Александра Пахомова

Непрошеный пришелец: Михаил Кузмин. От Серебряного века к неофициальной культуре

© А. Пахомова, 2025,

© К. Панягина, дизайн обложки, 2025,

© OOO «Новое литературное обозрение», 2025

* * *

От автора

Первые слова этой книги были написаны в 2017 году. Именно тогда мне впервые захотелось рассказать про Михаила Кузмина не как про эстета и культовую фигуру русского модернизма, чья история соединила центральные сюжеты и главные имена Серебряного века. Меня заинтересовал другой период его жизни: когда блестящий поэт, денди и знаток французского искусства XVIII века обнаружил себя сперва в повоенной, потом в пореволюционной, а затем и в Советской России – но не покинул эту страну, не отказался от творчества, а продолжил писать и сочинять в тяжелейших и мало пригодных для этого условиях.

Двадцать лет жизни Кузмина окутывает почти непроглядный мрак, но результатом их стала книга «Форель разбивает лед», одна из вершин русской поэзии XX века – а может, и русской литературы вообще. Над пропастью, на краю которой оказалась русская культура в 1917 году, Кузмин будто бы смог перекинуть одному ему видимый мостик и органично пронести по нему из 1910-х в 1920-е свои элегантные стихи, игривые «песеньки» и представления о красоте, изяществе и легкости, которые он забрал из других времен. Кузмина не смогли сломить или заставить замолчать годы нищеты, безвестности и бесконечного страха. Этот денди и эстет явно знал какой-то секрет обращения с историей.

Загадка Кузмина не отпускала меня, и несколько лет я исследовала, как этот умный, злой и прагматичный человек существовал в пространстве пореволюционных возможностей и почему оказался в 1936 году там, где оказался, – в нищете и безвестности, но на пороге посмертной славы. Мне не хотелось описывать путь Кузмина как отчетливое начало, внутреннюю целенаправленность и предрешенный конец. Гораздо интереснее было смотреть на периоды неопределенности, когда писатель перебирал несколько стратегий выживания, тасовал возможности, отказывался от одних и склонялся к другим. Чем больше я погружалась в детали жизни Кузмина, тем больше понимала, что в его истории есть что-то вечное и безусловно понятное каждому из нас. Раз за разом, в любую эпоху, человек оказывается в положении выбора, необходимости начинать все с нуля, собирая новую жизнь из мелких и мало подходящих друг к другу обломков старой. Порой этот процесс ни к чему не приводит, но иногда случается счастливое совпадение, и из нескольких совершенно разных осколков собирается прекрасная и единственно возможная картина.

История не нова, она не любит прорубать новые пути и с удивительным упорством идет по одним и тем же дорогам. Это значит, что у всех нас есть то, чего нет у слепой поступи времени, – возможность смотреть назад, думать, оценивать и размышлять. Мы не одиноки: мы можем посмотреть на выбор, который когда-то сделал Михаил Кузмин, чтобы понять, можем ли мы избежать его ошибок. Так в истории вековой давности я обрела утешение.

Эта книга – о том, как одному из самых тонких, вдумчивых и изящных русских писателей, в стихах и прозе которого присутствовал безусловный вкус и ощущение подлинной красоты, выпало жить в самую неизящную, некрасивую и неодухотворенную эпоху. Я опишу большой период жизни Кузмина – с 1912 по 1936 год. Крайние даты выглядят пугающе несоизмеримыми: имперский задор начала мировой войны сменился темнотой советских лет, еще не сгущающейся, но уже клубящейся. Между ними – революция, одна, другая, Керенский, Ленин, Брестский мир, Гражданская война, образование СССР, смена власти, одной, другой… Мир, который пытался залатать сам себя, не замечая, что с каждым новым стежком где-то поблизости расползалась новая прореха.

С точки зрения своего времени Кузмин, безусловно, проиграл: он не сделал большой карьеры и не смог заработать себе даже на достойную старость. Однако с точки зрения искусства и творчества он столь же несомненно выиграл. Парадоксальным образом Кузмин, не слишком принятый современниками, никогда не бывший поэтом первого ряда и не ставший культовой фигурой у потомков, сформировал одну из самых цельных, ярких и уникальных репутаций среди множества не менее экзотических фигур Серебряного века, которую не смогли уничтожить годы забвения. Более того, следы влияния Кузмина обнаруживаются в литературе и культуре второй половины XX века – как в ее потаенной, андеграундной части, так и в официальном дискурсе. Значит, sub specie aeternitatis Кузмин сделал что-то правильно, и мы можем у него чему-то научиться.

О том, как сложилась слава одной из самых противоречивых фигур русской литературы, какие перипетии выпали на его долю и почему его на первый взгляд неудачная история на самом деле является примером подлинного торжества искусства и силы личности, я и хочу здесь написать.

Март 2025

Введение

Три известности Михаила Кузмина

В одном из самых эмоциональных и богатых отсылками стихотворений Михаила Кузмина 1920-х годов «Ко мне скорее, Теодор и Конрад!..» есть такие строки:

Куда меня, о Теодор и Конрад,

Вы завели, в чужом воображеньи

Явился я непрошеным пришельцем.

Найдется ль место мне в твоих мечтах?[1]

Назвав своего лирического героя (за которым без труда угадывается он сам) «непрошеным пришельцем», Кузмин невольно предопределил вектор своего восприятия на протяжении всего XX века. Рассеянно присутствуя в культуре как переводчик (роман Апулея «Метаморфозы, или Золотой осел» говорит с современным читателем языком Кузмина), даровитый стихотворец и мастер верлибра, автор одного из многочисленных манифестов начала 1900-х – 1910-х годов, Кузмин тем не менее отсутствует как самостоятельная единица. У него нет солидной литературной генеалогии, он не образовал заметной школы и не оставил узнаваемых следов влияния. Настоящий пришелец, Кузмин появился в русской культуре, помог оформиться одному из самых блистательных ее периодов и пропал, оставив после себя скорее миф, сохраненный во множестве мемуаров, чем реальный след.

Даже беглый анализ современных исследований, учебников по истории литературы и популярных хрестоматий показывает, что по поводу фигуры и творчества Кузмина до сих пор не существует консенсуса: его попеременно записывают то в запоздалые символисты, то в ранние акмеисты[2], но чаще всего просто оставляют в специально уготовленной для одиночек-пришельцев нише «поэты вне групп» вместе с Мариной Цветаевой или Борисом Пастернаком. Однако и обойтись без Кузмина нельзя: без его «Александрийских песен», верлибров, переводов и «Форели…» картина развития литературы начала XX века будет неполной, а русская поэзия лишится нескольких лучших своих образцов. При этом влияние Кузмина будто бы ограничивается исключительно 1900-ми годами: чаще других републикуются его ранние произведения – дебютные цикл «Александрийские песни» (1906) и повесть «Крылья» (1906), поэтический сборник «Сети» (1908). Широкому читателю также хорошо известен цикл «Форель разбивает лед» (1927) – о его популярности говорит хотя бы постановка в знаковом для театральной культуры 2010-х годов «Гоголь-центре» (премьера состоялась в 2017 году).

В рамках сообщества филологов и интеллектуалов Кузмин был и продолжает оставаться высоко оцененным автором со своей богатой историей изучения. Достаточно сказать, что его творчество опубликовано в России и за рубежом в трехтомном собрании стихотворений[3], двенадцатитомном собрании прозы и критики[4], четырехтомном собрании драматургии[5], томе «Библиотеки поэта»[6], трехтомном собрании избранной прозы[7]. Биография Кузмина появилась в серии «Жизнь замечательных людей»[8]. Однако и в научной рецепции больше внимания уделяется раннему и позднему периодам жизни и творчества автора. Приведем характерную деталь: в биографии Кузмина, написанной Н. А. Богомоловым и Дж. Э. Малмстадом, 1900-м – началу 1910-х годов отведено в два раза больше места, чем пореволюционному времени: четыре главы против двух. Самым же изученным текстом Кузмина до сих остается цикл «Форель разбивает лед». Таким образом, как в читательском восприятии, так и в исследовательской традиции Кузмин оказывается замкнут в двух периодах – раннем и позднем, сборниках «Сети» (1908) и «Форель разбивает лед» (1929), а больше двадцати лет напряженной творческой жизни выпадают из внимания ученых и читателей.

Почему так произошло? По нашему предположению, Кузмин создал столь яркую и цельную литературную репутацию, что его образ оказался прочно закреплен в 1900-х годах, времени его яркого дебюта и шумной славы. Затем эта слава понемногу сошла на нет, чтобы вернуться – уже в другом качестве – в конце 1920-х. Этот процесс едва ли можно считать случайным: те двадцать лет, что разделяют два знаковых текста Кузмина, писатель выстраивал собственную литературную стратегию, не прекращал писать и неустанно менялся. Существует соблазн описать его путь при помощи упрощенной модели «успех до революции – забвение после революции», однако это не будет полностью соответствовать истине.

Едва ли в истории русской литературы можно найти более удачный пример для изучения репутации и перипетий писательской славы, чем Кузмин. Именно поэтому мы хотим посмотреть на его жизнь и творчество не через анализ произведений или хронологию событий (с первым удачно справляются многочисленные исследования, а второе целиком и полностью описывает его знаменитый дневник), а как на историю славы и, пользуясь выражением Р. Д. Тименчика, «историю культа»[9]. Как мы покажем ниже, на протяжении многих лет Кузмин четко выстраивал свою литературную репутацию и социальное лицо; во многом его творческий путь и есть смена репутаций и лиц, неотделимая от бурных событий эпохи.

В качестве отправной точки нашего исследования мы выбираем 1912 год – время выхода второй стихотворной книги Кузмина «Осенние озера», которая обнажила кризис репутации писателя и стагнацию его творчества. Именно с этого года Кузмин начинает череду экспериментов – они проявятся как в его творчестве, так и в публичном образе. Совпав с эпохальными историческими событиями, эти эксперименты не всегда были удачны, что в итоге и привело писателя к почти полному забвению в конце жизни.

Одновременно наше исследование посвящено самому малоизученному и порой загадочному периоду в биографии и творчестве Кузмина, «темнота» над которым сгущается к концу жизни писателя. Этот период долгие годы был затронут исследователями лишь фрагментарно. Хотя мы также выбираем отдельные репрезентативные эпизоды и тексты, главной своей задачей мы считаем описание динамики литературной репутации и писательской стратегии автора, помещающее разрозненные элементы в контекст единого процесса. Многие сюжеты и тексты будут рассмотрены впервые. Также в этой книге впервые обильно привлекается к анализу дневник Кузмина, все еще доступный читателю и исследователю не полностью.

Эта книга – хроника упадка литературной славы Кузмина, и в то же время – история одной из самых ярких и цельных литературных репутаций Серебряного века, надолго пережившей своего создателя. В нашей книге Кузмин предстает не только деятелем культуры Серебряного века, но и важным промежуточным звеном между традициями русского модернизма и неофициальной культурой.

* * *

Прежде чем начать разговор о Кузмине, нужно сделать несколько теоретических замечаний, проясняющих методологию нашего исследования. В первую очередь нас будет интересовать конструкт «литературной репутации», который был разработан А. И. Рейтблатом. Приведем его определение «литературной репутации», ставшее классическим:

…те представления о писателе и его творчестве, которые сложились в рамках литературной системы и свойственны значительной части ее участников (критики, литераторы, издатели, книготорговцы, педагоги, читатели). Литературная репутация в свернутом виде содержит характеристику и оценку творчества и литературно-общественного поведения писателя. Это понятие близко по характеру употребительному в социологии термину «социальный престиж», который толкуется как «соотносительная оценка социальной роли или действия, социальной или профессиональной группы, социального института <…>, разделяемая членами данного сообщества или группы на основании определенной системы ценностей»[10].

Из него следует, что изучение литературной репутации писателя предполагает детальный анализ разных аспектов его деятельности, причем не только с точки зрения литературного процесса, но и в более масштабном контексте. По этой причине мы считаем возможным расширить круг потенциальных тем и включить в наше исследование сюжеты, связанные с литературой лишь косвенно.

Хотя образ Кузмина неоднократно становился предметом изучения[11], впервые вопрос о литературной репутации автора был поставлен в небольшой, но исключительно важной статье Н. А. Богомолова. Богомолов предложил перенести фокус внимания на работу писателя по созданию собственной репутации и связать действия автора и критическую рецепцию его творчества отношениями непрерывного взаимовлияния:

…в понятии литературной репутации неизбежно существует и вторая сторона, относящаяся к самому писателю: творя не в безвоздушном пространстве, он неминуемо реагирует на критические отклики <…>, соотнося истинное содержание своего творчества, каким оно представляется ему, с той внешней рецепцией, которая выражается в откликах «литературной общественности». <…> Ставя себя в определенные отношения с современниками, обладающими возможностью публично реагировать на преданные тиснению произведения, автор тем самым выстраивает и собственную позицию в литературе[12].

«Вторая сторона» репутации, выделенная Богомоловым, также расширяет границы нашего исследования. Мы хотим показать, что кроме внешних факторов и рецепции, влияющей на действия автора, в построение репутации включаются и его сознательные (или неосознанные) действия, направленные на формирование определенной идентичности и ее позиционирование, – то, что мы называем писательской стратегией.

Этот термин также нуждается в конкретизации. Стратегию определяет то, что в «понимающей социологии» Макса Вебера названо целерациональностью социального действия:

Целерационально действует тот, кто ориентирует свои действия на цель, средства и побочные следствия и при этом рационально взвешивает как средства относительно целей, так и цели относительно побочных эффектов и, наконец, различные возможные цели друг относительно друга, т. е. действует, во всяком случае, не аффективно (в частности, эмоционально) и не традиционно[13].

Стратегия предполагает расчет, планирование и строгую причинно-следственную связь. При перенесении этого термина в пространство литературного быта необходимо также учитывать, что писатель поступает целерационально не только как индивид, член социума, но и как писатель, представитель определенной литературной культуры и игрок определенного поля литературы. Поэтому писательская стратегия пролегает между социальным действием и действием собственно-литературным. Порой такие действия могут служить достижению одной цели, но иногда – подводить к разному результату.

К примеру, в кузминоведении распространена трактовка многих пореволюционных действий и предприятий Кузмина как вынужденных, вызванных материальными трудностями и потерей былой славы[14]. Это приводит к тому, что творчество Кузмина в глазах исследователей распадается на то, что писалось и делалось «для себя» и якобы было подлинно художественным, – и то, что было представлено публике в расчете на скорый гонорар. Мы предлагаем считать, что действия Кузмина не вели к столь четко определенным результатам, и рассматривать его мотивацию к совершению каждого конкретного действия, принимая во внимание как явные, так и скрытые причины. К примеру, театральная критика и работа для детского театра, которыми Кузмин занимался после революции, не только были продиктованы материальными трудностями, но инспирированы уже имевшимся у писателя интересом к массовому искусству; в небольшой пьесе «Вторник Мэри» сходятся традиции, важные для Кузмина в разные периоды его творчества; программа объединения эмоционалистов прямо проистекает из эстетических воззрений писателя более раннего времени. Таким образом, за каждым рациональным шагом проглядывает иная, скрытая подоплека.

Этот процесс помогает объяснить теоретическое понятие Пьера Бурдье – «логика практики»[15]. Логика практики – любого социального действия, – по Бурдье, базируется на сочетании двух интересов: внешнего, «экономического», и внутреннего, «символического», относящегося к области внерационального и субъективного. В то время как «экономическая» сторона социального действия находится на виду и от этого может казаться доминирующей и единственной целью практики, ее внутренняя логика зачастую скрыта от стороннего наблюдателя и от самого актора:

Стратегии, прямо нацеленные на ту или иную первичную выгоду (скажем, на получение социального капитала благодаря удачному браку), часто сопровождаются стратегиями второго порядка, направленными на то, чтобы видимым образом удовлетворить требованиям официального правила и тем самым не только удовлетворить свой интерес, но и снискать престиж, который повсеместно приносят поступки, лишенные какой-либо видимой детерминации, кроме соблюдения правил[16].

Каждый поступок актора (в нашем случае – автора) сочетает в себе объективный и субъективный смыслы, ни один из которых не может считаться превалирующим, и образует в конечном итоге «единство стиля» – образа и репутации.

Выстраивание писательской стратегии исходит, с одной стороны, из индивидуальных качеств и предпочтений актора, будучи обусловлено особенностями его личности. Но есть и другой аспект – стратегия всегда ориентирована на уже существующие способы презентации себя социуму. К примеру, в дневниковой записи от 30 июня 1906 года Кузмин размышляет о своем творческом и жизненном пути на фоне предъявляемых к нему ожиданий:

Будучи вчера чуть не весь день у Ивановых и «говоря много об Антиное», пришли к убеждению <…> что я делаюсь в дневнике все более однообразным и неинтересным, что не занимаюсь, веду безалаберную жизнь, размениваюсь на мелочи <…> Разве я должен жить так, чтобы дневник был интересен? Какой вздор! <…> Неужели и Сомов будет за мой отъезд? Все равно я и для него не могу сделаться другим, и если я выдыхаюсь, размениваюсь на мелочи, меняюсь, я ничего не могу поделать, вполне уверенный, что будет то, что быть должно и что это будет лучше всяких придуманностей[17].

Из этой записи видно, что Кузмин уже на раннем этапе своей карьеры осознавал границы допустимого поведения (в том числе творческого) и соотносил себя с ними. Это чувство можно объяснить как через понятие «поэтики сюжета», введенного Ю. М. Лотманом в контексте семиотики поведения[18], так и через понятие illusio, «чувство игры» – так Бурдье называет способность индивида, действуя в рамках практической логики, неосознанно выбирать наилучшие в данных условиях траектории социального действия, делать выбор, который,

хотя и не является намеренным, не становится от этого менее систематическим и который, хотя и не управляется и не подчиняется организующему воздействию со стороны цели, не перестает быть носителем определенного рода ретроспективной целесообразности[19].

Автор, руководствуясь логикой, сочетающей в себе объективные и субъективные причины, погруженный в социальные взаимодействия и конструирующий собственное «лицо», остается в рамках своей стратегии и одновременно делает наилучший из вероятных выбор. Последний в итоге и определяет его репутацию. Так, стратегия до известной степени предопределена существующим положением сил в социуме, однако автор вправе выбирать лучшую для себя конфигурацию ее слагаемых. Для того чтобы рельефнее представить, почему Кузмин сделал тот или иной выбор, в исследовании мы нередко будем не только анализировать воплотившиеся сценарии, но и реконструировать вероятные, но нереализованные.

Итак, литературная репутация Кузмина рассматривается в этой книге как результат взаимодействия авторской стратегии (и ее конкретных реализаций – тактик, каждая из которых является синтезом экономических и символических интересов) и рецепции, выстроившихся в возможном в наличествующих социальных условиях порядке. Для интерпретации и лучшего понимания отдельных сюжетов, в которых это взаимодействие проявляется наиболее ярко, мы использовали еще один исследовательский конструкт – дискурсивные практики, то есть действия и убеждения, в которых реализуется неэксплицированное знание. Логика таких действий зачастую скрыта от акторов, но может быть восстановлена из дискурса[20]. Обращение к дискурсивным практикам позволяет заполнить разрыв между частной жизнью, индивидуальной стратегией, сформированным illusio, – и историко-культурным контекстом.

События первых десятилетий XX века существенно трансформировали социальный и культурный ландшафты России, поставив каждого человека, живущего в бывшей империи, не только перед необходимостью определить свое отношение к произошедшему, но и вынужденно приспособиться к новой реальности, имея в своем багаже навыки для существования в совершенно ином мире. По словам американского советолога Шейлы Фицпатрик,

в такие переломные моменты отдельному человеку приходится «пересотворять» себя, находить или создавать в самом себе личность, подходящую для нового послереволюционного общества. Процесс пересотворения является одновременно процессом реконфигурации (новой организации сведений о себе) и открытия (новой интерпретации их значения)[21].

Для писателя это означало еще и формирование определенной литературной позиции и отношения к культурной политике в стремительно идеологизировавшемся пространстве.

Кузмин, как и многие жители бывшей империи, пережил столкновение старой и новой идентичностей, бытовых практик и культурных ориентиров, что существенно повлияло на его социальную и писательскую стратегию и его творчество. В случае Кузмина механизм «пересотворения» идентичности осложнялся несколькими факторами. Первый из них – социальный, разное общественное положение писателя до революции и после нее. В 1917 году прежняя сословная система была разрушена, а новая, радикально настроенная против устоявшейся иерархии, несколько раз коренным образом ее переосмысляла, сотворяя и пересотворяя классы[22]. Особенно пострадали от сословной перестройки так называемые бывшие – представители привилегированных социальных слоев, ядро которых составляли дворяне и потомственная аристократия. Дворянин Кузмин, живущий литературным трудом, в 1917 году превратился в «лицо свободной профессии», по отношению к которому власть применяла ограничительные и запретительные меры. Существование в новом государстве вынуждало человека взаимодействовать с новыми социальными институтами. Получение документов (основным из которых на рубеже 1910–1920-х годов стала трудовая книжка), исполнение трудовой повинности[23], необходимость «прикрепления» к какой-либо организации для выдачи пайка или дополнительных материальных ресурсов – все это накладывало обязательства, невыполнение которых сулило различные наказания, тем более строгие, чем более высокое сословное положение человек занимал до революции[24]. По этим причинам нельзя рассматривать механизмы, влияющие на жизнь и творчество Кузмина, ограничиваясь рамками его литературной деятельности и избегая пространства «живой жизни»: существуя в российском обществе на переломе эпох, писатель неизбежно был его частью. Одной из задач настоящей работы можно считать попытку описать сценарий интеграции Кузмина в новое общество и влияние этого сценария на художественные произведения и писательские практики автора.

