым попавшийся на глаза Дюрану по приезде к отцу в Переславль-Залесский, который вышел на мороз покурить около барака в сапогах на босу ногу, трусах по колено и пресловутой майке-алкоголичке. На обращение к нему Дюрана, судя по всему, с вопросом: «Как пройти?..» – мужик, так и не показав толком верное направление, успевает лишь взмахнуть рукой и, теряя равновесие, молча заваливается в сугроб, из которого Дюран пытается его кое-как извлечь.

* * *

Еще более враждебной, чужой, чем у Смирнова, выглядит среда обитания в фильме Кончаловского «Грех», в котором главный герой – Микеланджело – с самого начала буквально захлебывается яростной любовью-ненавистью к родному городу, Флоренции. В прологе, шествуя на свою малую родину, он оглашает живописные окрестности злобными признаниями: «…Флоренция вероломная, низкая, долгожданная… ты – кладбище моей мечты, моего вдохновения, скольких ты уже погубила… ты предала всех… шлюха».

Герой Кончаловского изначально не ждет ничего хорошего от встречи с реальностью. В ответ он получает нечто вполне адекватное своим ожиданиям: постапокалиптический по меркам XVI века образ главной флорентийской площади Синьории, на которой в то время была установлена не копия, как сейчас, а подлинная статуя Давида работы Микеланджело.

Обезлюдевшая после ураганом пронесшегося по городу общественного катаклизма, эта пустынная площадь предъявляет и главному герою, и зрителям лишь зловещие приметы возобладавшей над жизнью смерти. Какой-то повешенный в окне, как когда-то в конце XV века были повешены братьями Медичи заговорщики, злоумышлявшие против них; чья-то отрубленная голова, надетая на остроконечную оконную решетку дворца; брошенный огрызок яблока, который великий художник бесцельно крутит в руках; узница-ведьма, высунувшая костлявые пальцы из-за решетки полуподвала и ухватившая Микеланджело за ногу; наконец, могильный крик ворона.

«Что ворон мне каркает?» – тревожно вопрошает герой небеса.

Единственное утешение для него – маленькие бездомные котята, которых он подбирает на площади и прижимает к груди. Правда, утешение это чисто символическое и временное, поскольку потом на протяжении всей картины – ни в мастерской, ни в доме у Микеланджело – мы этих котят больше не увидим.

По-настоящему фундаментальным образным противовесом «пустыне реального», готовой вот-вот поглотить несчастного Микеланджело, становятся у Кончаловского лишь каменотесы из Каррары, которые хотя и не делают реальность фильма в целом более приемлемой и гостеприимной, но создают для героя ту самую перспективу отклика и подобие лирической геометрии, без которых в пространстве безответности, в акустике гласа вопиющего в пустыне никакое, даже модифицированное оттепельное сознание выжить не в состоянии.

Конечно, в «Грехе» можно обнаружить уже только следы той мобильной активности второго плана, которая для шестидесятников определяла среду их обитания целиком и полностью. В «Дорогих товарищах!» Кончаловский если и рассчитывает на отклик других, то лишь в самом ближнем кругу: дочь героини, отец героини. Народная масса – восставшие с голодухи рабочие Новочеркасска – выглядит в фильме исключительно «бессмысленно и беспощадно», по Пушкину. Сила рабочих у Кончаловского деструктивна, и они годятся его героине только в чужие, даже учитывая справедливость их социального возмущения. К тому же следы следам рознь – доверие к окраинам сюжета, которое как может еще пытается сохранить во «Французе» Смирнов, в «Грехе» у Кончаловского явно ослабевает. Упование на других в его фильме о Микеланджело выглядит вполне умеренным.

Даже в самые демократические оттепельные времена Кончаловский, делавший ставку на классическое доминирование героя, никогда не выказывал особого расположения безбрежному хуциевскому половодью жизни и не выдавал второму плану неограниченные права на взаимодействие с первым.

Что же касается Смирнова, он еще в «Белорусском вокзале» после смерти героя, который «прям и суров», доверил реабилитацию жизни четырем его друзьям – типичным персонажам второго плана. И неудивительно, что во «Французе» ценой почти что хирургического вмешательства – щипцами драматурга – Смирнов вытащил героев-эпизодников на авансцену в надежде разбудить и в своем новом главном герое хоть что-нибудь похожее на оттепельный энтузиазм. Но другие во «Французе» все равно не становятся для героя более близкими. Они остаются чужими, стараются, но достучаться до героя не могут.

У Кончаловского в «Грехе» расклад иной. Автор больше похож на рачительного хозяина, который в изменившиеся и не самые благоприятные для него времена заботливо сохраняет животворную среду в особой драматургической резервации для других, где они как бы не подлежат деформирующему внешнему воздействию и ненавязчиво уподоблены тому цельному, прочному и благородному материалу – мрамору, – с которым и работают каменотесы. Но при всем уважении к работникам мраморного цеха Кончаловский в «Грехе», как и в прежних своих фильмах, не снимает привычную для него «сословную» дистанцию и не приветствует фамильярность в отношениях главного героя со второстепенными, как бы тесно они друг с другом ни соприкасались.

При первом же шумном появлении каррарских каменотесов в кадре Кончаловский устанавливает между ними и Микеланджело отчетливо выраженные иерархические отношения, согласно которым каменотесы, как шаловливые дети, гомонят и не могут толком справиться с транспортировкой большого мраморного блока, получая от заказчика, скульптора Сансовино, только самые нелестные характеристики: «болваны», «мерзавцы», «стадо баранов». Что же касается прибывшего в горы Микеланджело, он, как рассудительный отец, с легкостью находит решение, предложив переставить сломавшуюся телегу с колесного хода на полозья и тащить мраморный блок волоком.

Взаимная доверительность между Микеланджело и каменотесами возникает у Кончаловского не на зыбкой почве чистых случайностей, уравнивающих главных и второстепенных героев, но на прочном фундаменте патернализма, благодарного сыновнего почтения каменотесов к причудам гения, который даже в минуты размолвок с ними остается для каррарцев непостижимой в своем загадочном превосходстве величиной: «Сумасшедший, что ты его не знаешь, что ли?»

Резкие и неотесанные работяги, подчас проявляющие, к огорчению мастера, совсем уж мелочные (особенно ввиду окружающего их мраморного великолепия), корыстные интересы, тем не менее не перестают быть для Микеланджело единственной отдушиной в том мире, где царит удушье. Может быть, потому что они, как никто в фильме, словно защищены мрамором от пошлости – если не в жизни, то в искусстве. С особой очевидностью эстетическая взыскательность каменотесов проявляется в сцене, где ученик Микеланджело с восторгом читает им знаменитые в ту пору порнографические стишки Пьетро Аретино из Ареццо («повыше ноги мне закинь», «милее всех сокровищ мира твой жезл» и т. д.), а каррарцы негодуют и безоговорочно заключают: «Дрянной ваш поэт… Все они в Ареццо охальники и содомиты».

«ГРЕХ»

Режиссер Андрей Кончаловский

2019

Микеланджело, наблюдающий эти литературные посиделки со стороны, уже в следующей сцене как будто подхватывает высокий и взыскательный тон каррарцев, созвучный природе его вдохновения. Завидев прислонившуюся во сне к мраморной глыбе дочь бригадира, ренессансную красавицу Марию, Микеланджело спешит запечатлеть ее на бумаге в карандаше. «…Услада для глаз, благородна и достойна, – бормочет творец, – дух, обитающий в глубине моего сердца, проснулся и затрепетал так сильно… провидение посылает мне это создание, эту божественную красоту».

Своей благородной реакцией на фривольные сочинения Аретино каменотесы невольно пробуждают в Микеланджело тот глубокий отклик, к которому безнадежно глух только его ученик Пьетро, любитель «клубнички». Глядя вослед уходящей Марии, Пьетро только и может, что сказать: «Какая задница!»

Вызывающие в Микеланджело прилив сил и творческую активность каменотесы получают у Кончаловского вполне весомые, содержательные реплики и даже, как бригадир каменотесов, могут существенно влиять на развитие сюжета. Но тем не менее никому из них все-таки не дано, выделившись из общей массы, обрести такую образную кондицию, которая позволяла в оттепель и эпизоднику существовать в устойчивом эстетическом равновесии с главными героями.

Кончаловский, в отличие от Смирнова, не пытается правдами-неправдами воссоздать на экране былую конфигурацию, при которой всякий другой был бы для я в шаговой доступности. Каменотесы у Кончаловского демонстрируют плодотворную взаимосвязь с героем в основном коллективно, не выдвигая кого-либо из других в отдельности на взаимодействие с героем. Неудивительно, что Кончаловский последовательно не предоставляет никому из каменотесов права на безусловную самостоятельность в кадре, права на чисто кинематографическое доминирование в нем. Каждый из работников, даже если он и удостаивается специального внимания в виде крупного плана, монтажно подвязан к другим каменотесам, и только все они вместе, в общей массе, создают впечатление благоприятной для героя среды. Эта среда в «Грехе» уже совсем не похожа на тот искрящийся жизнью фон событий, каждый элемент которого, по крайней мере в потенциале, был когда-то значим и существовал сам по себе.

В «Грехе» есть, пожалуй, только один эпизод, странным образом выбивающийся из принятой режиссером по отношению к каменотесам образной стратегии. В тот момент, когда каменотесы жарко переругиваются из-за мраморного монстра – можно ли его в принципе спустить с горы в ущелье, – в монтаже вдруг на секунды возникает короткий средний план, в котором бородатый каменотес, не участвующий в общей сваре, молча сидит на склоне и, набрав в руку мраморные камушки, бесцельно бросает их на землю. Какого-либо сюжетного смысла или авторского желания что-то важное сказать именно об этом работяге у Кончаловского явно нет. Трудно воспринять этот план и как техническую монтажную перебивку – знак времени, прошедшего от разговора о спуске мраморного монстра до самого этого спуска. Слишком уж коротка эта сцена, чтобы обозначить хоть какую-то смысловую нагрузку. Как малообязательный отыгрыш сцены, где все остальные ругаются из-за монстра, образ каменотеса-одиночки тоже не истолкуешь: мол, одни ругаются, а этот сидит себе в сторонке.

Можно только гадать, почему Кончаловский вообще оставил этот фрагмент, который, как ни крути, более всего похож на странный монтажный заусенец. Но все же очень трудно избавиться от желания представить этого одинокого каррарского каменотеса осколком былого внимания оттепельной режиссуры к лицам на втором плане.

Апология героя

Когда-то давно в «Истории Аси Клячиной, которая любила, да не вышла замуж» именно Кончаловский (он же в «Заставе Ильича» гордый одиночка Юрий Долгорукий) сделал очень много для того, чтобы персонажи второго плана обрели на экране свой неповторимый голос. Причем голос, каким заговорил второй план у Кончаловского, был не обычным мосфильмовским гур-гуром[148], но новаторским по тем временам голосом-многоголосием реальной жизни, которую представили, как было написано в предваряющем фильм титре, «…рабочие, служащие и колхозники Владимирской и Горьковской областей».

Запечатленная ручной камерой Георгия Рерберга почти что хроникально достоверная стихия сельской жизни ощутимо меняла в картине про Асю-хромоножку параметры традиционного игрового кино в соответствии с императивами эпохи. Приближаясь к потоку жизни, к другим, Кончаловский, как художник азартный, расположенный к рискованным экспериментам и к постоянной проверке себя на прочность, пошел даже дальше обычного для кино тех лет и доступного тогда многим жизнеподобия. Откровенным эстетическим вызовом в его фильме стало, к примеру, включение в действие двух снятых «скрытой камерой» монологов, в которых типажи-натурщики были просто самими собой и рассказывали «на камеру» истории из своей нелегкой жизни.

Правда жизни как таковой была в этих монологах-исповедях важнее чисто художественной правды характеров, а документальные свидетельства о войне (комбайнер Прохор) и о сталинских репрессиях (дед Тихомир) важнее общей выдержанной Кончаловским документальной стилистики.

Реальный комбайнер, присев во время перекура около комбайна, рассказывал о том, как искорежило в бою руку, и о любви к будущей своей жене Марии (Любовь Соколова). А дед Тихомир (Федор Родионычев) в пивной делился с такими же, как он, реальными жителями русской глубинки своей лагерной историей: «Как после войны посадили, так все восемь годов и барабанил до самого 53-го года». Этот герой говорил с экрана и о трудном возвращении после отсидки «ни за что» в родные края к жене, о чем в лагере так долго мечтал: под конец уже «не только дни – часы считаешь, как поскорее уйти из этого заведения».

В самом конце XX века в книге «Возвышающий обман» Кончаловский впрямую связал успех картины «История Аси Клячиной» у тех, кто успел ее посмотреть в 1960-е, до цензурного запрета, прежде всего со своим желанием «запечатлеть на пленку неприхотливое течение жизни». Превосходящей самые дерзкие ожидания достоверностью режиссер объяснил и ту экстраординарную реакцию на фильм, которую продемонстрировали многие искушенные его почитатели. К примеру, у Виктора Шкловского на просмотре в момент сцены похорон деда стало плохо с сердцем, а Иннокентий Смоктуновский на премьере в ленинградском доме кино прямо на сцене встал перед Кончаловским на колени[149].

«ИСТОРИЯ АСИ КЛЯЧИНОЙ, КОТОРАЯ ЛЮБИЛА, ДА НЕ ВЫШЛА ЗАМУЖ»

Режиссер Андрей Кончаловский

1967

По-своему самоотверженно обозначила отношение к тому жизненному материалу, который привнесли в картину простые «рабочие, служащие и колхозники» российской средней полосы, и исполнительница главной роли – Ия Саввина. Прослышав о том, что «советское начальство» потребовало вырезать всю роль деда Тихомира, она в телефонном разговоре с Кончаловским сказала: «Вырежь меня до кадра, всю абсолютно. Но не трогай деда! Потому что это счастье»[150].

Вопрос, однако, в том, мог ли Кончаловский-автор в принципе принять такую самоотверженность Саввиной, такую актерскую ее жертву. Речь не об эмоциональном перехлесте, с которым артистка выразила свои чувства, а о реальной значимости в поэтике фильма про Асю Клячину тех периферийных персонажей, голосам которых Кончаловский дал прозвучать в своем фильме и которые вызвали столь бурный зрительский отклик.

Сегодня, по прошествии времени, когда страсти, связанные с прорывом на экран живой жизни, давно улеглись, в «Истории Аси Клячиной» легче различить и ту невидимую, но эстетически очень хорошо укрепленную границу, которая отделяла у Кончаловского все спонтанные хроникальные вбросы от основного сюжета, от классического мелодраматического треугольника: Ася-хромоножка – любимый ею, но не любящий ее красавчик шофер Степан (Александр Сурин) – нелюбимый ею, но любящий ее механик Сашка Чиркунов (Геннадий Егорычев).

Ведь прямые включения в действие живой жизни с историей главной героини фильма Асей Клячиной, по сути, не были связаны, и ее судьба складывалась на экране в общем-то независимо от разгулявшегося, разговорившегося второго плана.

Даже в тех случаях, когда, повинуясь зову времени, Кончаловский со всей посильной искренностью открывал персонажам второго плана оперативный простор – будь то Прохор или дед Тихомир, он же сам этот простор и ограничивал. Разовое доминирование в кадре героев-эпизодников вовсе не расширяло их героические возможности, но лишь подчеркивало их отдельность, обособленность в развитии основного действия – статус не факта, а скорее артефакта в экранных событиях.

Если поискать в образном мире фильма наиболее подходящее для драматичных кинопортретов Прохора и деда Тихомира соседство, скорее всего, оно обнаружится в сцене, где Ася Клячина в своей избе демонстрирует нечаянно нагрянувшему ухажеру Сашке Чиркунову семейную фотогалерею: «Это прадед мой, Пал Василич Клячин… сто шесть лет жил. Вот этот дом он построил… три раза дом горел, последний раз семьдесят лет стоит… бурлаком был… дядя – на фронте погиб… Тут вот бабка с дедом, бабка красавица была, глазки такие хорошие, золотые глазки… убил он ее, из ревности…»

Чтобы яснее обозначить не просто фактурную, но более глубокую родовую близость сцены в пивной, где дед Тихомир рассказывал о себе, и сцены в избе, где Ася рассказывала о своих предках, Кончаловский предельно сближал эти сцены в монтаже – так, что они буквально следовали одна за другой. Трудно было при этом не заметить, что автор, сумевший пробудить, наполнить жизнью снулую периферию, даже во времена безграничной открытости другим проявлял и очевидную неготовность к окончательному раскрепощению тружеников второго плана, к их выходу за рамки строго определенного жанрового измерения, причудливой этносреды – и драматичной, и потешной.

Без учета этого подспудного фольклорно-лубочного течения в фильме, наверное, не понять и ту авторскую установку, которую режиссер, работая над картиной, сформулировал для себя и о которой позднее говорил в воспоминаниях, – снять сюрреалистическую сказку в хроникальной манере[151].

Тут следовало бы уточнить: снять в «хроникальной манере» так, чтобы сказка все же не стала былью и не превратилась в образ той самой безбрежной, вновь открывшейся шестидесятникам жизненной реальности, отдавшись которой со всей страстью герои эпохи только и могли приблизиться к самим себе. Настороженность по отношению к жизни без берегов и к экспансии других в частную жизнь главных героев не покидала Кончаловского даже на пике оттепели.

Казалось бы, режиссер делал все, чтобы вписать героиню фильма в аутентичную среду. Вспомнить хотя бы «оканье» Ии Саввиной, благодаря которому она должна была стать своей в ансамбле неактеров, с их природным волжским выговором. Ася-хромоножка была вроде как заодно с другими – беспалым комбайнером Прохором, бригадиром-горбуном Василичем – и в очень важном для режиссера радикальном эстетическом противостоянии этих героев стандартам киноколхоза, который даже в оттепельные времена часто оказывался населенным исключительно «красивыми людьми»[152].

«ДАМА С СОБАЧКОЙ»

Режиссер Иосиф Хейфиц

1960

Но если повнимательнее присмотреться, как играет свою Асю Ия Саввина, к ее колченогой походке, к ее оканью, прежде всего обнаружится обостренная профессиональная деликатность актрисы, которая и близко не позволяла себе соревноваться в подлинности с теми, кто не играл, а жил на экране. И если Любовь Соколова, игравшая жену Прохора Марию, просто переставала в паре с натурщиком Прохором быть актрисой, точно так же, как и играющий Степана режиссер Александр Сурин переставал быть московским режиссером, то Саввина свою роль именно играла, не пытаясь это скрывать. Искусно хромая и окая, она была в картине совсем не такой, как другие.

Удивительно, что Кончаловский, знающий толк в работе с актерами, даже не попытался этот очевидный, длиною в фильм, зазор каким-то образом скрыть. Отдельность Аси среди других его, похоже, очень устраивала. Правда народной жизни явно не заставила Кончаловского усомниться в правильности выбора на главную роль Саввиной, до того громко дебютировавшей у Хейфица в «Даме с собачкой» и прочно связавшей на тот момент свое имя, свой актерский имидж с чеховской Анной Сергеевной фон Дидериц, которую едва ли можно было представить простой селянкой, влюбленной не в утонченного Гурова-Баталова, а в простецкого Степана-Сурина.

«ИСТОРИЯ АСИ КЛЯЧИНОЙ, КОТОРАЯ ЛЮБИЛА, ДА НЕ ВЫШЛА ЗАМУЖ»

Режиссер Андрей Кончаловский

1967

В «Истории Аси Клячиной» есть то, что можно назвать его скрытой, но от того не менее существенной и для фильма, и для автора эстетической коллизией. А состоит эта коллизия в том, что Кончаловский, рванув совсем по-шестидесятнически навстречу жизни, оказался во время съемок, как мало кто из кинематографистов тех лет, на самом переднем крае взаимодействия с жизнью, в непосредственной близости от ее первичной реальности – не сценарным умозрением спланированной, не в павильонах воспроизведенной и не на натуре подстроенной. Кончаловский дал этой реальности (как чуткий художник не мог не дать) полный ход. Но в то же время он увидел воочию и всю мощь непредсказуемости, неумолимую и весьма опасную для самой субстанции героя экспансию живой жизни. Недаром же Саввина, отдавая первенство этой жизни, сказала: «Вырежь меня до кадра…» Сделав, быть может, самый смелый и решительный шаг навстречу другим, Кончаловский, кажется, лишь укрепился в своей изначальной, еще в «Первом учителе» заявленной, авторской преданности именно героической модели мира, какими бы привлекательными и даже близкими ни были для него эпизодники (другие).

Вписанная в откровенно жанровую историю – ее мелодраматические параметры были заданы сценарием Юрия Клепикова «Год спокойного солнца» – Ася Клячина, а вовсе не эпизодники, то и дело беспечно вторгавшиеся в равномерное движение базовой драматической линии, становилась главным и единственным полюсом живой экранной жизни. А буквально преисполненная жизнью чудаковатая периферия, наоборот, хотя и была представлена на экране в «хроникальной манере», тяготела к жанру – к той самой «сюрреалистической сказке», условность которой усердно поддерживал прежде всего скоморох-клоун (Михаил Кислов), сновавший по фильму этаким трикстером, подстегивая действие то здесь, то там. А к финалу в кадр подтягивался даже расположенный по соседству с Асиной деревней передовой цыганский колхоз-табор с песнями и плясками, вовлекавший в буйный фолк-ритм Асиных односельчан, которые отвечали на этот театрализованный вызов как умели – задорными частушками. Свою отчаянно-задорную частушку пела и Ася. С осторожностью вступала она в общий круг «жизни врасплох», к концу фильма окончательно превратившейся в концерт под открытым небом.

«У меня миленок есть,

Зовут его Стёпою.

Он в калошах, я в лаптях,

Так за ним и топаю», – пела Ася.

Участие Аси в общем празднике, соединившем ярость цыганской пляски с безудержной частушечной лихостью закончивших сбор урожая поволжских крестьян, не столько сближало ее со вторым планом и эмоциональным прорывом эпизодников на авансцену, сколько подчеркивало фундаментальную обособленность героини на фоне отчаянного «сюрреализма» разудалой народной жизни. В приоритете у Кончаловского была все-таки не стихия народной жизни, а личная, можно сказать, экзистенциальная драма Аси, отказавшей своему возлюбленному.

После того как Ася родила от него в придорожном овраге младенца Серёженьку, Степан, раздобрившись, сделал Асе свое корявое шоферское предложение руки и сердца: «Не дури. Что ты без меня будешь делать? Пропадешь!» Но тут и происходило главное кульминационное событие фильма – отречение Аси от общего драматического движения, от причуд и прихотей жизни-сказки ради верности себе. И как бы ни желала Ася соединиться с «красивым парнем», сельским принцем Стёпой, но переступить через его нелюбовь, точнее, через его неумение любить никого, кроме себя, она не смогла: «Вот родился Серёженька, ты и потеплел. А он еще ходить не начнет, как ты остынешь», – говорила Ася Степану во время их последнего и единственного развернутого – по душам – разговора в рабочем вагончике. Говорила Ася и о том, что одна не останется, что в помощь ей будут и Прохор, и Мария, и бригадир. Но было ясно и ей самой, и особенно режиссеру-автору, что ничего, кроме неизбежного героического одиночества, ее не ждет. Поэтому Кончаловский и оставлял свою Асю, вырвавшуюся в финале на полуслове, на слезе из частушечно-плясового веселья, одну в чистом поле.

«ИСТОРИЯ АСИ КЛЯЧИНОЙ, КОТОРАЯ ЛЮБИЛА, ДА НЕ ВЫШЛА ЗАМУЖ»

Режиссер Андрей Кончаловский

1967

В поле – наедине сама с собой

Это финальное одиночество Аси, конечно, было ее бременем, но в фильме у Кончаловского и ее наивысшей привилегией в сумбуре и хаосе непредсказуемой общей жизни. О спасительном освобождении Аси из шумного, тесного круга, из толпы говорило хотя бы то, что в веселом ажиотаже переезда со старого полевого стана на новый разгулявшиеся колхозники, толкнув с обрыва ветхий рабочий вагончик, в котором еще находилась Ася с младенцем, едва их не угробили. Схватив своего Серёженьку, Ася успела выбежать из вагончика в самый последний момент.

За околицей, в поле – не наедине со всеми, но одна, сама с собой, – Ася окончательно становилась у Кончаловского полноценной главной героиней.

Не исключено, конечно, что Кончаловский решил сократить, даже и в окончательном варианте, очень длинное название своей картины не только для удобства его произнесения и кинопроката, который, к слову, состоялся лишь в перестройку, но и потому, что он не захотел подчеркивать героическую избранность Аси среди других. Первая часть названия – «История Аси Клячиной, которая любила, да не вышла замуж» – осталась, а существенный, в общем-то, довесок – «потому что гордая была» – оказался в итоге купированным. Не ко времени было, обозначив в названии фильма «гордость» как главный мотив Асиного поступка, превращать ее в заведомо отдельную от всех остальных героев амбициозную приму, наделенную, в отличие от аборигенов, обостренным чувством собственного достоинства. Оно и без того было у Аси болезненно обострено в силу ее физического недостатка – хромоты.

В те годы, когда делался фильм, когда другие шли навстречу главным героям кинематографа косяком, побуждая их не к избранничеству, а к демократизму и сотрудничеству, Кончаловский позволил себе сохранить в незыблемости как приоритетную ценность лишь саму героическую стать Аси – ее способность к сугубо индивидуальному и независимому переживанию-преодолению драматических обстоятельств.

Другие в «Асе Клячиной» не превращались у Кончаловского в чужих, но, словно подозревая тонкую, опасную для суверенного я перспективу, Кончаловский искал и нашел в одной из самых ярких своих картин эпохи больших надежд единственно приемлемый для него художественный баланс образных интересов центра и периферии[153].

Другие пока еще не были ни для Аси, ни для самого Кончаловского слишком непонятной в своих противоречивых устремлениях людской массой. Трудный вопрос Лаврецкого, более позднего в творчестве режиссера героя, еще не созрел: «Сумею ли приобщиться?»[154]

* * *

Шагнув навстречу «толпе», «массе», «людям обыкновенным», как завещал шестидесятникам еще Белинский[155], Кончаловский все-таки не пошел на поводу у «жизни врасплох» и, при всей своей авторской симпатии и к деду Тихомиру, и к комбайнеру Прохору, предпочел сохранить эстетическую дистанцию между вторым планом и главной героиней.

Чем активнее во времена оттепели вели себя на экране другие, тем, кажется, острее и болезненнее Кончаловский переживал, в отличие от окружавших его беззаветных шестидесятников, прямую и явную угрозу своему я. В эпоху торжествующего Белинского Кончаловский был не прочь защититься от Белинского Чеховым и с надеждой поглядывал именно в его сторону. Не случайно же он увидел свою Асю в Ие Саввиной, только что сыгравшей у Хейфица в чеховской «Даме с собачкой».

Возможно, снимая «Историю Аси Клячиной», Кончаловский как раз и ощутил с особой ясностью ту опасную грань, за которой другие могут легко превратиться в чужих, а также и свою приверженность индивидуальной судьбе: не только в силу культурного бэкграунда, но и элементарно в силу специфики характера Кончаловский никогда не был готов с легким сердцем отдаться ликованию первомайской демонстрации.

Не то чтобы, в отличие от своих сверстников-шестидесятников, Кончаловский пошел в оттепель совсем другим путем. Остро ощутив идущие с Запада ароматы «Шанели» и дорогих сигар, он не приблизился к трагическим акцентам существования я среди других. Скорее, «Ася Клячина» свидетельствовала о том, что автор фильма ступил на очень опасное минное поле, где на других посмотреть не самое главное. Куда важнее было показать себя или, по крайней мере, сохранить себя, нащупав тот безопасный путь, который может хотя бы эстетически защитить от агрессивной экспансии внешнего мира – «от хроноса, космоса, эроса, расы, вируса».

Потаенный индивидуализм чеховских героев, который лишь усугублялся, превращаясь в болезненный персонализм по мере их погружения в себя и убывания-угасания их внешней жизненной активности («люди обедают, просто обедают»), давал Кончаловскому зыбкое, но гораздо более подходящее для сохранения суверенного я эстетическое основание, чем радикальный демократизм Белинского, предлагавшего оставить «в покое героев» и, по сути, готового без колебаний превратить я в придаток «общего дела».

Трудно, правда, сказать, как далеко во времена фильма об Асе Клячиной Кончаловский хотел и был готов идти по пути той чеховской дедраматизации, которая в XX веке получила развитие прежде всего в экзистенциальной драме отчаяния, драме абсурда и привела отнюдь не к оттепельной витальной эйфории, а к жесточайшему отчуждению от жизни, о чем Виктор Дёмин в те года не писал или, лучше сказать, не мог написать. Нельзя же было отдать Чехова «загнивающему Западу».

В «Вишневом саде» Чехов, как известно, еще оставлял за своим героем Петей Трофимовым право на его утопические декларации («Я предчувствую счастье, Аня, я уже вижу его…»; «Здравствуй, новая жизнь!..»), но Чехов не мог отказать своим героям и в том зародившемся в конце XIX – начале XX века сугубо экзистенциальном унынии, которое так ясно заявляло о себе в финальных словах Сони Серебряковой из «Дяди Вани», утратившей всякую надежду на земное счастье: «Мы отдохнем! Мы услышим ангелов, мы увидим все небо в алмазах, мы увидим, как все зло земное, все наши страдания потонут в милосердии…»

«ИСТОРИЯ АСИ КЛЯЧИНОЙ, КОТОРАЯ ЛЮБИЛА, ДА НЕ ВЫШЛА ЗАМУЖ»

Режиссер Андрей Кончаловский

1967

Стоит лишь как следует расслышать то, что говорит Соня, чтобы навсегда расстаться с тем сдержанным оптимизмом, которым, вроде как следуя Чехову, Кончаловский наделил свою героиню в финале фильма «Дорогие товарищи!».

Если вечного студента Петю Трофимова еще можно представить условным сокурсником тех шестидесятников, которые рванули в кино, отринув пепелище, то вообразить себе чеховскую Соню припустившей за солнцем никак невозможно – ни под аккомпанемент такого хрупкого лирика-шестидесятника, как Микаэл Таривердиев (композитор фильма «Человек идет за солнцем»), ни тем более под бодрящую лирику Андрея Петрова, написавшего музыку к «Я шагаю по Москве».

В фильме Кончаловского про Асю Клячину есть, пожалуй, лишь один важный мотив, который, не выступая на первый план, тем не менее дает очень ясное представление о том, до какого предела режиссер готов был продвинуться в своей картине к «зияющим высотам» отчаяния и разочарования в жизни, двигаясь по заданному Чеховым пути.

В бу́хающих где-то на полигоне танковых выстрелах, которые время от времени доносились до Аси и ее односельчан, а также в тренировочном танковом марше, который оставлял после себя пыльную бурю на проселке, вьющемся среди полей, неподалеку от мест обитания героев Кончаловского, легко угадать нечто созвучное той глобальной апокалиптической тревоге, которая, как, скажем, в «Молчании» (1963) Ингмара Бергмана, пробивалась на экран в длинном плане из окна поезда. Нагруженные тяжелыми танками платформы нескончаемой чередой шли по железнодорожным путям. Своими тупыми угрожающими силуэтами эти танки-символы катастрофически перекрывали у Бергмана вид из окна вагона, в которое смотрел маленький герой «Молчания» Юхан (Йорген Линдстрём).

«МОЛЧАНИЕ»

Режиссер Ингмар Бергман

1963

В отличие от Бергмана, выносившего жизни и ее перспективам уже не деликатный чеховский, а жесткий и окончательный приговор, Кончаловский был не склонен доводить угрожающую деформацию мира до фатальной кондиции. Повивальными бабками новорожденного сына Аси становились у Кончаловского именно солдаты и офицер из расположенной по соседству части, проезжавшие на грузовиках мимо оврага, где Ася и произвела на свет своего Серёженьку. «Иванов, Жуков, к оврагу бегом!» – командовал солдатам офицер под доносящийся из радиоприемника в шесть утра бой кремлевских курантов.

Учитывая беспрецедентное цензурное давление, этот бой курантов, как и всю примиряющую войну и мiръ просветленную утреннюю сцену с солдатами, можно, конечно, посчитать уступкой властям. Но стоит вспомнить дипломную короткометражку Кончаловского «Мальчик и голубь» (1961), созданную совместно с Евгением Осташенко, где без всякого видимого принуждения юный герой (Николай Бурляев) рисовал мелом на заборе голубя, однозначно напоминающего исполненную оптимизма и светлых надежд на мир во всем мире «Голубку Пикассо»[156].

Комбинация войны как фактора (почти по Бергману) сугубо депрессивного и пацифистски настроенных радушных советских солдат – не только защитников, но и – главное – помощников гражданского населения, простых мирян – явно не была для эстетики Кончаловского в эпоху оттепели такой уж вынужденной и противоестественной. Он достаточно уверенно чувствовал себя между двумя стульями, точнее, сидя на двух стульях сразу.

Кончаловский осуществлял свое шестидесятничество, как и его герой из «Заставы Ильича» Юрий Долгорукий, явочным порядком. Он никогда не имел ничего против общего поколенческого упоения эликсиром витальности и сам был, судя по его мемуарам, одним из виднейших потребителей и пропагандистов этого эликсира не только в искусстве, но и в жизни.

В кинематографическом мире Кончаловского даже на горизонте никогда не возникали мрачные тени антиутопий, хотя в реальности, будь то СССР или Германия, эти тени к середине XX века превзошли по масштабу все даже самые жуткие ожидания и основоположника жанра Евгения Замятина[157], и более поздние, более изощренные фантазии 1930-х – 1940-х на тему общественного тоталитаризма Олдоса Хаксли[158], а также Джорджа Оруэлла[159].

В своих фильмах Кончаловский и сейчас остается человеком, скорее лояльным утопиям, нежели яростным антиутопистом. Утопия мы, с ее коллективистскими замашками – пусть в «Истории Аси Клячиной» и не такая солнечная, как у раннего Шпаликова, – вполне допустима и в мире Кончаловского. Лишь бы только толпились ее обитатели за границами почти священной для режиссера территории героя, территории я.

Драма этого я – вот что не могло быть подвержено никакой дедраматизации и беспечному обобществлению даже в оттепель и даже в такой открытой для дедраматизации картине самого Кончаловского, как «История Аси Клячиной».

Драма была и остается для Кончаловского-художника тем главным гарантом неприкосновенности я, который не теряет своих заградительных возможностей ни при каких обстоятельствах – в том числе и особенно, как говорил Борис Пастернак, «в дни великого совета, где высшей страсти отданы места…»[160].

Если у Смирнова простая истина индивидуализма «я никого не представляю, я сам по себе» возникает на экране лишь в словах Дюрана, героя-француза, аж в 2019-м в качестве импортного дефицита, то для Кончаловского она изначально была чем-то вроде не требующего никакого специального идеологического оформления внутреннего знания.

Пожертвовать этим «я сам по себе» ради торжества мы, наверное, было бы для Кончаловского равносильно потере себя и, во всяком случае, себя как автора.

Но, видимо, именно такой скрытый иммунитет по отношению к соблазнам социальной утопии и позволял Кончаловскому, оставаясь самим собой, поддерживать с ней вполне корректные, дипломатичные, а по молодости так даже и союзнические отношения. Он никогда не отруливал в сторону воспаленного послевоенного западного индивидуализма, потому что не испытывал разочарования и обиды на жизнь, доходящих до полного ее отрицания, до индивидуальной гипердрамы и вселенского катастрофизма, в котором дедраматизировалась сама драма.

С другой стороны, у Кончаловского никогда не было необходимости, как, скажем, у оттепельных Шпаликова или Вознесенского, постоянно взбадривать себя необъятностью жизни и предохраняться этой как бы вновь открывшейся необъятностью от ее трагически зияющих в недавнем прошлом жизненных нестыковок.

Некоторой опаленности этими нестыковками Кончаловскому избежать, конечно, не удалось (по крайней мере, в силу даты его рождения – 1937 год). Но ни пронзительная исповедь невинно репрессированного деда Тихомира, ни суровый рассказ комбайнера Прохора о фронтовых испытаниях все-таки не могли каким-либо образом нарушить автономию главной героини. Она существовала сама по себе, не пересекаясь с кровоточащей историей. Снесенные под обложку «сюрреалистической сказки», все травмы прошлого были у Кончаловского похожи на предание старины глубокой. До реальных трудностей Асиной жизни как бы и не дотягивались.

Чтобы поддерживать в неприкосновенности искомую формулу «я сам по себе», Кончаловскому вовсе не обязательно было доводить драму до глобальной экзистенциальной безысходности. Достаточно было последовательно воздерживаться от слишком порывистых и страстных погружений в поток жизни, с его торжествующим мы, и от студенческих надежд, в компании с «Голубкой Пикассо», на всеобщее счастье. Достаточно было и той простой верности героини самой себе, ее тихого погружения в себя, которым картина об Асе Клячиной заканчивалась (героиня одна в чистом поле). Можно даже сказать, что не судьба Аси как таковая, а сама устойчивая к превратностям жизни, потоку жизни, драматургия характера была у Кончаловского гарантом независимости я, незыблемости героического начала в сюжете.

Не случайно, наверное, в процессе написания вместе с Тарковским сценария «Страсти по Андрею» Кончаловский усиленно боролся с лепесточками-листочками, с «брожением души». В попытках товарища-соавтора преодолеть конкретику характера во имя метафизики Кончаловский подозревал прежде всего нежелание Тарковского подумать о драматургии и непонимание им элементарной драматической логики: «писать-то надо действие»[161].

Не сложилось у Кончаловского и со Шпаликовым, в отличие от Тарковского, одержимого как раз конкретикой жизни и грезившего этой воодушевляющей конкретикой наяву. Совместная работа над сценарием, который назывался «Счастье» (1963), быстро зашла в тупик: в этом сценарии «была только чувственная линия»[162]. Худсовет постановил, что в сценарии нет драматургической пружины. И, как свидетельствует Кончаловский, он «сам чувствовал, что чего-то недостает»[163].

Утопия бескровной утопии

Едва ли герой комедии «Добро пожаловать, или Посторонним вход воспрещен» (1964) пионер Костя Иночкин (Виктор Косых) мог вообразить те глобальные, выходящие далеко за рамки конкретного сюжета последствия, которые таились в его самовольных заплывах на неподконтрольный лагерным порядкам речной остров и общении с местными мальчишками, которые купались и радовались жизни бесконтрольно.

Глобальной угрозой, по мнению авторов фильма, был, конечно же, не «ко́клюш», как специфически, выставляя ударение на первом слоге, называла опасность, исходящую от местных, бдительная Докторша (Лидия Смирнова). Режиссер Элем Климов, сценаристы Семён Лунгин и Илья Нусинов вообще не рассматривали встречу своего героя с местными как опасность. Наоборот, прорвавшего под водой заградительную сетку Костю сразу же можно было опознать как самого настоящего, пусть и совсем юного, героя-шестидесятника, который не боится утратить героическую доминирующую позицию в сюжете и, не задумываясь, устремляется навстречу непредсказуемой, спонтанной жизни.

Словно стараясь по-детски подтвердить готовность быть заодно с незнакомцами, с другими и даже слиться с ними буквально до неразличимости, Иночкин делал это простейшим, но неопровержимым в своей доказательности способом. Он, как и все остальные мальчишки, снимал трусы и поворачивался к наблюдавшему за происходящим с высокого прибрежного холма – командной высоты – начальнику лагеря товарищу Дынину голым задом.

Вооруженный большим полевым биноклем, маленький лагерный диктатор Дынин, с его распорядками, инструкциями и прочими регламентами, пытающийся взять торжество мы под свой неусыпный контроль, – вот кто был в фильме реальной угрозой. А та живая жизнь, которая на острове – за пределами лагеря, – только и давала я реальную возможность соединиться с мы без принуждения. Не случайно в финале-апофеозе посрамленный Дынин уезжал на грузовике прочь из лагеря среди зажавших его в угол кузова огромных пустых молочных бидонов, а Костя Иночкин воспарял над землей и перепрыгивал на заветный остров по воздуху, подавая столь актуальный в начале космической эры пример невесомости всем, кто еще не умел летать в неизведанное. А вслед за Костей поднималась в воздух и летела над рекой даже его бабушка (Екатерина Мазурова).

«ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ, ИЛИ ПОСТОРОННИМ ВХОД ВОСПРЕЩЕН!»

Режиссер Элем Климов

1964

Модель, согласно которой все портила именно проклятая диктатура, самонадеянно регулировавшая отношения я с другими, была в фильме Климова не новой. Ее легко распознать и в появившейся еще на заре оттепели картине «Карнавальная ночь» (1956) Эльдара Рязанова.

В общем сюжетном раскладе пустышка товарищ Дынин, которому самое место среди пустых бидонов, исполнял у Климова ту же незавидную роль изгоя, что в «Карнавальной ночи», другой бюрократический «овощ», и. о. директора дома культуры Огурцов С. И. (Игорь Ильинский). Только у Климова Дынин все же оставался частью общего экранного пространства. А Огурцов в финальном кадре был с особой наглядностью выведен за рамки радостной новогодней декорации. В отдельном от общего праздника безжизненном павильонном пространстве, на фоне грязно-зеленого задника, в пальто с пресловутым чиновным каракулевым воротником Огурцов сообщал о своей несовместимости с новой жизнью: «За все, что здесь сегодня было, я лично никакой ответственности не несу».

Дынин и Огурцов воскрешали в памяти еще одного образцового бюрократа в исполнении Игоря Ильинского, мини-диктатора из довоенного фильма Григория Александрова «Волга-Волга» (1938). Карьерист Иван Иванович Бывалов ожидал в Мелководске повышения из Москвы, а получал приглашение на всесоюзный смотр художественной самодеятельности.

«ВОЛГА-ВОЛГА»

Режиссер Григорий Александров

1938

Сюжеты «Карнавальной ночи» и «Волги-Волги» в общем-то совпадали: самодеятельность, взаимная любовь главных героев и песня-шлягер в финале – «Песня о Волге» в исполнении Любови Орловой (у Александрова) и «Песенка про пять минут» в исполнении Людмилы Гурченко (у Рязанова). Но главным связующим звеном между «Волгой-Волгой» и «Карнавальной ночью» был, конечно, Игорь Ильинский, сыгравший Бывалова у Александрова, а затем с неменьшим успехом почти через двенадцать лет – Огурцова у Рязанова.

Начавшаяся в конце 1950-х оттепель старалась избавиться от пережитков прошлого с той же радикальной окончательностью, с какой в картине Александрова это делали обитатели белоснежного теплохода «Иосиф Сталин», плывшие всем своим хорошо спевшимся коллективом на конкурс в Москву.

В пылу оттепельного обновления как бы и некогда было задумываться о том, что художественный инструментарий 1938 года был взят на вооружение в 1956-м почти без изменений. Только от Бывалова избавлялись во имя торжества сталинского социализма, а от Огурцова – с той же плакатной настойчивостью – от сталинских методов руководства, мешавших героям дебютной картины Рязанова веселиться в карнавальную ночь от души. Огурцов был так же хорош и востребован, как и Бывалов, в качестве исторического шлака, который можно взять и вымести из новой реальности. Или, как говаривали футуристы еще в 1912 году, «бросить с парохода современности»[164]. Недаром в финале фильма «Волга-Волга» героиня Орловой и ее друзья, стараясь, как в басне, прояснить под занавес мораль при помощи куплетов Василия Лебедева-Кумача на музыку Исаака Дунаевского, весело отказывались от «пройдохи и нахала» Бывалова – и в его лице от «старых безрадостных лет».

«ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ, ИЛИ ПОСТОРОННИМ ВХОД ВОСПРЕЩЕН!»

Режиссер Элем Климов

1964

Следовать этому базовому стандарту 1930-х годов пыталась и оттепель. Но даже поверхностного сравнения Огурцова с Бываловым достаточно, чтобы установить существенное различие между этими персонажами. Бывалов был представлен у Александрова именно как анахронизм, чуждый элемент, примазавшийся к новому строю, в котором такие, как он, своими старорежимными, допотопными замашками только омрачают радостную, певучую общность я и мы. Что же касается Огурцова, то окончательно списать его вместе с Бывалым как пережиток «старых безрадостных лет» было гораздо сложнее.

К середине 1950-х Огурцов, хотели того авторы или нет, воспринимался как нечто неотъемлемое от той советской действительности, которая исправлялась и, понятно, не хотела иметь с огурцовыми ничего общего. Но в то же время и отрицать причастность этой действительности к появлению таких огурцовых было уже очень трудно.

Избавиться от него раз и навсегда можно было только в той карнавальной празднично-новогодней бесконечности, которая на самом деле длилась всего-то пять минут.

Именно за пять минут до Нового года в жизни могло произойти все то хорошее, чему само присутствие Огурцова фатально противодействовало. Стоило главным героям «Карнавальной ночи» дать Огурцову от ворот поворот, и все тут же шло на лад. За пять минут без Огурцова можно было сделать очень много: помириться «тем, кто в ссоре», сказать «что не сказано» и даже утвердиться «на правильном пути»[165]. А на будущее в новом году надо было просто надеяться, что «хорошее настроение не покинет больше вас»[166]. В любом случае следовало иметь в виду: «если вам не в радость солнечный денек», надо положиться на «незнакомого встречного паренька», который улыбнется вам «как своей знакомой».

«КАРНАВАЛЬНАЯ НОЧЬ»

Режиссер Эльдар Рязанов

1956

Точно так же в начале 1960-х в улыбку, в «веселые глаза» верил и Шпаликов. Но у Климова в 1964 году Дынин уже не был таким легкоустранимым бюрократическим нелюдем, каким еще в 1956-м можно было представить Огурцова. И даже расстаться с Дыниным, как с Огурцовым, безоговорочно – пусть хотя бы на пять минут – не получалось.

Да, посрамленный Дынин уезжал – покидал вверенный ему отдельно взятый пионерский лагерь. Но куда он, придавленный пустыми бидонами, ехал? Сказать про него, как про Огурцова, что он отправлен новой жизнью в бессрочную отставку, общий контекст климовского фильма явно не позволял. Прикрикнуть на Дынина, как на Бывалова: «Очистить палубу!» – было так и вовсе некому. Затаив обиду («Прыгайте, прыгайте… дети»), Дынин скорее сам временно ретировался, но вопрос о его дальнейшем трудоустройстве оставался открытым – опыт лагерного начальника явно мог еще очень даже понадобиться каким-нибудь компетентным органам, которые и в новой оттепельной жизни упразднять никто не собирался.

Покончить с Дыниным было непросто еще и потому, что жизненную силу этому образу придавал не только административно-бюрократический ресурс. В тот момент, когда Дынин был до глубины души уязвлен своеволием рванувшего к местным мальчишкам Иночкина и разоткровенничался, в его пламенной речи на общей пионерской линейке нетрудно было угадать ту историческую правду, которую невозможно было назвать просто старорежимной. Наставительная риторика Дынина выдавала его родство не только с постылым самовластием, но и с героическим прошлым. «Когда я был маленьким, я тоже отдыхал в пионерских лагерях. Нам тогда приходилось туго, спали в самодельных шалашах, готовили пищу на костре, сами таскали воду, сами стирали… А теперь? Оглянитесь вокруг! Какие вам корпуса понастроили, какие газоны разбили, водопровод, телевизор, газовая кухня, парники, цветники, мероприятия. Дети, вы хозяева лагеря. Вы! А от вас что требуется, друзья мои?» – «Ди-сци-пли-на!» – дружно чеканили дети заранее известный им ответ.

Даже в том случае, когда прошлое, как в образе Дынина, нарушавшего своими диктаторскими наклонностями благостный утопизм мы, вроде бы являлось сплошным пережитком истории, реальный объем исторической информации, с этим героем связанной, нельзя было перекрыть гротеском полностью, тем более – безоговорочно покончить с дыниными как с классом. В его суровом пионерском детстве было что-то социально близкое. Естественно, он не был своим, но все же трудно было записать его и во враги. Возможно, Дынин и казался чиновником-банкротом, но пережитком «старых безрадостных лет», полностью отпочковавшимся, как Бывалов, от нового времени, он не был.

«ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ, ИЛИ ПОСТОРОННИМ ВХОД ВОСПРЕЩЕН!»

Режиссер Элем Климов

1964

Падший первый пионер Дынин, конечно, и в подметки не годился тем, кто ушел, «не долюбив, не докурив последней папиросы», но в том-то все и дело, что победоносное и в то же время трагическое прошлое было единым, включало и героические страницы, и «жалобную книгу». И как ни старались шестидесятники жить по-новому, с нуля, прошлое не выпускало их со своей орбиты. Оно словно держало их за край не заправленной в брюки гавайской рубашки, которую они надевали не столько для того, чтобы стать такими же, как американцы, сколько для того, чтобы, встретившись с незнакомцами – другими, – стать как и они, тоже другими, отдельными от доставшейся им в наследство истории.

Ради этой манящей и трудно достижимой цели, ради нового начала шестидесятники и попытались отложить тяжкий груз, «память прошлого», так и не распакованную толком до сих пор, «до востребования»[167].

Шестидесятники старались радоваться жизни, а не унывать, зацикливаясь на пепелище, на прошлом. Но слишком значительный груз этого прошлого, его гигантское, как планета, астральное тело, словно пренебрегая оттепельными резонами, не позволяло избавиться от своего мощнейшего, проникающего поля.

Травматичную историю оказалось невозможно подчинить ни злой – не в бровь, а в глаз – сатире, как у Климова, ни, наоборот, прославлению подвига победителей – поначалу, как в «Заставе Ильича», вешая на стенку в скромной рамке фотографию погибшего отца, а затем, по нарастающей, организуя массовые мемориальные шествия и возводя гранитно-бетонные музеи. Сегодня гигантомания чаще мешает, чем помогает приблизиться к той глобальной исторической травме, которая уже давно должна была стать поводом для болезненного, но необходимого внутреннего постижения[168].

Конечно, вместо того чтобы сложно заговаривать и принуждать прошлое к нейтралитету, проще всего было бы, как в 1938-м в «Волге-Волге», безжалостно распрощаться с «наследием старых безрадостных лет» – и «до основанья, а затем…». Но это намерение, достаточно ясно проступавшее в тех же строчках Вознесенского: «Все кончено, все начато», – было на самом деле неосуществимым. Шестидесятники не могли расстаться с «комиссарами в пыльных шлемах» и их временем – по-комиссарски, без сожаления. Комиссарство было не снаружи, а внутри. Оно было органически присуще темпераменту шестидесятников и их крайне политизированной жизненной практике. Ударить по комиссарству из всех стволов означало бы поставить под удар прежде всего себя.

Когда Вознесенский с высокой трибуны заявлял, что он не член Коммунистической партии, Хрущев орал на него из президиума: «Нет, ты – член партии, только не той партии…» Несмотря на хрущевскую ругань, Андрею Андреевичу удалось-таки вставить: «Я не представляю своей жизни, своей поэзии, каждого своего слова без коммунизма». И это его беспартийное, но по духу очень даже комиссарское заявление не было результатом испуга, желания спастись любой ценой в безнадежной ситуации. Вознесенский читал заранее подготовленный текст («Я написал свое выступление… вот здесь, написано у меня»).

Неудивительно, что в перестройку, когда подлинных комиссаров осталось уже немного, именно шестидесятники, вновь гордо подняв головы, вышли в «прорабы перестройки», и их очень легко было заподозрить в том, что теперь, получив отцовские и дедовские «пыльные шлемы» из химчистки, в комиссары метят они сами.

Шестидесятников не устраивало в комиссарстве многое. И прежде всего бесконечное количество и. о. комиссаров, которые, как Дынин, занимали места погибших героев и комиссарили от их имени – не от души, а по предписанию. Нет сомнения и в том, что комиссарствовать как прежде, чтобы «дойти до Ганга», они не собирались[169].

Шестидесятники искренне верили, что если открыться другим не по программе партии, а по зову сердца, то все наконец образуется и встанет на свои места и не надо будет с ужасом ждать шагов на лестнице, ночных звонков в дверь, за которой – пришедшие вести тебя на расстрел товарищи. Шестидесятники верили в улыбку и «веселые глаза» других, но даже самые оптимистичные из поколения оттепели едва ли могли пренебречь простой истиной: новое начало и жизнь с нуля были на самом деле попыткой дать новое беспартийное начало, второй космический шанс, второе свежее весеннее дыхание классической просвещенческой утопии, которая, в XX веке опробовав себя в разного рода социалистических экспериментах, доросла до антиутопий такого масштаба, который породил глубочайший экзистенциальный кризис, кризис удушающего последнего дыханья. Оттепель, наоборот, откликнулась на этот кризис вторым дыханием, хотя и открылось оно не у всех:

Как непосильно жить. Мы двойники

убийц и жертв. Но мы живем[170]…

Ошибочно было бы полагать, что радостный шестидесятник Шпаликов просто чуть меньше, чем печальный шестидесятник Чухонцев, знал о ночных звонках в дверь и машинах «Хлеб», в которых для конспирации перевозили при Сталине арестованных. Раздышавшись вновь, просто очень не хотелось наступать на старые грабли. И может быть, самое главное, что придумали оптимисты-шестидесятники для того, чтобы жить и не огрести на выдохе все то, что обрушилось на головы комиссаров первого призыва, – это запрет на выдох. По сути, они существовали только на вдохе, запрещая себе выдыхать оттепельный воздух свободы даже строже, чем оглядываться на прошлое. Фактически это и означало отказ от выстраивания перспективы как конкретной социально-политической реальности, которой были так увлечены утописты-практики начала XX века.

Дело не в том, что шестидесятники, как уже говорилось, не хотели отдавать легкокрылое будущее-мечту прагматичному будущему-практике. Они не без основания подозревали, что реальное будущее с мечтой вообще несовместимо, и предпочитали довольствоваться не слишком определенным упованием на то, что где-то когда-то «на пыльных тропинках далеких планет», в космической бесконечности Лобачевского параллельные прямые сойдутся в одной точке, и я уже каким-то очень правильным способом соединится с другими в едином порыве в «топологии страсти» и станет не декларативным и навязчивым, а живым и подлинным мы.

Не случайно, что ни в оттепель, ни в перестройку шестидесятники не сумели реализовать и конструктивно зафиксировать свои представления о правильном жизнеустройстве. Не потому, что кто-то из недобитых дыниных в рамках стилистических расхождений очень злокозненно им в этом мешал (хотя, конечно, было и такое), но прежде всего потому, что жизнеустройство не входило в их витальный проект в принципе. Более того, было ему противопоказано. Слишком уж велика была опасность стать очередным Дыниным, превратив порыв в лагерный распорядок.

При всей яркости кинореволюции, случившейся в 1986 году на V съезде Союза кинематографистов, которая во многом и поспособствовала перерастанию перестройки из аппаратного начинания в широкомасштабный социальный процесс, ни смена руководства в Союзе кинематографистов, ни сама перестройка до конструктива предусмотрительно не дошли. Поостереглись, сохранив в истории свое обаяние и привлекательность именно и только благодаря силе порыва.

Если еще раз вспомнить о руководстве перестроечным Союзом кинематографистов и о таких «прорабах перестройки», как Элем Климов и Андрей Смирнов, добровольные отставки которых последовали одна за другой, то они как раз и свидетельствовали не столько об административной беспомощности и несостоятельности двух известных режиссеров, сколько о своевременном выбывании шестидесятников из игры. Происходило это и в том, и в другом случае в момент, когда темпераментное и захватывающее предощущение будущего, сам вдох начинал неизбежно перерастать в практику утопического жизнеустройства, всегда чреватую антиутопией. В деле утопического благоустройства без авторитаризма обойтись не получалось.

АНДРЕЙ СМИРНОВ И ЭЛЕМ КЛИМОВ

Союз кинематографистов СССР, 1988

Фото: Николай Гнисюк

Чтобы в очередной раз отважиться на создание царства справедливости и в Союзе кинематографистов, и в стране в целом, возрастной дистанцией по отношению к классическому шестидесятничеству всего-то в десять лет оказалось вполне достаточно. Семидесятникам оттепельные запреты на прошлое и будущее, как уже говорилось, перестали казаться священными. Между прошлым и будущим, потихонечку оплодотворяя настоящее, побежали сначала связующие их робкие ручейки, а потом и полноводные реки.

Для того чтобы порыв-вдох перестал быть единственно возможным способом существования, для того чтобы всем можно было дружно выдохнуть, шестидесятники должны были передать бразды правления своим младшим братьям. Что и произошло.

* * *

Утопия без антиутопии – вот что, пожалуй, было главным ноу-хау шестидесятников. Но такая совершенно идиллическая утопия, увы, плохо согласовывалась с реальностью. Всемогущая любовь к жизни, к мы, мечты о коммунальной гармонии слишком часто тонули в крови и вели к тому, что мiръ призывал на свою голову умеющее править массами от имени масс я. А превращение этого я в гипер-я, в вождя, в гипер-Дынина было уже делом техники.

В своей работе «Время картины мира», написанной в 1938 году, когда трагическое преображение утопии в антиутопию происходило в непосредственной близости от него, великий немецкий философ Мартин Хайдеггер очень точно смоделировал и своим аутичным языком описал (хотя сам, как известно, не смог уберечься от соблазнов нацистской утопии-антиутопии) экзистенциальную сущность случившейся метаморфозы: «Субъективный эгоизм, для которого <…> “я” прежде того уже определенно как субъект, может подавляться путем включения всего “яйного” “в наши ряды”, в “мы”. Этим власть субъективности только укрепляется. Субъективизм человека достигает своей высшей точки в империализме с его планетарными масштабами»[171].

В этой же работе, рисуя безрадостную империалистическую перспективу «разумного существа эпохи Просвещения», Хайдеггер не отказывал себе в возможности пофантазировать и о грядущей вертикальной эволюции субъекта, возомнившего себя «господином всего земного шара». Преодоление «субъективности» Хайдеггер связал конкретно с тем, что «само собой разумеющееся будет удостоверено мировоззренчески» и «сможет возникать почва для того, чтобы бытие было изначально поставлено под вопрос и стало изначально достойно вопрошания; но если и только если это произойдет, откроются просторы для того, чтобы выпало решение, будет ли бытие еще раз способно на то, чтобы вынести Бога, и будет ли сущность истины бытия более изначально вовлекать сущность человека в свое настойчивое окликание»[172].

Непохоже, что в наше время, с конца XX по начало XXI века, прогноз Хайдеггера оправдывается и «истина бытия» действительно как-то звучно окликает «сущность человека». Возможно, «само собой разумеющееся» все еще не сумело «удостовериться мировоззренчески». Но важный экзистенциальный урок из включения всего «яйного» «в наши ряды» и неизбежно следующего за этим включением планетарного субъективистского империализма «коллективный Запад» вроде бы извлек.

Уже много лет существующий на «последнем дыхании» западный мир сумел, особенно в эпоху постмодерна, к этому «последнему дыханию» неплохо приспособиться, игриво то ослабляя, то затягивая петлю.

Опасность перерождения «популистски» настроенного я в я имперское впечатано в западное, зацикленное на правах человека сознание, нерушимо, и любая попытка потревожить хрупкий баланс между я и мы неизменно вызывает мгновенную и болезненную реакцию. Тем более в условиях глобальной социальной нестабильности.

Экстремальные, а иногда и откровенно разрушительные меры общественной предосторожности, спровоцированные печальным опытом XX века, могут принимать даже какие-то эксклюзивные формы. В Америке, к примеру, в период волнений на Западном побережье в 2021 году действовал запрет на полицейское преследование тех, чьи кражи в супермаркетах не превышали сумму в тысячу долларов. Но внутри такого эксклюзива всегда обнаружится один и тот же страх, который продиктован диспропорциями в отношениях я и мы. Прежде всего это страх контроля над всеми вместе и каждым в отдельности. Словно сам собой он возникает на пересечении интересов я, искренне стремящегося навстречу мы, и мы, стремящегося бескорыстно довериться я. Неуловимость этого момента пересечения вроде бы обоюдных, но на самом деле взаимоисключающих интересов и делает столь необходимыми попытки отследить и вовремя ухватить конфликт интересов.

* * *

С наибольшей убедительностью диалектику «неуставных» отношений между я и мы в виде развернутой кинематографической метафоры представил некогда Федерико Феллини. В его фильме «Репетиция оркестра», снятом в 1978 году для телевидения, была пофазово отслежена трансформация веселой и жизнерадостной, разномастной и разношерстной оркестровой вольницы в агрессивную, хулиганствующую, неуправляемую стаю отморозков, которые на глазах у абсолютно бессильных представителей музыкального профсоюза исписывают деструктивными и откровенно похабными лозунгами стены, забрасывают грязью портреты композиторов-классиков и в наворачивающемся как снежный ком хаосе рукоприкладства могут дойти и до беспорядочной стрельбы.

Стрелять у Феллини начинал полубезумный старичок-скрипач, имевший при себе, как ни странно, необходимый документ на ношение оружия. Нигилизм музыкантов, этих сорвавшихся с цепи служителей прекрасного, в фильме Феллини неотвратимо нарастал. Непричастной к общему безобразию оставалась на экране только романтичная девственница-арфистка Клара (Клара Колозимо). Но она и была словно изначально обречена хаосом на гибель.

Начав с низвержения дирижера («Оркестр к террору – смерть дирижеру!»), оркестранты обрушивали свой гнев даже на метроном. Стул, точно запущенный в него, делал свое дело («Метроном – к черту! Не хотим, чтобы кто-нибудь управлял нами»). Покончив с метрономом, музыканты вполне закономерно расправлялись и с самой музыкой, провозглашая: «Долой власть музыки, долой музыку власти!»[173]

«РЕПЕТИЦИЯ ОРКЕСТРА»

Режиссер Федерико Феллини

1978

Чтобы сделать неизбежный переход от неуправляемой свободы к рабству и диктатуре дирижера показательно неизбежным, Феллини вводил в действие третью силу – мистическую стенобитную машину, которую целиком мы ни разу так и не видели. Только слышали ее удары, сотрясающие, кажется, не только старую церковь, куда оркестранты пришли на репетицию, но и весь мир.

Под конец, когда оркестранты в своем разрушительном ажиотаже становились окончательно неуправляемыми, а дирижер беспомощно глядел на их самоуправство, гигантский металлический таран-шар вторгался в пределы храма и обрушивал целую стену. Под обломками как раз и погибала воплощенная невинность – девственница-арфистка Клара.

Именно ее смерть служила в фильме сигналом к усмирению разбушевавшегося мы. Стая музыкантов, пребывающая под мощным воздействием никем и ничем не контролируемого фатума разрушения, если можно так выразиться, вновь распадалась на инструменты, и каждый из исполнителей, инстинктивно под страхом смерти, обретая хоть какую-то вменяемость, начинал вновь уповать на волшебную силу искусства («Музыка нас спасет!»). Но на самом деле музыканты, испуганные собственным бесчинством, проявляли не что иное, как готовность стада к рабству. Об этой готовности как раз и пишет Владимир Мартынов. А диктатура дирижера всегда тут как тут.

Дирижер (Балдуин Баас) с самого начала был лишен у Феллини каких бы то ни было иллюзий относительно мирной консолидации я и мы: «Мы играем вместе, но объединяет нас лишь общая ненависть, как в развалившейся семье». После крушения стены и гибели арфистки дирижер с некоторой долей осторожности пытался сблизиться с оркестром и овладеть его вниманием: «Каждый должен обратиться к своему инструменту. Мы здесь, чтобы попробовать еще раз». Но довольно быстро и уже абсолютно независимо от явно возросшего под страхом смерти качества исполнения музыки, которая была написана для фильма композитором Нино Рота, дирижер обрушивался на исполнителей с еще большей, чем прежде, яростью. Теперь она была вызвана главным образом жаждой реванша и мести за бесчинства толпы. Сначала дирижер, нападая на оркестрантов, говорил по-итальянски, что еще не предвещало по-настоящему мрачной, зловещей перспективы. Но когда экран угасал, звучащая за кадром итальянская с немецким акцентом речь дирижера-немца срывалась в откровенно каркающий язык – недвусмысленное напоминание о речах фюрера.