Второй важный фактор, который нужно учитывать при описании пореволюционной жизни Кузмина, – поколенческий. Карьера писателя стремительно началась во времена расцвета символизма, при этом по возрасту он принадлежал к поколению «старших» символистов – В. Я. Брюсову, К. Д. Бальмонту и Вяч. И. Иванову; к кругу последнего он был особенно близок на рубеже 1900–1910-х годов. Вышедшая в 1910 году статья «О прекрасной ясности. Заметки о прозе» спустя несколько лет принесла Кузмину статус «предтечи акмеизма», а в 1916-м, после выхода работы В. М. Жирмунского «Преодолевшие символизм», стала считаться предакмеистическим манифестом:

Успех и влияние, которое имела в свое время «программная» статья Кузмина, уже сами по себе указывают на известный перелом в душевных настроениях и художественных вкусах последних лет. Поколение поэтов, которое следует за Кузминым, может быть названо в большей или меньшей степени преодолевшим символизм[25].

Так Кузмин был объявлен одним из основателей новой модернистской литературы. Однако и сам акмеизм к 1917 году уже отошел в область истории: по словам О. А. Лекманова[26], «кончина акмеизма как „официального“ литературного течения пришлась на роковой для русской истории 1914 год – год начала Первой мировой войны и „настоящего“ XX века»[27]. К моменту революционных событий Кузмин был, с одной стороны, не очень молодым человеком, с другой – известным писателем, связанным с литературными направлениями 1910-х годов. От молодых поэтов и писателей, которые вошли в литературу в пореволюционные годы (такие как К. К. Вагинов, Н. С. Тихонов, Вс. А. Рождественский и др.), его отделяло два полноценных литературных поколения («младшие» символисты, акмеисты и их эпигоны), что осложняло вхождение автора в новый культурный процесс.

Наконец, следует учитывать исследовательскую традицию, которая во многом способствовала «изъятию» Кузмина из пореволюционного контекста, следствием чего стало не всегда обоснованное внимание исключительно к его раннему творчеству. Немногочисленные исследователи, обращавшиеся к творчеству Кузмина 1910–1920-х годов, подчеркивали, что траектория писателя после революции была похожа на траектории многих авторов этой эпохи: положительное отношение к событиям февраля 1917 года сменилось отрицательной оценкой произошедшего в октябре, что в итоге привело к творческой и публичной изоляции. Расхождения подходов просматриваются в лишь оценке причин, повлиявших на этот спад. Так, В. Ф. Марков считает первые пореволюционные сборники Кузмина («Вожатый», «Двум», «Занавешенные картинки», «Эхо») некоторым «бездорожьем», поиском новых творческих путей, которые, однако, протекали вдали от масштабных преобразований общества, и потому в стихах Кузмина лишь частично отразилась «угнетающая послереволюционная действительность»[28]. Устоявшимся стало мнение и о принципиальной аполитичности и эскапизме Кузмина[29]: его можно встретить в работах Дж. Малмстада[30], Л. Селезнева[31] или А. Г. Тимофеева. Приведем характерную цитату последнего: «Кузмин относился к политике в высокой степени брезгливо и обычно чурался прямых политических оценок за границами „Дневника“»[32].

Чуть более сложной предстает картина пореволюционного творчества Кузмина в предисловии Р. Д. Тименчика и А. В. Лаврова, которые выделяют даже своеобразный протест автора, заметный в его творчестве тех лет:

Культурный и социальный нигилизм, сказывавшийся в послереволюционные годы безапелляционнее всего по отношению к тем ценностям, которые были наиболее дороги для Кузмина, казалось бы, должен был сделать его общественную позицию однозначно определенной <…> Между тем протест если и проявлялся, то по большей части в форме иронии, оценивающей перемены под знаком частной, бытовой жизни[33].

В биографии Кузмина Н. А. Богомолов и Дж. Э. Малмстад предложили считать, что результатом восприятия революционных событий Кузмина стал «своеобразный эстетизм», который он усматривал в происходящем:

Для Кузмина события октября 1917 года и первых последующих месяцев представлялись неизбежными, но почти столь же неизбежно обреченными на провал, что придавало несколько романтический оттенок восхищению действующими лицами этой революции[34].

После Октябрьского переворота он меняет свою позицию на «отрезвление» и «полное неприятие большевистской власти и всех ее учреждений», что влияет на общую идеологическую установку автора. Ядром представлений Кузмина в это время является убеждение в том,

что очищение в его мире достигается не по евангельскому: «Не оживет, аще не умрет», а помимо смерти. В плену, голоде, унижении человек все же жив <…> неуничтожимо божественное тепло, которое в любой момент может вдохнуть новую жизнь в уже иссохшую душу[35].

Поэтому главными темами для писателя с 1917 года становятся религия и любовь, отраженные в циклах «София. Гностические стихотворения» и «Занавешенные картинки» (оба написаны в конце 1917 – начале 1918 года).

Г. А. Морев трактует позицию автора в последние десятилетия его жизни как типичный пример «несовпадения» с советской реальностью[36]. Однако в более ранней статье исследователь наметил иную точку зрения, обладающую, как нам кажется, бо́льшим потенциалом. Размышляя о репутации Кузмина, несущей на себе даже в конце 1920-х годов влияние критической рецепции начала века, и связывая этот факт с политической ангажированностью высказываний об авторе и «оппозиционностью» советскому режиму самого Кузмина, Морев пишет:

…было бы серьезной ошибкой, ведущей к неизбежному упрощению и схематизации биографии и «литературной репутации» Кузмина, считать эти, усугубленные внешними факторами, непонимание и невнимание «широкой публики» свидетельствами того, что последнее десятилетие своей жизни Кузмин провел в абсолютной литературной (само)изоляции, преувеличивать степень его «отторжения» от советского литературного мира (игнорируя реальную динамику его отношений с этим миром)…[37]

Замечание Морева акцентирует внимание не на том, как Кузмин отторгал советскую действительность (этот процесс планомерно начался скорее во второй половине 1920-х годов), а на том, как писатель пытался взаимодействовать с ней. Мы заимствуем этот подход, подчеркивая, что отношения с властью влияют не только на социальный статус писателя, но и прямо воздействуют на его литературную репутацию и писательскую стратегию, иногда решительно их перестраивая. Также Морев справедливо разводит репутацию Кузмина и «реальную динамику его отношений» с пореволюционным обществом, указывая на то давление, которое оказала «глухота современников» на последующую рецепцию. Этого давления не избежали не только читатели и критики, но и исследователи творчества Кузмина, что мы также попытаемся показать.

Однако, прежде чем перейти к интересующему нас периоду, нужно проследить, с какими славой, репутацией и реноме Кузмин подошел к Первой мировой войне и революции.

Становление литературной славы: Кузмин – александриец, порнограф, апостол?

20 ноября 1906 года Кузмин писал своему другу и многолетнему конфиденту, будущему наркому иностранных дел СССР Г. В. Чичерину:

Я знаком со множеством людей и имею как пламенных поклонников (больше всего среди молодых художников и актрис), так и ярых врагов. Обо мне ходят ужасные сплетни, так что одновременно создаются три известности[38].

К ноябрю 1906 года 34-летний Кузмин уже имел не «три известности», а гораздо больше. Что примечательно, приобрел он их за какие-то десять месяцев. Хотя первые печатные выступления Кузмина относятся к рубежу 1890–1900-х годов[39], именно в 1906 году произошли главные события в творческой жизни писателя. Так, в январе он впервые попал на одну из «сред» – знаковых для русского модернизма собраний на квартире Вяч. И. Иванова – и, будучи к тому моменту автором всего лишь нескольких произведений, получил от В. Я. Брюсова приглашение поучаствовать в журнале «Весы». В июле того же года в номере «Весов» вышла часть цикла «Александрийские песни»; уже в ноябре повесть «Крылья» заняла целый номер брюсовского журнала. Можно предположить, что Брюсов оценил потенциал стихов и прозы молодого автора для популяризации символизма в широких кругах. Но особенно эпатажного культуртрегера должна была привлечь провокационная тема кузминской прозы. Хотя в полную силу дискуссии о «половом вопросе» в Российской империи, усилившиеся с публикацией перевода трактата «Пол и характер» О. Вейнингера (1907, полный перевод – 1908), разгорелись спустя несколько месяцев, очевидно, что первая реакция на недопустимое содержание текстов модернистов уже была получена (стоит вспомнить хотя бы знаменитый моностих Брюсова «О закрой свои бледные ноги», опубликованный в 1895 году). Выход повести с подчеркнуто эротической тематикой должен был обратить внимание прессы и читателя на известный в узких кругах журнал «Весы», который к тому времени существовал два года, но явно замкнулся в кругу одних и тех же тем и авторов. Кузмин был необходимым вливанием новых сил в журнал, и Брюсов очевидно сделал на него ставку.

Взлет кузминской славы был поистине стремительным. 15 декабря 1906 года вчерашний неизвестный композитор пишет в своем дневнике:

Моя слава: «Руно» печатает объявление в «Нов<ом> врем<ени>», упоминая повесть Андреева и моего Елевсиппа, «Весы» в «Товарище» печатают: рассказы Сологуба, Гиппиус, Кузмина и др. Леман написал занятное подражание моим рассказам и конструкциям фраз[40].

Общий успех закрепило приглашение в декабре написать музыку к драме А. А. Блока «Балаганчик», премьера которой состоялась 30 декабря. Таким образом, «Александрийские песни», «Крылья», в меньшей степени «Балаганчик» и «Куранты любви» (вокальный цикл, начатый осенью 1906 года) создали сложное смысловое поле вокруг дебютанта.

Во многом Кузмину повезло: о нем, авторе нескольких публикаций, написали яркие критики, оформив свои впечатления в яркие образы. Начало положил М. А. Волошин, который посвятил рецензию «Александрийским песням», использовав эффектный прием отождествления лирического героя цикла с его автором:

Когда видишь Кузмина в первый раз, то хочется спросить его: «Скажите откровенно, сколько вам лет?», но не решаешься, боясь получить в ответ: «Две тысячи». <…> в его наружности есть нечто столь древнее, что является мысль, не есть ли он одна из египетских мумий, которой каким-то колдовством возвращена жизнь и память[41].

Сопоставлению способствовал выбранный Кузминым способ подачи материала: лирическое путешествие его героя в Александрию было вдохновлено реальным путешествием, предпринятым Кузминым в 1895 году, и потому превращалось в интимный опыт, стирающий границы между лирическим «я» и автором. Кузмин намеренно размывал границы «я», превращая своего героя то в автобиографического двойника, то в древнего жителя Александрии – писца, раба, то в подчеркнуто вневременной образ влюбленного, лишенный конкретики. Лучше всего этот прием виден в седьмом стихотворении цикла, где стремительная смена масок оказывается внешней по отношению к подлинному чувству лирического «я»:

Если б я был древним полководцем,

покорил бы я Ефиопию и Персов,

свергнул бы я фараона,

построил бы себе пирамиду

выше Хеопса,

и стал бы

славнее всех живущих в Египте!

Если б я был ловким вором,

обокрал бы я гробницу Менкаура,

продал бы камни александрийским евреям,

накупил бы земель и мельниц,

и стал бы

богаче всех живущих в Египте.

Если б я был вторым Антиноем,

утопившимся в священном Ниле, —

я бы всех сводил с ума красотою,

при жизни мне были б воздвигнуты храмы,

и стал бы

сильнее всех живущих в Египте.

Если б я был мудрецом великим,

прожил бы я все свои деньги,

отказался бы от мест и занятий,

сторожил бы чужие огороды —

и стал бы

свободней всех живущих в Египте.

Если б я был твоим рабом последним,

сидел бы я в подземельи

и видел бы раз в год или два года

золотой узор твоих сандалий,

когда ты случайно мимо темниц проходишь,

и стал бы

счастливей всех живущих в Египте.

Это ему, автору, звучало «имя твое… Александрия!»; это ему говорили «Александрия» – и он видел невероятные пейзажи и любимые глаза; это он был зачат и родился в полдень, чтобы выходить из дома и смотреть на солнце. Как замечает Л. Г. Панова, посвятившая «александрийской поэтике» Кузмина до сих пор не превзойденное по точности формулировок и выводов исследование,

если современники Кузмина работали над созданием дистанции по шкалам «настоящее – прошлое» и «профанное – сакральное», то Кузмин показывает эллинистическую Александрию изнутри, глазами ее жителя <…>. Если символисты из ирреальных модусов использовали воспоминание, видение, мечту/воображение <…>, то Кузмину хватает двух, более приземленных: воспоминания (обычно о возлюбленном) и воображения (погружающего читателя в александрийскую жизнь)[42].

Кузмин нарочито стирал границу между интимным и сакральным. С одной стороны, это укладывалось в символистскую эстетику. С другой – это довольно революционный для литературы того времени шаг: автор открыто говорил о собственном опыте, помещая себя и свое мироощущение, а не оторванного от реальности героя, в центр своих эстетических построений.

Стоит сказать, что впервые «александрийцем» назвал Кузмина даже не Волошин, а Вяч. Иванов на одном из собраний на «башне»:

Вяч<еслав> Ив<анович> говорил очень интересно и верно об эпохах органических и критических, трагизме и jardin d’Epicure, мне было неловко, что он вдруг заметил: «Вот прямо против меня талантливый поэт, автор „Алекс<андрийских> песень“, сам Александриец в душе» (запись от 25 апреля 1906 г.)[43].

Кроме того, в дни, к которым относится эта запись, на «башне» обсуждалось создание «вечеров Гафиза» – литературного салона, стилизованного под античные пиры. Игровая природа этого объединения, в котором «переплелись мудрость с понимающей и прощающей улыбкой, торжественные тайны со слегка хмельной поступью»[44], культ масок и ролевого поведения диктовали особый тип восприятия реальности. Прозвище Кузмина в кругу гафизитов – Антиной – связывало его с миром «Александрийских песен», делая органичной частью этого жизнетворческого предприятия.

В изложении Волошина образ «александрийца» получил не историософскую, а эстетическую трактовку, и в этом виде был подхвачен другими критиками. Определение Вяч. Ив. Иванова «живой анахронизм» (из стихотворения «Анахронизм», впервые опубликованного в «Золотом руне» (1909. № 2–3) и затем появившегося в сборнике «Cor Ardens» (1911–1912)): «Старообрядческих кафизм / Чтецом стоя пред аналоем / Иль Дафнисам кадя и Хлоям, / Ты всё – живой анахронизм»[45], облекло этот образ в афористичную формулу. К концу 1900-х годов штамп «древний Кузмин» уже можно встретить как у критиков, близких к символизму, так и в отзывах из противоположного лагеря. См., например, у символиста и эзотерика Бориса Дикса (поэта Б. А. Лемана, близкого в те годы к кругу Кузмина): «…в этих маленьких песнях перед нами снова оживает древняя Александрия с ее умирающим эллинством, через утончившиеся формы которого сквозит суеверие востока»[46]; у близкого в те годы к модернистам И. Г. Эренбурга:

У него нет ни слова современности. Но потому нам и дороги умирающие маркизы, что в них мы чуем себя. Над его стихами ненавидишь будущее за то, что оно сможет стряхнуть хоть одну пылинку прошлого[47], —

или применительно к чуть более поздней прозе – у принципиального противника модернизма А. А. Измайлова:

Старые веранды, боскеты, лорнеты, фижмы, старые кадрили и вальсы, франтовство 30-х годов – все это имеет странную и неотразимую власть над Кузминым. Верующие в перевоплощение душ могли бы ссылаться на него, как на ходячий аргумент теории[48].

Сама по себе репутация «живого александрийца» была запоминающейся и яркой, однако Кузмин не остановился на одном публичном образе. Значительную роль в построении его репутации сыграла повесть «Крылья», которая сразу после журнальной публикации вышла двумя отдельными изданиями в «Скорпионе» (в первой половине 1907 года и в начале 1908-го)[49] и моментально была распродана. О популярности книги свидетельствует письмо В. Я. Брюсова начала 1907 года отцу: «„Крылья“ Кузмина имеют большой успех. Все хотят купить № 11, где они напечатаны. Выпускаем роман отдельной книжкой»[50]. 26 сентября 1907-го Брюсов писал Кузмину о том, что тираж повести распродан, что потребовало выпуск следующего издания.

Чем же были притягательны «Крылья»? Прежде всего своей центральной идеей – апологией любых форм любви. О разных, но преимущественно телесных ее проявлениях говорят почти все герои романа – Штруп («Вместо человека из плоти и крови, смеющегося или хмурого, которого можно любить, целовать, ненавидеть, в котором видна кровь, переливающаяся в жилах, и естественная грация нагого тела». – Проза, 1, 195), Даниил Иванович («…дело в том, что только циничное отношение к какой бы то ни было любви делает ее развратом». – 1, 210), Марья Дмитриевна («И это неправда, что старухи говорят, будто тело – грех, цветы, красота – грех, мыться – грех. Разве не Господь всё это создал: и воду, и деревья, и тело? Грех – воле Господней противиться: когда, например, кто к чему отмечен, рвется к чему – не позволять этого – вот грех!». – 1, 256). Открытая провокативность этих идей и прямая полемика с консервативной моралью не могла остаться незамеченной. Неприкрытый гомоэротический сюжет оказался востребованным публикой еще и потому, что в конце 1900-х годов вышло сразу несколько произведений эротического или открыто порнографического содержания, среди которых «Мелкий бес» (1905) Ф. Сологуба, «Леда» (1906) А. П. Каменского, «Санин» (1907) М. П. Арцыбашева, «Тридцать три урода» (1907) Л. Д. Зиновьевой-Аннибал; в 1907 году был опубликован первый перевод скандального трактата О.Вейнингера «Пол и характер». Их появление вызвало общественный резонанс и стимулировало широкую дискуссию о «половом вопросе», чему было посвящено множество книг с примечательными названиями, такими как «Порнографический элемент в русской литературе» Г. С. Нейфельда (СПб., 1909), «Половой рынок и половые отношения» А. И. Матюшевского (СПб., 1908), «Помрачение божков и новые кумиры: Книга о новых веяниях в литературе» А. А. Измайлова (М., 1910) и др. Общим местом этой литературы было осуждение авторов, показывающих «одну грязь половых эксцессов»[51]. В те годы сексуальные перверсии и возможность их открытого обсуждения в печати воспринимались как симптом болезненного состояния и деградации общества[52]. Кроме того, как отмечает историк Дэн Хили, с 1870-х годов гомосексуальная субкультура в столице дореволюционной России начала обретать видимость: появлялись особые места знакомства, вырабатывался язык, сигнализирующий о принадлежности к «кругу», что также активно обсуждалось в прессе[53]. Следствием этого стала моральная паника, охватившая общество: популярным городским слухом, просочившимся в прессу, стала легенда о «клубе развратников», где предаются пороку и читают произведения Кузмина (почетного члена этого клуба), или о возникновении идеологии «санинства» среди молодежи[54].

В отличие от «Александрийских песен», появление которых было отмечено небольшим кругом писателей-модернистов из круга «Весов», «Крылья» стали литературным скандалом в широких читательских кругах. Имя Кузмина сразу стало ассоциироваться с изображением противоестественного и развратного:

…никому еще в голову не приходило открыто пропагандировать этот противоестественный порок, никто не дерзнул его идеализировать, и только кощунственная кисть Кузмина не дрогнула, чтобы эту проповедь внести в жизнь и в художественную литературу[55].

Хотя тема однополой любви присутствовала и в «Александрийских песнях», там ее оправдывал общий греческий колорит, нивелировавший скандальные подтексты[56]. Перенос гомоэротического сюжета в современность вызывал откровенное неприятие консервативного читателя. Еще более шокировали аудиторию недвусмысленные проекции героя повести Вани Смурова на личность самого Кузмина: схожий прием есть в «Александрийских песнях», но в более безобидном контексте. Автора «Крыльев» тотчас стали отождествлять с его героями:

Сам он [Штруп], однако, как и другие герои повести, как и сам автор являются сторонниками не всякой любви, а любви пожилых мужчин к юным мальчикам[57].

Одна из обличительных статей, посвященных кузминским произведениям и принадлежащая критику В. Ф. Боцяновскому, красноречиво называлась «В алькове г. Кузмина»[58]. Путь Вани Смурова (Петербург – Волга, старообрядческая среда – Италия) еще долго будет прочитываться как история жизни самого Кузмина, например в мемуарах Г. В. Иванова:

Шелковые жилеты и ямщицкие поддевки, старообрядчество и еврейская кровь, Италия и Волга – все это кусочки пестрой мозаики, составляющей биографию Михаила Алексеевича Кузмина. <…> Раньше была жизнь, начавшаяся очень рано, страстная, напряженная, беспокойная. Бегство из дому в шестнадцать лет, скитания по России, ночи на коленях перед иконами, потом атеизм и близость к самоубийству. И снова религия, монастыри, мечты о монашестве. <…> Наконец, первый проблеск душевного спокойствия – в захолустном итальянском монастыре, в беседах с простодушным каноником…[59]

Сам Кузмин не только противился своей славе, но и охотно заигрывал с ней. В записи от 17 февраля 1906 года он отзывается о своей известности пока еще неуверенно: «„Крыльями“ я составил себе очень определенную репутацию среди лиц, слышавших о них, но не знаю, к лучшему ли это»[60]. Однако спустя год, в записи от 10 мая 1907 года, он описывает, как совместно с друзьями (в числе которых был и Б. Дикс) разыграл барона Г. М. Штейнберга, устроив тому фиктивное посвящение в мужское тайное общество[61]. Со временем выражение «любовь по Кузмину» или «кузминские темы» и вовсе закрепились в критическом инструментарии эпохи для обозначения гомосексуальных тем[62].

При этом «Крылья» не сработали на свою «ядерную» аудиторию – круг модернистов, который отнесся к прозаическому дебюту Кузмина скорее настороженно. Популярным приемом рецензий стало сопоставление «Александрийских песен» и повести – не в пользу последней:

Рафинированность диалога у г. Кузмина – рафинированность провинциала, приехавшего в культурный центр и наивно плененного изысканностью. <…> И это тем досадней, что г. Кузмин – автор «Александрийских песен», где он сумел показать свой вкус и талант[63].

Уже упоминавшийся Борис Леман (Дикс) резко развел два кузминских текста: «…с поразительной легкостью переходя от изящных „Александрийских песен“ к пошлому безвкусию „Крыльев“…»[64] Вероятно, только А. Блок оценил повесть, записав в конце декабря 1906 года: «Параллельно – читал Кузминские „Крылья“ – чудесные»[65].

Гораздо больше, чем «Крылья», на рецепцию Кузмина в модернистских кругах повлияла явная ориентация его образа на фигуру Оскара Уайльда: эстета, денди, дерзнувшего попрать человеческую природу, но затем глубоко раскаявшегося в содеянном. В рецензии 1909 года поэт С. М. Соловьев написал:

Кузмин до некоторой степени является русским Уайльдом, уступая Уайльду в совершенстве и изысканности, но превосходя его свойственной русской природе едкостью мистических переживаний[66].

На середину 1900-х годов пришелся всплеск славы Уайльда в России: его произведения неоднократно переводились главными символистскими издательствами. Ведущую роль в популяризации его творчества сыграли «Весы» (и особенно секретарь редакции М. Ф. Ликиардопуло), что обусловило в сознании современников тесную связь английского писателя с символизмом[67]. В «Весах» вышла знаменитая статья К. Д. Бальмонта «Поэзия Оскара Уайльда» (1904. № 1). Кузминские «Крылья», таким образом, появились на определенном фоне. Хотя репутация «русского Уайльда» не устраивала Кузмина, ассоциации были неизбежны. 27 февраля 1907 года Кузмин заносит в свой дневник запись о том, что его посетил натурщик Валентин, «разузнавший мой адрес и явившийся, неведомо зачем, как к „русскому Уайльду“»[68].

Страдательная и странным образом героическая маска Оскара Уайльда Кузмину совсем не подходила; не имея возможности избежать воздействия современного ему модернистского дискурса о гомосексуальности, Кузмин мог отвергнуть – и отверг – предписываемые ему этим дискурсом функции трагического бунта, мученичества и святости, —

замечает Е. Берштейн, однако делает оговорку:

Отвергая мифологизированный образ Уайльда, Кузмин самим своим раздражением выдавал понимание чрезвычайной актуальности для него этого образа[69].

Выпустив цикл «Духовные стихи» в составе сборника «Осенние озера» (1912), Кузмин представил публике еще один (третий) образ – монаха, анахорета, кающегося грешника, – осложнивший существовавшие два. Вскоре уже не образ, а принципиальная многоликость поэта стала предметом критической рефлексии. Так, А. Блок в третьем из своих «Писем о поэзии» описывал кузминскую двойственность в театральных категориях:

…юный мудрец с голубиной кротостью, с народным смирением, с вещим и земным прозрением, – взял да и напялил на себя французский камзол, да еще в XX столетии![70]

Впоследствии, как и в случае с «древним александрийцем», двойственность Кузмина приобрела эстетическую трактовку, превратившись в протеичность автора, легкость его проникновения в стиль и мироощущение разных эпох:

В стихах М. Кузмина слышны то манерность французского классицизма, то нежная настойчивость сонетов Шекспира, то легкость и оживление старых итальянских песенок, то величавые колокола русских духовных стихов[71].

Особенно подчеркивалось недопустимое с точки зрения морали сочетание разных масок в образе одного человека. Однако если для предыдущих образов Кузмин был первооткрывателем, то для появления «протеичного» автора в культуре уже существовала ролевая модель – В. Я. Брюсов. Так спустя несколько лет после дебюта репутация Кузмина не только приблизила его к статусу, которого десятилетиями добивался вождь символизма, но и предложила культуре несколько новых «писательских масок».

В этой связи уместно вспомнить знаменитый мемуар И. В. Одоевцевой, который, хотя и написан по прошествии времени[72], хорошо отражает неоднозначность славы Кузмина:

Да, я еще ни разу не видела Кузмина. Но я слышала о нем много самых противоречивых рассказов. По ним мне никак не удается составить себе ни образа, ни биографии Кузмина: Кузмин – король эстетов, законодатель мод и тона. Он – русский Брюммель. У него триста шестьдесят пять жилетов.

По утрам к нему собираются лицеисты, правоведы и молодые гвардейцы присутствовать при его petit lever. Он – старообрядец. Его бабушка – еврейка. Он учился у иезуитов. Он служил малым в мучном лабазе. В Париже он танцевал канкан с моделями Тулуз-Лотрека. Он носил вериги и провел два года послушником в итальянском монастыре. У Кузмина – сверхъестественные «византийские глаза». Кузмин – урод.

Как сочетать все это?..[73]

Но и тремя славами Кузмин не ограничился. Среди других составляющих ядра его репутации, складывающегося в начале 1900-х годов, – сосредоточенность поэта на мелочах жизни. Столь же эмблематичным, как «Крылья» или «Александрийские песни», стало первое стихотворение из цикла «Любовь этого лета», начинающееся известной строфой

Где слог найду, чтоб описать прогулку,

Шабли во льду, поджаренную булку

И вишен спелых сладостный агат?

Далек закат, и в море слышен гулко

Плеск тел, чей жар прохладе влаги рад.

Феномен этого стихотворения – в сочетании предельной искренности героя с вольными намеками, которые привносит в текст знание об авторе. Стихотворение вошло в книгу «Сети» – дебютный поэтический сборник Кузмина, опубликованный уже после самых известных «рекламных кампаний» писателя. Примечательна структура этой книги. Ее открывает пространный верлибр «Мои предки» – генеалогия, устанавливающая тесную связь между автором и его героем. Следующий за ним цикл, «Любовь этого лета», подхватывает тему искренности: по сути, читателю предложено ознакомиться с интимным дневником автора/героя, снабженным посвящением реальному человеку и датированным предельно конкретно «июнь – август 1906». Цикл начинается как дневник – с ситуации, когда автор вынужден преодолеть невозможность писать и быть откровенным, задавая себе вопрос «Где слог найду?». Эта сложная модальность, умноженная на знание о писателе и его славе, превращает текст в предельно откровенную исповедь, а читателя – в вуайериста, невольного свидетеля любовного свидания, наблюдающего с минимального расстояния. Фактически читатель находится рядом с возлюбленными: его внимание приковывают материальные вещи, такие как бутылка вина во льду, булка, спелые вишни, изгиб губ[74].

Это постоянное колебание между публичным, интимным и откровенным уловила и критика:

Его мир – маленький, замкнутый мир повседневных забот, теплых чувств, легких, чуть-чуть насмешливых мыслей[75];

В лиризме М. Кузмина – изумительном по его музыкальной чуткости – есть временами что-то до жуткости интимное и нежное[76];

В этом постижении мира, как повести простой, где подробности обыденной жизни странно сплетаются с самыми интимными переживаниями поэта…[77]

Выраженную строкой самого автора – «дух мелочей прелестных и воздушных» («Где слог найду, чтоб описать прогулку…», 1906), – эту характеристику можно встретить в статьях критиков, принадлежащих к разным поколениям, и имеющим полярные эстетические взгляды. Например, Гумилев использовал ее как образ уже в 1912 году:

Разные силы владеют душой М. Кузмина, в мире красоты у него много любимцев: и Счастливая Аравия, <…> и XVIII век – век маскарадов, кружев и шелка, с томным началом романов и неожиданно фривольной развязкой; и золотой сумрак заволжских скитов; и наша повседневность – катанье на острова, сиденье в ресторанах, визиты и весь «дух мелочей прелестных и воздушных»[78].

Итак, к началу 1910-х годов сложилась определенная рамка восприятия Кузмина, составленная из наиболее ярких текстов автора и с помощью заметных рецензий и критических выступлений. Центральными стали несколько образов: древний «александриец»; «порнограф» и «гомосексуал»; религиозный затворник; эстет, погруженный в мир материальных вещей, мимолетных впечатлений и наслаждений жизни. Можно заметить, что некоторые из этих образов были устоявшимися моделями восприятия типичного модерниста – эстетизирующего порок (Брюсов в своих ранних произведениях), обращающегося к области потустороннего (Блок, Белый и другие «младшие» символисты). Кузмин концентрировал и конденсировал сразу несколько типовых образов, что сформировало один, внешне дозволенный культурой, однако испытывающий ее границы на прочность.

Сложный образ Кузмина не возник внезапно. В 1905–1906 годах, еще до дебюта, в кузминском дневнике появляются размышления о собственной личности и авторепрезентации:

Когда я в магазине увидел свое лицо в зеркало, я старался взглянуть как на постороннее и действительно увидел [джентльмена] господина с черными глазами за золотыми пэнснэ, с бритым подпудренным подбородком, свежим, не раскисшим, а суховатым ртом, [не вульгарно элегантным] с какой-то скрытой подозрительностью, лицо, которое что-то таит и скрывает, идеальный аскетизм или порочность, новое учение или шарлатанство. Ничего подобного не было видно с бородкой, тогда просто [интересный для дам] адвокат или корреспондент; с большой винчиевской бородой еще лучше бы (запись от 24 сентября 1905 г.)[79].

Месяц спустя он оформил свои ощущения более детально:

Мои же три лица до того непохожие, до того враждебные друг другу, что только тончайший глаз не прельстится этою разницей, возмущающей всех, любивших какое-нибудь одно из них, суть: с длинной бородою, напоминающее чем-то Винчи, очень изнеженное и будто доброе, и какой-то подозрительной святости, будто простое, но сложное; второе, с острой бородкой, – несколько фатовское, франц<узского> корреспондента, более грубо-тонкое, равнодушное и скучающее, лицо Евлогия; третье, самое страшное, без бороды и усов, не старое и не молодое, 50-л<етнего> старика и юноши; Казанова, полушарлатан, полуаббат, с коварным и по-детски свежим ртом, сухое и подозрительное (25 октября 1905 г.)[80].

Подробность описания собственных «лиц» говорит о важности репрезентации для Кузмина – он конструирует собственный образ, тщательно подбирая слова, буквально выписывая себя, как героя романа. Прослеживается и выбор между разными писательскими стратегиями: сложность под маской простоты, добродушия и святости; отстраненность и цинизм (автор как «корреспондент», фиксирующий собственные наблюдения); решительно пренебрегающий моральными ориентирами авантюрист – Казанова. При этом организующим принципом самовосприятия является двойственность, которая заложена и в каждом отдельном «лице» («идеальный аскетизм или порочность», «будто простое, но сложное», «не старое и не молодое», «полушарлатан, полуаббат»). Кузмин отказывается от построения цельного образа, выбирая иную стратегию – провокативную: столкнуть несколько предзаданных моделей восприятия, скандализировать и шокировать потенциального обывателя, вздумавшего подойти к нему с точки зрения традиционной морали.

В качестве примера приведем озорное наблюдение Р. Д. Тименчика и соавторов о первом стихотворении сборника «Осенние озера» и одноименного цикла («Хрустально небо, видное сквозь лес…»), начальные буквы первых трех строк которого образуют неприличное слово, контрастирующее с атмосферой всего стихотворения, которую по последней его строке можно описать как «ясность и печаль святая». По мнению авторов,

Изощренность Кузмина кощунственна сама по себе, и когда она не связана со сферой имморального. На некотором уровне его почти уникальные способности к перевоплощению (возможно, связанные с его особенностями) столь же греховны, как «шалость» – начать Осенние озера непристойными акростихами (для посвященных) и кончить духовными стихами. И то и другое равным образом относится к области «все можно»[81].

Позиция Кузмина, при всей внешней безобидности, оказывается на деле предельно вызывающей, почти экстравагантной.

Важной частью формируемого образа стал эпатажный и подчеркнуто эклектичный внешний облик писателя: до лета 1906 года он носил армяки и «русские» костюмы в сочетании с подведенными глазами; затем стал одним из самых известных эстетов Петербурга, комбинируя тщательность наряда с религиозным, почти монашеским бытовым поведением. Позднее, в 1934 году, Кузмин объяснил, что этот образ был тщательно отрефлексирован и каждая его часть была направлена на то, чтобы эпатировать публику:

Тут было немало маскарада и <эсте>тизма, особенно если принять во внимание мой совершенно западный комплекс пристрастий и вкусов. <…> Мой вид. Небольшая выдающаяся борода, стриженые под скобку волосы, красные сапоги с серебряными подковами, парчевые рубашки, армяки из тонкого сукна в соединении с духами (от меня пахло, как от плащаницы), румянами, подведенными глазами, обилие колец с камнями, мои «Александрийские песни», музыка и вкусы – должны были производить ошарашивающее впечатление[82].

Скандальность, сопутствующая первым произведениям Кузмина, не была для него препятствием: на волне критики, обрушившейся на «Крылья», весной 1907 года он выпускает повесть «Картонный домик» – еще более провокационную как ввиду прозрачных отсылок к реальным людям[83], так и из-за связанной с ней истории о недопечатанных главах, придавшей всей ситуации дополнительный оттенок литературного скандала[84]. Ревниво следивший за рецензиями на свои произведения в разгар «антикузминской» кампании летом 1907 года, Кузмин написал 3 июля 1907-го В. Ф. Нувелю:

Вы думаете, что я уничтожен всеми помоями, что на меня выливают со всех сторон (и «Русь», и «Сегодня», и «Стол<ичное> утро», и «Понед<ельник>»)? Вы ошибаетесь. Приятности я не чувствую, но tu l’as voulu, Georges Dandin [ты этого хотел, Жорж Данден. – фр.][85].

Более ранняя дневниковая запись – от 1 февраля того же года – прямо показывает заинтересованность Кузмина в противоречивой славе:

После перерыва пел я, кажется, было достаточно слышно. У меня очень болела голова. Часть публики была очень предубеждена или не воспринимала и вела себя невозможно: громко смеялась, говорила, шикала, бывали перерывы, но доиграл я до конца. Был ли это успех, не знаю, но демонстрация и утверждение искусства – да, и потом, многим (я сам слышал и видел) очень понравилось, а скандал всегда усиливает известность. Только смешно, что я и мои вещи, менее экстренные, боевые, чем других, – вызывают всегда скандалы…[86]

Показательна история публикации рассказа «Кушетка тети Сони». Брюсов сперва отказывался брать рассказ в «Весы», считая его выбивающимся из ряда уже вышедших кузминских текстов: «Нам этот рассказ не кажется на уровне Ваших лучших произведений»[87]. Ранее Кузмин занес в дневник такую запись: «„Картон<ный> дом<ик>“ очень другой, чем „Крылья“ и чем „Кушетка“, люблю ли я его, не знаю»[88]. Обозначенные повести, действительно, отличались друг от друга: в них писатель экспериментировал с разными видами нарратива. Если «Крылья» – это классический идеологический роман, в котором «философские декларации имеют сюжетную функцию»[89], то «Кушетка тети Сони» – опыт соединения типичного романного конфликта «отцов и детей» с модернистским нарративом, в котором смешиваются различные точки зрения и сложно взаимодействуют друг с другом сюжет и фабула. Традиционный конфликт в «Кушетке…» инверсивно и провокационно переосмыслен: единственная подлинно любящая пара в рассказе Кузмина – не девушка и юноша, а два юноши[90]. В «Картонном домике» автор заходит еще дальше в своем эксперименте: разорванная фабула, отсутствие единой точки зрения, преимущественно диалогическое построение направлены на то, чтобы читатель с большим трудом смог восстановить по фрагментам повествование и легшую в его основу ситуацию (чему должна была помочь поэтическая «пара» к рассказу – цикл «Прерванная повесть»). Недосказанность придает сюжету еще большую пикантность.

Настаивая на публикации «Кушетки», Кузмин был заинтересован еще и в том, чтобы представить публике «другое», отличающееся от ранее опубликованных произведение. Поэтому настойчивость автора в обнародовании небольшого рассказа[91] сполна понятна, если учитывать кузминскую стратегию этого времени. Она предполагала установку на разнообразие, поддерживающее репутацию «многоликого» автора[92].

Поведение Кузмина в писательской среде 1900-х годов показывает, что он не только не избегал, но и всячески стимулировал отзывы и толки о себе, вовлекаясь в различные литературные общества, участвуя в конфликтующих изданиях, подписывая публичные письма[93].

Сложность создаваемого образа, его широкое обсуждение в разных кругах и принципиальная несводимость к доминанте привели к тому, что уже спустя год после выхода первых произведений в «Весах» и всего только одного сборника, о Кузмине писали как об «одном из самых известных поэтов»[94]. Его известность не отрицали даже критики из не-модернистского лагеря, считая ее, однако, следствием не таланта автора, а скандальной славы, его окружившей (что, по их мнению, негативно характеризовало всю модернистскую литературу, неразборчивую в выборе своих вождей). Как отмечал критик, о Кузмине

говорят и говорили и в салонах, и в шестых классах провинциальных гимназий, в кружках эстетов и на эсдековских рефератах, говорили петербургские литераторы и деревенские попадьи. Имя Кузмина сделалось символом непристойности – с одной стороны и символом загадочности – с другой[95].

Столь масштабную известность некоторые символистские критики провиденциально восприняли как проклятие, мешающее глубокому прочтению произведений Кузмина. Блок в рецензии на «Сети», назвав Кузмина «одним из самых известных поэтов», продолжает:

…но такой известности я никому не пожелаю. <…> в полном неведении относительно Кузмина находятся все сотни благородных общественных деятелей, писателей и просто читателей <…> и знает о нем какой-нибудь десяток-другой лиц. И причина такого печального факта лежит вовсе не в одном непонимании читателей, но также и в некоторых приемах самого Кузмина[96],

ставя в вину Кузмину закрытость его творчества от массового читателя.

В промежутке с середины 1900-х по начало 1910-х годов рецепция личности и творчества Кузмина развивалась параллельно его писательской стратегии, – в этот период интересы критики, нуждающейся в заметной и яркой литературной личности, совпали с интересами автора, который посредством множества санкционированных культурой практик добивался известности и создания узнаваемого образа. Однако Кузмин не стремился к тому, чтобы этот образ был цельным. Напротив, его стратегия подразумевала многоликость автора, ускользающего от однозначных характеристик. Эта стратегия объясняет внешне хаотичный процесс становления Кузмина как писателя: выпуская одно произведение, наделенное яркими и узнаваемыми приметами как стиля, так и образа автора, спустя короткое время он выпускает другое – разительно отличающееся в этих же характеристиках, затем третье и так далее. Один яркий образ сменяется другим, и в результате ни один не оказывается исчерпывающим. Кроме того, Кузмин, понимая правила игры, смог извлечь максимальную пользу для своей репутации, разыграв «гендерную» карту и дебютировав произведениями с ощутимой гомосексуальной тематикой – скандальной для одной аудитории, провиденциальной для другой, но, несомненно, привлекающей к себе внимание.

Кузмин входит в литературу, используя модель, освоенную до него писателями, вошедшими в литературу в начале 1890-х, – такое решение само по себе было обречено на успех, поскольку подобный дебют уже получил закрепление в культуре усилиями Брюсова, З. Н. Гиппиус и др. В дебюте Кузмина также можно видеть общие места становления русского модернизма начала века, например деятельности журнала «Мир искусства» – одновременной направленности как на современное, так и на старинное искусство, равному увлечению как новейшими тенденциями в поэзии, так и подзабытыми эпохами и направлениями (XVIII в.). Как отметил Дж. Стоун, «первые проявления русского символизма сопровождались впечатлением какофонической неоднозначности, характерным для первых встреч русского читателя с модернизмом», однако внешняя хаотичность на деле была продуманным способом завоевать и закрепить за собой новые культурные пространства[97]. Отметим, что в это время «младшие» символисты выступали в противовес «старшим» с цельными литературными образами[98], и потому немного запоздавшая стратегия Кузмина удачно дистанцировала его от новейших течений, позволив занять собственную нишу и за счет узнавания (и даже некоторого эпигонства) образа существенно расширить аудиторию.