Потом как ни в чем не бывало дирижер вновь переходил на итальянский («Господа, все сначала»), будто немецкий нам просто померещился. Но модель существования демократического общества, с учетом всех ее крайностей и противоречий, скрытых и явных опасностей, была выстроена у Феллини целиком и полностью.

Быстрое возвращение дирижера из мрачной ультимативности немецкого языка в веселую просодию итальянского не снимало у Феллини остроту проблемы. Ведь опасность состояла именно в скоротечности, а подчас и в трагической неуловимости перехода одной фазы социального цикла в другую. И к сожалению, стабилизация в отношениях я и мы происходит на самом деле куда медленнее, чем неуловимый срыв в хаос и последующую диктатуру.

Пожалуй, единственный вопрос к фильму «Репетиция оркестра», который вроде бы так и остается неразрешенным: почему после объявленного профсоюзным представителем двойного, двадцатиминутного перерыва в репетиции («Господа музыканты слишком взволнованы») оркестранты, вместо того чтобы вернуться к работе с новыми силами, резко впадали в хаос неуправляемости и начинали бесчинствовать? Ведь во время перерыва в буфете ничего кардинально меняющего настроение оркестрантов не произошло. Видимо, в том-то и дело, что момент срыва я и мы, пребывающих на зыбкой и очень нестабильной грани равновесия интересов, в гибельную воронку антиутопии точно не фиксируется. Он может возникнуть и из затишья, как у Феллини. Буря всегда врывается как бы из-за кадра, и не придумано еще такой инстанции, которая могла бы обосноваться в этом таинственном общественном «закадре» и в размеренном рабочем режиме мониторить ситуацию, предотвращая общественные катаклизмы и катастрофы, вовремя подмечая, фиксируя все опасные симптомы их приближения.

В конце 1970-х Феллини попытался «экранизировать», зафиксировать на экране в виде сюжета-метафоры, восклицательного знака, свое предупреждение миру о грозящих опасностях на пути свободного взаимодействия я с другими. Но, увы, эта кинематографическая прививка не была поголовной.

* * *

Пользуясь современной терминологией, бесстрашных шестидесятников вполне можно назвать «антипрививочниками». Уверившись в том, что порыв и страсть пересилят любую историческую болезнь, они поверили и в то, что можно вырваться из предопределенности социальной модели, согласно которой, как на репетиции феллиниевского оркестра, индивидуализм всегда ходит рука об руку со стадностью, а свобода – с рабством. Опасность если и воспринималась как опасность, то лишь в том сегменте данной циклической модели, где свобода всегда может обернуться рабством. Для того чтобы избежать прежде всего этой перспективы – по крайней мере, ментально, – будущее и мыслилось шестидесятниками как нечто прекрасно-туманное.

Не случайно порыв и страсть первопроходцев оттепели к началу 1970-х, когда та уже давно отшумела, зафиксировались во всенародных песнях-шлягерах именно как сиюминутность, развернутая в масштабную длительность, в жизнь: «не думай о секундах свысока»[174]; «жизнь – это миг между прошлым и будущим»[175].

Жить надо здесь и сейчас, а дальше – посмотрим – приблизительно так можно было бы выразить витальный посыл оттепели, если бы его пришлось перевести на язык лозунгов. Пребывающие в психологической нестабильности потомки шестидесятников постоянно пекутся сегодня о том, чтобы гештальт был закрыт. Что же касается героев оттепели, то они культивировали радостное замирание на пороге будущего. И это замирание, наверное, можно определить как незакрытый (незавершенный) гештальт. Намеренно незакрытый.

Незакрытый гештальт, как известно, подразумевает не доведенную до логического завершения ситуацию. Но это выражение, пожалуй, подходит и для ситуации, завершение которой не предусмотрено в принципе. Ведь только не закрывая самый соблазнительный и самый трагический гештальт в истории XX века – утопию, – можно было еще раз поверить в нее и дать ей второй шанс, увидеть ее глазами не невротика-дирижера или злых шалунов-оркестрантов, но глазами невинной феллиниевской арфистки Клары.

Кажется, только у нее царящее вокруг насилие и беспорядочная стрельба на поражение вызывают удивление. Только она воспринимает все происходящее как нечто неожиданное, из ряда вон выходящее, восклицая: «Психи!» И только она, несмотря на легкую травму, полученную в результате прямого попадания в нее брошенной скрипки, продолжает самозабвенно восхищаться своей золотистой арфой.

Но даже если такие идеалисты, как явно ничего не знающая про гештальт феллиниевская Клара, умудряются игнорировать логику утопии, эта логика все равно берет свое, напрашивается в повестку и дает о себе знать навязчивым авторитаризмом, уже не отличимой от рабства покорностью.

Надо быть уже «полной Кларой», чтобы не понимать: принудительно не закрытый гештальт хоть как, хоть по-партизански, но попытается завершиться сам собой. Утопический оттепельный вдох не может не закончиться в конце концов выдохом – антиутопией.

* * *

Шестидесятничество, естественно, никогда не было однородной и монолитной, без трещинок и щербинок, глыбой. И если вернуться к тому же климовскому фильму «Добро пожаловать…», то опознать эти трещинки будет не так сложно.

Экстремал во всем – и в своем раннем историческом оптимизме, и в глубочайшем, уводящем в беспросветный исторический тупик, «Иди и смотри» (1985), пессимизме, – Климов поначалу, в эпоху больших надежд, казалось, шел даже дальше своих современников и видел перспективу не просто в утопическом свете: он приравнивал будущее непосредственно к чуду. Что такое, если не чудо, финальный вдохновенный полет внука Кости и его бабушки на облюбованный местными мальчишками остров настоящей свободы посреди реки?

Еще более очевидным упованием на чудо – не частным метафорическим, а общим жанровым – был вышедший за 20 лет до «Иди и смотри» в ограниченный прокат и положенный затем на полку фильм Климова по сценарию Александра Володина «Похождения зубного врача» (1965). В этой картине стоматолог Чесноков (Андрей Мягков), не справившись со своим волшебным даром удалять зубы без боли, передавал этот дар, как эстафету, с надеждой на лучшее будущее, своей ученице, студентке Карповой (Любовь Корнева). В финале у нее в руках, как и у Чеснокова в начале картины, щипцы начинали сами, как по волшебству, притягивать больной зуб, и тот послушно вылетал изо рта пациента, примагничиваясь к щипцам. Но ведь именно чудо, как воплощенная перспектива, более всего подчеркивало у Климова несбыточность мечты, ее практическую нереальность.

«ПОХОЖДЕНИЯ ЗУБНОГО ВРАЧА»

Режиссер Элем Климов

1965

Чудо более всего подчеркивало у Климова несбыточность мечты

Было даже что-то совсем не оттепельное, ненадежное, сомнительное в том инфернальном хохоте, который издавала в полете над рекой бабушка Кости. Еще более подрывной для веры в чудо, в прекрасное будущее была и общая безысходная атмосфера снятого в Калуге фильма «Похождения зубного врача», которая резко контрастировала с чудесными стоматологическими событиями.

Еще более печально осторожным по отношению к чуду был в экранизации сказки Евгения Шварца «Обыкновенное чудо» (1978) Марк Захаров. Пронзительная и сразу же подчинявшая своему обезоруживающему обаянию ностальгия по жизни-чуду, любви-чуду, по столь актуальному в эпоху глухого застоя волшебному преодолению рутины и необходимости жить «как все» осложнялась и омрачалась тем, что Волшебник (Олег Янковский) был у Захарова не в состоянии чудодействовать до бесконечности. В конце фильма вымышленные Волшебником герои «Обыкновенного чуда» покидали декорацию сказки, удаляясь в безжизненно пустынное пространство. А декорации, которые окружали Волшебника, грустно провожавшего своих героев, уже подхватывали снизу языки пламени, остановить пожар можно было усилием только авторской воли – стоп-кадром, не допускавшим выгорания «обыкновенного чуда» дотла.

Возможно, в «чудесной» климовской стратегии 1960-х заявлял о себе вовсе не оголтелый авторский оптимизм, а до поры до времени хорошо замаскированные иронией его скепсис и пессимизм. Но и в таком случае пародийность в утрированной форме лишь подтверждала, что порыв-прорыв к реальности требовал особого подхода к жизни, а в конечном счете – прямой подмены обыденного существования чудом. Строго говоря, оно уже не было реальностью как таковой, хотя авторы-идеалисты и стремились доказать (прежде всего самим себе) обратное.

В сценарии «Счастье» Шпаликов и временно примкнувший к нему Кончаловский такую похожую на жизнь дублирующую реальность и пытались, видимо, воссоздать.

Для этого, как вспоминал Кончаловский, надо было начинать «сразу с <…> кульминации, как в Первом концерте Чайковского». Но ведь и продолжать надо было, составляя весь сценарий из «моментов счастливого, эмоционального, экзальтированного состояния»[176]. Вот драматургия как вполне корректный художественный индикатор адекватности вымысла, элементарной достоверности и не выдержала…

Выдавать желаемое за действительное можно было по-разному: и по-климовски, лукаво, привнося в реальность чудо, и по-шпаликовски, бесхитростно превращая жизнь в сплошную кульминацию – в Первый концерт Чайковского.

* * *

В своих попытках заключить новое мирное, исключающее кровопролитие соглашение с утопией шестидесятники сделали немало для того, чтобы обуздать роковые репрессивные склонности утопии и избежать ее превращения в антиутопию. Очень уж не хотелось угодить в рабство, завоевав всеми правдами и неправдами то, что, конечно, с оговорками, но все-таки можно было назвать свободой.

Но другая не менее важная и не менее проблемная фаза утопического цикла, которую композитор Владимир Мартынов определил как обусловленность индивидуализма стадностью, оставалась вне сферы оттепельного контроля[177]. Утопию свободы шестидесятники реализовали именно в бесконтрольной непредсказуемости отношений я и мы.

В 1960-е, наверное, была бы кощунственной даже сама мысль о перспективе стадности и опасной непредсказуемости в доброжелательной улыбке и веселых глазах встречных незнакомцев и незнакомок. Предполагалось, что мы раскрывает объятья навстречу я с той же мерой доверительности, что и я – навстречу мы. Нельзя же, к примеру, представить первомайскую демонстрацию у Хуциева, хоть в чем-то родственной репетиции оркестра у Феллини.

Демонстрируя особую заинтересованность и расположенность к мы, я даже уступало мы то жертвенное превосходство в историческом водовороте, которое после всех потерь XX века подчас котируется на рынке гуманитарных ценностей выше, чем пресловутая историческая победительность.

Не случайно в нобелевской речи шестидесятник по историческому призыву Иосиф Бродский, чья вера в «отдельного человека» и «частное человеческое существование» никаких сомнений не вызывала, произнес фразу, которая стала не просто крылатой, но «визитной карточкой» всего его выступления: «В настоящей трагедии гибнет не герой – гибнет хор».

Но что же все-таки происходит тогда в настоящей трагедии с героем – когда хор оказывается не просто главной жертвой, а прежде всего главным действующим лицом? Когда без хора, без полного доверия к нему я буквально теряет волю к жизни? Может ли быть по-настоящему жизнеспособной, безобидной и безнаказанной та веселая «идиллия голых задов» на маленьком речном острове свободы, о которой поведал Элем Климов в не устаревшем до сих пор кинодебюте?

В сторону Германа

Киноведы, анализируя творчество Алексея Германа – старшего, выводят его киногенеалогию из самых разных кинематографических и литературных источников. Но обычно с некоторой даже тенденциозностью не принимают во внимание фильм Андрея Кончаловского «История Аси Клячиной…». Герман и сам, учитывая непростое отношение на протяжении всей его жизни в кино к михалковскому клану[178], едва ли согласился бы взять Кончаловского в предвестники своего кинематографа («Дружбы у меня с ним никакой не было»[179]). Свою поэтику Герман долго и мучительно отстраивал, можно сказать, на противоходе тому пафосу героического доминирования, который всегда был непреложным для Кончаловского.

Если уж выбирать из тех двух режиссеров, которые представительствуют в этой книге от поколения оттепели, то единомышленником Германа следовало бы считать Андрея Смирнова, доверившего реабилитацию жизни друзьям безвременно умершего героя-лидера, которые в «Белорусском вокзале» представляли на передовой «второй план».

Но, как говорил Кончаловский, «шестидесятники вступили в конфронтацию с властью именно по линии фактур»[180]. А в отношении фактур автор «Белорусского вокзала», хотя и боролся как мог с киностереотипами и образной недостоверностью, все-таки не выбивался из параметров качественной советской бытовой драмы. В 1971 году Смирнов уже не питал никаких надежд на преодоление ее непреходящих условностей и на «фактурный» прорыв.

Случилось так, что именно Герману из всего поколения шестидесятников выпало продолжить и довести до конца тот труд открытого взаимодействия с жизнью, с ее реальными фактурами, который в фильме про Асю Клячину с особым энтузиазмом начал Кончаловский.

Опыт художественного приближения к жизни оказался у Германа предельно радикальным. Соответственно, и последствия такого приближения сильно отличались от вялотекущего кризиса витальности, который демонстрируют новые картины Кончаловского и Смирнова.

Без разговора о Германе и его кинематографической эволюции вообще трудно охватить все отдаленные последствия оттепельной культурной вспышки в их реальном драматическом объеме.

* * *

Свою первую самостоятельную картину «Проверка на дорогах» Герман снимал в том же году, что и Смирнов – «Белорусский вокзал». Но Герман, как будто бы войдя в кинематограф «с мороза» и еще не разобравшись, что к чему, сделал ровно то, о чем к началу 1970-х пуганые шестидесятники-старожилы и подумать не могли.

«ПРОВЕРКА НА ДОРОГАХ»

Режиссер Алексей Герман – старший

1971

Киноначальники сразу же в панике уложили «Проверку на дорогах» на полку (тогда картина еще называлась по литературному первоисточнику Юрия Германа – «Операция “С Новым годом!”»). Ведь Герман как ни в чем не бывало не просто продолжил дело шестидесятников, а вывел на совершенно новый уровень интенсивности то самое «фактурное» противостояние, которое после фильма про Асю Клячину было объявлено вне закона, а Кончаловского обвинили в том, что он «агент ЦРУ». Умозрительному киношному представлению о реальности именно у Кончаловского в «Асе Клячиной» пришлось основательно потесниться и уступить первенство той живой жизни, которая была воссоздана в подробностях, в деталях, в лицах, в кричащих о времени монологах деда Тихомира и комбайнера Прохора. До Германа, кажется, только Кончаловский отваживался на подобное опасное сближение с мiром, с другими. Опасное не только для осторожных киноначальников, не только для радостно шагающих за солнцем и за счастьем современников, но и для самого автора, открывшегося этой фактурной жизненной правде.

Хорошо понимая все риски прямого сближения с жизнью, Кончаловский и перевел рассказанную им историю в формат «сюрреалистической сказки». Не отдал он на откуп половодью жизни, цыганскому ее плясу и свою Асю, свою героиню – гарант его собственной авторской независимости и суверенитета.

Что же касается Германа, то он бросился в пучину жизни вместе со своими героями без оглядки. Он погрузился в реальность с головой, без всякой страховки. Отступать ему было решительно некуда, но он и не собирался.

Риск, который взял на себя Герман, был связан еще и с тем, что он, уже опоздавший в кино на праздник оттепели, отважился сделать по-настоящему отчаянный шаг. В поисках живой жизни, в поисках мы, открывающего я смысл существования, шестидесятник Герман оказался самым дерзким нарушителем запрета на «путешествие в обратно». Не раздумывая, он взял тот самый билет в один конец, об опасных свойствах которого так настойчиво предупреждал Шпаликов: «А не то рвану по следу – кто меня вернет?»[181]

Вопреки совету Шпаликова Герман «рванул по следу» прямо туда, «…где – боже мой! – будет мама молодая и отец живой». Он почувствовал, что только там и можно отыскать, нащупать и реанимировать в подлиннике, в коммунальном утопическом первоистоке жизнь настоящую, жизнь сообща – ее следы. «…Неужто это все умерло с ними?» – с болью вопрошал Герман журналистку Инну Руденко[182].

Реальность, которая открылась Герману или, если быть совсем точным, которую он открыл для себя и воспроизвел на экране, была и вправду почти реальной. Иначе его эксперимент с «путешествием в обратно» просто не имел бы никакого смысла. Германа явно не устраивала детально воссозданная ретрореальность, мода на которую к середине 1970-х была уже на подходе. Эта мода выражала не жадную потребность проникновения в прошлое, но прихотливое желание его уже полной и окончательной консервации в порывах стилевого фетишизма.

Реальность у Германа была подлинной по максимуму. Чтобы удостоверить ее, ему не надо было прибегать к таким набиравшим популярность условностям, как включение хроники и старой документальной съемки в игровое кино. Игровое кино Германа и представлялось документом, который при желании можно было включить даже в настоящую хронику. А сыгранные в его фильме «Двадцать дней без войны» Алексеем Петренко, Екатериной Васильевой, Лией Ахеджаковой эпизодические роли, с установкой на предельную психологическую и историческую достоверность, в сущности, не уступали в своей шокирующей откровенности монологам-исповедям деда Тихомира или комбайнера Прохора у Кончаловского.

Первая самостоятельная работа Германа в кино – «Проверка на дорогах» – ясно свидетельствовала о том, чего же он хочет, чего добивается, реанимируя прошлое и приближаясь к нему. На этой заповедной исторической территории жизнь еще сохраняла приметы живой человеческой солидарности и непреходящую ценность мы.

В «Проверке…» Герман сразу же перевернул классическую сюжетную иерархию с ног на голову. Он раскрепостил жизнь не только на втором плане. Глубина антропологической резкости простиралась у него до самого горизонта. И даже снятый в тумане, со спины, на суперобщем плане одноногий мальчишка, который убегал вместе с партизанами от карателей, опираясь на палки-костыли, по признанию самого режиссера, был для него важнее всех главных героев.

Партизан (Павел Кормунин), опознавший во время боя с немцами свою угнанную оккупантами корову и побежавший за ней под пулями на погибель: «Розка, Роза, Роза, да куды ж ты, Роза?»; живущая в опустевшей деревне одна с детьми («пока не околею») солдатка (Майя Булгакова), которая боится и партизан, и карателей, но от безысходности идет в лес с партизанами; молоденький немецкий офицер, втянувший голову в меховой воротник шинели, которого партизаны видят в бинокль, а про его лисьи унты заранее решают: «Петьке в самый раз»… – все это были судьбы-вспышки, сгущенные в образный концентрат человеческие жизни, представляющие реальность наравне с судьбами главных действующих лиц вне зависимости от длительности присутствия персонажа на экране и даже от его принадлежности к «своим» или «чужим».

«ПРОВЕРКА НА ДОРОГАХ»

Режиссер Алексей Герман – старший

1971

Но, несмотря на то что жизнь, обитаемая реальность, в «Проверке» уже была предельно активна по всему фронту и даже самодостаточна в каждом своем микроэлементе, Герман сохранял авторский контроль над этой реальностью, и она покорно и ожидаемо отвечала ему на волнующий его все тот же вопрос из «Заставы Ильича»: «Как жить?» Ответ подсказывала та раскрепощенная экранная жизнь других, которая демонстративно теснила «жанровую схему». Хотя еще и не вытесняла окончательно.

В «вестерне наоборот», как называл свою картину сам Герман[183], был и «несчастный ковбой» Лазарев – партизан, пытавшийся оправдаться за то, что попал в плен и служил у немцев; был и «злой ковбой» Соломин (Олег Борисов) – лихой партизан, прессующий бедолагу Лазарева; был «хороший шериф» капитан Локотков (Ролан Быков) – партизанский командир, пытающийся разобраться в судьбе Лазарева; был и «плохой шериф» майор Петушков (Анатолий Солоницын) – фанатичный партизанский комиссар, требовавший для Лазарева немедленного расстрела.

Герои-«ковбои» – и «злой», и «несчастный» – погибали у Германа один за другим у нас на глазах. В неизвестности терялась и судьба Петушкова. В эпилоге на экране оставался лишь капитан Локотков Иван Егорович. Случайно он встречал по дороге на Берлин полковника с говорящей фамилией Большаков (Юрий Дубровин), которого еще лейтенантом когда-то в начале войны Локотков вывел из окружения. И вот взволнованный неожиданной встречей Большаков обещал написать о заслугах капитана маршалу. Но Локоткову, толкающему с солдатами заглохший грузовик, как будто было и не до того: «Локотков-то в капитанах, – говорил герой про самого себя, – зато наши пушки по Берлину бьют. Ха-ха. Вот. Этот факт меня очень даже устраивает».

«ПРОВЕРКА НА ДОРОГАХ»

Режиссер Алексей Герман – старший

1971

Из всех «ковбоев» и «шерифов» Герман выбирал в победители героя, который оказывался способен самым естественным и гармоничным способом войти в «общее дело» и слиться с коллективным мы, не взыскуя никакой личной выгоды (наград, званий) и не преследуя никакого личного интереса – будь то месть за геройски погибшего сына, как у Петушкова, искупление предательства, как у Лазарева, или самоутверждение, как у Соломина. Локоткову, как и погибшему в 1943-м поэту Михаилу Кульчицкому, «…не до ордена. Была бы Родина…» (1942)[184].

Расположенный к людям, чуткий к другим Локотков был серьезен и вдумчив по отношению ко всякому другому, даже если тот, как Лазарев, оступился: «Не ту дорожку, парень, выбрал».

Мудрая отзывчивость Локоткова на зов мы и делала его в фильме Германа, что называется, солью земли. На вопрос, как жить, этот герой отвечал запоздалому шестидесятнику Герману, еще не потерявшему надежду на консолидацию я с другими, самим своим существованием. Легко и просто взаимодействуя с окружающими и обретая себя именно в мы, Локотков оказывался основополагающим для настоящей, живой жизни характером. Найденный, добытый Германом, как драгоценный минерал, этот характер оправдывал полностью все риски «путешествия в обратно». Хотя, конечно, ценой жизненно важного авторского открытия могла стать если и не жизнь автора, то уж, во всяком случае, жизнь фильма – что и случилось: картину, как уже говорилось, положили на полку. Но для того Герман, как связист на передовой, и рисковал, чтобы любой ценой соединить оборванные проводки и дать связь – связь времен.

* * *

Герман никогда не скрывал, что отправной точкой его «путешествия в обратно», его стремления окунуться в прошлое была именно современность, ее вопрошание. И даже такая выводящая прошедшее время на универсальный уровень картина, как последняя работа Германа «Трудно быть богом» (2013), не была в этом смысле исключением.

В первых двух фильмах от имени настоящего времени у Германа говорят за кадром вполне конкретные персонажи: в «Проверке…» – подлинная старушка с просторечным говором, которой было «страшно тяжело все вспоминать», а в «Двадцати днях без войны» – узнаваемо картавящий известный писатель Константин Симонов, который недоумевал: «Почему вспоминается одно, а не другое». Но начиная с фильма «Мой друг Иван Лапшин» (1984) Герман стал использовать для привязки повествования к современности образ сегодняшнего закадрового рассказчика. Сначала в «Лапшине» им стал сильно повзрослевший сын врача Занадворова. В прологе картины об этом рассказчике, живущем в Унчанске, мы еще довольно много узнавали и могли в деталях разглядеть его квартиру, его мастерящего что-то внука и даже мельком самого свидетеля давних событий. А в фильме «Хрусталёв, машину!» (1998) присутствовал лишь описывающий события закадровый голос рассказчика. Сын генерала медицинской службы Клёнского свидетельствовал о том, что случилось в его семье на заре 1950-х. Сам Рассказчик на экране не появлялся. А в «Трудно быть богом» закадровый голос принадлежал уже комментатору, которому было не дано связать времена своей собственной судьбой. Он выступал лишь в качестве изрядно уставшего историка планеты – «как Земля, но не догнавшей ее лет на восемьсот».

Чем дальше от фильма к фильму шел Герман, тем больше увеличивалась в его картинах дистанция между настоящим и прошлым. Увеличивалась, пожалуй, в обратной пропорции к надеждам автора на то, что «соль земли» Локотков все же существует и есть возможность хотя бы в воспоминаниях, в туманном прошлом обрести время, в котором, как говорил Рассказчик в «Лапшине»: «Всё вместе, все вместе, понимаете».

Есть, однако, серьезное подозрение, что и в «Проверке на дорогах» другие оборачивались к Герману не только оттепельной, притягательной своей стороной. Колодец времени оказался чуть глубже ожиданий самого Германа. Внутри его фильма-воспоминания зияло как бы второе дно, воспоминание в воспоминании – событие, в трудный момент всплывавшее в памяти капитана Локоткова: баржа с сотнями советских солдат-пленных.

Эта баржа проплывала под мостом, когда отряд Локоткова должен был взорвать мост и идущий по нему вражеский эшелон.

– Что случилось? Почему не взорвали? – кричал Петушков.

– Там же люди, Игорь Леонидович, там тыщи людей, – отвечал Локотков.

– Пленных, – кричал Петушков.

– Русских пленных, – тихо ответил Локотков.

Сцена с пленными – может быть, самая главная во всем фильме и по постановочной мощи, и по силе эмоционального воздействия – сразу же шла на раскрутку того принципиального спора Локотков – Петушков, в котором в полном согласии с авторской волей выигрывал Локотков. Для него другие, даже если их сотни, тысячи, сотни тысяч, даже если они пленные, – это не анонимные персонажи, массовка: каждое незнакомое лицо может оказаться знакомым.

Забота о хоре, погибающем в трагедии, – это забота не только Бродского, но и Локоткова. Однако хор как абстрактная общность не то же самое, что «хор», предельно конкретный, в шестьсот бритых наголо мужиков, которых загнали на баржу, как скот, на убой.

Без преувеличения обжигающая правда образа «пленной России», как назвал его сам Герман[185], была добыта с величайшим трудом: «До сих пор не могу понять, как нам удалось это снять»[186]. Но, хотел того автор или нет, добытая им правда не укрепляла веру в других и сочувствие «хору». Встреча с застывшими лицами пленных солдат с их напряженным безмолвием провоцировала скрытое беспокойство.

«ПРОВЕРКА НА ДОРОГАХ»

Режиссер Алексей Герман – старший

1971

Монтажная интрига, выстроенная Германом, лишь усиливала нарастание дискомфорта. Все начиналось с мирно плывущего по речке буксира «А. Пушкин» и женского народного хора, поющего: «Кто его знает, чего он моргает». Потом мы видели в кадре источник звука – патефон. Потом дурацкого – голого по пояс – солдатика-немца в круглых очках, уныло сидящего на корме и вяло удерживающего между пальцами сигаретку. Но тут экран взрывался кадром пяти измочаленных войной пленных солдат. Они глядели прямо в камеру, неподвижно, как на стоп-кадре. Затем следовал общий план, забитый пленными уже под завязку, как на большой коллективной фотографии. А в самом конце этой монтажной фразы фокусное расстояние плавно менялось, и в кадре возникала неумолимая динамика: постепенно взгляду открывалась ужасающая картина переполненной пленными баржи, которую тянул маленький буксир. Эта баржа уходила по кадру в перспективу аж под верхнюю его рамку, а люди, сидящие на барже впритирку, сливались в общую стадную массу, которая застыла под автоматами эсэсовцев, неподвижно и угрюмо стоявших по бортам.

Возможно, обычная киномассовка, собранная с миру по нитке и переодетая в униформу враждующих армий, не поменяла бы никак тот режим доверия, который был установлен Германом в его фильме «Проверка на дорогах» по отношению к другим. Но стремление к достоверности и правде в сцене на барже привело Германа к тому, что реальность оказалась реальнее некуда: пленными у Германа были настоящие зэки из близлежащей колонии, а эсэсовцами – настоящие лагерные вохровцы. В результате съемка оказалась организованной вовсе не по стандартам благорасположения к другим, к мы, но, судя по воспоминаниям Германа, скорее по формуле «репетиции оркестра», которую Феллини подарил миру через семь лет после того, как Герман снял свою «Проверку…»: «Это была беспримерная съемка. Нам нарочно мешали, хулиганили, а нам нужна была застывшая масса. Я сказал: “Будем плавать трое суток”. А потом мне прислали записку: “Говори не с начальством, поговори с “кентами”, поговори с “бугаями”… Я с теми поговорил, они сказали: “Т-с-с!” – и все стали сниматься, тишина настала»[187].

Не это ли властное «Т-с-с!» и обеспечило в кадре ту оглоушивающую тишину, которую, почти как Дирижер у Феллини, Герман правдами-неправдами на площадке все-таки установил? Но ведь если по Мартынову, то властное «Т-с-с!» понадобилось для принуждения лагерного коллектива к порядку именно потому, что расшалившийся, расхулиганившийся контингент вышел из-под контроля и стал толпой – не гостеприимным мы, но опасным и даже враждебным в своей непредсказуемости, в своей свободной неуправляемой общности человеческим стадом.

* * *

То опасное для я напряжение жизни, которое словно вырвалось в «Проверке…» на поверхность из подполья, из авторского подсознания с потаенного, сокрытого в колодце воспоминаний драматического дна, в «Двадцати днях…» уже никуда не пряталось.

В этом фильме Герман фактически отдавал своего главного героя, фронтового корреспондента Лопатина, на растерзание «второму плану» – густонаселенной тыловой реальности.

Атмосфера постоянной конфронтации режиссера со съемочной группой, которая установилась во время съемок, особенно сцен в поезде («…ненависть группы ко мне была беспредельна»[188]), немало способствовала напряжению в кадре. В результате отпуск Лопатина оказался гораздо больше похож на войну, чем собственно военные эпизоды в начале и в конце фильма. Они как бы облагораживали и даже умиротворяли широким эпическим дыханием то и дело пытавшийся сорваться в истерику основной тыловой сюжет. Яснее всего надежная и незыблемая фронтовая сила была выражена в феодосийском прологе картины словами Усатого сержанта (Валентин Печников), который рассудительно беседовал с Лопатиным в короткие минуты боевой передышки: «А кому помирать охота? Гитлер, собака, и тот небось не желает. А что станешь делать? Напал враг – или ты его, или он тебя, верно?..»

Этого знакового уравновешенного и умудренного жизнью героя Герман использовал как камертон и во фронтовом эпилоге картины. «В госпитале перележал… – рассказывал Сержант Лопатину. – Пока лежал, письмо от соседа получил. Хата моя от немца сгорела. А так все хорошо. Обратно у себя в дивизии… Кончится война, на вдове женюсь. Ей-богу, женюсь…»

В переполненном поезде, который вез Лопатина в отпуск, в тыловой Ташкент, не стреляли, и смерть не разгуливала здесь с такой бессовестной легкостью, как на фронте. Но именно в поезде эмоциональный градус человеческого существования начинал расти с какой-то бешеной скоростью, будто фронтовая сдержанность, строгость вдруг давали слабину. Едва сдерживая себя, люди обрушивали на Лопатина накопившиеся эмоции, с которыми ни они сами, ни Лопатин, оказавшийся неожиданно ответственным за все искалеченные войной души, не знали толком, как справиться.

В Лопатине не было того глубинного, надежного, почти былинного локотковского знания жизни, которое позволяло партизанскому, народному командиру обуздывать и преодолевать все испытания и невзгоды.

Герой, сыгранный Юрием Никулиным, в отличие от быковского героя, не мог развести беду руками и одержать окончательно победу в отведенном ему художественном пространстве. Не случайно в «Двадцати днях…» в финале Симонов так тяжело вздыхал за кадром: «…И ох как далеко еще до Берлина. Ох как далеко!»

«ДВАДЦАТЬ ДНЕЙ БЕЗ ВОЙНЫ»

Режиссер Алексей Герман – старший

1976

Точно знающий, как вести себя на фронте, военкор пребывал в тылу в глубочайшей растерянности, почти в шоке. Пересекаясь с ним, другие то и дело теряли над собой контроль. Психологическое состояние Лопатина лучше всего представлял крупный план, когда, лежа в купе на верхней полке, он закрывался полой шинели, словно от всего мира.

Выслушав неистовый сбивчивый рассказ летчика (Алексей Петренко) об измене жены, Лопатин писал от его имени и по его просьбе письмо неверной супруге. Потом с верхней полки Лопатин напряженно смотрел на капитана и ловил его исступленный взгляд. Только шинелью от такого взгляда и можно было закрыться, чтобы поскорее заснуть и выпасть из жизни, на глазах превращавшейся в неуправляемую эмоциональную стихию.

В другой не менее важной для всего фильма кульминационной сцене, когда он приносит вдове фотокора Паши Рубцова его вещи, паек и деньги, Лопатину, как при лобовой атаке, некуда было спрятаться. Покрываясь испариной, он вынужден был отстоять до конца неожиданное буйство вдовы (Екатерина Васильева), которая неистово пинала чемодан с вещами погибшего мужа и затравленно скулила: «Зачем вы приехали?.. Чего вы стоите?.. Уйдите, пожалуйста… Заберите концентраты… Уйдете вы или нет?» Потом, как после припадка, сдавленно всхлипывая, она извинялась: «Простите, простите».

«ДВАДЦАТЬ ДНЕЙ БЕЗ ВОЙНЫ»

Режиссер Алексей Герман – старший

1976

Впрочем, зашкаливающий уровень наступательной активности со стороны других не был в «Двадцати днях…» неизменным, устойчивым. Он еще мог меняться в достаточно широком диапазоне.

Бесконечной чередой проходили по экрану герои-эпизодники, которые, кто больше, кто меньше, осаждали Лопатина и словно испытывали его на прочность. Бывшая жена героя Ксения (Люсьена Овчинникова) со слезами на глазах требовала подтвердить подписью согласие на развод («Ты сам во всем виноват»). Лопатинского сочувствия добивался и друг Вячеслав (Николай Гринько), который всегда писал о войне, но комиссовался после первого же фронтового стресса. А женщина с часами (Лия Ахеджакова) ждала от Лопатина как фронтовика хоть какой-нибудь утешительной неправды о муже, который, уходя в конный рейд по немецким тылам, «почему-то» оставил свои часы («четыре месяца не пишет, нету писем, совсем»). Многократно наперебой требовали от Лопатина внимания и разнообразные актеры, режиссеры, которым, наоборот, нужна была правда о войне для их явно ничего общего с войной не имеющих экранных и сценических тыловых поделок.

Мир, в котором Лопатин с огромным трудом и напряжением пытался обрести себя как герой, был для него в «Двадцати днях…» неимоверно, почти катастрофически душным и тесным – не протолкнешься. Но по обочинам лопатинского сюжета теплилось очень много и такого живого человеческого присутствия, которое мгновенно пробуждало симпатию, горячее чувство общности с другими.

Трогательно улыбались со сцены во время заводского митинга чумазые подростки-передовики. Солдат, одетый Дедом Морозом (Юрий Филиппов), направлялся под Новый год с подарками в детский дом и обаятельно пыхтел свою совсем не подходящую его угрюмому виду добродушную пыхтелку: «Хо-о, я пришел издалека, видел море и леса». Была какая-то особая притягательность и в том, как на новогодней вечеринке подпевала гостю-певцу его круглолицая задорная соседка, с чувством артикулируя, словно обласкивая губами, каждое слово: «Ты вспомни, изменщик коварный, как я доверялась тебе…» И торопилась, бежала за поездом, увозившим Лопатина снова на фронт, девчушка с косичками, провожавшая неизвестно кого. Она бежала, конечно, не для того чтобы догнать поезд. Но для того чтобы, сколько хватит сил, не терять его из виду в паровозном дыму.

Жизнь у Германа зримо боролась на экране за право на существование, но, явно не выдерживая натиска своих собственных оглушительных фактур, проигрывала, может быть, и в самом главном своем сюжете – в истории любви, которая тяжелыми толчками, как кровь по склеротическим сосудам, пыталась пробиться в хрупких отношениях костюмерши Нины Николаевны (Людмила Гурченко) и Лопатина, возникших почти по оттепельным стандартам из воздуха, из цепочки случайных/неслучайных встреч.

Цейтнот, в котором оказывались Нина Николаевна и Лопатин, неожиданно отозванный из отпуска («по-моему, на Кавказе начинает разворачиваться»), объективно не позволял их внутренней близости угнаться за короткой по-военному, на скорую руку и на одну ночь близостью физической («обними меня, у тебя такие сильные руки»).

Даже в том кадре, где под утро Нина Николаевна и Лопатин усаживались почти по-семейному пить чай на дорожку. Мы видели сквозь стекло существование двух разных людей на одной волне, судьбы их не становились судьбой общей.

Попав снова на фронт, под обстрелом Лопатин загадывал: «Если сейчас будет три снаряда, а потом тишина, значит, все в моей жизни будет хорошо». И потом, после короткой паузы, словно с опозданием вспомнив про Нину Николаевну, добавлял: «И в ее – тоже».

В случившейся у Лопатина с Ниной Николаевной близости их мы еще явно не успело сложиться, и неизвестно, могло ли оно сложиться вообще. Не вызывало сомнения только то, что их непредвиденное сближение не было освещено у Германа надеждой, но было отмечено той сумрачной драматической неопределенностью, в которой беспросветная обреченность скрывалась не слишком усердно.

Объяснить эту обреченность только военными обстоятельствами, их превратностями невозможно. Суровая правда короткой тыловой любви – у Германа это не совсем про любовь и даже не совсем про войну. Больше всего ташкентский роман Лопатина похож на безысходную конечную точку его драматического существования в истерзанном войной человеческом муравейнике. В сцене прощания Лопатина с Ниной Николаевной в предрассветной мгле у порога ее убогого жилища возникала такая вселенская мучительная тоска, которая сразу же выходила за пределы военно-мелодраматического формата.

Обращаясь к Лопатину, Нина Николаевна неловко путалась, называя его то на «вы», то на «ты», резко отстранялась, когда Лопатин тянулся рукой к ее щеке, раздраженным срывающимся голосом отвечала не вовремя проснувшемуся маленькому сыну: «Счас иду! Счас». Не было никакого обещания и в том, как, повернувшись к Лопатину спиной, Нина Николаевна уходила. Она нескладно подхватывала падающий с плеч платок и уже за калиткой по-детски яростно топала по лужам.

Гурченко очень точно передавала на экране женскую взнервленность, желание ее героини сохранить гордую самодостаточность и не угодить в банальное амплуа соблазненной и покинутой («А вы как после Кавказа, в Москву или в другое место?»; «Что-то я такое очень важное хотела вам сказать»; «Все. Иди. Иди»). Но энергия женского и мужского начал мгновенно конвертировалась у Германа в общий пугающий, вгоняющий Лопатина едва ли не в ступор эмоциональный надрыв. Вместо того чтобы врачевать раны, тыловая жизнь лишь усугубляла боль! Живая, далекая от смертоносной линии огня жизнь не делала Лопатина сильнее.

Вновь полноценным героем фильма он становился, только оказавшись опять на фронте, вступив в уже привычное ему одинокое соревнование со смертью, в котором он научился выигрывать. Научился помогать и тем, кто выигрывать еще не умеет, как контуженный во время обстрела молоденький, в новеньких погонах, лейтенант («А я думал все. Конец»). Решительно распоряжаясь полевой реабилитацией лейтенанта («Да не рви рубаху, не надо… Болит где-нибудь?») и уверенно отпаивая контуженного из фляги («Ну-ка хлебни хорошо, как следует»), Лопатин в эпилоге словно избавлялся от своей собственной контузии, полученной в соприкосновении с безрассудством других, с протуберанцами их неуправляемой энергии.

* * *

В настойчивом вопрошании прошлого о жизни, о способности мы впустить я в свое многоголосие, о способности я петь хором с хором заодно, Герман был феноменально, на грани какого-то опасного простодушия, бескомпромиссен. Но чем больше он доверял реальности, чем больше погружался в нее, удаляясь от ностальгических о ней представлений, тем больше и с нарастающей агрессией эта реальность его атаковала.

Коммунальный мир был прочувствован Германом не как обновленная и очищенная от исторической и бытовой конкретики радужная, оттепельная мечта, как вечный хуциевский Первомай в «Заставе Ильича», но как реальность подлинная, которую можно было (а значит, по Герману, и должно было) воспроизвести во всех ее особенностях и деталях, в том числе и бытовых. Вместо того чтобы радостно принять Германа в свои объятия, эта реальность словно ополчилась на него и отомстила за то, что он вошел в нее не с парадного, а с черного хода, беспрепятственно проникнув в скрытые от постороннего взгляда ее тайные токи.

Герман не пытался приручить жизнь так, чтобы она, как у Андрея Смирнова, по-прежнему вызывала хоть какое-то доверие. Не заслонялся Герман от исторических откровений и авторитетом героя, как Андрей Кончаловский, у которого даже в «Дорогих товарищах!» (2020) уже вполне осознанный автором хаос восставшей и готовой смести все на своем пути толпы не мешает умиротворяющему финалу.

Герман доверчиво шагнул навстречу жизни с открытым забралом, и она продиктовала ему свои реальные правила. Легко разрушив все изначальные более или менее устойчивые оттепельные авторские декорации и приспособления, эта жизнь, устроенная отнюдь не по законам любви с первого взгляда, обрушилась на Германа со всей своей самочинной и взрывоопасной непредсказуемостью.

Неудивительно, что в «Проверке на дорогах» еще таившаяся где-то на глубине, под спудом неуправляемая стихийная энергия мы, получив в картинах Германа волю, очень скоро вышла из берегов. В его кинематографическом пространстве эта стихия приобрела угрожающую, маргинальную, а со временем и откровенно криминальную маркировку.

* * *

В переломном для Германа фильме «Мой друг Иван Лапшин» (1984) история все еще экспонировалась исходя из веры автора в коммунальное житье-бытье со всеми его объединяющими радостями и мелкими бытовыми печалями. Но те явно не мешали жить совместно и дружно таким разным людям, как главный герой, начальник опергруппы Лапшин (Андрей Болтнев), как мудрый любитель шахмат, отец Рассказчика, врач Занадворов (Александр Филиппенко), как его сын, Рассказчик в детстве (Саша Исаков), как неудачливый жених Окошкин (Алексей Жарков), как хозяйка квартиры, ворчливая домоправительница Патрикеевна (Зинаида Адамович) и как примкнувший к этой дружной компании друг Лапшина столичный журналист Ханин (Андрей Миронов), у которого скоропостижно умерла жена. «Ханин поселился у Лапшина, и мы стали жить вшестером», – пояснял за кадром из сегодняшнего дня Рассказчик.

Бо́льшая часть фильма «Мой друг Иван Лапшин», собственно, и посвящена презентации дружества в самых разных его проявлениях, которому, кажется, только бы смеяться, рифмовать («оревуар, резервуар, самовар»), петь («Заводы, вставайте») и более или менее безобидно разыгрывать простофилю Окошкина. Никакие глубинные жизненные противоречия этому дружеству были вроде как и не помеха. «Мне сорок лет, а ты на поповской дочке женат», – задумчиво говорил Лапшин беспартийному Хохрякову (Анатолий Аристов), приехавшему на сорокалетие друга из города Рыльска.

«МОЙ ДРУГ ИВАН ЛАПШИН»

Режиссер Алексей Герман – старший

1984

Но чем дальше, превосходя все разумные пределы драматургической логики, длился рассказ о дружном общежитии, чем более настойчиво Герман пытался таким образом утверждать общность друзей, тем больше он уповал на само колдовство совместного существования героев. О насущной драматургической необходимости как-то развивать действие и вести его в сторону какой бы то ни было знаменательной окончательности автор словно забывал, но с тем более тревожной очевидностью эта окончательность в картине словно сама собой проступала.

С какой-то почти самоубийственной горячностью Герман устремлялся в «тревожную даль» и вместе с тем неумолимо приближался к реальной опасности, которая поджидала не только его героев, но и его самого на безнадежном пути к заветной цели.

Пьянящую солидарность опергруппы Лапшина («А мы суп чудесный сварили, товарищ начальник. Может, покушаете?») медленно, но верно подтачивал мотив игры, театрализации жизни, лишающий ее искомой достоверности и надежности. Сомнения и неуверенность в твердой поступи Лапшина, Занадворова и Окошкина, победоносно шагавших по городу под «Песню Единого фронта»[189], возникали уже в тот момент, когда на Дровяной площади эти герои встречались с актерами местной унчанской театральной труппы («Здорово, собаки, играют», – говорил про них Окошкин). Задор и игривость, рождавшиеся от полноты жизни в интерьере лапшинской квартиры, похожей на кают-компанию, умножались на неизбежный актерский форсаж и становились чуть более задорными, чуть более игривыми, чем это допускал безупречно выверенный Германом контекст достоверных фактур. И трудно было бы представить в репертуаре Унчанского драмтеатра более подходящее для первичной дестабилизации лапшинского мира произведение, чем пушкинский «Пир во время чумы», на постановку которого Лапшин, раздобывший для промерзших артистов дровишек, смотрел из сумеречных кулис[190].

Особо была выделена в фильме «артистка второго плана» Наташа Адашова (Нина Русланова). Она представляла лукавый и зыбкий мир театра. В нее Лапшин был поначалу тайно, а потом и явно, но безнадежно влюблен. Страдающая от неуверенности в своем артистическом даровании, Адашова представительствовала от «второго плана», но не укрепляла его, а, наоборот, подрывала устои этой самой надежной в оттепельной эстетике крепости. Самим своим присутствием Адашова постоянно усугубляла надрыв-надлом экранного действия, его экзальтацию и театральность.

Бесконечные оплошности этой героини и ее непопадание не только в актерские, но и в элементарные бытовые условия игры (в сваренном ею супе Ханин выловил кусок газеты) провоцировали несообразность и в дружеском общежитии героев. Для Адашовой с нестыковками была связана и такая важнейшая, опорная для шестидесятников сфера бытия, как любовь: «Прости меня, Ваня, я Ханина люблю. А как было бы хорошо, Ваня. Как было бы хорошо. У меня никого нет, Ваня», – признавалась артистка Лапшину во время их решающего свидания.

А в пространной предфинальной сцене проводов Ханина на пристани, где все герои вроде бы еще вместе, но на самом деле уже разобщены и каждый сам по себе, Адашова, пребывая на грани нервного срыва и нетерпеливо посмеиваясь, толкала Ханина в грудь: «Уезжай ты отсюда к чертовой матери. Понимаешь, ты уже всем здесь надоел». А потом, уткнувшись ему в плечо, она едва ли не выкрикивала свою мольбу о невозможном: «Ханин, миленький, возьми меня с собой! Я здесь помру… Ладно, это шутка, это розыгрыш называется».

Шутка и розыгрыш – эти поначалу кристально чистые продукты коммунальной гармонии как бы теряли в пучине взвинченной адашовской театральности свое исходное достоинство, свою освобождающую легкость, превращаясь в некое дурное предвестие, в примету опасной деструкции, затаившейся, как мина, в монолите консолидированного мы.

Именно медленная деградация шутейного формата яснее всего указывала в фильме на то, что «поезд в огне» под управлением уверенного в будущем Лапшина на самом деле обречен. Этот поезд летел вперед на всех парах – «в Коммуне остановка»[191], но только доехать до этой остановки ему было не суждено.

Эстафета шуток-розыгрыша достаточно демонстративно, прямо на наших глазах, переходила в кадре от артистки Адашовой – этого самого слабого звена в команде Лапшина – к представительнице криминального мира проститутке Катьке-Наполеон (В. Попова). Театральность, легкую, артистичную, пусть иногда и с перебором («В этом городе на каждого человека по оркестру», – говорила Адашова), решительно подменяла театральность грубая и опасная, поначалу лишь намекающая на криминальный беспредел, но затем и откровенно сливающаяся с ним.

«МОЙ ДРУГ ИВАН ЛАПШИН»

Режиссер Алексей Герман – старший

1984

Адашова хотела встретиться с арестованной за налет Катькой-Наполеон, чтобы поговорить с ней и набраться впечатлений для будущей маленькой роли в новой пьесе. Влюбленный в Адашову, возможно с первого взгляда, Лапшин, не предполагая, что рубит сук, на котором сидит, устраивал эту встречу. «Ты грязь оставь – специфику всякую, детали. Ты, самое главное, расскажи, как исправляться думаешь», – наставлял Лапшин Катьку перед знакомством с Адашовой. «Ой, поеду-поеду, буду там с попкой жить, на гавайской гитаре играть», – кривлялась в ответ Катька.

При появлении артистки она ненадолго становилась паинькой, и Лапшин оставлял ее с Адашовой наедине. Но когда Лапшин возвращался проведать мирно беседующих на диване барышень, Катька, как подорванная, вдруг хватала Адашову за подол и задирала ей юбку. Это был опять же розыгрыш. В ответ на крик растерявшегося Лапшина: «Тебе срок добавить, что ли?!» – Катька, подхихикивая, тараторила: «Я пошутила, начальник. Я пошутила, начальник». Но маргинальная Катькина шутка-выходка не имела ничего общего с веселыми шутками друзей-милиционеров, предвкушавших наступление светлого будущего. «…Посадим сад и еще сами успеем погулять в саду», – говорил Лапшин, рассекая на своей мотоциклетке безжизненную степь.

В своей зашкаливающей дерзости Катькин артистизм был несопоставим с той надрывной, невротической веселостью Адашовой, которая подранивала жизнь Лапшина, но все же не взрывала ее незыблемую монолитную основу.

Задирая Адашовой подол, Катька-Наполеон метила именно в основу. Она демонстрировала Лапшину вовсе не нижнее белье его возлюбленной, а изнанку мы – зловещую непокорность, способную в одночасье, шутя-играя, свести к нулю надежды на всеобщее благоустройство. Главным в жесте Катьки было то скрытое от прекраснодушного взгляда в хтонических глубинах мы неуправляемое и беспощадное своеволие, которому «наш паровоз» не указ.

От сцены с Катькой-Наполеон фильм Германа на всех парах и безостановочно мчался совсем не в Коммуну, а в прямо противоположную от ее сияющих горизонтов сторону – к тому ключевому и по драматическому накалу, и по виртуозности режиссерского исполнения эпизоду, в котором священное слово «товарищ» напарывалось на бандитский нож.

Этот эпизод критики называют то взятием хазы, то воровской малиной. Но его кульминация – схватка Ханина с убийцей Соловьевым (Юрий Помогаев) – выходила по своему масштабу далеко за рамки конкретного момента борьбы доблестных советских оперативников и их верного друга, советского журналиста Ханина, с выродками и душегубами соловьевской банды.

Оставленный Лапшиным за линией оцепления Ханин, неожиданно увидевший в сыром утреннем тумане подозрительного человечка в мешковатом, явно с чужого плеча пальто с каракулевым воротником, обращался к этому прохожему, не отступая от надежной общественной нормы, которая и делала мир Лапшина и его друзей таким многообещающе цельным. «Товарищ, ну-ка остановитесь! Товарищ, я к вам обращаюсь? Остановитесь, товарищ!» – кричал Ханин, словно особо настаивая на слове «товарищ» даже в своем обращении к предельно подозрительному субъекту. Только отчаявшись получить ответ, Ханин нелепо бросал вдогонку душегубу Соловьеву свою тяжелую трость и, поперхнувшись, кричал уже совсем не по-товарищески, а как заправский сыщик: «Ни с места, или я вас арестую!»

«МОЙ ДРУГ ИВАН ЛАПШИН»

Режиссер Алексей Герман – старший

1984

Именно в этот момент, когда Ханин, поперхнувшись-оступившись, как бы сходил с прямого курса и оказывался на зыбкой почве рискованной опасной игры в полицейского и вора, Соловьев с удовольствием принимал вызов. По-звериному чуя слабину, он подбирал трость Ханина и устремлялся ему навстречу, прикидываясь пугливым проказником-малышом: «Ну за что, дяденька? Ну за что? Ну дяденька?..»

Под аккомпанемент этого лукавого нытья, этого ядовитого уничижения Соловьев и втыкал в Ханина свой подлый нож. Но разве только в Ханина? Ведь, несмотря на то что Ханина залатали, казавшийся незыблемым мир товарища Лапшина, в котором разнообразные другие так охотно соединялись в общее мы и были друг с другом накоротке, непоправимо рушился. Сразу же после эпизода «взятия хазы» фильм словно проваливался в меланхолический финал.

Сначала все – кажется, весь город – провожали Ханина, превращая эти проводы в большое прощание героев друг с другом. По сути, это был распад несокрушимого мы.

У милицейского начальника (Юрий Кузнецов) заболела дочка – «Почки…», – и он, попрощавшись с Ханиным, уезжал первым. Погрузив вещи Ханина в грузовик, помогавшие ему сотрудники милиции разбредались кто куда. Как не у дел оставались унчанские актеры, которых сменила ленинградская труппа. «Они не мы, на них уже все билеты проданы», – с горечью говорила Адашова. Отправлялся в Харьков только актер, которому повезло: пригласили играть Санчо Панса в «Дон Кихоте». «А что Катя-Наполеон?» – любопытствовала напоследок Адашова. «В лагерь поехала», – отвечал Лапшин. «Это хорошо», – коротко итожила Адашова, не столько поддерживая торжество справедливости, сколько фиксируя для себя общую центробежность жизни.

В этой ситуации отъезд становился лучшим выходом из положения и для Лапшина. После проводов Ханина в коммуналке, где жили друзья, больше не было прежнего оживления и единства. Лапшин сообщал Занадворову и Окошкину: «А я на переподготовку уезжаю».

«МОЙ ДРУГ ИВАН ЛАПШИН»

Режиссер Алексей Герман – старший

1984

В этом отъезде было что-то от капитуляции, неизбежно следовавшей за актом возмездия.

Казалось бы, Лапшин у Германа исполнил свое обязательство – к международному дню трудящихся осуществил высшую меру: «Мы со следствием тянуть не будем. Мы же не какие-нибудь там…» В отместку за Ханина Лапшин выстрелил в Соловьева сразу же, не дожидаясь «международного дня трудящихся». Он совершил свой праведный самосуд за сараями, все еще пребывая в шоке после отправки Ханина в больницу на тряской полуторке. Лапшин то хватал винтовку, то бросал винтовку и брался за пистолет. А в конце концов он убивал Соловьева наповал одним точным выстрелом, не обращая внимания на жалобные мольбы злодея, вышедшего из-за сарая сдаваться. Даже перед смертью тот не оставлял свою дьявольскую игру: «Дяденька, не стреляй! Не надо!»

Расстрел Соловьева без суда и следствия становился для Лапшина пирровой победой, той последней чертой, за которой начинался распад его мироздания: прощание с Ханиным, расставание как бы ненадолго, а на самом деле навсегда с Адашовой, собственный отъезд «на переподготовку». Что-то стержневое, главное ломалось в Лапшине в тот момент, когда он убивал Соловьева. В сцене прощания всех со всеми словам Ханина о том, что Лапшин «из железа», уже не очень-то верилось.

Такое ощущение, что после рокового выстрела именно Лапшин выбывал из игры, а вовсе не Соловьев с его зловещим притворством и зависшим в тумане выкриком «дяденька, не стреляй». В этой игре все оказывалось далеко не так просто, как того хотелось у Германа главному герою с его святой верой в светлое будущее и в то, что «человек человеку – друг, товарищ и брат»[192].

Тот страшный гибельный хаос, который в порыве всеобщего благоустройства Лапшин выпускал из адских глубин скученной барачной жизни, словно обрывал его мечты, его беззаветную устремленность к торжествующему мы. Убивая чужого, врага, коварно прикинувшегося простым прохожим, другим, почти своим («Дяденька…»), – Лапшин косвенно посягал и на саму идею другого как своего. Он убивал ее прежде всего в себе.

В начале картины, на дне рождения Лапшина, где его сослуживцы Джатиев (Семён Фарада) и Точилин (Владимир Точилин) радостно исполняли свой веселый самодеятельный номер «Итальянский летчик-фашист над Абиссинией», все угрозы торжествующему мы были еще чем-то нереальным, и доверие героя к другим можно было считать полным и безусловным. В конце – наоборот: «доверительная игра» заканчивалась мрачным насилием, другой оказывался чужим, и остановить его могла только пуля. Доверие как бы сходило на нет, и, словно сраженный собственным выстрелом в Соловьева, Лапшин беспомощно заползал в ветхий сарай, чтобы скрыться от посторонних глаз, от других в момент накрывшего его эпилептического припадка.

В авторской монтажной версии фильма, сокращенной цензорами, этот припадок был показан во всей его неприглядной и разрушительной силе[193]. Германа заставили отказаться от важнейшей для него окончательной точки – не только в судьбе и чаяниях героя, но и в истории собственных попыток режиссера превратить кино в машину времени, способную вернуть жизни ее воодушевляющий смысл.

То, что уже было невозможно обнаружить в утратившем «хорошее настроение» настоящем, не обнаруживалось и в легендарном прошлом, которое на сыновний зов Германа ответило ему вовсе не «веселыми глазами» и «улыбкой без сомнения», а чудовищной гримасой чужого.

Финальные кадры фильма «Мой друг Иван Лапшин» уже стали хрестоматийными. Трамвай с портретом Сталина и флагами на крыше. Очередной вновь играющий «Песню Единого фронта» духовой оркестр, расположившийся на платформе, которую трамвай, пошатываясь, тянет за собой. Мальчик в кепке, приложивший руку к козырьку и стойко, как оловянный солдатик, словно за весь «Единый фронт», марширующий на одном месте на корме трамвайной платформы.

Фиктивность движения мальчика усугублялась тем, что маршировал он на зрителя, как бы вперед, а трамвай, остановившись на минуту, утягивал его затем в глубь кадра, назад – в противоположную устремленности маленького героя сторону.

Эта финальная монтажная фраза традиционно прочитывается как трагическое многоточие, как авторское предощущение того, что еще только должно случиться в ближайшем будущем – в 1937-м, в 1941-м… – после переподготовки, на которую уезжал Лапшин в конце 1935-го. Но если присмотреться к драматической логике «Лапшина» повнимательнее, окажется, что доминирует в финале вовсе не предчувствие беды. Беда уже случилась. По крайней мере, для автора. Найти исторический оазис, где «всё вместе, все вместе», ему так и не удалось. Ведь все самые страшные кровавые события середины XX века возникли не вдруг как совокупность трагических случайностей, но лишь как неизбежное следствие той онтологической трагедии несоответствия я и мы, которая своим дуновением («дуновением Чумы») как раз и опрокинула, обессилила Лапшина, лишив его изначальной витальности, самозабвенной доверчивости по отношению к жизни, к реальности, к мiру.

* * *

От сделанного в начале 1980-х годов «Лапшина» было еще очень и очень далеко до самого безысходного предсмертного фильма Германа «Трудно быть богом», законченного уже его сыном Германом-младшим в 2013 году. Но за 30 лет в отношениях Германа с окружающей действительностью мало что, по сути, изменилось. Не случайно в «Трудно быть богом» Румата (Леонид Ярмольник) дословно повторяет фразу, которую в конце фильма о Лапшине произносила в отчаянии артистка Адашова: «Всё как не со мной».

В отличие от Адашовой, живущей артистически, по интуиции, Румата Эсторский был философом. Он даже формулировал в финале и для себя, и для грядущих поколений постигнутые краеугольные истины – вроде того, что после «серых» всегда приходят «черные», а также что богом быть трудно. Но и Румата у Германа испытывает не меньшую, чем Адашова, растерянность перед жизнью, в которой отношения, как видно, всегда могут привести к массовой арканарской резне. Недаром же утробные звуки, сопровождавшие эту резню в «Трудно быть богом», были так похожи у Германа на кряхтение Ханина, в которого Соловьев воткнул свой нож.

Глобальный масштаб исторических обобщений лишь усугубил в последнем фильме Германа его разрыв с миром. То, что заполошно открывала для себя артистка Адашова, благородный дон Румата мог лишь подтвердить без всяких эмоций, как данность: «Как не со мной».

Отправившись «по следу» в путешествие, из которого не возвращаются, Герман, в общем-то, уже в «Лапшине» достиг предельной конечной точки – ни туда, ни сюда: марш на месте!

Даль, линия горизонта, всегда присутствовавшие у Германа в ранних картинах, уже в следующем за «Лапшиным» фильме «Хрусталёв, машину!» обнаружить гораздо труднее. Пространство стало катастрофически сжиматься, достигнув в «Трудно быть богом» практически несовместимой с жизнью критической плотности, скученности бытия. За этой гибельной толчеей могли последовать только взрыв и последующая вымерзшая пустота, в которой покачивался на ветру подвешенный на перекладину окоченевший труп собаки, а заветная мелодия, которую Румата извлекал из своего диковинного духового инструмента, похожего по звучанию на саксофон, вызывала у маленькой, одетой в лохмотья странницы-прохожей только физическое отторжение: «У меня от нее живот болит».

Мы, к которому с таким энтузиазмом стремился Герман, при ближайшем рассмотрении не сулило никаких перспектив. Мудрого капитана Локоткова, которого режиссер изначально намечтал в «Проверке на дорогах», почти полностью перекрыла в его кинематографе мрачная тень беспредельщика Соловьева. В сущности, это тупик. Но если поискать, было все же два выхода – «оба они хуже»[194].

Попавший в ловушку времени, Герман обрек себя на мучительную верность изначальному выбору. Он не мог себе позволить ничего, кроме долгого и опустошительного расчета по этим двум – сначала по одному, потому по другому – счетам истории, из которой выхода – обратного билета – не было.

* * *

Первое, что сделал Герман, на семь лет погрузившись в производство фильма «Хрусталёв, машину!», – принял маргинальный вызов толпы. Вся история главного героя – генерала от медицины Юрия Клёнского (Юрий Цурило) – есть не что иное, как история его медленного погружения в пучину человеческого хаоса. По сути, на экране – затянувшаяся попытка Клёнского расстаться со своим царственным я и слиться до неразличимости с истошным многоголосием хора. Шестидесятник Герман по-прежнему не отказывал хору в эпическом величии. Но, словно разобидевшись на «путешествие в обратно», режиссер связывал величие хора не с глобальной надеждой, а с глобальной безысходностью тупика. А если выйти из него невозможно, то лучше подчиниться фатуму. Ведь есть в таком подчинении и некое достоинство обреченного, а может, и удовлетворение (удовольствие?), связанное с достижением безусловного дна, окончательного результата.

В фильме «Хрусталёв, машину!» жизнь у Германа – это и есть безусловное дно, где беспредел, соловьевщина-разбойщина уже не злокачественный эксклюзив, а беспросветная органика окружающего мира. Состязаться с этой гибельной жизненной стихией невозможно, в ней нельзя всплыть-выплыть, пусть и в муках, но обретая себя. В нее можно лишь погрузиться с головой, потонуть в ней, приняв погибель как неизбежность, теша былые свои амбиции разве тем, что сдался на милость победителя добровольно.

Используя типажные данные Юрия Цурило, Герман как будто специально подчеркивал мощь и значительность главного героя, чтобы тем жестче ударить его о дно. И хотя генерал Клёнский даже в начале фильма, в беспорядочности своих проявлений, не слишком выделялся из общей забродившей человеческой массы, до дна ему еще надо было добраться.

Свое безостановочное падение Клёнский начал в тот самый момент, когда, лукаво хлопнув в ладоши и сказав: «Хоп!», кувырнулся через забор своего института «продления жизни». Клёнскому надо было срочно исчезнуть с радаров агонизирующего сталинского режима, чтобы избежать ареста по «делу врачей», затеянному умирающим тираном-«дирижером» для очередного устрашения толпы.

«ХРУСТАЛЁВ, МАШИНУ!»