Однако размывание образа не могло продолжаться долго. Перед Кузминым скоро встала реальная опасность потери славы. Это могло произойти потому, что публика рано или поздно остановилась бы на одной из множества кузминских ипостасей; его образ мог окончательно утратить свои границы; автор мог замкнуться в множестве уже опробованных ролей и не преодолеть созданную известность. На последнее намекал критик Н. Я. Абрамович сразу после выхода «Сетей»:

Кузминым много у нас занимаются, гораздо больше, чем заслуживает этот «искусный» стихотворец. <…> Успех, связанный с негодованием и шумом брани и споров наших беллетристов и поэтов, как бы обязывает. Они начинают позировать в одеянии гомосексуалов, эротистов и пр. <…> Успех «Крыльев» и цикла стихов «Прерванная повесть» Кузмина, успех скандальный, в котором ни художество, ни творчество не были замешаны ни на минуту, заставил автора застыть на этой позиции…[99]

О специфике образа Кузмина – его сложности, неоднозначности, размытости, усложняющих оценку, – упомянет и Е. Зноско-Боровский в статье 1917 года, подводящей итог раннему периоду кузминского творчества:

…всякому, говорящему о Кузмине, приходится считаться с полным отсутствием твердо установленных взглядов на него и на самые основные вопросы его творчества, а отсюда – и с неуверенной гадательностью…[100]

Но что думали о Кузмине и его образе не критики и не его соратники по все еще небольшому символистскому лагерю, а целевая аудитория – читатели? У исследователей редко бывает много информации об этой почти невидимой, но все же основной части литературного процесса. Читательская история – знание обыкновенно столь рассеянное, что его нечасто удается выделить и рассмотреть как самостоятельный объект. Однако в архиве Кузмина сохранилось несколько писем, отправленных ему читателями и почитателями. Принимая во внимание очевидную пристрастность этих свидетельств и экзальтацию отправителей таких писем (лишь малая часть читателей во все времена отваживается написать авторам), мы хотим наметить несколько путей, по которым шла читательская рецепция кузминского творчества.

В первую очередь Кузмин был важным автором для людей, которые осознавали свою принадлежность к гомосексуальной субкультуре, начавшей оформляться в 1900-е годы. 22 апреля 1914-го датировано письмо от некоего «служителя культа» по фамилии Лебедев[101]. Другой «восторженный поклонник» писал о своем отношении к Кузмину так:

Дорогой, пленительный, сладкоголосый лирник, добрый аббат, друг и учитель, мудрец, анахорет, денди, Михаил Алексеевич! <…> Целую, благословляю и тайно надеюсь: что если он прийдет, бог Фета в Одессу – или хоть напишет?[102]

В 1923 году Кузмин получил большое письмо от 19-летнего юноши, который выговаривал не столько свое отношение к творчеству автора, сколько рефлексировал над собственной ориентацией:

Впервые я узнал о вас в <19>19 году по стихотворению «Дороже сына, роднее брата»… Меня так поразили эти слова, которые доподлинно выражали мое собственное чувство и настроение, что это стихотворение было для меня той неожиданной лаской чужих глаз, которая рождает смутную тревогу в сердце… <…> мне удалось достать вашу книгу «Сети». Если бы знали, светлый мой, сколько счастливых минут провел я с этой книгой, как глубоко и светло было на душе, точно где-то близко близко <sic!> была душа-двойник… <…> Спасибо вам, родной, светлый и дорогой, мой учитель истинной и большой любви. Как хорошо, когда за плечами всего 19 лет, чувствовать твердую почву под ногами и голубую бесконечную даль…[103]

Неизвестный поклонник, подписавшийся «Дальний», выражал свои чувства еще более экзальтированно:

Вы, повторяю, уже дали мне крылья, но где-же эта очарованная даль, куда надо лететь?………. Как-бы я страстно хотел прикоснуться к этой руке, умеющей исторгать звуки не скучных песен земли. Но это так грубо-реально. Я Вас считаю таким дальним, к чему нельзя подходить[104].

Все это свидетельствует о том, что появление Кузмина и его публичный образ гомосексуала были привлекательны для небольшой части аудитории, создавая для них своего рода ролевую модель и легитимированный способ выражать свои чувства, – можно осторожно предположить, что кузминская поэзия в те годы давала язык описания гомосексуальной субкультуре.

С другой стороны, публика отчетливо реагировала на константы кузминской репутации. «Аббат, <…> мудрец, анахорет, денди» – эти слова поклонник вполне мог усвоить из критики, однако счел возможным использовать их в личном письме, освоив их и наделив интимными смыслами. Юный почитатель в 1923 году распространяет формулу «прекрасная ясность» на описание души Кузмина:

Поэт, о котором я уже поминал, глубоко ценит и понимает вас… И слова его доклада своей нежностью отзыва о вас, своей изысканностью формы и строгостью слова, подобной вашей «прекрасной ясности», глубоко проникали в душу и еще ярче обрисовывали вашу нежную, утонченную, искреннюю, простую и правдивую душу…[105]

24 мая 1924 года датировано письмо Кузмину от будущей театральной художницы и модельера Ирины Такке, сестры художника Бориса Такке, которой тогда было едва за двадцать. Это письмо интересно тем, что показывает, как читательская рецепция откликается на уже сложившиеся формулы:

Ваши стихи так близки и нужны мне что я не думаю «о том, что было бы» не будь Вас на свете, как не думаешь о возможности совершенно вычеркнуть из жизни Пушкина, духи или осеннюю листву. <…> Вам и только Вам я буду этим обязана. Вы, и только Вы научили меня ясности и простоте стихов и жизни[106].

Пушкин, духи (примета дендизма), ясность и простота, любовь – все эти слова, появившиеся в письме юной поклонницы, несомненно, были равно продиктованы как ее чувством, так и общекультурным фоном, на котором происходила рецепция кузминского творчества. В недатированном письме поклонник, подписавшийся «Георгий Гладской», пишет «Гемма с Антиноем особенно привлекла меня»[107], обращаясь к фигуре Антиноя, исключительно важной для самопрезентации Кузмина в ранний период. Подобные разрозненные свидетельства позволяют сделать вывод о том, что репутация Кузмина не существовала в ограниченном внутрисимволистском пространстве, она находила выход на широкую аудиторию (широкую настолько, насколько таковым мог быть круг читателей символистских изданий) и была воспринята ею.

Подытоживая ранний период писательской деятельности Кузмина, можно заключить, что уже на этом этапе закрепился узнаваемый образ автора, составленный из нескольких слагаемых. Отличительной чертой такого образа можно назвать формульность, ограниченное число моделей истолкования и безусловный авторитет. Эту репутацию традиционно называют «авторским мифом» или «сложившимся образом автора», мы также будем использовать слова «статичная» репутация и «ядро репутации», акцентируя внимание на неподвижности этой части рецепции. Такое обстоятельство неизбежно усложняет подход к исследованию личности и творчества нашего героя. Кузмин не просто существует в мире пореволюционной России и постсимволистской эстетики – на его литературную стратегию, поведение и репрезентацию прямо влияет та социальная и литературная репутация, которую он приобрел на раннем этапе своего творчества.

Далее мы покажем, что на протяжении творческой жизни Кузмина его сложившаяся репутация гораздо чаще была предметом нападок, чем восхищения, и приносила автору гораздо больше проблем, чем преимуществ.

Глава 1. В поисках перемен (1912–1917)

Летом 1912 года вышел второй сборник стихотворений Кузмина «Осенние озера». Это уже не была книга многообещающего автора: теперь Кузмин был настоящим мэтром. Именно его попросили написать предисловие к книге молодой поэтессы Анны Ахматовой «Вечер» (знакомство с Ахматовой и Гумилевым состоялось еще в 1910 году), и Кузмин с удовольствием исполнил предложенную роль, не избежав показной скромности:

Мы пишем не критику, и наша роль сводится к очень скромной только назвать имя и как бы представить вновь прибывшую. Мы можем намекнуть слегка о ее происхождении, указать кой-какие приметы и высказать свои догадки – что мы и делаем. Итак, сударыни и судари, к нам идет новый, молодой, но имеющий все данные стать настоящим поэт. А зовут его – Анна Ахматова (Критика, с. 484).

Сборник «Осенние озера» был хорошо встречен критикой: один только Гумилев оценил книгу целых три раза, причем все три раза – положительно[108]. Однако в череде благожелательных рецензий можно заметить червоточинку: критика неоднократно отмечала, что новые стихи Кузмина кажутся уже знакомыми, что поэт использует старые ходы и приемы, что он, наконец, подтверждает все выданные ему авансом похвалы. Так, например, пишет Гумилев:

Его всегдашняя тема любовь, и он настолько сроднился с ней, воспринял ее сущность, такую земную и такую небесную, что в его стихах совершенно естественны переходы от житейских мелочей к мистическому восторгу. Эти переходы – главная характерность его поэзии[109],

еще ярче высказывая свою мысль в другой рецензии: «Как и „Сети“, первая книга М. Кузмина „Осенние озера“ почти исключительно посвящены любви»[110]. В других рецензиях можно найти упреки в мелкотемье:

Поэзия Кузьмина <sic!> не обязательна, – в ней нет той волнующей и увлекающей силы, которая сопричащает читателя к переживаниям поэта, и потому читатель вправе до конца оставаться холодным и чуждым творчеству последнего[111]

или в усталости:

«Тихие <sic!> озера» совершеннее первой книги стихов Кузмина «Сети» и по глубине переживаний, и по технической законченности. И все-таки должен сказать, на новой книге легли какие-то тусклые тени, какая-то приметная усталость. Так в изысканном юноше года сменяют манерно-угловатой грацией естественную легкость движений[112].

К 1912 году все три (и даже больше) создаваемых «славы» Кузмина понемногу уступили место одной – репутации певца «прелестных мелочей»[113]. Перед Кузминым встала опасность превращения в салонного поэта, на что намекнул в одной из рецензий Гумилев:

Поэзия М. Кузмина – «салонная» поэзия по преимуществу, – не то чтобы она не была поэзией подлинной или прекрасной, наоборот, «салонность» дана ей, как некоторое добавление, делающее ее непохожей на других. Она откликнулась на все, что за последние годы волновало петербургские гостиные[114].

В это время и в жизни Кузмина происходит целый ряд значительных событий. Летом 1912 года он, поссорившись с семьей Вяч. Иванова[115], покинул знаменитую «башню», интерьеры и атмосфера которой столь многое добавляли к его публичному образу. После недолгих метаний в апреле 1913 года, Кузмин поселяется в доме беллетристки Е. А. Нагродской, где проживет полтора года. Этот период отмечен несколькими публичными скандалами, смертельной опасностью (в июне 1912-го Кузмин едва не утонул во время водной прогулки, в которой погиб его друг, художник Н. Н. Сапунов), знакомством с Ю. И. Юркуном, ставшим спутником писателя до конца жизни, и напряженной творческой работой. За какие-то пару лет Кузмин решительно сменил окружение, в том числе ближайшее, место жительства и симпатии.

Все это не могло не сказаться на его писательской работе. Можно проследить, как в эти годы в творчестве Кузмина набирали силу несколько параллельных процессов. Во-первых, Кузмин стал писать заметно больше прозы. Хотя он дебютировал одновременно и как поэт, и как прозаик (и даже как музыкант), все же выше ценились его стихотворения, и лирический образ составлял ядро его репутации. С 1910 года вышло два сборника стихотворений («Осенние озера», 1912; «Глиняные голубки», 1914), шесть сборников рассказов и два романа. Количество прозаических произведений постоянно росло: если с 1910 по 1912 год включительно в печати не появилось и десятка рассказов, романов и повестей Кузмина, то за следующее пятилетие, с 1913 по 1917 год, их уже вышло около восьмидесяти, причем наибольшее число было создано в 1915 и 1916 годах, – примерно по двадцать в каждый год[116]. Такое количество прозы совершенно исключительно для Кузмина – с такой интенсивностью он не писал ни раньше, ни позже обозначенного периода. При этом большие формы (роман, повесть, хроника) сменились малыми – небольшая повесть, новелла, рассказ.

Во-вторых, изменились места публикации. С 1912 года писатель стал отдавать свои рассказы в еженедельники и газеты, такие как «Нива», «Аргус», «Огонек», «Сатирикон», «Биржевые ведомости» и даже в «Лукоморье», имевшее весьма сомнительную репутацию[117]. Общими чертами этих изданий были их массовость, доступность широкой аудитории и отсутствие единой идеологической платформы. Переход в новые журналы был стимулирован общим состоянием модернистской периодики: уже в 1909 году закрылись «Перевал», «Весы» и «Золотое руно», с которыми Кузмин долгое время сотрудничал. Из его прежних мест публикации остался только «Аполлон», но, продолжая отдавать туда свои стихи и критику, основной площадкой для своей прозы Кузмин делает популярные издания.

Смена мест публикации закономерно сказалась на репутации писателя. Если в 1900-х годах первые отклики на его произведения принадлежали Блоку, Брюсову, Гумилеву – ведущим модернистским критикам и арбитрам вкуса, то в 1910-е годы о Кузмине стали писать более разнородно. На страницах близкого к российским социал-демократам журнала «Современный мир» новые произведения Кузмина предсказуемо (в том числе и потому, что редактором журнала был В. П. Кранихфельд, отметившийся в середине 1910-х выпадами против «Крыльев») ругали за порнографизм и оторванность автора от любых сфер жизни, кроме эротической:

…г. Кузмин сосредотачивает свое внимание исключительно на вопросах любви. Все его персонажи словечка ни о чем не скажут, кроме любви. Никаких иных деяний в человеческом общежитии г. Кузмин и не видит[118].

В сохраняющем модернистские традиции «толстом» журнале «Северные записки», отличавшемся эклектичной, но в целом демократической направленностью, новинки Кузмина принимали преимущественно положительно – ему посвятил два уважительных очерка критик А. А. Гвоздев[119]. На страницах еженедельников и ежемесячников («Новый журнал для всех», «Журнал журналов», «Ежемесячный журнал») к новым произведениям Кузмина принято было относиться скорее иронично: отзыв на роман «Плавающие-путешествующие» в № 1 «Журнала журналов» за 1915 год называется «Плавающие в болоте»[120]. Обобщая, можно говорить о том, что Кузмин понемногу утрачивал репутацию отстраненного и возвышенного писателя-эстета: не теряя в целом успеха у публики, он становится более досягаемым и, вследствие этого, подвергается более пристальной критике.

Сдвиг в творчестве и позиции писателя отметили некоторые современники, восприняв перемены негативно, – рецензентов (а, вероятно, и читателей) удивило, что один из главных эстетов своего времени внезапно начал выступать в жанре рассказов на бытовые, повседневные темы:

Поразительно, как быстро спал с Кузмина налет новаторства и эстетизма и как ясно выявилось ныне его настоящее лицо – лицо неглупого обывателя, занятно рассказывающего недурные анекдоты[121].

В этом настороженном отношении к «новому» Кузмину можно увидеть работу статичной репутации, которая понуждала критиков постоянно «возвращать» писателя к привычным жанрам и темам, усматривая за новыми темами и героями кузминской прозы неумело сокрытые следы его прежней манеры. Пренебрежительные отзывы о новой манере Кузмина можно встретить не только в критике, но и в эго-документах эпохи. А. Л. Соболев приводит письмо П. О. Богдановой-Бельской (Гросс) от 3–4 апреля 1915 года, содержащее довольно негативную оценку тогдашнего творчества Кузмина:

Мое писание не ладится совсем, так как опять-таки наша любовь надолго уничтожила свежесть моей души, да и вообще ее всю, что я могу писать все о том же и том же мучительном. А быть фотографом, каким стал теперь Кузмин, я считаю унизительным для своего художественного чутья[122].

Система оценок критиков 1910-х годов перешла почти без изменений и в исследовательскую литературу, где период середины 1910-х принято рассматривать как кризис Кузмина, последовавший за успехом 1900-х годов и предвещавший творческий расцвет более позднего времени:

…путь его [Кузмина] представляется в виде некой кривой, где есть подъемы (начало творчества и постепенное – хотя и с некоторыми отступлениями – движение вверх начиная приблизительно с 1916 года) и спады, наиболее существенный из которых приходится на 1910–1915 годы[123].

Такое мнение, вероятно, сформировалось под влиянием поздней дневниковой записи от 10 октября 1931 года, где Кузмин постфактум выносит оценку своим поэтическим сборникам, отмечая невысокий уровень тех, что вышли в начале 1910-х годов:

Перечитывал свои стихи. Откровенно говоря, как в период 1908–1916 года много каких попало, вялых и небрежных стихов. Теперь – другое дело. М<ожет> б<ыть>, – самообман. По-моему, оценивая по пятибалльной системе все сборники, получится «Сети» (все-таки 5), «Ос<енние> Озера» – 3, «Глиняные голубки» – 2, «Эхо» – 2, «Нездешние вечера» – 4, «Вожатый» – 4, «Параболы» – 4, «Нов<ый> Гуль» – 3, «Форель» – 5[124].

Красноречиво об этой оценке говорит тот факт, что в изданной биографии Кузмина не упомянуто названия ни одного из пяти сборников его прозы, вышедших в период с 1914 по 1918 год как отдельные тома «Собрания сочинений». О процессах, происходящих в это время в творчестве Кузмина, биографы пишут явно предвзято: «Кузмин все чаще и чаще перемещается в низкопробные „Синий журнал“, „Ниву“, „Огонек“ <…> Кузмин становится проще, яснее – и оттого примитивнее»[125], связывая эти изменения с влиянием салона Нагродской[126]. Так представление о Кузмине – поэте, переживающем кризис, явно заслоняет собой образ Кузмина – довольно успешного и востребованного прозаика. На это, безусловно, оказал влияние факт своеобразного расслоения авторской репутации: в то время как стихотворения Кузмин публиковал преимущественно в модернистских изданиях, со страниц которых они органично входили в литературный процесс, будучи восприняты подготовленным читателем, проза публиковалась в газетах и журналах, становясь частью массовой литературной продукции. В то же время не вызывает сомнений, что современники воспринимали Кузмина и как прозаика.

Разумеется, нельзя совсем сбрасывать со счетов обстоятельства биографии Кузмина и их роль в изменении его авторской стратегии. С 1909 по 1912 год Кузмин жил на «башне» и был непосредственно связан с кругом петербургских символистов, что имело немаловажное значение для распространения его славы, которая на рубеже первых десятилетий XX века была связана в основном с элитарными кругами. С середины 1913 года Кузмин участвует в издаваемом Нагродской журнале «Петербургские (с 1914 года – Петроградские) вечера». Влияние круга Нагродской могло подстегивать писателя создавать более простой, понятный и массовый продукт, выходя к широкому читателю. В то же время кажется довольно опрометчивым придавать этому кругу чрезмерно большое значение, делая ответственным за все шаги Кузмина 1910-х годов. Изменение стратегии писателя подготавливалось ранее: еще до переезда к Нагродским Кузмин начал работать над повестью «Покойница в доме», занимательный и полумистический сюжет которой предвосхищает его прозу последующих лет. Скорее, следует говорить не о прямом отклике на запросы аудитории, а о личном интересе Кузмина, оформившемся к началу 1910-х годов.

Но и рост числа прозаических текстов, и смена мест публикации – лишь внешнее обрамление для более глубокого процесса. Сама кузминская проза начала ощутимо меняться. Прежде всего, Кузмин резко отказался от когда-то составивших его славу стилизаций (под авантюрный роман – «Приключения Эме Лебефа», 1907; под средневековую хронику – «Подвиги великого Александра», 1909 и др.), как и от насыщенного философскими рассуждениями трактата (каковым были «Крылья»). Основной тенденцией прозы Кузмина 1912–1914 годов можно назвать упрощение сюжета и языка. Первое реализуется через освоение жанра короткой новеллы с пуантом, постепенно редуцирующейся до бытового анекдота. Второе – через разработку различных нарративных масок и использование сказа. Если ранее Кузмин выстраивал временную и культурную дистанцию между произведением и читателем, создавая утонченные и достаточно отстраненные стилизации, то в прозе 1910-х годов он стремится всеми силами стереть эту дистанцию. Действие его рассказов происходит в современной ему России. Его герои – городские обыватели, которые говорят на понятном современнику языке, для чего изысканный Кузмин нередко использует нарративные маски простака:

Не думайте, что я так подробно живописую госпожу Захарчук безо всякой цели и что я таким же образом буду поступать с каждым новым персонажем моей повести. Боже упаси! зачем мне так злоупотреблять терпением читателя, да и моим собственным? например, я не останавливался же на реалисте и горничной, и вы даже никогда не узнаете, чем кончилась их история («Капитанские часы», 1913. – Проза, т. 8, с. 315), —

или современного образованного горожанина, почти тождественного ему самому:

Хотя я считался другом Олега Кусова, но видал его раза два, три в год – самое большее («Завтра будет хорошая погода», 1914).

Однако неверно было бы утверждать, что Кузмин стремится к намеренной простоте и даже примитивности своего стиля. За внешне непритязательной формой его прозы проглядывает такая же «сделанность», четкость структуры, большой интертекстуальный пласт, которые характерны для его ранних прозаических произведений. Отметим несколько примеров. Например, в рассказе «Капитанские часы» нарративная маска простодушного обитателя уездного городка сочетается с металитературной игрой – упоминание «Героя нашего времени» и «Поединка» на первой странице повести о быте военных формирует определенную рецептивную рамку, которую автор впоследствии несколько раз восстанавливает и разрушает:

Ах, да, конечно, в провинции есть еще капитаны, подполковники и полковники и даже, к радости всех, кто ценит молодость и красоту, поручики и подпоручики. Кто не воспевал оружие? а русских демонов с светлыми пуговицами научил нас любить Лермонтов, и мы не перестали их любить, что бы ни говорили свободные мыслители. Скажите, вы, дамы, положа руку на сердце (конечно, добродетельное, неиспорченное, настоящее сердце), если бы вам предстоял выбор между книгой Куприна «Поединок» и беседою с офицером, неужели вы живого корнета в галифэ принесли бы в жертву неряшливой книге в серой обложке? Не верю, тысячу раз не верю (Проза, т. 8, с. 312).

Этапом в освоении Кузминым повествования от первого лица и игры с нарративными масками становится сборник «Покойница в доме. Сказки: Четвертая книга рассказов» (1914). В книгу вошли девять сказок, в которых прием диалога с читателем продиктован жанровой связью сказки с ситуацией устного рассказывания. Так, например, в сказке «Послушный подпасок» события прерываются объяснениями рассказчика, оправдывающего свой выбор героини:

Позвольте! Какое же тут сходство? А сходство в том, что дочь тюремщика полюбила Николая. Мы не спорим, что башня, море, Шопен, королева и паж – всё это гораздо поэтичнее, но ведь мы же и пишем не стихи, а простую деревенскую историю и потом уверяю, что дочь тюремщика была нисколько не хуже королевы. Даже не только не хуже, а гораздо лучше. <…> Это, конечно, дело вкуса, но мне дочь тюремщика очень нравится. Да, ведь вы же ее совсем не знаете? Значит, она была беленькая и тоненькая, с заплетенными косичками и зелеными глазками. Ей было 15 лет, и одета она была в костюм того времени, к которому угодно будет читателю приурочить историю. Для Элизы же это решительно все равно, потому что она как душенька «во всех нарядах хороша», хоть бы в водолазном костюме (Проза, т. 4, с. 179).

Изменения затрагивают и сюжетный уровень. Такие рассказы и повести, как «Ванина родинка» (1912), «Покойница в доме» и «Капитанские часы» (обе – 1913), «Шар на клумбе» и «Набег на Барсуковку» (оба – 1914), представляют собой сложные, развернутые повествования, ориентированные на классические образцы (в «Набеге на Барсуковку» в ироничной манере достраивается сюжет пушкинского «Дубровского»[127], «Капитанские часы» можно прочитать как вариацию на тему гоголевской «Шинели»). Со временем в кузминской прозе начинает превалировать жанр короткой новеллы с парадоксальным концом, разворачивающейся в современных реалиях. Таковы истории о господине, несчастливом в поиске дамы сердца («Летний сад», 1913), об обманувшейся в матримониальных намерениях своего возлюбленного женщине («Платоническая Шарлотта», 1914), о мужчине, принявшем кредитора заинтересовавшей его женщины за своего соперника («Соперник», 1914), святочный рассказ о случайно подслушанном разговоре из прошлого («Лекция Достоевского. Святочный рассказ», 1913). Однако и здесь нельзя говорить о простой сюжетной схеме: это всегда четко выстраиваемая автором конструкция. Происходящее в этих рассказах – мимолетное событие, которое на мгновение нарушает привычный ход вещей, однако существенно не меняет миропорядка. Господин по-прежнему ищет дам в Летнем саду, Шарлотта остается в экономках, госпожа Гарнье так и не узнает, что мужчина расплатился с ее кредитором, и т. д. Кузмин тратит большие усилия, чтобы тщательно создать в нескольких предложениях определенный художественный мир, затем намеренно вносит в него сумятицу, сталкивает героев между собой, меняет местами, заставляет пройти через непривычный опыт – чтобы в конце восстановить статус-кво и вернуть мир в первоначальное состояние.

Так за внешней простотой кузминской прозы, доходящей порой до примитивности, прослеживается определенная и большая работа над творческим методом. Объяснения происходящим изменениям можно проследить и в критике Кузмина, начиная со статьи «О прекрасной ясности. Заметки о прозе» (1910). В ней Кузмин заявляет о необходимости для писателя строго соблюдать соответствие темы выбранному для ее изложения языку. Соразмерность языка сюжету, по мнению Кузмина, гармонизирует повествование и делает его более цельным: в небольшой современной истории нет нужды прибегать к сложным повествовательным схемам или стилистическим украшениям. Рассказ из теперешней жизни будет воздействовать на читателя только в том случае, если будет изложен просто и буднично, не нарушая иллюзии нефикционального. При этом простота художественной задачи не порицается – осуждения заслуживает лишь неподходящая форма воплощения:

Что же сказать про бытовую московскую историйку, которая была бы одета в столь непонятный, темный космический убор, что редкие вразумительные строчки нам казались бы лучшими друзьями после разлуки? Не сказал ли бы подозрительный человек, что автор пускает туман, чтобы заставить не понять того, в чем и понимать-то нечего? Это несоответствие формы с содержанием, отсутствие контуров, ненужный туман и акробатский синтаксис могут быть названы <…> безвкусием (Критика, с. 6).

По сути, Кузмин говорит о той же художественной задаче, которая стояла перед ним в «Александрийских песнях и «Любви этого лета» – уничтожить элемент фикциональности в художественном тексте, превратив его в максимально искренний и личностный рассказ.

В поисках образца нового творческого метода Кузмин обращается на Запад, находя, что во французской прозе рубежа веков всецело «…развит аполлонический взгляд на искусство: разделяющий, формирующий, точный и стройный» (Критика, с. 7. Курсив автора). Гармония выбранной формы и объекта для описания регулируется внутренними установками писателя: Кузмин называет слово «стиль», признавая за ним отсутствие точного значения. Из статьи можно сделать вывод, что стиль – это одновременно и присущий художнику вкус, и чувство соразмерности всех частей повествования, и получаемая как результат уникальная творческая манера. Существенно важно, в чьих приемах писатель видит присутствие стиля: Кузмин называет Франса («он во всем – прекрасный стилист, и в статьях, и в современных романах, и в чем угодно. Это значит, что он сохраняет последнюю чистоту, логичность и дух французского языка, делая осторожные завоевания, не выходя из пределов характера этого языка»), а из русских прозаиков – Островского, Мельникова-Печерского «…и особенно Лескова – эту сокровищницу русской речи, которую нужно бы иметь настольной книгой наравне с словарем Даля» (Критика, с. 8).

Одним из достоинств прозы Франса для Кузмина была лаконичность[128]. На наш взгляд, именно влиянием Франса можно объяснить постепенное сокращение объема кузминского рассказа, выдвижение в его центр яркого события, разрешающегося парадоксальной концовкой, а также появление характерных экспозиций. Одним из наиболее часто используемых Кузминым приемов становится сокращение завязки: она нередко редуцируется до одной фразы, в которой называются герои и намечаются отношения между ними. См. такие примеры: «Мой приятель Поль был отнюдь не провинциал, не наивный человек и даже не особенно молод, будучи моим сверстником; единственной его странностью была чрезмерная впечатлительность…» («Летний сад»), «Досада змейкой пробежала по ее лицу при взгляде на карточку, поданную ей читальным мальчиком» («Соперник»), «Иван Иванович Иванов старший был знакомым еще моего отца. Он где-то служил, на ком-то был женат и имел сына Ванечку» («Любви господ Ивановых отца и сына», 1913), «Сегодня все, казалось, сошло с ума: и солнце, и ветер, и улицы, и прохожие» («Напрасные удачи», 1914). Такая завязка является отличительной приметой новеллистики Франса. Приведем в пример начало нескольких его новелл, экспозиция в которых также редуцирована до минимума: «В кабачке, когда мы кончали обедать, Лабуле сказал…» («Адриенна Бюке»), «Окончился срок найма, и г-н Бержере с сестрой и дочерью собрался переезжать из старого обветшавшего дома на Сенской улице во вполне современную квартиру на улице Вожирар» («Рике»), «Говорили о сне и сновидениях, и Жан Марто сказал, что один сон оставил неизгладимое впечатление в его душе» («Жан Марто»)[129] и др. Мгновенное введение читателя в художественный мир создает впечатление того, что события выхвачены из потока жизни, а посредничество рассказчика, биографически подобного Кузмину, владеющего бытовым, будничным языком, усиливает эффект правдоподобия[130]. С другой стороны, сокращение завязки отсылает и к почтенной пушкинской традиции, – например, к началу «Пиковой дамы» («Однажды играли в карты у конногвардейца Нарумова»).

Другое обоснование произошедших изменений в кузминской прозе 1910-х находится в статье 1914 года «Раздумья и недоуменья Петра Отшельника». Она в целом посвящена одной из центральных идей кузминской эстетики – независимости искусства от внешних требований[131]. Частным поводом к написанию статьи стала ситуация военного времени, которая стимулировала запросы на обязательную «силу», героический и жизнеутверждающий пафос художественного произведения, а также потребовала от литературы сосредоточиться на текущих событиях, характерах и настроениях:

Последнее время со всех сторон раздаются требования силы от художественных произведений, причем силу понимают в ходячем значении этого слова, как бы забывая, что в искусстве оно имеет другое и значение, и назначение (Критика, с. 363).

По мнению Кузмина, общественные директивы проистекают из непонимания массами внутренних законов творчества и ошибочного отождествления его с реальной жизнью, тогда как на самом деле область искусства и сила воздействия его на человека никак не связаны с сюжетом произведения. Поэтому подлинное произведение искусства не обязано иметь ни уникальный сюжет, ни откликаться на актуальные события, чтобы увлечь, заинтересовать и духовно обогатить читателя. Более того, Кузмин указывает на назревшую к середине 1910-х годов усталость от замысловатых сюжетных ходов, которыми писатели пытались подменить духовную и эстетическую слабость своих произведений:

Новизна сюжетов скорее всего изнашивается. Почти все великие произведения имеют избитые и банальные сюжеты, предоставляя необычайные вещам посредственным. Лучшая проба талантливости – писать ни о чем, что так умеет делать Ан. Франс, величайший художник наших дней, недостаточно оцененный за чистоту своего искусства (Критика, с. 363).

Проза, очищенная от избыточного сюжета и показных примет времени, позволяет писателю сосредоточиться на языке, стиле, проработке образов – тех областях, которые Кузмин считал подлинно художественными и о которых писал: «Новизна и „свое“ не в том, что вы видите, а каким глазом вы смотрите, – вот что ценно» (Критика, с. 362). Здесь вновь возникает имя Франса, закрепляя его статус образца для подражания. Примечательно, что выстрел Кузмина достиг своей цели: в рецензии на «Первую книгу рассказов» (1910) Гумилев верно уловил направление кузминской прозы, к которому автор со временем окончательно склонится:

Опытные causeur’ы знают, что заинтересовать слушателя можно только интересными сообщениями, но чтобы очаровать его, захватить, победить, надо рассказывать ему интересно о неинтересном <…> [Кузмин] не стремится стилистическими трюками дать впечатление описываемой вещи; он избегает лирических порывов, которые открыли бы его отношение к своим героям; он просто и ясно, а потому совершенно, рассказывает о том и другом. Перед вами не живописец, не актер, перед вами писатель[132].

Однако здесь намечаются два парадокса, как минимум в двух своих положениях Кузмин-критик противоречит Кузмину-писателю. Первое: кузминская проза тех лет тесно связана с современностью. Писатель настаивает, что уход от описания актуальных проблем общества в область чистого творчества позволяет автору сохранять внутреннюю свободу, но сам словно игнорирует это правило. Второе: максимально сокращая дистанцию между фикциональным и нефикциональным в своей прозе (и поэзии), Кузмин в своей критике выступает за четкое отграничение законов искусства от законов реальности.

За этими противоречиями также скрывалась авторская установка, и ее Кузмин раскроет в фельетоне 1916 года «Скачущая современность», где выдвинет идею, что художественным произведениям присуще не только эстетическое, но и дидактическое значение. Писатель, исследуя вкусы и привычки общества, анализирует свою эпоху и доносит ее облик до потомков, выступая в роли эстетического камертона и ролевой модели поведения своего времени:

Современность (столкновение мировоззрений, настроений, желаний, ненавистей, увлечений, мод) более доступна влиянию, и неизвестно еще, влияла ли среда и современность на Достоевского, или наоборот. Я именно думаю, что наоборот. Даже до мелочей, до способа вести споры, до семейных надрывов, истерик и т. п. – все точно повторялось современниками Достоевского (Критика, с. 606).

Возможность влиять на аудиторию – подспудная задача кузминского творчества. В своих рассказах он формирует определенный язык говорения о современности, изящный и грациозный, намеренно оторванный от пафоса и сложности; однако в них же он предоставляет своего рода каталог сценариев, моделей поведения и возможных ситуаций, характерных для современного города. Публикуя свои рассказы на страницах многотиражных изданий, Кузмин претворял в жизнь желание воздействовать на аудиторию, прививать ей хороший вкус как в искусстве, так и в поведении, чего он не мог сделать в полной мере на страницах малотиражных символистских журналов.

В статье «Скачущая современность» обнаруживается еще один любопытный претекст кузминских идей. Хотя Оскар Уайльд упоминается в статье как бы ненароком («Конечно, парадокс Уайльда, что „природа подражает искусству“, и остается парадоксом, и лондонские закаты не учились у Тернера, но мы-то выучились видеть их глазами этого фантаста»), в действительности эссе английского писателя «Упадок [искусства] лжи» («The Decay of Lying», 1889) можно рассматривать как источник некоторых мыслей Кузмина. Так, в основу кузминской статьи ложится уайльдовский афоризм «Искусство никогда ничего не выражает, кроме себя самого»[133]. В конце эссе Уайльда герой формулирует «догматы» новой эстетики:

[Первый] Искусство ничего не выражает, кроме себя самого. Оно ведет самостоятельное существование, подобно мышлению, и развивается по собственным законам. <…>

Второй догмат заключается в следующем. Все плохое искусство существует благодаря тому, что мы возвращаемся к жизни и к природе и возводим их в идеал. Жизнью и природой порою можно пользоваться в искусстве как частью сырого материала, но, чтобы принести искусству действительную пользу, они должны быть переведены на язык художественных условностей. В тот момент, когда искусство отказывается от вымысла и фантазии, оно отказывается от всего. Как метод, реализм никуда не годится, и всякий художник должен избегать двух вещей – современности формы и современности сюжета.

<…>

Третий догмат: жизнь подражает искусству гораздо больше, чем искусство подражает жизни[134].

Кузмин воспринимает все три эти доктрины довольно близко к их изложению Уайльдом, оправдывая возвращение искусства к его внерациональной природе; показывая бесплодность утилитарного подхода к творчеству; указывая на особую общественную и моральную роль писателя, предлагающего читателю модель для подражания[135].

Таким образом, в стратегии Кузмина обнаруживается еще один парадокс: попытка его выхода за пределы узкой модернистской среды сопровождается актуализацией эссе «Упадок искусства лжи» – одного из программных текстов раннего этапа развития русского символизма[136]. Кузмин черпал в эссе Уайльда ресурсы для оформления собственной позиции – защитника классической эстетики в эпоху доминирования утилитарного подхода к искусству. Однако можно и наметить отличие его программы от воззрений круга «Весов». Выход за рамки эстетизма к широкой публике не означал для Кузмина полного забвения канонов хорошего вкуса и стиля, а открывал возможность распространения этих канонов за рамки узкой среды. Можно предположить влияние Уайльда и на эту стратегию Кузмина. Согласно О. Б. Вайнштейн, Уайльд снискал огромную популярность по обе стороны океана не столько как эстет и законодатель мод, сколько благодаря тому, что в определенный момент начал транслировать нормы дендистского поведения на максимально широкую, в том числе низовую, аудиторию:

Благодаря Оскару Уайльду европейский дендизм принял «вызов» массовой культуры, выработав эстетику кэмпа. В деятельности Уайльда происходит переход от элитарного дендизма к игривому кэмпу. Поездка Уайльда в Америку оказалась первым опытом «коммодификации» дендизма – превращения его в коммерческий товар массового спроса. <…> Этот синтетический вариант дендизма был уже снабжен оптимальной рекламной упаковкой и готов для вхождения в массовую культуру[137].

Кузмин, несомненно, знал о славе англичанина, однако в какой степени он прямо ориентировался на Уайльда, сказать невозможно. Параллелизм между собой и английским денди Кузмин осознавал: например, его увлечение чтением «Портрета Дориана Грея» совпало по времени с созданием его собственного двойного портрета с В. Г. Князевым – портрет писался Судейкиным летом 1912 года. По этому поводу Кузмин 23 июля этого года сделал в дневнике запись: «„Портрет“ и аналогии мне не очень нравятся»[138].

Теоретические и тактические сближения свидетельствуют о том, что кузминская стратегия середины 1910-х годов не стала его абсолютным отказом от «символизма», а была способом адаптации положений эстетизма, культа красоты и самоценности искусства к массовой культуре, – что для Кузмина имело не столько эстетический, сколько этический и дидактический смыслы.

Внимание к современности было продиктовано модой, а в скором времени – и ситуацией войны. Однако оно уже было подготовлено имеющимся у Кузмина интересом: как один из вариантов построения своего образа на заре своей авторской карьеры он рассматривал и амплуа «выразителя современной жизни». В конце 1905 года он поделился с Чичериным планами о написании «современной повести „Шлюзы“»[139] и отметил в дневнике: «План и сцены современного романа назревают» (запись от 1 ноября 1905 г.[140]). В более позднем письме В. В. Руслову Кузмин отстаивает право рассказа «Кушетка тети Сони» быть современным, невзирая на старомодность стиля:

Относительно же «Кушетки» я буду спорить, не боясь показаться в смешном виде собственного защитника. Технически (в смысле ведения фабулы, ловкости, простоты и остроты диалогов, слога) я считаю эту вещь из самых лучших, и, видя там Ворта, <…> не вижу пастушка и Буше. Это современно, и только современно, несмотря на мою манерность[141].

Присутствие современных тем в произведениях Кузмина ощущали уже первые рецензенты. В критике с конца 1900-х, параллельно отмеченным нами константам репутации, развивалась и мысль о том, что поэзия Кузмина, несмотря на экзотичность локаций, понятна и нужна сегодняшнему читателю. Блок подчеркнул этот парадокс в своей рецензии на «Сети»:

Он [Кузмин] – чужой нашему каждому дню, но поет он так нежно и призывно, что голос его никогда не оскорбит, редко оставит равнодушным и часто напомнит душе о ее прекрасном прошлом и прекрасном будущем, забываемом среди волнений наших железных и каменных будней. <…> Недаром, читая стихи Кузмина, я вспоминаю городские улицы, их напряженное и тревожное ожидание[142].

Симптоматична и рецензия А. Белого на «Приключения Эме Лебефа»:

Я не знаю, есть ли в таланте Кузмина что-либо вечное; я не знаю, обеспечен ли в будущем интерес к его темам. Он писатель наших дней. Он много дает теперь, сейчас[143].

Многолетний друг Кузмина Чичерин отметил в «Александрийских песнях» не столько новаторство темы, сколько глубокое проникновение в суету «живой жизни» ушедшей эпохи: «…до сих пор ты ничего не писал столько адэкватно-античного, столь живого, как куски целой действительности…»[144] Однако мысль о том, что творчество Кузмина откликается на духовные потребности современного человека, все же не выходила на первый план рецепции писателя, где господствовали иные образы[145].

Публикация поэтических сборников «Осенние озера» и «Глиняные голубки», в которых древность и стилизация отходили на второй план, дали новый виток разговорам о Кузмине как о выразителе чувств своего поколения. Об этом писали столь несхожие по творческим убеждениям критики, как эпигоны символизма Николай Бернер:

Кузмин своим творчеством создает подлинную романтику современности; в калейдоскопе городских постижений проходит сладостно-скорбная повесть изысканной души его[146], —

и Любовь Столица:

Это – желание поэта отрешиться от жеманничанья и кокетничанья, так присущих его прелестной Музе, Музе, зачастую нарумяненной и нередко с пикантной мушкой на щеке; а затем и стремление к большей простоте переживания, к высшей чистоте выражения – как бы некий поворот из парка на проселок, как бы легкий прыжок из окна салона на улицу[147], —

а также Гумилев («его по-современному чуткая душа придает этим старым темам новую свежесть и очарование»[148]). При этом статичная репутация Кузмина в эти годы продолжала транслироваться в основном в провинциальной и популярной прессе, хотя и оставалась довольно значительной:

…ни шири, ни глубины нет в поэзии Кузьмина <sic!>; его лирика – отражение души, замкнутой в круг однообразных и несложных, но утонченных переживаний[149];

У корейцев существует обычай завертывать богатого покойника в целую дюжину разноцветных одеял – из дорогой старинной парчи. Вот такого покойника мне всегда напоминает стилизаторская поэзия Максимилиана Волошина и Михаила Кузмина. Их посыпанные стилизаторским пеплом строки – взятая каждая в отдельности – старательно выточены и раскрашены, но одна с другою нимало не связаны, как одеяла на трупе[150].

Таким образом, в целом уже в начале 1910-х годов Кузмин подготовил почву для удачной смены писательской стратегии. В рассказах, начавших выходить с 1912 года, современность обретала все более четкие контуры: сюжеты разворачивались в современных реалиях, герои говорили будничным языком, упомянутые предметы, места или произведения искусства были аккуратно вписаны в короткий временной отрезок, включающий в себя настоящее. Тенденция к сокращению дистанции между автором и читателем естественно привела автора к необходимости прямо откликнуться на происходящее, что он и сделал в книге «Военные рассказы» (Пг.: Лукоморье, 1915). Этой книгой Кузмин очевидно хотел закрепить свой успех.

Невоенные рассказы

Небольшая книжка «Военные рассказы», состоящая из восьми новелл и украшенная обложкой С. Ю. Судейкина, вышла в издательстве «Лукоморье» в мае 1915 года. Ранее семь рассказов из сборника были опубликованы на страницах тех самых популярных изданий, в которые Кузмин перешел в эти годы: два – в «Биржевых ведомостях», три – в «Лукоморье» и по одному в «Аргусе» и «Огоньке».