Режиссер Алексей Герман – старший

1998

Первый нисходящий шаг Клёнского был шагом в хаос коммунальной стирки, в дурное многоголосие дверных скрипов, истошных кошачьих визгов и пугающего храпа за стеной, которые венчал символический акт зачатия новой жизни с «толстухой – старой девой» Варварой Семеновной (Ольга Самошина), влюбленной в генерала учительницей русского языка: «Мне хотелось бы ребенка от такого отца, как вы». Потом Клёнский еще больше погружался в человеческую слякоть на обросшей людьми, словно плесенью, неизвестной узловой станции. Мальчишки на перроне, хохоча, лупили генерала, как последнего бомжа («Карать мужика будем»). И наконец, угодив-таки в лапы сталинских опричников, беглый генерал переживал настоящую извращенную инициацию в фургоне с надписью «Советское шампанское», где, обмазав мазутом черенок лопаты, его коллективно насиловали уголовники, впавшие в угарный транс.

«Я – колобок, я – колобок», «Я тоже – колобок», – передвигаясь по фургону в присядку, уголовники подзадоривали друг друга прежде, чем надругаться над генералом. В их кривлянии-притворстве проглядывала все та же фальшивая и зловещая соловьевская инфантильность.

После адского фургона в судьбе Клёнского произошла перемена. Прямо с кучи снега, на которой генерал, ничего не стесняясь, восседал без штанов, дабы побыстрее загасить обжигающую боль, он был восхи́щен на самый верх государственной пирамиды. Его в одночасье доставили на ближнюю дачу умирающего Сталина, которому медицина могла помочь только в одном – испустить дух. Массируя Сталину живот, Клёнский эту экстренную помощь, собственно, и оказывал. Вождь буквально испускал дух, заставляя Берию зажать нос: «Запах, запах, этот запах…»

Герману, видимо, важно было показать, что крутой вираж в жизни генерала ничего не менял в его судьбе. Короткий взлет наверх лишь доказывал, что и там царят все та же низость и тот же хаос, как и в квартире Клёнского, как и в его институте, а также на кухне у Варвары Семеновны, где, как ему казалось, по крайней мере пахло кофе, а не смрадом постыдной смерти.

Увидев в шкафу маршальские кители, Клёнский узнал в жалком полутрупе вождя народов. Но, сколько в исступлении ни целовал генерал руки и слипшиеся в испарине волосы на животе тирана, неприступная пирамида, на вершине которой оказался герой Германа, рассыпалась в прах на глазах. Тлен самовластия украшали в фильме лишь две вроде бы лишенные значительного смысла фразы, сказанные Берией – толстеньким коротышкой в подтяжках, спешившим после смерти хозяина отползти куда подальше на своем черном ЗИСе. «Князь будешь!» – говорил Берия Клёнскому напоследок, а потом и свою знаменитую фразу: «Хрусталёв, машину!» И если документальное, по многим свидетельствам, обращение Берии к начальнику охраны Хрусталёву просто привязывало происходящее на экране к истории, к конкретному моменту, то обращенное к Клёнскому странное пророчество сталинского палача имело отношение уже не к хронике событий, но к несомненной для Германа их печальной и неотвратимой логике.

«ХРУСТАЛЁВ, МАШИНУ!»

Режиссер Алексей Герман – старший

1998

После короткого возвращения домой Клёнский вновь исчез из семьи – уже навсегда. «Больше я никогда не видел отца», – говорил за кадром, вспоминая былое, его сын-рассказчик. А исчез Клёнский как раз для того, чтобы, побывав в самом низу, а потом на самом верху, окончательно залечь на дно. В финале он появлялся на экране, где-то там, на перекладных, где лагерная зона еще не кончилась, а воля еще не началась. Где до поры до времени дремлет неприкаянный, деклассированный мир, ничем не связанный и на все способный: «Либерти, б…!» – кричал в окно поезда освободившийся из лагеря истопник Федька Арамышев (Александр Баширов), делая особое ударение на протяжно звучащем в его исполнении последнем матерном слове.

В этом мире очередной германовский духовой оркестр играл уже не «Песню Единого фронта», а вариацию на тему блатной песни «Цыпленок жареный», рожденной в смутном 1918 году.

Только в этом мире, в его безалаберном и неряшливом историзме, в его шальной и игривой непредсказуемости, генерал Клёнский и обретал у Германа видимую сопричастность жизни.

Со стаканом портвейна на голове и двумя тяжеленными вагонными рессорами в руках, перебрасывающий языком папироску во рту из угла в угол, поспоривший с собутыльниками-попутчиками на свои часы, что не прольет из стакана ни капли «весь 67-й километр», Клёнский у Германа был, пожалуй, впервые по-настоящему доволен жизнью. Стоя посреди открытой платформы, он царил в кадре и был не просто – по сюжету – комендантом поезда, но, по слову Берии, именно князем.

«ХРУСТАЛЁВ, МАШИНУ!»

Режиссер Алексей Герман – старший

1998

Самозабвенное погружение на дно и ощущение терпкого вкуса отвязной жизни

Впрочем, место князя мира сего герой предпоследнего фильма Германа все-таки не занял, хотя Клёнскому были даны и блистательная дегенерализация, и самозабвенное погружение на дно, и ощущение терпкого вкуса отвязной жизни, и унисон с нестройным и опасным звучанием хора, предоставленного самому себе, и соприкосновение с мутными, неуправляемыми силами истории.

Тут уместно вернуться к маленькой трагедии Александра Пушкина «Пир во время чумы», которую в «Лапшине» играли актеры унчанского театра:

Все, все, что гибелью грозит,

Для сердца смертного таит

Неизъяснимы наслажденья —

Бессмертья, может быть, залог!

Часто, цитируя эти строки, их трактуют как высказывание самого поэта, как его призыв к гибельному куражу, словно забывая о том, что у автора был дан и ответ на искусительные речи героя, названного Председателем. Явившийся к пирующим старый священник говорил:

Я заклинаю вас святою кровью

Спасителя, распятого за нас:

Прервите пир чудовищный, когда

Желаете вы встретить в небесах

Утраченных возлюбленные души.

Ступайте по своим домам!

* * *

Обрести власть над историей и обрушить всю силу этой власти на осточертевший своей какофонией хор было дано у Германа не Клёнскому, а Румате. Именно в «Трудно быть богом» герой испробовал еще одну, последнюю и, наверное, самую опустошительную стратегию существования в тупике – большую резню.

Именно к такому смертоубийству в финале фильма «Хрусталёв, машину!» призывал доведенный до крайности бесконечными побоями и вопиющей несправедливостью истопник Арамышев: «За что бьют?» Обращаясь неизвестно к кому, он кричал в тамбуре поезда, в котором комендантствовал Клёнский, свою вещую для позднего Германа фразу: «Всё! Топором всех!» Его совету Румата, в сущности, и последовал, уничтожая и «черных», и остатки «серых», и всех-всех-всех, кто еще был в Арканаре живым.

Герман снимал последний фильм так долго (четырнадцать лет) словно потому, что тянул время и старался, сколько можно, удерживать своего героя от необратимого шага. Не случайно же такими важными для Германа были слова Руматы: «Сердце мое полно жалости. Я не могу этого сделать»[195]. Поначалу герой фильма был не готов ответить на призыв отчаявшегося мудреца Бу́даха (Евгений Герчаков) ко Всевышнему («если Ты есть»): «…сдуй всех как пыль, уничтожь нас всех, всех уничтожь!»

И все-таки Румата, доведенный гибелью своей возлюбленной Ари (Наталья Мотева) до исступления, срывался и совершал то, чего не хотел, не мог сделать.

Почти как душегуб Соловьев Ханину, Румата для начала выпускал кишки предводителю «черных», бывшему студенту Ариме (Леонид Тимцуник). А потом уже где-то за кадром совершал и свой титанический труд в полном объеме, превращая в грязное, не смываемое никакими космическими дождями булькающее месиво все, что еще оставалось в Арканаре от человеческой субстанции. Он разделывался с людьми подчистую, коль скоро они так и не справились с коварной исторической диалектикой взаимодействия я и мы.

Про Румату, обессилевшего после всего им содеянного и сидящего в финале картины в мутной луже, уже не сказать, что ему трудно быть богом. Скорее уж ему трудно быть князем, как сказал Берия. Князем мира сего!

«ТРУДНО БЫТЬ БОГОМ»

Режиссер Алексей Герман – старший

2013

В своем последнем фантастическом, снятом по повести братьев Стругацких, фильме Герман поистине добрался до дна. Только не для того, чтобы оттолкнуться и всплыть. Такая опция была им явно не предусмотрена. Дно, к которому в своем magnum opus прикоснулся Герман, было безусловным концом пути его выдающегося, но, по сути, безуспешного «путешествия в обратно». Гуманитарная катастрофа, которой закончилась гуманитарная миссия землян на «другую планету, такую же, как Земля», в отличие от стакана с портвейном на голове ушедшего в бега Клёнского, не предполагала никакой дополнительной пролонгации и новых отчаянных попыток выжить в тупиковом, изжившем у Германа самое себя пространстве мы.

Арканарская резня-катастрофа была той черной дырой, которая поглощала всякое пространство в принципе, оставляя шанс лишь на тихую вселенскую тоску и отрешенность. Бездыханность. Именно так лучше всего было бы обозначить посткатастрофическое состояние Руматы в эпилоге. Ни сил, ни энергии на «последнее дыхание» у германовского Руматы не было. К концу фильма потенциал рефлексии был им уже полностью исчерпан. Осознать всю безысходность своего положения я было просто не в состоянии. За окончательный расчет с мы Румата платил именно потерей себя: «Как не со мной».

Особняком в последней работе Германа стояла только сцена на пограничных «каменных островах» среди «болот, не имеющих дна». «Божественный» Румата, внедренный в инопланетный арканарский мир, встречался в потаенном его углу с учеными земляками, наблюдавшими за космическим экспериментом со стороны и мирно спивавшимися вдали от дома («…сегодня во сне Землю опять видел. Дивная»). Эта встреча, с ее земными разговорами, земными ругательствами («здорово, старая жопа»), земной выпивкой («этот мой балбес синтезировал спирт»), земными мелодиями («милый мой дедочек», она же «бабка-Любка»), земной поэзией («Ночь. Тишина. Нет, не ко мне, к другому мокрый зонт прошелестел»)[196], была отдушиной в беспросветном диком хаосе Арканара, где земляне приняли «вспышку искусства» за Ренессанс, да обознались.

Но в тупике и эта отдушина была у Германа беспощадно, показательно замурована и не мешала тупику оставаться тупиком. Герману хватило и одной реплики, чтобы разделаться с эпохой, восхищение которой во всех ее проявлениях и привело землян в такую космическую тьмутаракань, как Арканар. Один из подвыпивших землян во время традиционного сбора говорил между делом: «Сраное Возрождение – это самая коварная эпоха в истории Земли».

Суждение известное и академически давным-давно обоснованное[197], но в картине Германа оно, словно вырвавшись из арканарского тумана, прозвучало как окончательный приговор жизнелюбию всего Нового времени и подре́зало главную надежду Ренессанса – надежду на человека, с неукротимой страстью открывшегося когда-то навстречу жизни, миру, космосу.

* * *

«Всё вместе, все вместе», – с ностальгией говорил Рассказчик в прологе фильма «Мой друг Иван Лапшин» о поколении своего отца. Так и не раздышавшись, это упование в кинематографе Германа угасло. Угасло с не меньшей, а, может быть, с еще большей очевидностью, чем в жизни, будь то жизнь несгибаемых «комиссаров в пыльных шлемах» или их наследников – неугомонных шестидесятников.

Потерялись в несбыточности и барабанный бой («Встань пораньше!»), и зов трубы, и еще вовсе не одинокий в год производства фильма «Проверка на дорогах» голос человека – главного героя капитана Локоткова, пытавшегося на пути к Берлину, к победе завести с хода заглохший грузовик: «Давай, ребятки, ну давай подтолкнем. А ну давай, кто может. Давай-ка, ребятки, быстренько. Давай еще, давай, давай, сыночки, давай, родные…»

На этих словах Локоткова как раз и вступала за кадром труба. И в тот момент, когда ее мобилизующее звучание сливалось с призывами капитана, изображение как бы обрывалось в темноту. Но голос Локоткова все еще упрямо звучал: «А ну давай, родненькие!»

«ПРОВЕРКА НА ДОРОГАХ»

Режиссер Алексей Герман – старший

1971

Часть четвертая

Я или не я?

«Шапито с боржомом»

Герой Германа – начальник опергруппы Иван Лапшин – после неудачного свидания с артисткой Адашовой спустился со второго этажа по водосточной трубе, жестко приземлился и разбил бутылку вина, припасенную для несостоявшегося интима в кармане кожаного пальто. Вытряхивая на снег липкие осколки, Лапшин попытался с чувством выразить всю свою досаду на несуразность случившегося: «Шапито с боржомом».

Эта фраза, видимо, родилась спонтанно, в процессе адаптации для экрана повести Юрия Германа «Лапшин». Возможно, она отыгрывала какие-то сугубо второстепенные литературные мотивы («Лапшин долго пил любимый свой боржом») и отдельные реплики («Смеялись ребята, – говорил Лапшин, – цирк прямо был»). Однако получилось так, что за десятилетия, прошедшие со времени появления фильма о Лапшине, его высказывание приобрело, можно сказать, понятийный масштаб.

В новейшем кинорепертуаре даже есть картина, название которой легко отзывается на формулу Лапшина. Это нашумевший в начале 2010-х и ставший культовым «Шапито-шоу» (2011). Естественно, ни о какой осознанной авторами преемственности по отношению к фильму Германа и тем более ни о какой прямой отсылке к Лапшину речь в данном случае не идет. Просто словосочетание «шапито с боржомом» как нельзя лучше характеризует в фильме Сергея Лобана тот тип современного существования, для которого казус из жизни доблестного милиционера 1930-х уже не казус, а оперативный простор повседневности. Очень уж похожи на горестную лапшинскую реплику сегодняшние отношения я с миром.

«ШАПИТО-ШОУ»

Режиссер Сергей Лобан

2012

Тон этим отношениям задавало у Лобана понурое шествие героев на шоу двойников Элвиса Пресли, Майкла Джексона и других в «культовом месте» – цирковом шатре, одиноко стоящем над обрывом у моря на окраине тесного курортного мирка. Шапито было суждено в фильме сгореть дотла. Неудачливый продюсер Сергей Попов (Сергей Попов), попытавшийся вернуть публике ее «последнего героя» Виктора Цоя в обличье двойника Ромы-Легенды (Сергей Кузьменко), в конце концов был так разочарован в своем проекте «Эрзац-звезда», что поджег шапито. Именно огненный аттракцион и был самым удачным продюсерским начинанием Сергея. На закадровый вопрос кого-то из погорельцев «Зачем ты это сделал?» он даже пытался сформулировать нечто концептуальное: «Этим жестом я хотел проиллюстрировать мысль». Какую мысль хотел проиллюстрировать Сергей, так и оставалось неясным. Действие картины обрывалось чуть раньше, чем продюсеру удавалось что-либо сформулировать.

Неудачливые герои каждой из четырех новелл ленты неизменно приходили к одному и тому же безрадостному итогу: к сгоревшему шапито. И поскольку финальный эпизод с малосущественными изменениями повторялся заново в жизни каждого из героев, ощущение обреченности я в отношениях с другими только усиливалось.

О высоких устремлениях персонажей нарочито свидетельствовали в фильме Лобана собранные под крышей общего названия – «Шапито-шоу» – слова-категории, слова-максимы, озаглавившие каждую из четырех новелл: «Любовь», «Дружба», «Уважение», «Сотрудничество». Однако ни у кого из героев изначально не было ни малейшего шанса достичь заветной цели и обрести искомую жизненную гармонию. Главным препятствием при этом были сами герои. Желая достойно обозначить свое присутствие в мире и адекватно проявить свое суверенное я в отношениях с другими, эти герои не могли преодолеть заслоны, баррикады, противотанковые рвы, которые сами же и понастроили. И сделали это, как ни странно, вовсе не для того, чтобы жизнь на самом деле восторжествовала. А наоборот, для того чтобы как можно надежнее от жизни отгородиться. И если когда-то, в далеком 1970-м, Бродскому[198] для самозащиты были нужны помимо шкафа такие общезначимые глобальные понятия, как «хронос», «космос», «эрос» или на худой конец «вирус», то у Лобана в 2011-м работали уже только индивидуальные средства защиты, индифферентные к представлениям о сквозном жизненном пространстве, тем более об «общем деле».

Например, героиня первой новеллы, которую патетично зовут Верой (Вера Строкова), с детства мечтала стать принцессой. Под ником Принцесса она и присутствовала в интернете. Но, пустившись в курортный разгул, она, кажется, была готова принять как новый ник и ту характеристику – «мерзкая похотливая сука», – которую в сердцах дал ей разобиженный на ее легкомыслие скучный интернет-друг, назвавший себя Киберстранником (Алексей Подольский). Ник – ведь он не для жизни, не для того, чтобы предъявить себя, но для того, чтобы скрыться от этой самой жизни, зашифровавшись до неузнаваемости, до неразличимости. А тогда какая разница? «Мы просто цифры в сети Интернет», – именно об этом грустно пела Вера в шапито, где главные герои получали право на последнее слово, на свою песню-исповедь.

«ШАПИТО-ШОУ»

Режиссер Сергей Лобан

2012

«Мы просто цифры в сети Интернет», – пела Вера.

Защитные образы-маски, придуманные-надуманные героями (Принцесса, Киберстранник), блокировали в «Шапито-шоу» любую, даже самую неистовую жизненную активность и обрекали витальность на пробуксовку.

То же самое можно сказать и о масках, которые возникли у героев фильма естественным путем – в силу неблагоприятных для взаимодействия с миром обстоятельств. Например, маска сына у Никиты (Степан Девонин) выражала вечную неполноценность инфантильного отпрыска по отношению к знаменитому отцу-актеру Петру Николаевичу (Петр Мамонов) и мешала сыну при всем его желании с отцом сблизиться.

«ШАПИТО-ШОУ»

Режиссер Сергей Лобан

2012

Чем выше были в фильме Лобана холостые обороты взаимного притяжения, тем более смехотворными в своей идеальной предельности были и любовь, и дружба, и уважение, и сотрудничество. Общая «цифровая», как пела Вера, несовместимость с живой жизнью ников и масок превращала их в некую единую, при всем разнообразии вариантов сплошную и непреодолимую заградительную линию отчуждения от реальности и фатально обрекала на разлуку с ней.

«Оцифровка», которую переживали герои, была своего рода тотальным приговором. Он распространялся не только на них, но и на играющих их актеров. Реальные имена исполнителей становились как бы масочными. Петр Николаевич Мамонов был в фильме Петром Николаевичем, Вера Строкова – Верой, Сергей Попов – продюсером Сергеем Поповым, Александр Шпагин – режиссером Шапито-шоу Александром Шпагиным, а Лёхами были на экране и Алексей Подольский (Киберстранник), и Алексей Знаменский, играющий глухого пекаря по кличке Мертвое Ухо.

Массированный вброс живой конкретики в чисто игровую стихию не обуздывал масочную условность, не приближал ее к реальности. Наоборот – реальность безнадежно захлебывалась в условности, на глазах теряя и растрачивая себя в попытках преодолеть игровые, ролевые, масочные коды. Даже там, где речь шла о нешуточном конфликте из-за Веры между двумя Лёхами и дело у них доходило до драки, герои могли стать участниками лишь потешной, почти кукольной, исключающей настоящую эмоциональную включенность потасовки, в которой Лёха Мертвое Ухо прогонял с танцплощадки клоунскими пинками под зад озверевшего от одиночества Лёху-Киберстранника.

Постепенно деградировала в соц-артистских шутках-прибаутках («Пионер не трус, а храбрец, и за это ему леденец»; «Если под ногтями грязь, ты не пионер, а мразь») и безбашенная гипервитальность Сени-пионера (Дмитрий Богдан). Этот усатый молодой человек постоянно ходил в шортах, в красном галстуке и с неизменным горном в руках, воображая себя лидером отряда имени Саманты Смит[199].

«ШАПИТО-ШОУ»

Режиссер Сергей Лобан

2012

Все его марши, построения и прочие коллективные действия, все его попытки с помощью жесткого распорядка дня, пионерских деклараций, застольных речей, а иногда и наркотиков воссоздать в узком кругу приехавших вместе с ним на курорт друзей атмосферу беспрекословного товарищества приводили самого Сеню лишь в уныние – к почти гамлетовской депрессии. «Я помешан только в норд-норд-вест…»[200] – цитировал он принца датского. Не обходилось у Сени и без вспышек неконтролируемой агрессии: «Мы должны взяться за оружие и принять бой». Размахивая громадным охотничьим ножом, Сеня грозился дать отпор «проклятому буржуинству», но его игра в пионерское ретротоварищество на глазах коллапсировала, а его тимуровская активность постепенно изживала себя.

Отчаянная попытка прорваться к искомой подлинности существования неугомонного Сени-пионера – самого деятельного, но и самого заигравшегося в имитацию жизни персонажа – была не случайно связана с мотивом перверсии.

«Я ничего к нему не чувствую, ничего у меня не шевелится», – говорила репортер-«пионерка» (Юлия Говор) о добивавшемся ее расположения предводителе пионер-отряда. В ответ Сеня восклицал: «Кто меня утешит?!» И тут же переключал внимание на мускулистого телеоператора (Дмитрий Новиков). Переориентация как акт отчаяния была мгновенной. Ведь в начале новеллы о дружбе Сеня говорил телеоператору, что «еще не готов», «хотя в Голливуде вообще это принято».

По-своему пытался преодолеть непроходимую полосу отчуждения, отлучения от жизни и полубезумный отец (папик) закомплексованного сына Петр Николаевич. Не притворяющийся пионером-активистом, как Сеня, а по-настоящему одержимый турпоходами в неизвестное и палаточной романтикой Петр Николаевич, казалось бы, всем своим существом был предназначен для того, чтобы идти навстречу другим. Заряд переполняющей этого героя энергии, несомненно, был получен им в какой-то давно прошедшей жизни. Авторы не уточняли, в какой именно, но узнаваемые, отсылающие к простодушному жизнелюбию 1960-х образные фактуры легко угадывались в образе, созданном Мамоновым.

Принять его героя как альтернативу миру масок и ников мешали только органически присущий всем работам Мамонова гротесковый нигилизм и панк-мотив, которые провоцировали не доверие, а сугубо ироническое отношение к его герою. Неблагоприятный диагноз был связан еще и с махровым нарциссизмом Петра Николаевича. Он был настолько упоен собственным присутствием в мире, что до других, к контакту с которыми он так яростно стремился, ему, в сущности, и дела не было. Одна из самых выразительных сцен фильма – где герой Мамонова страстно, как последнее откровение, исполнял на пляже под гитару «Шуба-дуба блюз». Его единственными слушателями были глухонемые, приехавшие в Крым спасать от Сени-пионера и всей его неадекватной компании своего глухонемого друга пекаря Алексея («Мы – это мы. Мы не второй сорт»).

Исступленную попытку Сени-пионера стать наконец самим собой, бросившись, как с утеса, в отношения с телеоператором, точнее, чем «шапито с боржомом», назвать трудно. Но ведь и маленький пляжный концерт Петра Николаевича для глухонемых тоже тяготел к этой же парадоксальной формуле.

Единственное, что хоть как-то ограждало Петра Николаевича от драматических несоответствий, воцарившихся в мире, – это он сам, с незапамятных времен несмотря ни на что считающий, что слышимость в этом мире хоть и затруднена, но все еще возможна.

Мо-лод-цы!

Андрей Кончаловский и Андрей Смирнов неустанно работают, словно вопреки противоречиям, для которых формула «шапито с боржомом» является, пожалуй, самым щадящим определением. Андреи Сергеевичи не только не сбавляют обороты, но и постоянно их наращивают, обращаясь к самому трудоемкому в постановочном отношении историческому материалу, стараясь именно в широком временно́м контексте прояснить многие недоумения дня сегодняшнего.

Не то чтобы прославленные мастера экрана утратили связь с окружающим миром и впали в такую же внутреннюю глухоту, какая поразила в «Шапито-шоу» героя Петра Мамонова. И Кончаловский, и Смирнов активно меняются вместе со временем. То накопление художественных мутаций, которое можно обнаружить и в «Грехе», и во «Французе», ясно указывает на существенную коррекцию изначальных оттепельных установок. Но неподвластными времени все же остаются неистребимые, можно сказать статусные, для режиссеров-шестидесятников витальность и расположенность к жизни. Их не сломить ни разочарованиями, ни скепсисом.

К Смирнову, с его прямотой и максимализмом, это относится в наибольшей степени. Но и Кончаловский, гораздо более чувствительный, чем Смирнов, к запросам времени и, как в «Грехе», к «ничем не ограниченной манипуляции предметами повествования»[201], остается приверженцем цельной и непротиворечивой в своей основе картины мира. Даже в таких наиболее близких по жанру к «шапито с боржомом» своих фильмах, как «Курочка Ряба» (1994) или «Глянец» (2007), Кончаловский как автор старается не поддаваться деструктивному настроению дня. Поиски себя в мире и для Смирнова, и для Кончаловского по-прежнему не бессмысленны, а движение их героев по жизни в любом случае не становится, как в «Шапито-шоу», бесполезным бегом на месте.

Шестидесятники могли разочароваться и в будущем, и в тех, других, с которыми когда-то они это будущее намеревались в кратчайшие сроки построить, но только не в жажде движения, не в напористом, наступательном нарративе, который эту жажду – «топологию страсти» – вдохновенно отражал. Отражает и по сей день, невзирая на самые неблагоприятные для открытой страсти императивы времени.

Современные стратегии повествования нацелены на то, чтобы тормозить и даже снять эффект драматургического движения. Рассказ о герое привычно стесняется сам себя. Словно старается, едва начавшись, поскорее закончиться. К чему плодить беспочвенные надежды на достижения, если сама возможность постижения под вопросом. Собственно, недостижимость, вечный облом как роковые предопределения и задают сегодня тот специфический творческий драйв, который органичнее всего сочетается со сбивчивой, подчас откровенно надрывной и даже истеричной драматургией, брезгливо сторонящейся любой властной повествовательной непрерывности.

Непрерывность, упрямая последовательность рассказа, может быть, даже более, чем патетика и прямолинейность конкретных высказываний, чем само неотступное «желание внушительно высказаться», обнажают сегодня в шестидесятниках их историческое нутро. Ведь ни в патетике, ни в прямолинейности никакого особого задора и молодой энергии нет. Разве что наивность. А «папино кино», что про него ни говори и как к нему ни относись, действительно до сих пор поражает порывом, неизбывным дерзновением молодости, которые только внутреннее устройство действия – непреклонная целеустремленность драматургии – может обеспечить. И добро бы только Смирнов, желая потрафить старому другу, говорил Кончаловскому, что тот снял очень молодое кино. Даже предвзятому взгляду, недоброжелательно оценивающему сегодняшние достижения шестидесятников, видно: они – мо-лод-цы!

ОДИНОЧНЫЙ ПИКЕТ

В поддержку Павла Устинова

2019

Фото: Сергей Карпухин / ТАСС

Другое дело, что молодцы не в тренде. Не брюзжать, не ныть, не капризничать как-то даже странно. Хуже того – старомодно. Не сбавляя стремительный шаг, можно лишь нарваться на диагноз без устали работающего в общественном сознании детектора лояльности «свой – чужой» и получить черную метку – «чужой».

Идти вместе, идти в ногу – возможно ли это в принципе для напуганных жизнью «киберстранников»? Они подвисают в растерянности, они впадают в сон-забытье под мерный гул реки (как герой Хлебникова в «Долгой счастливой жизни»), они задумчиво плюют с балкона на жизнь внизу (как внук бабушки-злодейки в «Елене» Звягинцева). Только в порядке исключения, в момент истины они готовы ненадолго стать своими среди своих, порождая такое, к примеру, парадоксальное событие, как очередь на одиночный пикет[202].

Наверное, можно представить и нечто вроде альтернативного парада потерявшихся в жизни я – демонстрации одиноких сердец. Но ведь и они, кто вдруг срывается с места, не успевая всерьез задуматься о конечной цели своего героического марш-броска, остаются пленниками замкнутого жизненного круга и работают вовсе не на преодоление безысходности, но на ее все более и более глубокую консервацию. Лозунги при этом могут быть и либеральными, и консервативными – неважно. Расхождения-то по-прежнему остаются стилистическими.

Безусловного повстанца Данилу Багрова из фильма Алексея Балабанова «Брат» (1997) зачисляют в свои все кому не лень – «то вместе, то поврозь, а то попеременно»[203]. Но чем дальше, тем больше приходит осознание гибельной перспективы самого «бунта без причины».

Пути, ведущие к помрачению и даже к полному разрушению я, могут быть описаны по-разному. Исход отчаянного противодействия обстоятельствам, рывка за флажки, – это история не только Данилы Багрова, но и Лёши Шультеса (Гела Читава) в ленте «Шультес» (2008) Бакура Бакурадзе и Виктора (Александр Кузнецов) с Лёхой (Алексей Филимонов) из фильма «Большая поэзия» (2019) Александра Лунгина.

Однажды на встрече со зрителями Александр Лунгин сказал о том, что его герои оказались в пустом доме, в котором никто не живет, кроме Шультеса и Данилы Багрова…

Беглецы. Первопроходец

Чтобы яснее понять, что же это такое – «пустой дом», в котором оказались герои Александра Лунгина, и что такое человек, утративший доверие к жизни, следует, наверное, вернуться в начало 1970-х. Задолго до упомянутых постсоветских отбившихся от стада, от торжествующего мы персонажей, одним из первых в «пустой дом» шагнул герой, который, казалось бы, гораздо больше, чем с проблематикой дня сегодняшнего, был связан с советской эпохой крушения надежд и мучительного перехода от оттепели к застою. Но, как ни исхитряйся, назвать Егора Прокудина из шукшинской «Калины красной» (1973) советским героем язык не поворачивается. Впрочем, не назовешь его и антисоветским, тайно противостоящим официозу, политике заморозков.

Отсутствие прямой увязки с болезненной исторической повесткой, скорее всего, и спасло «Калину красную» от жесткого запрета и отправки на «полку». Впрочем, цензура все-таки довела Шукшина: у него обострилась язва, и он угодил в больницу.

За исключением отдельных кадров и слов, переполнивших чашу административного терпения, вроде реплики «поживи-ка ты на 17 рублях пенсии», фильм в общей своей направленности основ не сокрушал и возражений не вызывал. Как было возразить против того, что вор-рецидивист пытается, пусть и не всегда ловко, встать на путь исправления: хочет любить, трудиться, землю пахать. Как-то вписывалось в рамки дозволенного и шукшинское послание, которое отражало в «Калине красной» медленное движение режиссера от сугубо «почвенной» позиции (она же для советских догматиков искомая «классовая») к умеренно абстрактному гуманизму таких формулировок, как «за человека надо бороться до конца» или «человека нужно любить»[204].

В том же телеинтервью прозвучала и достаточно тревожная для советской прагматики почти экзистенциальная обмолвка Шукшина насчет того, что Егор Прокудин «ушел от себя». Терминологически не загруженный язык, которым пользовался Шукшин, притуплял бдительность советских цензоров, и эта характеристика героя вряд ли показалась кому-то из них подозрительным свободомыслием.

Обмолвка возникла все же не просто так. Сегодня она позволяет приблизиться к пониманию фильма, который опередил время и в момент своего появления, получив множество наград и лестных отзывов критиков и киноведов: «фильм, который берет за живое» (Вера Шитова); «великое мужество откровенности и самораскрытия» (Константин Рудницкий); «всенародный триумф» (Юрий Тюрин), в общем-то, так и остался загадкой – не востребованным в сущностных своих параметрах.

Сказанное Шукшиным о его герое – «ушел от себя» – могло означать только одно: «Калина красная» – это прежде всего история возвращения героя к себе. И вроде бы не было в шукшинском сюжете недостатка в событиях, подтверждающих несомненные достижения героя на этом пути. Дождались его и «заочница» Люба Байкалова (Лидия Федосеева-Шукшина), и белые березки («невестушки мои хорошие»), и даже мать-старушка, которую герой не видел больше двадцати лет и которой боялся показаться на глаза. «Ведь это ж мать моя, Люба», – плакал и бил кулаками землю Егор.

«КАЛИНА КРАСНАЯ»

Режиссер Василий Шукшин

1973

На пути к себе герой Шукшина вроде как заново открывал ту радость жизни, которую соседи Шукшина по оттепельному поколению к началу 1970-х уже почти утратили.

Настороженные по отношению к появившемуся в деревне бывшему зэку селяне, другие, до которых коряво, как умел, пытался достучаться Прокудин, постепенно становились для него такой же опорой, как и для стремившихся обрести себя героев-шестидесятников. А больше, чем кто-либо в фильме, кроме самой Любы, подтверждал возродившийся контакт героя с другими ее брат Петр (Алексей Ванин), сердцем прикипевший к шукшинскому герою. И в прямом смысле – тоже, поскольку Егор случайно ошпарил его в бане кипятком.

Прокудин у Шукшина шел навстречу жизни в открытую, без навязанных эпохой застоя ухищрений-приспособлений – вроде тех, что культивировал в своем «Романсе о влюбленных» Кончаловский. Органически связанный с жизнью крестьянским нутром Шукшин попытался рассказать о своем герое в формах самой простой, почти лубочной повествовательности, не оглядываясь на те «нельзя», которые навязывало время. Этим, собственно, Шукшин и покорил гигантскую аудиторию: в 1974 году «Калина красная» стала лидером проката, ее посмотрели 62,5 млн зрителей. Строгие идеологические требования эпохи застоя Шукшин просто взял и задвинул куда подальше, и жизнь в его фильме с легкостью перекрыла всю привходящую социально-политическую мутотень: похожих на героев мультфильма милиционеров, гонявшихся за Егором, и заносчивую работницу прокуратуры (Жанна Прохоренко), сразу давшую Егору понять, кто в доме хозяин.

«Ботинки не жмут?» – ехидно спрашивала Прокудина героиня Жанны Прохоренко. «Нет, ботинки не жмут. У меня, знаете, другая беда – ноги потеют», – отвечал Егор со своей дерзкой прямолинейностью, полностью исключая всякую возможность дальнейшей пикировки и выяснения отношений с начальством, которое никакого отношения к настоящей жизни не имело.

Почему же на гребне жизни, вырвавшись на живой ее простор, Прокудин в конце фильма погибал от руки Губошлёпа (Георгий Бурков), приехавшего убивать Егора со всей своей криминальной бригадой? Не просто погибал, а был готов погибнуть и не сопротивлялся смерти. Получив от бывших своих дружков последнее предупреждение, черную метку, Егор сразу же принял свою участь как неизбежность. «Может, мы куда-нибудь уедем», – в отчаянии просила Люба. На что Егор ничего не ответил, а только затянул старинный романс: «Не понравился ей моей жизни конец».

А ведь в начале фильма Егору был подсказан спасительный выход из положения. Чтобы выйти из игры, его давняя подруга Нинон, к которой Прокудин после освобождения первым делом заявился, уехала «на Север куда-то»: «Из-за таких же вот и уехала», – кричал Егору через дверь рассерженный Нинкин отец. Но Егор в критический момент даже не попытался спастись, уехать на Север.

Если считать возвращением Егора к себе прежде всего его возвращение к жизни, к подлинному ее достоинству, то еще большей неожиданностью, чем строчка из романса, окажутся итоговые слова Прокудина, сказанные им в предпоследнем с его участием эпизоде сугубо проходному персонажу Васюхе (Вадим Кондратьев). Лицо этого героя и различить-то на экране можно с трудом. Но, наверное, так – скорее себе, чем другому, – надо было сказать слова, превосходящие по смыслу все чисто сюжетные нагрузки: «Как ты думаешь, это хорошо, что мы живем? Может, уж лучше было не родиться? А?..»

Трагическая гибель героя явно не была продиктована безжалостным блатным законом. Не случайно претензии в адрес «Калины красной» от криминального сообщества оказались связаны именно с финалом: за отречение от воровской масти воры воров не убивают. Но Шукшин и не стремился с документальной точностью представить профессиональную специфику. Смерть Прокудина имела для автора не утилитарный, а высокий символический смысл и логически завершила эволюцию героя, который пытался вернуться к себе, но так и не смог этого сделать.

Можно, конечно, предположить, что Прокудина загубил застой. Но в том-то все и дело, что с этой эпохой Шукшин разобрался в два счета и не собирался показывать властям глубоко запрятанную в кармане фигу. Чтобы обозначить свое отношение ко всем зарвавшимся аппаратчикам, Шукшину было вполне достаточно поставить на место высокомерную прокуроршу.

Стоит ли в очередной раз все валить на застой, когда сам Шукшин говорил, что в судьбе его героя сработал «справедливый закон жизни»? В цитированном ранее телеинтервью Шукшина он утверждал: «За все в жизни надо платить». С этой неотвратимой необходимостью и связывал автор «Калины красной» трагедию своего героя: «Песня не спелась».

Жить бы и радоваться, если бы не сама жизнь – безжалостный кредитор, – которая никогда не милует так, чтобы в самый неподходящий момент вдруг не пригласить на казнь, потребовав к ответу по старым счетам.

И все бы так, но только «Калина красная» была хороша не классической роковой предопределенностью и изначальной покорностью героя его неизбежной участи. Во главе угла у Шукшина была как раз повстанческая непокорность Прокудина всяческим предопределениям и печатям судьбы. Не жизнь Егору, а Егор жизни предъявлял счет. Да и смерть была Егору не «справедливым законом» жизни навязана. В трагическом поиске себя герой сам выбирал смерть: «Может, лучше не родиться?»

С одной стороны, нельзя не прислушаться к автору. С другой – нельзя и безоговорочно довериться ему, когда произведение ведет гораздо дальше скорых ответов журналисту. Тем более что интервью на камеру позволяло приблизиться к говорящему и рассмотреть, с какой осторожностью подбирал Шукшин слова, чтобы охарактеризовать своего героя, не навредив ему и не навредив фильму, смыслы которого, быть может, тогда еще и самому автору не до конца открылись.

Образ смерти, которая с неизбежностью пришла за рецидивистом Прокудиным, наверное, был для Шукшина в начале 1970-х наиболее приемлемым в абстрактной своей нейтральности. Судьба, рок были понятным для всех оправданием той реальной экранной смерти, навстречу которой этот герой пошел сам, а вовсе не по воле рока, как к единственному возможному для него финалу. Самоубийственный выбор Прокудина был в творчестве Шукшина уникальным по трагической силе решением. Жизнерадостным на вид героям шукшинских рассказов, его многочисленным веселым/невеселым чудикам, жизнь была тоже не в подъем. Они еще просто не дозрели в своем отчаянии до той последней безысходности, которая заставила Егора покорно принять бандитскую пулю. И разве не по краю ходил уже упомянутый герой рассказа «Забуксовал» механик Звягин? Ведь он тоже капитально застрял, задумавшись о гоголевском Чичикове, а еще больше – о своей жизни.

В образе Прокудина, в его попытке обрести себя проявился предельный, словно из последних сил, авторский максимализм. Прокудин у Шукшина – это жажда рывка, прорыва куда-то за границы лукавой, избегающей окончательных ответов замороченной повседневности, обыденной горизонтали существования. И, как ни велико, ни значительно понимание, которое находил Прокудин в своей «заочнице» Любе – Любови, – ни покоя, ни воли на этом свете ему все же не было. «Лучше не родиться?» – едва ли этот вопрос мог принадлежать герою, который исполнил свое предназначение и нашел именно в любви земной то, что искал, – себя.

Есть в фильме малозаметное, но явно не случайное сопоставление. В первый день знакомства – разговор Егора с Любой в деревенской чайной. «Мы тут как два волоска на лысине», – смущался Егор. А на шее у Любы красовался дешевый галантерейный кулон с изображением «Неизвестной» Ивана Крамского. Репродукция этой же картины, поневоле ставшей символом «низовой» культуры, висела и на стене в сцене, где Егор пытался разыграть с чужими, неизвестными ему гостями «аккуратненький бордельеро». Представить, что этой перекличкой автор хотел сопоставить Любу с собравшимся на «праздник» сообществом, конечно, невозможно. Но внутренний голод, который так остро чувствовал в жизни Егор, было не под силу унять и Любе. Автор был вынужден, сохраняя объективность, в этом признаться. По крайней мере, самому себе (а значит, и зрителю).

* * *

В «Калине красной» больше, чем в каком-либо другом фильме Шукшина, звучала мощная разинская тема, так и не получившая у него экранного воплощения. От первой сценарной заявки «Конец Разина» в 1966 году и до романа «Я пришел дать вам волю» (1974), который вышел отдельной книгой уже после смерти автора, Шукшин долго и упорно вынашивал и обкатывал образ героя, который понял что-то существенное про жизнь и про волю. И про то, как волю в жизнь привнести[205].

Егор Прокудин оказался в 1973 году важной вехой именно на разинском маршруте Шукшина. И хотя на такой масштаб Егор не претендовал, он, как и знаменитый разбойник, был внутренне ориентирован у Шукшина на нечто большее, чем могла предложить повседневность в ее привычном и знакомом конкретном измерении.

Об этом свидетельствовало шуточное, но какое-то по сути своей феерическое предложение только что освободившегося из заключения Егора его случайному попутчику «стырить на пару» белоснежный корабль на подводных крыльях. А с водителем, который вез Егора из колонии на волю, герой Шукшина был необыкновенно щедр и в более широком, чем предполагали его чисто бытовые интересы, бытийном смысле: «Если бы у меня было три жизни, я бы одну просидел в тюрьме. Черт с ней. Другую отдал бы тебе. А уж третью прожил бы сам, как хочу».

Но как? Как мечталось Егору прожить ту заветную третью жизнь, которую он оставил для себя, – где не будет тюрьмы (тюрьмы непреодолимых обстоятельств), в которой случайные встречные, другие, – это все-таки не его стихия, а чужая, которую Егор отдавал с такой легкостью водителю? Точно про свою главную, третью жизнь Прокудин знал только одно – в ней должен быть праздник, должна быть важнейшая кульминация, которая только одна и может быть пропуском к самому себе.

С праздником в его самом вульгарном, поднимающем со дна жизни мутную ее пошлость («Народ для разврата собрался» – выражение Прокудина) – ничего не вышло. «Мишура» – так говорил про эту затею своего героя сам Шукшин. В шелковом халате с бархатными отворотами, добытом для «забега в ширину» у старенького артиста, в компании с абсолютно чужими ему людьми Егор себя не нашел. Но это не означало, что обанкротилась сама его интуитивная потребность в празднике, в ширине, а точнее, широте, которую жизненной горизонталью не измеришь.

«КАЛИНА КРАСНАЯ»

Режиссер Василий Шукшин

1973

«Праздник нужен душе. Я его долго жду», – говорил Егор Любе. Это томительное ожидание не отменяли никакие промахи, осечки и сомнения героя: «Есть еще праздник на Земле?»; «А он вообще-то есть в жизни – праздник?»

Ожидание Прокудина не было напрасным. «Ох, вы мои хорошие. Как вы тут? Дождались», – говорил он молодым березкам, которые притаились («спрятались и молчат») на краю поля. Выбравшись из кабины трактора, на котором бороздил колхозные угодья, вор-рецидивист, ставший землепашцем, подступался к хлипким деревцам и от их имени говорил сам с собой: «Иди… Егор, попроведуй нас».

Это, по сути, и была третья жизнь – третье, уже в самом конце фильма самое интимное, без свидетелей, и самое яркое свидание Прокудина с березками-подружками. Поначалу, сразу после освобождения, его свиданию помешали вороны. «Вы пока надо мной не каркайте», – говорил им с обидой Егор. Потом от разговора с березой рассказами о бывшем муже-пьянице отвлекла Люба («Какая Василиса, прямо рожать пора»). Но не так гладко все прошло и в тот третий раз, когда разговору Егора с его «невестушками» уже никто не мешал, когда случилось, может быть, то самое главное в его жизни событие, которое и походило больше всего на долгожданный настоящий праздник.

«КАЛИНА КРАСНАЯ»

Режиссер Василий Шукшин

1973

Егор и березки-невестушки. Встреча или прощание?

Ему бы в этом желанном празднике задержаться, освоиться. Но было что-то неотвратимое в необходимости тут же с березками и попрощаться, остановить себя: «Ладно, мне пахать надо… выходить в стахановцы».

И не то чтобы Егора одолел «блуд труда», который, как писал Мандельштам[206], «у нас в крови» и достался в наследство от топтавших «рассохлые сапоги» жизнелюбов-разночинцев. Просто жизнь все еще очень крепко держала Егора. Не оттого ли и последняя его главная, третья встреча с березками была так драматична. Гораздо больше в ней было от желаемого, чем от действительного: «Рядом буду здесь, заходить буду к вам». Березки-невестушки так, по сути, невестушками и оставались: «рядом», но не в том мире, в котором заново пытался открыть себя Егор: «Сорок лет, а сказать нечего».

Настоящий праздник если и возникал для Егора, то как нечто недостижимое, отдельное от жизни как таковой, как всегда ускользающая мечта, греза. Это был его самодельный, укромный пантеистический ритуал[207], который приносил Егору облегчение, но обрести себя в нем и шагнуть в третью жизнь осознанно, как в свою собственную, Егор все же не решался: «рядом буду».

Еще более неустойчиво, эскизно выглядела в жизни Егора и та христианская вертикаль, которую можно было распознать и в зачине его страстного покаяния, монолога блудного сына («Господи, прости меня, Господи, если можешь!»), и в церковной колоколенке на втором плане, когда после поездки к матери – Куделихе (Ефимия Быстрова) – словно вдруг открывалась, рвалась наружу и говорила своим подлинным голосом душа Егора.

«КАЛИНА КРАСНАЯ»

Режиссер Василий Шукшин

1973

Освободившись из тюрьмы, Егор бросился в жизнь, но в нее же и уперся. Вертикальная тяга, праздник помаячили и остались где-то рядом, про запас. «Дай мне время, дай мне срок», – заклинал Егор Любу. Но срок этому времени у него так и не вышел.

* * *

Прокудин, каким сыграл его Шукшин, не был сугубо социальным героем, и судьба этого персонажа была прежде всего судьбой шукшинского лирического героя-шестидесятника. Он был влюблен в жизнь, вопреки всем ее противоречиям, но, двигаясь по горизонтали, так и не сумел найти в жизни те смыслы, которые словно на ощупь впотьмах искал.

Поначалу, в 1964 году («Живет такой парень»), чтобы выразить свое отношение к жизни, молодому Шукшину было вполне достаточно простодушного обаяния Леонида Куравлёва, сыгравшего алтайского шофера Пашку Колокольникова, который искал, но никак не мог найти любовь.

Но уже в картинах «Ваш сын и брат» (1966) и «Странные люди» (1969), которые Шукшин снял, экранизируя свои рассказы-причуды, рассказы-байки, созданный им мир был лишен искомой гармонии. А сильного героя, который сумел бы дисгармонию пересилить или по крайней мере с ней потягаться, в этих фильмах-альманахах не было.

Только в четвертой своей картине «Печки-лавочки» (1972), в связи с тем, что любимый актер Шукшина Леонид Куравлёв ушел сниматься в «Семнадцати мгновениях весны», Шукшин впервые в своем фильме сам вошел в кадр, чтобы сыграть главного героя – Ивана Расторгуева, простого мужика, хлебнувшего лиха по дороге на курорт.

С появлением на экране самого Шукшина его авторское слово обрело не достававшие силу и убедительность. Постепенно набиравшее обороты единоборство беззаветного жизнелюбия и не очень-то отвечающей этому жизнелюбию самой жизни приобрело в кинематографе Шукшина образ полноценного художественного высказывания.

Шукшин-актер, поначалу снимавшийся в основном у других режиссеров, как и Шукшин-режиссер, был добросовестным, влюбленным в жизнь шестидесятником. Но шестидесятником с оговоркой – чуть больше других настороженным, озабоченным в общей оттепельной эйфории нестройностью, нескладностью жизни. В любом случае безоглядно влюбленным Ромео на радостной первомайской демонстрации Шукшина трудно представить.

К началу 1970-х во многом благодаря тому, что Шукшин стал создавать свои уникальные образы не только как сценарист, как режиссер, но и как актер, его драматическая авторская обособленность в общей поколенческой парадигме стала еще более очевидной – можно сказать, непосредственно, эмоционально явленной на экране. Только выделялся Шукшин среди своих сверстников вовсе не силой разочарования. Наоборот – по-прежнему несгибаемой витальностью и, конечно, силой сопротивления наступающему унынию.

Расторгуев в «Печках-лавочках» и особенно Прокудин в «Калине красной» преодолевали жизненное неустройство именно жизнелюбием. И их порыв был уже неподвластен никаким привычным регламентам, не укладывался ни в какой банальный распорядок. Бурная жажда жизни как раз и требовала праздника, какого-то качественного скачка, более устойчивого внутреннего основания, чем одно только простодушное оттепельное упование на горизонтальную перспективу жизни. А нащупать и осознать праздник как новое пространство существования оказалось не так-то просто. Жизнь, доведенная до точки кипения, могла лишь обжечь. Наращивать обороты до бесконечности было рискованно.

Настрой шестидесятников «Жить!» опасно сближался у Шукшина с установкой прямо противоположной: не жить![208]

Желанием не жить в конце концов и заканчивались в «Калине красной» поиски героем себя и его «возвращение к себе». Но только, в отличие от экзистенциального освобождения в смерти от скорби бытия («Печаль – это глупость, – говорил в 1959 году герой Годара Мишель Пуакар. – Я выбираю небытие. Печаль – это компромисс»), герой Шукшина Егор Прокудин принимал именно смерть как компромисс. Смерть была вынужденным прекращением борьбы за жизнь, в которой он так и не сумел или, точнее, так по-настоящему и не понял, как победить, – «забуксовал». Для Прокудина смерть была не логическим завершением его земных мытарств, как для лирического героя поэта Пауля Целана, словно изжившего себя в духовной пустоте («Мы роем могилу в воздушном // пространстве там тесно не будет»)[209], но трагическим тупиком, обрывом жизни, которую тот все еще пытался начать сначала, с нуля. Ведь выход Прокудина на свободу из заключения и был фактически таким новым началом.

В минуту самого горького для Егора раскаяния («Ведь это ж мать моя…») Люба Байкалова называла его «заброшенным». Едва ли она подозревала, да и Шукшин-автор не имел в виду, что пользуется в этот момент одним из ключевых терминов экзистенциализма: «Говоря о “заброшенности” (излюбленное выражение Хайдеггера), мы хотим сказать только то, что бога нет»; «заброшенность предполагает, что мы сами выбираем наше бытие», – писал Жан-Поль Сартр в эссе «Экзистенциализм – это гуманизм» (1946)[210].

«КАЛИНА КРАСНАЯ»

Режиссер Василий Шукшин

1973

Ни о каком таком экзистенциальном своеволии, для которого и смерть есть прежде всего вопрос личного выбора, Прокудин, конечно же, не помышлял. Но и в бытии альтернативном, в котором смерти нет, а есть бессмертие – как писал в стихотворении «Жизнь, жизнь» Арсений Тарковский: «Когда идет бессмертье косяком», – Егор себя не обрел. Не в «жизнь, жизнь» он под конец фильма шагнул, а в смерть, смерть угодил.

Смерть его была особенно трагична тем, что была смертью не только по горизонтали, в обыденном ее измерении, но и смертью по вертикали – безысходной.

Недавнее наблюдение журналистки Аллы Митрофановой внесло существенную коррекцию в понимание последних минут экранной жизни Егора Прокудина. Ей удалось разобрать сказанные очень тихо и сбивчиво, прерывистым шепотом слова умирающего героя, которые никогда ранее не были предметом серьезного киноведческого анализа: «Я потом приду к вам. Он – не злой старик. Я его знаю. Его мама во сне видела, он ей все написал, только она читать не умеет». Свидетельствуют ли эти достаточно очевидные слова о предсмертной обращенности Егора к Богу, или же сама неразборчивость сказанного им в агонии («Помирает», – говорит, реагируя на бормотание, Петр) указывает на авторскую осторожность и робкую неуверенность в контакте с высокими материями? Трудно сказать: во всяком случае, связать эту осторожность лишь с желанием обойти бдительную цензуру тех лет не получается.

Тихая смерть автора в картине Андрея Тарковского «Зеркало», вышедшей через полгода после кончины Шукшина, была впрямую связана с бессмертием – жизнью, которая везде жительствует. И Тарковский не осторожничал. «Все будет…» – произносил за кадром голосом Иннокентия Смоктуновского свои последние слова Автор. В кадре мы видели его руку, руку самого Тарковского, которая в последний момент легко разжималась, выпуская на волю душу-птичку.

Егор свою третью жизнь все-таки не прожил, до бессмертия, до искомого себя не дотянулся. Смерть вела его в тот самый «пустой дом», которому было суждено стать прибежищем беглецов – всех, кто не пожелал, по словам Вознесенского, раствориться «в людских количествах», кто пытался найти себя в себе, но так и не смог.

* * *

«Смерть тех из нас всех прежде ловит, // Кто понарошку умирал», – написал в своем стихотворении, посвященном уходу Шукшина, Владимир Высоцкий. Но реальная смерть автора «Калины красной» не заставила себя ждать потому, что герой Шукшина умер вовсе не понарошку. Этот герой жил не отдельно от своего создателя, а в со-единстве с ним. То, что Шукшин-актер играл Прокудина, созданного Шукшиным-писателем и Шукшиным-режиссером, было даже не так важно, как то, что у Шукшина-человека был с его героем общий исторический кровоток: не случившийся порыв-прорыв Егора к себе был и для автора не менее значимым в своей тяжести итогом.

ВЛАДИМИР ВЫСОЦКИЙ

Москва, июль 1968 года

Фото: Галина Кмит / РИА Новости

Разве не так же и шестидесятник Высоцкий рванул за флажки, как его волк в «Охоте на волков» (1968)? Затем изо всех сил уже в другой песне «Кони привередливые» (1972) он попытался притормозить «на краю» – «Чуть помедленнее, кони, чуть помедленнее!» – и удержать «по-над пропастью» «хоть мгновенье еще» разогнавшуюся до предела, дошедшую до точки кипения жизнь. Слишком уж велик был шанс ее превращения не в жизнь-жизнь, а в смерть-смерть.

Высоцкий мучительно эту трагическую перспективу предчувствовал, как бы заговаривая, заклиная свой безвременный уход из жизни в сорок два года:

Мне есть что спеть, представ перед всевышним,

Мне есть чем оправдаться перед ним[211].

11 июня 1980 года Высоцкий написал эти строчки Марине Влади на случайном бланке турагентства за пять дней до смерти-смерти, запечатлевшейся в слове не понарошку, а в силу высочайшей своей неслучайности. Точно так же и смерть Шукшина не просто неотвратимо последовала за смертью Прокудина, а буквально слилась с ней в нечто озадачивающе целое: «Взял да и умер он всерьез».

Беглецы. Огнестрел

После Шукшина, после Высоцкого смерть еще раз с особой наглядностью продемонстрировала, что «строчки с кровью – убивают»[212]. Трагически короткой оказалась жизнь Сергея Бодрова – младшего, сыгравшего легендарного Данилу Багрова в «Брате» и «Брате 2» у Алексея Балабанова. Какая-то уже неимоверная сила события выразилась в том, что Сергей в тридцать лет не умер, а погиб, и не в своем доме, как Высоцкий, и не в каюте корабля, на съемках, как Шукшин, а в невероятном катаклизме – в лавине, которая сошла с ледника Колка в Кармадонское ущелье 20 сентября 2002 года и заполнила его стометровой толщей льда со скоростью 200 км/ч. Специалисты ожидали, что сход произойдет в 2030-х годах[213].

Ни в одном из двух фильмов «братского» цикла сам герой не умирал. Была в нем та жанровая (мифологическая) неуязвимость, которая чуть-чуть приподнимала его над землей. Но в «Брате 2» Данила Багров, попрощавшись с Америкой («Гудбай, Америка – o-о-о…» – пел Вячеслав Бутусов за кадром) и сев в самолет, на землю, родную землю, так и не вернулся («Завтра, завтра приеду…»). Его взлет, отрыв от земли был словно окончательным[214].

Как бы жанровые (особенно «Брат 2»), но на самом деле сугубо авторские фильмы Балабанова про Данилу Багрова сегодня можно рассматривать и как еще одну отчаянную после краха оттепели и бесславного конца перестройки личную попытку режиссера еще раз разобраться с жизнью, с другими «несмотря ни на что». После всех исторических осечек Балабанов все-таки попробовал довести своего Данилу до победного финала.

Первое появление Багрова в «Брате» разительно напоминало эпизод из «Полетов во сне и наяву» Романа Балаяна: главный герой Макаров (Олег Янковский), надорванный жизнью и разочарованный в ней шестидесятник, словно спасаясь от самого себя, врывался на съемочную площадку, где безраздельно господствовал Режиссер (Никита Михалков). Судя по всему, он всегда и везде, в отличие от Макарова, знал, как в жизни устроиться. Из кармана импортной куртки Режиссера торчала газета «Комсомольская правда».

Диалог двух героев не оставлял сомнения в том, что Макаров в спарринге с Режиссером был заведомо проигравшим. Герою Янковского было решительно нечего противопоставить той власти над другими (и над Макаровым в том числе), которую с нескрываемым, почти циничным удовольствием демонстрировал герой Михалкова: «Зачем тебе неприятности, милиция? Завтра на работу. Работаешь недалеко?» А откровенно угрожающую реплику Режиссера «Давай, уходи. Хорошо?» Макаров вынужден был проглотить и ретироваться подобру-поздорову. Беспомощно и безнадежно он взывал к давно утраченному чувству общности: «Парень, ты чего? Чего вы такие злые все?»

В «Брате» ситуация на съемочной площадке была смоделирована противоположным образом. Злым, а точнее, сильным и способным решать вопросы по своему усмотрению был герой, Данила Багров, а не его антагонист – смурной и вроде бы всесильный режиссер видеоклипа (Сергей Дебижев). Не вставая со своего режиссерского стульчика-трона, он орал в мегафон: «Кто сюда пустил этого урода?»

Герой, словно новая жизнь, зародившаяся в воде, взбирался на пригорок из низинки с маленьким лужеобразным озерцом – не для того, чтобы полюбоваться на артистку, картинно обнажившую в кадре спину, а завороженный звуками музыки с площадки – песни «Крылья» группы «Наутилус Помпилиус». И горе было тому, кто пытался встать у Данилы на пути. «Ты их охраннику руку сломал и глаз чуть не выбил», – укорял героя милиционер, допрашивая его в отделении после боя с киношниками.

В песне Вячеслава Бутусова на слова Ильи Кормильцева Данила словно угадал тайный код своей собственной жизни. А пел Бутусов о потерянных крыльях, о «безумной войне», где «сильный жрет слабых», и о том, что времени, которое «у нас было», уже нет.

В качестве дополнительной иллюстрации случившихся перемен на экране были представлены фотографии старшего брата Данилы, киллера Виктора (Виктор Сухоруков), который, по мнению матери (Татьяна Захарова), в Ленинграде «большим человеком» стал.

Мать перебирала старые фото и в шести снимках, сама того не желая, демонстрировала превращение Виктора из веселого мальчишки-сорванца, вполне соответствующего героическому стереотипу времен фильма «Друг мой, Колька», в заматеревшего лысого упыря с колючими и жадными глазками.

Домашний разговор с матерью, которая по классической советской традиции использовала семейный альбом как наглядное воспитательное пособие, мог прояснить для Данилы лишь то, что давно набило оскомину. «Да видел я…» – устало говорил он матери. – «А ты еще посмотри», – сердилась она. Мать по привычке пыталась наставить своего младшего непутевого сына. Но его путь был уже предопределен, и Данила был готов к этому пути, к исполнению своего героического предназначения – быть крылатым, когда вместо крыльев, как пел Бутусов, «свежие шрамы».

* * *

Сергей Бодров в одном из известных своих высказываний противопоставил Данилу Багрова первобытному хаосу: «Люди… сидят у костра в пещере… И вдруг один из них встает и произносит очень простые слова о том, что надо защищать своих, надо уважать женщин, надо защищать брата…»[215]

В фильме «Брат» на съемках клипа, а затем в длинном проходе по культурной столице – Санкт-Петербургу Данила и впрямь выглядел так, будто он осваивал открывшееся ему, еще не обжитое первобытное пространство, неизведанный мир русского «фронтира», ожидающий своего героя. Но Данила открывал для себя не новую жизнь. Он вписался в оттепельную историю, которая была лишь похожа на новый старт, а на самом деле тянулась издавна и в момент приобщения к ней Данилы просто переживала не лучшие времена.

«БРАТ»

Режиссер Алексей Балабанов

1997

Возродиться из пепла как абсолютно новому герою Даниле было явно не дано. Хотел он того или нет, но неостывший, неостывающий пепел «крылатой жизни» стучал в его сердце. Несостоявшаяся эпоха больших ожиданий и надежд тянулась за ним, словно требуя реванша. Непреклонная, несокрушимая самостоятельность героя на самом деле питалась прошлым, обидой за прежние неудачи.

Не случайно закадровое упоминание в начале фильма о Багрове-отце без каких-либо уточнений совмещалось с изображением Багрова-сына. Все сказанное об отце как бы относилось и к Даниле. Глядя через окно на выпущенного из кутузки в жизнь героя, идущего мимо сиротливо стоящего посреди площади памятника Ленину, милиционер говорил своему напарнику о Багрове-отце, не делая никакого различия между отцом и сыном: «Багров Сергей Платонович, 1942 года рождения, вор-рецидивист. Убит в местах лишения свободы в январе 1982 года».

Такое понятие, как ПТСР, посттравматический синдром, применительно к герою Бодрова обычно связывают с близкой по времени Чеченской войной. Но у Балабанова, как в «братской» дилогии, так и потом, в фильме «Война» (2002), конкретная бесславная военная кампания всегда выходила на какую-то более значительную орбиту бескрылого (обескрылевшего) времени. Времени, в котором герою так мучительно трудно быть героем.

Тогда, может, и лучше, и честнее, что герой чеченской кампании Данила не набивался в герои, а просто называл себя писарем, отсидевшимся в штабе.

До поры до времени Данила существовал потаенно, замкнуто, скрываясь на глубине, в историческом подполье. «Мы легли на дно… В этом мире больше нечего ловить», – пел в «Брате 2» за кадром солист группы «Сплин» Александр Васильев. Боевой опыт, переживания, впечатления, травмы – не они больше всего влияли на подавленное состояние Данилы. Его депрессия была связана скорее с общей поколенческой безысходностью и упадком. Только преодолев этот упадок, Багров мог стать героем – настоящим, долгожданным. И он попытался…

Данила не вышел совсем из-под власти послевоенного поколенческого договора, который когда-то и сделал шестидесятников шестидесятниками. Но его связь с этим договором была уж очень неустойчивой. Прежде всего испытанию на прочность подверглось то, что было связано с оттепельной мифологией, с отношением к прошлому, к «поколению победителей», к советской героике.

Данила уже не был хранителем священных ветеранских фотографий, повешенных на стену. Даже наполненный трогательными снимками семейный альбом не вызывал в нем никакого энтузиазма. Кровная связь с героическим прошлым в семье Багровых была явно нарушена, и Данила привык полагаться прежде всего на себя.

Исторический тыл, который служил шестидесятникам неистощимым моральным ресурсом, для Данилы если и существовал, то как некий сухой паек. Прямое патронирование старшими поколениями в его жизни не было предусмотрено. Не случайно в отношениях со старшим братом скорее сам Данила являлся снисходительным патроном-защитником. Полагаться на «преуспевшего в жизни» Виктора было небезопасно. Братья Багровы не могли и мечтать о тех прочных и доверительных отношениях, которые когда-то, в далеком 1962 году, продемонстрировал фильм Александра Зархи «Мой младший брат»[216].