Читательская и исследовательская рецепция «Военных рассказов» подобна откликам на другую прозу Кузмина 1910-х годов[151]. В основном рассказы рассматривались как неудачная попытка Кузмина встроиться в общее патриотическое движение, создав литературу «на случай». В. Ф. Марков прямо называл начало 1910-х годов «халтурным» периодом кузминской прозы[152]. По мнению биографов, «„Военные рассказы“ по большей части не выходят на тот уровень, который был привычен для Кузмина в предшествующие годы»[153]. Современники, рецензируя кузминскую прозу этого периода, также выносили неутешительные суждения о ней:

Кузмин охотно предлагает читателю небрежную, милую болтовню своих скучающих героев. Но как простой, бесхитростный рассказчик петроградских историй, Кузмин не лишен интереса: в его рассказах есть занятность, с привкусом своеобразной пряности[154];

Сюжеты «Военных рассказов» <…> сентиментальны, выдуманы, грубо-тенденциозны. Это переложенные на военные темы святочные рассказы, те самые рассказы о замерзшем мальчике и раскаявшемся под Рождество воре, над которыми так охотно издеваются юмористы. Издевался, верно, с высоты своего эстетического дуазо и г. Кузмин, пока не пришла необходимость тужиться и измышлять такую же третьесортную беллетристическую вермишель[155].

Самые резкие слова принадлежали А. Тинякову, который откровенно обвинял Кузмина в нечувствительности к происходящему в стране и мире:

…«внимая ужасам войны», г. Кузмин оказался способен лишь на то, чтобы наскоро написать и напечатать несколько безвкусных рассказцев. В этом сказалась такая оскорбительная для человека душевная мертвость и умственная мелкость, что читателю невольно хочется пожелать, чтобы г. Кузмин не выходил впредь из круга любезных ему «штатских сплетен»[156].

Такая единодушная оценка, подкрепленная критикой других рассказов Кузмина тех лет, может подвести к мысли о том, что в эти годы писатель действительно переживал некоторый кризис творчества.

Появление «Военных рассказов» легко интерпретировать и как стремление Кузмина встроиться в общее патриотическое движение начала Первой мировой войны. Позиция писателя-модерниста, чутко откликающегося на события, происходящие в России и в мире, разделяющего проимперские взгляды и осуждающего немецкое вторжение, была наиболее прогрессивной в это время: в ура-патриотической манере писали Ф. Сологуб, Вяч. И. Иванов, Н. С. Гумилев, В. Я. Брюсов и др.[157] Кузмин разделил большинство идеологем эпохи, что отразилось в его творчестве. К примеру, в № 6–7 «Аполлона» за 1914 год Кузмин помещает статью «Аналогия или провидение? (О А. С. Хомякове как поэте)». Обращаясь к творчеству и общественной позиции славянофила, Кузмин отмечает, что тот задал «как бы целую программу, если не политическую, то духовную, культурную и психологическую» (Критика, с. 20), имея в виду его идею об особой миссии России среди других европейских народов. Апология славянофильских идей была общим местом официальной риторики, подхваченной модернистами[158]. В этом же номере «Аполлона» появились стихи С. Маковского «Война. Посвящается памяти А. С. Хомякова» со строками, под которыми вполне мог подписаться и Кузмин:

Священны бури мировые,

И дивен жребий твой, Россия,

Многострадальная жена!

Как встарь, свой подвиг совершая, —

Славян заступница святая —

Ты победишь. Ты призвана.

С началом войны в публицистике Кузмина в духе эпохи начинают отчетливее звучать антигерманские идеи. Осуждая немецкую жестокость на занятых территориях, Кузмин переносит свое отношение на немецкую культуру в целом и описывает ее как косную, насыщенную милитаристским пафосом и пренебрегающую традиционными нормами морали:

Мы видим пример, к чему приводит культура, где вместо твердости – упрямство, вместо рыцарства – солдатчина, вместо силы – бессмысленная жестокость, вместо величия – вагнеровский балаган, вместо культуры – усовершенствованные уборные. А между тем этот мираж держал всех в плену, особенно нас, привыкших смотреть на все искусство через немецкие очки («Раздумья и недоуменья Петра Отшельника», 1914. – Критика, с. 360–361).

Смена отношения к немецкому наследию была одним из идеологических и интеллектуальных последствий мировой войны. Страна, долгие годы воспринимавшаяся как колыбель культуры, по мнению союзников, дискредитировала себя, развязав мировую бойню. Результатом стала переоценка стереотипа о сдержанности и культурности немцев. Вторжению в Бельгию в августе 1914 года сопутствовали ряд кровопролитных сражений и безжалостность немцев к мирному населению, о чем быстро становилось известно европейской и российской прессе[159]. Приведем показательную в своей риторике цитату из очерка «Варвары» Н. Денисюка, опубликованного в одном из августовских номеров «Нивы»:

Германская империя, созданная с мечом в руках, на поле битвы, «на железе и крови», не могла изменить нравов, не могла стать на путь уважения права, личности, солидарности и доброжелательства к другим нациям. <…> века цивилизации прошли над головой германцев, не затронув их души…[160]

Кузмин перемещает действие одного из своих «военных рассказов» – «Серенада Гретри» – в бельгийские локации, демонстративно ставя под ним датировку «август 1914 г.». Бомбардировка и разрушение немецкой армией Реймсского собора, наиболее известный пример «немецкого варварства», вызвал европейский резонанс, скоро пришедший и в русскую литературу[161] – стоит вспомнить, к примеру, рассказ Ф. Сологуба «Острие меча». Кузмин откликнулся на происшествие стихотворением «Вы можете разрушить башни…» с дидактичными строками «Испепеляйте, грабьте, жгите! / Презренье вам ответ – не страх» (Поэзия 2006, с. 67).

Одним из основных литературных жанров первых военных лет стал небольшой рассказ из военной или тыловой жизни: он предоставлял возможность обратиться к актуальным событиям, не прибегая к сложным повествовательным формам, а также давал широкий простор для морализаторства. Военная литература сосредоточилась на судьбе обычного человека на войне, в чем можно видеть влияние «Севастопольских рассказов» Л. Н. Толстого. Изображение войны вне войны – характерная особенность и «Военных рассказов» Кузмина. Действие в них протекает вдали от непосредственных боев – в тылу («Третий вторник»), перед отправкой на фронт («Пятеро путешественников»), в отдаленных от войны местах («Ангел северных врат», «Кирикова лодка»). Единственный рассказ, действие которого связано с полем битвы, – «Два брата» – имеет сюжетную лакуну в месте описания боя: героя оглушают в самом начале сражения, и он приходит в себя уже в госпитале.

Несложен и положенный в основу кузминских рассказов пафос: его протагонисты, переживая происходящее с ними, меняются внутренне, обретая в экстраординарных ситуациях утраченные нормы морали[162]. Внутреннюю силу чувствуют героини «Правой лампочки», «Третьего вторника» и «Серенады Гретри»; в святочном рассказе «Ангел северных врат» пришедшее из ниоткуда спасение оказывается божьим промыслом и т. д. Нехитрая мораль помещается в финал рассказов, как, например, в последние строки «Двух братьев»:

– …теперь я знаю, как быть счастливой!

– Думать о других?

– Нет. Это похоже на мораль. Но давать всем приближающимся нужное им счастье. Любить их (Проза, т. 5, с. 347).

Типичной чертой «военных рассказов» тех лет была циклизация: сборники «военных рассказов» опубликовали Сологуб («Ярый год», 1916), Тэффи («Зарево битвы», 1915) и многие другие. В издательстве «Лукоморье» вышел специальный сборник «Лукоморье. Сб. 1. Военные рассказы» (1915), в который вошел и один рассказ Кузмина («Обыкновенное семейство», 1915).

Как кажется, есть все основания солидаризироваться с мнением критика «Русских записок» о типичности прозы Кузмина:

«Военные рассказы» г. Кузмина кажутся нам чрезвычайно типичными для современной военной беллетристики. <…> Требовались поскорее и в значительном количестве рассказы и повести, ура-патриотические, шовинистические, в одну сторону обличительные, в другую панегирические, с наступательным фронтом и сентиментальным тылом, без колебаний и оттенков; время военное. И литература откликнулась на этот спрос с готовностью и быстротой[163].

Перед нами будто бы та литература, которая не таит в себе никаких загадок и исчерпывающе может быть описана через магистральные тенденции своего времени.

Однако такой ответ не приоткрывает все тайны «Военных рассказов». Патриотизм, энтузиазм и обличительный пафос в литературе мог выражаться многими способами. Сам Кузмин прибегал к нескольким: в то время как его проза появлялась на страницах популярных изданий, стихотворения, посвященные войне, выходили в «Аполлоне». Творчество автора расслаивалось на небольшую часть, предназначенную для узкого круга, и более значительную, адресованную широкому читателю. Посмотрим пристальнее на тот «литературный продукт», который Кузмин предлагал массовой аудитории.

На первый взгляд, восемь «военных рассказов», составивших книгу, представляют собой типичную новеллу с пуантом: пришедшая на любовное свидание женщина дезинформирует вражеский отряд («Правая лампочка»), неожиданный помощник оказывается ангелом («Ангел северных врат»), а мальчишка, мечтающий о славе, попадает на страницы газеты («Пять путешественников»).

Однако рассказы внутренне неоднородны. В трех новеллах («Пастырь воинский», «Кирикова лодка», «Третий вторник») и без того упрощенная фабула сокращается до минимума: в центре остается событие, почти не значимое для героев, а доминантой становится установка на рассказывание (она ощущается читателем вследствие очевидной нетождественности рассказчика автору). Именно в «Военных рассказах» Кузмин начинает широко использовать возможности перволичного повествования и прибегает к сказу. Так, «Третий вторник» построен как монолог героини о том, что происходит с ней после отъезда на войну мужа. Редуцирование роли автора как повествовательной инстанции высвечивает внутренний конфликт героини, при этом позволяя не объяснять полностью ее решения и поступки:

Он так боялся, так волновался, что мне сделалось слегка неловко. Он был очень красив, но бесконечно далек. За окном, не переставая, шел дождь. Мне делалось просто скучно. Может быть, Ипполит прав и я разлюбила его, ведь иногда это случается очень неожиданно. Он ждал объяснений, но как объяснить то, чего сама не понимаешь? (Проза, т. 5, с. 82)

В «Правой лампочке» можно найти случай использования несобственно-прямой речи, когда точка зрения героини подспудно вторгается в речь повествователя: «Она была свободна, и Штейн ей начинал нравиться; притом перспектива длительной и роковой страсти с его стороны ее не только забавляла, но и приводила в волненье» (Проза, т. 5, с. 329). В центре рассказа «Кирикова лодка» не происшествие – уход молодого человека на войну, – а языковая среда мира старообрядцев и их нравы, представленные через диалоги, которые занимают большую часть текста. Языковые неправильности и просторечия воссоздают стихию жизни, а ритм разговорной речи заменяет собой отсутствующий сюжетный:

– Вот погоди, сестре Киликее скажу, она тебе покажет так отвечать. Лестовкой-то отхлещет!

– Сестра Киликея, хоть и осерчает, а хлестать меня не будет.

– Нет, будет.

– С какой стати? Я у нее не под началом еще. Да если бы и была, что же я сделала? Кирика провожала, так что тут худого? все знают, что в Покров он меня возьмет за себя.

– Вешайся ему больше на шею, так и спятится… (Проза, т. 5, с. 322)

Погружение в этот мир происходит через мгновенно устанавливаемый диалог с читателем:

Всякий знает, как портовые жители сначала замечают словно кремневый огонь с далеко стоящих судов и потом уже через полминуты до их слуха дойдет тупой выстрел (Проза, т. 5, с. 321).

Самым ярким примером нарративной маски можно назвать очерк «Пастырь воинский». В нем о полковом священнике отце Василии рассказывает офицер из одного с ним полка, перечисляя детали облика и черты характера «нашего батюшки». Мы узнаем, что тот носит шляпу на английский манер, любит чай с вареньем, может усовестить разыгравшихся офицеров, соборует собственного племянника. Единственное необычное происшествие, случившееся с отцом Василием (он приводит в плен небольшой отряд), теряется среди многих других, менее интересных и совсем не героических. Рассказ нарочито бессобытиен: Кузмин отказывается не только от сюжета, но и от представления самого героя, что и становится идеей рассказа. Кузмин переворачивает традиционную структуру «героического рассказа», убирая на второй план подвиг отца Василия, помещая на первый его образ, воссозданный одним из офицеров:

Ничего, что батюшка, вернувшись, будет конфузиться, – придет нужный час, найдет о. Василий горушку и станет на молитву, видя себя истинным молитвенником (Проза, т. 5, с. 317).

Редукция сюжета, установка на сказ, а также явная житийная тема, присутствующая в «Пастыре воинском» выявляют ориентацию Кузмина на творчество Лескова, которого тот ценил именно за своеобразное использование возможностей устной речи. Одновременно рассказ о священнике усиливает уже присутствующую в сборнике религиозную тему: в «Ангеле северных врат» незнакомец оказывается ангелом, а духовное преображение изменяющей мужу жены, произошедшее во вторник, подсвечивается евангельским контекстом притчи о воскресении мертвых (Мф. 22: 23–33). Кроме того, на обложку сборника был помещен рисунок ангела, стилизованный в византийской манере. «Лесковский» след в сборнике отметил и А. А. Измайлов в отзыве на «Ангела северных врат»:

Но его героине хочется верить в чудо. И не ходит ли все человечество по грани таинственного, и не ждет ли его жадно, в особенности во дни великих катастроф? Тут мотив. И у Лескова он мог бы выйти недурно[164].

Вторую группу рассказов составляют те, что явно ориентированы на жанр анекдота. Это новеллы «Ангел северных врат», «Правая лампочка», «Пять путешественников», «Серенада Гретри», в которых тема войны обусловливает их экспрессию. Стремительная смена нескольких событий в рамках одного-двух дней, небольшое число героев и непременный пуант отличают эту группу рассказов. Отметим также пристрастие Кузмина к ярким, моментально вводящим в мир повествования, начальным фразам, которые мы возводим к Франсу: «Последний поезд уходил, увозя беглецов из города» («Ангел северных врат»), «Почти забыли, что на дворе август, что в саду г. Блуа ни одного желтого листа, и каждое облачко напоминало пушечные выстрелы на лубочных картинах» («Серенада Гретри»), «Он долго за нею ухаживал, не только летом, но и зимою, и наступившею весною, и новым летом, несмотря на разразившуюся войну» («Правая лампочка») и др.

Как представляется, в этом случае мы тоже можем говорить о следовании Кузмина французской традиции. Тем более что для этого у него имелись и дополнительные мотивировки. Развязанная немцами война позволила провести параллель между Первой мировой войной и Франко-прусской войной 1870–1871 годов. Посвященная этим событиям проза была возвращена в актуальный контекст: к примеру, в 1914 году в издательстве М. И. Семенова вышла книга «Военные рассказы», в которую вошли произведения О. де Бальзака, А. Доде, Э. Золя, Г. де Мопассана. Отдельно переиздавались рассказы Мопассана и Франса (большие подборки их произведений выходили в миниатюрной «Универсальной библиотеке»). Французская новелла превратилась в один из культурно санкционированных способов рассказа о войне, охватившем самые широкие читательские слои. Адаптированные издания рассказов Мопассана о войне выходили как приложения к «Газете-копейке»: например, под названием «Геройский подвиг девушки, убившей германского офицера защищая честь своей родины» был дан пересказ «Мадемуазели Фифи». Петр Южный (П. М. Соляный) опубликовал сразу несколько брошюрок, в которых пересказывал рассказы Мопассана в виде одноактных пьес, рассчитанных на широкого читателя: «Мстительница. Военная миниатюра в 1-м действии (По Мопассану)» (1914), «В дни осады. Военный этюд в одном действии (По Мопассану)» (1914) и др.

Уже зревшая в прозе Кузмина тенденция позволила ему в полную силу развить повествовательные особенности, которые тот перенимал у французских новеллистов. В то же время политизация эстетических традиций дала писателю возможность заострить внимание на тех признаках, которые он считал релевантными для художественной литературы – простота, ирония, гармония – и которые прямо возводил к французской традиции:

Может быть, нам яснее теперь будет видно светлое, от Бога радостное искусство Франции, мудрое настоящею мудростью, а не бутафорскими ходулями. <…> Настоящая грандиозная и высокая концепция мира и возвышенное мировоззрение почти всегда приводят к умиленности св. Франциска («Сестрица-вода»), комическим операм Моцарта и безоблачным сатирам А. Франса. Недоразвитые или дурно понятые – к бряцанию, романтизму и Вагнеру (Критика, с. 363).

Эту позицию Кузмин переадресует своим персонажам. Певица Жанна Меар («Серенада Гретри») говорит: «Я часто пела Вагнера. Говорят, это – героическое искусство. Это тупо и бездушно и как мелко» (Проза, т. 5, с. 300). Вместо немца Вагнера она поет непритязательную серенаду француза А.-Э.-М. Гретри, а легкая смерть певицы от пули знаменует победу над натужным немецким духом.

В предпочтении внутренне энергичных сюжетных схем можно видеть влияние уже не столько Франса, сколько Ги де Мопассана, рассказы которого представляют классический пример новеллы-анекдота: событие, стягивающее разнообразные предыстории, заканчивается неожиданной, парадоксальной развязкой. Это типичный ход для новеллистического жанра, однако новаторство Мопассана, по словам Е. М. Мелетинского, заключалось в том, что французский прозаик первым показал, как экстраординарные события происходят в повседневной жизни, не влияя существенно на ее ход[165]. Пленение шести прусских солдат в новелле «Les Prisonniers» («Пленные», 1884) не означает окончания войны, хотя организаторы «пленения» и получают награды; убийство двух рыбаков в рассказе «Deux amis» («Два приятеля», 1883) не влечет за собой кары их убийцам и т. д. Схожий прием использует и Кузмин. Художественный мир в его рассказах, претерпевая потрясения, возвращается к исходному состоянию: Ильюша («Пять путешественников»), Леонид Петрович Загорский («Два брата»), Кирик продолжают воевать, несмотря на произошедшие с ними события.

Однако такой исход не означает, что трансформаций не произошло вовсе. Атмосфера повседневной жизни ярче выявляет героизм и решительные поступки людей, ранее ничем не выделявшихся или, напротив, поступавших вопреки общественным нормам (проститутки в новеллах Boule de suif («Пышка», 1880) и Mademoiselle Fifi («Мадмуазель Фифи», 1882), изменяющая мужу жена в «Третьем вторнике»). Пуант в новеллах Кузмина, как и в рассказах Мопассана, приобретает нравственное измерение: он обозначает духовное преображение героев. Софья Петровна («Правая лампочка»), случайно послав неверный сигнал вражескому войску, проявляет внутреннее благородство и презрение к врагу, который несколько секунд назад был ее возлюбленным:

Нет, я не знала, я – не героиня. Я благодарю Небо, что через мою слабость так все устроилось, но не могу взять этой чести на себя. Но поверьте: пусть обо мне думают, что хотят, – себя я не пожалею, но и о вас будут знать, что вы за птица! (Проза, т. 5, с. 333–334)

Героиня новеллы «Третий вторник», изменяющая уехавшему на фронт мужу, неспособна продолжать свой адюльтер, поскольку сознает, что ее муж «обыкновенный человек и он – герой» (Проза, т. 5, с. 355). Различные нарративные маски, выбранные автором, усиливают воздействие от «простого» героизма, растворенного в потоке жизни. Моральный пафос кузминской военной прозы накладывается на оппозицию немецкого духа и французского: победа последнего знаменует восстановление норм традиционной гуманистической этики и обретение поколебленного войной миропорядка.

Хотя кузминская проза не встретила большого сочувствия в прессе 1914–1915 годов, уже в 1920 году Б. М. Эйхенбаум отметит ее новаторство и оригинальность. В статье «О прозе Кузмина» он укажет, что суть манеры Кузмина-прозаика – в сочетании «двух линий»:

…изящного, забавного рассказчика, каким он остается в своих мелких вещах, имеющих иногда вид простых анекдотов <…> и загадочного, несколько сумбурного бытописателя, не лишенного тенденциозности, – линии, кстати сказать, характерные и для творчества Лескова[166].

Система разнородных влияний будет оценена им не как безыскусная поделка, но как особый творческий метод, ведущий к созданию уникальной прозы:

Странное на первый взгляд сочетание Анатоля Франса и Лескова представлено совершенно законным и органическим. Эта новизна сочетаний и традиций делает его [Кузмина] прозу чрезвычайно сложной[167].

Эйхенбаум отметит роль «Военных рассказов» в становлении этой манеры.

Таким образом, мы вправе вступить в спор с нашими предшественниками и отчасти реабилитировать «Военные рассказы» в кузминоведении. Несмотря на внешнюю простоту и непритязательность повествовательной манеры, дидактичность и ходульность сюжетов, известные обстоятельства появления, военная проза Кузмина – часть его осознанной писательской стратегии.

С одной стороны, своей прозой 1910-х годов, и особенно «Военными рассказами», «элитарный» Кузмин не просто сходит в массовую литературу, но и соглашается играть по ее правилам. Уход писателя от сложных повествовательных жанров и стилизаций вкупе со стремлением к простой и понятной прозе привели его к рассказу, буквально становящемуся аналогом популярного газетного жанра «Осколков» или «С натуры» – забавных происшествий, бытовых сценок. Кузмин организует свою книгу «Антракт в овраге» (Пг.: Изд. М. И. Семенова, 1916) сообразно сборнику анекдотов и группирует рассказы в четыре раздела, названия которых намечают затронутые темы («Мирное житье», «Мамы и дамы», «Смутное житье»). Подобная прагматика требовала частых публикаций – и действительно, с 1912 до 1916 года число рассказов Кузмина неуклонно росло.

С другой стороны, Кузмин пытается создать такую прозу, в которой центр тяжести был бы перенесен с изощренного сюжета или тонкого психологизма на занимательную историю и достоверный язык повествования. Можно говорить о том, что Кузмин стремился вырастить на русской почве жанр особой новеллы, сливая воедино «исконное» (язык) и «привозное» (французскую традицию). Результатом такого синтеза должен был стать рассказ, доступный и интересный широкой аудитории. Несколько лет спустя, в статье 1919 года «Театр новых пьес», Кузмин будет размышлять об отсутствии в русской драматургии пьес «хорошего второго сорта» – развлекательных и образовывающих одновременно, но делающих это в легкой, доступной манере. В качестве ориентира им снова выбрана французская традиция:

В России театральная жизнь (обиходная) не вылилась, как на Западе, особенно во Франции, в простое времяпрепровождение. Театральное представление все еще кажется нам не газетным фельетоном, на следующий день забытым, или очередным журнальным романом, а радостью, праздником, поучением. Поэтому у нас отсутствует «хороший второй сорт», между тем как почти весь французский театр XIX века представляет из себя не более как ловко скроенный второй сорт (Критика, с. 536).

Как нам кажется, стремление создать «хороший второй сорт» в современной ему литературе и определяло авторскую стратегию Кузмина 1910-х годов. Сложность поставленной задачи явно свидетельствует о том, что об «опрощении» или «халтуре», о которых говорили исследователи, едва ли может идти речь: писатель чувствовал различные влияния и возможности их приложения. Так, в статье 1914 года «Как я читал доклад в „Бродячей собаке“» Кузмин намечает «Три пути для прозы: путь простоты (Пушкин), русской цветистости и пышности (Гоголь через Лескова) и путь фильтрованного интеллигентного языка (Тургенев через Чехова)» (Критика, с. 390). Эти «пути» легко прочерчиваются в прозе самого Кузмина. «Военные рассказы» позволили Кузмину придать его поискам дополнительные смыслы: в то время как их пафос и морализм в целом не выделялись на фоне литературной продукции этого времени, их упрощенная, но тщательно продуманная форма должна была подготавливать почву для жанровых новаций.

В это же время «опосредованное» влияние на современность – через художественные произведения – Кузмин дополнял и непосредственным воздействием. С 1914 года он становится постоянным автором ежедневной газеты «Биржевые ведомости», где ведет рубрику «Маленький фельетон». Так параллельно созданию рассказов, прагматически родственных газетным заметкам, Кузмин пишет «настоящие» газетные фельетоны. Это короткие размышления на актуальные, подчас сиюминутные темы, с необходимыми нравственными выводами и характерными названиями: «Бытовая безграмотность» (о безграмотном с точки зрения и языка, и церковного устава названии «мясопустные дни»)[168], «Причины и следствия» (о преувеличенности слухов о развращающем влиянии кинематографа)[169], «Автомобилизм и прирост населения» (против настойчивых призывов общественности умерить веселье и роскошь в дни войны)[170] и т. д. В этих фельетонах Кузмин пересказывает слухи (им полностью посвящен фельетон «Новая спираль»[171]), упоминает случившиеся на днях события, выносит собственные суждения как на глобальные, так и на бытовые темы.

Сформировавшийся в эти годы жанр станет со временем основным в прозе Кузмина и будет таковым до последних известных его прозаических произведений, написанных в 1920-е годы. Хотя появятся жизнеописание («Чудесная жизнь Иосифа Бальзамо, графа Калиостро», 1916), попытка «нового Плутарха», жанр записок («Чешуя в неводе», 1922, и «Печка в бане», 1930-е) и др., большая часть дошедшей до нас прозы Кузмина – это короткий рассказ, сложившийся в 1910-е годы, на пересечении разнородных влияний, под шквалом прижизненной критики и непонятый исследователями.

Последние характеристики предопределили восприятие творчества Кузмина 1910-х годов: писателю стало значительно труднее избавиться от репутации «халтурщика» и «конъюнктурщика», которые на него навесила критика. Созданная в расчете на массового читателя малая проза не могла (и не должна была) привлечь более элитарного реципиента; однако и существование Кузмина как писателя, нацеленного на две принципиально разные аудитории, было невозможным. Кузмин рисковал потерять обе аудитории – и круг читателей «Лукоморья», и круг поэтов «Аполлона».

Ситуация осложнялась тем, что поэзия Кузмина развивалась дальше – ей предстояло пережить новый большой этап. С середины 1910-х годов нарастает внимание Кузмина к «левому» искусству, прежде всего – к футуризму. В одной из своих ранних критических статей писатель настороженно отзывался о программе активно вступавших в литературу футуристов, видя в ней опасность полного пренебрежения культурой прошлого («Футуристы», 1910), но уже в 1913–1914 годах он начал считать футуризм одной из возможностей обновления литературы, отмечая «Заслуги акмеизма и футуризма (освобождение слова)» и «Новых сил можно ждать только со стороны футуристов и „диких“»[172]. Годом позднее (1915) он выступил в альманахе «Стрелец», объединившем под одной обложкой футуристов и символистов: первых представляли Маяковский, Хлебников, Каменский, Бурлюк, Крученых, Лившиц и др., вторых – Блок, Кузмин, Ремизов, Сологуб и др. Шагом к «освобождению» слова, менее радикальным, чем предпринятый футуристами, но сделанным в том же направлении, можно считать демонстративный отказ Кузмина от сложности стиля и обращение к современному материалу. В таком понимании обновления Кузмин был близок Брюсову, который в 1913 году писал:

…оздоровляющее течение в русскую поэзию может внести футуризм, конечно, если он не останется в руках В. Хлебникова, А. Крученых, В. Гнедова и им подобных. <…> футуризм как доктрина призывает к двум важным вещам: к воплощению в поэзии современной жизни (т. е. к непосредственным наблюдениям) и к новой работе над словом (т. е. к расширению словаря, совершенствованию ритмов и т. под.)[173].

В своих поисках Кузмин не был одинок: к началу 1910-х годов усвоить новую поэтику старались многие писатели: к 1913 году относится попытка Гумилева «писать в духе Гилеи»[174]; знаменитый футуристический опыт А. Е. Крученых «Дыр бул щыл» (1913) вызвал волну подражаний и осмыслений[175]; интерес к футуризму проявляли Мандельштам, Зенкевич и Нарбут, рассматривавшие возможность блока левых акмеистов и футуристов, что впоследствии отразилось на их поэтике[176]. Однако именно в случае Кузмина перемены будут самыми яркими, а реакция на них – весьма показательной.

Кузмин – футурист и поэт революции

К началу 1917 года Кузмин был знаменитым писателем, автором трех сборников стихов, шести сборников рассказов, трех собраний пьес и нескольких романов. В 1916 г. он отметил десятилетие своей литературной деятельности[177]. К этой дате были приурочены несколько докладов, вышедших впоследствии в виде статей. В статье (первоначально – докладе на заседании Неофилологического общества 31 октября 1916 года) В. М. Жирмунского «Преодолевшие символизм» (1916) Кузмин был назван одним из «самых больших поэтов наших дней»[178]. Поэту «такого значения и масштаба» была посвящена большая статья (изначально – доклад, зачитанный 30 ноября 1916 года в клубе «Медный всадник») Е. А. Зноско-Боровского в «Аполлоне»[179]. В то же время «песеньки» Кузмина снискали популярность и у широкой аудитории[180].

Но положение Кузмина в современной литературе все же не было столь прочным. Несколькими годами спустя, в 1921-м, Кузмин предсказывал такую судьбу своей книге «Эхо»:

«Эхо» собираются ругать за хлебниковщину. Вообще положение мое далеко не упрочено, мой «футуризм» многим будет не по зубам[181].

Предвосхищая, что новая книга будет принята критикой враждебно, Кузмин определил основной объект нападок – непривычная для его критика и читателя поэтика, – которую он назвал «мой футуризм».

В своих предположениях писатель оказался прав. Рецензируя в 1921–1922 годах сборники Кузмина «Вожатый», «Эхо», «Нездешние вечера», критики различных направлений не сговариваясь отметили появление в лирике Кузмина приемов авангардной поэтики, применив к ней то же определение, что и автор, – «футуризм»:

В стихах сильно полевел. Обращает сейчас внимание главным образом на звуковую сторону стиха и на организацию в нем новой динамики[182];

Не идет Кузмину современная манера письма с разномерными строками, так неприятно ассоциируемая с фигурой Маяковского[183].

Единодушие автора и критиков свидетельствует о том, что на рубеже 1910–1920-х годов в творчестве Кузмина действительно произошел перелом. Поэт обратился к авангардной поэтике, которую ранее ни читатели, ни критики не связывали с его именем. Этот перелом отметили и исследователи кузминского творчества. В. Ф. Марков так писал о маленьком сборнике «Двум» (1918):

…он огорашивает любого поклонника Кузмина, знакомого только с дореволюционными книгами. Хотя оксимороны («в близком далеке») и корневые двойники («прелый Апрель») не новость в стихах Кузмина, но в соединении с эллипсисом, инверсией, сложным синтаксисом и неологизмом они производят впечатление неожиданное, особенно если к этому еще прибавить метрическое сходство со стихом Маяковского <…> иногда кажется, что Кузмин хочет копировать Маяковского, однако получается у него Хлебников[184].

Обретение Кузминым «футуризма», проявившегося в рубленых строках, перенесении внимания на фонетические особенности стиха и в словотворчестве, приходится на 1917 год и, следовательно, не могло не быть инспирировано общей культурной ситуацией. Повсеместное оживление левых течений в искусстве, как и его стремительная демократизация, было следствием революционных событий. Формирование нового языка и нового зрения, к которым приступили футуристы в канун Первой мировой войны, в начале 1917 года приобрело политический и идеологический смыслы. Уже присутствующее в футуризме стремление к обновлению языка, искусства и его отношений с жизнью, нигилистический пафос и нетерпимость к мещанству стали созвучны проектам глубинной, радикальной перестройки всех основ общества. Как отмечает К. Кларк, вопрос об обретении «нового зрения» – иного подхода к сути искусства и быта – в первые пореволюционные годы приобрел не только онтологическое, но и политическое измерение:

Многие авангардисты, особенно российские, захваченные идеей «революции», воспринимали ее прежде всего как обретение «нового зрения». Для них «новое зрение» было не конечным результатом, а необходимой предпосылкой любой фундаментальной политической или социальной революции[185].

Следствием таких настроений стали замыслы различных институций, которые взяли бы под контроль руководство искусством в новом обществе. Уже в начале марта 1917 года художники и музыканты Петрограда стали обсуждать эту проблему, что в итоге раскололо большую часть творческой интеллигенции на два лагеря. В первом приветствовали создание государственного органа, ведающего всеми вопросами художественной жизни (так называемого министерства искусств)[186]. Вокруг этой идеи объединились М. Горький, Ф. И. Шаляпин, А. Н. Бенуа, М. В. Добужинский, Н. К. Рерих, К. С. Петров-Водкин, И. А. Фомин и др., создав уже 4 марта «Комиссию 8-ми» (другое название – «Комиссия Горького»), целью которой было устройство художественных дел и охрана памятников культуры в условиях ликвидации прежних контролирующих инстанций.

Слухи о создании «министерства искусств» вызвали беспокойство в среде «левой» художественной интеллигенции Петрограда: писатели, художники, композиторы опасались, что власть над искусством будет сосредоточена в руках консервативной группы. 8 марта по инициативе Ильи Зданевича был создан «союз художественных, артистических, музыкальных и поэтических обществ, выставок, издательств, журналов» «Свобода искусству». В него вошли преимущественно представители «левого» направления в живописи и литературе: В. В. Маяковский, Н. Н. Пунин, В. М. Ермолаева, Е. И. Турова, а также Н. И. Альтман, К. Л. Богуславская, Л. А. Бруни, В. В. Воинов, А. С. Лурье и др.[187] Группа опубликовала воззвание, призывающее к борьбе за независимый статус искусства в новом государстве:

Ратуйте за свободу искусству. Боритесь за право на самоопределение и самоуправление. Революция творит свободу. Вне свободы нет искусства. <…> Отвергайте замыслы наложить оковы на свободу. <…> Протестуйте против учреждения министерства искусств или иного ведомства, против захвата власти отдельными группами…[188]

Михаил Кузмин присоединился к союзу «Свобода искусству», а чуть позже стал членом Союза деятелей искусств – организации, созданной как компромисс между сторонниками «министерства» и приверженцами свободного искусства. Эти действия показывали, что Кузмин, как и многие деятели искусства, связывал с революцией надежды на обновление общества и сам хотел принять участие в этом процессе. Став членом Союза деятелей искусств в начале марта, в конце месяца он вошел в выделившееся в Союзе художественное общество «Искусство. Революция», планирующее безвозмездно заниматься исполнением заказов на прославляющее революцию искусство. В апреле Кузмин и Юркун вступили от имени издательства «Фелана»[189] в «литературную курию» в Союзе деятелей искусств и в «Блок левых», выделившийся в рамках Союза. Немалую в роль в сближении Кузмина с «левыми» сыграли личные контакты. Долгая дружба связывала Кузмина с Велимиром Хлебниковым[190]: она началась осенью 1909 года, когда последний сблизился с кругом Вяч. Иванова и стал часто бывать на «башне», и продолжалась до смерти младшего поэта. Теплые отношения связывали Кузмина с Маяковским, о чем подробнее будет рассказано ниже.

Решимость Кузмина в желании солидаризироваться с «левыми» ярче всего подтверждают четыре стихотворения, появившиеся в апреле – мае 1917 года в петроградских изданиях: «Русская революция» (Нива. 1917. № 15), «Волынский полк» (Русская воля. 1917. № 66. 16 апреля), «Майский день» (Русская воля. 1917. № 69. 18 апреля) и «Не знаю, душа ли, тело ли…» (Русская воля. 1917. № 117. 17 мая). Если в 1914 году Кузмин отмечал заслуги футуризма в «освобождении слова», то революционные события были восприняты им как наилучшее время для «новых сил».

«Русская революция» стала зарисовкой февральских событий, поданной с точки зрения их непосредственного очевидца: на это указывают телеграфный стиль изложения, монтажное соположение нескольких голосов, а также ритм текста, имитирующий темп речи, захлебывающейся от волнения и восторга.

Словно сто лет прошло, а словно неделя!

Какое неделя… двадцать четыре часа!

Сам Сатурн удивился: никогда доселе

Не вертелась такой вертушкой его коса.

Вчера еще народ стоял темной кучей,

Изредка шарахаясь и смутно крича,

А Аничков дворец красной и пустынной тучей

Слал залп за залпом с продажного плеча.

Вести (такие обычные вести!)

Змеями ползли: «Там пятьдесят, там двести

Убитых…» Двинулись казаки.

«Они отказались… стрелять не будут!..» —

Шипят с поднятыми воротниками шпики.

Сегодня… сегодня солнце, встав,

Увидело в казармах отворенными все ворота.

Эффект присутствия обеспечивал астрофический акцентный стих. Хотя таким стихом были написаны некоторые «Александрийские песни» (Когда утром выхожу из дома…», «Ты – как у гадателя отрок…»), их музыкальная плавность не похожа на изломанный ритм «Русской революции», усложненный аллитерациями («Шипят с поднятыми воротниками шпики. / Сегодня… сегодня солнце, встав, / Увидело в казармах отворенными все ворота») и анжамбеманами («Вести (такие обычные вести!) / Змеями ползли: „Там пятьдесят, там двести / Убитых…“ Двинулись казаки…»). В метрически более традиционных стихотворениях «Волынский полк» и «Не знаю: душа ли, тело ли…» неровный ритм создается не только неурегулированными разносложными строками, но и имитацией ритма и грамматики небрежной разговорной речи:

Не знаю: душа ли, тело ли

Вселилось сквозь радостные лица

Людей, которые сделали

То, что могло только сниться.

Другое ли окно прорубили, двери ли

Распахнули в неожидаемую свободу —

Но стоят в изумлении, кто верили и не верили

Пробудившемуся народу.

Если пристальнее всмотреться в революционные стихотворения Кузмина, то можно заметить одну их общую черту – автор стремится создать такой текст, в котором дистанция между произошедшими событиями и их восприятием была бы минимальна. Так, отдельные фрагменты «Русской революции» представляют собой моментальный очерк происходящего. Этот эффект достигается использованием глаголов несовершенного вида: «Вести (такие обычные вести!) / Змеями ползли: „Там пятьдесят, там двести / Убитых…“ Двинулись казаки. / „Они отказались… стрелять не будут!..“ – / Шипят с поднятыми воротниками шпики. <…> / Мчатся грузовые автомобили, / Мальчики везут министров в Думу, / И к быстрому шуму / „Ура“ льнет, как столб пыли…» В других строках представлено возвращение к этим же событиям в памяти их очевидца: «Вчера еще народ стоял темной кучей, / Изредка шарахаясь и смутно крича…» Автору важно подчеркнуть, что стихотворение создается «по горячим следам». Монтажная композиция сополагает различные голоса и точки зрения, одна уличная зарисовка моментально сменяет другую.

Освоение Кузминым монтажного принципа симптоматично. Появление монтажа в искусстве было вызвано событиями начала века и формированием нового мироощущения, потребовавшего от человека выработки обновленного взгляда на привычные вещи. Хотя монтажный метод активно осваивался в предвоенные годы русским символизмом («Симфония 2‑я, драматическая» Андрея Белого (1902) стала важным претекстом к поискам многих русских писателей), подлинного развития метод достиг в творчестве футуристов. Различные способы разъятия предмета, слова или изображения стали методом футуристов и частью стратегии отрицания буржуазных эстетических норм. Революция и разрушение старого мира ознаменовали крах прежних эпистемологических установок и потребовали конструирования новых. Поэтому первые пореволюционные месяцы стали временем расцвета монтажного принципа в искусстве, а сам монтаж стал отражением и выражением реальности, сдвинутой со своих привычных позиций и общества, лишенного прежних ориентиров. Наиболее ярким примером использования монтажного принципа в литературе этого времени стала поэма Блока «Двенадцать». Идея «спасения» восприятия от автоматизации прослеживается в иных областях авангарда – прежде всего в кино (в 1917 году Л. Кулешов публикует статью «О задачах художника в кинематографе», в которой впервые на русском языке обоснованы задачи монтажа), в котором сопряжение разных кадров выявляет смыслы, недоступные при ином способе восприятия[191]. Монтаж – подлинно революционный метод, и Кузмин активно использует его в своих произведениях уже в первые пореволюционные недели, буквально откликаясь на призыв представителей «левого» искусства.

Однако не только монтаж и хроника свидетельствуют об интересе Кузмина к современности. Стихотворение «Майский день» насыщено политическими лозунгами («Все народы мира – братья!»), характерной формульной лексикой («товарищ трудовой», «назло капиталистам», «красный майский день»), у него специфический «маршевый» ритм, создающий ощущение напряжения и ровной поступи. Вероятно, этот текст создавался как стереотипно-революционный: по мнению Н. А. Богомолова, стихотворение представляло собой непосредственный «заказ редакции»[192].

Стихотворение «Волынский полк» было опубликовано в апреле, параллельно формированию в прессе героического образа волынцев, примеры чего можно встретить, например, в «Синем журнале»:

С именем Волынского полка навсегда связаны самые светлые страницы русской истории. <…> В те часы, когда судьба народа решалась на Литейном проспекте и Знаменской площади, когда никто не знал, кто победит – народ или самодержавие, – тот, кто открыто стал против опричников, тот заглянул в бездну[193].

Ср. последние слова со строками Кузмина:

Ведь они ничего ни знали,

Радуясь круглыми горлами:

Расстреляют ли их в самом начале

Или другие пойдут за ними святыми ордами.

Другие строки Кузмина – «Как будто Пасха в посту настала» – также находят соответствие в пореволюционной прессе: уподобление революции Пасхе (которая в 1917 году пришлась на 2 апреля) и представление революционных событий как настоящего, подлинного Воскресения было популярным приемом газетной риторики[194]. Примеры можно обнаружить, например, в такой заметке, помещенной на первой полосе «Синего журнала»:

Христос Воскресе! <…> Первая Пасха, которую мы встречаем свободными. И впервые, быть может, это пасхальное приветствие – «Христос Воскресе!» – звучит для нас не как дань обычаю, а как прекрасный и значительный символ. Ведь вместе с Христом воскресла и Свобода! И Пасха – это праздник свободы, возрождения, праздник первого в мире Революционера[195].

(См. в том же номере статью Шебуева «Пасхальное»: «Никогда еще Пасха не была такой красной, как нынче»[196].)