Если сравнивать балабановского Данилу с шукшинским Егором – тоже беглецом, попытавшимся еще в начале 1970-х вернуться к себе без посторонней помощи, одиночество Прокудина окажется все же не лишенным прежней живительной подпитки из времени героических отцов. Конечно, никакой памятной военной фотографии на стене не было и у шукшинского героя. У него вообще не было ни своего дома, ни даже своего угла. Но в момент наивысшего откровения, в доме матери, когда Егор, спрятав глаза за темными очками, подслушивал из соседней комнаты разговор Любы с Куделихой, ее рассказ начинался именно с воспоминания о погибших на войне за Родину сыновьях-героях – старших братьях Прокудина («сыночки погибли», «…сын в первых боях еще погиб, во Львове»).

Егор возвращался у Шукшина в отчий дом для того, чтобы припасть к корням – к корням, пропитанным кровью и по́том героических лет. Только приобщаясь к выстраданному в тяжелых испытаниях достоинству предков, он получал право на продолжение жизни и на устремленность в будущее: «Дай мне время. Дай мне срок».

Начиная снимать «Печки-лавочки», Шукшин долго добивался специального разрешения на закрытый просмотр строго запрещенного тогда фильма «История Аси Клячиной»[217]. Хроникальная стилистика, в которой была сделана картина Кончаловского, как видно, привлекала Шукшина, но он еще не знал, как ей воспользоваться, и в картине «Печки-лавочки» на общее стилевое решение она не повлияла. Зато в «Калине красной» оказалась кстати в сцене у Куделихи, которую снимали скрытой камерой. Взять в фильм не актрису, а простую деревенскую старуху пришлось вынужденно – заболела утвержденная на роль Куделихи Вера Марецкая. Но ничто не смогло бы так отрезвляюще приблизить к Прокудину героику прошлого, как несомненная подлинность, как присутствие в кадре по-настоящему натерпевшейся за жизнь русской крестьянки. Подлинность, разыгранная по нотам (пусть и высокопрофессионально), никогда бы не произвела такой эффект.

Если Кончаловский в «Асе Клячиной» слегка оттенял документальность жанровой сказовой интонацией, чтобы не затмить правду искусства правдой факта, то Шукшин, наоборот, стремился обрушить на Егора документальность как холодный душ. Режиссер искал и именно в документальности нашел для своего героя лекарство, которое подействовало на Егора безотказно, воссоединив его с героическим прошлым.

* * *

Конечно, нет оснований сомневаться в искренности тех слов, которые говорил о своем поколении Сергей Бодров – младший: «Нас та война объединяет и примиряет. А победа в Великой Отечественной – это такая общая правда, правда для всех!»[218]

Трудно было бы ожидать от Бодрова чего-то более созвучного позиции классического героя-шестидесятника, например такого, как Сергей из «Заставы Ильича». Среди своих главных исторических ориентиров (помимо революции) тот особо выделял подвиг тех, кто погиб в Великую Отечественную. Но одно дело – общая установка, существующая в общественном сознании как данность, которая почти на автомате была предъявлена актером, что называется, по первому требованию, и совсем другое – сыгранный этим актером радикальный герой, во многом поменявший традиционные установки по отношению к «общей для всех правде», а по сути, и ко всей исторической парадигме, заданной коренными шестидесятниками.

«БРАТ 2»

Режиссер Алексей Балабанов

2000

Достаточно вспомнить, как заканчивал «Заставу Ильича» Марлен Хуциев. У Мавзолея Ленина, где чеканили шаг часовые, за кадром звучали словно высеченные в граните слова Сергея: «И как бы иногда нам трудно ни приходилось, я знаю, что ничего дороже у нас нет. Это все наше единственное, возможное, и мы будем верны этому до конца. Я это знаю!»

Данила тоже пытался взаимодействовать с Мавзолеем и его богатым революционным контекстом. Но опыт этого взаимодействия в «Брате 2», особенно щедром на прояснение исторических ориентиров героя, был совсем не таким, как в «Заставе Ильича».

Боевой друг Данилы Илья Сетевой (Кирилл Пирогов) в эфире уже не существующего теперь канала ТВ-6 рассказывал, как после разлуки однополчан впервые увидел Данилу: «Выхожу утром, светает, а он стоит на Мавзолей смотрит».

Рассказ Ильи заставлял и его, и Данилу смущенно, что особенно важно, улыбнуться. Словно один застал другого за чем-то сомнительным. Но именно сомнением – о знании, как у героев Хуциева, говорить не приходится – и определялась дистанция, которая пролегла между Данилой и прямым, безоговорочным наследованием советской героики – этой сакральной основы поколенческой стабильности 1960-х.

Данила, которому решительности и стойкости было не занимать, проявлял в «Брате 2» особенно удивительную для любого неравнодушного шестидесятника робость и в случае, когда до него доносилось «эхо войны». Едва ли можно говорить о том, что в момент истины Багров как должно защитил честь и достоинство героев-победителей, священную «правду для всех».

Начиная свою войну с авторитетным бизнесменом Белкиным (Сергей Маковецкий), с его бандой и их заокеанским мафиозным партнером Меннисом (Гари Хьюстон), друзья-однополчане, Данила и Илья, обращались к торговцу оружием по кличке Фашист (Константин Мурзенко), который встречал их в эсэсовском кителе. Для затравки он приветствовал покупателей нацистским «Хайль, Гитлер!». Затем Фашист угощал друзей «народной фашистской поговоркой»: «Свой своему – поневоле брат».

– А откуда у тебя это? – спросил Данила хозяина подпольного арсенала, расположенного в подвале бывшего ночлежного дома Ярошенко на Хитровке.

– Эхо войны, – меланхолично ответил коллекционер оружия времен Второй мировой от «импортного» и «отечественного» производителей.

Данила, конечно, пытался парировать откровенно провокативные, циничные выпады: «У меня это… дед на войне погиб». Но Фашиста голыми руками было не взять. Неуместную сентиментальность Данилы он тут же отсек хладнокровным: «Бывает…» И что самое удивительное, Данила промолчал.

Далее уже безо всяких препирательств торговец и покупатели переходили к мирному и деловому осмотру огнестрельного товара: МР-38 и МР-40 (пистолет-автомат «шмайсер»), фаустпатроны, пистолеты «Вальтер» и ТТ, ручной пулемет Дегтярева и т. д.

Казалось бы, более уверенно свою «красную линию» Данила обозначал и защищал в тот момент, когда в Америке, в такси, разговор зашел о родине. Озлобленный нью-йоркский таксист родом из СССР упирал на то, что Багров приехал из России за «американской мечтой». На этот вызов герой спокойно и уверенно ответил: «Зря вы так, я родину люблю». А на последующий каскад обывательских откровений – «сдал Горбачёв твою родину американцам, чтобы тусоваться красиво» и «сегодня родина там, где задница в тепле» – Данила впрямую не реагировал. Отшучивался. Ведь он прибыл за океан, чтобы не на словах, а на деле доказать: «задница в тепле» – это не про него, не про парня, у которого дед на войне погиб, да и сам он от пуль на поле боя не прятался.

Данила мчался по дорогам Америки, чтобы добраться до чикагского мафиози Ричарда Менниса и посчитаться с ним за братьев-близнецов Громовых. Один из них, убитый в Москве Константин (Александр Дьяченко), был фронтовым другом Данилы.

За кадром боевой настрой героя поддерживала композиция «Счастье» группы «Би-2»: «Если не ты – кто же песню допеть сможет?»

Хладнокровное смертоубийство со множеством безымянных жертв среди мирного и не очень мирного американского населения, по сути, и становилось для Данилы главным действенным доказательством любви к родине. В стрельбе по живым мишеням, которую устраивал Данила, пробираясь к Меннису сквозь офисные джунгли, угадывалась даже такая советская патриотическая архаика, под которой и шестидесятники едва ли смогли бы подписаться – «чтоб от Японии до Англии сияла Родина моя». Ведь сражение Данилы с силами зла происходило на американской территории – этом классическом для коммунистической идеологии поле битвы с врагами социальной справедливости[219].

Можно представить и ту песню, которую должен был допеть Данила («Если не ты – кто же?»). Пожалуй, она – из одного песенника со знаменитой «Гренадой» Михаила Светлова, получившей вторую жизнь именно в 1960-е. В 1959 году Виктор Берковский написал музыку на светловские стихи 1926 года, а Елена Камбурова в 1965-м спела песню по радио. «Сыгранная смычками страданий на скрипке времен» «Гренада» как бы окликала из прошлого не только шестидесятников, но и Данилу, в назидание сообщая, что «отряд… песню допел до конца».

Однако захватывающее действие словно и не нуждалось в патриотической подпитке. Оно было увлекательным и само по себе. Все, что относилось у Балабанова к идеологическому обоснованию поступков Багрова, было больше похоже на декоративное оформление действия и явно не определяло бескомпромиссный характер героя-бойца.

Особое место в общей патриотической атмосфере фильма занимал похожий на откровение стишок, который Данила услышал впервые на детском утреннике из уст маленького Белкина. Багров был так этим произведением очарован, что пощадил и не пристрелил подлого, трусливого Белкина-отца: «Живи, гад… штаны суши».

Поднимаясь в конце фильма «Брат 2» по пожарной лестнице небоскреба в офис Менниса, Данила, как мантру, как боевой речитатив, тихо повторял слова из детского стихотворения Владимира Орлова «Родное»:

…Речка, небо голубое —

Это все мое, родное.

Это Родина моя,

Всех люблю на свете я![220]

Такая инфантильная вишенка на патриотическом торте словно лишний раз подтверждала слегка ироническое отношение автора к громадью традиций и тяжеловесной патриотической символике, многотрудному опыту, в котором любовь к родине кроме «запевки скворца» и «картинки в букваре» непременно подразумевала еще и найденную в шкафу «старую отцовскую буденовку»[221].

В девственной своей наивности стишок про тропинку, лесок и колосок, про речку и голубое небо не настраивал Данилу на воспоминания о подвиге предков, а помогал с головой уйти в действие как в безудержную, самодостаточную стихию, с ее безжалостной справедливостью. А вражеский автомат шмайсер или революционный «пулемет Максима» – какая разница. Главное – убойная сила.

* * *

Приоритет действия – это про Данилу. И боевой настрой сопутствовал ему не только в бою. Показательно, что и в делах интимных он был прежде всего бойцом. В отличие от заточенных на любовь оптимистов-шестидесятников, он амурничал, не тратя слишком много энергии и времени на прогулки под дождем и укромные переглядки в общественном транспорте.

В фильме «Брат» Данила повстречал вагоновожатую Свету (Светлана Письмиченко) в грузовом трамвае ГМУ. Открытая площадка гораздо больше подходила для уличной перестрелки, которую Данила вел с преследователями, чем для любви первого взгляда. Но Данила, в общем-то, никогда и не обещал своим партнершам любви до гроба. Он практиковал не любовь, а секс с первого взгляда. И секс с замужней Светой не мешал Даниле и с тусовщицей Кэт (Мария Милютина) «оттопыриваться» по-взрослому: «Контрацептивы есть?» – спрашивала Кэт Данилу, и они удалялись в соседнюю комнату.

«БРАТ»

Режиссер Алексей Балабанов

1997

В фильме «Брат 2» отношения с женщинами складывались у Данилы по той же схеме: секс без прелюдий. Знакомство с популярной певицей Салтыковой (Ирина Салтыкова), которую Данила, словно в оттепель, случайно повстречал на телевидении, имело все же некую перспективу – по крайней мере, не было рядовым. Зато в Америке с телеведущей, афроамериканкой Лизой (Лиза Джеффри), все было, как и с Кэт, по-быстрому: «Да ладно, чего ты», – говорил Данила Лизе и с легкостью опрокидывал ее привычным мужским движением на диван.

В отношениях Данилы с женщинами, конечно, просматривалась и определенная избирательность. Если пользоваться терминологией сферы услуг, в своих предпочтениях он был на стороне «отечественного товаропроизводителя». С трудягой Светой, со звездой новой отечественной эстрады Ириной у Данилы все было как-то серьезнее, чем с телеамериканкой Лизой или с Кэт – любительницей импортного McDonald’s. Это, безусловно, работало на некоторую актуализацию в фильме таких понятий, как «корни», «почва», «преемство».

«БРАТ 2»

Режиссер Алексей Балабанов

2000

Лестничные пролеты старого дома, метромост над Москвой-рекой выглядели откровенно ностальгическими, почти оттепельными объектами в сцене прощания Ирины и Данилы перед его отъездом в Америку. Но слишком долго вести досужие разговоры со своей избранницей, как это умели делать шестидесятники, Данила был все-таки не в состоянии. Ему во всем не терпелось перейти от слов к делу, и, полюбовавшись с Ириной на московские красоты, он предложил ей завершить прощание по-простому: «Пойдем в подъезд».

Нетерпение Данилы в любви, наверное, можно было бы списать на сексуальную революцию, которая к концу XX века существенно изменила, по сравнению с диетическими шестидесятыми, характер и порядок действий в отношениях между мужчиной и женщиной. Но только в образе Данилы Багрова определяющей была вовсе не его ярко выраженная и вполне соответствующая стандартам времени мужская стать. Сама эта стать была качеством производным от общей высокой боеспособности героя и его жажды владеть жизнью во всех ее проявлениях – не когда-нибудь в неопределенно далеком прекрасном будущем, а здесь и сейчас. Времени на зависание в неопределенности, на игривую хореографию под дождем у Данилы не было. Чтобы вновь отрастить крылья там, где еще до конца не зарубцевались «свежие шрамы» разочарований, он должен был не витать в облаках, а твердо и настойчиво, шаг за шагом, осваивать и столбить, метить территорию – в том числе и территорию женских сердец. В генеральном наступательном движении Данилы по жизни эти сердца были как бы сопутствующим трофеем.

Сохранившийся даже на излете оттепели приоритет любовного настроения-томления легко опознать, к примеру, в знаменитой песне Александры Пахмутовой на слова Николая Добронравова «Надежда» (1971): «Светит незнакомая звезда… // …И забыть по-прежнему нельзя // …Милые усталые глаза».

Но Данила, хотя и позванивал из Америки Ирине, был очень далек от того, чтобы чувственно, как знаменитая исполнительница песни «Надежда» Анна Герман, переживать разлуку: «Снова между нами города». Международные звонки Данилы из Америки в Москву лишь подчеркивали глобальный характер его жизненной экспансии. Но прежде всего на своем опыте он осваивал не науку любви, а «грамматику боя» и «язык батарей» («Гренада»). Он сам заново открывал и старые боевые истины:

Первым делом, первым делом самолеты.

– Ну а девушки? – А девушки – потом[222].

* * *

Главные вехи багровского наступления были проставлены не на любовном фронте, но на географически очень конкретной карте, так и хочется сказать, боевых действий. Право любить для Данилы было лишь частным случаем экзистенциально мотивированного права я вообще быть, за которое балабановский герой и сражался.

Взяв старт в неназванной среднерусской глубинке, что как нельзя лучше соответствовало образу последнего прибежища, безымянного подполья, Данила преодолевал впоследствии вполне реальные рубежи, двигаясь от одной цивилизационной точки к другой, как бы по восходящей. «Красивый город, но провинция», – говорил про Питер старший брат Данилы, Виктор. Он же – про Москву: «В Москве вся сила». Что же касается Америки, которую Данила покорял в «Брате 2», то взгляд на эту территорию был в фильме Балабанова двойственным. «Никак», – говорила о своем отношении к Америке певица Ирина. И в то же время Америка представлена у Балабанова как определенная цивилизационная высота, заняв которую только и можно по-настоящему вновь воспарить, окрылиться и стать собой. Пусть даже крылья будут не твоими собственными, а всего лишь крыльями самолета, на котором в финале «Брата 2» Данила собирался вернуться из покоренной «страны Желтого Дьявола» на родину.

* * *

Боевые операции Багрова – от самой первой, убийства Чечена, который русских на рынке душил, и до разборки с оборотистым американским хапугой Меннисом – были в нравственном отношении далеко не безупречными. Но эта небезупречность не умаляла достоинств героя и даже заслуживала понимания, потому что он, как умел, прокладывал в жизни дорогу не только себе (к себе), но и к тем, кто когда-то не сумел вовремя сжать кулаки. Данила возрождал героику не в тепличных, оттепельных условиях, а в экстремальных, лихих обстоятельствах эпохи перемен. «Слабые мы сейчас», – говорил об этих обстоятельствах неплохо в них разбирающийся брат Виктор.

Неугасимая, не меркнущая в смуте дней готовность Данилы жить и, главное, бороться за жизнь нередко примиряла с ним даже зрителей, в принципе не расположенных принимать как должное его прямую агрессию, а подчас и откровенную ксенофобию («гнида черножопая», «я евреев как-то не очень»).

Было что-то противоестественное, но вместе с тем и неизбежное в самом сближении такого героя, как Данила, с исполнителем этой роли Сергеем Бодровым – младшим – потомственным интеллигентом, искусствоведом, западником, автором изысканной научной работы под названием «Архитектура в венецианской живописи Возрождения». Более того, определенная историческая закономерность проявилась и в том, что Бодров после выхода «братской» дилогии на экраны оказался в ситуации выбора между сыгранным им взрывоопасным Данилой-воином и собственной мирной жизнью. Бодров выбрал, конечно не без труда, Данилу: «…коли уж так получилось… я… должен и буду защищать какие-то важные вещи, которые опасны, часто, действительно, находятся на грани фола, непонятны, тяжелы и оскорбительны для многих… защищать то, что важно для огромного количества людей – униженных, пораненных и надломленных»[223].

Суть состояла, однако, не в том, что Бодров просто вынужденно или из природного благородства взял на себя ответственность за Багрова, а в том, что Багров, безоглядно и жестко утверждая свое право на жизнь и свое я в жизни, был не только опасным, но и соблазнительным примером для всех вечных студентов-аспирантов.

Засидевшиеся в академических аудиториях («задница в тепле»), они слишком уж доверчиво отдались инерции жизни, променяв в конце концов боевой дух на дискуссионную жвачку: спор отцов и детей, физиков и лириков, либералов и консерваторов и пр.

В «Заставе Ильича» отец наказывал сыну жить. Но просто жить «за того парня», который обещал: «Я вернусь, мама!..»[224] – Данила уже не мог и не хотел. В трудную минуту он попытался сам стать «тем парнем», стать воином, чтобы преодолеть кризис и отчаяние, упадок и надлом, чтобы дать витальности еще один шанс не просто уцелеть, но вновь обрести крылья.

Жизнь не была изначально дарована Даниле Багрову так, как она была дарована шестидесятникам отцами-победителями. Он должен был ее завоевать, а для этого вновь, уже в мирной жизни, взять в руки оружие. Старая формула теоретика и практика войны фон Клаузевица – «война есть продолжение политики иными средствами» – приобретала для Данилы не обратный, как в оттепель, но свой прямой военизированный багрово-кровавый смысл. А на войне уже нельзя, как в мирной жизни, победить когда-нибудь потом[225].

Отложенный на неопределенно далекое будущее результат Данилу, как опытного бойца, не устраивал. Соответственно, не устраивало его и то оттепельное понимание будущего, к которому Данила относился сугубо практически. Он решительно шел в отрыв и фактически боролся с той, можно сказать, институтской психологией шестидесятников, которые за деревьями студенчества старались не видеть дремучего леса жизни. Впрочем, и в нем они нередко ухитрялись отыскивать солнечные каэспэшные полянки, пригодные для песен у костра, и по мере сил исповедовали свою несбыточную футурологию:

Над лодкой белый парус распущу,

Пока не знаю где.

Так звучал первоначальный вариант, но редакторы заставили Шпаликова изменить неблагонадежную, по их мнению, строчку на благонадежную: «…не знаю с кем».

Белый парус если и мог пригодиться Даниле, то разве только чтобы в случае ранения порвать его на бинты. Будущее не было для него отделено от настоящего пеленой грез и мечтаний – наоборот, оказывалось жестко связано с настоящим теми конкретными оперативными задачами по ликвидации Чечена или «раскулачиванию» Менниса, которые Данила последовательно и с успехом решал.

«БРАТ»

Режиссер Алексей Балабанов

1997

Было даже что-то от мягкой иронии по отношению к мечтательным шестидесятникам в том камуфляже, который использовал Данила, отправляясь устранять узурпатора рынка Чечена. Ведь не просто же так, вступая, как умел, в свой первый бой за «нормальную жизнь в нормальной стране»[226], Данила принял для отвода глаз и подозрений облик незадачливого студента: паренька в очках, в беретке и – почти по моде 1960-х – в плаще тренчкот с кокеткой на спине и фальшпогончиками по плечам. В этом демисезонном камуфляже Данила выглядел почти что родным братом гайдаевского Шурика (Александр Демьяненко). А Шурик даже финальный выстрел солью в зад сластолюбивому бюрократу Саахову (Владимир Этуш) произвести, как известно, не мог. В «Кавказской пленнице» (1967) за него это делал явно более искушенный в огнестрельных делах друг – умелый шофер Эдик (Руслан Ахметов).

Чтобы добиться своего, Багров не нуждался ни в каких фальшпогончиках. Впрочем, не были ему нужны и погоны настоящие. Гораздо более уверенно он чувствовал себя в жизни, отбившись от стаи. Только в образе стрелка-одиночки, действуя исключительно на свой страх и риск, он продвигался к намеченным целям, вперед, в будущее, а в конечном счете – и к самому себе как к полноценному, а не подпольному герою.

Данила был творцом своего будущего не в переносном, а в самом прямом, практическом смысле слова, и создавал он это будущее буквально своими руками.

Классические для американских боевиков сцены, где герой, как Рембо из фильма «Первая кровь» (1982), мастерит из подручных средств летальное оружие, не были у Балабанова чисто жанровым заимствованием. Конструируя маленькую бомбу из спичечного коробка и глушитель из пластиковой бутылки в «Брате», а потом в «Брате 2» вытачивая деревянное ложе для обреза, Данила демонстрировал на экране вовсе не знания и умения опытного оружейника, но прежде всего свое понимание будущего. Он всегда работал на конкретный, конечный результат. Не в прекрасном коллективном далёко. Данила всегда мог сам дотянуться до своего будущего из дня сегодняшнего коротким стволом, рукоятку которого крепко держал в руках.

* * *

В дилогии о Багрове, судя по обилию ставших сегодня классикой образцов протестного русского рока, именно в рок-гармониях Данила черпал для себя вдохновение. Но объем всех корреспондирующих с мужественной, волевой витальностью Данилы песенных строчек не исчерпывался лишь теми, которые звучали непосредственно в кадре. Образ Данилы вырос из совокупности всех тех рок-императивов, которые на подступах к Багрову накапливались на протяжении многих лет. Вырос и перерос их.

Рождение отечественной рок-этики можно отнести к моменту появления давнего хита группы «Машина времени» – «Поворот». Песня была написана Александром Кутиковым и Андреем Макаревичем[227] в 1979 году. «Поворот» долго ротировали на советской радиостанции иновещания Radio Moscow World Service, подогревая тогда еще, правда, не отрыв от футурологии «белого паруса», а всего лишь ожидание новой оттепели, которой и стала перестройка. Хотя были в тексте «Поворота» и такие уже не совсем традиционные для оттепельной унисекс-молодежности строчки, которые предвещали в грядущих поворотах-переломах и нечто вроде мужественной багровской решимости жить: «Если вы еще мужчины… выезжайте за ворота и не бойтесь поворота».

В середине 1980-х создатель группы «Кино» Виктор Цой усилил и, можно сказать, визуализировал маскулинный акцент. Словно выбравшись на эстраду прямо из жаркой кочегарки, где он тогда работал, Цой нередко выступал в расстегнутой на груди рубашке, демонстрируя не столько атлетическую подготовку, сколько гладиаторскую готовность к бою.

Цой пел о том, что ждет за поворотом, – о переменах: «Мы ждем перемен» (1986). Как и Макаревич[228], который в песне «Поворот» не скрывал, что «всех пугают перемены», Цой тоже честно признавался в том, что «страшно что-то менять». Но жажда перемен, которых требовали «наши глаза», «наши сердца» и «пульсация вен», была уже настолько сильнее страха, что переход в наступление, казалось, не заставит себя ждать. Песня «Дальше действовать будем мы!» была написана в том же году, что и песня об ожидании перемен.

КОНЦЕРТ ВИКТОРА ЦОЯ

Кемерово, 1988

Фото: Александр Блотницкий // Photoxpress

Кто когда-то мог, но по разным причинам так и не сумел повернуть, найти новую дорогу, решительно отстранялись Цоем от дальнейшего движения.

В 1965 году пользовалась популярностью песня Оскара Фельцмана на слова Михаила Танича и Игоря Шаферана «Белый свет». Героиня, от имени которой пела эту песню Эдита Пьеха, многократно повторяла фразу: «Я могла бы побежать за поворот». Но сделать это героине не давала гордость. Приходилось рассчитывать только на то, что, услышав песню, возлюбленный, на котором для нее «сошелся клином белый свет», вернется сам: «Однажды ты услышишь и придешь».

В песне пелось исключительно о любви, но, как это очень часто бывало в 1960-е, любовь служила еще и метафорой общих представлений о жизни – являлась образом незаконченности, неполноты действия, которые заставляли подвисать в неопределенности, в ожидании: будущему надо было услышать зов настоящего и прийти, настать.

У Цоя все более жестко. Всем, кто за поворот не побежал, не поехал и даже не заглянул, предстояло посторониться:

Нам уже стали тесны одежды,

Сшитые вами для нас одежды.

И вот мы пришли сказать вам о том,

Что дальше…

Дальше действовать будем мы!

Ближе к концу 1980-х прояснился и характер дальнейшего действия: впервые и с полной определенностью из уст Цоя прозвучало слово «война». В песне 1988 года, которая так и называлась «Война», воевали пока еще не люди, а земля и небо. В одном из интервью Цой уточнил, что война в данном случае – «это абстракция». Но неопределенно-личные местоимения свидетельствовали, что от абстракции было не так уж далеко до прямого столкновения между людьми: «…кто-то станет стеной, а кто-то плечом, под которым дрогнет стена».

Цой вместе со своим лирическим героем рванул далеко за флажки. И который раз трагически подтвердились слова Пастернака: «Строчки с кровью – убивают». В 1990 году в возрасте 28 лет Цой погиб в автокатастрофе, врезавшись в автобус. Свой крутой поворот он не прошел, хотя все-таки попытался пройти. Восьмидесятник, он решительно избавился от одежд, «сшитых вами для нас», и был в этом гораздо более настойчив, чем, скажем, семидесятник Макаревич[229] (род. 1953), который в песне «Герои вчерашних дней» (1989) тоже задиристо открестился от поколения, поверившего в «вечную весну»:

Давайте будем снисходительны

К героям вчерашних дней…

Но если Цой всем своим сценическим обликом – будь то аскеза черного облачения или дерзкий «топлес»-стайл – обозначал отрыв от оттепельной эйфории гавайских рубашек, Макаревич[230], даже появляясь на сцене в камуфляжной жилетке-разгрузке и высоких берцах, был больше похож на безобидного длинноволосого шалопая-школьника конца 1960-х, поджидающего с гитарой у метро товарищей по турпоходу.

Не прошло и десяти лет, как тот маленький зазор со «вчерашним днем», который в 1989 году еще ощущался Макаревичем[231] как значительный, вообще перестал для него существовать. В песне «Однажды мир прогнется под нас» (1997), называя себя «трехсотлетним» («я выполз из тьмы»), Макаревич[232] фактически уже не делал различия между собой и «героями вчерашних дней» – теми, кто безуспешно пробовал мир на прочность: «Мир оказался прочней».

В отрыве от контекста главные, ударные строчки знаменитой песни: «Не стоит прогибаться под изменчивый мир, // Пусть лучше он прогнется под нас. // Однажды он прогнется под нас», – могли показаться даже боевито-агрессивными. Но о какой агрессии могла идти речь, если унылыми спутниками наступления были «раздолбанный бас» и джинса, которая «давно затерта до дыр». Горькое несбыточное «однажды» в припеве было плоть от плоти тех самых оттепельных благих пожеланий и прогнозов, которые реальностью так и не стали.

Цой, в отличие от Макаревича[233], свою воинственную решимость до дыр не затер. Но ведь и он, объявив в звездный час войну «между землей и небом», пел в том же 1988 году неназванной Пенелопе: «Я хотел бы остаться с тобой» (песня «Группа крови»). И в этой же песне он просил: «Пожелай мне удачи в бою», – но бой у Цоя был больше похож на бой мечты, а боец – на великодушного миротворца: «Я не хочу победы любой ценой», «Я никому не хочу ставить ногу на грудь». Если верить фронтовику Булату Окуджаве, то правда большой войны была несколько иной: «Мы за ценой не постоим». Ни о какой реальной безжалостной боевой перспективе речь у Цоя никогда не шла, и кровь если у него где-то и проступала, то только «группа крови на рукаве».

В самых яростных и воинственных песнях русский рок был уже почти готов к атаке, но все-таки никогда не нажимал на курок на самом деле. Даже приближаясь вплотную к линии огня, рок-герои никогда не выходили на нее непосредственно[234].

* * *

Жажда боя была для рок-героев 1980-х, как и для классических шестидесятников, фигурой речи и в этом качестве восходила к упоительному безобидному, а вовсе не кровожадному флибустьерскому максимализму, который еще в 1937 году в песне «Бригантина поднимает паруса» восславил Павел Коган (автор музыки Георгий Лепский). Не случайно массовое признание «Бригантина» получила именно в 1960-е, в очередной раз подтвердив удивительную способность Когана предвидеть будущее и жизнь «мальчиков иных веков».

В годы жесточайших репрессий, накануне истребительной войны, унесшей его жизнь, Коган фактически смоделировал тип оттепельной активности, которая как раз и соединила, казалось бы, несоединимое: презрение к «грошовому уюту», нетерпеливое желание обветренного, «как скалы», капитана поскорее, «не дождавшись нас», выйти в море; призывно вьющийся «по ветру веселый Роджер»; общий ажиотаж «людей Флинта», поднимающих бокалы «золотого терпкого вина» и дружно поющих свою песенку, – но также и невозможность произвести, совершить намеченное действие. Как бесконечный повтор на заигранной пластинке, звучала у Когана в припеве ключевая фраза-заклинание:

В флибустьерском дальнем синем море

Бригантина поднимает паруса…

В флибустьерском дальнем синем море

Бригантина поднимает паруса…

В главном поздний, решившийся на бой Виктор Цой, по сути, ничем не отличался от раннего, едва возмечтавшего о «новом повороте» Андрея Макаревича[235]: и для того и для другого событием был не сам поворот, а подготовка к нему – сакральный момент, когда я в содружестве с другими, охваченными, как и «люди Флинта», объединяющим всех порывом, поют перед тем, как «выйти в море», свою задорную, бодрящую песенку. А как эта песенка называется: «Поворот» (1979), «Группа крови» (1988) или «Бригантина» (1937) – не так уж и важно. Важен лишь принцип всеобщности, рождающий унисон времен.

«Флибустьерство» Когана звучит фактически в одной тональности с радостным коллективизмом Вознесенского, собравшегося в 1957 году идти с друзьями в кино после пожара в Архитектурном: «мы дипломники». С тем же задором, как будто время совсем не изменилось, погружались в нирвану «общего дела» и звезды русского рока: «Наш смех» (Цой), «Мы дали слово» (Макаревич[236]), «Дальше действовать будем мы» (Цой).

* * *

«Дальше действовать буду я» – приблизительно так можно сформулировать девиз, который Данила Багров сразу же противопоставил пламенеющему мы. Он уже не был ни барабанщиком, ни трубачом, ни дворовым заводилой, ни «обветренным, как скалы» капитаном, собирающим в опасный поход команду пиратов. Свою войну он вел в одиночку, словно компенсируя единоличным боевым прорывом вечно застревавший в подготовительном периоде коллективный боевой порыв. В том бескрылом историческом цейтноте, в котором оказался Данила, у него, как принято говорить, не было иного выбора.

Для Багрова полную никчемность коллективного действия лучше всего выразил его более словоохотливый и щедрый на меткие высказывания брат Виктор. В очередной раз посылая младшего брата вместо себя на выполнение задания, связанного со смертельным риском, Виктор говорил: «Там двое парней. Они все растолкуют. У них мозгов нет. Ну ты уж сам там посмотри, как и что».

Конечно, такой похожий на поддавки расклад сопутствовал Даниле не всегда. Скажем, фронтового друга Данилы Илью Сетевого, который оцифровывал неразобранные архивы бывшего Музея Ленина, едва ли можно было назвать безмозглым. Именно Илья четко и быстро решал в «Брате 2» все вопросы, связанные с логистикой и боевым обеспечением: оружие, загранпаспорта, авиабилеты, карты, прочая информационная поддержка и, главное, разработка детального оперативного плана. Место встречи отправившихся в Америку порознь братьев Багровых Илья заранее определил в Чикаго с завидной четкостью: на скамейке около четвертого моста от озера Мичиган.

Но не случайно после того, как Данила уехал в Америку и вышел на линию прямого соприкосновения с главным противником – Меннисом, – об Илье Сетевом в фильме больше не упоминалось. Он исчез из виду, как чисто служебная, отработавшая свое драматургическая ступень.

В сущности, от брата Виктора, приехавшего в Америку помогать Даниле, толку в бою тоже было немного. Отношения Данилы с Виктором явно не работали на образ боевого братства. Со всеми своими эскападами-закидонами Виктор был на войне не столько подмогой, сколько неизбежным для Данилы обременением, долговым обязательством по поддержанию жизни в уже никчемной и вышедшей в тираж генерации «старших братьев».

Реально значимой для Данилы в его американской эпопее фигурой можно считать только проститутку Дашу-Мэрилин (Дарья Юргенс), которую в ходе боев за правду («сила в правде») Данила спасал («русские своих на войне не бросают») от беспощадного чернокожего сутенера и его подручных-головорезов. Но и в этом важнейшем для фильма тандеме роли между Данилой и Дашей были очень четко распределены. Бритая наголо под зеленым, (а потом черным) париком Даша-Мэрилин, конечно, напоминала солдата Джейн из одноименной картины (G. I. Jane) Ридли Скотта, однако не становилась для Данилы товарищем по оружию. Скорее она была свидетелем его боевых подвигов: замирала то от восторга, то от ужаса, то от сочувствия своему неожиданному спасителю. В «Брате 2» именно ее женское присутствие и придавало героической решимости Данилы неоспоримую убедительность.

В удивлении-восхищении Даши не было даже намека на какое-либо сексуальное притяжение. Мотив походно-полевой жены мог только разрушить чистую восторженность Даши, которая впервые повстречала на своем нелегком жизненном пути подлинного героя и была готова стать для него своего рода апостолом в кожаных мини-шортах.

Данила шел до конца. В одиночку с оружием в руках он пытался снова принудить жизнь к жизни, то есть сделать то, чего ни в оттепель, ни в перестройку – на этих пиках витальности – всем миром, мирным путем и на долгосрочной основе добиться так и не удалось.

«Мифы общего дела», общей пользы, конечно, еще вдохновляли фронтальное багровское наступление. Ведь при всем своем практицизме Данила вышел из подполья и ввязался в жизнь, в бой, впечатлившись песней Бутусова «Крылья». В этой песне ностальгия по окрыленности («у нас было время, теперь у нас есть дела») восходила напрямую к эпохе надежд, когда окрыленность и стала нормой жизни.

Бывают крылья у художников,

Портных и железнодорожников,

Но лишь художники открыли,

Как прорастают эти крылья[237].

Названия у фильмов – «Летят журавли», «Крылья» – в ту пору тоже были соответствующие.

Но под маскхалатом флибустьера-заединщика, народного заступника или, как его называли, Робин Гуда лихих девяностых в Багрове было совсем нетрудно обнаружить героя, который, как любили говорить на партсобраниях, отбился от коллектива. Священное оттепельно-перестроечное мы если и было для Данилы отправной точкой его непреклонного движения, то точкой едва различимой. Из нее он не просто отправился в путь, в этой точке он взял у задорного мы полный расчет, чтобы как минимум сдвинуться с мертвой точки, а как максимум – утвердиться в жизни без всякой ненужной риторики («всё вместе, все вместе») и обрести себя без посторонней помощи.

Данила если и шел в каком-то общем строю, то не с теми шестидесятниками, которые, взявшись за руки, пытались жить во что бы то ни стало, которые общими усилиями держали строй, держат и до сих пор, несмотря ни на что. Данила был с теми беглецами-одиночками, которые из строя выбились и его нарушили.

Конечно, в 1973 году, когда вышла «Калина красная», время идти в отрыв по-настоящему еще не настало. Я еще подвисало и маялось где-то между «забегом в ширину» (коллективным праздником), который безуспешно осуществил Егор, и его же решительным разрывом с тем коллективом, который – едва ли случайно – был представлен у Шукшина в нелицеприятном образе банды Губошлёпа. Сначала Егор даже потянулся к этому блатному товариществу. Но в конце яростно открестился от него: «Я вам больше не должен!» Вот только угрозу свою: «Будете искать, я на вас всю деревню подниму, в поход, с вила́ми», – Егору, беглецу-одиночке по кличке Горе, исполнить было не под силу. Слаженная банда-коллектив была сильнее его пустых угроз. Она и забрала жизнь Егора по праву силы – чтобы не повадно было другим. «Можно было не так», – скулила неравнодушная к нему Люсьен (Татьяна Гаврилова), но убийца-Губошлёп, разбиравшийся в законах человеческого общежития больше, чем она, назидательно ответил: «Нет, так. Только так!»

Возможно, Владимиру Высоцкому благодаря его поэтической «контрабанде» удалось продвинуть я к самостоятельности чуть ближе, чем Шукшину. Как бы исподволь, при помощи метафор и так называемых ролевых героев, среди которых встречались и животные (волк, конь-иноходец), и даже неодушевленный объект «Як»-истребитель, глубинный лирический герой Высоцкого все же добивался, чего хотел, – свободы маневра. Уходил за флажки свободолюбивый волк. Сбрасывал смеющегося «в предвкушении мзды» жокея и побеждал в заезде иноходец – «Иноходец» (1970). Последнюю перед гибелью радость испытывал и «Як»-истребитель, освободившись от летчика-аса: «Убит он, я счастлив, лечу налегке» – «Песня самолета-истребителя» (1968). Но даже для Высоцкого (и его героев) существовал непреодолимый на его веку барьер – предрассудок общности, который и строптивого иноходца обрекал на компромисс, незримо привязывая к табуну: «Ох, как я бы бегал в табуне. Но не под седлом и без узды!»

* * *

По сравнению с героями «прошлых лет», которые пытались уйти за флажки или по крайней мере и в табуне бегать самостоятельно, Багров преуспел больше всех, наверное, потому, что изначально на мы не ориентировался. Для того чтобы поднять паруса, ему не нужна была всеобщая суета. Этап дружных приготовлений к свершениям в его судьбе отсутствовал. Данила был готов действовать не когда-то потом, а уже в тот момент, когда в начале фильма «Брат» он одиноко, ни на кого не оглядываясь шел по тропе, ведущей его прямо на съемочную площадку, – поле боя.

А чтобы вступить в бой и перейти в наступление, Данила не ждал повода, общественного запроса на боевую активность. Такой запрос требовался скорее зрителям, воспитанным на общественно значимом советском кино.

Балабанов добросовестно делал этому воспитанию необходимую драматургическую уступку и помогал зрителю поверить своему герою в его право стрелять и отстреливаться.

Одним точным ударом Данила обездвиживал на рынке рэкетира, отнимавшего у несчастного бомжа Гофмана по кличке Немец (Юрий Кузнецов) его последнее старье. Солидарность с бойцовской устремленностью Данилы должна была укреплять и сцена в трамвае, когда герой вступался за беззащитного контролера. Вынув из кармана наган, отобранный у рэкетира, Данила взводил курок и под страхом смерти заставлял распоясавшихся кавказцев-безбилетников заплатить штраф. Крайне одиозная форма, в которой Данила выражал свое презрение безбилетникам: «Не брат ты мне, гнида…» – по мнению Балабанова, лишь прибавляла сцене достоверности.

Все эти подготовительные микрособытия как нельзя лучше доказывали, что важнейшее достижение Данилы в фильме – устранение хозяина рынка Чечена – вовсе не банальное убийство, тем более не корыстное заказное убийство, которое брат-киллер исхитрился перепоручить Даниле, а необходимое и правомерное социальное возмездие.

Ведь Данила так легко вынимал пистолет и стрелял не потому, что хоть на минуту задумывался о какой-либо оправдывающей его действия социальной мотивации, общественной пользе. К подобным рефлексиям его ноющие «свежие шрамы» не располагали. Багрову надо было на деле здесь и сейчас, без лишних слов, просто взять и прогнуть жизнь, «изменчивый мир». Но не под нас, как у Макаревича[238], а под себя. Что вообще мог значить для Данилы запрос извне, если его собственное болезненное желание разобраться с жизнью по-свойски поглощало Багрова целиком и полностью.

Балабанов даже не пытался скрывать, что в порыве жизненной экспансии его герой мог выстрелить в человека и без всякого запроса. Можно сказать, даже вопреки запросу.

Уличенная в измене подвыпившим мужем Павлом Евграфовичем (Владимир Ермилов) любовница Данилы Света становилась жертвой домашнего насилия. Застав жесткую разборку в разгаре, Данила, не раздумывая, выстрелил в разъяренного мужа. Но у Светы такой решительный поступок никакого сочувствия не вызвал. «Давай, стреляй, всех убей! Ты же у нас крутой!» – кричала она Даниле, пытаясь при этом оказать своему мужу, раненному в ногу, первую помощь.

В последовательной и непреклонной наступательности Данила неизбежно переходил грань, за которой его борьба за жизнь почти незаметно меняла вектор и превращалась в борьбу с жизнью[239].

Конечная несовместимость избранного Данилой пути с той «крылатой» жизнью, за которую он вроде бы и вышел на бой, становилась особенно очевидной в тот момент, когда судьба сводила Данилу с его кумиром, автором песни «Крылья» Вячеславом Бутусовым. Бутусов звонил в дверь квартиры, где Данила и его безмозглые подельники поджидали свою жертву. Знаменитый рокер, естественно, ошибся дверью. Его компания гудела где-то на другом этаже. «На самый верх и налево!» – похоже, не без символического подтекста кричал Бутусову кто-то с лестничной клетки. Но для Данилы эта ошибка рок-звезды была совсем не случайной. Поднявшись вслед за Бутусовым на «самый верх», где собрались «все, все, все» – и Бутусов, и Чиж (Сергей Чиграков), и Дюша (Андрей Романов), и Настя (Настя Полева), и многие другие, Данила глядел на этот заоблачный синклит, на кумиров-небожителей и слушал, как Настя пела свою песню[240]:

Даром не рассечь волну сухим веслом,

Даром не скрутить судьбу тугим узлом,

Даром не лететь, не развернув крыла,

Даром не настигнет цель стрела.

«БРАТ»

Режиссер Алексей Балабанов

1997

В фильме слышнее всего был припев «е-е-е», а не слова песни, но именно слова были для Данилы настоящим пророчеством. На том кровавом этаже, куда он должен был спуститься из рок-поднебесья, лететь, «не развернув крыла», оказалось не так-то просто. Во всяком случае, скрутить «судьбу тугим узлом» даром у Данилы точно не получилось.

Если формально, то в «Брате» свою одинокую войну за жизнь Багров вроде бы выиграл. Хотя бы потому, что во всех безнадежных переделках-перестрелках остался жив. Но чрезвычайно знаменательно в фильме то, что за жизнь Данила расплатился своей музыкой.

Выстрелив в героя, подосланный бандитами киллер попадал точно в заветный багровский плеер, из которого через наушники, словно сама жизнь, и вливались в Данилу песни Бутусова. С этого критического момента до самого финала никакой внутрикадровой музыки в картине не было. А та, что все-таки пробивалась напоследок из магнитолы в трейлере, уносившем Данилу из Питера в Москву, звучала в эфире уже как бы сама по себе, отдельно от героя. Она уже не была музыкой, исходящей из его плеера. Да и песня Бутусова на стихи Кормильцева «Люди на холме» (1997) про «одуванчиковое солнце» и землю-холм, у которого «нет вершины», – не про Данилу, для того и вступившего на тропу войны, чтобы взять в жизни командную высоту.

Откликнувшись в начале пути на зов песни «Крылья», Данила так и не сумел вырастить их на месте «свежих шрамов». Хуже того, в пути, в перестрелках он лишился и само́й путеводной музыки, вдохновившей его на бой.

* * *

Шестидесятники, при всей их радостной опрокинутости в жизнь, при всей их «горизонтальности», пожалуй, всегда хоть чуть-чуть да ощущали себя окрыленными. Они были стойкими солдатами мечты о будущем, которые и в песнях, и в стихах воспевали отрыв от будничной рутины. Что же касается Данилы, он, уставший от лирики-риторики, взялся за оружие, чтобы поставить хорошо утрамбованную годами жизненную горизонталь на дыбы. Эта безоглядная бесстрашная решимость и сделала Данилу героем. Но беда состояла в том, что вздыбленность жизни сама по себе не привела его к окрыленности. Горизонталь, возомнившая себя вертикалью, никаких значительных перспектив уже не сулила. Наоборот, лишенная в вертикальной стойке привычной твердости, она могла только, как лавина, обрушиться всей своей тяжестью на тех, кто возмечтал взлететь, «не развернув крыла», – вопреки притяжению жизни, вопреки ее «разным случаям».

Окончательный итог подвигам Данилы подвел у Балабанова мудрый Гофман-Немец, который в бескрылые времена предпочел (как впоследствии, после гибели в Кармадоне Сергея Бодрова, и сам Балабанов) не жизнь, а проживание жизни. Сил на порыв и на преодоление бескрылости у Гофмана не было, и он, как пелось в песне группы «Сплин», «лег на дно».

Гофман поселился поближе к смерти – на Смоленском лютеранском кладбище в Питере, где нашел себя, охраняя былое: «Родина. Здесь предки мои лежат».

При первой же встрече с Данилой, когда на рынке тот защитил Немца от рэкета, философ-отшельник поведал герою, собиравшемуся скрутить жизнь в бараний рог, то, что знал про город. В представлении Немца город был скорее образом цивилизации в целом, чем обычной страшилкой, придуманной почвенниками: «Город – страшная сила. А чем больше город, тем он сильнее. Он засасывает, только сильный может выкарабкаться. Да и то…»

Именно с этим скептическим «да и то…» участь Данилы в фильме «Брат» как раз и оказалась повязана. В последнем разговоре с Гофманом Данила, конечно, пытался поиграть мускулами и предстать победителем, покорителем города: «Вот ты говорил: город – сила. А здесь слабые все». Но Немец, на протяжении всей картины проявлявший по отношению к богатырской силе и непобедимости Багрова плохо скрываемое недоверие, рассудил иначе: «Город – это злая сила. Сильный приезжает. Становится слабым. Город забирает силу. Вот и ты пропал».

В ответ – в качестве неопровержимого материального подтверждения своей победы – Данила протягивал Немцу скатку долларов, добытых в борьбе за жизнь: «Возьми. Здесь много. Поживешь». Но Немец деньги, бескрылый долларовый эквивалент жизни, принять отказался: «Что русскому хорошо, немцу – смерть», – отшутился он, утирая нос замусоленным платком, и посмотрел в сторону.

Потеряв с Немцем контакт, Данила тоже отвел взгляд. И трудно было сказать – увидели герои или нет тот старый грузовой трамвай, в котором впервые встретились Данила и Света. На общем плане он катился по площади мимо потерянно сидевших на скамейке героев и уходил за поворот. Прежде всего этот трамвай печально напоминал о главном романтическом увлечении Багрова, которое ни к чему хорошему не привело. Но как представитель заслуженного «трамвайного жанра» – пусть запоздалый, пусть уже изувеченный прагматикой, перевозкой грузов – этот диковинный транспортный объект-мутант все же отсылал и ко всем тем когда-то заполненным людьми пассажирским трамваям, которые со времен «Заставы Ильича» неизменно сопровождали эпоху новых начал, новых надежд и ожидание общего светлого будущего, как пел Бутусов: «У нас было время». С этим символическим трамваем – увидел он его или нет – Даниле было явно не по пути. Трамвай уехал, а Данила остался сидеть как сидел. «Ладно, Немец, прощай!» – угрюмо сказал Данила своему потиравшему замерзшие руки соседу. Сказал и будто бы навсегда запечатал этим «прощай» свою героическую историю.

* * *

Открытый, обещавший увлекательное продолжение финал фильма «Брат» – отъезд Данилы на трейлере по зимнему тракту в столицу, в Москву, – был не более чем драматической фикцией, скорее формальной, чем содержательной концовкой, по сути уже проигранной Данилой игры на выживание. В том-то все и дело, что в жизнь как таковую, с ее естественным горизонтом существования, брутальная багровская история борьбы за жизнь превратиться так и не смогла.

Со всей присущей ему энергией Данила решительно, с кровью, вырвал будущее из вечного оттепельного «потом», но не просто приблизил его к настоящему, а фактически перекрыл настоящим. Впереди Даниле светила только красная линия, которую постоянно, попадая под его беспощадный огонь, пересекали не только чужие, но и просто другие. Даже в том случае, когда Багров пришел за Светой, чтобы увезти ее в будущее: «Света, я за тобой… уедем!» – все неизбежно закончилось огнестрелом.

И шестидесятников, и всех, кто следовал потом их специфической ориентации во времени, интриговало прежде всего будущее. Чтобы жить сегодня, надо было присягать завтрашнему дню: «Завтра действовать будем мы», – пел Цой. Данила – наоборот. Каждое действие, умноженное на быстроту реакции, все больше втягивало Багрова в крутой замес настоящего. В конце концов он и поглотил героя целиком и полностью, без остатка.

Багров добился своего – прогнул жизнь под себя. Но для чего? Плодотворными его победы назвать трудно.

Продолжить историю Багрова можно было только одним-единственным способом – сымитировав продолжение. Фильм «Брат 2» с успехом доказал, что это возможно. Ведь на самом деле новая история о Даниле – это не развитие, не продолжение старой. Тем более – не новое начало. Скорее, реплика, дубликат первоисточника – истории о крутом парне Даниле Багрове, которого в действительности уже нет. «Вот и ты пропал», – констатировал Гофман. А уж Гофман, кладбищенский житель, как никто, знал толк в мертвецах.

«БРАТ»

Режиссер Алексей Балабанов

1997

Гофман у Багрова деньги не взял. Что русскому хорошо, немцу – смерть

Исключительная органика и обаяние Сергея Бодрова, сыгравшего Данилу и в первой, и во второй части «братской» дилогии (острословы-критики сразу же окрестили эту органику «животной»), безотказно поддерживали иллюзию реального присутствия героя в кадре. Но первое же появление Багрова-Бодрова в «Брате 2» указывало на матричную природу образа.

Появившись на съемочной площадке в Останкино, по дороге на ТВ-6, Данила вместо путеводной песни «Крылья» мог услышать лишь безысходный лермонтовский прогноз: «…мой ум немного совершит».

Стихотворение «Нет, я не Байрон, я другой», которое читал, стоя около здоровенного «Хаммера» дубоватый «новый русский» (Александр Робак), в сочетании с тягучими печальными аккордами «Адажио» из балета Чайковского «Лебединое озеро», звучавшими на площадке, лишний раз подчеркивало, что путь героя не просто измерен. У этого характера потенциал развития вообще отсутствовал. На экране возник не динамичный живой образ, а образ-отсылка, образ-реплика, образ-аватар. Не случайно появление на экране Данилы было связано с весьма специфическим визуальным эффектом.

Достаточно вспомнить, как незаметно и беспрепятственно, подобно призраку-невидимке, продвигался герой по съемочной площадке. Ни одна живая душа не обращала на него внимания. И конечно, никто не орал во все горло, как режиссер в «Брате»: «Кто пустил сюда этого урода?»

В «Брате 2» Данила шел как бы сквозь фильм и на уровне драматургии. В его судьбе уже не было того общего драматического нерва, который ощущался в первой картине. Все попытки героя обрести себя остались в прошлом, освободив место тем коронным бойцовским номерам-сценам, которые неизбежно оказывались в «Брате 2» самодостаточными и представляли сугубо зрелищный интерес. Они не добавляли и не могли добавить ничего существенного к той истории, которая закончилась в «Брате», где Данила, так до себя и не добравшись, пропал.

Новое повествование было гораздо более затейливым, чем прежнее, о чем и свидетельствовала положенная в его основу история братьев-близнецов Громовых: про убийство русской мафией боевого друга Данилы Константина Громова и про его брата-близнеца, хоккеиста Дмитрия, которому Данила вернул честно заработанные доллары, похищенные американской мафией. И Константина, и Дмитрия играл Александр Дьяченко, но до откровенно фарсовых quiproquo[241] с неразберихой и, как полагается в таких случаях, подменой одного близнеца другим, конечно, не доходило. Однако фабульный форсаж был очевиден. Недостаток в герое жизненной энергии приходилось как-то компенсировать, взвинчивая действие. Только вот событийный напор, уверенно доведенный Балабановым до жанровой кондиции, не смог сделать жизнь Багрова-2 более достоверной. Скорее, суета бойкого сюжета изобличала, а не микшировала условность багровского существования. Покоритель жизни, Герой с большой буквы, Багров в стычках с банальными мафиозными махинаторами неизбежно становился подобием колосса на глиняных ногах.

Высокий героический статус Багрова не позволял ему запросто переквалифицироваться в стандартного экшен-героя. Расстаться с колоссальными амбициями на возвращение к жизни, на обуздание ее и ограничиться функционалом русского Джеймса Бонда Багров не имел права.

Когда вместе с Фашистом Данила подбирал оружие в подпольном арсенале, было совсем нетрудно усмотреть в этой процедуре аналогию со множеством подобных сцен из других фильмов, в которых герой боевика вооружается в преддверии своего маленького Армагеддона.

Непременные экскурсы мистера Q в мир изощренной шпионской техники всегда сопровождали и сборы в дорогу Джеймса Бонда. Но только Данила Багров, в отличие от Бонда, с восторгом осматривавшего новинки, кажется, томился в подвале Фашиста, сам не свой в несоразмерном ему жанровом сюжете. И даже не то, как конкретно Бодров в этой сцене играл Данилу, а сам исходный код героя напоминал об истинном его предназначении и делал его неприкаянным, потерянным, словно не заинтересованным в конечном результате своих лишенных значительного исторического масштаба действий.

В фильме «Брат» Данила жестко фиксировал продвижение на каждом возникавшем у него на пути рубеже – будь то устранение Чечена или уничтожение банды Круглого вместе с ее главарем. Нравилось это кому-то или нет, но в «Брате» поступки Данилы были в любом случае значительны как опыт движения к самому себе. В «Брате 2», наоборот, Багров как будто избегал прямой сюжетной результативности, чтобы по крайней мере статусно оставаться прежним героем, миссия которого не укладывается в параметры утилитарных жанровых достижений.

Ведь не потому, что в «Брате 2» Данила вдруг подобрел, он отпустил трусоватого пройдоху Белкина. Не потому, что помягчел, оставил он в живых и бессовестного американского прохвоста Менниса. С десяток его подручных Данила убил по-прежнему хладнокровно, не задумываясь. Но эти случайные жертвы были как бы не в счет, под горячую руку. Другое дело – марать руки, когда сама искомая цель оказывается ничтожной по сравнению с исходными жизненными задачами настоящего героя. Вернув хоккеисту Дмитрию сумку денег, Данила даже не обратил внимания, что вся его международная многоходовка по восстановлению справедливости окончательного результата не принесла. «Как с новыми поступлениями быть? – интересовался практичный Дмитрий. – Они пойдут опять на счет Менниса? А контракт? Проценты?» Но Данила его словно не слышал и отрешенно, невпопад, как человек, о таких мелочах не думающий, отвечал: «Так на брата похож…»

В «Брате 2» Данила-клон если и принимал всерьез столь необходимую ему героическую подпитку, то это был вовсе не жанровый допинг. Куда более действенным средством поддержания высокого статуса героя становилось для него самое что ни на есть простодушное резонерство.

Главный, больной вопрос, который озвучивал на экране Данила, был, естественно, вопрос о силе. Именно ее несовместимый с жизнью дефицит диагностировал у Багрова в конце фильма «Брат» Немец-Гофман: «Город забирает силу. Вот и ты пропал». Это был не просто метафорический образ, рожденный могильщиком-мудрецом. Присутствовал в его диагнозе и буквальный медицинский смысл. Ведь Немец проявил настоящую хватку и прозорливость эскулапа, когда с помощью подручных средств (водка, стрептоцид, бинты, антибиотики) вылечил серьезную огнестрельную рану Данилы, полученную им в первой схватке с бандитами.

«А в чем сила, брат?» – спрашивал Багров брата Виктора. Задавал он волнующий его вопрос и дрожащему от страха перед крутым русским парнем малодушному Меннису: «Вот скажи мне, американец, в чем сила?»

Конечно, Данила и близко не рассчитывал получить сколько-нибудь достоверный ответ ни от горе-брата, ни от банального американского жулика.

Данила словно специально спрашивал про силу тех, кто заведомо был неспособен на правильный ответ. С тем большим эффектом после риторического своего вопрошания он мог дать и себе, и зрителям правильный ответ: «Я вот думаю, что сила в правде. У кого правда, тот и сильней!»

В «Брате 2» Багров постепенно переходил от дел к словам. А они, возымевшие в его устах какую-то особую установочную, законодательную силу, явно перевешивали на весах смысла все самые отчаянные и удивительные подвиги Данилы. Обычный экшен-герой, он преобразился в героя идеологического, которому приходится верить на слово. И слов ему оказалось вполне достаточно, чтобы опровергнуть фатальный диагноз Немца.

Только вот слово «правда» очень опасно принимать на веру. Особенно в сугубо идеологическом контексте. Выглядит оно всегда правильно, но само по себе открывает безграничный простор для вариаций-манипуляций. Слишком уж все зависит от того, кто и какой смысл в него вкладывает.

* * *

Чтобы попытаться понять правду Багрова, лучше начать с того, что было для него неправдой. Об этом достаточно много говорится именно в «Брате 2», где главными врагами Данилы становятся вовсе не Белкин и Меннис, а деньги.

В «Брате» к этому мировому злу Данила еще не испытывал никакой видимой идиосинкразии. Наоборот. Расстреляв банду Круглого, взявшую в заложники брата Виктора, герой-победитель, не торопясь, набивал тугими пачками долларов карманы своего бушлата, и лишь скромную одну пачку из бандитского кейса Данила вручил Виктору с просьбой передать деньги матери: «Старая она уже, помогать надо».

Некоторый разлад в достаточно простые и даже свойские отношения Данилы с дензнаками вносил только Немец, который не взял у Данилы доллары на жизнь, чем явно его смутил.

Зато ветреная подружка Данилы, тусовщица Кэт, взяла у него на прощанье пачку долларов с удовольствием и даже поспешила поскорее покинуть любимый ею McDonald’s, пока благотворитель не передумал.

После ухода Кэт Данила по-настоящему задумался и напряженно поглядел в окно с фирменным логотипом прославленного международного фастфуда.

Задумался о чем? Неизвестно. Ясно было только то, что он не передумал и продолжил начатое – с полными карманами денег отправился покорять Москву, где, по словам Виктора, «вся сила».

Быть может, сомнение, которое закралось в его голову при встрече с Немцем, а потом – у витрины McDonald’s, с опозданием отозвалось в его чикагских беседах с братом. Поздней ночью на берегу озера Мичиган брат Виктор утверждал, что «в Америке вся сила мира». Москва осталась для него далеко позади. Указывая растопыренной пятерней на город миллионеров у себя за спиной, Виктор провозглашал: «В деньгах вся сила. Деньги правят миром. И тот сильнее, у кого их больше».

– Ну хорошо, – рассудительно отвечал Данила, – вот много у тебя денег, и что ты сделаешь?

– Куплю всех!

– И меня? – подначивал брата Данила.

Но Виктор был непоколебим. И даже в конце фильма, когда его, перестрелявшего в ресторане «Европа» всю украинскую мафию, полицейские запихивали в машину, он орал так, что его слышала, кажется, вся Америка: «Я остаюсь! Я буду здесь жить!»

Данила смотрел на эту уличную сценку со стороны, вместе с зеваками. Смотрел, сочувствуя участи брата, но не его выбору. То, что Данила не вступился за Виктора, было связано не столько с безнадежностью его ситуации, сколько с тем, что пути-дороги братьев окончательно разошлись. Сила в деньгах и сила в правде больше не могли существовать вместе.

В офисе Менниса Багров достаточно определенно и развернуто, с пафосом объяснил американцу, в чем же состоит его правда: «Вот ты обманул кого-то, денег нажил. И чего? Ты сильнее стал? Нет, не стал. Потому что правды за тобой нет. А тот, кого обманул, – за ним правда. Значит, он сильнее!»[242]

После такого генерального заявления Данила мог вновь почувствовать себя настоящим героем. Следующая встреча, в которой он перекладывал реквизированные у Менниса деньги из своей сумки в сумку хоккеиста Дмитрия, была для него уже не так важна. Данила в этой сцене был уже словно на выдохе и выглядел отрешенно.

Однако деньги вовсе не случайно оказались в такой очевидной близости от правды. Ведь правда восторжествовала не сама по себе. После высоких слов Данила был вынужден сказать и те невысокие слова, которые как раз и заставили Менниса под дулом пистолета отдать деньги хоккеиста: «Дмитрий Громов, мани, давай».

В том героическом космосе, где существовал Данила, как ни крути, все так или иначе упиралось в его силу, вооруженную силу. Правда без силы была бы не более чем пустым словом, которое едва ли могло произвести на Менниса хоть какое-то впечатление. И значила эта сила, что прикрывалась словом «правда», в очередной победе Багрова в борьбе за жизнь ничуть не меньше. И неудивительно, что победоносным итогом во втором фильме становилась, как и в первом, куча долларов. На этот раз Данила не брал их себе, а отдавал хоккеисту. Но суть не в том, кому достались деньги. Безотказно работала неизбежная конечная связь силы и денег.

«БРАТ 2»

Режиссер Алексей Балабанов

2000

На рубеже 2000-х, когда снималась дилогия, именно доллары в качестве призового эквивалента выглядели наиболее убедительно и привлекательно. Но история не стоит на месте. Возможно, наступит день, когда самой лакомой резервной валютой окажется юань или – чем черт не шутит – рупия и даже рубль. Не изменится, видимо, только принцип, согласно которому сила, открывшая для себя гибельную прелесть насилия, даже сама того не желая, находит утешение вовсе не в моральных достижениях, не в правде и справедливости, как хотелось бы, а именно в деньгах, в золотом дожде.

Можно ли в таком случае полагать Данилу и Виктора куда более родственными душами, чем это представлено на экране? В деньгах вся сила? Или все-таки нет? Ведь деньги для Данилы, в отличие от Виктора, никогда не были в приоритете и в любом случае представляли собой более или менее безразличную для него добычу, которой он мог и воспользоваться, и поделиться, и просто отдать. Данила – не про деньги. Его главная амбиция – сама сила. Именно силе Данила по-настоящему доверял, дорожил ею и, прогибая жизнь под себя, исключительно на нее и опирался. Если говорить о той формуле бытия, которую Данила для себя открыл и отстаивал, звучала бы она примерно так: «Сила в силе».

Не случайно Сергей Бодров, пытаясь снять возможный спекулятивный подход к декларациям своего героя о «правде» и о «силе в правде», рассказывал на встречах со зрителями и журналистами разоблачительный для этих деклараций анекдот: «Приходит Данила Багров к американцу и говорит: “В чем сила? Вот брат говорит, что в деньгах, я думал, что в правде. А на самом деле сила, брат, в ньютонах”»[243].

* * *

По сути, в истории Багрова повторялась все та же коллизия спасения жизни жизнью, ее предельным разогревом, который пытались культивировать и первые герои-беглецы, отважившиеся жить на свой собственный страх и риск без оглядки на мы, – будь то шукшинский Прокудин или мечтавший бегать «без узды» иноходец из песни Высоцкого. Только эти иноходцы-первопроходцы побега от всесильного мы еще не были готовы к тому по-настоящему силовому решению проблемы выживания и овладения жизнью любой ценой, к тому одинокому боевому рейду, который стал насущным в окончательно обескрылевшие багровские времена. И если Прокудин все-таки оставался заложником своего прошлого и погибал от догнавшей его чужой пули, то Данила, которого было уже не догнать, пропадал, горел на костре собственной зацикленной на силе (на-силии) витальной агрессии. Казалось бы, уже согнутая им в бараний рог жизнь жить отказывалась и неотвратимо, безнадежно коллапсировала.

В его отчаянной игре на повышение был даже свой катарсис. Только вот мессианский замах, возраставший в Багрове от одного фильма к другому, диктовал ему не христианскую максиму: «смертью смерть поправ», но нечто прямо противоположное пропуску в вечную жизнь, катарсис наизнанку: жизнью жизнь поправ.

В первом фильме дилогии этот безрадостный итог был больше всего созвучен тихому реквиему. Что же касается «Брата 2», где Данила должен был «сорвать банк» и улететь в небеса, тихо не получилось. Бездушная, бессильная сила уходила в полет, как в небытие, уже не просто так, но с оттягом, с тем вызывающим куражом, который демонстрировала, словно освобождая Данилу от ненужных перегрузок, спасенная им из американского ада Даша-Мэрилин.

Это она на вопрос растерянной и не понимающей, с кем имеет дело, американской телеведущей Лизы: «Are you gangsters?» («Вы гангстеры?») – отвечала не без гордости: «No, we are russians!» («Нет, мы – русские!»). Читай: куда до нас вашим гангстерам.

В этих словах Даши, в их лихой безоглядности страстно звучала вовсе не патетика правды, но отчаянная, рванувшая напоследок по беспределу сила и возведенный в национальное достоинство анархический угар. С веселым, дружеским флибустьерством так ничего и не вышло.

От «russians», способных на большее, чем какие-то там «gangsters», было совсем недалеко и до знаменитой реплики киллера, Багрова-старшего, брошенной им в американском ресторане загибавшемуся на кафельном полу у писсуаров украинскому мафиози: «Вы мне, гады, еще за Севастополь ответите».

Добавлял в финал «Брата 2» задорного катастрофизма и тот выразительный диалог, который происходил у Даши со стюардом уже на борту самолета, улетавшего из Америки в Россию.

– Мальчик, водочки нам принеси, – вкрадчиво просила Даша.

– Мы не разносим напитки во время взлета и набора высоты, – с казенной любезностью отвечал ей стюард.

– Мальчик, ты не понял, водочки нам принеси, – угрожающе снимая черный парик с бритой головы, настаивала Даша и как бы уже более миролюбиво, подбирая ключ к сердцу стюарда, добавляла: – Мы домой летим.

«БРАТ 2»

Режиссер Алексей Балабанов

2000

– Понял, сейчас сделаем, – вдруг быстро соглашался вышколенный стюард. Не потому, что испугался бритой головы. Скорее, откликнулся на ве́домый и ему, человеку в отутюженной аэрофлотовской униформе, дразнящий водочный код лихой и гибельной русской удали. «Золотое, терпкое вино» флибустьеров тут бы не сработало[244].

Но и Данила в финале «Брата 2», отдав лидерство Даше, полностью не ретировался, затерявшись в предотлетной суете. Параллельно диалогу Даши со стюардом Данила говорил по мобильному телефону со своей московской подругой, певицей Салтыковой, и просил ее заказать на завтра столик в «Метрополе» на четверых.

Этот пресловутый «Метрополь», который напоминал разве что о самых банальных приметах разгульных 1990-х, словно отрезал Данилу от передовой, где Даша все еще сражалась за сакральное – водочку и дом. Герой вдруг отступал в сугубо бытовую, лишенную боевого начала тень.

И происходило это на удивление в тот самый момент финального подъема, когда Данила вроде как должен был бы стать наконец самим собой, победив обескрылевшее время и расквитавшись за всех, кто так стремился, но не сумел обрести себя в жизни по полной.

Или неожиданный сброс высоких оборотов был вовсе не передышкой и не тайм-аутом для героя, а тем самым безнадежным финалом, когда красивыми словами о правде делу было уже не помочь? Ведь однажды пропавший, а затем превратившийся в обаятельный, как киноигрушка, тиражный оттиск Данила путь к себе так и не нашел. Он съехал, как с горки, в повседневность с незамысловатыми ресторанными радостями, давно поджидавшую его в конце бесстрашно пройденной огненной полосы препятствий.

Никакого выраженного драматического акцента в последней сцене «Брата 2», конечно, не было. Наоборот, Балабанов почти убаюкивал зрителя стабильностью достигнутого результата. Но было все-таки и что-то от исчерпанности героического потенциала в последней то ли сочувственной, то ли чуть виноватой улыбке Данилы, с которой он смотрел на Дашу.

Принявшая от него эстафету наступления, она-то как раз была на коне и со знаменем: «Водочки принеси». А Данила, улыбнувшись и молча воткнув в уши наушники, отворачивался к иллюминатору. Самолет набирал высоту, а Багров слушал Бутусова. Только уже не песню «Крылья», а «Последнее письмо»: «Когда умолкнут все песни, которых я не знаю…»

В пустоту так с музыкой. И какой уж там «Метрополь»… Отрыв от земли, от жизни, от подлинного постижения себя был неизбежным, обжалованию не подлежал. И наверное, не было для Данилы ничего более несбыточного в перспективе, чем этот ресторанный столик на четверых – завтра, завтра…

«БРАТ 2»

Режиссер Алексей Балабанов

2000

* * *

В конце 2000 года, после успешной «Прямой линии» с читателями, которую сотрудники «Комсомольской правды» организовали в редакции для балерины Майи Плисецкой, в кулуарных разговорах неожиданно родился выразительный слоган очередной подписной кампании «Комсомолки», одной из самых тиражных российских газет: «Путин – наш президент, Данила – наш брат, Плисецкая – наша легенда».

По горячим следам шумного проката «Брата 2», вышедшего на экраны в мае 2000 года, а также победы Путина на президентских выборах в первом туре в марте 2000 года, да еще и с такой звездой отечественного балета, как Майя Плисецкая, слоган «Комсомолки» звучал бронебойно и непотопляемо. Естественно, бронебойность обеспечивала не Плисецкая. Она была лишь драгоценным украшением, которым следует просто восхищаться. Что же касается сильного, можно сказать, силового звена PR-тройки, то и имидж нового российского президента, и образ главного героя «братской» дилогии были обращены именно к насущным ожиданиям текущего момента.

Явное совпадение маскулинной энергии «Брата 2» и жесткой политической воли российского руководителя-преемника было легко заметить уже на заре путинской эпохи.

После бомбардировки Грозного на пресс-конференции в Астане (24 сентября 1999 года) Путин, тогда еще в ранге председателя правительства РФ, пустил в народ одну из своих первых крылатых фраз: «Мы будем преследовать террористов везде… В аэропорту – в аэропорту. Значит, вы уж меня извините, в туалете поймаем, мы и в сортире их замочим…»

Едва ли не прямым откликом на эту угрозу оказалась в «Брате 2», вышедшем на экраны через несколько месяцев после заявления в Астане, сцена, где брат Виктор осуществил обещанное Путиным. Виктор замочил в сортире украинского мафиози, сопроводив смертельный выстрел пророческим напутствием, которое также пошло в народ: «Вы мне, гады, за Севастополь ответите!» И не так уж было важно, что слова эти сказал не Данила, а Виктор. Они подливали масло в огонь назревающего поколенческого реванша.

«БРАТ 2»

Режиссер Алексей Балабанов

2000

В ситуации после 2014 года и особенно после 24 февраля 2022 года «братская» дилогия вновь оказалась рядом с большой политикой. Фильмы Балабанова о Даниле Багрове вышли в повторный прокат 24 марта 2022 года – ровно через месяц после начала спецоперации и продемонстрировали, по мнению экспертов, выдающийся коммерческий результат. Продюсер фильмов Сергей Сельянов сказал по этому поводу: результат «кратно превзошел самые смелые ожидания»[245].

Однако героя-легенду и реального государственного лидера уже мало кто сравнивает впрямую. Это уже не сомасштабные фигуры. Но такое ощущение, что возникший в начале нынешнего века тандем не распался, работает. Возможно, новая волна популярности братской дилогии весной 2022 года с тем и связана, что многие восприняли СВО как продолжение истории Данилы Багрова, его борьбы за восстановление справедливости? И для многих новый статус противостояния для того и понадобился, чтобы утолить оттепельную, до сих пор неудовлетворенную жажду жизни, чтобы довести, наконец, до победы начинания пропащих полулегальных строптивцев, героев-одиночек вроде Данилы, но не с самодельным его обрезом, а во всеоружии.

Воинственные, но не военизированные «дети войны» – шестидесятники («Хотят ли русские войны? Спросите вы у тишины») и представить себе не могли по-настоящему радикальный исход, к которому может привести их витальное прекраснодушие. Можно предположить, что для подлинно экстремального развития событий была нужна только пиковая, критическая разочарованность в мечтательном, оттепельном футуризме.

Автору фильмов о Багрове было легко обозначать все географические точки на пути Данилы к победе (среднерусский городок N – Петербург, Петербург – Москва, Москва – Нью-Йорк, Нью-Йорк – Чикаго, Чикаго – Нью-Йорк, Нью-Йорк – Москва). Но возник общественный запрос на более масштабную маршрутизацию событий.

Неизбежный разрыв между стратегией и тактикой, кажется, помогает снимать только идеология. Как по волшебству разрешается в словопрениях главное онтологическое противоречие между я и мы, в которое всегда с неизбежностью упиралась и упирается воспаленная жажда жизни. Решительное и бесстрашное я, которое само берет жизнь в оборот, оторвавшись от мы, именно в своем одиноком, силовом дрейфе и обретает вдруг полный консенсус с этим мы. Мир (мiръ) с удовольствием принимает строптивое я в «наши ряды»[246].

Снова востребованным становится знакомый лозунг, заставляющий забывать всякое представление об устойчивых дефинициях: «Сила в правде!» – и точка. А то, что родился этот лозунг не на пике багровской силы, а как ее идеологический суррогат, словам не помеха, и в расчет не идет.

* * *

Победоносный рейд Данилы по отечественным и зарубежным просторам так и не вознаградил его крыльями. Фильмы о Багрове и в творческой биографии Балабанова оказались, в общем-то, безуспешной попыткой пойти в отрыв и вырваться из вязкого плена времени, из глубокой депрессии первых балабановских экранизаций абсурдистской классики – «Счастливые дни» по Беккету (1991), «Замок» по Кафке (1994). «Братская» дилогия, которая получила наивысшее зрительское признание из всех двенадцати полнометражных картин, снятых Балабановым за двадцать лет до его раннего, в 54 года, ухода из жизни в 2013 году, так и осталась не имевшей продолжения попыткой взять жизнь приступом.

Даже в поставленной между «Братом» и «Братом 2» картине «Про уродов и людей» (1998), которую Балабанов вынашивал пять лет, а за фильм «Брат» взялся только для того, чтобы заработать на реализацию этого заветного замысла, царила вовсе не гвардейская доблесть, а жесточайшая меланхолия упадка. Главным, что указывало в этом фильме на неизбежность полной деградации, на цепную реакцию вырождения, был не столько разнузданный порок первых петербургских кинопорнографов начала XX века, сколько тот тлетворный соблазн, подтачивавший изнутри и благопристойность, и невинность. Героиням, которые обладали этими качествами, было просто нечем защититься от искушений внутри себя, и они становились легкой добычей «века-волкодава»[247].

«Постбратский» период в творчестве Балабанова медленно, но верно усугублял гибельный мотив в авторском восприятии жизни. Она стала для Балабанова окончательно беспросветной и нежилой после трагического ухода Сергея Бодрова, который был названым братом не только для огромной зрительской аудитории, но и для автора-режиссера. «Но больше всех переживал Алексей Балабанов… У Лёши что-то сломалось внутри… Однажды он сказал, что жизнь кончилась»[248].

«ПРО УРОДОВ И ЛЮДЕЙ»

Режиссер Алексей Балабанов

1998

Наиболее адекватный образ для того, чтобы выразить уже к концу нулевых годов, по сути, предсмертное помраченное состояние души, Балабанов нашел в самом дремучем и зловещем своем фильме – «Груз 200» (2007). В этой картине жизнь если и существовала, то лишь с трудом пробиваясь на поверхность сквозь беспробудное пьянство, жестокие убийства и запредельное насилие. При этом главным проводником зла был у Балабанова капитан милиции Журов (Алексей Полуян), который не только инициировал и творил душегубство, но и по долгу службы расследовал свои собственные преступления. Круг был окончательно и безнадежно замкнут.

В интервью «Российской газете» Андрей Смирнов говорил, что для него этот фильм – «рассказ о том, как люди относятся друг к другу, – человек человеку самый настоящий волк. Режим, длившийся в нашей стране более 70 лет, построенный на тотальном терроре, привел к резкому изменению генофонда, к резкому изменению душевной организации каждого… К сожалению, в сегодняшней России отношение к человеку остается во многом таким же агрессивным и бесчеловечным»[249].

В своей оценке Смирнов был, в общем-то, прав, но только «Груз 200» – не просто исторический приговор, который Балабанов вынес советскому прошлому. Главный шокирующий, вгоняющий в ступор эффект фильма был связан не с историей как таковой, но с внутренней авторской неспособностью преодолеть тяжелую зацикленность на этой истории, с тем истошным, почти мунковским исповедальным криком художника, который чувствует, что ни жить, ни выжить в мутных водах исторической обреченности он не может.

А смурная алкогольная религиозность героя «Груза 200», хуторянина-самогонщика Алексея (Алексей Серебряков), слишком уж быстро перетекала в очередной модифицированный утопизм, в мечту, что все еще в жизни наладится и будет хорошо. Сам того не замечая, Алексей легко подверстывал свою веру в Бога к вере в грядущую светлую жизнь.

«ГРУЗ 200»

Режиссер Алексей Балабанов

2007

«Тебе город Солнца не нужен, – говорил Алексей заглянувшему к нему на огонек ленинградскому профессору научного атеизма Казакову (Леонид Громов), – мне нужен. И я его построю. Не в масштабах вашего сраного Союза, а здесь, на этой земле. Только все по-другому будет. Тонька мне детей родит, люди придут, и не будем мы от вас, падальщиков, зависеть».

Почти так ведь и мечталось в оттепель: земной рай, только без навязчивой идеологии и начальников-коммунистов. Не сбылось. А в 2007-м, когда Балабанов снял свой самый по-настоящему страшный фильм и взвалил прежде всего на себя «груз 200», еще раз обольститься утопией не получилось. Тогда уж лучше расстрел в тюремном коридоре по ложному обвинению, который автор и уготовил своему Алексею – одному из немногих героев, вызывавших у Балабанова очевидное сочувствие и единственному, кто был удостоен права на искупительную жертву.

Если Балабанов, особенно в конце жизни, и грезил какой-то утопией, то скорее утопией смерти, чем утопией жизни. В последнем его фильме «Я тоже хочу» (2012) именно с представлением о смерти было связано счастье. Только воспарить к счастью светлым дымком в морозные небеса с заброшенной чудодейственной колокольни получалось в картине не у всех. Не получилось и у Режиссера, члена Европейской киноакадемии, которого сыграл сам Балабанов. Как говорилось в фильме, «не взяли».

«Я ТОЖЕ ХОЧУ»

Режиссер Алексей Балабанов

2012

Сколько времени Режиссер провел у колокольни в ожидании чуда, неизвестно. Но в конце концов и он, «невзятый», вдруг судорожно вытягивал ноги и неловко, совсем несказочно заваливался на заснеженную промерзшую землю со словами: «Я счастья хочу!»

Последний фильм Балабанова заканчивался реальной, земной смертью Режиссера, а не каким-нибудь сказочным его воспарением в небеса. И выходило так, что на самом деле смерть не соединяла у Балабанова мечту о счастье с утопическим ее воплощением за порогом жизни. Наоборот, свидетельствовала о фатальной невозможности счастья и на том свете. И все же счастье, о котором когда-то давно, на заре оттепели, пытались, хотя и безуспешно, написать сценарий Кончаловский и Шпаликов, не было и для Балабанова пустым словом – даже в самые тяжелые, последние годы его жизни, через полвека после легендарных шестидесятников.

Для того чтобы счастье в его судьбоносном, мировоззренческом обличье окончательно вышло из обихода, наверное, должна была в очередной раз смениться эпоха и возникнуть то самое тихушное, затаившееся поколение нулевых-десятых. Из этого поколения как раз и вышли режиссеры, которых Борис Хлебников вслед за Сергеем Шнуровым когда-то назвал «новыми тихими»: «Это очень точное название. Мы ругаемся и боимся всех этих ментов – пятимся назад и как бы шепчем: сволочи, ублюдки и т. п. На мой взгляд, кино должно быть уже намного более громким и свободным. Мы должны не шептать, а производить кино куда более прямого действия»[250].

Что же в результате предъявляют миру «новые тихие» кинематографисты – крик или все-таки шепот? Ответить подчас очень трудно. Вне зависимости от уровня громкости авторского голоса в тех или иных, условно говоря, постбалабановских фильмах их послание чаще всего остается недорасслышанным или не услышанным вовсе, отчего оно как бы и замирает в самом себе. Это замирание и становится реальным прерывистым, на грани полного исчезновения в гробовой тишине драматическим аритмичным отзвуком времени. Свою картину 2017 года Борис Хлебников так и назвал – «Аритмия».

Словно подчеркивая, что «новые тихие» уже после него, Балабанов, очевидно, и сказал Сухорукову: «Я этого времени не знаю».

В большинстве случаев герои «новых тихих» даже в мечтах не живут так, «…чтобы в конце концов // Привлечь к себе любовь пространства, // Услышать будущего зов»[251]. Они если и демонстрируют какую-то устремленность, «громкую и свободную» решительность, то отнюдь не в трудной, как у Прокудина, обращенности к жизни или в жесткой, как у Багрова, нацеленности на нее. Радикальные постбалабановские герои примериваются и приноравливаются не к жизни, а к смерти. Но только не для того, чтобы хоть как-то у заброшенной колокольни все-таки дождаться своего счастья. Об этом речь уже давно не идет[252].

Беглецы. Бег на месте

На встрече со зрителями, когда Александр Лунгин сказал о пустом доме, в котором оказались герои его фильма «Большая поэзия» (2019), он уточнил: в этом доме есть разные этажи.

Старожил пустого дома, шукшинский Егор Прокудин – с его неудавшейся попыткой возвращения к себе, с его несостоявшимся праздником для души, с его неслучившейся «третьей жизнью», которую Егор хотел прожить сам, – кажется сегодня в отдалении почти невидимым, скрывшимся на каком-то из утративших былую близость этажей.

А вот этаж Данилы Багрова вроде бы по-прежнему на виду. Не случайно Лунгин увидел его вместе и с героями своей «Большой поэзии», и с заглавным героем фильма Бакура Бакурадзе «Шультес» (2008). Только Данила, боровшийся с бескрылостью жизни при помощи огнестрельного оружия, если еще и руководит настоящим, то скорее дистанционно – из прошлого.

«ШУЛЬТЕС»

Режиссер Бакур Бакурадзе

2008

Не все же, как Немец, сразу заметили, что к концу фильма «Брат» Данила пропал. Его легендарная силовая стратегия по-прежнему по инерции внушает многим веру в себя, веру в жизнь. Брутальным своим обаянием сила Багрова все еще привлекает тех, кто как умеет пытается справиться, преодолеть ощущение посттравмы и непреходящие сомнения в правомерности крутых исторических виражей.

Багров стал казаться анахроничным только с появлением определенно заявляющих о себе героев, в которых наступательный потенциал иссяк, а готовность бороться за жизнь отсутствует в принципе. Для маргинала Шультеса, для самодеятельных поэтов Лунгина целесообразность жизни стала неочевидной. В отличие и от Прокудина, и от Багрова, эти герои борются не за то, чтобы проявить себя и утвердиться в жизни, а за то, чтобы с достоинством отползти в сторону и с жизнью надолго не связываться. Они могут быть и тихими, как Шультес, и, как поэт-инкассатор Виктор, быть под стать Даниле – яростными и горячими. Но «в пустом доме» эти герои в любом случае уже долгожданные свои, а не гости поневоле, как Прокудин или Багров.

В «Брате 2» Балабанов предпослал появлению Багрова строчки из Лермонтова: «…мой ум немного совершит»[253]. А о достижениях постбалабановских героев Бакурадзе и Лунгина вообще трудно что-либо определенное сказать. Ничего подобного подвигам Багрова в Америке они не совершили. Все, что хоть как-то можно отнести к достижениям этих героев, они сами полноценными победами не считают. С Шультесом все понятно: ловко украденные им кошельки и ключи от машин – это сугубо воровской, криминальный куш. Что же касается кубков и призов, когда-то полученных Шультесом за высокие спортивные результаты в беге, их место он ясно определяет в тот момент, когда рядом с ними ставит за стекло урну с прахом матери. Перед этим он берет из урны щепотку и нюхает прах, словно пытается понять, чем же пахнет смерть.

У Лунгина – наоборот: действие фильма начинается с откровенного геройства. И хотя напарник Виктора, инкассатор Лёха, намочил штаны, сам Виктор дал бой грабителям и спас для банка восемь миллионов рублей. Вот только ни премию в двести тысяч, ни золотую зажигалку от банка «АБН-Монро» за отпор бандитам Виктор как настоящую награду не воспринимает. Своей победой он скорее удручен, чем обрадован. «Ты чего такой недовольный?» – удивляется Ротный (Евгений Сытый), который был у Виктора командиром в Луганске, а теперь стал его начальником в доблестном ЧОПе «Кречет».

Если по примеру Балабанова вновь обратиться за подсказкой к одному из главных эскапистов XIX века – Лермонтову, то лучшую характеристику героев, которые ничего хорошего от жизни не ждут, можно найти в стихотворении «Парус» (1832):

Увы! Он счастия не ищет

И не от счастия бежит!

Ни за спиной, ни впереди у Шультеса, у Виктора, у Лёхи нет никакого такого счастья, от которого они отказываются, от которого бегут. И даже почти сакральная балабановская утопия смерти не является для них путеводной звездой. А то жизнеутверждающее заветное мы шестидесятников, которое они оставили грядущим поколениям как главное историческое наследие, уже не может придать жизни «новых тихих» хоть какую-то осмысленность.

Беглец Прокудин, выбравший дорогу одинокого продвижения-возвращения к себе и испытавший истинный прилив жизненных сил только рядом с березками-невестушками, все же по происхождению своему оставался человеком коллектива. И как бы ни была для него дискредитирована идея коллектива – и законами общака, и фальшивой радостью «небольшого аккуратненького бардельеро», – именно коллективное противостояние обещал Егор бандитам: «Я на вас всю деревню подниму с вила́ми».

В запале Егор, конечно, преувеличивал степень заинтересованности сельского коллектива в его судьбе, но как минимум один настоящий защитник из числа селян – брат Любы – у Прокудина был. Именно Петр, рискуя жизнью, в финале отомстил бандитам за убийство Егора.

Данила в своей схватке за жизнь был куда более одиноким, чем Прокудин, бойцом-беглецом. Но даже у Багрова еще существовали какие-то связи с торжествующим мы. Не только его интуитивная ностальгия по крыльям и крылатым людям, которые, как компания Бутусова, обитают где-то на «самом верху» и еще не утратили живую радость общения, желания петь хором.

Тонкая, но еще не оборвавшаяся окончательно личная мемориальная нить тянулась к Даниле и из героического прошлого, когда победа была «одна на всех» (Булат Окуджава). И то, что Багров категорически не хотел приобщаться к фотораритетам минувших дней, заботливо собранным матерью в семейный альбом («Да видел я»), не исключало его нерешительный, но все же прозвучавший ответ торговцу оружием по кличке Фашист, зашедшему в своем цинизме слишком уж далеко: «У меня это… дед на войне погиб».

Но совсем уж робко, даже, можно сказать, застенчиво вел себя Данила, когда нужно было проявить собственную причастность к военному братству чеченских ветеранов. Ощутимую дистанцию по отношению к былому единству он обнаруживал уже на телевидении, где героев чеченской «спецоперации» (так назвал ее друг Данилы Константин Громов) вновь пытались использовать как «пушечное мясо» – только в этот раз не на поле боя, а на идеологическом фронте, с его удручающими клише вроде «награда нашла героя».

Посторонним выглядел Данила и в бане, где под холодное пивко с голыми телками бывшие однополчане Багров, Громов и Сетевой наслаждались жизнью и обсуждали текущие дела – в частности, историю Громова-близнеца, хоккеиста НХЛ Дмитрия, которого обобрали в Америке сначала украинские, а затем местные, американские мафиози.

Братство вновь обрело для Данилы смысл лишь в тот момент, когда Константина Громова, попытавшегося помочь брату-хоккеисту, убили, а у Данилы появился серьезный повод начать победный одиночный рейд по американским тылам.

Счастливое и самозабвенное единение, которое было таким заразительным и дружным в первомайском «Ура!» у Хуциева в 1964 году, отзывалось и у Шукшина в 1973 году, и у Балабанова на рубеже веков уже утратило былую прочность. Рудименты этого единения, конечно, еще можно было обнаружить и в «Калине красной», и в фильмах о Багрове, но лишь как драгоценные археологические находки. Что же касается постбалабановского кино, то оно вообще молчит о том, что кто-то когда-то осмеливался мечтать о «долгой счастливой жизни».

Именно с молчания начинается одна из первых сцен в «Шультесе», когда главный герой Бакурадзе Лёша приезжает в воинскую часть проведать своего брата, солдата-срочника Мишу (Вадим Суслов). Молчание братьев нарушает только звук включенного телевизора. Что именно видят безмолвно уставившиеся в экран Лёша и Миша – не уточняется. Мы слышим лишь звук, который позволяет угадать, что на экране фильм-дебют Элема Климова «Добро пожаловать, или Посторонним вход воспрещен» (1964). По звуку из-за кадра также можно понять, что Бакурадзе сделал акцент на самой патетической сцене, когда, уже под конец картины, сообщество прогрессивно мыслящих пионервожатых и вольнолюбивых пионеров выбрало и нарядило нарушителя режима Костю Иночкина «царицей полей» кукурузой, а весь лагерь дружно декламировал запрещенный директором Дыниным «Левый марш» Маяковского.

«ШУЛЬТЕС»

Режиссер Бакур Бакурадзе

2008

Трудно представить, что этот выразительный фрагмент из знаменитого оттепельного фильма был выбран и использован режиссером случайно. Бакурадзе, конечно, важно было показать фатальную нестыковку общей окрыленности 1960-х (как известно, Костя с бабушкой в финале картины летали даже без крыльев) и абсолютной молчаливой разобщенности 2000-х, в которую эта залетная окрыленность угодила без всякой надежды на отклик.

Лёша Шультес молчит, уставившись в телевизор, не только на встрече с братом. Возвращаясь домой к больной матери, для которой телевизор – единственное окно в мир, Лёша также молча сидит и смотрит невидящими глазами в экран, что бы он ни показывал – спортивные соревнования или игровое кино.

«…Капитан Кажупаров вынужден рисковать своей репутацией примерного семьянина ради того, чтобы разоблачить убийцу», – с тем же равнодушием, с которым смотрит в экран, Шультес читает матери аннотацию к очередному сериалу в программе передач.

Болтливость телевизора как важнейший лейтмотив фильма драматически противостоит почти непрерывному молчанию главного героя и оттеняет это молчание. Оно становится чем-то вроде аварийной подмены коммуникации в том мире, где эта коммуникация не просто утрачена, но в большинстве случаев утрачена за ненадобностью.

Героям просто не о чем говорить. И Шультес без особой заинтересованности в ответе спрашивает приятеля в автомастерской: «Ребята были?» Какие ребята? Когда были? Конкретика угадывается, но она беспомощно отступает на второй план, подчеркивая никчемность в вакууме такого компанейского, такого шпаликовского слова «ребята». Не надо ничего говорить, хватает и несложного набора воровских приемов для того, чтобы у Шультеса возник контакт с его будущим напарником-подростком Костиком (Руслан Гребенкин). Вполне достаточно Шультесу и чисто телесной близости в бессловесных отношениях с кассиршей из супермаркета (Анна Сорока), которую он даже не в состоянии узнать. После автомобильной аварии, случившейся еще до начала фильма, Лёша пребывает в амнезии.

А о дружбе Шультеса с реаниматологом (Вадим Цаллати), который, судя по всему, спас героя после аварии, гораздо больше говорит молчаливая игра друзей на бильярде, чем пустые проходные реплики: «Поехали», «Телефон забыл».

* * *

В фильме Лунгина «Большая поэзия» – другая крайность: слова невероятно возрастают в своем значении, и их много. Драматические попытки героев – Виктора и Лёхи – более или менее адекватно облечь в слова свое представление о мире («жизнь – это просто пустая облатка») даже возводят слова к предельной, поэтической их концентрации. Но на пике выразительности слова у Лунгина лишь безнадежно обрушиваются сами в себя. Они как бы немотствуют, соревнуясь с молчанием в неразговорчивости. Слова в «Большой поэзии» обречены на своеобразную коммуникативную самоизоляцию.

Мытарствующее в поисках себя я никакого ни близкого, ни далекого, ни другого, ни чужого, вменяемого адресата не находит. Нельзя сказать, что совсем не ищет. Ищет! Но каждый раз жестко обламывается, натыкаясь на полное отсутствие слышимости.

В тот момент, когда инкассатора Виктора на общем собрании коллектива торжественно награждают деньгами и золотой зажигалкой, Ротный просит: «Скажи несколько слов». Вместо этого Виктор пытается поделиться тем, что ему действительно небезразлично, и читает свое стихотворение про петушиные бои, где «пернатые ради забавы убивали друг друга».

«Опять стихи», – недовольно кричит кто-то из откровенно скучающего зала. И нет ничего более отчетливо выражающего полное отсутствие контакта между поэтом и его аудиторией, единодушной лишь в разобщенности, чем нелепая, из какого-то дремучего прошлого идущая попытка залетного чоповского начальника устранить или по крайней мере подлатать зияющий разрыв между людьми самым нелепым в сложившейся ситуации способом: «Виктор, а может быть, ты сочинишь гимн для нашего ЧОПа? У всех есть свой гимн, а у нас нет, а?..»

Эти слова напоминают разве что реплику героя Юрия Кузнецова, майора милиции из фильма Алексея Германа «Мой друг Иван Лапшин», посвященного советским 1930-м: «А я марши люблю, потому что в них молодость нашей страны».

Казалось бы, «молодость нашей страны» пытается и в фильме Лунгина нащупать свой способ взаимодействия и взаимопонимания с миром. Это происходит в тех сценах, где Виктор попадает в круговорот поэтических соревнований и, читая похищенное стихотворение Лёхи, явно более способного к лирическим обобщениям, выигрывает три тысячи рублей. Но дело не в скромной стоимости победы и даже не в том, что она краденая, а в том, что настоящий успех приходит к Виктору вовсе не на поэтическом поприще. Он взрывает интернет лишь в тот момент, когда в гостях у блогера Андроника (Андроник Хачиян) не созидает, а сознательно обрывает, рушит всякую возможность диалога, втыкая под видеозапись нож в свою ладонь: «Ад хотите увидеть? Я могу показать».

«БОЛЬШАЯ ПОЭЗИЯ»

Режиссер Александр Лунгин

2019

«Ад хотите увидеть? Я могу показать».

Этим экстремальным жестом Виктор отвечает не только успешному, продвинутому в постиронии и равнодушному ко всему, кроме хайпа в Сети, блогеру Андронику. Гораздо важнее для Виктора, что в этот момент его видит Ольга (Елена Махова). С ней у Виктора вроде бы случилась настоящая близость, начавшаяся не с постели, а с родства душ – с песни о смерти, которую Ольга почти шепотом на ухо поет Виктору по-испански. Но сто тысяч подписчиков Андроника впечатляют Ольгу не меньше, чем серьезные отношения с Виктором.

– Дурачок, у нас концерты будут. Жизнь! – говорит она проснувшемуся среди ночи Виктору.

– А сейчас не жизнь? – спрашивает Виктор.

Упрек, который слышится в этом вопросе, наверное, мог бы прозвучать в устах Виктора и более убедительно, если бы он сам не попытался сыграть в ту же игру. Ведь благодаря украденным в раздевалке стихам Лёхи Виктор продвинулся как раз в том мире, где успех в блогосфере и есть жизнь.

Получается, не блогеру Андронику и даже не Ольге отвечает Виктор своим кровавым жестом. Скорее – самому себе. А вопрос, глубинный его вопрос – все тот же. Он подвис еще со времени Сергея Журавлёва из «Заставы Ильича»: как жить?

Виктор осознает, что быть «клоуном в форме», курьезным «поэтом-инкассаторщиком» в блоге у Андроника он точно не хочет.

Виктор с говорящей фамилией Старцев не готов принимать как должное ни современный «масочный режим», ни тем более «маски-шоу», к которым так или иначе притерпелись, к примеру, Киберстранник, Принцесса и все прочие «тимуровцы» из фильма Сергея Лобана «Шапито-шоу».

Едва ли Виктор смог бы сформулировать, о чем говорит ему куда больше, чем он, интегрированная в актуальный контекст Ольга: «Современная культура боится настоящего». Но, по сути, только с этих слов и начинаются у Виктора доверительные отношения с Ольгой.

Под ее давлением («Зачем ты все портишь?») Виктор все же идет на съемку к блогеру Андронику. И можно сказать, что болезненный путь негативной идентификации (не мое!) Виктором хоть как-то именно благодаря блогеру был пройден.

Другое дело, что нарастающий как снежный ком негативизм в итоге ничего не дает для продвижения Виктора в люди, к людям по своему собственному пути. Наоборот – стопорит и даже блокирует такое продвижение, культивируя не солидарность с другими, а мучительную неопределенность в отношениях и с миром, и с самим собой.

Виктора было бы очень трудно считать главным героем «Большой поэзии», если бы он украл стихи Лёхи из одного только желания прославиться за счет друга. В каком-то смысле это и его, Виктора, стихи, точно выражающие общее и для Лёхи, и для Виктора самоощущение. Не случайно же читка Виктором чужого стихотворения, как называет ее Андроник, оказывается на поэтическом слэме такой торжественной, вдохновенной, тревожно-авторской и ничем не напоминающей о преступном плагиате:

По сути, одно только плохо:

Нет ответа на вопрос: Лёха я или не Лёха?

…Вижу мусорную кучу в серое окно.

Лёха я или не Лёха – непонятно все равно.

Неизвестно, почему именно это имя – Лёха – оказалось таким универсальным, почти сакральным в новом столетии для всех героев, страдающих от межеумочности своего пребывания в мире, от своей экзистенциальной неполноценности, но именно Лёхой зовут и Киберстранника, и глухонемого по кличке Мертвое Ухо в «Шапито-шоу». Лёхой зовут и вора-карманника Шультеса. Более того, герой Бакурадзе, поначалу с неохотой принимающий предложение своего маленького подельника Костика скачать на телефон новый рингтон из песни рэпера Андрианова «Лёша я или не Лёша?», потом откликается на эти мобильные позывные, как на зов своей немилосердной судьбы.

Сама эта поэтическая формула – говорится ли в ней мягко о Лёше или о приблатненном, маргинальном Лёхе – стала общезначимым эквивалентом я, погруженного в глубочайший кризис и утратившего способность к самоидентификации.

Стихотворение, сочиненное героем «Большой поэзии», может напомнить и о песне рэпера Андрианова («…некоторые думают, некоторые нет»), и о песне панк-группы «Плед» («я сижу в холодной ванне»)[254], в которых строчка «Лёша я или не Лёша» является рефренной, ключевой. Но, как и авторы этих произведений, поэт Лёха у Лунгина ни у кого ничего не заимствует – скорее, по закону конгениальности, просто попадает в след устойчивого поколенческого самоощущения: я или не я.

В полной мере это болезненное состояние присуще и Виктору, который не удостаивает мир законченными поэтическими формулировками. Однако и он находится во власти мучительных жизненных несоответствий, которые дают о себе знать и в его собственных, как говорит Ольга, «неуклюжих, поэтому честных» строчках:

У выхода из банка, под дождем,

Где ждут своих хозяев BMW и Mercedes’ы,

Мы сумки тяжелые в машину несем,

В черной одежде в стиле СС.

* * *

В самом начале «Шультеса» мы видим, как герой в тренировочном костюме с белыми лампасами бежит вдоль железнодорожной насыпи, потом мимо железных гаражей, окрашенных в защитный зеленый и уныло пронумерованных: 214, 215, 216… Энергичные движения бегуна делают его достаточно независимым от окраинной депрессивной среды и уверенным если не в себе, то по крайней мере в том, что он делает. Но логика всего дальнейшего повествования убеждает, что этот изначальный динамический образ есть лишь чудом сохранившийся островок воспоминаний, которых амнезия лишила героя почти полностью. В реальном времени фильма бывший спортсмен Шультес быстро бегает лишь от тех, у кого он что-то украл и кто за ним гонится.

«ШУЛЬТЕС»

Режиссер Бакур Бакурадзе

2008

– Сам-то не бегаешь? – спрашивает Шультеса брат Михаил.

– Нет, не бегаю, – в своей обычной немногословной манере отвечает Шультес. И уже в следующем после свидания с братом эпизоде он сидит на стадионе один среди пустых разноцветных пластиковых сидушек и смотрит, как по гаревым дорожкам бегают другие.

В неподвижной позе Шультеса, в его нервно согнутых и сцепленных замком в один большой кулак пальцах движение как будто замерло или, точнее, ушло в пробуксовку, в тот бег на месте, на который герой обречен и которому никогда не преодолеть привязку к одной-единственной – мертвой – точке.

Так же лишены возможности маневра и пылкие герои Александра Лунгина: «У нас каждый день черный», – в сердцах говорит Виктору Лёха. Ни туда ни сюда. И неважно, охраняют они кучу денег в гламурном центре города или гору мусора на его окраине – и то и другое приведено в картине к одному общему знаменателю: «пустая облатка». Удел героев Лунгина – бессмысленная циркуляция между двумя равноудаленными от полноценного существования полюсами: деньги – мусор, мусор – деньги. И Виктор, и Лёха живут в неприкаянности и прозябании с ощущением того же самого бега на месте, которое стало определяющим и в жизни Шультеса.

«БОЛЬШАЯ ПОЭЗИЯ»

Режиссер Александр Лунгин

2019

Взобравшись на гигантскую мусорную гору вместе с Виктором, Ольга говорит ему, что полжизни прожила около помойки, а место это никогда не видела.

– Как ты его нашел?

– Наш ЧОП его охраняет.

– Помойку?

– Да.

– От кого?

– От людей, наверное, – смущенно улыбается в ответ Виктор.

Драматургия и в «Шультесе», и в «Большой поэзии» лишний раз подчеркивает безысходность ситуации, в которой пребывают герои и у Бакурадзе, и у Лунгина. Действие возвращается на круги своя, образуя жесткое рамочное пространство, за пределами которого другой жизни уже быть не может.

Шультес под конец, как и в самом начале, сидит у психиатра, сливаясь в своем серо-голубом свитере с серо-голубой стеной кабинета. Но только на этот раз на упрямые вопросы психиатра об аварии: «Куда ты ехал? С кем?» – Шультес ничего не отвечает. Прозвучавший в начале фильма, словно вырвавшись из тишины, его ответ: «Нет, не помню», – в конце сменяется продолжительным глухим молчанием.

Шультес молчит, словно теперь уже сам выбирает амнезию (а затем и смерть) как единственную возможность технического прерывания дурной зацикленности бытия. Коль скоро выход из нее не предусмотрен, то лучше уж так…

«Лёха, беги», – кричит, спасаясь от преследователей, Костик. «Беги, я тебя догоню, – отвечает Шультес, даже не пытаясь прибавить шаг и, как всегда, скрыться от тех, у кого что-то украл. Его догоняют и бьют смертным боем под рекламным щитом, извещающим мир о концерте Григория Лепса, на котором певец исполнит песни Владимира Высоцкого. Шультес пытается отбиться ножом, но безуспешно. И колотить Лёху будут до тех пор, пока сумеречный городской пейзаж и шум города не сменят на экране финальные титры. Белые на черном, они беззвучно поползут снизу вверх.

«ШУЛЬТЕС»

Режиссер Бакур Бакурадзе

2008

Шультес не просто выбирает свою судьбу, а фактически предсказывает, едва ли не планирует ее заранее. Последний прием у психиатра начинается с того, что у героя вновь не получается вспомнить, как два года назад после аварии он попал в больницу с черепно-мозговой травмой. Вместо этого, как о прошлом, он рассказывает о том, что на самом деле еще только ждет его в ближайшем будущем: «Возвращался домой вечером. Заметил, что за мной идут три человека… Я достал нож, ударил одного… А те двое, остальные, отобрали нож у меня и… Они близко были, я не смог бы убежать».

Шультес не в состоянии ничего вспомнить. Но он и не хочет ничего вспоминать. Однажды, взявшись за старые семейные фото, он смотрит на них словно невидящими глазами. И такое ощущение, что амнезия ему вовсе не враг. Скорее, помощник. Ведь в беспамятстве Шультесу куда проще раз и навсегда разобраться со временем – развернуть его так, чтобы будущее слилось с прошлым, чтобы время и сама жизнь героя окончательно остановились без всякой возможности начаться вновь или хотя бы продолжиться.

Герои Лунгина тоже ходят по кругу. Начавшись с ограбления банка, «Большая поэзия» завершается другим ограблением. Только в конце Виктор и Лёха уже не герои-инкассаторы, вступившие в бой с грабителями. В сговоре с начальником службы безопасности все того же банка «АБН-Монро» Цыпиным (Фёдор Лавров) бесстрашные инкассаторы сами становятся грабителями.

Поразительно при этом, что дистанция между защитой банковской собственности и ее похищением для героев Лунгина не так уж велика (если она вообще существует). Напоровшись в банке на грабителей, Виктор и Лёха, по сути, видят в них свое собственное отражение, пока еще не вполне проявившееся. Не преступную и алчную свою натуру (деньги для них мусор), но готовность рисковать по-крупному так, чтобы земля уходила из-под ног. «Они хотя бы попытались, а мы?..» – с досадой говорит Виктору Лёха, упрекая в несостоятельности себя, а вовсе не тех, в кого Виктор палил картечью.

Лёха, конечно, не так безразличен к материальному достатку, как Виктор. Хотя бы потому, что у него есть семья (жена, дочь, теща, которая храпит за стеной, и кредиты). Он ходит на петушиные бои и безуспешно делает ставки не только из азарта. Пытаясь выиграть в тотализаторе, он хочет элементарно подзаработать на жизнь.

«Почему ты все время о деньгах говоришь?» – спрашивает Виктор. «Да потому, что у меня их нет», – злобно отвечает Лёха. Но на последнее ограбление он, как и Виктор, идет все же не из-за денег. И его вопрос: «Что дальше будет?» – в общем-то, праздный. Ответ Виктора ему и самому нетрудно предугадать: «Дальше ни х… не будет».

Пачки денег, которые так или иначе оказывались в руках Данилы Багрова и свидетельствовали о его победоносном финише, героям Лунгина не могут достаться в принципе. Потому что для Виктора, и даже для Лёхи, деньги в этой потерянной жизни уже ничего не решают и, главное, не могут ничего изменить.

В прологе фильма, еще до того, как на экране появляется его название, Лёха читает Виктору свои стихи, которые звучат как эпиграф ко всей истории о большой поэзии:

…И в какой-то момент, в передозе,

В ощущении полного рая,

Ты выходишь на край своей крыши, в бога играя,

И теперь ты летишь, и в моменте наступит амне́зия,

И вот это и есть настоящая, сука, поэзия.

Знак равенства между амне́зией и поэзией, который ставит в этом стихотворении Лёха, позволяет впрямую соотнести его и Виктора с Шультесом, потерявшим память. И неважно, какая именно травма спровоцировала специфическое отношение героев к реальности, основанное на полном к ней недоверии, – ДТП или ПТСР. Стресс лишь пробный камень общей изначальной готовности я к расторжению договора с жизнью о мире и дружбе. В 1960-е этот договор просуществовал не так уж долго, но кажется, только теперь окончательно исчерпал свой жизнеутверждающий потенциал.

* * *

Установку на доверительный союз и сотрудничество с реальностью, с жизнью сменяет мучительная потребность в полном отстранении от всего сущего. Уже невозможно снять напряжение, просто топнув на жизнь ногой. Разгрузиться и жить дальше как ни в чем не бывало не получается. Стреляя в сердцах по курам из дробовика, Лёха понимает всю наивность своего отчаянного жеста. Ничего, кроме чувства трагической неадекватности, не остается и у Виктора после того, как он зверски избивает ветеринара – отца мальчишки, пристававшего к сыну Ольги Павлику (Севастьян Бугаев).

Пожалуй, воровство у героев Бакурадзе и Лунгина тоже некий способ посчитаться с жизнью, сработав внутри нее против нее, на ее убыль – не столько из чисто криминальных побуждений, сколько из обиды и накопившегося раздражения на весь мир.

Постбалабановский герой нулевых, карманник-щипач Шультес, в своем безуспешном мстительном противодействии жизни ограничивается тем, что обкрадывает окружающих, других, похищая их бумажники, сумки, ключи. Его попытки негативной коммуникации с миром сходят на нет тихо. И не то чтобы за это он получал право обрести себя. Нет! Но ему по крайней мере удалось вконец себя не растерять, не дойти до полного опустошения, до которого предстоит дойти Виктору и Лёхе – героям 2010-х.

Воровство у других – это не то же самое, что воровство друг у друга, которое с особой очевидностью изобличает потерянность героев Лунгина: они уже сами для себя не свои – другие и даже чужие. Лёха крадет у Виктора его премиальные деньги, чтобы сделать ставку на петушиных боях и в очередной раз проиграть, Виктор крадет у Лёхи его стихи и выдает их за свои.

Это перекрестное воровство явно усугубляет обреченность героев. Их пребывание в кромешном жизненном тупике становится уже непреодолимым. Жизнь заколочена для них крест-накрест. Вновь вернуться к жизни, чтобы взять ее приступом, как когда-то Данила Багров, уже невозможно. Даже если убедить себя, а потом и всех, что другого выхода просто нет, что выбора не оставили.

Участие Виктора в поэтическом соревновании и ставки Лёхи в петушином тотализаторе никак не связаны с их надеждами на выход из тупика в счастливое будущее или хотя бы на продолжение жизни. Герои воруют друг у друга исключительно для того, чтобы загнать себя в угол уже непоправимо, необратимо, чтобы не излечить, а усугубить боль, чтобы стать болью. На вершине своей поэтической карьеры, вонзив нож в руку, Виктор и получает то, чего действительно взыскует: адскую боль.

Поэтический наставник Виктора и Лёхи – Кечаев (Александр Топурия), – прослышав о петушиных боях, говорит, что это «бессмысленная жестокость». «Как поэзия», – не задумываясь, отвечает Виктор. Поэзия и петушиные бои для него почти одно и то же: способ поглубже забиться в пустоту и довести ее до гибельной кульминации, до «бессмысленной жестокости». Кажется, он только потому и решается публично прочесть стихи Лёхи, что старается поточнее ответить Кечаеву, который на самом деле не может понять, чего хотят его подопечные поэты-инкассаторы.

Утомленный во время поэтического слэма заурядностью выступающих, Кечаев шепчет Виктору на ухо: «Поэзия погубила людей больше, чем любая война. Лучше бы мебелью торговали, в армии служили, в баню ходили, были бы счастливее в десять раз». Но Виктора интересует вовсе не счастье, а именно погибель: «В баню я ходил, в армии служил, мебелью мы с Лёхой пытались заниматься – счастливым меня это не сделало».

Но мало взойти на трамплин («голгофу») поэзии или петушиных боев – в настоящую бессмысленную жестокость с этого трамплина надо еще как-то прыгнуть. Об этом в стихотворении «Лёха я или не Лёха» и написано с предельной ясностью:

Видимо, я должен в себе Лёху убить,

Чтобы ответить на вопрос: быть или не быть.

Предложение Цыпина ограбить инкассаторскую машину, которая повезет на стройку из банка пятьдесят миллионов рублей зарплатных денег, похоже, устраивает и Лёху, и присоединившегося к нему Виктора прежде всего потому, что положиться на Цыпина нельзя, катастрофическая неудача в союзе с ним полностью обеспечена. Нетрудно предположить, что и то первое неудачное ограбление, когда Виктор и Лёха еще были на стороне правопорядка, организовал тоже он, Цыпин, полагающий, что «снаряды два раза в одну воронку не падают» и что «деньги пропадают, а на их место другие кладут. По страховке. Они как река текут».

Что-то опасно ущербное проявляется в Цыпине уже в тот момент, когда после благодарности героям-инкассаторам он заходит в каптерку Ротного и они вспоминают былые чеченские дни.

– Ты все время в штабе просидел в Гудермесе. Приказы печатал, – говорит Ротный Цыпину. – Думаешь, так просто никогда ни в чем не участвовать?

– Я тоже хочу что-нибудь в жизни сделать, – отвечает Цыпин.

Героям Лунгина, с их идущей на всех парах в разнос жизнью, нельзя с ней расстаться, как это сделал Шультес, тихо и незаметно растворившись в кинематографической неопределенности: то ли он в драке погиб, то ли все-таки выжил. Как и шукшинский Прокудин и лирический герой Высоцкого, Виктор и Лёха накручивают обороты. Но накручивают не для того, чтобы прорваться за флажки и жить как хочется. Эти герои хотят по-настоящему только одного – жизнью захлебнуться. Притормаживать коней они не собираются.

В «Большой поэзии» сгорает не шапито, как в картине Лобана, но настоящая жизнь, а значит, и огонь должен быть на всю катушку, на поражение, возводящий бессмысленную жестокость в квадрат. В жестокость, уносящую жизни. А может быть, и в куб. Если учесть, что во время ограбления инкассаторской машины Виктор убивает своего боевого товарища и главного доброхота – Ротного. «Ты чего творишь?.. – говорит тот напоследок Виктору. – Вы даже деньгами воспользоваться не сумеете. Там все номера записаны. Вас же поймают. Я тебе все равно не дам деньги забрать».

«БОЛЬШАЯ ПОЭЗИЯ»

Режиссер Александр Лунгин

2019

Хорошо, если убийство Ротного можно было бы приравнять к акту трагического милосердия по отношению к этому герою, который выжжен войной и жизнью не меньше, а может, и больше Виктора с Лёхой вместе взятых. Ведь сам рвануться в смерть Ротный никогда не отважится. Но даже если и так, это оправдание вовсе не отменяет роковую необходимость выстрела именно в Ротного, во всяком случае, не притормаживает неумолимый ход последнего смертоносного парада бессмысленной жестокости со всеми его непременными кинематографическими погонями и перестрелками, в которых друзья-инкассаторы идут до конца.

И кому, как не Цыпину, этим парадом командовать. Он ведь тоже немножко поэт. Однажды и он под настроение, насмотревшись по телевизору «Властелина колец», со своей, как он ее называет, телкой, написал стих:

Засыпает Мордор,

Стали синими дали.

Надевай Триколор,

Чтоб люлей не дали.

«Главное, – говорит Лёхе уже смертельно раненный Виктор, когда полиция припирает их к стенке, – не сдаваться. Тогда все будет хорошо». Что именно «будет хорошо», Виктор не уточняет, но возвращаться в любом случае некуда. Чтобы вызвать огонь полиции на себя, Виктор стреляет первым. А Лёха?.. Лёха сдается, так и не узнав – Лёха он или не Лёха.

И Ротный, и Ольга предупреждали Виктора, что когда-нибудь Лёха его предаст. Они не могли предугадать только одного: предает Лёха Виктора не в жизни, а в главном для них обоих – в смерти.

«БОЛЬШАЯ ПОЭЗИЯ»

Режиссер Александр Лунгин

2019

* * *

Время былых радужных надежд и даже трагического балабановского ожидания счастья у заброшенной колокольни безвозвратно ушло. Герои Бакурадзе и Лунгина, как и многие другие, все чаще им следующие и в искусстве, и в жизни, устойчиво пополняют «пустой дом». Вырвавшись из юдоли бренного существования, где за стеной, как у Лёхи, вечно храпит теща или кто-то еще катастрофически лишающий жизнь ее естественной привлекательности, вновь прибывшие заселяют еще не занятые этажи «пустого дома». Вот только пустота в этом уже достаточно плотно заселенном доме не убывает. Ведь он не для тех, кто хочет найти в нем не доставшееся в жизни счастье или тем более какую-то другую «жизнь, жизнь», которая может приоткрыться, когда «идет бессмертье косяком»[255].

«Пустой дом» на то и пуст, чтобы ничего не обещать. Он всего лишь конечный пункт в движении по той горизонтали, которая рано или поздно исчерпывает себя, свои возможности и, как ни старается, больше не в состоянии притворяться вертикалью.

У «пустого дома» есть вход, но нет выхода. Его обитатели на выход и не рассчитывают. Их расставание с жизнью лишено всякой трансцендентной корысти. Экзистенциальная эйфория освобождения от превратностей существования – это не их радужная перспектива. Они ныряют в окончательную темноту, к которой жизнь их подвела, а отчасти и подготовила.

Бегство беглецов – это трагический абсолют, который можно принять только как данность. И оценить по достоинству само понимание безысходности горизонтального движения. Оно, конечно же, может возвыситься до вопроса «Как жить?» и даже «Быть или не быть?». Нужны ли беглецам ответы? Или их бегство – последний крик несостоявшегося существования?

Даже такой, казалось бы, простой вопрос: «Лёха я или не Лёха?» – растворяется в пространстве, как эхо внутренней несостоятельности. Может быть, потому, что сам Лёха, хотя и крестится перед ограблением, уверен, что Бог от него отвернулся и на главный Лёхин вопрос не ответит никогда: «Ему просто пох…»

* * *

Вопрошающие глаза тех, кто еще даже не знает, о чем спросить, – когда они появились на экране впервые? В «Июльском дожде» (1966) у Хуциева, где молодые люди у Большого театра во время встречи ветеранов пристально смотрели в камеру, словно в надежде, что ее объектив – это бинокль, позволяющий заглянуть в будущее. Или у Ростоцкого в фильме «Доживем до понедельника» (1968), где класс не отрываясь (в кадре одни глаза) глядел на своего любимого учителя Мельникова (Вячеслав Тихонов) в надежде, что хотя бы он точно знает, как дожить до понедельника.

«ИЮЛЬСКИЙ ДОЖДЬ»

Режиссер Марлен Хуциев

1966

«ДОЖИВЕМ ДО ПОНЕДЕЛЬНИКА»

Режиссер Станислав Ростоцкий

1968

«МЕЖСЕЗОНЬЕ»

Режиссер Александр Хант

2021

А какой вопрос застыл в глазах молодых людей, идущих шеренгой через темный лес в финале картины Александра Ханта с говорящим названием «Межсезонье» (2021)? Эти молодые люди, похоже, встревожены гибелью своих сверстников, сбежавших из дома. Но, может быть, и они – погибшие герои, ставшие когда-то обитателями «пустого дома»?

Живые мертвецы не устают вопрошать пустоту.

Часть пятая

Царство мертвых

Питерское темноводье

Мрачный образ призрачного существования обладает в картине Александра Ханта «Межсезонье» (2021) особой драматической выразительностью.

Фигуры людей поначалу скрываются за почерневшими от холодной влаги тонкими еловыми стволами. И вдруг, облаченные в черную одежду, они – ровесники погибших героев – выступают из-за деревьев и на общем плане начинают медленно, беззвучно надвигаться из глубины, пока не заполняют весь нижний край кадра, обрамляя его словно широкой траурной лентой. Камера выхватывает по два-три лица и пристально разглядывает юношей и девушек, которые в ответ неотрывно смотрят в объектив. У кого-то волосы покрашены в розово-фиолетовый цвет, у кого-то серьга в ухе, у кого-то яркая помада на губах, у кого-то просто очки, а кто-то вообще ничем не выделяется. Кто же они? Безгласные свидетели трагического происшествия, о котором рассказывает фильм? Или, может быть, застывшие и лишенные какой-либо видимой эмоциональности взгляды – это именно немой укор тех, кто по воле исторических обстоятельств, не пройдя земную жизнь даже до половины, «очутился в сумрачном лесу, утратив… путь»[256].

Сумрачный лес Ханта напоминает вроде бы не угрожающий осенний лесок, через который, миновав новостройки, неспешно и задумчиво двигались после рабочей смены к автобусу герои фильма «Долгая счастливая жизнь», снятого Шпаликовым в 1966 году. Сумрачное состояние души, которое стало таким неотступным в картине Ханта, кажется, уже тогда, много лет назад, давало о себе знать.

«Сквозь осенний лес, который для каждого имеет свою привлекательность, светило вечернее солнце. Свет его, проходя между облетающими деревьями, был ясен и чист. Он уже как бы снизу озарял стволы и ветви, и мягко вспыхивали под его лучами верхушки деревьев, светились листья, застывшие в неподвижности»[257]. Так начинался сценарий Шпаликова о долгой счастливой жизни. Но экранное воплощение сценарной зарисовки внесло существенные коррективы. Приветливый лиственный лес стал в фильме Шпаликова еловым – частоколом голых, уходящих куда-то вверх стволов, ощетинившихся сухими низовыми ветвями. Прошитая наискосок заходящим солнцем чаща преображала свет в туманную дымку, которая как бы втягивала молодых людей, уходящих в глубь кадра. Вместе с ними, удаляясь, шла к автобусу и главная героиня Лена.

«ДОЛГАЯ СЧАСТЛИВАЯ ЖИЗНЬ»

Режиссер Геннадий Шпаликов

1966

Странная метаморфоза происходила с ней. В лесу беззаботность без всякого видимого повода резко сменялась тревогой, а мягкая улыбка – непроизвольным взглядом куда-то в сторону. Ее лицо выражало то ли досаду, то ли обиду. Этому неожиданному изменению в настроении героини подыгрывала и музыка композитора Вячеслава Овчинникова. Истончившись в переплетающихся друг с другом мягких нежных звучаниях флейты и арфы, она вдруг обрушивалась с экрана мощным симфоническим аккордом-вихрем. Как будто все в этом фильме разрушилось, даже не начавшись.

Свою первую авторскую киноработу Шпаликов снимал в Ленинграде как гость. Владимир Венгеров, возглавлявший в то время одно из творческих объединений «Ленфильма», пригласил его по дружбе снять режиссерский дебют. Для угасающего оттепельного оптимизма Шпаликова город на Неве оказался более чем подходящей питательной средой. Словно нарочно Питер был послан ему судьбой – город, вознесшийся «из тьмы лесов, из топи блат»[258]. Самая мрачная традиция петербургского миросозерцания, подвластного и «мертвецов голосам»[259], и «трупной мгле»[260], приблизилась к Шпаликову вплотную. Для себя и своей жены, Инны Гулая, сыгравшей в «Долгой счастливой жизни» (1966) роль Лены, ему удалось снять квартиру только у Черной речки, где, как известно, был смертельно ранен на дуэли Пушкин.

Хотел того «человек со стороны» – Шпаликов – или нет, но, кажется, именно его личное соприкосновение с питерским темноводьем и дало на «Ленфильме» толчок историческому унынию. Так или иначе, оно коснулось всех, кто мучительно искал себя в безвременье и на болотистой границе советской империи создал своеобразный полигон для меланхолии и поэтики утраченных иллюзий. Кто-то – по рождению, как Илья Авербах и Алексей Герман, а кто-то – волею творческой судьбы, как выходец из города Горького (нижегородец) Александр Сокуров и свердловчанин (екатеринбуржец) Алексей Балабанов. Ленинградская картина Шпаликова словно предвосхитила ту сумрачную образность, которая сформировала полноценную кинотрадицию – свинцовую питерскую киноволну[261].

Самым романтичным в своих исторических разочарованиях, своем эпохальном неустройстве был Илья Авербах. Его лучшие картины 1970-х – «Монолог» (1972), «Чужие письма» (1975) и «Объяснение в любви» (1977) – стали, по сути, грустной элегией на поминках русской интеллигенции. «Это самый трудный вопрос: был ли я счастлив?» – говорил в «Монологе» главный герой фильма академик Сретенский (Михаил Глузский).

Герои Авербаха – академик Сретенский, учительница Вера Ивановна (Ирина Купченко) из «Чужих писем» (1975), – охваченные порывистой и гибельной музыкой Олега Каравайчука, замирали в недоумении на пороге большой истории. Только в дымке воспоминаний грезились Авербаху образы, отсылающие к цельности и полноте бытия. Так, Филиппку (Юрий Богатырёв) из «Объяснения в любви» (1977) напоминал его прекрасно-туманное детство белый пароход, плывущий после начала Первой мировой войны из Италии в Россию.

Погружение во мрак безвременья не было одномоментным. В «Объяснении в любви» есть две сцены, которые, возможно, послужили для Алексея Германа, снявшего фильм «Мой друг Иван Лапшин» (1984), источником вдохновения.

Прежде всего, это сцена, в которой Филиппок в качестве начинающего корреспондента отдела происшествий оказывался участником штурма воровской малины и нешуточной перестрелки между бандитами и оперативниками.

Почти так же, как волонтер, поучаствовал в аресте банды Соловьева и журналист Ханин у Германа. Но разница в том, что Филиппку у Авербаха еще было дано выйти сухим из воды: один из бандитов готов был выстрелить в него в упор, но, явно пожалев перепуганного недотепу, пальнул мимо. Что же касается Ханина, проявившего неуместную активность во время оперативных действий угрозыска, – бандит Соловьев, не задумываясь, всадил журналисту нож в живот.

«ОБЪЯСНЕНИЕ В ЛЮБВИ»

Режиссер Илья Авербах

1977

У Авербаха напряжение в сцене ареста бандитов под конец вообще сходило на нет: «Огорчил ты меня, дядя», – миролюбиво говорил арестованному главарю банды милицейский начальник, расхаживая по комнате взад-вперед. Потом бандитов выводили во двор, где жизнь шла своим чередом: в белом фартуке с бляхой на груди проходил дворник, на костылях ковылял куда-то по своим делам мужик с гармошкой через плечо, а дворовые мальчишки, с любопытством разглядывая арестованных, попыхивали одной на всех папироской.

У Германа после ножевого ранения Ханина действие, наоборот, сгущалось и туго закручивалось в мертвую петлю, из которой уже не вырваться.

Не просматривалась у Германа никакая умиротворяющая перспектива и в сцене отъезда из Унчанска выздоравливающего после ранения Ханина.

Она была очень похожа на сцену переезда на новое место жительства Филиппка, журналистская карьера которого пошла в гору, – та же полуторка, те же нехитрые мебель, пожитки и провожающие соседи на пороге дома.

У Филиппка к моменту переезда как раз родился сын, и жена Зиночка (Эва Шикульска) садилась в кабину грузовика, бережно держа в руках конверт с новорожденным младенцем. Ханин же уезжал в неизвестность, и отъезд его был абсолютно бесплодным. В кабине грузовика сидела артистка Адашова, у которой с Ханиным так ничего и не вышло.

Впрочем, у Германа продолжение жизни еще совсем не отменялось. Мотив деторождения звучал у него, конечно, не слишком настойчиво, но, по крайней мере, присутствовал в сюжете как нечто само собой разумеющееся. Даже в самых последних своих работах, отправляя героев в «путешествие на край ночи», Герман в фильме «Хрусталёв, машину!» все-таки показал толстуху-учительницу, которая мечтала забеременеть от Клёнского. Была возлюбленная Ари и у Руматы в «Трудно быть богом». Она плевала Румате в лицо. Он таскал ее за волосы. Но среди скотины и по-скотски Ари и Румата тоже копошились друг с другом на грязном сеновале.

Завершенность и устойчивость в изображении выморочного, замкнутого в самом себе существования появились лишь в картинах Александра Сокурова, который в конце 1980-х радикально развил ленфильмовскую, питерскую традицию уныния. Его экран – это жизнь, уже полностью обесточенная, лишенная какой-либо живости и непосредственности. Жизнь всегда выглядит у Сокурова предельно отрешенной от узнаваемой бытовой реальности, но ни к какому иному берегу так и не приставшей. Герои Сокурова – будь то властители мира, как в «Сказке» (2022), или безнадежные жалкие изгои, как ставший после Гражданской войны импотентом красноармеец Никита (Андрей Градов) из дебютного «Одинокого голоса человека» (1987), в равной мере обречены на сомнамбулическое скитание по ничьей земле, на границе посюстороннего и потустороннего миров – без права на утешение, на пристанище хотя бы в одном из них.

В этой межеумочности и возникает у Сокурова обостренное переживание законченности родовых отношений. Впрямую посвященные роду такие его фильмы, как «Круг второй» (1990), «Мать и сын» (1997), «Отец и сын» (2003), «Александра» (2007), обращены не к жизни, а к смерти. А во всем, что касается интимных отношений, Сокуров всегда предпочитает соблюдать гендерную индифферентность и никогда не дает волю азарту и горячности, присущим зачатию новой жизни.

«ОБЪЯСНЕНИЕ В ЛЮБВИ»

Режиссер Илья Авербах

1977

С особой откровенностью и прямотой о том, что рождение состоит в союзе со смертью, а вовсе не с жизнью, высказался Алексей Балабанов. Уже в дебютной картине по Беккету «Счастливые дни» (1991), которая снималась на «Ленфильме», в студии «Первого и экспериментального фильма»[262], режиссер сделал кульминационным момент, когда рождение ребенка вызывало катастрофический ужас у героя, обозначенного в титрах местоимением Он (Виктор Сухоруков). От Него у несчастной наследницы фамилии по имени Анна (Анжелика Неволина) рождался ребенок. И чем дальше Он пытался убежать в финале от детского крика, тем громче и нестерпимее становился этот крик.

«Детства больше нет», – обреченно констатировал Он и забивался на дно старой лодки в обшарпанном, захудалом питерском дворе. Грубо сколоченные тяжелые деревянные доски он задвигал над собой, словно крышку гроба, чтобы исчезнуть из жизни навсегда.

«МОЙ ДРУГ ИВАН ЛАПШИН»

Режиссер Алексей Герман – старший

1984

Юфит

На той же студии у Германа в том же 1991 году параллельно с Балабановым дебютировал в большом кино и Евгений Юфит фильмом «Папа, умер Дед Мороз». К тому времени он уже прошел стажировку в киношколе Сокурова[263] и был известен благодаря своим эпатажным короткометражкам «Санитары-оборотни» (1984), «Лесоруб» (1985), «Весна» (1987) и другим лентам. Эти работы создавались в русле полуподпольного питерского движения кинолюбителей, получившего общее название «параллельное кино». Нишу, которую вместе со своими единомышленниками занял в «параллельном кино» Юфит, он обозначил термином некрореализм.

«ПАПА, УМЕР ДЕД МОРОЗ»

Режиссер Евгений Юфит

1991

По мнению критика Сергея Добротворского, именно с момента перехода Юфита в большое кино начинается закат его стилистики, явившейся «здоровой рефлексией народной культуры, изживающей застойные табу в гротесковой пляске смерти»[264]. Но можно ли в самом деле говорить о том, что любительские начинания Юфита не выдержали испытания Большим кино?

Попытки таких чутких к новаторству кинематографистов, как Сокуров и Герман, отформатировать необузданную, дикую творческую энергию Юфита и ввести его эксперименты в русло базовой кинокультуры, в общем-то, успехом не увенчались. Даже то, что в основу его первого полнометражного фильма был положен выдержанный в классической традиции рассказ А. К. Толстого «Семья вурдалака» (1839), не помогло наделить само экранное повествование свойствами добропорядочного жанрового нарратива.

Главной сюжетной связкой между фильмом и его литературным первоисточником – историей о старике крестьянине Горче, который наказал сыновьям вбить ему в сердце осиновый кол, если он вернется из военного похода позже назначенного срока, – был этот самый осиновый кол, зловеще плывший у Юфита, подобно огромному карандашу, в темных водах порожистой речки.

Но некрореализм в стандартном прокатном формате под официальной эмблемой «Ленфильма» вовсе не умер, как посчитал Добротворский. Скорее стал самим собой – явлением в кинопространстве глубоко маргинальным, однако цельным и самодостаточным. Он утратил лишь свою прямую перестроечную злободневность. Всласть натешившись в узкопленочных гротесковых миниатюрах над набившими оскомину героическими советскими шаблонами, Юфит открылся в своей глубинной устремленности. Но вовсе не для того, чтобы расстаться с постылой социальной мертвечиной ради возрождения нормальной жизни, восстановления ее в правах. Наоборот, дебютный полный метр главного советского некрореалиста с наглядностью продемонстрировал его желание припасть к неживой, раскрепостившейся в его первом большом фильме некростихии. Она проявилась как единственный и самый надежный источник творческой энергии.

В фильме «Папа, умер Дед Мороз», конечно, еще наблюдались рудименты напористого неподцензурного критицизма эпохи перестройки. О постылых стереотипах советской пропаганды напоминала, к примеру, победная реляция из радиоточки о кротах-вредителях, которые «приносят большой вред стране», а также о чудодейственном препарате Ф-17, созданном в результате «упорного творческого труда» и позволяющего уничтожить до 100 особей в день, не принося вреда полезным сельхозкультурам.

Присутствовали в картине Юфита и пресловутые чиновники-демиурги эпохи застоя – в образе трупообразных пожилых мужчин, в костюмах и галстуках. Эти мужчины о чем-то тревожно, но безуспешно телеграфировали морзянкой в эфир, а потом уничтожали папки с документами и почти как в рейхсканцелярии предпочитали смерть позорному поражению. Один другого поливал из кастрюли то ли бензином, то ли кислотой, то ли и тем и другим сразу[265].

Принципиальная оригинальность фильма «Папа, умер Дед Мороз» (по крайней мере, в рамках ленинградской школы постоттепельного уныния) состояла именно в том, что в этой картине был решительно положен конец прежнему искусному балансированию на зыбкой грани бытия и небытия. В конце перестройки, на пике «нового мышления», картина приоткрыла дверь не в новую, в очередной раз многообещанную жизнь, а в небытие.

Герой фильма – писатель, отправившийся в деревню к двоюродному брату «дней на десять», чтобы закончить свой рассказ о мыши-бурозубке. Он покидал вполне узнаваемый мир, где его будил телефонный звонок от кого-то из близких, и перемещался в мир иной. Уже в поезде по соседству сидел типичный трупак (то ли посланец, то ли посланка загробной реальности с черными кругами под глазами), который, глядя в окно, могильным голосом протяжно произносил слово: «Ле-е-ес».

Дебютируя в большом формате, Юфит впервые так жестко обозначил переход границы между повседневностью и некромиром, где действовали уже не его обычные потешные отморозки, оборотни, вепри и прочая лесная и городская нечисть эпохи застоя, а настоящие живые мертвецы. В это окончательно отчеркнутое от обычной жизни пространство и был заброшен герой-писатель, чтобы постепенно превратиться то ли в мертвеца, то ли в убийцу мертвецов. Но, с другой стороны, кто же еще может убить мертвеца, если не такой же мертвец?

Юфитовского героя играл артист Анатолий Егоров, который в потертом твидовом пиджаке и старомодных очках был точь-в-точь выходцем из 1960-х – сродни всем оттепельным очкарикам. Сам выбор именно Егорова на роль героя ненавязчиво связывал времена: некровремя по Юфиту и эпоху, когда оттепельные мотивы еще совсем не отзвучали и начинающий артист Егоров сыграл в фильме Игоря Масленникова и Ильи Авербаха по сценарию Натальи Рязанцевой «Личная жизнь Кузяева Валентина» (1967) свою первую кинороль – шебутного парня из «нашего двора».

Жуткий мир, в который прямо из вагона высаживался писатель, начинался с удивительной для обычной жизни сцены, которую он наблюдал издалека, с железнодорожной насыпи. Деловитые мужчины-мертвецы в костюмах усердно оборачивали бинтами, как мумию, безжизненное женское тело. Выполнив свой долг, они медленно расходились, словно успешно приняли в свой загробный профсоюз очередного члена. А писатель, пока еще повинуясь инстинктам жизни, подбегал к женщине, разбинтовывал ее и, пытаясь как-то помочь, спрашивал: «Что случилось?» Тут он как раз и сталкивался с по-настоящему загробным существованием, которому безраздельно принадлежала женщина. «Ты откуда?» – глухим голосом задавала она естественный вопрос человеку, который явно не понимал, что происходит и куда он попал. Опознание иной реальности возникало у писателя лишь в момент, когда труп женщины сообщал ему нечто самое важное о состоянии человека, хлебнувшего небытия: «Холодно мне!»

«ПАПА, УМЕР ДЕД МОРОЗ»

Режиссер Евгений Юфит

1991

Где-то уже ближе к концу фильма безымянного юфитовского писателя будила под утро слишком реальная для загробного мира зубная боль, и он, накинув свой твидовый пиджачок, совсем как в жизни, понуро тащился к зубному. Но болезненное напоминание о жизни завершалось в кабинете у зубного (парафраз к ленте Климова «Похождения зубного врача») абсурдными декларациями стоматолога (Владимир Маслов) о постижении неведомого при помощи «перемены в положении тел» и «перекатывания друг через друга». Затем врач щедро заталкивал в рот больному клочья ваты.

Лечение было явно очень специфическим, но вместе с тем и очень подходящим для некромира, из которого даже зубная боль вырвать героя не смогла. На пороге лесной больнички, в которую – еще как живой – пришел писатель, его окончательно посвящали в мертвецы мужчины в костюмах и галстуках. В начале фильма они же оборачивали бинтами труп женщины. Что конкретно во время этого посвящения делали с героем исполнители ритуала, сказать трудно. В кадре можно было слышать только топот и видеть массовую глухую возню, после которой мужчины в очередной раз молча расходились, а частично обинтованный ими писатель стоял на четвереньках со спущенными штанами, и лицо его отражало травму гораздо более существенную, чем та, которую могло спровоцировать одно только насильственное оборачивание в марлю. В драматической растерянности писателя было что-то такое, что роднило его в этот момент с образом Клёнского из законченного Германом уже в конце 1990-х фильма «Хрусталёв, машину!»: после изнасилования лопатой генерал, сняв штаны, сидел на сугробе и сквозь туман пугливо зыркал исподлобья по сторонам.

Одной из основных особенностей некромира, образ которого постепенно сложился в кинематографе Юфита и обрел свою завершенную форму именно в его первом полном метре, была мужская составляющая. Бесхозные, одичавшие мужчины – будь то чиновная нежить или смурные душегубистые селяне – все у Юфита были предоставлены самим себе и, как бы лишившись в загробном мире своего природного мужского назначения, мрачно склонялись к более или менее открыто представленному в фильме мужеложеству.

«ПАПА, УМЕР ДЕД МОРОЗ»

Режиссер Евгений Юфит

1991

В некромире Юфита бесплодность распространялась и на людей, и на природу

Странные, напоминающие работу двуручной пилы звуки, которые насторожили писателя, присевшего после всех навалившихся на него потусторонних испытаний полистать журнальчик, оказывались как-то связанными с мужиками (один из них был вечно небритым братом писателя). Мужики были чем-то сильно утомлены и бесстыдно расхаживали по дому голяком. Брат писателя при этом жадно пил из чайника, засунув носик прямо себе в рот.

Завидев обомлевшего писателя, брат (Иван Ганжа) выталкивал его за дверь: знакомиться с тайной жизнью мертвецов, пока тот еще не стал одним из них, видимо, было рановато. Некоторое недоверие к живому в царстве мертвых брат выказывал и при первой встрече с приехавшим к нему в гости писателем. Он откладывал в сторону топор, но как-то очень уж формально выглядели его объятия и звучало его задушевное приветствие: «Брат!» Вскоре, в конце 1990-х, почти так же, с чисто показным радушием, обнимет младшего брата Данилу и Виктор Багров из балабановского «Брата». Слова Виктора – «Ну, здравствуй, брат» – тоже не предвещали ничего хорошего.

«Детства больше нет», – говорил герой Балабанова из «Счастливых дней». Если верить названию картины, то Дед Мороз – друг детей – умер и у Юфита. И все-таки в его некромире помимо диких мужчин нашлось место и детям. Это и сын брата – тишайший мальчик в белой рубахе, застегнутой на все пуговицы, который таскал за собой на веревочке что-то плюшевое. Это и всклокоченный мальчик с черными глазницами в школьной форме 1980-х, в прологе фильма помогавший своему седовласому спутнику на костылях (Валерий Криштаненко) ловить людей в ловушку-виселицу. Но потусторонние дети у Юфита, кажется, только для того и появлялись на экране, чтобы обнаружить свою полную нежизнеспособность даже в некросреде и усугубить общую атмосферу вырождения, умирая еще раз.

Сын брата, присыпанный хворостом, умирал со словами: «Дедушка, поцелуй меня еще». Судя по всему, от поцелуя, который так понравился ребенку-мертвецу, он и ушел из небытия в небытие. А явившийся из темноты в потертом дождевике мрачный дедушка (Борис Ильясов) был не иначе как тем самым крестьянином-вампиром, который у Толстого назывался Горча и просил вбить в его сердце осиновый кол.

Не своей смертью умирал и всклокоченный мальчик-мертвец. Он тоже пытался уйти как можно дальше в смерть и кончал с собой, положив голову на рельсы, под колеса то ли трактора, то ли электровоза, в кабине которого оказался писатель, уже окончательно утративший связь с жизнью и следующий в неизвестном направлении.

Так же, как образ детства, была переформатирована у Юфита и женская тема, по определению сопутствующая мировой гармонии и утверждению жизни. Женщин, как и детей, в картине Юфита тоже очень мало. Всего – две. Но и они как могли усиливали некромотив.

Одна из этих женщин, совсем не живая, которую в начале фильма разбинтовывал писатель, постаралась от души и указала ему верную дорогу к брату – туда, где царит смерть. Что же касается главной героини – жены брата (Людмила Козловская), – она выглядела куда более оживленной, чем женщина в бинтах. У нее даже волосы, как у живой, были игриво закручены на бумажки. По сравнению с другими потусторонними героями ей было не занимать простецкой бытовой активности. Юфит даже возложил на нее особую, казалось бы, жизнеутверждающую миссию: она выбрасывала в реку главный символ смертоубийства – осиновый кол. (После гибели сына его старательно вытесывал и заострял топором брат писателя.) Но если следовать логике жанра, то кол как раз и являлся, по крайней мере в литературном первоисточнике, орудием спасения жизни от таких дедушек, которые целуют внуков поцелуем смерти.

У Юфита уплывший кол лишний раз указывал на то, что выйти из некромира нельзя.

В финальных кадрах фильма, после титра «Вскоре похолодало»[266], на экране среди чахлых реденьких деревьев-саженцев появлялись все те же мужчины в костюмах. Они шли через посадки как сомнамбулы, словно не разбирая пути. Но ассоциировались они у Юфита уже не с образом советской бюрократической мертвечины, а с самой смертью. К какой бы то ни было жизни, пусть даже заорганизованной и омертвевшей, эти всегда соблюдавшие дресс-код персонажи уже не принадлежали.

Не случайно медленное, но неумолимое, как все, что связано со смертью, их движение среди саженцев стало со временем своеобразной видео- и фотоэмблемой того некромира, который создал и обосновал на экране Евгений Юфит. Сумрачный, концентрирующий тревогу на границе бытия и небытия дремучий лес («ле-е-ес») Юфиту в этих эмблематичных кадрах не понадобился. Наверное, потому, что границу, которая так долго, несмотря на все исторические испытания («Мы есть и мы будем, несмотря ни на что» – фильм «Довлатов»), оставалась непройденной, Юфит миновал, не задумываясь, и оставил далеко позади себя. А бесплодность в его некромире распространилась не только на мир людей, но и на живую природу, которая если и сохраняла свое присутствие в кадре, то прежде всего в слабом, нестойком качестве, которое отличало чахлые ростки из финала.

Лесной мотив у Юфита уступил место нарастающему древесному мотиву, акцентирующему прикладную, служебную, неживую сущность дерева. Лес у Юфита – это прежде всего материал, из которого можно сделать и осиновый кол, и сосновый гроб, и крышку к нему, очень похожую на ту, которой закрывался в деревянной лодке добровольно расставшийся с миром герой балабановских «Счастливых дней».

Сам чин погребения ребенка, которого убил своим поцелуем дедушка-вампир, приобретал у Юфита характер какой-то специфической деревянной церемонии. Брат писателя хоронил сына не в земле, а в огромной кладке из срубленных стволов, в которой гроб становился как бы одним из бревен.

Наращивая обороты, в 1995 году Юфит вместе со своим постоянным соавтором Владимиром Масловым снял фильм под названием «Деревянная комната», в котором тело мертвого человека было уже впрямую уподоблено дереву и плыло по реке, как какой-нибудь топляк.

«ДЕРЕВЯННАЯ КОМНАТА»

Режиссер Евгений Юфит

1995

Знобящий сквознячок

Нельзя сказать, что именно под влиянием Юфита образ смерти как проявление общего мировоззренческого, исторического пессимизма стал расхожим мотивом во многих постсоветских фильмах. Опыт некрореализма был все-таки уникальным экспериментом по концентрации токсичных отходов былого оптимизма.

В конце концов, после ухода из жизни самого Евгения Юфита в 2016 году (ему было всего 55) некрореализм действительно умер. Прямого следования этому опыту ни в рамках какой-либо устойчивой школы, ни в осознанном взаимодействии с некрореализмом как с определенной художественной традицией не возникло. Откровения Юфита как были, так и остались одним из самых таинственных и маргинальных эксцессов на пути медленного, на протяжении многих десятилетий, остывания солнечной планеты Оттепель.

Но не исключено, что общезначимый смысл пройденного Юфитом пути все-таки существует. Ведь, приоткрыв дверь в некромир, он явно не закрыл ее за собой. А учитывая, сколь непредсказуемо и сложно возникают, развиваются и обретают в искусстве силу определенные художественные тенденции, можно предположить, что и в данной ситуации знобящий потусторонний сквознячок из созданного Юфитом экранного небытия не остался незамеченным и, как мог, поспособствовал общему процессу приручения смерти, началу ее свободного обращения в художественном пространстве в качестве всегда доступного эквивалента нарастающего социального отчуждения. Смерть словно вновь расправила кинематографические паруса. Только не те, былые, шпаликовские, а паруса потерявшихся в неприветливой жизни художников-флибустьеров, которые вроде как и собрались, по завету Павла Когана, выйти в море, «не дождавшись нас», но так и остались при своем непреодолимом и завораживающем, как у Пушкина, незнании: «Куда ж нам плыть?..»

Видимо, это незнание, достигнув своего злокачественного предела, и востребовало смерть в проводники, восславило ее и воздвигло на пьедестал – почти как пушкинский председатель Вальсингам, сочинивший от отчаяния и беспомощности перед смертоносной эпидемией гимн в честь чумы.

«Уходят в будни наши торжества»[267], – сокрушался в свое время Шпаликов. Но едва ли, даже поселившись в Ленинграде у Черной речки, он мог предположить, что торжество вернется, только уже в некрообличии, как искусительный праздник украденных у вечности запретных, экстремальных состояний, как триумф смерти, превратившейся то ли в допинг, то ли в транквилизатор, купирующий внутреннюю неустроенность, пустоту.

Чем еще, если не апелляцией к пограничному опыту и прикосновением к смерти («Ад хотите увидеть?»), был обусловлен радикальный жест героя «Большой поэзии», который, на радость блогосфере, ударил себя ножом в ладонь?

Сегодня смерть обретается в открытом доступе и не представляет собой объект сектантского поклонения у «бездны мрачной на краю», как на пиру у пушкинского Вальсингама. Гости председателя, подобно ритуальному заклинанию, провозглашали: «Нам не страшна могилы тьма». Теперь, чтобы открыться «дуновению чумы», даже не надо вступать в единоборство со священником и гнать его прочь. Слова, сказанные этим героем, на сегодняшнем пиру и так не слышны и уж точно никак не могут испугать или хотя бы урезонить пирующих: «Безбожный мир, безбожные безумцы».

В 1969 году, на излете оттепели, в знаменитом фильме Георгия Данелии «Не горюй!» смерть тоже вторгалась в настоящее, и почтенный лекарь Леван (Серго Закариадзе), желая узнать, что скажут о нем после его ухода, устраивал для друзей свои прижизненные поминки. Но только жизнь на тех поминках брала верх над смертью, и неловкие «надгробные» речи гостей тонули в объединяющем всех собравшихся живительном грузинском многоголосии. А священник, отец Гермоген (Котэ Даушвили) оглашал перед лицом смерти то, что можно было назвать скорее законом жизни, чем отменяющим ее императивом небытия: «Да возьмет Господь Бог каждого из нас в свое время».

Возможно, легче всего смерть проникает в жизнь и овладевает ей, когда жизнь встает в позу и, превращаясь в законченный стилевой формат, предпочитает динамике статику силуэта, узора.

В 1967 году вгиковец Рустам Хамдамов (его сорежиссером была Ирина Киселева) снял легендарную учебную короткометражку «В горах мое сердце». Тогда о торжестве смерти, тем более о возникновении некрореализма, даже подумать было странно. Изящно стилизованная под немое кино работа Хамдамова, студента режиссерской мастерской Григория Чухрая, одного из самых стойких реалистов эпохи оттепели, явилась произведением неожиданным и необычным, а потому подозрительным для киночиновников всех мастей[268]. Но этот фильм еще не упразднял поколенческий витальный настрой и упование на легкий, непринужденный контакт героев с окружающим их миром.

В картине Хамдамова даже рачительный булочник месье Козак (Пётр Репнин) готов был меценатствовать и выдавал Чучелу (Вячеслав Кулешов) – сыну и гонцу «одного из величайших неизвестных поэтов мира» (Сергей Годзи) – два вчерашних багета, головку сыра и, совсем уж расщедрившись, бутылку вина.

Получить за это хоть когда-нибудь оплату булочник явно не рассчитывал. Как говорил о «величайшем из неизвестных поэтов» его язвительный сын, «нельзя быть великим и получать за это деньги».

Чучело явно подтрунивал над своим витающим в облаках отцом. Открыто иронизировал по поводу безбытного, можно сказать шпаликовского, вдохновения и сам Хамдамов, превращавший в абсурдистский речитатив высокопарные восклицания еще одного непризнанного гения, бродячего актера-музыканта Джаспера Мак-Грегора (Александр Костомолоцкий), который сообщал, что его сердце в горах так же, как и сердце его мамочки, и сердце мамы его мамочки[269].

Но мягкая ирония (самоирония?) в адрес слишком уж простодушных жизненных и художественных амбиций творцов-небожителей не свидетельствовала в кинодебюте Хамдамова об исчерпанности веселого и непринужденного отношения к жизни. Скорее, ирония придавала слегка скептический дендистский шарм пока еще вполне безоблачному представлению об окружающем мире. В этом мире ничто не мешало девушкам в матросках грациозно ехать на велосипедах и радостно улыбаться; влюбленным – прогуливаться по набережной и кидать в воду камешки; чернокожей цветочнице – вышагивать бодро, как по подиуму, и посылать окружающим свою ослепительную белозубую улыбку, а игривой Розе (Людмила Назарова) в шляпке с пером, сделав эксцентричную балетную разножку, открывать какой-то закрытый шлагбаум легким движением рук…

Увидев, как Роза выходит из шикарного кабриолета солидного ухажера, Чучело ехидно спрашивал ее: «Разве этот тип не взял тебя в Америку?» – «А чего я там потеряла?» – задорно отвечала Роза.

Сам Хамдамов, появляясь в начале и в конце фильма в роли обаятельного тапёра в канотье, бурно импровизировал на стареньком пианино, аккомпанируя забавно, как в немом кино, двигавшимся персонажам. Своим авторским присутствием на экране режиссер как бы подтверждал и собственную сопричастность безмятежной жизненной эйфории. Солидарность с ней.

Позднее, уже в конце 1980-х, когда картина Хамдамова «В горах мое сердце», как и все «полочные» картины, была реабилитирована, критик Дмитрий Попов писал о ней как о предтече ретрокино: «Картина оказалась чем-то вроде дрожжевой закваски, на которой взошла в нашем кино стилистика ретро»[270].

«В ГОРАХ МОЕ СЕРДЦЕ»

Режиссер Рустам Хамдамов

1967

Но стиль ретро и образный мир, созданный Хамдамовым, при известном внешнем сходстве и их общей обращенности в прошлое, значительно отличались друг от друга по существу. Ретро 1970–1980-х годов во многом поспособствовало – и в тревожно-задумчивом постоттепельном, советском кино, и в откровенно депрессивном западном – формированию альтернативного, герметичного и, по крайней мере, стилистически стабильного, неподвластного губительным историческим интервенциям оазиса. В границах этой освобожденной от злобы дня эстетической ретроавтономии прекрасно сохранялись и бурная драматическая динамика, и вдохновляющая активность героев, их общая расположенность к действию.

Хамдамов же был очень далек от этой озабоченности ретрокино и не увлекался сохранением естественной жизненной активности. Значительно опережая медленное ее угасание, он лишь способствовал ему. Уже в конце 1960-х Хамдамов принимал как должное паралич действия в кадре и редукцию общей сюжетной динамики. Он был вполне готов и к тому, чтобы статичный декоративный фон стал определяющим стилистику фильма элементом. При всей своей радостной лучезарности кинодебют Хамдамова был при ближайшем рассмотрении своеобразной хроникой замирания жизни. В конечном счете жизнь превращалась у него в стильную эмблему самой себя. И не то чтобы Хамдамов уже в конце 1960-х озаботился эстетическим обоснованием той энтропии, которая отчетливо проявилась в отечественном кино лишь к концу XX века. Просто само авторское дарование как бы предсказывало художественную неизбежность.

Хорошо известна история о том, как Никита Михалков вошел в не законченный Хамдамовым проект «Нечаянные радости» (1974) и, фактически сняв все заново, сделал фильм «Раба любви» (1975). Изначально сценарий писали Геннадий Шпаликов и Андрей Кончаловский, а роль звезды немого кино Веры Холодной (в картине Михалкова – Ольга Вознесенская) предназначалась Инне Гулая. Потом Шпаликова сменил Фридрих Горенштейн.

«РАБА ЛЮБВИ»

Режиссер Никита Михалков

1975

Продолжив работу над картиной, которую не закончил Хамдамов, Михалков внес в драматургию и свои коррективы. Как свидетельствовал позднее в интервью Кончаловский: «Это была уже абсолютно другая картина, которая ко мне не имела никакого отношения»[271].

По сути, «Раба любви» не имела никакого отношения и к Хамдамову. В картине Михалков, пожалуй впервые в советском кино, воссоздал на экране стиль ретро во всем его своеобразии. И если сравнивать «Рабу любви» с тем чудом сохранившимся материалом, который снял Хамдамов, разница между полноценной ретростилистикой и изысканными киноузорами Хамдамова станет очевидной.

Как и Хамдамов, Михалков взял на главную роль Елену Соловей. Более того – он сохранил в «Рабе любви» и маску капризной восторженности («Господа, вы звери!»), которую Хамдамов нашел для актрисы еще в своем первом фильме, где Соловей сыграла дочь месье Козака. Но только у Михалкова «масочный режим» не становился общей стилистической доминантой. Наоборот, режиссер демонстративно этот режим отменял, раскрепощая жизнь и иронически отстраняя условность немого кино бурной жизненной динамикой и драматической насыщенностью действия. Что же касается Хамдамова, он в «Нечаянных радостях» всеми силами стремился превратить немое кино в метафору мира теней и недвусмысленно проявлял склонность жизни к небытию. Убывание жизни у Хамдамова проявлялось не только как визуальный эффект («Значит, вся наша жизнь, поступки и случаи – тоже узор», – говорила о происходящем на экране героиня), но и в драматургической логике действия («Смерть неизбежна», – гласил один из важнейших, стилизованных под немое кино интертитров).

* * *

Движение у Хамдамова было прежде всего перемещением от одного самодостаточного объекта к другому. Не только старые пианино, трамвай, автомобиль, кассовый аппарат в лавке Козака, педальная швейная машинка, но и борзая собака, и ее хозяйка в декадентском черном наряде с длинной жемчужной нитью на шее, и все прочие более или менее значительные персонажи были не столько персонажами, сколько изысканными артефактами в музейном по своей природе пространстве[272].

В короткой пьесе Уильяма Сарояна (1939), по которой Хамдамов поставил свой дебютный фильм, высокая правда бескорыстного, чистого искусства противостояла прагматичному миропорядку с его войнами, властью денег и бытовым неустройством. «Что-то в этом мире неправильно», – говорил в финале сын поэта, побуждая в очередной раз задуматься о том, как надо жить на самом деле.

Мечту Сарояна о правильном обустройстве жизни Хамдамов как раз и подверг в своем фильме осторожному и ненавязчивому переосмыслению. Не потому, что был вообще равнодушен к мечтам о справедливости и стихийному идеализму. Просто в 1967 году, когда оттепель еще не отшумела, он связал идеальное для себя пространство уже вовсе не с активной жизнедеятельностью, а с отстранением от нее, с отказом от целенаправленного и целеустремленного существования ради сладостного замирания и созерцания красоты застывших, опредмеченных форм.

Собственно, динамику жизни Хамдамов и отстранял в кульминационном эпизоде, когда галопирующий монтаж сменяло неспешное панорамирование – разглядывание стоящих на полках в доме «величайшего из неизвестных поэтов» антикварных объектов: скульптур, книг, часов, ваз, бокалов, музыкальных инструментов. Неподвижно сидящий в окружении этих объектов поэт был не более чем частью обширного реликвария.

«В ГОРАХ МОЕ СЕРДЦЕ»

Режиссер Рустам Хамдамов

1967

Еще более очевидным замирание жизни становилось в тот момент, когда камера, прогулявшись по заваленным разнообразными предметами полкам, проникала внутрь живописной композиции, где на берегу остекленевшего пруда, словно оказавшись в плену его стоячих вод, расположилось зияющее черными глазницами окон здание. Ни в этом кадре, ни в следующем, где камера двигалась по картине уже в глубь аллеи аккуратно подстриженных деревьев, не было ни души.

Добравшись до конца аллеи, камера как будто прорывалась в другое пространство, напоминающее «Завтрак на траве» Клода Моне. Только в композиции Хамдамова не было многочисленных персонажей, присутствовавших на полотне у Моне. Неожиданно в глубине кадра появлялась лишь женщина в белоснежном наряде и шляпе. Сначала она кружилась, а потом изящно приподнимала край платья и грациозно подтягивала чулок. Но ее существование на экране было почти призрачным: вальяжно расположившись в винтажном плетеном кресле-качалке, она так же неожиданно, как появилась, исчезла из кадра. А пустое одинокое кресло, утопающее в парковых зарослях, являлось зрителю во всей своей самодостаточной и романтичной неживой прелести.

В немом фильме парад неподвижных артефактов, видимо, был для Хамдамова наилучшим визуальным аналогом беззвучной (импровизация тапёра не в счет) главной песни Мак-Грегора, «которая заставляет сердца трепетать от горя и радости». Джаспер дарил ее как откровение обитателям хамдамовского арт-пространства. А исполнял эту песню Мак-Грегор на диковинном духовом инструменте, медный раструб которого был развернут не вперед, а назад. Едва ли такой инструмент мог бы устроить впередсмотрящих витальных трубачей и барабанщиков 1960-х. Но для режиссера, охладевшего к обгоняющей самое себя жизни, наоборот, именно такой перевертыш подходил как нельзя лучше.

* * *

Запредмеченный герметичный мир, созданный Хамдамовым, очень скоро оказался востребован как своего рода убежище в утратившей былое дружелюбие реальности. И первым, кто, как к спасению, обратился к эстетике Хамдамова и его замиранию в предметном мире, был Андрей Кончаловский. После нападок на «Асю Клячину» он пытался уйти куда глаза глядят от болезненной актуальности и в конце 1960-х взялся за экранизацию тургеневского «Дворянского гнезда»: «“Отцы и дети” делать не хотелось – слишком уж нагружено идеологией[273]». «Сложно и мучительно» он искал в новых обстоятельствах необходимую его новому фильму стилистику, пока не увидел вгиковский дебют Хамдамова. «Я посмотрел его короткометражку – “В горах мое сердце”, она произвела на меня большое впечатление. <…> Многие решения в “Дворянском гнезде”, сам его стиль определены ею»[274].

«ДВОРЯНСКОЕ ГНЕЗДО»

Режиссер Андрей Кончаловский

1969

Прямиком из вгиковской короткометражки Кончаловский взял на роль старого учителя музыки Лемма Александра Костомолоцкого, который играл у Хамдамова странствующего музыканта Мак-Грегора. А сам Хамдамов вручную сделал для героинь Кончаловского замечательные шляпы с цветами на полях. Но важнее всего то, что действие картины, по-хамдамовски утопающее в обилии декора и реквизита, как бы подыгрывало у Кончаловского своей обреченной неспешностью общему музейному настрою повествования. В «Дворянском гнезде» этот настрой оказался для Кончаловского наиболее адекватным выражением его очень робкого и осторожного в те годы эскапизма, хотя главный герой фильма «Дворянское гнездо» – Лаврецкий – в финале еще пытался оглядывать и вопрошать окружающий его мир: «Сумею ли… приобщиться?»

«Любовь как случайная смерть»

Эстетические коды, которые открыл для себя Хамдамов, а Кончаловский в трудную минуту использовал как болеутоляющее, были поначалу достаточно загадочными. Декоративная, избыточная форма впечатляла и даже привораживала, но была не слишком доступной по существу[275]. Откровенничать и говорливо сообщать о своих тайных устремлениях авторы стали лишь тогда, когда постепенно утратили первоначальную, девственную радость встречи с равнодушной к внешнему миру красотой нарциссических композиций. Укромные стилистические поиски не сразу стали явлением публичным и амбициозным. Должно было пройти время, много времени, чтобы жизнь утратила былую привлекательность и игра окоченевших, масочных форм вошла в обиход, а вкрадчивые интонации небытия зазвучали с настойчивостью «Гимна в честь чумы», сочиненного пушкинским Вальсингамом.

К моменту, когда в 2004 году Рената Литвинова сняла свой режиссерский дебют «Богиня: как я полюбила», она уже стала иконой стиля. Прежде всего – благодаря ее актерским работам в фильмах Киры Муратовой, где манерные, что-то сладострастно нашептывающие медицинские работницы в белых халатах – Лилия в картине «Увлеченья» (1994) и Офелия в «Трех историях» (1997) – были увлечены вовсе не спасением жизни.

Словоохотливой Лилии нравилось делиться с окружающими разного рода тлетворными историями: «Морг – это хорошо. Морг – это прохладно». Что же касается Офелии, то ее отношения со смертью были куда более доверительными. Работница роддома, она имела маниакальную склонность убивать матерей, которые отказались от своих детей. Лишила она жизни и свою собственную мать, которая когда-то оставила ее в роддоме. Но дело было не в том, что Офа всего лишь превратно поняла благородную идею защиты прав ребенка. Ее предубеждение было связано с человеческой жизнью вообще, и, переспав без особого удовольствия с мускулистым доктором (Иван Охлобыстин), она брезгливо спрашивала его: «Это что, я должна вынашивать твоего зародыша?» Потом, перейдя от частного к общему, она говорила, что не любит не только детей, но и мужчин и женщин: «Мне не нравятся люди. Этой планете я бы поставила ноль».

В биографии Ренаты Литвиновой было достаточно и других ярких символических интерпретаций образа смерти. Это и ее алчная героиня Лина из картины Муратовой «Настройщик» (2004), которая являлась к своей жертве, благородной даме Анне Сергеевне (Алла Демидова), непосредственно с косой в руках. Не менее эффектно выглядела и сама Литвинова на Каннском фестивале 2023 года, где она появилась, подобно смертоносному вихрю в зловещем (total black) складчатом черном платье и в такой же черной накидке. «На Ренате был ее любимый бренд Balenciaga: платье в пол с кейпом из жатой тафты и оперные перчатки»[276]. По стечению обстоятельств Литвинова пришла в этом наряде на конкурсный показ фильма Джонатана Глейзера «Зона интересов» (2023) о коменданте Освенцима.

«НАСТРОЙЩИК»

Режиссер Кира Муратова

2004

Но фильм «Богиня: как я полюбила», в котором главную роль следователя Фаины сыграла Литвинова, не был чистой эксплуатацией ставшего успешным на рубеже веков ее актерского и светского имиджа. Принципиальное достижение ее игрового дебюта как кинорежиссера состояло в том, что уже привычный к тому времени образ Литвиновой, вне зависимости от того, играла она роль медсестры, следователя или давала телеинтервью, существовал в картине не сам по себе, но как провозвестник подменяющей собой жизнь некрореальности.

Фильм начинался с появления покойной матери Фаины. Помавая руками в инфернальном фиолетовом освещении, мама-призрак (Светлана Светличная) приходила к дочери в ее сне. Для затравки привидение предлагало просто поговорить: «Я так скучаю». Но уже во «сне № 2» мама-призрак возникала не одна, а в сопровождении потусторонних товарок, которые активно поддерживали мать Фаины: «Умереть не бойся, так надо». Радушно улыбаясь, они убеждали Фаину: «Соглашайся. Соглашайся. Соглашайся».

И действительно, сны Фаины, в которых мама-призрак и ее не только пожилые, но и молодые единомышленники настойчиво призывали героиню переступить роковую черту, – «Не бойся. Это совсем нестрашно» – представляли мир куда более определенный и консолидированный, чем зыбкая, малопригодная для жизни реальность с ее киднеппингом, всевозможным суицидом, убийствами и прочими враждебными человеческому существованию явлениями, образами и символами. Бедной Фаине, как следователю, приходилось особенно близко и часто соприкасаться с этой зоной криминальной и полукриминальной повседневности.

«БОГИНЯ: КАК Я ПОЛЮБИЛА»

Режиссер Рената Литвинова

2004

Понятно, что в такой ситуации Фаина должна была решить прежде всего вопрос, никак не связанный с ее профессиональными обязанностями, – вопрос о скорейшем и радикальном (совет мамы-призрака) избавлении от всех жизненных обязательств, способных лишь приумножать душевные травмы.

Стекляшка на шоссе, стены которой были обклеены обложками fashion-журнала Vogue и в которую охотно заходили как мама-призрак, так и сама Фаина, была скорее неким общим клубным пространством, где и живых, и мертвых радушно встречала полногрудая, с умопомрачительной по размеру бабеттой на голове официантка Киля – олицетворение простецкой эмпатии: «Хотите суп?»[277]

На роль официантки Кили Литвинова пригласила режиссера Веру Сторожеву, у которой незадолго до этого, в 2002 году, снялась в картине «Небо, самолет, девушка». Это был принципиально бесхитростный, ностальгический ремейк фильма Георгия Натансона «Еще раз про любовь» (1968), снятого по знаковой для 1960-х пьесе Эдварда Радзинского «104 страницы про любовь» (1964). Литвиновой, видимо, было важно сделать отсылку к этому проекту, тем более что Сторожева как типаж помогла легко и непринужденно передать на экране благожелательность, в которой когда-то так нуждались герои-шестидесятники, обращенные к другим – официанткам, кондукторшам, стюардессам.

Но отсылка к ушедшей эпохе лишь подчеркивала допотопность общепитовского радушия и «всесветного гостеприимства». Придорожной стекляшке явно не хватало настоящей астральной дерзости для того, чтобы подсоединить жизнь к смерти напрямую и открыть большой портал. «Приставленная к щам» официантка, кажется, только для того и появлялась на экране, чтобы в новые времена безропотно уступить дорогу демиургу иного масштаба, способному распоряжаться не супом, а небытием.

Максим Суханов, с его харизмой загадочного медиума, внушительной бритой головой, а также открывшимся у него еще в фильме «Страна глухих» (1998) удивительным утробным голосом то ли заговорившего слабослышащего, то ли прирожденного чревовещателя, наилучшим образом подошел на роль таинственного профессора, который умел совершать мучительные и опасные путешествия в загробный мир и обратно. Герой Суханова попытался обучить своей сакральной технике и Фаину, окончательно потерявшуюся в реальном мире: «Я вообще на самом деле такая одинокая, что есть меня, что нет…»

Но одних только типажных соответствий в облике профессора задачам загробного трансфера было, конечно, маловато. Литвиновой как автору, прочно связанному с миром настырного подиумного эпатажа, хотелось максимально усилить эффект преодоления роковой черты.

Это преодоление происходило в покрытой живописной патиной квартире профессора, где Литвинова как могла обильно использовала различные магические действия и элементы ритуального декора для того, чтобы никто не усомнился в пересечении ее героиней границы между жизнью и смертью. При этом сугубо земные процедуры, вроде мытья полов и вкушения водки, торжественно соединялись в фильме с мистикой старых потрескавшихся зеркал. Появлялась из зазеркалья и двойница Фаины, для того чтобы на время подменить героиню и дождаться ее возвращения из загробного мира.

Нагромождение разнородного некроинвентаря изрядно мешало достоверности происходящего, зато стилевое напряжение неуклонно возрастало, агрессивно отсылая к модному в те годы тренду «фьюжн».

Если же попытаться охарактеризовать технологию загробных туров по существу, изобретенная Ренатой Литвиновой для демонического профессора практика больше всего была похожа на управляемый суицид. Профессор с перевязанными запястьями, надо полагать, совершал церемонию неоднократно. Таким образом он встречался со своей отравившейся возлюбленной. «Она – это все», – пояснял профессор Фаине.

Суицидальный мотив вообще был в фильме доминирующим, и именно он подводил действие к кульминации – к путешествию Фаины под руководством профессора в мир иной.

Правда, что-то по ту сторону магического зеркала пошло у Фаины не так, и профессор не смог, как собирался, «отбить» ее обратно. В загробном мире героине пришлось прыгнуть с какой-то сказочной каменной башни в темноту ночи, населенную беспокойно летающими и каркающими воронами: «Прыгай. Ты должна прыгнуть. О небо еще никто не разбивался», – провоцировал Фаину искусительный женский голос.

«БОГИНЯ: КАК Я ПОЛЮБИЛА»

Режиссер Рената Литвинова

2004

Разбилась Фаина о небо или нет – на этот вопрос прямого ответа в фильме не было. Но в финале она, видимо уже с того света, читала за кадром запись в протоколе, который, как добросовестный следователь, вела и после смерти: «Тело мое было найдено в пять утра <…> При мне нашли папку с протоколом. На одной странице было нарисовано лицо, а на другой – вопрос о смысле моей жизни. А вся оставшаяся страница была исписана ответом. Это было только одно слово – любовь. Всё».

Понять наконец сокровенный смысл существования, «как просила мама», Фаина смогла, лишь расставшись с жизнью, которая, по словам профессора, сама по себе «ничего не значит». Именно в небытии Фаина открыла для себя способность любить, которая была ей неведома в реальности: «Я никогда никого не любила». И лучшим свидетелем сокровенных постижений героини было ее сердце: «бедное, влюбленное, дрожащее». Вырвав его из груди, Фаина, одетая в белое платьице с цветами и розовое приталенное пальто, держала кусок окровавленной плоти на ладони.

«БОГИНЯ: КАК Я ПОЛЮБИЛА»

Режиссер Рената Литвинова

2004

Сердце, «бедное, влюбленное, дрожащее».

Послание из царства мертвых

Обнаженное сердце было как бы посланием из царства мертвых, призванным преобразить зашедшую в тупик жизнь по законам загадочных энергий небытия, а значит, и вернуть миру любовь! Но не как смысл жизни, а уже как смысл смерти.

Дремучий ельник, как видно во все времена обреченный быть образом смерти, мрачно щетинился сухими ветками и в фильме Литвиновой. По этому колючему лесу блуждали все ее загробные персонажи. В нем находила для себя умиротворение и Фаина. Но в рамках некроэстетики, которую с таким щегольским нажимом предъявляла Литвинова, хтонический лес был не последним пристанищем героев, а скорее той «первичной сценой», которая словно заново запускала действие. И в конце картины под аккомпанемент песни Земфиры «Любовь как случайная смерть» уже появлявшиеся в фильме и совсем неизвестные персонажи в лишенном живых красок, черно-белом мире на разные голоса повторяли: «Смысл есть – любовь. Любовь. Любовь. Любовь. Любовь…»

Литвинова сделала, кажется, все и даже больше, чтобы ее декоративно-постановочное рвение воспринималось именно как влечение к смерти, а не просто какие-нибудь беспечные оформительские утехи в духе раннего Хамдамова.

Пафос смерти у Литвиновой зашкаливал. Ее авторское послание временами даже можно было принять за изощренную пародию на пробудившиеся на рубеже веков некроамбиции отечественного кино. К примеру, все передвижения по городу гения смерти – профессора – осуществлялись исключительно на черном представительском «мерседесе», что явно снижало уровень эзотерики, делая профессора похожим то ли на олигарха с причудами, то ли на банального бандита из лихих девяностых.

Но все же было в фильме Литвиновой и нечто такое, что в ее гламурной системе координат косвенно указывало на бескомпромиссную некроориентацию автора и желание воспеть смерть на развалинах жизни. Только отправляясь на тот свет, Фаина из облаченной во все серое «серой мышки» без макияжа, в блеклой косыночке и с затертым старомодным портфелем провинциальной училки (если, конечно, Литвинову вообще можно представить в роли «серой мышки») превращалась в настоящую богиню, идеально причесанную, накрашенную и элегантно одетую: «А что, некрасивых не пускают?» – кокетливо спрашивала Фаина профессора про тот свет.

Стать самой собой – иконой стиля – у героини Литвиновой получилось лишь в загробном мире, где она и открыла для себя заветный смысл – любовь.

* * *

Если бы творческие пути Ренаты Литвиновой и Рустама Хамдамова в XXI веке не пересеклись сами собой, это пересечение можно было бы представить чисто гипотетически.

Ведь сближение двух вроде бы родственных эстетических курсов показывает, что даже самый поздний из жизнелюбов-шестидесятников, уже сугубо декоративно мыслящий, Хамдамов все-таки остался союзником витального порыва и был не в состоянии принять как данность неуклонный пессимизм тех «уставших» постоттепельных поколений, которые в конце концов охотно присягнули смерти и словно спасение впустили ее в жизнь.

Хамдамов, конечно, не случайно выбрал в свои героини Литвинову, имидж которой к началу нулевых уже сложился. Именно она, с ее гибельной харизмой и актерской аффектацией, стала в его фильмах «Вокальные параллели» (2005) и «Бриллианты. Воровство» (2010) знаковым элементом общего художественного пространства.

Обладая тонким эстетическим чутьем, Хамдамов очень быстро понял, что время доверчивой наивности стиля прошло. Непревзойденные в своей кукольной восторженности героини Елены Соловей больше не могли быть главным стилевым ориентиром для влюбленного в раритеты художника[278]. Незадачливость сменилась агрессивной навязчивостью стиля, которую именно Литвиновой удалось передать на экране (и удается по сей день) с упоительным, дразнящим хладнокровием.

Хамдамов не мог пройти мимо продиктованного временем опасного и притягательного форс-мажора по имени Рената Литвинова. В его коллекции такого артефакта еще не было. Но не мог он и безоговорочно идентифицировать свое авторское я с героинями Литвиновой, так же как когда-то близко к сердцу принял созданный им экранный образ Елены Соловей. И дело не в том, что образ Литвиновой был взят Хамдамовым из современного подбора, как ready-made, а кинематографический имидж Соловей – это его полноценная авторская инновация. Дистанция по отношению к сыгранным Литвиновой героиням, которую Хамдамов в своих фильмах с ее участием старался соблюдать, была для режиссера прежде всего санитарной защитой от прямого соприкосновения с новой токсичной, утратившей вкус к жизни художественной реальностью.

В картине «Вокальные параллели» Хамдамов предоставил Литвиновой возможность быть главным действующим лицом и конферировать поставленный им фильм-концерт. В исполнении Эрика Курмангалиева, Розы Джамановой, Араксии Давтян и Бибигуль Тулегеновой на экране звучали арии из произведений Глинки, Пуччини, Верди, Брамса, Россини, Чайковского. Вызывающе современной броскости литвиновского конферанса противостояло у Хамдамова классическое оперное наследие – пусть и потрепанное временем. Представленная в деградирующих интерьерах, в унизительном для высокой театральности облачении опера все же сохраняла свое вокальное величие и достоинство. Даже в тот момент, когда Курмангалиев в роли Сусанина являлся в соцартистских тулупе и треухе с кокардой – типичном зимнем обмундировании красноармейца.

«ВОКАЛЬНЫЕ ПАРАЛЛЕЛИ»

Режиссер Рустам Хамдамов

2005

Героиня Литвиновой, предстающая в изысканной, словно консервирующей ее красоту ретроодежде (зауженная юбка, приталенный жакет, небрежно наброшенная на плечи чернобурка), не просто объявляла номера, но как бы атаковала оперную классику, ее заслуженных исполнителей самим своим присутствием. К тому же в конферансах Ведущая томно провозглашала закат культуры: «все цивилизации смертны», «все исчезает». Под конец в подтверждение своего фатального неприятия классики Ведущая притворно возмущалась – обслуживая «вокальные параллели», она даже «ни разу супу горячего… не съела» (ох уж этот живительный суп!) – и кидала лежавшие на фортепьяно яблоки в Эрика Курмангалиева и Араксию Давтян, которые только что восхищали дуэтом из «Семирамиды» Россини. «Заразные, заразные, ненавижу, ненавижу!» – зло выкрикивала героиня Литвиновой, надкусывая смертоносные яблоки, летевшие одно за другим в головы беззащитных певцов.

Но высокое искусство все же оказывалось у Хамдамова сильнее смерти. Чудом возвращенные к жизни Давтян и Курмангалиев пели снова и, надев летные шлемы, отправлялись в туманные небеса на советском истребителе Як-1 времен Великой Отечественной войны. Опера у Хамдамова не поддавалась на некропровокации и под конец фильма одаривала своих ценителей дуэтом Лизы и Полины из «Пиковой дамы» Чайковского.

Короткометражка «Бриллианты. Воровство» была еще более красноречивым образцом хамдамовского ответа на стилевой вызов Литвиновой. На этот раз Хамдамов представил ее во всем белом и украсил белокурыми голливудскими локонами. Украшением можно было считать и сделанный из газеты «Известия» длинный нос на резинке, который напоминал чумные венецианские маски (Medico della Peste).

Женщина с длинным носом, которую играла Литвинова, сначала безуспешно кормила капризного ребенка («Я тебя умоляю. Ради всего святого»), а потом из той же тарелки уже более успешно – серебристо-белого ретривера. Но главным объектом ее внимания был старый ламповый приемник, в который она постоянно совала свой длинный бумажный нос. Не слишком опасаясь высокого напряжения, женщина с носом соединяла зубами концы электропроводки, заставляя ее угрожающе искрить.

«БРИЛЛИАНТЫ. ВОРОВСТВО»

Режиссер Рустам Хамдамов

2010

Все эти достаточно сумбурные действия героини явно не складывались в определенный образ. Но Хамдамов, кажется, к определенности и не стремился. Ему было вполне достаточно и того легкого зрительского скепсиса, который неизбежно вызывало само присутствие героини Литвиновой в кадре. Во всяком случае, в финале, когда белый ретривер стаскивал со стола белую скатерть, на которой вся в белом лежала женщина с бумажным носом и дрыгала ногами в черных чулках, все симпатии были на стороне ретривера. Что же касается героини Литвиновой, то она сваливалась со стола то ли на пол, то ли сразу в бездну, в тартарары. Этого, в общем-то, и следовало ожидать. На столе оставался лежать только длинный бумажный нос.

Хамдамов явно резвился, заигрывал с модными образами небытия и делал это с присущими ему фантазией и изяществом, вот только отправляться в бездну вместе с героиней Литвиновой он точно не собирался.

«Мешок без дна» (2017), пока единственная у Хамдамова завершенная им самим полнометражная картина, подтвердила принципиальную обособленность автора в некроконтексте.

Всегда зависавший в процессе съемок, Хамдамов словно «через не могу», работая над картиной пять лет, все-таки поставил авторскую точку. Оказавшись в критической культурной ситуации, он, видимо, инстинктивно собрался с силами, чтобы все-таки определиться на местности, утратившей устойчивые ориентиры.

Главная героиня фильма «Мешок без дна» Фрейлина (Светлана Немоляева) промышляла тем, что рассказывала зловещие истории с летальным исходом Великому князю (Сергей Колтаков), пребывавшему после убийства террористами его жены, Великой княгини, в постоянной депрессии и алкогольном дурмане. Фрейлина Великого князя (Анна Михалкова) просила не утомлять ее патрона: «Одно или два убийства – не больше». Но героиня Немоляевой и не планировала ничего сверх меры: «Обычный гонорар (50 рублей) и только одно-единственное убийство», – обещала она коллеге.

«МЕШОК БЕЗ ДНА»

Режиссер Рустам Хамдамов

2017

И действительно, в полусказочной, полуреальной истории, условно датированной в аннотации к фильму XIII веком, убийство было всего лишь одно. Хотя, учитывая то, что литературной основой Хамдамову послужил рассказ Рюноскэ Акутагавы «В чаще», объяснений происходящего было несколько. Царевна (Елена Морозова) в рассказе Фрейлины настаивала на том, что это она, как святого Себастьяна, пронзила Царевича (Андрей Кузичев) стрелой. Потом Царевна даже каялась в содеянном Лесному Отшельнику (Феликс Антипов). А сам Царевич, воскрешенный Бабой Ягой (Алла Демидова), уверял, что совершил самоубийство, увидев, как Царевна изменила ему с красавцем Разбойником (Кирилл Плетнёв): «Теперь я блуждаю в небытии», – признавался Царевич Бабе Яге.

Но суть была, естественно, не в установлении истины, а в накоплении некроматериала, которого в истории, рассказанной Фрейлиной, было предостаточно! Уж так эта история была разыграна Хамдамовым в параллель дворцовому сюжету и страданиям Великого князя, то увлекавшегося причудливой сказкой, то вновь впадавшего в тоску.

В дремучем еловом лесу, который вполне традиционно был у Хамдамова своеобразной шлюзовой камерой между жизнью и смертью, подчас абсолютно хаотично громоздились самые разные некрособытия – это и главная история с убийством/самоубийством Царевича, и различные мини-сцены: в одной из них мальчик-гриб смастерил тряпичную куклу повешенного, в другой – молодая крестьянка сколотила маленький гроб, в который, как в лодку, усаживались поиграть ее дети.

Действие истории-сказки было связано у Хамдамова не столько сюжетной логикой, сколько пьянящими куда сильнее, чем алкогольные напитки Великого князя, ароматами небытия. В дворцовой среде, перенасыщенной историческим декором – музейными костюмами, драгоценностями и амуницией, – эти ароматы распространялись особенно интенсивно.

Не случайно же Фрейлина как бы вынюхивала свою сказочную историю, прикладывая то к задрапированной штофом стене, то к винтажной люстре конусообразный бумажный нос – точь-в-точь такой же, как оставленный на столе героиней Литвиновой в фильме «Бриллианты. Воровство». Разве что газета, из которой был сделан нос, называлась, наверное, не «Известия», а как-то более подходяще для истории Великого князя, гибнущего в холодной дворцовой атмосфере эпохи Александра II.

Казалось бы, для того чтобы вернуть первородную энергию в постылую роскошь имперских интерьеров, Фрейлина и выуживала (вынюхивала) из былинного прошлого свой смертоубийственный сюжет. Но только дело в том, что, возрождая жизнь с помощью магии смерти, Хамдамов, по-настоящему волшебно этой магией овладевший, от нее вместе с героиней Немоляевой как раз и отказывался.

– А вот ответьте мне, десятиголовая, – существует рай? – спрашивал в конце фильма Великий князь.

– Рай? – удивлялась Фрейлина. – Рай был у нас у всех в детстве. И в том раю мы были бессмертны, – отвечала она как на духу.

После этих слов Фрейлина со слезами на глазах покидала дворец и, встав, как в детстве, на лыжи, удалялась в глубь кадра по заснеженной липовой аллее, направляясь, быть может, в тот самый рай, который «был у нас в детстве». Рай, в котором правит не смерть, а бессмертие.

«Вектор умаления жизни»

Жизнелюбие, еще что-то значившее для тех, кто отогрелся в оттепель, в XXI веке уже никак не обременяло художников, открывшихся в отношениях с миром торжеству смерти как единственно возможному стратегическому выбору.

Жизнь в кино стала уступать дорогу смерти, и не только там, где жизнь сама все чаще с готовностью коченела, превращаясь в более или менее гламурный выставочно-подиумный экспонат. Загробным холодом потянуло и от, казалось бы, насыщенного жизнью документального материала.

Возможно, одним из самых значительных в художественном отношении открытий на пути вовлечения документального кино в гибельный нарратив была «Блокада» Сергея Лозницы, созданная в 2005 году на Санкт-Петербургской студии документальных фильмов. Картина Лозницы, смонтированная из хроники, отснятой в блокадном Ленинграде оставшимися в городе операторами «Лендока» (так называли студию), органично вписалась в кинематографическую некротрадицию, которая постепенно стала визитной карточкой питерского пессимизма (города на Неве – «города на костях»). Она имела свои корни не только на «Ленфильме», но и на «Лендоке».

В застойные времена именно там был сделан «Салют» (1984) Александра Сокурова. Народ, нестройными рядами покидавший первомайское гулянье, был запечатлен так, как будто возвращался с похорон. Картина увидела свет только в 1987 году под названием «Жертва вечерняя».

Еще раньше, в 1979 году, снял картину «Наша мама – герой» Николай Обухович. Она пролежала на полке десять лет.

Финал фильма показывал знатную ивановскую ткачиху Валентину Голубеву в тот момент, когда она, полуживая, обессилевшая от сверхплановых нагрузок, возвращалась с фабрики домой, и у нее не было сил даже на то, чтобы заплакать от усталости. Она лишь терла косынкой сухие глаза, утратив всякую способность жить той жизнью, в которой была всесоюзной героиней с доски почета. У нее и дома не прекращался в ушах адский перестук работающих без передышки камвольных станков.

«БЛОКАДА»

Режиссер Сергей Лозница

2005

В «Блокаде» и у Лозницы именно звук создавал тот трагический контрапункт, который впечатлял, быть может, даже больше, чем страшные кадры, снятые на улицах города, где лежали окоченевшие бесхозные трупы, а мимо, не оборачиваясь, шли еще живые люди и везли, кто на санках, кто на подводе, своих мертвецов, чтобы похоронить их в общих могилах.

Не синхроны – не скрип погребальных санок на морозе, не плеск воды, добытой из-подо льда, – воссоздавали угнетающую атмосферу убывания жизни, но как бы издалека доносящиеся нечленораздельные обрывки фраз, слов, которые, утратив свой речевой смысл, были глухим аккомпанементом человеческого умирания.

«Блокаду» Лозница заканчивал не праздничным салютом, не просветлевшими лицами людей, выживших в страшных испытаниях (хотя эти кадры тоже были в его фильме), но сценой публичной казни на виселице в январе 1946 года немецких военных преступников, на которую собралась посмотреть огромная толпа. Прорыв блокады и даже окончание войны словно не избавляли людей от смерти, которая и после Победы не выпускала никого из своих тисков.

«Я решил выстроить фильм по вектору умаления жизни и усиления смерти», – сказал Лозница про «Блокаду» в феврале 2006 года. Эта установка на тотальное недоверие к жизни более или менее настойчиво давала о себе знать и в таких его ранних документальных работах, как «Пейзаж» (2003), «Фабрика» (2004). Но после «Блокады» ощущение окончательной подмены жизни смертью стало фактически определяющим и в документальных картинах Лозницы – «Процесс» (2018), «Бабий Яр. Контекст» (2021), «Естественная история разрушения» (2022), и в игровых – «Счастье мое» (2010), «В тумане» (2012), «Кроткая» (2017).

В фильме «Счастье мое» (2010) – игровом дебюте Лозницы – есть эпизодический герой, поименованный как Офицер с гробом (Тимофей Трибунцев). Этот герой вместе со своим напарником-водителем (Павел Чукреев) вез на УАЗе куда-то в глубинку «груз 200». Осатанев от бесполезных поисков родственников погибшего, водитель спрашивал офицера: «Если, пока пацан там землю жрал, кровь проливал, здесь все повымерли, тогда что?» – «Отвечать-то мне придется, – угрюмо говорил офицер и просил остановить машину, – умыться бы не мешало».

Во время короткой остановки в заснеженном еловом лесу измученный поисками лейтенант вдруг видел на высоком суку повешенного. С воплем: «Висяк!» – офицер бежал через глубокий снег обратно к машине. И хотя менее подверженный галлюцинациям прагматичный водитель не обнаружил никакого повешенного, сумрачный образ леса, в котором, подобно зловещему елочному украшению, висит труп, так и оставался в фильме Лозницы едва ли не главной маркировкой всего изображенного на экране бытия-небытия.

«СЧАСТЬЕ МОЕ»

Режиссер Сергей Лозница

2010

Лучшим средством приобщения к смерти, которое выбрал в кромешном тупике главный герой картины «Счастье мое» – дальнобойщик с победоносным именем Георгий (Виктор Немец), была сама смерть. Лишившись в фильме Лозницы не только своего трейлера с грузом, но и памяти о том, кто он такой есть, Георгий брал в финале картины пистолет и, как зомби, сеял смерть вокруг себя. Он стрелял и в дэпээсников-вымогателей, и в их жертву – майора из Москвы, и в его жену, и в случайно проезжавших мимо поста ДПС свидетелей. Стрелял без разбора. И уходил по дороге в ночь.

* * *

В том же году, что и мрачный фильм Лозницы «Счастье мое», вышла на экраны поставленная режиссером из Екатеринбурга Алексеем Федорченко нежная картина «Овсянки» (2010).

Это вновь, как и у Литвиновой, была картина о любви и о смерти. Только смерть одаривала жизнь любовью уже не извне, в момент особой авторской экзальтации, но была крепко-накрепко соединена с любовью от века, силой древних мерянских мифов, укорененных в народной памяти и преданиях.

«Мы убирали ее как невесту. Так всегда у нас готовят умерших», – объяснял за кадром происходящее на экране рассказчик-фотограф с редким мерянским именем Аист (Игорь Сергеев).

Аист соглашался помочь главному герою, своему начальнику, директору целлюлозно-бумажного комбината Мирону Алексеевичу (Юрий Цурило), проводить его умершую жену в последний путь. Но основной задачей Аиста в фильме был именно неспешный и трогательный рассказ о причудливом перетекании, в обычаях мерян, любви в смерть.

Например, образ подвязывания веселых разноцветных нитей на «женские волосы» перед свадьбой («Такой она и достанется мужу», – комментировал Аист) в точности повторялся, когда смерть вступала в свои права и, обмыв Танюшу (Юлия Ауг) – так Мирон Алексеевич ласково называл жену), – герои, словно подружки невесты, вновь подвязывали разноцветные нити, но только теперь уже к волосам покойной.

Смерть в «Овсянках» не только вторила любви. С тихим радушием смерть вбирала в себя любовь и накладывала на нее свой изначально скорбный отпечаток. И неудивительно, что директор бумкомбината то ли в качестве прелюдии к интимной близости, то ли вместо этой близости любил тщательно обмывать свою обнаженную супругу водкой. Ведь именно так перед кремацией на берегу Оки близ городка Мещерская Поросль (когда-то в этих местах молодожены провели свой медовый месяц) Мирон Алексеевич вместе с Аистом поливали тело Тани какой-то горючей жидкостью, чтобы костер, на котором оно лежало, получше разгорелся.

«ОВСЯНКИ»

Режиссер Алексей Федорченко

2010

Мирон Алексеевич любил и до смерти своей супруги обмывать ее водкой

Герой с говорящим именем Аист был в «Овсянках» вовсе не аистом, приносящим новую жизнь, но свидетелем и вестником умирания. Многократно умноженная на смерть любовь неизбежно теряла в фильме Федорченко свою естественную связь с жизнью, ее продолжением, с самой возможностью такого продолжения, и оборачивалась самодостаточным и даже самодовольным эротизмом, который и после смерти Тани не переставал воспламенять Мирона Алексеевича. Следуя в машине к месту кремации вместе с Аистом и завернутым в покрывало телом Тани, Мирон Алексеевич с гордостью сообщал своему спутнику: «Все три дырочки у Тани были рабочими, и распечатал их именно я. И все всегда происходило по моей инициативе».

По мерянской традиции, как ее представили в фильме сценарист (он же автор одноименной повести) Денис Осокин и режиссер Алексей Федорченко, вдовец должен был делиться своими интимными воспоминаниями: «Эти разговоры у нас называются дымом, – пояснял Аист. – Лицо рассказчика становится от этого светлее – нежностью оборачивается тоска».

А соединению нежности и тоски, точно так же, как и слиянию любви со смертью, способствовала в «Овсянках» вода. Над рекой развеивал Мирон Алексеевич пепел, которым стало после кремации тело Тани. После погребения Тани вода забирала и главных героев картины. Их машина, сорвавшись с Кинешемского моста, падала в Волгу, «великую мерянскую реку», как назвал ее Аист. Он же сформулировал и высший смысл смерти в воде: «Утонешь – задохнешься от радости, нежности и тоски».

Почти как у Литвиновой в дремучем лесу, у Федорченко в воде являлось и сакральное знание: «Только любовь не имеет конца. Только любовь не имеет конца», – как заклинание, дважды повторял уже с того света утонувший Аист свои последние в картине слова.

Приписывая образ смерти не застывшему дремучему лесу, а светлой стихии воды, символизирующей по классике очищение и обновление, Федорченко изрядно продвинулся в своем фильме к мягкому и менее травматичному, чем у Литвиновой, не говоря уже о Лознице, внедрению смерти в жизнь. Но, конечно, сделать это внедрение почти само собой разумеющимся режиссеру помогла не вода, а прежде всего то, что смерть утверждалась в жизни при помощи многочисленных отсылок к народным поверьям и народной мудрости. Эти поверья были преимущественно фантазийными, но авторскую фантазию с лихвой оправдывала специфика так называемого мокьюментари, в начале 2000-х уже существовавшего как полноправный и самостоятельный жанр.

Когда-то начав кинокарьеру в этом жанре («Первые на Луне», 2004), Федорченко и в последующих картинах использовал документальный и исторический материал для разного рода кинематографических манипуляций. Но в «Овсянках» вольная фольклористика работала у Федорченко прицельно – на актуальную некроповестку.

В дни Венецианского фестиваля 2010 года, на котором «Овсянки» получили сразу три престижных награды, кинокритик Стас Тыркин сообщал: «Овация после официального показа “Овсянок” в Зале Гранде длилась 12 минут. Подпрыгнув со своего места, председатель жюри Квентин Тарантино тоже долго аплодировал стоя творению уральского режиссера…»[279]

Трудно сказать, что конкретно так воодушевило Тарантино в «Овсянках». Можно предположить, что прежде всего он откликнулся на некое эстетическое родство этого фильма с глобальными культурными тенденциями.

Пожалуй, яснее всего эти тенденции определил Сергей Лозница, показывая в своей картине «Блокада» «умаление жизни и усиление смерти». Но есть и существенное отличие западной постмодернистской, прославленной Тарантино, игры со смертью от продиктованного отечественной культурной спецификой некроазарта. Даже когда этот азарт является в откровенно игровых, фантазийных формах, вроде бы отвечающих постмодернистским принципам условной трансформации жизни, он неизбежно упирается в тягостное и непреодолимое ощущение реального тупика. Тупика, в котором безнадежно застряли и воспаленная послевоенная витальность, и родившийся на пепелище оттепельный оптимизм. Отчаянному пессимизму и депрессии, которые формировали западную культуру после войны, оказалось гораздо легче принять обезболивающую игру со смертью, чем играть с ней в кошки-мышки рухнувшему на корню оптимизму. Между усталостью от пессимизма и разочарованием в оптимизме разница принципиальная.

Энергия деградации

В отечественном кино ближе всего к шальному, лишенному каких-либо устойчивых культурных предрассудков взаимодействию с «дуновением чумы» и прочими вестниками тотальной энтропии оказался режиссер Илья Хржановский[280].

В период с 2007 по 2011 год он создал не отдельно взятое произведение и даже, как теперь говорят, не проект, а некую сингулярность под названием «Дау».

Из 700 часов отснятого на пленку и оцифрованного материала уже смонтировано 16 фильмов, 6 сериалов, а на интернет-портале Dau создана онлайн-платформа, которая, как указано в комментарии, «включает в себя все 700 часов отснятого материала».

«The experiment is ongoing. This is just the beginning» («Эксперимент продолжается. Это только начало»), – уточняют авторы портала, намекая, в общем-то, на то, что продвижение в мир «Дау» может быть бесконечным[281].

А все начиналось вроде бы просто – с фильма, посвященного выдающемуся физику Льву Ландау. Хржановский[282] и сам свидетельствовал, что первый фильм, «фильм-матка, – вполне традиционный байопик». Но этот байопик снимался на базе «Ленфильма», поскольку карьера ученого начиналась именно в Ленинградском университете. Возможно, пребывание в питерском пространстве, открытом, как писал Мандельштам, «мертвецов голосам», как раз и подвело Хржановского[283] вплотную к тому, что в следующем съемочном блоке, в Харькове, вполне традиционный фильм скоропостижно превратился в нечто абсолютно нетрадиционное.

В замкнутой и достаточно изолированной от внешнего мира зоне на территории заброшенного бассейна, где были выстроены напоминающие гигантский аквариум-паноптикум декорации «Института физических проблем» (в дальнейшем – Институт), Хржановский[284] и вся его съемочная группа оказались во власти одной из самых масштабных и экспансивных исторических моделей XX века. Внутри Института-аквариума ездили старые черные машины-«членовозы», ходили заснеженные часовые и гэбэшные топтуны, а из стен торчали циклопические скульптурные фрагменты-реплики словно специально для съемок разобранного на части монумента Веры Мухиной «Рабочий и колхозница».

«ДАУ»

Режиссер Илья Хржановский*

Незаконченный проект

Эта среда предъявляла небытие в куда более активном качестве, чем нежная вода у Федорченко или окаянный лес у Лозницы. Хржановский*, подобно старателю, обнаружившему золотоносную жилу, с энтузиазмом устремился навстречу драгоценной находке, харизматично увлекая за собой многочисленную съемочную группу в 400 человек. В течение двух лет он делал все, чтобы советский универсум, «совок», предстал на экране в своей поздней могильной красе, скрадывающей румянец надежд на счастливое завтра и торжество всесильного мы.

В отличие от Германа-старшего, для которого «путешествие в обратно» было прежде всего попыткой, пусть и безуспешной, понять время отцов в его живой конкретике («всё вместе, все вместе»), Хржановский[285] увлеченно работал с исчерпавшей свои возможности исторической моделью. Бесперспективность была главным ее качеством.

Временные рамки событий, которые происходили в Институте, были изначально жестко определены: 1938–1968. Но даже такие узнаваемые свидетельства времени, как, например, оттепельный рок-н-ролл молодых научных сотрудников во дворе Института, были не в состоянии воссоздать на экране реальный исторический фон. Иногда возникавшие в начале того или иного фильма, той или иной серии титры с конкретной датировкой действия скорее демонстративно профанировали историческую логику, нежели поддерживали ее.

Время в «Дау», конечно, менялось. По крайней мере, герои постепенно седели и старели. Но возрастные перемены были не так уж важны: молодость – зрелость – старость. За героями можно было следить, даже не обращая внимания на естественную хронологию их жизни. В «Дау» господствовала «совковая» вечность, которая не имела ни начала, ни конца.

История, которая была увидена и опознана Хржановским[286] как безжизненное тленное тело, являющее собой сугубо эмблематичный образ времени, стать вновь живым временем не могла. Эту историю можно было только перезапустить, подвергнув принудительной реанимации. Что Хржановский[287], собственно, и сделал. Но не в качестве киноволшебника, творящего чудеса и воскрешающего жизнь в стиле ретро. Его чудодейство и все затеи, сопровождавшие погружение в застывшую историю, были направлены на пробуждение не жизни, а именно смерти, ее скрытой, необузданной отрицательной динамики – на то, чтобы «восставшие мертвецы» наладили жизнь по своим загробным правилам.

При этом Хржановский[288] не пытался сделать «гимн чуме» удобным для зрителя, как тот же Тарантино, который всегда облегчает восприятие своей игры со смертью, используя развлекательный жанровый киноформат и привычные временные параметры стандартного фильма, даже если речь идет о такой пролонгированной истории, как «Убить Билла». В отличие от Тарантино, Хржановский[289] сыграл по-крупному и без каких-либо жанровых фильтров открыл чуме дорогу в жизнь. В результате он получил ту самую затягивающую бесконечность, в которой главные выразительные кульминации не потворствуют жизни, но безжалостно ее надрывают: суицид, инцест, перверсия, адюльтер, перекрестный допрос, пытка, погром и т. п.

Стремление Хржановского[290] овладеть энергией деградации и смертоносной динамикой безжизненного времени было осознанным и последовательным. На съемочной площадке он вместе с оператором Юргеном Юргесом снимал скрытыми камерами в основном непрофессиональных актеров (за исключением Радмилы Щеголевой, исполнившей роль Норы – жены Дау) и в ходе непредсказуемых импровизаций раскручивал их на разного рода взрывные реакции и скандальную откровенность.

А отрешиться от естественного поступательного хода времени и принять историю в ее негативном, смертоносном движении помогали как раз многочисленные игровые, подчас чисто аттракционные начинания, к которым приобщались все, кто ступал на территорию Института в период съемок. Как должное надо было принять переодевание в подлинную винтажную одежду (включая нижнее белье), необходимость чистить зубы зубным порошком, а не привычной пастой, использовать настоящие советские деньги, старую посуду и даже старую репринтную периодику.

Принцип приобщения к коллапсирующему времени, лишенному какой-либо живительной ностальгической романтики, соблюдался и в процессе организации первого публичного показа фильмов из цикла «Дау» в январе 2019 года в Париже. Этот показ был обустроен не как обычный киносеанс, но как тотальная «Дау-инсталляция», предполагавшая получение спецвиз на вход, временную конфискацию мобильных телефонов, чай в эмалированных кружках, советские консервы в ассортименте и прочие ухищрения, прерывающие течение обычной жизни. Несостоявшаяся презентация «Дау» в Берлине предполагала даже частичное восстановление пресловутой Берлинской стены, к которому власти города, не слишком искушенные в некротехнологиях, оказались, видимо, не готовы.

ПРЕЗЕНТАЦИЯ ПРОЕКТА «ДАУ» В ПАРИЖЕ

9 февраля 2019 года

Фото: Hyle1905

Критик Александр Тимофеевский в диалоге по поводу «Дау» с писательницей Татьяной Толстой сравнил эту кинематографическую инновацию с машиной времени. По свидетельству Тимофеевского, Хржановский[291] против такого определения не возражал, но все-таки сделал одно необходимое, с его точки зрения, уточнение: машина времени, «переносящая в ад»[292].

* * *

Ад пробивался в жизнь уже в первом фильме Ильи Хржановского* по сценарию писателя Владимира Сорокина. Картина, называвшаяся «4» (2004), начиналась с того, что посреди улицы на асфальте лежали четыре бездомные дворняжки. Потом, когда в кадр врывались четыре гигантских оголтелых перфоратора и начинали безжалостно долбить-крошить асфальт, собаки убегали, а вместо них из-за угла выкатывались с горящими фарами четыре поливальные машины, которые неслись куда-то, как на пожар.

«4»

Режиссер Илья Хржановский*

2004

Что-то было не так в этом очетверившемся мире, наполненном лаем, визгом, грохотом и лязгом. Этот мир был уже не в порядке и лишен какой-либо естественности, адекватности, а его обитатели были явно не в себе: торговец мясом Олег (Юрий Лагута) выдавал себя за работника администрации президента, настройщик роялей и музыкант Володя (Сергей Шнуров) – за генетика, который занимается клонированием человека, а проститутка Марина (Марина Вовченко) – за маркетолога, продвигающего на рынке аппарат от усталости Chao One.

На самом деле Марина была клоном. Из тех клонов-четверок, о которых рассказывал Володя. «Именно число четыре давало… самый оптимальный процент выживания», – пояснял он.

«4»

Режиссер Илья Хржановский*

2004

Марина, что называется, выбилась в люди, а три ее сестры так и остались жить в глухой деревне Малый Окот, где они вместе со старухами-пьянчужками, замшелыми любительницами советских песен (гнетущий антипод «Бурановских бабушек»), под руководством полубезумного артельщика Марата (Константин Мурзенко) делали и продавали зловещих, похожих на мертвецов, больших, почти в человеческий рост, кукол из нажеванного старухами хлебного мякиша. Этот мякиш, видимо, и прельстил голодных бездомных собак, которые, к ужасу старух и Марата, всех кукол сожрали.

Даже в жизнеутверждающем оттепельном фильме «Ко мне, Мухтар!» (1964), который после трудного рабочего дня смотрел дома по телевизору торговец мясом Олег, можно было увидеть только морду овчарки Мухтара («…от голода он ел сейчас тайком. Ему казалось, что он ворует еду, а это было менее позорно, чем принимать пищу из вражеских рук», – комментировал за кадром поступки овчарки голос от автора).

В том мире, где собачья жизнь была предуготовлена не только собакам, но и людям, тост Володи, который он произносил, случайно встретившись ночью в баре с Олегом и Мариной («Выпьем за соответствие, чтобы каждый соответствовал своему месту на земле»), звучал малоубедительно и не слишком обнадеживал.

…Автор сценария «4» писатель Владимир Сорокин в романе «Лед» писал: «Абсолютное большинство людей на нашей земле – ходячие мертвецы. Они рождаются мертвыми, женятся на мертвых, рожают мертвых, умирают; их мертвые дети рождают новых мертвецов, – и так из века в век»[293].

Не имеющий никакого отношения к витальному настрою и жизненному позитиву, этот мрачный фантасмагорический образ земного существования тем не менее не исключал саму возможность живой жизни. Ну хотя бы потому, что к «ходячим мертвецам» писатель относил не всех людей, а лишь «абсолютное большинство».

В конце 1980-х, на ранних этапах своего творчества, Сорокин был связан с московской арт-группой «Инспекция “Медгерменевтика”», которую, по словам одного из ее основателей Павла Пепперштейна, «волновала тема пустотности». И уже тогда, в перестройку – эпоху гласности и новых надежд, – «пустотность» воспринималась как своего рода навязчивая бесконечность, отразить которую должны были необозримые 12 томов «пустотного канона» (свет увидели только два).

Но пустота для «медгерменевтов» не была мертвой. В ней еще теплилась некая загадочная жизнь, которую с помощью «медгерменевтики» и аналитической терапии предполагалось как минимум уловить, обнаружить, а как максимум – зафиксировать и удержать.

В заметке «Всюду жизнь, даже в тупике»[294], посвященной выставке «Тупик нашего времени» в Музее современного искусства (при участии одного из корневых «медгерменевтов» Сергея Ануфриева), Милена Орлова писала: «Больные и страдающие могут не волноваться: тупик не самая страшная болезнь и не смертный грех».

О терапии, связанной с современными ментальными и духовными хворями, говорил, определяя специфику «Медгерменевтики», исследователь русского концептуализма Борис Гройс: «Уже название группы указывает, что она занята в основном определением и истолкованием неких симптомов с целью, возможно, лечения болезни, о которой они свидетельствуют»[295].

Терапевтическая практика «медгерменевтов», ее направленность отразились в акции Павла Пепперштейна 1988 года, во время которой он призывал аудиторию с помощью стетоскопа прослушать биение сердца младенца в пустой коробке из-под советского детского питания.

Ощущение еще не покинувшей этот мир живой жизни давала в этой акции, конечно, не надежда на то, что, напрягая слух, кто-то услышит в пустоте сердечную пульсацию. Живительной была сама авторская ирония по поводу напрасных ожиданий.

Московский концептуализм всегда был более веселым, жизнестойким и жизнеутверждающим, чем питерское уныние. Во всяком случае, в эстетике «медгерменевтов» вовсе не надежде, а именно иронии была дана почетная привилегия умирать последней.

Суровая, надмирная ирония, не допускающая, словно каменное лицо комика Бастера Китона, и тени улыбки, была с самого начала свойственна и Владимиру Сорокину[296]. Ощущение космической обреченности человека никогда не мешало ему даже в самых безнадежных антиутопиях заниматься терапией, исправлять неисправимое и сохранять ироническое отношение к неизбежному.

Что такое уже ставший классикой дебютный роман Сорокина «Норма» (1979), если не попытка побороться с одиозной и неудобоваримой идеологической советской нормой, если не противостояние ей. Ведь вкушать норму, сделанную в прямом смысле из дерьма, были обречены у Сорокина вовсе не конченые мертвецы, а – в том-то все и дело – еще живые люди.

Взявшись за постановку сорокинского сценария, глубоко ироничное отношение к вселенскому небытию воспроизвел в своем фильме «4» и Илья Хржановский[297]. В каком-то смысле он даже развил заданную сценарием установку на поддержание жизни в условиях ее неумолимой обреченности и пригласил поэта-шестидесятника Алексея Хвостенко на эпизодическую, но принципиально важную для всей картины роль.

«4»

Режиссер Илья Хржановский[298]

2004

Герой Хвостенко назван в фильме Человеком Без Возраста. И про самого Хвостенко лучше не скажешь. Ведь именно он был первым исполнителем легендарной песни Анри Волохонского (стихи) и Владимира Вавилова (музыка) «Город золотой» («Рай»): «Над небом голубым есть город золотой…»[299]

Вскоре после съемок Хвостенко умер, и короткий диалог его героя с Володей, которого сыграл властитель дум иных времен Сергей Шнуров (по сути – историческая встреча Хвоста и Шнура), приобрел символический смысл, усиленный смертью «героя вчерашних дней».

В фильме Хржановского[300] шестидесятник Хвостенко как будто задавал жизни, несмотря ни на что, историческую перспективу. Из сформировавшего его оттепельного прошлого, из «города золотого» он смотрел в туманное, но для него все еще возможное будущее: «Пускай ведет звезда моя…»

Человек Без Возраста ухаживал за рыбками, которые плавали в четырех аквариумах где-то за кулисами клубной дискотеки, в скрытой за занавеской «комнате музыкантов». Разгоряченному танцами Володе Человек Без Возраста говорил: «Иногда утром проснешься, посмотришь в зеркало: кто это? что это?.. Дело в том, что имени нет… Вот это черепаха, а это стекло, а это пол, и они всегда, во все времена будут черепахой, стеклом и полом. И ничем другим. Они уже сделаны. До конца. А мы еще нет. И легко можем стать чем угодно и как угодно. Поэтому у человека пока нет имени…»

Обретение имени – идентичности, о которой говорил герой Хвостенко, было, конечно, несовместимо с той деградирующей жизнью, которая неумолимо вела к смерти и музыканта Володю, и мясника Олега. В токсичном мире могли выжить у Хржановского[301] разве что «люди-пустышки», как назвал их Володя, – клоны, подобные проститутке Марине.

Но тупик и пустота все же не были в фильме «4» абсолютно безысходными, окончательными.

Свет в конце туннеля, конечно, не брезжил – наоборот, темнота неумолимо сгущалась, заставляя видеть мир в ином измерении, переворачивающем привычные представления. Иногда переворачивающем буквально – как в сцене, где мясник Олег возвращался домой, и не он, блудный сын, перед отцом, а его отец перед ним стоял на коленях.

«4»

Режиссер Илья Хржановский*

2004

Неудивительно, что в кромешной темноте появилась и та самая теневая нумерология, о которой музыкант Володя увлекательно рассказывал в баре своим случайным собеседникам Олегу и Марине: «И самое замечательное, что в истории человечества число 4 никогда не было магическим. Не 3, не 5, не 7, не 12, а 4 – вот число, на котором держится мир»[302].

В светлое будущее Владимир явно не верил. Да и не было у него в фильме этого будущего. Под рев самолетных двигателей в нескончаемом строю ушанок и ватников он в конце концов загружался в открытую пасть крылатого большегруза, чтобы отправиться в горячую точку и «проявить свои боевые качества по-боевому», как напутствовал дикторский голос за кадром.

Свет, однако, проникал в туннель из его начала, где остались и «город золотой», и «огнегривый лев», и «вол, исполненный очей». Человек Без Возраста в ту пору, наверное, еще ощущал себя человеком. Тогда он и возмечтал когда-нибудь в будущем стать самим собой и обрести имя.

Впрочем, было что-то живое, человеческое и в том, что проститутка Марина, приехавшая на похороны сестры-клона Зои в Малый Окот, в финале уходила из проклятой деревушки, сложив костер из новой партии зловещих кукол. Тем самым она словно избавлялась от своей биологической тиражности и человеческой неполноценности.

* * *

В адскую бесконечность под названием «Дау» свет пробиться уже ниоткуда не мог. Ведь у этой бесконечности не было ни начала, ни конца. В Институте Хржановский[303] создал пространство, которое гарантировало непреходящее ощущение тупика, и у жизни как таковой не было никаких шансов реабилитировать себя в том зловещем мире-аквариуме, который безраздельно определял экранную реальность. Ад, заместивший живую жизнь и с успехом ее имитирующий, уже не допускал в свой адрес никаких нарушающих его однородность иронических выпадов. Мир «Дау» сам по себе стал воплощенной демонической иронией и был подобен яростной пародии, безжалостно провокативной игре в ту жизнь, которой нет.

Самый последний и самый радужный «город золотой» советской истории, озарив «бесконечный тупик»[304] своим прощальным светом, остался в тумане разве что призрачным напоминанием о жизни. Но только напоминанием, с неизбежностью переиначенным темнотой. Не так, как в фильме «4», – частично, а до окончательной, предельной противоположности витальному существованию. Это существование стало в аду чем-то вроде невольного катализатора для бесконечного исторического коллапса. Во всяком случае, точкой отсчета для смертоносного разгула и бесчинства оживших мертвецов.

* * *

На вопрос: «А что вы думаете об экспериментах типа “Дау”?» – шестидесятник Андрей Кончаловский ответил: «Чем больше живу, тем больше убеждаюсь, что искусство – это отбор»[305].

Исходя из критериев академического искусства с этим выстраданным утверждением мастера трудно не согласиться. И вполне «традиционный байопик», которым должен стать главный фильм о выдающемся физике Ландау, видимо, не будет противоречить базовым требованиям эстетики. По крайней мере, по словам Хржановского[306], «фильм-матка» был смонтирован, но в нем – десять часов. А должно быть три-четыре. Что может лучше, чем это авторское заявление, свидетельствовать о процессе отбора и трудного избавления от всего лишнего во имя конечного художественного совершенства?

Но только вне зависимости от того, выйдет на экраны «фильм-матка» или нет, он, скорее всего, будет даже в качестве самой идеи «традиционного байопика» лишь сопутствовать тому гигантскому киноматериалу, который был отснят в Институте и который может органично существовать только в адской своей длительности-бесконечности, презрев отбор, как и всякое прочее конструктивное жизнеустройство.

Авторский монтаж (перемонтаж, домонтаж), к которому подсоединяется и интерактив, позволивший зрителям во время парижских показов в специальных кабинках театра «Шатле» составлять свои самые разные варианты сюжетного продвижения внутри «Дау», не может быть приостановлен. Он должен длиться неограниченно долго («the experiment is ongoing»). И это не противоречащая эстетике авторская промашка, но единственно возможное условие реализации и поддержания той эстетики (антиэстетики?), которая культивирует именно крушение всех надежд и воцарение нескончаемого хаоса как наиболее адекватного образа небытия. Хржановскому[307] теперь уже просто не остается ничего иного, кроме как руководить, дирижировать и быть шоураннером созданной им реальности. И – ее заложником[308].

Конечно, режиссер вынужден в угоду нормативному восприятию демонстрировать традиционную продуктивность: 16 фильмов, 6 сериалов и т. п. Но базовые смыслы возникают не внутри, как бы условно и временно собранных из отснятого материала фильмов, сериалов, но в их хаотическом взаимодействии/взаимопроникновении, которое не связано с определенным сюжетным порядком и логикой повествования.

У Хржановского[309] суть пробивается на поверхность помимо каких-либо формальных разграничений, названий и маркировок, как субстрат хаоса. В этом отношении «Дау» устроен в соответствии с общей постмодернистской стратегией, которая предполагает и в распаде связей самопроизвольное возникновение новых смыслов-перевертышей, способных превратить хаос в «хасмос»[310].

Что же касается специфики возникшего в «Дау» хаосмоса, его опорой стали именно ценности оттепельного утопизма. В аду, в полной противоположности исходнику, именно эти ценности моделируют мир, пригодный лишь для гибельной и захватывающей игры в исчезнувшую Атлантиду.

* * *

Ожидаемо консолидированным в цикле «Дау»-Институт стал принципиально важный для оттепели мотив исторического тыла, патриархального героического наследия – фильм «Империя». У Хржановского[311] этот мотив связан с легендарными отцами-основателями Института: с директором Крупицей (режиссер Анатолий Васильев) и его учеником-сподвижником – Дау (музыкант Теодор Курентзис). Выбор выдающихся деятелей культуры на роли великих физиков, очевидно, был призван лишний раз продемонстрировать особый и даже исключительный статус героев. Не случайно было выбрано и название – «Империя». Оно сработало на то, что и Крупица, и Дау стали героями не только институтской, но и некой эпохальной, всесоюзного масштаба «доски почета».

Имена этих героев легко соотносятся с их историческими прототипами – академиками, лауреатами Нобелевской премии – Петром Капицей и Львом Ландау. Но особенность созданного Хржановским[312] пространства в том и состоит, что живая жизнь отступает по всем фронтам, превращая в функцию небытия даже уникальный исторический опыт.

В существующем монтаже «Империя» имеет многообещающий подзаголовок: «Возвращение блудного сына. Роман. Книга 1». Но едва ли эта нумерация нужна для того, чтобы исподволь проанонсировать «Книгу 2». Ее может не быть вовсе: чтобы присмотреться к главным фигурам «имперского» пантеона в некроконтексте, и «Книги 1» вполне достаточно. «Пустотному канону» медгерменевтов тоже ведь хватило и двух книг из 12 заявленных.

«ДАУ. ИМПЕРИЯ»

Режиссер Илья Хржановский*

2020

«Империя» разделена на шесть глав: «Первая папироса», «Пирамида», «Парк культуры», «Вторая папироса», «Третья папироса», «Окно». Для понимания алгоритма, которому подчиняется у Хржановского[313] высокая героика, глава «Парк культуры» является важнейшей из всех шести. Именно в ней образ мертвящего тоталитарного мира предъявлен с особой выразительной энергией, которая превращает этот образ в своего рода концентрат небытия, символически обособленный «парк культуры» в общем обыденном институтском пространстве.

Ракурсно снятое в этой главе движение людей делает их подвластными какой-то травматической гравитации. Они движутся по горизонтальной плоскости как по наклонной: в одну сторону кренясь вперед, в обратную – назад. Каждый их шаг словно по невидимой лестнице дается им с неимоверным трудом, ибо люди вязнут в похожей на грязный снег кашеобразной массе, сплошняком покрывающей землю. А справа по кадру доминируют исполинские фрагменты монумента, уходящего за верхнюю границу экрана: гранитный пролетарский башмак, опирающийся на него молот и агрессивно выглядывающее из-за башмака изогнутое зубчатое лезвие серпа.

У подножия башмака-гиганта и разыгрывается судьбоносное объяснение двух легендарных героев: Дау признается Крупице, что на допросе с пристрастием предал его («Я вас продал. У меня черная совесть»).

Крошечные (особенно на общем плане) фигурки Крупицы и Дау не достигают и подошвы монументального башмака. В адском зазеркалье героическое начало даже самой высокой пробы безропотно вянет, подчиняясь диктатуре гранитных изваяний. Не случайно Крупица называет себя верноподданным. Ни у драмы, ни у трагедии в пространстве небытия нет и не может быть никакого убедительного морального разрешения, и титаны-физики в «Дау» – в человеческом смысле меркнут, ибо им нечего оставить потомкам в качестве духовного капитала, наследия. Разве что свои зашкаливающие амбиции: «Я – вещь музейная. Меня нельзя продать», – говорит Крупица в ответ на покаянное признание Дау, и они оба валятся на землю, погружаясь в вязкую субстанцию, из которой с таким трудом вытягивают ноги прохожие, идущие мимо.

Заносчивое стремление продемонстрировать свою высоколобость, быстрый и острый ум отличало в «Дау»-Институт и весь нескончаемый диалог под коньячок героев-патриархов, который неспешно, как бы сквозь время тек в священном для всех сотрудников Института кабинете Крупицы. Сам он называет его «15-я ваги́на», а сотрудники даже лестницу к этому кабинету – «дорогой к Богу».

Прерывали беседу небожителей лишь глубокомысленные паузы, которые словно помогали собеседникам подзарядиться и пополнить запасы интеллектуального кислорода.

Крупица и Дау говорили в главе «Первая папироса», и в главе «Вторая папироса», и в главе «Третья папироса», говорили и в главе «Пирамида» – с той только разницей, что, выбравшись на воздух, во дворе Института они еще играли в причудливые городки: битами вышибали фигуры, напоминающие структуру атома. Выигрывал исключительно Крупица, что тешило его тщеславие. В тщеславии он явно превосходил Дау.

Диапазон тем вполне соответствовал высокому статусу собеседников: отечество, народ, государство, власть, истина, смысл жизни, Бог, литература, смерть. Ну и, конечно, на сладкое – женщины. Но любой фрагмент их диалога, какой ни возьми, был обречен адским провидением на бесконечные осечки. Даже не пытаясь добраться до какой-либо глубины, самовлюбленные собеседники спешили превзойти друг друга в щегольских сентенциях, тщеславных парадоксах и радостях домашнего стихотворства: «Масса – это тело народа. Имя ему – пролетариат» (Крупица); «Легче воевать за свободу, чем иметь свободу» (Дау); «Сократ “утверждал, отрицая” (Крупица); «Ангела лучше убить, чем отнять у него крылья» (Дау); «Когда начинаешь видеть женщину хуже, чем она есть, она от этого испытывает наслаждение» (Крупица); «Что страшнее гелия? Сверхтекучесть Берия» (Крупица); «Что сильнее Ниццы? Борода Крупицы» (Дау) и т. д.

Не случайно с самого начала поднебесного собеседования его свидетелями становились мойщики и мойщицы окон в кабинете Крупицы, которые, поскрипывая своими тряпками, терли и терли стекла, о чем-то тихо на втором плане переговаривались и, как какая-то подспудная сила, поневоле вынужденная дожидаться своего часа, до поры до времени никак не участвовали в пустопорожнем разговоре главных о главном.

Самый главный, Крупица, расставшись в конце фильма «Империя» с Дау, в главе «Окно» снисходил к безымянному труженику коммунального хозяйства, которого звали Виктор. Ему, победителю (как уточнял Крупица), только и было дано в «Империи» содержательно сфокусировать действие, указав на то, кто на самом деле в «Дау» задает тон.

– А что ты делаешь? – вдруг заинтересовавшись молчаливым человеком в его кабинете, спрашивал Крупица Виктора так, будто бы тот – дитя малое.

– Окно протираю, – бесхитростно, не поддаваясь на провокацию, отвечал Виктор.

– Пока ты окна протираешь, мы ничего не делаем, – не слишком удачно продолжал подначивать Крупица.

– Все можно делать, ничего не делая, – отвечал Виктор, резко и сразу же с большим отрывом обыгрывая и Крупицу, и Дау в их только что закончившемся соревновании на лучший парадокс.

Крупице не оставалось ничего иного, кроме как примолкнуть и закурить, кажется, уже четвертую папиросу. Только слегка оправившись от полученного нокдауна, он пытался, уже заигрывая с мойщиком окон, притворно им повелевать:

– Не протирай стекла!

– Почему?

– Потому что там то же самое, что и здесь.

– Всегда все по-разному. Это только кажется, что то же самое, – оставляя за собой последнее слово, отвечал Виктор.

Было не так уж важно, что правда Виктора брала верх. Его диалог с Крупицей ясно показывал, что «верхи» просто не могут, а «низы» уже не хотят удерживать на плаву знакомую конфигурацию мироздания. Созданная Хржановским[314] «машина времени» диктовала свои условия преображения реальности. Неспособные быть примером из прошлого патриархи, легендарные отцы могли в «Дау» лишь тщеславиться в свое удовольствие, а «мойщики стекол» («хор» в терминологии Иосифа Бродского) больше не дожидались, пока о них вспомнят. Жизнь Института была прежде всего жизнью проснувшейся сюжетной периферии, которая забродила и разгулялась не на шутку. И вовсе не для того, чтобы «новый мир построить».

* * *

Именно «низы», второй план, те самые другие, которые в оттепель открывали объятия герою-шестидесятнику и делали его жизнь осмысленной, отбившись от рук, от жизнеутверждающего драматургического канона, устроили в «Дау» настоящий шабаш, «праздник непослушания». И дело было не в том, что другие стали чужими, как со временем они стали чужими для витального героя. У Хржановского[315] речь не шла ни о каком драматическом противостоянии первого плана второму – взбесившемуся «оркестру», утратившему всякий интерес к репетициям и к выступлениям. Это у Германа-старшего проблема превращения других в агрессивных, криминализированных чужих стояла очень остро и в «Трудно быть богом» приводила к трагической арканарской резне.

У Хржановского[316] второй план энергично оккупировал авансцену как бы по умолчанию, за отсутствием на ней видимого героя. Менее всего похож на острый конфликт и тот разговор, который происходит между мойщиком окон Виктором и легендарным Крупицей. Великий ученый в опустевшей без деятельного героя исторической гостиной играл роль парадного портрета. Но только кому он был нужен, этот портрет, в отсутствие героя-наследника?

Мойщик окон (другой) не испытывал никакого пиетета перед безусловным авторитетом и даже элементарной заинтересованности в нем. Виктор чувствовал себя абсолютно независимым рядом с живой легендой, усевшейся рядом с ним на подоконник. В расхристанном пространстве мойщик Виктор был ничьим и не вписывался ни в какую определенную устойчивую модель существования с ее сакральным наследием. Он был сам по себе, и никакая легенда не была для него указующей, непреложной[317].

Есть определенная авторская тенденция в том, что названия многих фильмов, собранных под общей крышей цикла «Дау», – это имена собственные: «Наташа», «Катя Таня», «Саша Валера», «Никита Таня», «Нора сын» и т. п. И даже там, где в названиях имен нет, они как бы подразумеваются. Например, «Смелые люди» вполне могли бы быть поименованы «Андрей Даша», а в название фильма «Конформисты» буквально просятся имена главных героев – Лёша и Федя.

Заданную Хржановским[318] модель названия, основанного на именах, отличает то, что все они не паспортные, не пафосные, а краткие и пригодные прежде всего для бытового общения.

Оказавшись заглавными, имена-простушки еще как бы не успели остепениться. Они даже не были никак разделены между собой синтаксически (запятые, точки) и возникали как некие единые сгустки вырвавшейся из-под спуда персональной энергии аутсайдеров.

В равной степени новичками выглядят на первом плане не только представители сферы обслуживания, эти оптимальные для эпохи оттепели другие: буфетчицы, дворники, уборщицы, библиотекарши, но и представители институтской элиты: ученые, профессора, академики. У Хржановского* все становятся другими даже по отношению к самим себе. Теряя над собой контроль, по сути, любой герой в «Дау» мог стать участником общего бесчинства разгулявшейся периферии.

«ДАУ. НАТАША»

Режиссер Илья Хржановский*

2020

Непрофессиональные актеры, снимавшиеся у Хржановского*, даже не пытались воспроизводить на экране то, что принято называть драматургией характера. Дефицит актерского мастерства они с лихвой компенсировали эмоциональным напором, доведенным до откровенной экзальтации, агрессии, эксгибиционизма. Именно такое беспутство и требовалось от исполнителей для того, чтобы показать «нашествие варваров», чтобы реванш «отверженных» неминуемо привел мир на экране к закату и вырождению жизни.

При этом расторможенность в любом случае одерживала верх над сдержанностью. В фильме «Смелые люди» разбитная Даша настойчиво требовала, чтобы ее партнер Андрей Лосев (Андрей Лосев), нерешительный и закомплексованный ученый, послал своего назойливого коллегу Лёшу (Алексей Блинов) «на х…». В конце концов Андрей это нехотя делал. Разнузданность иной раз доходила и до того, что даже буфетчице Ольге (Ольга Шкабарня) с крайне пониженным уровнем социальной ответственности приходилось совестить и останавливать ученого Блинова, пытавшегося во время очередной пьянки-гулянки на глазах у американского гостя – нейробиолога Джеймса Фэллона (Джеймс Фэллон) затолкнуть под стол раздвинувшую ноги и хохочущую рыжую Алину (Алина Алексеева).

«ДАУ. ДЕГЕНЕРАЦИЯ»

Режиссер Илья Хржановский*

2020

Среди именитых гостей Института, которые играли самих себя, значились всемирно известные режиссеры Питер Селлерс и Ромео Кастеллуччи, знаменитые физики Карло Ровелли и Дэвид Гросс, художница-акционистка Марина Абрамович, композитор Владимир Мартынов и многие другие. Но, оказавшись в вязкой среде, и они, реальные знаменитости из реальной жизни, были вынуждены включиться в происходящее, в той или иной форме выражая свое отношение к пиршеству хаоса.

Композитор Мартынов, например, после его концерта в Институте вступал в сцене застолья в конфликт с подвыпившим физиком Блиновым. Жена Мартынова – скрипачка Татьяна Гринденко – смотрела на распоясавшегося Блинова с недоумением. А вот американский нейробиолог воспринимал все эскапады Блинова и рыжей Алины под столом с нескрываемым удовольствием: «I like this».

В «Дау» был реализован и вариант по-настоящему активной интеграции в стихию «непослушания», когда прямо из-за стола некто, то ли изображающий видного западного гостя-ученого, то ли действительно им являющийся, отправлялся в спальню и вступал в показанный предельно откровенно и детально половой акт с заведующей институтским буфетом Наташей (Наталья Бережная).

Порнографический, а подчас и садомазохистский статус многих сцен в «Дау» был связан не столько с их сексуальным содержанием. Порно обозначало тот предел/беспредел, до которого доходил, мог дойти разверзшийся на экране хаос. В этой среде герои почти полностью теряли контроль над собой и потребность в идентичности как таковую.

«Теперь я полностью сомневаюсь, что я – это я», – говорил физик Федя (Федор Софронов), один из двух главных героев «Конформистов». Этот фильм почти ничего не сообщал о социально-историческом конформизме Лёши и Феди, но зато ясно изобличал их конформистскую генетику, их изначальную преданность хаосу.

Периферия в «Дау» рвалась в центр вовсе не для того, чтобы преодолеть внутреннюю неопределенность и обозначить в жизни свое присутствие. Такое могло произойти разве что у Хуциева в «Заставе Ильича» с кондуктором Катей. Другие у Хржановского[319], наоборот, пытались утопить присутствие в потоках наступающей, как кромешный ад, внутренней неопределенности.

В контексте «Дау» даже выверенный научный эксперимент, который вроде бы можно было считать проявлением рационального начала, оказывался, по сути, опытом, идентичным в своей кровожадной деструктивности бесчинствам и зверствам сорвавшегося с цепи комсомольца-погромщика Максима (его роль сыграл реальный неонацист Максим «Тесак» Марцинкевич, позднее погибший в заключении). Снафф-хладнокровие, с которым руки ученого-экспериментатора отрезали ножницами на крупном плане голову подопытной крысе, отчетливо перекликалось в «Дау» с убийством свиньи, которую Максим, тренирующий собственную беспощадность, безжалостно резал вместе с комсомольскими единомышленниками-сообщниками.

Важнейшим показателем происходившего в Институте преображения осмысленной жизни в хаос можно считать такое явление, как перехват инициативы, которая возникала, как и положено, у просвещенных лидеров, но очень скоро оказывалась экспроприированной неудержимо наступающими на передний край другими.

Никакой перезарядки родившихся в изощренном уме Дау установок при этом не требовалось. Свободная любовь, любовь втроем, десакрализация супружеской постели, в которой всегда может иметь место и прелюбодеяние, – все эти навязанные великим физиком Дау его жене Норе представления и сами по себе свидетельствовали о деградации, о злокачественных изменениях в жизнеустройстве. Но необузданную инфернальную силу эти представления приобретали, только когда их принимала на вооружение Нора, рвущаяся из грязи в князи. Она воплощала в «Дау» настоящее бесстыдство, которое ее, хабалку Нору, а вовсе не великого Дау, делало главной фигурой в бурной институтской вакханалии.

Именно Норе была посвящена бо́льшая часть отснятого в Институте полезного метража. Именно ей принадлежало и право спровоцировать моральный коллапс. Прервав из ревности совокупление сына Дениса (его роль исполнил фрик-певец Николай Воронов, автор хита «Белая стрекоза любви») с домработницей Аней (Анна Волкова), Нора сама начинала энергично овладевать Денисом так, что факт инцеста уже ни у кого не мог вызвать никакого сомнения. Особый цинизм этого гибельного события был связан с тем, что утративший к этому моменту всякую интеллектуальную и физическую силу беспомощный старик Дау был принужден, в полном соответствии с мстительным замыслом Норы, слышать из-за стены все отзвуки ее глумливых утех с их сыном, который, несмотря на достаточно зрелый возраст, остался капризным ребенком с особенностями развития.

«ДАУ. НОРА МАМА»

Режиссер Илья Хржановский*

2020

Норе была посвящена большая часть отснятого метража*

* * *

Пожалуй, единственный персонаж в «Дау», которого можно было хоть как-то рассматривать в героической номинации, – это ученый с мировым именем Дмитрий Каледин, которого сыграл ученый-математик с мировым именем Дмитрий Каледин. И дело, конечно, не в том, что Каледин у Хржановского* становился на какой-то период директором Института, и тем более не в том, что на его пиджаке сияла золотая звезда «Героя социалистического труда». Эти признаки лидерства в общем художественном контексте «Дау» способствовали скорее выгоранию героического и соединению героя с институтским большинством, одержимым смертоносными помыслами.

Почти так же, как Дау оказывался в подчинении у Норы, Каледин подчинялся официантке Оле, до того переспавшей в Институте, кажется, со всеми, кто был готов воспользоваться ее доступностью.

Похожим на реального героя делала Каледина его одержимость наукой. Эту одержимость трудно было не оценить, особенно в те моменты, когда с мелом в руке Каледин фонтанировал формулами у доски или когда он, несмотря на плохое произношение, бойко, демонстрируя хороший словарный запас, дискутировал о науке по-английски с заморскими гостями. В эти минуты Каледин, исполняющий роль Каледина, кажется, понимал своего героя лучше всего и охотно с ним солидаризировался.

Во вдохновенном Каледине, забывающем в науке о себе, даже было что-то от пламенного шестидесятника Гусева из «Девяти дней одного года», мечтавшего о мирном термояде. Вот только в «Дау» мечты Каледина принципиально отличались от тех, что владели умами и физиков, и лириков в оттепельные времена. В доверительном разговоре с куратором Института от органов безопасности, а затем и с директором Института по фамилии Ажиппо́ (его сыграл реальный сотрудник службы исполнения наказаний Владимир Ажиппо) Каледин увлеченно развивал теорию множественных вселенных. Институту, по мнению Каледина, предстояло стать искупительной жертвой глобального обновления, большого взрыва: «Мы запускаем очень сложную резонирующую квантовую систему… Центр… по запуску проекта должен быть немедленно изъят из картины вообще. Иначе мы как наблюдатели будем воплощать наши ожидания, тогда как на самом деле мы хотим воплотить то, что мы пока предсказать не можем».

Но то, что не мог предвидеть Каледин, легко предсказал и осуществил бдительно слушавший и все записывавший инквизитор Ажиппо: «Весь обслуживающий персонал должен быть ликвидирован. Это идея Каледина. Подкреплена его расчетами. Естественно, пока не зная, что он окажется внутри своих расчетов. Но это его уже не касается».

Так говорил Ажиппо мастеру заплечных дел Максиму Тесаку, который вместе со своей командой/бандой комсомольцев-головорезов и привел в исполнение тот прогноз Каледина, который Ажиппо расшифровал для себя как более понятное ему слово «приговор». В кровавом погроме погибают все. По разгромленным, залитым кровью коридорам Института тащат и бездыханное тело Каледина. Всеобщая регенерация, о которой он мечтал (фильм «Регенерация»), оказалась в гибельном пространстве «Дау» невозможной в отрыве от дегенерации, уничтожающей все и вся («Дегенерация. Часть 1» и «Дегенерация. Часть 2»). А как объединить регенерацию с дегенерацией – лучше кого бы то ни было знал Ажиппо.

В адской космогонии герой должен был погибнуть, так и не став полноценным героем, но только погибнуть не просто, а в суицидальном порыве, вольно или невольно погубив самого себя.

Последний кадр в фильме «Регенерация»: после тотального разрушения Института в каком-то гиперпространстве живой Каледин идет по своей институтской квартире, а навстречу ему из ванной с зубной щеткой в руке выходит живая Оля. Она прижимается к Каледину, а он – к ней. Похоже на мечту – но и на горькую над этой мечтой издевку.

«ДАУ. ДЕГЕНЕРАЦИЯ»

Режиссер Илья Хржановский*

2020

* * *

В «Дау» Хржановский* сделал, кажется, максимум для того, чтобы тупик витального порыва был представлен на экране во всей его безысходной бесконечности. Более того, раззадоривая чуму, разогревая и без того адское пекло, он, можно сказать, нашел способ выживания и даже существования в среде, враждебной жизни, – своего рода эстетическое, игровое противоядие гибельным императивам. Клин клином. Но вот что удивительно: пропитавшись, проникнувшись ароматами небытия и освоив исторический тупик как пространство новых эстетических возможностей, Хржановский[320] оказался вроде бы не чужд ожиданию альтернативы – чего-то такого, что с большой осторожностью (если не сказать натяжкой) можно назвать переменой участи.

Сами герои едва ли могли что-то изменить в реальности «Дау». Нора оставалась Норой и после того, как приглашенный ею священник исповедовал еле живого Дау и освящал их изъеденную пороком квартиру. После священнодейства Нора с Денисом с третьей попытки как раз и совершали инцест.

Наверное, не слишком дальновидно было связывать какие-либо надежды и с пьяной молитвой старого дворника Валеры (Валерий Андреев), которую он возносил Богу после содомских радостей с молодым дворником Сашей (Александр Божик).

Татьяна Толстая в уже упомянутом диалоге с Александром Тимофеевским посчитала, что Валера, который «молится на толчке», – это «одинокий сын, припадающий к коленам отца: папа, папа, прими меня»[321]. Почему бы, правда, и не помолиться от отчаяния на толчке? Ведь, как известно, «последние станут первыми». Но уже в фильме «4», где жизнь до конца с ног на голову еще не перевернулась, господствовал парадокс, и не сын перед отцом, а отец перед сыном стоял на коленях.

На адский перевертыш, а вовсе не на благостное прозрение была похожа и молитва дворника Валеры. От начала и до конца она была прежде всего хорошо спланированным моноспектаклем, а не спонтанной реакцией надорванного жизнью человека. Столкновение противоположностей – толчка и молитвы – высекало искру очередного гибельного парадокса. Зачем бы иначе Валера, заламывая искореженные алкоголические пальцы, потешно начинал свою пьяную молитву со здравиц в адрес Коммунистической партии и Советского Союза: «Я молюсь за всех людей… Я молюсь за Коммунистическую партию… За Советский Союз… Я сижу сейчас в одной комнате и благословляю тебя. Прости… <…> Я тебя прошу. Ты мне дорог. Мы в царство Божие должны прийти. Я буду овцом… Я не буду козлом. Не хочу я грешником быть. Каюсь перед тобой. Ты наш любимый друг».

Гораздо больше искренности и как бы помимо режиссерского задания возникшей нравственной реакции (или чего-то такого, что правильнее всего назвать нравственным поползновением) было в словах и действиях Дениса во время их второй с матерью попытки интимного сближения. С хохотом раздевая и лаская мать, уже готовую ко всему[322], Денис вставал с постели и говорил о запрете, который вдруг инстинктивно ощутил внутри себя. Он оказался сильнее всех рухнувших в аду внешних табу и условностей: «Я все-таки не прав, что так делаю, зачем я начал. Я подумал, что тебе будет хорошо. Но нет. Мне стало плохо».

Было у Хржановского[323] и в его дебютном фильме «4» такое же неожиданное, идущее наперекор общему сгущению красок, нравственное движение: попытка героини воспротивиться зловещей предопределенности. Не в тот уже ранее упомянутый сюжетообразующий момент, когда ближе к финалу Марина сжигала на костре сделанные из хлебного мякиша чучела людей. В исполняемом ей показательном аутодафе проявлялась надежда самого Хржановского[324] на «регенерацию», еще не исчерпавшая себя к тому моменту. Подлинное же откровение возникало словно само собой, на обочине сюжета: Марина, возненавидев Зою за то, что она заставила ее сделать аборт «на позднем сроке», Марина неожиданно «у бездны на краю» со слезами на глазах вдруг прощала Зою и сама просила у покойной сестры прощения: «Прости меня!» В этом запоздалом, но уже не по сюжету, а как бы в ней самой, во внутренней ее глубине родившемся «прости» возникало и настоящее душевное прозрение.

«4»

Режиссер Илья Хржановский[325]

2004

Откуда оно берется, это неотступное, неубиваемое даже торжествующей чумой, самой смертью чувство истинного и ложного? Нет-нет да и удерживает это чувство человека на краю. На самом краю.

Маленькая Вера. Вместо заключения

Сбивчивый покаянный монолог дворника Валеры, который этот герой обращал к Богу, завершался словами главной христианской молитвы: «Отче наш, сущий на небесах! Да святится имя Твое…» Данная Христом молитва неизбежно облагораживала пьяное бормотание, казалось бы, сугубо маргинального персонажа. Как-никак в ней он приближался к основам канонической веры – забытой, почти потерянной, но в критической ситуации вдруг воспрянувшей из каких-то давно затертых безбожной повседневностью глубин памяти (прапамяти?).

Всполох веры, возникший в отхожем месте, как бы ни старался Валера, был в «Дау» обречен. Даже прикоснувшись к «Отче наш», он не мог выйти из своего слякотного состояния и в одночасье стать рабом Божиим. В хаосе Валера был приговорен к рабству иного свойства – безропотному, безраздельному подчинению фатальному парадоксу молитвы на толчке.

Но ведь был в оттепельной парадигме опыт и другого прямого молитвенного собеседования с Богом, когда жизненное пространство еще не сжалось окончательно и не переродилось в тупике в свою противоположность, когда право на самостоятельный (хотя уже и не свободный) выбор еще вполне можно было реализовать.

Сколько бы ни гнала жизнь генерала Клёнского в фильме Германа «Хрусталёв, машину!», этот герой делал выбор сам. Сам пытался сделать выбор и сын-подросток Клёнского (Михаил Дементьев), когда отец, причисленный к врачам-вредителям и скрывавшийся от сталинской охранки, неожиданно вернулся домой. В этой критической ситуации еще только пытающийся стать героем юный персонаж тоже должен был выбирать. Донести на отца или нет? В отличие от Клёнского-отца его сын еще не знал, что «отец всех народов» умер.

«ХРУСТАЛЁВ, МАШИНУ!»

Режиссер Алексей Герман – старший

1998

В отчаянии восклицая: «Суки! Сволочи!» – мальчик метался по лабиринтам коммуналки и в конце концов забивался в угол у батареи. Сжав пальцы в один большой кулак, он пытался в отчаянии помолиться как до́лжно: «Господи, иже еси на небеси… царствие Твое… дашь нам днесь. Господи, воля твоя… вели, что мне делать?» Но, казалось бы, уже приблизившись, как и дворник Валера, в предельном напряжении к неизвестно откуда взявшимся словам данной Богом-сыном молитвы, Клёнский-сын, так и не соприкоснувшись с верой, поставил страх мирской превыше страха Божия.

В фильме «Хрусталёв, машину!» сына, уже взявшего в руки телефонную трубку, чтобы донести на отца, останавливал не Божий глас, а слова Клёнского-отца: «Не звони. Не надо».

* * *

Должно было пройти много, очень много времени, чтобы настойчивое оттепельное вопрошание – как жить? – увенчалось заветной молитвой. Столь долгое отсутствие ответа вконец обесценило привычную горизонталь, а вместе с ней и всю наличную жизненную конкретику. Но, будь то дворник Валера, гибнущий в фатальном хаосе, или Клёнский-сын, еще способный сам сделать выбор, молитва «Отче наш», произнесенная ими вслух со страстью, вовсе не указывала на приоткрывшуюся невидимую духовную вертикаль. Эта вертикаль, едва показавшись, вновь ускользала от них. Или, быть может, это они еще были не готовы к тому, чтобы принять молитву как новый (забытый старый) ориентир? Исчерпанность горизонтали вовсе не сулила ее преодоление. Тягостное подвисание в отчаянии продолжалось. Как известно, вернуться к отцу всегда сложнее, чем его покинуть.

* * *

Нельзя сказать, что оттепель в принципе игнорировала ту сугубо духовную инстанцию бытия, с которой жизнерадостная повседневность «доброго утра» и «нормального летнего дождя» вроде бы никак не соприкасалась. В эмблематичной для начала 1960-х картине «Я шагаю по Москве» даже была сцена в церкви – явно вставная, непосредственной сюжетной необходимостью не обусловленная.

В общем радужном контексте фильма совсем необязательно было отправлять именно в церковь пугливую домработницу (Мария Виноградова), которая оставила на бульваре на попечение случайного пионера злющего хозяйского бульдога. Она могла отлучиться куда угодно – да хоть бы и в магазин, за колбасой. Но нет. Метростроевец Колька, озабоченный судьбой своего укушенного собакой нового друга из Сибири шел прямиком в храм, где искал набожную домработницу. С некоторым удивлением и любопытством Колька осматривал явно незнакомое ему пространство. В полупустой церкви он видел только старушек и священника, который довольно заунывно сообщал верующим: «Просите, и дастся вам, ищите, и обрящете». Но в целом посещение Колькой церкви меньше всего походило на пропагандистский жест авторов, решивших в угоду советской конъюнктуре походя лягнуть «старорежимные предрассудки». Скорее, сцена в церкви обозначила как бы про запас еще одну, пока неизвестно зачем нужную, но имеющуюся в необозримом калейдоскопе жизни и такую возможность существования.

«Я ШАГАЮ ПО МОСКВЕ»

Режиссер Георгий Данелия

1964

* * *

Неожиданно востребованным таинственное, словно до поры до времени заколдованное историей, церковное пространство оказалось в фильме Александра Аскольдова «Комиссар» (1967). Он был снят всего через четыре года после картины Данелии и пролежал на полке двадцать лет. Главная героиня Клавдия Вавилова (Нона Мордюкова), временно комиссованная из Красной армии по беременности и отправленная на постой в семью местечкового жестянщика Ефима Магазанника (Ролан Быков), рожала мальчика: «Ефим, у нас родился мальчик», – с облегчением говорила мужу Мария (Раиса Недашковская), приняв у красной кавалеристки трудные роды.

Уже в следующем эпизоде, словно наперекор своей горячей и неотступной большевистской убежденности, комиссар Вавилова с завернутым в кулек младенцем шла в город, повинуясь какой-то вдруг воспрянувшей внутри нее силе. Ей захотелось освятить новое рождение, сделав его не только физическим, но и духовным. Ведь даже жеребенок, едва стоявший на ногах, бесстрашно шагал в воду на глазах у Вавиловой, словно принимая крещение.

«КОМИССАР»

Режиссер Александр Аскольдов

1967

Аскольдов не показывал (в 1960-е и не мог показать) никакое церковное таинство. Но героиня фильма словно на ощупь искала верный путь, обходя все храмы в городе – православный собор, где еще звонили колокола, разрушенную лютеранскую кирху и синагогу, от которой остались одни стены с пустыми глазницами оконных проемов. Вавилова пыталась найти для своего чада высшее покровительство и защиту от кровожадной истории, от окриков, смешанных с конским ржанием и шальными выстрелами: «Вертайтеся, Вавилова! Гражданка Вавилова! Вавилова, стой!..» – кричали вслед заметившие ее однополчане.

В момент сугубой внутренней сосредоточенности и ее главного материнского попечения мир погнался за ней: «Вертайся!» Но для Вавиловой – еще пугливой и не осознающей вполне свою вертикальную обращенность/расположенность – веселые солдатики были уже не в помощь. Бурлящее мы, «людские количества» не помогали Вавиловой, а мешали ей добраться до себя, до чего-то главного в себе. Мы преследовало ее и ее сына. Разбушевавшееся мы разрушило и алтари, у которых Вавилова искала спасения[326].

После рождения ребенка Вавилова усомнилась в людях, которым явно не нравилось непредвиденное пробуждение ее непокорного я. Но от этого сомнения Вавилова стала только больше доверять Марии, которая не тянула ее в общепролетарский исторический котел, а просто шла навстречу ей, потому что была не такой, как другие. Она была другой другой: «У нас родился мальчик».

* * *

Фильм Андрея Кончаловского «Дорогие товарищи!» о расстреле рабочих во время демонстрации в 1962 году в Новочеркасске начинался с общего плана города. А доминировал в композиции кадра главный в казачьей столице Вознесенский собор, построенный на рубеже XIX–XX веков. Он словно парил над городом. Он был немым укором всем событиям, показанным в фильме. Именно к этим событиям относился суровый приговор отца главной героини (Сергей Эрлиш): «Я тебе скажу, доча, на Дону Бога нет».

«ДОРОГИЕ ТОВАРИЩИ!»

Режиссер Андрей Кончаловский

2020

Жизнь с ее «разными случаями» – сама по себе, а храм – сам по себе. Это труднопреодолимое противоречие, на которое Кончаловский указал в своем фильме, никогда не воспринималось призывниками оттепели как поколенческое, фундаментальное. Вопрос о вертикальном существовании и тем более о возможном присутствии в жизни божественного начала если и возникал, то скорее как факультативный. Ответить на него было вроде бы можно и после того, как наконец отыщется ответ на главный вопрос эпохи: как жить?

Когда в 1979 году в конце фильма Андрея Смирнова «Верой и правдой» на похоронах патриарха советской архитектуры Ивана Никитича Квашнина (Сергей Плотников) один из его учеников, романтик Минченко (Александр Калягин), словно ни с того ни с сего вдруг спрашивал другого ученика, прагматика Машкина (Лев Дуров): «Бог есть?» – Машкин ничтоже сумняшеся отвечал: «Вряд ли». Герои даже не обратили внимания на вовсе не случайно попавшую у Смирнова в кадр полуразрушенную церковь на сельском кладбище.

По прошествии многих лет, уже в XXI веке, герои другого шестидесятника, Алексея Германа, в фильме «Трудно быть богом» тоже как бы сомневались: «Создатель, если Ты есть, сдуй нас как пыль», – восклицал в отчаянии целитель Будах. А главный герой, дон Румата, вооружившись, прежде чем учинить арканарскую резню, двумя громадными мечами, больше для очистки совести и мало надеясь на поддержку, вразумление свыше, то ли молил, то ли спрашивал: «Господи, если Ты есть, останови меня».

Риторика, впрочем, никогда не мешала искренности все-таки пробиваться на поверхность земных радостей и печалей, когда их баланс катастрофически нарушался в пользу печали. Надо же было хоть как-то проявить в герое его краеугольное героическое я.

В «Неоконченной пьесе для механического пианино» Никиты Михалкова загнанный жизнью в угол Платонов (Александр Калягин), став на мгновение самим собой, почти молился: «Господи, милостивый Господи, как немного нужно для счастья… Господи, милостивый, Господи, спаси меня и помилуй, укрепи меня и направь»[327].

Пожалуй, ближе всего в своем молитвенном порыве к церкви (в прямом смысле) был герой шестидесятника Шукшина Егор Прокудин в «Калине красной». Возвращаясь от матери, которой он после восемнадцати лет разлуки так и не открылся, Егор останавливал свою полуторку ровно около приютившейся на пригорке беленькой сельской церкви. От раскаяния он криком кричал: «Не могу больше, тварь я последняя, тварь. Не могу так жить, не могу. Господи, прости меня. Господи, если можешь. Не могу больше муку эту держать…»

Но как ни близка была церковь к Егору, он-то к ней был совсем не близок. Церковь, словно притянутая панорамирующей камерой к Егору, все-таки была в кадре сама по себе, а он, упавший на холмик, негусто поросший травкой, – сам по себе.

На гребне озарения, одним лишь коротким рывком через пропасть истории, надолго искорежившей мир, Егору и до себя, и до Бога в себе было очень трудно добраться. Узелок такой важной, но слишком быстро исчерпавшей себя кульминации развязывался по-житейски. Чуть успокоившись, Егор говорил, что уже помог матери: «Я ей деньги перевел, еще не возьмет».

После раскаяния боль Прокудина так и не оставила. До самой его гибели.

* * *

Время веры прошло – так, наверное, можно было бы сформулировать итог, которым утешились шестидесятники, несмотря на все приступы отчаяния, заставлявшие тех, кто родом из оттепели, именно с верой и молитвой соприкасаться. Ведь одно дело взмолиться в час роковой и совсем другое – жить с молитвой. Как сказал Августин Блаженный, «тот умеет хорошо жить, кто умеет хорошо молиться».

Живая жизнь, которая вершила судьбы людей, в какие бы выси на краю пропасти ни воспаряла душа, развертывалась все же на земле и по горизонтали, а не в небесах. Вертикаль, «столпничество» как образ жизни не прижились.

«ДОРОГИЕ ТОВАРИЩИ!»

Режиссер Андрей Кончаловский

2020

Даже мать-сталинистка – Людмила Даниловна Сёмина из «Дорогих товарищей!» – в тот момент, когда ее дочь бесследно исчезла в кровавом новочеркасском водовороте, а потом вдруг чудесным образом нашлась, могла в сердцах воскликнуть: «Господи, живая! Господи, живая!» Но так, чтобы в лихую годину достать из старого сундука икону Казанской Божией Матери и поставить ее, защитницу, на стол, это не про Сёмину, это про ее отца, четырежды георгиевского кавалера: «Вот этой иконой твой прадед моего отца на свадьбу благословлял, а мой отец – меня с твоей матерью. Ничего, помру – избавишься от нее. В гроб ко мне положишь».

* * *

Герой фильма Андрея Смирнова «Француз» Пьер Дюран был в восторге, узнав, что его отец-лагерник граф Алексей Аполлонович Татищев, математик по образованию, на бумажных лоскутках доказывал по ночам на нарах, что Бог есть. Отец пояснял Дюрану, что доказательство основано «на анализе объективно существующих парадоксов теории множеств… парадокса Бертрана Рассела о необычных множествах, а также феномене существования алгоритмически неразрешимых проблем… и частично на теореме Гёделя о неполноте».

«Помру – все мое наследство», – говорил Татищев сыну о своих исписанных мелким почерком бумажках. Но сын даже не взглянул на это наследство, когда после скоропостижной смерти отца получил его холщовый вещмешок. Постояв под снегом у могилки с крестом и послушав, как священник и три заснеженные бабки в платках поют «Вечную память», член Французской компартии Дюран раздал гробовщикам и священнику деньги, какие были в кармане, и вышел из кадра.

Белесое стылое пространство осталось ничьим. В глубине кадра на возвышении стоял монастырь: купола церквей и высокая стена с башнями. На первом плане – потемневшие дощатые заборы, уходящие в нехитрую деревенскую перспективу. А в центре кадра – мужичок в тулупе, правящий запряженную в тряские сани лошаденку в сторону монастыря.

Вера – это другие. Другие другие.

«ФРАНЦУЗ»

Режиссер Андрей Смирнов

2019

Заснеженный путь в сторону монастыря

Примечания

1

Фрагмент этой книги под названием «От Хроноса до вируса: “Грех”, “Француз” и шестидесятники» был опубликован в апреле 2021 года в журнале «Искусство кино». URL: https://kinoart.ru/texts/ot-hronosa-do-virusa-greh-frantsuz-i-shestidesyatniki.

2

Хоменко К. Рецензия на фильм «Француз» // TimeOut. 31.10.2019.

3

«Грех» Андрея Кончаловского: Прямая линия с президентом // Фонтанка. ру. 14.11.2019.

4

Плахов А. Андрей Буонарроти // Коммерсантъ. 2019. № 209. С. 11.

5

Пушкарская Е. «У Микеланджело те же недостатки, что и у меня». Беседа с А. Кончаловским // Огонек. 2019. № 44. С. 32.

6

Свиридова А. Алексей Герман: «Мы – рабы» // Экран и сцена. 2018. № 4.

7

Рассадин С. Шестидесятники. Книги о молодом современнике // Юность. 1960. № 12. С. 58–62.

8

Солидарность отечественных шестидесятников с неореализмом оказалась возможной именно на почве реабилитации «колесиков и винтиков»: «Нет маленьких страданий, нет маленьких людей, – писал Евгений Евтушенко в письме Витторио Страде, – вот чему научил нас заново итальянский неореализм» (см. Vittorio. Междисциплинарный научный сборник, посвященный 75-летию Витторио Страда. М., 2005. С. 16).

9

Silentium! (1830), стихотворение Фёдора Тютчева.

10

Дождь в лицо и ключицы (1955).

11

Двойник (1973).

12

Не выходи из комнаты, не совершай ошибку (1970).

13

Silentium! (1830).

14

«Его зарыли в шар земной, // А был он лишь солдат…» – написал в своем знаменитом и во многом программном для шестидесятников стихотворении поэт Сергей Орлов (1921–1977).

15

Анализируя актерские работы классического шестидесятника Олега Ефремова, Майя Туровская не случайно с обидой за своего героя указывала на то, что нравственный императив «сделал шестидесятников козлами отпущения для новой генерации строителей капитализма» (Кино России. Актерская энциклопедия. М., 2002. Вып. 1).

16

Войнович В. Замысел. М., 2015.

17

«Четырнадцать минут до старта» – песня Оскара Фельцмана на стихи Владимира Войновича «Я верю, друзья» (1960).

18

Кичин В. Андрей Кончаловский: Мой фильм – это мое видение Микеланджело // Российская газета. 2018. № 239 (7702).

19

Кичин В. Андрей Кончаловский: Мой фильм – это мое видение Микеланджело // Российская газета. 2018. № 239 (7702).

20

«Низкие истины» – так назывались мемуары Андрея Кончаловского.

21

Лосев А. Ф. Эстетика Возрождения. М., 2001.

22

Отчаянную попытку преодолеть обреченность «долгой счастливой жизни» по Шпаликову, только не лирическими, а радикальными средствами, с помощью вооруженного насилия, предпринял в своем фильме 2013 года представитель уже совсем другого кинопоколения Борис Хлебников, который программно назвал свой фильм так же – «Долгая счастливая жизнь» (ирония в квадрате). Однако огнестрельный реванш не обнаружил выхода из шпаликовской тоски, а скорее загнал ее в уже абсолютно безысходный тупик, что, по Хлебникову, очевидно, честнее.

23

Кончаловский А. С. Возвышающий обман. М., 2021. Вторая автобиографическая книга режиссера, завершена в 1999 году.

24

Согласно историческим источникам, сюжет с гигантской глыбой мрамора действительно имел место в жизни. Но только в реальности не глыба-монстр, долго лежавшая во дворе собора Санта-Мария-дель-Фьоре укротила амбиции Микеланджело: из гигантского мраморного куска, от которого отказался в свое время Леонардо да Винчи, скульптор создал одно из самых выдающихся своих произведений – статую Давида.

25

«Ещенепознер». Наум Клейман: «Эта вечность скоро кончится». URL: youtube.com/watch?v=6eX-jSaXRPc.

26

Кончаловский А. С. Возвышающий обман. М., 1999. С. 85.

27

«Бывает все на свете хорошо» (1962), стихотворение Геннадия Шпаликова.

28

В книге «Возвышающий обман» Кончаловский придает особое значение сцене разговора именно Кирилла, а не Андрея с Феофаном Греком, в которой Кирилл рассуждает об истинном мастерстве: «Простота без пестроты». Тарковский, по мнению Кончаловского, не уделил этой сцене достаточно внимания и проиграл: «Потерялось то, ради чего она нами, во всяком случае мной, писалась».

29

Александер-Гарретт Л. Собиратель снов Андрей Тарковский. М., 2009.

30

Иван Чувиляев. «Грех» Андрея Кончаловского. Прямая линия с президентом // Фонтанка. ру. 14.11.2019.

31

Интересно, что в «Рублеве» при рождении колокола в качестве гостей Князя присутствуют соотечественники Микеланджело – знатные итальянцы. Они старше своего потомка почти на век. Им тоже не дано знать о преодолении непреодолимого. Самый главный итальянец – Его Превосходительство – говорит: «По-моему, ничего не выйдет… Именем Богородицы клянусь, что этот колокол и звука не издаст».

32

В переводе с церк. – слав. «Ведь там, где хочет Бог, нарушается закон природы».

33

Подробнее см.: Туровская М. 7 1/2, или Фильмы Андрея Тарковского. М., 1991. С. 116.

34

«Лирическое отступление» (1940), стихотворение Павла Когана (1918–1942).

35

«Все ушли на фронт» (1964), песня Владимира Высоцкого (1938–1980).

36

«Вечно живые» – знаменитая пьеса-дебют Виктора Розова, написанная в 1943 году и послужившая драматургической основой легендарного фильма «Летят журавли».

37

Впервые эта формула возникла в 1959 году как название учебного вгиковского фильма «Ребята с нашего двора» режиссеров Алексея Салтыкова и Арсения Ястребова, в котором комсомольский вожак (Элем Климов) побеждал Ваську Ржавого (Савелий Крамаров) в дворовом единоборстве. В 1959-м вышел и сборник стихов Бориса Слуцкого «Время» со стихотворением «То слышится крик…», где автор тоже уповал на преимущества дворового воспитания: «Вершит свои дела детвора… // Решает без помощи кулаков, // Каков их двор и мир каков».

Позднее название «Ребята с нашего двора» возродила группа «Любэ» в ностальгической песне 1997 года, про которую, принимая группу в своей сочинской резиденции, президент Владимир Путин сказал: «Это прямо про меня».

38

Майя Туровская все-таки была не совсем права, отделяя «новую генерацию строителей капитализма» от шестидесятников с их нравственным императивом. Кто, если не шестидесятники, вместе со смотревшим им в рот поколением 1970–1980-х, собственной исторической харизмы не имевшим, заложил основу той вполне определенной модели существования, которая оказалась сейчас действенной, рабочей? Другое дело, что нравственный императив может постепенно превратиться и в безнравственный.

39

Песня «Москва майская» (1937) братьев Дмитрия и Даниила Покрассов на стихи Василия Лебедева-Кумача.

40

В «Белорусском вокзале» (1971) Смирнов как будто еще колебался и не был готов распрощаться с упованием на военную легенду. Хотя фильм и начинался не со смерти отца-героя в бою, а с будничных похорон Валентина Матвеева – судя по всему, главного для всей скорбящей компании ветеранов их боевого товарища. Но в знаменитой финальной сцене у батальонной санитарки Раи (Нина Ургант) в ее квартире, как и положено, висела непременная военная фотография молодого Матвеева-отца. Более того, на этой фотографии можно было распознать лицо актера Юрия Орлова, задействованного также в прологе, в эпизодической роли Матвеева-сына. Особо не поддерживая расхожий мотив военной династии, Смирнов в начале 1970-х все же счел необходимым поддержать в кастинге связку сына с отцом-ветераном.

41

Московский ИФЛИ (институт философии, литературы и истории имени Н. Г. Чернышевского) как самостоятельный вуз существовал с 1931 по 1941 год, в декабре 1941-го в эвакуации снова стал частью МГУ, на этот раз как филологический факультет. Здесь собрался очень сильный преподавательский состав, от филологов и историков до философов и искусствоведов. Учились тут Константин Симонов, Александр Солженицын, Григорий Померанц, Александр Твардовский, Лилианна Лунгина, Юрий Левитанский и множество других известных людей. Прим. ред.

42

Поразительный в этом смысле пример – фильм «Белорусский вокзал». Задушевная песня Булата Окуджавы «Нам нужна одна победа», которую под гитару пела санитарка Рая, поддерживая четырех с трудом сдерживающих слезы товарищей по «отдельному батальону», в финале с легкостью перерастала в изощренный по количеству поочередно солирующих духовых инструментов могучий марш. Об этом пишет Дмитрий Быков – внесен Минюстом РФ в реестр иноагентов – в книге «Булат Окуджава» (М.: Молодая гвардия, 2009. С. 610–611). Он был создан другим шестидесятником – Альфредом Шнитке, помогавшим Окуджаве в доработке его камерной, «бардовской» версии. Правда, композитор попросил не ставить его фамилию в титры. Позднее аранжировка Шнитке гитарной партии для военного духового оркестра стала признанным армейским гимном.

43

В ходе социологического исследования, которое было проведено с целью изучения «маркеров духовных скреп», как свидетельствовала в 2013 году руководитель этого исследовательского проекта доктор политических наук Мария Мчедлова, именно военная история сразу привлекла особое внимание в качестве приоритетной консолидирующей ценности. Образ Сталинграда (Сталинградской битвы) имеет при этом особое аксиологическое значение как ценность ценностей – «то самое святое место». Ореолу этой святости, по мнению Мчедловой, и обязан своим успехом фильм Фёдора Бондарчука «Сталинград» (2013), собравший в прокате 1 670 288 105 рублей. Можно предположить, что образ Сталинграда занял исключительное место в военной мифологии, поскольку в ходе Сталинградской битвы беспримерные потери и полная победа над врагом как бы уравнялись друг с другом, сформировав поистине грандиозный героический миф.

44

Воронов А. Лубянке сейчас не до поминок // Коммерсантъ. 24.10.2022.

45

Григорьев Е. Отцы. Сборник киносценариев. М.: Искусство, 1989.

46

«Крепче несите, ноги, // В мир недобытых побед!» – заключительные строфы стихотворения Виктора Розова (1957).

47

«Над морем, над сушей» (1961), стихотворение Булата Окуджавы.

48

«Бывает все на свете хорошо» (1962), стихотворение Геннадия Шпаликова.

49

Из песни Юрия Энтина, которую поэт специально написал для фильма «Гостья из будущего» (1985).

50

«Лучшим из поколения» (1957), стихотворение Евгения Евтушенко.

51

«Домой!» (1925), стихотворение Владимира Маяковского.

52

Стихотворение Евгения Евтушенко 1961 года.

53

Сама собой напрашивается изобличающая именно политическую подоплеку поведения героини аналогия со знаменитой репликой Егора Лигачева, которая через 30 лет на Московской партконференции будет брошена им в адрес вышедшего из-под партийного контроля Бориса Ельцина: «Ты, Борис, не прав!»

54

В 1983 году ритмика клятвы Константина Фёдоровича почти зеркально отразится в песне Александры Пахмутовой на стихи Николая Добронравова «Пока не поздно»:

Солнечному свету —

Да! Да! Да!

Ядерному взрыву —

Нет! Нет! Нет!

55

Отнюдь не беспечно туристической была популярная в 1960-е книга Виктора Некрасова «Путешествие в разных измерениях» (1967).

56

Дмитрий Быков внесен Минюстом РФ в реестр иноагентов. Быков Д. Шестидесятники. Литературные портреты. М.: Молодая Гвардия, 2019.

57

Так или иначе, до сих пор идущие в фарватере шестидесятников советские и даже постсоветские поколения уже не столь вспыльчивы. Бросок на амбразуру не их кредо. Жизнь оказалась слишком уж богатой на «разные случаи», чтобы считать наступление единственным из всех возможных вариантов действия. Но как выясняется, зуд наступления просто так не проходит. До поры до времени он таится под спудом. Копится. И однажды может рвануть так, что все угрозы, опасности и санкции будут нипочем. Ветераны оттепели могут лишь с ужасом сторониться при виде необузданной и непредсказуемой витальности фуриозо.

58

Именно с образа Татищева, как сказал Смирнов в одном из интервью, и началась история создания всего фильма: «…смутный замысел картины о человеке, который, выйдя из ГУЛАГа, как бы ушел от мира».

59

Рассадин С. Шестидесятники. Книги о молодом современнике // Юность. 1960. № 12. С. 58–62.

60

См. интервью Федора Бурлацкого Ромену Звягельскому: Федор Бурлацкий: Судьба дала мне шанс // Российский адвокат. 2007. № 5. С. 4.

61

Песня Оскара Фельцмана на стихи Владимира Войновича «Я верю, друзья» (1960).

62

Федор Бурлацкий: Судьба дала мне шанс… С. 4.

63

Подорога В. А. Топология страсти. Мераб Мамардашвили. Современность философии. М., 2020.

64

Подорога В. А. Топология страсти. Мераб Мамардашвили. Современность философии. М., 2020. С. 19.

65

Подорога В. А. Топология страсти. Мераб Мамардашвили. Современность философии. М., 2020. С. 12.

66

Подорога В. А. Топология страсти. Мераб Мамардашвили. Современность философии. М., 2020. С. 19.

67

Подорога В. А. Топология страсти. Мераб Мамардашвили. Современность философии. М., 2020. С. 17.

68

Подорога В. А. Феноменология тела. Введение в философскую антропологию. М., 1995. С. 259.

69

Забегая вперед, надо сказать, что к началу 1980-х отношения шестидесятников с общественностью существенно изменились. Достаточно вспомнить отношения героя «Полетов во сне и наяву» с сослуживцами по неназванной в фильме проектной организации, пресловутому НИИ эпохи застоя, где Макаров и окончательно чужим для своих стать не мог, но и притворяться своим среди чужих устал.

70

Сегодня вечером мы пришли к Шпаликову. Воспоминания, дневники, письма, последний сценарий / Сост. А. Хржановский. М., 2018. С. 233–237.

71

Так эта строфа звучит в фильме «Застава Ильича», в дальнейших публикациях она превратилась в «Друзей встречал, озорничал».

72

Одно из значений слова «мир» (в старом дореволюционном написании – «мiръ»), как известно, – «социум», «сообщество», «община».

73

В фильме Никиты Михалкова «Неоконченная пьеса для механического пианино» (1976) позаимствованный у Чехова главный герой Михаил Платонов был очень похож на разочарованного героя-шестидесятника: горячо, как о своей личной драме, он говорил о том, что «никогда ничего не бывает потом».

74

Интересно, что типология случайно встреченной избранницы, которая что-то увлеченно читает в автобусе (метро, троллейбусе, трамвае), оказывалась в 1960-е универсальной. В самых разных фильмах (и в основополагающей «Заставе Ильича», и в чисто жанровой «Операции “Ы” и других приключениях Шурика» Леонида Гайдая – новелла «Наваждение») использовалось одно и то же мизансценическое решение, выражающее идеальную непреднамеренность встречи будущих влюбленных. Повторялось даже главное транспортное событие, предшествовавшее знакомству: героиня, не отрываясь от чтения, принимала и передавала дальше по цепочке деньги за проезд.

75

«Песня о тревожной молодости» (1958) – слова Льва Ошанина, музыка Александры Пахмутовой. Впервые прозвучала в фильме «По ту сторону» (1958) режиссера Федора Филиппова.

76

Пушкарская Е. «У Микеланджело те же недостатки, что и у меня». Беседа с А. Кончаловским // Огонек. 2019. № 44. С. 32.

77

См. статью «Личность», написанную Игорем Коном для БСЭ.

78

Ильенков Э. В. Философия и культура. М., 1991. С. 394.

79

Цит. по: «Первый учитель». А. Кончаловский: «Мне было очень страшно снимать это кино». URL: https://limon.kg/ru/news:66940.

80

В фильме Алексея Германа – старшего «Мой друг Иван Лапшин» (1984) тоже возникал образ грядущего сада, уже ставший ко времени создания картины советским клише. В картине Германа безотрадный пейзаж – сумрачная, безлюдная голая земля – поджимал образ сада-утопии. Как лжепророчество звучали слова главного героя Лапшина, ехавшего на мотоцикле по пустынной земле: «Ничего, вычистим землю, посадим сад и еще сами успеем погулять в саду».

81

«Рассказ Хренова о Кузнецкстрое и о людях Кузнецка» (1929).

82

«Волшебная сила искусства» (1970) – популярный в 1970-е фильм Наума Бирмана с участием Аркадия Райкина, где юмор и общая живость рассказа создавали иллюзию непреходящей полноты существования.

83

«Под ветром сосны хорошо шумят» (1962).

84

В качестве локации был избран эксклюзивный образец брежневской застройки – круглый дом в Очаково-Матвеевском.

85

Этот монументальный барельеф вождя был исполнен на металлическом занавесе кремлевского Дворца съездов художником Андреем Мыльниковым (1919–2012).

86

Песня «Мой адрес – Советский Союз» была написана в 1972 году, в год 50-летия образования СССР, Давидом Тухмановым на слова Владимира Харитонова и стала своеобразным, почти официально принятым гимном молодежи 1970-х.

87

Фраза из письма А. С. Пушкина к А. А. Бестужеву (конец января 1825 года).

88

Цит. по: «Первый учитель». А. Кончаловский: «Мне было очень страшно снимать это кино». URL: https://limon.kg/ru/news:66940.

89

Михалков-Кончаловский А. Парабола замысла. М.: Искусство, 1977.

90

Песня Аркадия Островского на слова Льва Ошанина «А у нас во дворе есть девчонка одна» (1962).

91

Дом Малиновского был построен в 1912 году по проекту архитектора Павла Малиновского (1869–1943).

92

«Веселый барабанщик» (1957).

93

«Лучшим из поколения» (1957).

94

К наиболее заметным программным высказываниям Кончаловского относится опубликованный 13 апреля 2004 года в уже не существующем журнале «Итоги» его манифест «Катехизис реакционера». Этот текст и по сей день открывает раздел «Размышления» на персональном сайте режиссера.

95

Франкл В. Сказать жизни «Да!»: психолог в концлагере. М., 2021.

96

Написанная в 1945 году после освобождения автора из концлагеря, эта книга, исследующая человека и его возможность жить (проактивность) в самых деструктивных для жизни обстоятельствах, особенно важна в круге чтения шестидесятника Кончаловского как еще одно свидетельство его непреходящей поколенческой установки на жизнь «несмотря ни на что».

97

Интервью газете «Новые Известия» 9 октября 2020 года. URL: https://newizv.ru/news/2020-10-09/andrey-konchalovskiy-rossii-nuzhen-proamerikanskiy-diktator-na-15-let-319075.

98

Особое мнение. Андрей Кончаловский // Эхо Москвы. 25.01.2013.

99

То же интервью газете «Новые Известия» 09.10.2020.

100

Письмо А. Н. Плещееву 4 октября 1888 г. Москва // Чехов А. П. Полное собрание сочинений и писем в 30 т. М., 1976. Т. 3. С. 11.

101

Особое мнение. Андрей Кончаловский // Эхо Москвы. 25.01.2013.

102

Письмо А. Н. Плещееву 4 октября 1888 г.

103

«Француза» сделали актуальным события этого года»: Андрей Смирнов о реализме нового фильма // Афиша Daily. 01.11.2019.

104

Режиссер Андрей Смирнов: «Мы живем в Совке». URL: https://tayga.info/149536. Материал создан организацией, внесенной Минюстом РФ в реестр иноагентов.

105

Режиссер Андрей Смирнов: «Мы живем в Совке». URL: https://tayga.info/149536. Материал создан организацией, внесенной Минюстом РФ в реестр иноагентов.

106

Образ ветра в 1960-е был востребованным не только в кинематографе. Наиболее радикально настроенные оттепельные философы-марксисты нередко присягали вовсе не марксизму как надежной системе взглядов на мир, но впрямую, без обиняков именно ветру как символу освобождения от всякой изначальной заданности: «В отличие от лейбницевской монады, не имеющей окон в мир, подлинная личность открыта всем свежим ветрам этого мира» (Тугаринов В. Личность и общество. М., 1965. C. 28).

107

Недоверие к идеологии и печатному, фиксирующему мысль, слову выразилось, можно сказать, и в том, что такие склонные к теории кинопрактики, как Андрей Тарковский и Андрей Кончаловский, чаще всего прибегали к помощи записывающих их мысли киноведов. И не потому, что, в отличие от своих великих предшественников – Эйзенштейна, Пудовкина, Довженко, – шестидесятники ленились и предпочитали использовать наемный труд. Скорее, тут срабатывала все та же поколенческая предубежденность по отношению к изреченной мысли и программным декларациям.

108

Мои 60-е: Андрей Кончаловский о работе коллег и собственном дебюте // Искусство кино. 2004. № 5. С. 107.

109

Мои 60-е: Андрей Кончаловский о работе коллег и собственном дебюте // Искусство кино. 2004. № 5. С. 108.

110

«Мой зять Чубайс»: режиссер Андрей Смирнов рассказал о семье и олигархах // Московский комсомолец. 30.06.2017.

111

Мои 60-е: Андрей Кончаловский о работе коллег и собственном дебюте… С. 107.

112

Внесен Минюстом РФ в реестр иноагентов.

113

Песня Александра Галича «Люди боятся», которую нередко называют его политическим завещанием:

Не бойтесь тюрьмы, не бойтесь сумы,

Не бойтесь мора и глада,

А бойтесь единственно только того,

Кто скажет: «Я знаю, как надо!»

114

Неудивительно, что в разоблачении пожилых людей, которым пристало быть наставниками молодежи, цензура усмотрела подрыв устоев, но эпизод все-таки остался в картине.

115

Роль Любови Шевцовой.

116

Роль Кати Петрашень.

117

Режиссер Андрей Смирнов рассказал о том, с чего начинается Родина // Российская газета. 22.01.2020. № 2 (918).

118

Андрей Смирнов: «Я не смотрел “Белорусский вокзал” целиком от начала до конца» // Хорошие новости. 2019. 23 января. URL: https://hornews.com/dialogue/andrey_smirnov_ya_ne_smotrel_belorusskiy_vokzal_tselikom_ot_nachala_do_kontsa/.

119

Тут уместно вспомнить безотцовщину Бориску из «Андрея Рублева», который отлил колокол, не зная колокольного секрета. Принадлежность к XIV веку не мешала этому герою быть типичным шестидесятником, действующим не по отцовской указке, а на свой страх и риск.

120

Подробнее см. «Топология вместо идеологии».

121

Не случайно член жюри Берлинского фестиваля 1977 года Райнер Вернер Фасбиндер так яростно, хотя и безуспешно противодействовал присуждению Шепитько главной награды – «Золотого медведя».

122

«Прощание с Политехническим» (1962), стихотворение Андрея Вознесенского.

123

Все попытки попыток толкователей «Зеркала» раскрыть тайну роковой опечатки, как правило, лишь подтверждают и без того очевидное снижение пафоса большой истории, к которому стремился Тарковский, и сводятся либо к пропуску буквы «р» в названии Сталинград, либо к подмене буквы «т» буквой «р» в фамилии Сталин.

124

В частной беседе с Алексеем Романовым, тогда уже бывшим председателем комитета по кинематографии при общесоюзном совете министров (1963–1972), мне довелось слышать, что «Белорусский вокзал» получился народным фильмом исключительно благодаря актерам и усилиями таких бдительных киноредакторов, как он.

125

Песня «Палуба» на стихи Геннадия Шпаликова и музыку Юрия Левитина из фильма «Коллеги» (1962).

126

«Громада двинулась и рассекает волны. // Плывет. Куда ж нам плыть?..» – «Осень» (1833), стихотворение А. С. Пушкина.

127

Если Иосиф Хейфиц в «Даме с собачкой» открыл в Чехове шестидесятника, то Кончаловский, скорее, наоборот, попытался в «Первом учителе» хоть как-то образумить и уравновесить «чеховским мотивом» революционную витальность.

128

См. подробнее окончание главы «В сторону Кончаловского».

129

Бадью А. Век / Пер. с франц. М., 2016.

130

Картина норвежского экспрессиониста Эдварда Мунка, написанная им в 1893 году, стала, возможно, самой знаковой для наступающего XX века.

131

Из песни Оскара Фельцмана на стихи Ольги Фадеевой «С добрым утром!», которая использовалась в заставке одноименной радиопередачи. Впервые программа вышла в эфир в 1960 году и просуществовала 35 лет, до 1995 года.

132

Об этом ощущении от картины Годара вспоминал Александр Митта – см.: «Новая волна» – сорок лет спустя // Искусство кино. 1999. № 5.

133

Кончаловский А. С. Возвышающий обман. М., 1999. С. 23.

134

См. подробнее: Хайдеггер М. Бытие и время. М., 1997. С. 235–267.

135

Демин В. П. Фильм без интриги. М.: Искусство, 1966.

136

Демин В. П. Фильм без интриги. М.: Искусство, 1966. С. 90–91.

137

Ставший почти через пятьдесят лет, в 2017 году, культовым фильм Кантемира Балагова «Теснота» уже в российском контексте интерпретировал близость вне какой-либо оптимистической перспективы, связывая тесноту исключительно с драмой пребывания я в общей адской скученности, где образ гетто, любви-ненависти в семье, инцестуальных соблазнов между братом и сестрой и хладнокровного межэтнического насилия не выходил за рамки будничного существования.

138

События изложены по документальному фильму братьев Мейслесов «Дай мне кров» (1970) о группе The Rolling Stones, получившему название по песне Gimme Shelter.

139

Это вопрошание дошло теперь и до пренебрежительного отношения к самому себе, свидетельствуя о своей полнейшей никчемности. С потрясающей выразительной силой этот эффект продемонстрировала героиня фильма Василия Сигарева «Волчок» (2009), которую сыграла Яна Троянова (включена Минюстом РФ в реестр иноагентов). Ее отвязная подвыпившая Мать в ответ на слова сестры (Галина Долганова): «Есть, значит, Бог на свете», – с отсутствующим видом говорила: «Ну есть. Ну и чо теперь?»

140

В этом смысле удивительно точно по отношению к эпохе названа книга воспоминаний Бориса Мессерера, посвященная Белле Ахмадулиной: «Промельк Беллы. Романтическая хроника» (вышла в 2017 году).

141

Песня «За туманом» была написана Кукиным, пока он ехал в свою вторую геологическую экспедицию из Ленинграда в Горную Шорию в качестве рабочего. География мечты у шестидесятников могла быть и вовсе экзотической. Шпаликова, к примеру, фантазия уносила и во Вьетнам, и в Конго, и в джунгли Танзании (Сегодня вечером мы пришли к Шпаликову. Воспоминания, дневники, письма, последний сценарий. М., 2018. С. 373–374).

142

Формула, которую словенский философ Славой Жижек позаимствовал из фильма «Матрица» (1999), где Морфеус говорит: «Добро пожаловать в пустыню реального». Эта формула стала одним из базовых культурных кодов глобального мира после 11 сентября 2001 года.

143

Похоже, в 2010-е стало традицией приглашать именно артиста Цыганова на роли, так или иначе связанные с кризисом эпохи 1960-х, будь то образ самого этого кризиса, как в ретросериале Валерия Тодоровского «Оттепель» (2013), или разнообразные отголоски и последствия этого кризиса, как в фильмах Меликян.

144

Из стихотворения Евгения Евтушенко «Со мною вот что происходит» (1957), посвященного Белле Ахмадулиной и приобретшего особую популярность благодаря фильму «Ирония судьбы, или С легким паром».

145

Выжутович В. В. Алексей Герман-младший: Кино – это культурное лицо страны // Российская газета. 27.01.2011.

146

«И на Марсе будут яблони цвести» (1962), песня Вано Мурадели на слова Евгения Долматовского.

147

«Лучший город земли» (1964), песня Арно Бабаджаняна на стихи Леонида Дербенева.

148

Гур-гур (профес. жаргон.) – фоновый речевой шум.

149

Кончаловский А. С. Возвышающий обман. М., 1999. С. 50.

150

http://konchalovsky.ru/works/films/Asya/.

151

Подробнее см.: Кончаловский А. С. Возвышающий обман. М., 1999. С. 43.

152

Не случайно советские бюрократы сразу же напустились на ущербность героев фильма, усмотрев в их физических изъянах спланированную идеологическую диверсию: «все герои уроды», «один горбатый, другой беспалый, героиня хромая». А Председатель КГБ Владимир Семичастный так и вовсе обвинил Кончаловского в шпионаже: «“Асю Клячину” мог сделать только агент ЦРУ».

153

Пользуясь терминологией гештальт-психологии, такой баланс можно назвать «обратимой фигурой», которая при длительном наблюдении сбивает восприятие, и мы перестаем понимать, что в изображении важнее – фон или фигура.

154

Таящийся в этой мягкой элегичной риторике Лаврецкого жесткий и трудно преодолимый антагонизм наиболее беззастенчиво и остро выразил у Никиты Михалкова в «Неоконченной пьесе для механического пианино» помещик Павел Петрович Щербук, сыгранный Олегом Табаковым: «Чумазый играть не может!»

155

Демин В. П. Фильм без интриги. М., 1966. С. 90–91.

156

Этот рисунок, ставший популярнейшим антимилитаристским символом, Пабло Пикассо создал в 1949 году как эмблему «Всемирного конгресса сторонников мира» во времена увлечения художника коммунистическими идеями (он вступил в компартию в 1944 году). «Голубкой Пикассо» была, судя по всему, навеяна и ставшая своеобразным гимном прогрессивной молодежи песня, написанная для Берлинского международного фестиваля молодежи 1951 года композитором Исааком Дунаевским на слова Михаила Матусовского: «Летите, голуби, летите, // Для вас нигде преграды нет!»

157

Роман-антиутопию «Мы» Замятин написал в 1920 году.

158

Роман-антиутопия «О дивный новый мир» был написан в 1931 году и опубликован годом позже.

159

Роман Джорджа Оруэлла «1984» был издан в 1948 году.

160

Стихотворение «Борису Пильняку» (1931), еще известное под названием «Другу».

161

Кончаловский А. С. Возвышающий обман. М., 1999. С. 85.

162

Кончаловский А. С. Возвышающий обман. М., 1999. С. 26.

163

Кончаловский А. С. Возвышающий обман. М., 1999. С. 26.

164

Из манифеста футуристов в сборнике «Пощечина общественному вкусу», вышедшего 18 декабря 1912 года.

165

«Песенка про пять минут» композитора Анатолия Лепина на слова Владимира Лифшица из фильма «Карнавальная ночь» (1956).

166

«Песенка о хорошем настроении» Анатолия Лепина на слова Вадима Коростылева из фильма «Карнавальная ночь» (1956).

167

«Память прошлого» – формула из известной, ушедшей в народ песни Александра Городницкого «На материк» (1960). В оригинале ее слова звучат так: «…А память давняя легла // Зеленой тушью на плечо». Написанная в Туруханском крае, эта песня-стилизация неожиданно стала выражением не блатной «злой тоски», но общей исторической обреченности: «Я до весны, до корабля // Не доживу когда-нибудь». Городницкий словно проговаривался о той безысходности, которую радужные, весенние настроения 1960-х перекрывали до неразличимости.

168

Грандиозную, как и предыдущий его проект «Дау», попытку отойти от привычных способов монументальной консервации трагических событий XX века пытался было предпринять в Киеве в 2019 году режиссер Илья Хржановский (внесен Минюстом РФ в реестр иноагентов), создавая мемориал «Бабий Яр». «Нас ждет откровение невероятной силы, то есть мы, например, действительно узнаем всю правду о войне», – говорил Хржановский в одном из интервью. На 132 гектарах должно было возникнуть пространство, которое, по замыслу режиссера, могло «стать не только местом скорби, а местом любви, и в конечном счете – местом той радости, которая выше страдания».

169

Не потому ли так беспечны и неосмотрительны в геополитике были прорвавшиеся в большую игру типичные шестидесятники Михаил Горбачев и Эдуард Шеварднадзе, когда в конце 1980-х они сравнительно легко расстались с поистине гигантской территорией гранд-утопии, соцлагерем. В лучшие времена она простиралась если не «от Японии до Англии», то от Германии до Китая и включала даже Кубу.

170

«Двойник» (1972), стихотворение Олега Чухонцева.

171

Цит. по: Хайдеггер М. Время картины мира // Хайдеггер М. Время и бытие. Статьи и выступления. М., 1993. С. 166.

172

Хайдеггер М. Время картины мира // Хайдеггер М. Время и бытие. Статьи и выступления. М., 1993. С. 167.

173

В книге «Конец времени композиторов» композитор, музыковед и мыслитель Владимир Мартынов так описал драму взаимодействия я и мы, определившую в XX веке не только социальную, но и такую возвышенную художественную реальность, как музыка: «В высшей точке европейского субъективизма индивидуализм оборачивается стадностью, а свобода оборачивается рабством, и именно эту взаимообусловленность индивидуализма стадностью и свободы рабством мы можем наблюдать во взаимоотношениях дирижера с оркестрантами». Цит. по: Мартынов В. Конец времени композиторов. М., 2019. С. 320.

174

Песня композитора Микаэла Таривердиева на стихи Роберта Рождественского к сериалу «Семнадцать мгновений весны» (1973).

175

Песня композитора Александра Зацепина на стихи Леонида Дербенёва «Есть только миг» к картине «Земля Санникова» (1973).

176

Кончаловский А. С. Возвышающий обман. М., 1999. С. 26.

177

См. сноску 173.

178

В 2002 году Герман вышел из Союза кинематографистов в знак протеста против его превращения под руководством младшего брата Кончаловского Никиты Михалкова во «враждебный… по идейной направленности напоминающий… Николая Первого… Союз грозный, мрачный и лживый», как цитировал Петр Вайль.

179

Герман / Сост. Л. Ю. Аркус. СПб., 2020. С. 351.

180

Липков А. И. Мои 60-е: Андрей Кончаловский о работе коллег и собственном дебюте // Искусство кино. 2004. № 5. С. 108.

181

«По несчастью или к счастью», стихотворение Геннадия Шпаликова.

182

Руденко И. П. Оказывается, вы – это вы // Комсомольская правда. 1985. 1 июня.

183

Герман / Сост. Л. Ю. Аркус. СПб., 2020. С. 223.

184

По этому же образцу отстраивалась нравственная максима и в «Песне о тревожной молодости» (1958) композитора Александры Пахмутовой на стихи Льва Ошанина: «Жила бы страна родная, // И нету других забот». Впервые эта песня прозвучала в фильме «По ту сторону» (1958), а позднее, в 1994 году, стала неофициальным гимном МЧС России.

185

Герман / Сост. Л. Ю. Аркус. СПб., 2020. С. 227.

186

Герман / Сост. Л. Ю. Аркус. СПб., 2020. С. 227.

187

Герман / Сост. Л. Ю. Аркус. СПб., 2020. С. 227.

188

Герман / Сост. Л. Ю. Аркус. СПб., 2020. С. 258.

189

Песня была написана немецким композитором Хансом Эйслером на стихи Бертольда Брехта в 1934 году.

190

Возможно, в кинематографе Германа устойчивая связь театрализации жизни с нарастанием драматических, травматичных и даже гибельных акцентов была обусловлена его не слишком удачным личным сценическим опытом. В начале 1960-х в Смоленском драмтеатре, а потом и в БДТ, в царстве автора-демиурга Товстоногова, начинающий режиссер Герман, наделенный собственной мощной авторской амбицией, так и не сумел найти себя – и ушел в кино.

191

Песня «Наш паровоз» появилась по инициативе снизу. Комсомольцы киевских «Главных железнодорожных мастерских» написали ее в 1922 году к 5-летию Октябрьской революции.

192

Эта формула возникла, конечно, много позже событий, описанных в фильме, – в 1961 году, когда политтехнологи-шестидесятники сочинили исторический документ под названием «Моральный кодекс строителя коммунизма».

193

Ковалов О. А. Быль про то, как лиса петуха съела // Герман / Сост. Л. Ю. Аркус. СПб., 2020. С. 344.

194

Формула, использованная Иосифом Сталиным в Политическом отчете ЦК XIV съезду РКП(б) (1925). Критикуя «правый» и «левый» политические уклоны, Сталин сказал: «Оба они хуже».

195

Человеческая сопричастность, с какой произнес эти слова на пробах Леонид Ярмольник, и побудила Германа утвердить его на роль Руматы: «Лёня здорово это сыграл», – объяснял впоследствии свой выбор режиссер (см.: Герман / Сост. Л. Ю. Аркус. СПб., 2020. С. 455).

196

Вольное изложение хокку Мацукуры Ранрана (1647–1693), ученика Басё (в переводе В. Марковой).

Осенний дождь во мгле!

Нет, не ко мне – к соседу

Зонт прошелестел.

197

См. рассуждения А. Лосева об «обратной стороне титанизма» в его книге «Эстетика Возрождения».

198

«Не выходи из комнаты» (1970), стихотворение Иосифа Бродского.

199

Американская школьница, решившая помирить Америку с СССР в момент очередного обострения холодной войны в начале 1980-х.

200

Фраза Гамлета, которую он произносит в разговоре с Розенкранцем и Гильденстерном (приводится по переводу Леонида Пастернака).

201

Валерий Кичин. Андрей Кончаловский: Мой фильм – это мое видение Микеланджело // Российская газета. 24.10.2018.

202

Особую известность такие очереди получили после акций артистической общественности в защиту молодого актера Павла Устинова, осужденного за нападение на росгвардейца во время несанкционированных протестов 2019 года в Москве.

203

«Давайте восклицать» (1975), стихотворение Булата Окуджавы, посвященное Юрию Трифонову.

204

Василий Шукшин и Лидия Федосеева-Шукшина о фильме «Калина красная». Досъемки к передаче «Кинопанорама» (1974). URL: https://www.youtube.com/watch?v=yWaymaJKb3k.

205

«И только то обстоятельство, что он умнее и больше думал, чем другие, заставляет людей вокруг слушать его», – говорил Шукшин о своем Степане Разине. (Василий Шукшин говорит о замысле романа «Я пришел дать вам волю». URL: https://youtu.be/qr9r76kVQFk?feature=shared.)

206

Стихотворение Осипа Мандельштама «Полночь в Москве. Роскошно буддийское лето» (1931), в котором поэт пытался проникнуться энтузиазмом «эпохи Москвошвея» и стахановцев: «Я тоже современник».

207

В русской народной мифологии образ березы, как правило, связан с женским началом и символизирует обновление, свежесть. Также характерно для попыток вертикального ориентирования в 1970–1980-е обращение к образу лиственя – гигантского дерева, противостоящего разрушению и хаосу. Описанный в романе Валентина Распутина «Прощание с Матёрой» (1976) листвень стал затем важнейшим образом-символом в экранизации романа, начатой Ларисой Шепитько в 1979 году. После ее трагической гибели работу закончил Элем Климов, назвав картину «Прощание» (1981).

208

Хроника 1974 года была в этом смысле слишком неутешительной: 25 марта – премьера «Калины красной»; 2 октября – смерть Шукшина; 1 ноября – покончил с собой Шпаликов. Невеселой была уже в 1972 году и концовка «Печек-лавочек», которую к прокату обрезали: «Все, ребята, – конец», – говорил на камеру главный герой Иван Расторгуев, а вместе с ним и сам Шукшин, сидя на горе Пикет близ своего родного села Сростки на Алтае.

209

См. в части 1, глава «Андрей Буонарроти».

210

Сартр Ж.-П. Экзистенциализм – это гуманизм // Сумерки богов / Сост. и общ. ред. А. А. Яковлева. М.: Политиздат, 1990. С. 326, 331.

211

«И снизу лед, и сверху» (1980), стихотворение Владимира Высоцкого.

212

«О, знал бы я, что так бывает…» (1932), стихотворение Бориса Пастернака.

213

См. пояснение директора Геофизического института Владикавказского научного центра РАН Владислава Заалишвили. URL: https://cgiras.ru/ru/presscenter/press/get/94.

214

Когда актер Виктор Сухоруков (в дилогии о братьях Виктор Багров) предложил Балабанову снять фильм «Брат 3», режиссер ответил уклончиво: «Я не знаю этого времени». (Интервью с Виктором Сухоруковым // «Вечерний Ургант». 31.01.2022.)

215

Трофименков М. С. Сергей Бодров. Последний герой. М., 2002. С. 73.

216

Тот же самый жизнеутверждающий шестидесятнический курс на поддержку старшими младших господствовал и в пьесе Александра Володина «Моя старшая сестра» (1961), в 1966 году экранизированной Георгием Натансоном («Старшая сестра»). Что же касается пьесы Александра Вампилова «Старший сын» (1967), которую в 1975 году экранизировал Виталий Мельников, то логика преемственности поколений хотя еще и была правомочна, но непреложными – кровными – узами уже не поддерживалась. Семейная связка изначально чужих друг другу людей возникала у Вампилова трудно, в хитросплетениях комического, а подчас и откровенно фарсового сюжета, как редкое исключение, которое обнадеживающим жизненным началом быть не могло.

217

Об этом было сказано в документальном фильме Александра Казакевича «Печки-лавочки. Шедевр от отчаяния», снятом в 2017 году.

218

Сергей Бодров-младший. «Присутствие, близость войны ощущал всегда» // Искусство кино. 2004. № 9.

219

Особенно выразительную, пролетарскую оценку Америке еще в 1906 году дал Максим Горький в депрессивно-поэтическом очерке «Город Желтого Дьявола»: «В мутном небе, покрытом копотью, гаснет день» или «Люди в домах города Желтого Дьявола спокойно переносят все, что убивает человека».

220

Впервые опубликовано в журнале «Неделя». 1985. № 25 (1317), но в другом варианте.

221

Строка из песни Вениамина Баснера на слова Михаила Матусовского «С чего начинается родина» из фильма «Щит и меч» (1967).

222

Песня «Перелетные птицы» на стихи Алексея Фатьянова и музыку Василия Соловьёва-Седого из фильма «Небесный тихоход» (1945).

223

Беседа в редакции «Искусства кино» в мае 2002 года опубликована под названием «Идет игра народная…» // Искусство кино. 2002. № 5.

224

Строка из песни «За того парня» из фильма «Минута молчания» режиссера Игоря Шатрова (1971) – слова Роберта Рождественского, музыка Марка Фрадкина.

225

Говорил же еще в 1976 году Платонов в «Неоконченной пьесе для механического пианино» Никиты Михалкова: «Никогда ничего не бывает потом».

226

Формула, использованная Даниилом Дондуреем в названии конкурса киносценариев, который проводился в 2001 году под патронатом «Союза правых сил» и журнала «Искусство кино».

227

Внесен Минюстом РФ в реестр иноагентов.

228

Внесен Минюстом РФ в реестр иноагентов.

229

Внесен Минюстом РФ в реестр иноагентов.

230

Внесен Минюстом РФ в реестр иноагентов.

231

Внесен Минюстом РФ в реестр иноагентов.

232

Внесен Минюстом РФ в реестр иноагентов.

233

Внесен Минюстом РФ в реестр иноагентов.

234

Особый случай – песни группы «Любэ», такие как «Комбат» (1995) или «Давай за…» (2002). В них война присутствует именно что непосредственно («Огонь, батарея!»), но общий ретропривкус этих песен, заданный как минимум концертным обликом лидера группы Николая Расторгуева, облаченного на сцене в гимнастерку и кожаную портупею старого образца, всегда способствовал превращению войны в героический миф. Современные десантники и спецназовцы возникали у «Любэ» только в прямой увязке с дедовскими фотографиями в «старом альбоме»: «В старом альбоме нашел фотографии деда». «Войны новые» были неотделимы от «старых», которые и задавали самому понятию «война» мемориальный тон.

235

Внесен Минюстом РФ в реестр иноагентов.

236

Внесен Минюстом РФ в реестр иноагентов.

237

«Бывают крылья у художников» (1963), стихотворение Геннадия Шпаликова.

238

Внесен Минюстом РФ в реестр иноагентов.

239

В 1973 году в одной из самых загадочных своих песен – «Батальное полотно» – шестидесятник Булат Окуджава с удивительной прозорливостью показал историческую модель, согласно которой все начинается почти невинно – «позднее катанье» императора и его свиты, у императора даже видны «крылья за спиною», а заканчивается все слабеющими звуками «прежних клавесинов», «голосов былых», неотвратимым нарастанием нервного голоса флейты и злых надежд: «Все слабее запах очага и дыма, молока и хлеба, // Где-то под ногами и над головами – лишь земля и небо».

240

«Даром и недаром» (1997).

241

Латинский фразеологизм, означающий неразбериху, путаницу или недоразумение, связанное с тем, что одно лицо, вещь, понятие принято за другое.

242

Эти слова Данилы часто сравнивают и даже уподобляют апокрифическому высказыванию Александра Невского перед Ледовым побоищем: «Не в силе Бог, а в правде».

243

Трофименков М. С. Сергей Бодров. Последний герой. М., 2003. С. 123–124.

244

Символический смысл финального диалога в самолете был подмечен и точно использован во время другого авиарейса из Германии в Россию. А знаменитая фраза, которую воспроизвела на борту по примеру проститутки Даши одна из пассажирок («Мальчик, водочки нам принеси. Мы домой летим»), заняла свое историческое место в контексте эволюции витального порыва и героических упований на героя-одиночку.

Можно сказать, что отчаянный порыв сохраняет свою энергетику и в таком сугубо попсовом предъявлении, как песня Ярослава Дронова (Shaman) «Я русский», собравшей на YouTube 2 млн просмотров за два дня. Однако в дни релиза в июле 2022 года дерзкая идентификация по сугубо национальному признаку, да еще, как поется в песне, «всему миру назло» была воспринята и поклонниками, и противниками нового хита как глобальный военно-патриотический вызов.

245

Аналитику по сборам за 24–27 марта 2002 года см. на сайте единой федеральной информационной системы сведений о показах фильмов в кинозалах. URL: https://ekinobilet.fond-kino.ru/films/detail/11101597/.

246

Хайдеггер М. Время картины мира // Хайдеггер М. Время и бытие. Статьи и выступления. М., 1993. С. 41–62.

247

«За гремучую доблесть грядущих веков» (1931), стихотворение Осипа Мандельштама.

248

Вспоминает Дарья Юргенс. См. подробнее: После гибели Сережи Балабанов сломался // МК в Питере. 19.09.2012.

249

Андрей Смирнов: «Кто вынесет “Груз 200”» // Российская газета. 19.06.2007.

250

См. подробнее дискуссию, организованную «Искусством кино» на «Кинотавре»: «Новые тихие». Режиссерская смена – смена картин мира // Искусство кино. 2011. № 8.

251

«Быть знаменитым некрасиво» (1956), стихотворение Бориса Пастернака.

252

По некоторым сведениям, колокольня Запогостской церкви Рождества Христова в поселке Шексна Вологодской области, которую Балабанов снял в фильме «Я тоже хочу», обрушилась на сороковой день после смерти режиссера.

253

«Нет, я не Байрон, я другой» (1832), стихотворение М. Ю. Лермонтова.

254

Песня группы «Плед» «Лёша я или не Лёша?» (2001).

255

«Жизнь, жизнь» (1965), это стихотворение Арсения Тарковского звучит в фильме «Зеркало» (1974).

256

Из «Божественной комедии» Данте Алигьери (в переводе М. Лозинского).

257

Шпаликов Г. Ф. Стихи. Песни. Сценарии. Роман. Рассказы. Наброски. Дневники. Письма / Сост. Л. Быков. Екатеринбург: У-Фактория, 1998. С. 353.

258

«Медный всадник» (1833), поэма Александра Пушкина.

259

«Ленинград» (1930), стихотворение Осипа Мандельштама.

260

«Петербург» (1909), стихотворение Зинаиды Гиппиус.

261

Примечательно, что именно на «болотах, не имеющих дна» собирались в последнем фильме Германа «Трудно быть богом» на арканарские посиделки земляне, тоскующие по своей планете.

262

«ПиЭФ» – знаменитая студия «Первого и экспериментального фильма» была создана Алексеем Германом – старшим и Юрием Павловым в конце 1988 года как мастерская при «Ленфильме».

263

Один из первых педагогических опытов Александра Сокурова был осуществлен в конце 1980-х на базе «Ленфильма» с целью дать амбициозным кинолюбителям, ярко заявившим о себе в те годы, возможность профессионального роста.

264

Добротворский С. Н. Папа, умер некрореализм // Сеанс. 27.06.2007. URL: https://seance.ru/articles/papa-umer-nekrorealizm/.

265

Более популярным комедийно-мелодраматическим языком о том же коллапсе в жизни советского чиновного люда говорил примерно в те же годы и Эльдар Рязанов в фильме «Забытая мелодия для флейты» (1987). Так что эксклюзива в самом «изживании застойных табу» у Юфита не было.

266

К слову, о грамматической модели: еще в эпоху раннего застоя, в 1968 году, учитель Мельников из «Доживем до понедельника» говорил матери (Ольга Жизнева): «Мам, ты не замечала, что в безличных предложениях есть какая-то безысходность? Моросит. Ветрено. Темнеет. Знаешь почему? Не на кого жаловаться. И не с кем бороться».

267

«Под ветром сосны хорошо шумят…», стихотворение Геннадия Шпаликова (год неизвестен).

268

Считается даже, что кто-то из доброхотов Хамдамова выкрал негатив картины из вгиковской фильмотеки, чтобы он не был под горячую руку смыт.

269

Вслед за автором одноименного литературного первоисточника – Уильямом Сарояном – Хамдамов обыгрывал в своем фильме строчку из стихотворения Роберта Бёрнса: «В горах мое сердце… Доныне я там» (в переводе С. Маршака).

270

Попов Д. В. В горах мое сердце // Искусство кино. 1988. № 6. С. 68.

271

Кончаловский А. [Из интервью по случаю 30-летия фильма «Раба любви»] // Свой. 2005. № 8.

272

В 2018 году американский кинорежиссер Уэс Андерсон и его жена Джуман Малуф – дизайнер и художница по костюмам, открыв в венском Музее истории искусств авторскую выставку под названием «Мумия землеройки в гробу и другие сокровища» (чем не мышь-бурозубка из фильма Юфита?), косвенно объяснили происхождение условного кинематографического мира, который Андерсон уже более 20 лет успешно воссоздает на экране, вдохновляясь все эти годы именно эстетикой кунсткамеры.

Благодаря необъятным запасникам Венского музея на выставке кроме мумии землеройки эта эстетика была представлена еще и такими сокровищами, как императорские кареты, королевские бриллианты, китайский фарфор, акульи зубы, а также портреты «волосатого человека» и его детей.

Экранный мир дебютировавшего в конце 1960-х Хамдамова, конечно, еще не был так радикально экзотичен. Но сама естественная и органичная связь динамичной кинематографической образности с выразительной неподвижностью арт-объектов лежала в основе и того синтетического искусства, которое лучше всего маркируется именем самого автора – Хамдамов. Девушки в матросках, которые в дебюте Хамдамова-режиссера энергично едут на велосипедах, и девушки в матросках, элегично застывшие на уже ставших товарным знаком Хамдамова-художника акварелях, – суть образы одной общей, цельной поэтики.

273

Кончаловский А. С. Возвышающий обман. М., 1999. С. 68.

274

Кончаловский А. С. Возвышающий обман. М., 1999. С. 68.

275

«Фильм изумительно красив», – писал про «Дворянское гнездо» Кончаловского критик Александр Липков в рецензии «Постижение любовью» (Искусство кино. 1970. № 2).

276

Полежаева М. Рената Литвинова появилась на Каннском кинофестивале – все обсуждают ее образ от Balenciaga. URL: https://www.woman.ru/news/renata-litvinova-poyavilas-na-kannskom-kinofestivale-vse-obsuzhdayut-ee-obraz-ot-balenciaga-id885899.

277

Для построения коммунальной общности в картине Алексея Германа «Мой друг Иван Лапшин» был, как уже говорилось, важен именно суп: «А мы суп чудесный сварили, товарищ начальник. Может, покушаете?»

278

Была своя культурно-историческая логика даже в сугубо личном решении Соловей выйти из игры и в 1991 году отправиться на постоянное место жительства в Америку вместе с мужем, художником Юрием Пугачом, и двумя детьми.

279

Тыркин С. Тарантино стоя аплодировал русским «Овсянкам» // Комсомольская правда. 06.09.2010. URL: https://www.kp.ru/daily/24552.5/729029.

280

Внесен Минюстом РФ в реестр иноагентов.

281

Не случайно все, кто пытается как-то жанрово определить «Дау», чаще всего акцентируют его аномальность и исключительность в рамках традиционной эстетики: Ямпольский М. Метод DAU // Сеанс. 2019. № 70; Кино после искусства. Зара Абдуллаева о DAU // Искусство кино. 2019. № 3/4.

282

Внесен Минюстом РФ в реестр иноагентов.

283

Внесен Минюстом РФ в реестр иноагентов.

284

Внесен Минюстом РФ в реестр иноагентов.

285

Внесен Минюстом РФ в реестр иноагентов.

286

Внесен Минюстом РФ в реестр иноагентов.

287

Внесен Минюстом РФ в реестр иноагентов.

288

Внесен Минюстом РФ в реестр иноагентов.

289

Внесен Минюстом РФ в реестр иноагентов.

290

Внесен Минюстом РФ в реестр иноагентов.

291

Внесен Минюстом РФ в реестр иноагентов.

292

DAU. Я червь – я бог // Сеанс. 2019. № 70. С. 65.

293

Сорокин В. Г. Лед. М.: Ad Marginem, 2002. С. 87.

294

Орлова М. Всюду жизнь, даже в тупике // Коммерсантъ. 1997. 19 декабря. № 219 (1401). С. 13.

295

Московский концептуализм и Инспекция «Медицинская герменевтика» // Text in Art. 2013. 26 декабря. URL: https://textinart.wordpress.com/2013/12/26.

296

В посвященном Сорокину документальном фильме «Сорокин трип» (2019) Владимир Георгиевич представил свою концепцию мироздания, во многом объясняющую особую метафизику его иронии: «В одном я уверен, что, во-первых, Вселенная конечна, и во-вторых – что мы одни во Вселенной. В этом есть чистота Божественной стратегии». Ни о какой оттепельной вселенской обращенности к другим у Сорокина уже не могло быть и речи.

297

Внесен Минюстом РФ в реестр иноагентов.

298

Внесен Минюстом РФ в реестр иноагентов.

299

Исполняя песню «Город золотой», Борис Гребенщиков внес в нее некоторые изменения, в частности поменял начало: «Под небом голубым…»

300

Внесен Минюстом РФ в реестр иноагентов.

301

Внесен Минюстом РФ в реестр иноагентов.

302

Сознательно или нет, но в своих размышлениях Володя не упоминает, что магия этого числа на самом деле была известна задолго до эры клонирования. Именно о четырех всадниках Апокалипсиса писал в «Откровении» Иоанн Богослов. Четыре чудовищных зверя описаны и в Книге пророка Даниила.

303

Внесен Минюстом РФ в реестр иноагентов.

304

Этот термин изобрел писатель Дмитрий Галковский: его философский роман «Бесконечный тупик» (написан в 1988 году, издан в 1997 году) представлял собой разветвленную систему бесконечных комментариев, в которой тонуло линейное повествование.

305

См. интервью, приуроченное к 85-летию мастера: Валерий Кичин. «Культура – это не только права, но и обязанность». Интервью Андрея Кончаловского о русском сознании и новых фильмах // Российская газета. 19.08.2022. URL: https://rg.ru/2022/08/18/proekt-dlia-rossii.html.

306

Внесен Минюстом РФ в реестр иноагентов.

307

Внесен Минюстом РФ в реестр иноагентов.

308

Бесстрашное «путешествие в обратно», которое проделал Алексей Герман – старший в надежде вновь обрести утраченный его поколением контакт с миром, привело к итогу, в сущности похожему на тот адский мир, который открылся Илье Хржановскому [Внесен Минюстом РФ в реестр иноагентов. ] в советской истории. Не случайно в статье, посвященной прощальному фильму Германа «Трудно быть богом», критик Елена Стишова писала: «В Арканаре властвует первобытный Хаос, и нет ему конца» (Елена Стишова. Круглосуточный внутренний монолог: Модернистская поэтика Алексея Германа // Искусство кино. 26.11.2019. URL: https://kinoart.ru/texts/kruglosutochnyy-vnutrenniy-monolog-modernistskaya-poetika-alekseya-germana). Разница только в том, что арканарский хаос был для Германа чрезвычайно болезненной, трагической проекцией его собственного внутреннего состояния и его расплатой за пламенное доверие к истории. У Хржановского [Внесен Минюстом РФ в реестр иноагентов. ] ни о каком доверии к истории не может быть и речи. Для него хаос – не следствие его разочарования, но уже сложившаяся независимо от него неизбежность, принимать которую близко к сердцу вряд ли стоит – все равно не получится.

309

Внесен Минюстом РФ в реестр иноагентов.

310

Термин ввел писатель-модернист Джеймс Джойс в романе «Поминки по Финнегану» (1939).

311

Внесен Минюстом РФ в реестр иноагентов.

312

Внесен Минюстом РФ в реестр иноагентов.

313

Внесен Минюстом РФ в реестр иноагентов.

314

Внесен Минюстом РФ в реестр иноагентов.

315

Внесен Минюстом РФ в реестр иноагентов.

316

Внесен Минюстом РФ в реестр иноагентов.

317

В пространстве «Дау» легенда уже в принципе не могла произвести такое же оглушительное впечатление на низовое звено истории, как в хрестоматийном стихотворении Александра Твардовского «Ленин и печник» (1938–1940):

…Лысый, ростом невелик.

– Ленин, – просто отвечает.

– Ленин! – Тут и сел старик.

318

Внесен Минюстом РФ в реестр иноагентов.

319

Внесен Минюстом РФ в реестр иноагентов.

320

Внесен Минюстом РФ в реестр иноагентов.

321

DAU. Я червь – я бог // Сеанс. 2019. № 70. С. 73.

322

Здесь уместно вспомнить, как Царевна в фильме Хамдамова «Мешок без дна», ошалев от своей измены с разбойником на глазах у Царевича, произносила знаменательные для вселенского хаоса слова: «Ведите меня куда хотите!»

323

Внесен Минюстом РФ в реестр иноагентов.

324

Внесен Минюстом РФ в реестр иноагентов.

325

Сценарист фильма «4», имевший поначалу отношение и к работе над «Дау», – писатель Владимир Сорокин – в беседе с Николаем Шептулиным [Разговор о московском концептуализме, состоявшийся зимним декабрьским вечером 2007 года в подмосковном Внукове // Художественный журнал. 2008. № 2 (70)] рассказал одну историю о временах, когда в перестройку иностранцы стали скупать произведения советских концептуалистов: «…89-й год. Звонит Монастырский: “Вова, Рита делает выставку, надо тебе быстро сделать работу”. Я говорю: “Знаешь, у меня как-то сейчас и драйва нет, да и как-то, так сказать, ради чего делать?” <…> Он говорит: “Ну как ради чего? Чтоб продать”. <…> А я говорю: “Ну, как я так быстро?” А он: “Элементарно: иди на помойку, возьми какую-нибудь деревяшку, железку, прикрути к деревяшке железку, а на деревяшке чего-нибудь напиши”. Я говорю для смеха: “Например, “обо-робо”. <…> А он говорит: “Во! Здорово! Напиши “обо-робо”, выставишь, у тебя ее купят за 15 тысяч долларов”. Я, естественно, “обо-робо” делать не стал». Естественно!

326

Деторождение в первозданном своем естестве хоть и ненадолго, но заставило комиссара перемениться и отправиться в поход за собственным я. Не в мир (мiръ) к другим, а почти что по завету Августина Блаженного внутрь себя: «Не выходи наружу, вернись в самого себя; во внутреннем человеке обитает истина» (De vera religione. XXXIX. 72: CCL. 32, 234).

327

Можно сказать, молитва как знак пробуждения внутренней активности стала в 1960-е универсальным средством самозащиты для растерявшегося, сбившегося с пути я. К примеру, герой романа Георгия Владимова «Три минуты молчания» (1969) матрос Сенька Шалый, попав в жуткий шторм, тоже молился как умел: «Если Ты только есть, спаси нас! Спаси, не ударь! Мы же не взберемся на эти скалы, на них еще никто не взобрался. Спаси – и я в Тебя навсегда поверю, я буду жить, как Ты скажешь, как Ты научишь меня жить…» (Владимов Г. Н. Три минуты молчания. М., 2023. С. 412). Особая достоверность момента проявлялась в том, что Владимов со свойственной его писательской манере откровенностью изобличал в мольбах неофита Сеньки его наивную корысть – стремление договориться с Богом по принципу: «Ты – мне, я – тебе».

Content

Лев Карахан
Отдаленные последствия. «Грех», «Француз» и шестидесятники

Андреи Сергеевичи. Вместо предисловия

Часть первая Кто я?

Андрей Буонарроти

Исповедь urbi et orbi

Застенчивый героизм

Новые времена

«Много званых…»

Колокол

«Жизнь, жизнь»

С чистого листа

Как жить?

Бессмертный полк

В замкнутом круге

Дурные сны

После миллениума

Кто виноват?

Война иными средствами

Старая гвардия

Часть вторая Другие

Топология вместо идеологии

Знакомое лицо

Случайное как истинное

В сторону Кончаловского

В сторону Смирнова

Забуксовали…

Часть третья Чужие

«Ад – это другие»

Любовь первого взгляда

Недолгая счастливая жизнь

«Пустыня реального»

Второй план

Апология героя

Утопия бескровной утопии

В сторону Германа

Часть четвертая Я или не я?

«Шапито с боржомом»

Мо-лод-цы!

Беглецы. Первопроходец

Беглецы. Огнестрел

Беглецы. Бег на месте

Часть пятая Царство мертвых

Питерское темноводье

Юфит

Знобящий сквознячок

«Любовь как случайная смерть»

«Вектор умаления жизни»

Энергия деградации

Маленькая Вера. Вместо заключения

Примечания