«Русская революция» насыщена стереотипной революционной риторикой: музыка, красные банты, всеобщее братание, лозунги, указание на знаковые события (восстание Волынского полка), характерная лексика («гражданин»), отождествление революции с Пасхой, отсылка к Французской революции[197]. Оно выглядит органично в контексте пофевральской энтузиастической лирики, примеры которой в большом количестве появились на страницах российских газет в марте – апреле 1917 года. Их авторами были признанные мэтры, например В. Брюсов: «На улицах красные флаги, / И красные банты в петлице, / И праздник ликующих толп; / И кажется: властные маги / Простерли над сонной столицей / Туман из таинственных колб»[198], малоизвестные поэты вроде А. Липецкого: «Найдена Свобода, / Пали цепи в прах, / Пали… У народа / Песня на устах. <…> / Добрый для Свободы / Нужен, братцы, дом…»[199], поэты, печатавшиеся на страницах изданий для рабочих: «Свершилось… И рухнули своды / Презренной, кровавой тюрьмы <…> / Да здравствуют братства объятья! / Да здравствует вольный народ!..»[200]

Акцентируем внимание на том, что Кузмин ориентируется на риторику и темы популярных изданий («Нива», «Синий журнал»), а революция в его изображении соткана из слухов, уличных реплик, сиюминутных настроений, опосредованно связанных в один сюжет (как и в «Двенадцати» Блока). Все это ведет к тому, что художественный текст становится полупублицистическим, полуфикциональным – реализация этой тенденции ранее уже была предпринята Кузминым в своей прозе и явно отвечала стремлению автора «влиять на аудиторию», давая стилистически выверенные образцы утилитарного искусства. Поэтому «революционные» стихотворения автора предстают не сиюминутным энтузиастическим порывом, а частью продуманной стратегии.

Наряду с отмеченными особенностями, в этих стихотворениях прослеживается и явное сближение с «революционной» лирикой других поэтов, контакты с которыми Кузмин устанавливал в то время. В названных трех стихотворениях виден сильный «маяковский» след: например, рифменная пара «нате-ка / грамматика» неизбежно воскрешала в памяти как знаменитые составные рифмы Маяковского, так и его не менее знаменитое стихотворение «Нате!» (1913). К поэтике Маяковского отсылают также сниженная лексика («шарахались», «нате-ка») и разные по длине строки. Отметим также, как строится кузминская «Русская революция»: телеграфный стиль, множество точных топонимов, указаний на события и время, монтаж делают ее близкой тексту Маяковского «Революция (Поэтохроника)», созданному в те же дни (апрель 1917-го)[201]:

Первому же, приказавшему —

«Стрелять за голод!» —

заткнули пулей орущий рот.

Чье-то – «Смирно!»

Не кончил.

Заколот.

Вырвалась городу буря рот[202].

В двух поэтических хрониках акцентировано время действия: у Маяковского в текст инкорпорированы даты и часы, в стихотворении Кузмина временной промежуток постепенно сужается и детализируется: «Словно сто лет прошло, а словно неделя! / Какое неделя… двадцать четыре часа!» Описание революционных событий и у Кузмина, и у Маяковского начинается с отсылки к началу революции – бунту Волынского полка, отказавшегося выступать за царское правительство и разгонять протестующих.

См. у Кузмина:

«Они отказались… стрелять не будут!..» —

Шипят с поднятыми воротниками шпики,

у Маяковского:

Первому же,

приказавшему —

«Стрелять за голод!» —

заткнули пулей орущий рот.

Чье-то – «Смирно!»

Не кончил.

Заколот.

С одной стороны, может казаться, что оба поэта пытаются максимально достоверно передать события знаменательного дня, однако отметим, что для обоих революция начинается с мифологического акта – отказа стрелять в своих, то есть отказа от братоубийства. Это может быть как общей идеологической установкой, так и проявившейся в творчестве двух поэтов ориентацией на риторику и складывающуюся революционную мифологию[203], в создание которой они оба были готовы включиться.

Другая точка пересечения двух поэтических хроник – образ восходящего солнца как символа рассвета новой жизни: «Сегодня… сегодня солнце, встав, / Увидело в казармах отворенными все ворота» – у Кузмина, «Рассвет растет, / сомненьем колет, / предчувствием страша и радуя» – у Маяковского. Отраженное в меди труб солнце метафорически уподобляется божеству, благословляющему революцию. У Маяковского: «И вот неведомо, / из пенья толпы ль, / из рвущейся меди ли труб гвардейцев / нерукотворный, / сияньем пробивая пыль, / образ возрос. / Горит. / Рдеется», у Кузмина: «Боже, о Боже мой! <…> Вспомните это утро после черного вчера, / Это солнце и блестящую медь, / Вспомните, что не снилось вам в далекие вечера, / Но что заставляло ваше сердце гореть!» и в другом стихотворении более отчетливо – «Засмотрелся Господь на Виленский переулок, / Заслушался Волынских труб».

Неудивительно, что в текстах, созданных сразу после революции, упоминались одни и те же факты. Для нас важно, что Кузмин в разработке революционной темы использует приемы авангардной поэтики и создает текст, близкий (иногда – дословно) «поэтохронике» Маяковского, которая писалась параллельно с «Русской революцией», – словно признавая, что именно ее язык больше подходит для описания происходящих изменений в жизни. Среди других источников новой кузминской поэтики – газетная риторика, что мы отмечали выше. За фактом создания таких текстов можно видеть различные мотивировки: на поверхности лежит попытка творческого сближения Кузмина с «левыми», в группы которых он вступает в это время, и стремление включиться в создание революционного искусства; на более глубоком уровне – желание вплотную приблизиться к той «скачущей современности», интерес к которой отразился в прозаических и критических опытах Кузмина середины 1910-х годов. Важной мотивировкой можно считать и попытку отказаться от своей репутации предшествующих лет, представ новым – обновленным и революционно настроенным – писателем. Кроме того, приметы «футуризма» появились в кузминской поэтике не раньше, а именно в текстах 1917 года: по всей видимости, описание революции, уничтожающей прежние эстетические и социальные условности, открыло возможности приложения поэтики, которая казалась Кузмину органично связанной с происходящими событиями.

Если мы обратимся к другим стихам 1917 года, вошедшим впоследствии в сборники «Вожатый» и «Эхо», то увидим, как кузминский «футуризм» продолжает реализовываться в текстах, уже напрямую с революцией не связанных. Так, автор отдает дань паронимической аттракции, многочисленным звуковым и корневым повторам, а также неологизмам, созданным с использованием славянских морфем, – как, например, в стихотворении «Лейный лемур»:

В покойце лейном летавит Лемур.

Алеет Лейла, а Лей понур.

<…>

Зовешь ты, Лейла, всё алей:

«Обручь меня, о милый Лей.

Возьми, летун!

Пронзи, летун,

Могильник тлинный, живой ползун!»

Его очевидная эротическая тематика скрыта за окказионализмами, образованными от одного корня («лей»), фонетическая структура которого придает описываемому сюжету дополнительные коннотации («летавит Лемур», «милый Лей»). Такое построение стихотворения – вокруг одного корня с повышенным вниманием к звуковой организации стиха – роднит его с ранними хлебниковскими опытами, такими как «Черный любирь» (1907–1908):

Я смеярышня смехочеств,

Смехистелинно беру,

Нераскаянных хохочеств

Кинь злооку – губирю.

Пусть гопочич, пусть хохотчич…[204]

«Словоновшество» Кузмина наиболее ярко проявилось в стихотворении «Псковской август», в котором непривычное сочетание корней и суффиксов создавало искаженную необычным ракурсом, но узнаваемую картину провинциального летнего времяпрепровождения:

Веселушки и плакушки

Мост копытят козами,

А заречные макушки

Леденцеют розами.

<…>

Надорвясь, вечерня, шмелем,

Взвякивает узенько.

Белки снедки мелко мелем, —

Тпруси, тпруси, тпрусенька.

Получившийся грамматический эффект способствует не отстранению, но, напротив, погружению в созданную картину; неологизмы кажутся не футуристической игрой, а диалектными, приближенными к описываемому миру словами (см. у Хлебникова в цитируемом выше стихотворении имитацию просторечия: «Нас сердцами закипей. / В этих глазках ведь глазищем / Ты мотри, мотри – за горкой / Подымается луна!»)[205].

Со стихотворением «Псковской август» связан любопытный эпизод, добавляющий несколько штрихов к теме «кузминского футуризма». Существует два варианта этого текста. Впервые стихотворение было опубликовано в газете «Биржевые ведомости» в августе 1917 года[206], а затем – в составе сборника «Вожатый» (1918). В 1919 года оно появилось в печати в третий раз – на страницах тифлисского альманаха «Нева», вероятно, при посредничестве Ю. Дегена, одного из «марсельских матросов» (о них см. ниже), который уехал из Петрограда к осени 1917-го. Разночтения, отличающие вариант «Невы» от петроградских публикаций, не были отмечены в наиболее полном «Собрании стихотворений» Кузмина:

Надорвясь, вечерня, шмелем,

Взвякивает узенько…

Белка снедка мелко мелем —

Тпруси, тпруси, тпрусенька!

(Биржевые ведомости, 1917; Вожатый, 1918).

Прозвучит вечерним шмелем

С колокольни узенько.

Белка-снедка мелко мелет,

Тпруся-тпруся тпрусенька (Нева, 1919).

Вариант «Невы» менее «заумный»: описываемая ситуация – звучащий вечером с колокольни перезвон – в петроградских вариантах затуманена сложным синтаксисом и олицетворением («вечерня взвякивает, надорвясь»). В контексте движения Кузмина к более сложной поэтике можно предположить, что для публикации писатель намеренно усложнил текст, добавив в него больше «футуризма». В «Неве» же появился более ранний вариант стихотворения, который Деген получил до своего отъезда.

Показательны также опыты с метрикой: именно начиная с 1917 года Кузмин более последовательно обращается к тонике (вольному тактовику и акцентному стиху). В его ранних стихотворениях тонические размеры использовались в ограниченном числе случаев: для передачи живой речи («Приходите завтра, приходите с Сапуновым, – / Милый друг, каждый раз Вы мне кажетесь новым!» – «Прерванная повесть», 1906–1907), для имитации русских духовных стихов («Жили два старца / Во святой пустыне, / Бога молили, / Душу спасали» – «Два старца», 1915) и в связи с религиозной темой (например, в близком к «Александрийским песням» стихотворении «Если б ты был небесный ангел…» (<1906>): «Если б ты был небесный ангел, / Вместо смокинга носил бы ты стихарь / И орарь из парчи золотистой…»). В стихотворениях 1917 года тонические или неурегулированные размеры связаны преимущественно с хроникальностью, изображением стремительной смены событий и передают волнение и смятение. В кантате «Святой Георгий» возможности тонического размера для имитации различных состояний используются максимально широко, однако доминирующей областью их применения становится именно выражение волнения, ожидания, страха:

Где вы? где вы?

где ты, Персей?

Спите?

Не слышите бедной девы?!

Нагая, одна,

скована…

а также воссоздания нервного, порывистого ритма боя (ср. с описанием революционных боев в «Русской революции»):

Стрел

лёт —

глаз

взгляд.

Радугой реет радостный рай.

Трубит ангел в рожок тра-рай!

У перехода Кузмина в стан «левых» есть еще одна любопытная причина. Союз «Свобода искусству» создавался как оппозиция к другому пофевральскому проекту – так называемому министерству искусств, – центральную роль в котором играли члены художественного объединения «Мир искусства»: А. Н. Бенуа, М. В. Добужинский, Н. К. Рерих, К. С. Петров-Водкин, И. А. Фомин, К. А. Сомов[207]. Общение с кругом «Мира искусства» некогда сыграло значительную роль в творческом становлении Кузмина[208]. При посредничестве близких к «мирискусникам» «Вечеров современной музыки» Кузмин был введен в литературные круги; личные и творческие контакты связывали Кузмина с В. Ф. Нувелем, Добужинским и А. П. Нуроком, а особенно с Сомовым[209] и Бенуа[210], ставшим впоследствии инициатором и активным деятелем министерства. Репутация Кузмина в 1900-е годы сильно зависела от «мирискусников», что лишь подчеркивали его литературные стилизации[211]. К рассматриваемому времени эти контакты, однако, сократились, хотя и не исчезли вовсе: о встречах с Сомовым Кузмин упоминает на протяжении 1917–1920 годов[212]. Однако о динамике отношения самого Сомова красноречиво говорят два его свидетельства. В письме к А. М. Ремизову от 16 октября 1907 года он спрашивал: «Не придете ли ко мне в среду вечером, у меня будут самые мои близкие друзья – Нувель, Бенуа, Кузмин, Добужинский?»[213] В дневниковой записи от 31 декабря 1916 года Сомов так отозвался о встрече со старым другом:

Днем у меня были Кузмин и Кожебаткин. Кузмин жалкий старичок, очень грязный и с совершенно черными ногтями, с седыми небритыми щеками. Мне было с ним скучно[214].

Очевидно, что бывших соратников, друзей и любовников к началу революционных событий уже мало что связывало, в особенности в области творчества – Кузмин выказал такие творческие ориентиры, которые едва ли могли привести к его коалиции с друзьями.

Одним из положений группы «Свобода искусству» стала критика представителей устаревшего искусства, которое, по мнению участников группы, было необходимо похоронить вместе со старым режимом. В качестве мишени для выпадов были избраны именно «мирискусники». В статье одного из ее участников В. Денисова говорилось, что искусство

новой, демократической России <…> должно быть иным, чем, напр<имер>, придворное искусство XVIII в. <…> чем, наконец, тепличное и хилое эстетство «Мира Искусства» последних лет[215].

На митинге 12 марта 1917 года Маяковский, выражая свое неприятие министерства искусств, особенно выступал против входящих в него «мирискусников»:

Если будет правительство, то туда войдет только известная группа «Мира искусства». Бенуа является приверженцем определенного искусства, для меня неполного. <…> Бенуа не может заниматься искусством, которое осуществлено широкой демократией[216].

Такой пафос «левых» выражал то же, что волновало Кузмина на протяжении 1910-х годов, – внимание к нуждам современности, движение к новому, более актуальному и демократическому искусству, не замкнутому в модернистские рамки. Возможно также, что солидаризация с «левыми» была для Кузмина наиболее верным способом как можно скорее освободиться от стесняющего давления статичной репутации и порвать с образом стилизатора.

Все это вкупе с изложенными выше наблюдениями позволяет утверждать, что новая поэтика Кузмина не была ни уступкой времени, ни пропуском в стан «левых», – это был симптом сознательной смены творческих ориентиров писателя. Подготовляемые в творческой лаборатории Кузмина конца 1910-х годов перемены были логическим развитием его исканий этого десятилетия и одновременно непосредственно стимулировались революционными событиями, в которых поэт нашел вдохновение и материал для приложения собственных идей. Сближение Кузмина с «левыми» в 1917 году было предопределено эволюцией его эстетических взглядов (изображение современности в его творчестве постепенно начало превалировать над стилизациями и историческими экскурсами), новыми тенденциями в его поэтике (усиленное внимание к фонетической стороне слова, сближение сходных по звучанию слов), а также участившимися личными контактами с отдельными представителями футуризма. Совокупность разного рода причин поставила Кузмина к началу 1917 года в такое положение, что сближение с «левыми» художниками в первые пореволюционные недели было едва ли не единственным возможным решением, отвечавшим его творческим и идеологическим установкам.

Однако читатели и критики не оценили усилий Кузмина. «Революционные» стихотворения поэта моментально стали объектом критики и пародии. В № 20–21 «Журнала журналов» был помещен стихотворный фельетон с характерным названием «Самоопределившиеся. (История новейших метаморфоз)». Его автор Д. Н. Тигер, один из постоянных сотрудников сатирических отделов «Журнала журналов» и «Нового Сатирикона», писавший под псевдонимом Доль, высмеивал пореволюционное творчество Городецкого, Кузмина, Сологуба, Маяковского, Северянина. Насмешка строилась на противопоставлении дореволюционной репутации и аполитичной позиции авторов – революционному энтузиазму, проявившемуся в перенасыщенных февральской символикой текстах. Например, в отрывке о Северянине узнаваемые штампы его поэзии курьезно соседствовали с революционными реалиями: «Расставшись с вкусным ананасом, / С кабриолетом, с негой век, / Запел наш нежный странным басом: / – Ко мне, грезерки! Я – эс-дек». Схожий прием можно обнаружить и в части, посвященной Кузмину.

От милых банщиков и коз

Махнул он прямо в стан… эс-эров.

Из чьей-то юбки красный флаг

Скроил умелыми руками

И сонм республиканских благ

Воспел рублеными строками.

Теперь, огромный красный бант

К груди пришив блудливой музе,

Он славит, как влюбленный франт,

Лик «ангела в рабочей блузе»…[217]

Объектом осмеяния Кузмина критик избрал стихотворение «Русская революция», особенно отметив его последние строки про «ангела в рабочей блузе» и «юношескую, целомудренную, благую» революцию. О том же стихотворении и тех же строчках писал и другой критик:

М. Кузмин, заделавшись республиканцем, выпорхнул в «Ниве». Этого специалиста по банщикам, как оказывается, больше всего радует, что русская революция не только «благая» как «ангел в рабочей блузе», но еще и то, что она целомудренная. В чем ином, а в целомудрии товарищ Кузмин толк понимает[218].

Отметим, что оба критика вынимают образы из исходного революционного контекста и помещают в другой – контекст повести «Крылья» и сложившейся репутации ее автора. По этой причине «огромный красный бант», который Кузмин надел на грудь «блудливой музе», обнаруживает двусмысленный подтекст: красные банты и флаги были частью антуража улиц Петрограда в конце февраля – начале марта 1917 года[219], и в отсутствие достаточного количества ткани нужного цвета их иногда действительно делали из предметов одежды, в том числе и юбок[220]. В пародии эта деталь гипертрофирована и превращена в знак франтовства и жеманства, отсылающий к образу Кузмина-денди (впоследствии закрепленного в мемуарах Г. В. Иванова[221]), а обращение поэта к «ангелу в рабочей блузе» предстает как порыв гомосексуальной любви.

На протяжении 1917 года в «Журнале журналов» появилось еще несколько критических заметок. Часть их касалась прежнего творчества Кузмина и его репутации писателя-порнографа, символа дореволюционного мещанства и развращения нравов. Так, в стихотворном фельетоне «Литературные гадания», вышедшем еще до революции, произведения Кузмина сулили гадающим «…порок, разврат, / Страсть до исступлений»[222]. В одном из послереволюционных фельетонов общественная ситуация 1909 года описывалась через произведения, имевшие славу непристойных и порнографических (в число которых, разумеется, попало и творчество Кузмина), а атмосфера 1917-го – как открытое противостояние прошлому, эмблемой чего был все тот же Кузмин:

1909 г.

С праздничком, читатели, а более всего читательницы. Ципочки! Мамочки! Ну, похристосуемся! Тяните сюда ваши губки, все, все: и старушки в шестьдесят пять лет (и в этом есть известная прелесть), и девочки-пятилеточки!..

Приятно такую крошечку…

Я совершенно согласен с профессором Мережковским на этот счет. Совершенно!.. Читали и читательницы! Не думайте о революции и конституции – от того и другого бока болят. Слушайте лучше нас и идите за нами. Мы все здесь: Зиновьева-Аннибал, Арцыбашев, Кузмин… Мы все с вами… Ципочки, тушите огни… Свету, меньше свету! «Хочу быть дерзким, хочу быть смелым, хочу одежды с тебя сорвать»!.. <…>

1917 г.

Красная Пасха!

Красные флаги!

Красные ленточки в петличках. Христос Воскресе, товарищи! С праздничком, граждане! Вот мне принесли поздравления от бывшего министра, от бывшего гофмаршала, от бывшего коменданта!.. К чорту, не принимать их! Швейцар, вынеси им по целковому! Долой Демчинского, Стесселя и Куропаткина с его терпением! К чорту конституцию 17 октября 1905 г.! Под суд командиров карательных экспедиций!.. Будь она проклята, порнография 1909 г. Бойкот Кузмину, Арцыбашеву и Зиновьевой-Аннибал…[223]

Ту же тему, но в более серьезном модусе, встречаем в другом номере «Журнала журналов»:

Она [демократия] способна на все. Вплоть до того, что в один прекрасный день решительно потребует у нас: – А нет ли у вас чего-нибудь почитать? Попробуйте тогда выйти к ней с сочно рассказанным еврейским анекдотом Юшкевича или гомосексуальной историйкой Кузмина[224].

Можно выделить несколько причин, по которым Кузмин подвергся этой атаке. «Русская революция» была опубликована в «Ниве» в середине апреля, но количество рецензий со временем не только не сократилось, но стало еще больше с выходом стихотворения в «Русской воле». Репутация газеты дискредитировала помещенные в ней тексты, даже если чисто внешне они не отличались от поэтической продукции, наполняющей другие издания. Инициатива создания «Русской воли» принадлежала министру внутренних дел А. Д. Протопопову, а ее первоначальная программа состояла в освещении преимущественно экономических вопросов. Средства, выделенные на газету, позволили привлечь в нее лучшие литературные силы – Л. Н. Андреева, А. И. Куприна и др. «Журнал журналов», как и многие другие издания, негативно относился к этой газете и посвятил ей целый разворот в № 2 за 1917 год, критикуя грубую попытку купить за большие гонорары мнение и талант литераторов и журналистов: «В „Русской воле“ – и созидающую и разрушающую роль сыграл тот, слишком толстый и аппетитно приоткрытый кошелек»[225]. Энтузиастические стихи Кузмина, появившиеся на страницах этого скомпрометировавшего себя издания, вероятно, воспринимались не как выражение подлинного революционного энтузиазма, а как заказные произведения.

Безусловно, творчество и личность Кузмина и ранее становились объектами пародии: особенно много их появилось в 1906–1908 годах в связи с выходом первого романа и сборника писателя[226]. Однако нетрудно объяснить отличие пародий 1900-х от критики 1917 года. Первые были сосредоточены на воспроизводстве и обыгрывании узнаваемых поэтических приемов, образов и тем Кузмина, создавая комический или иронический эффект (и тем самым способствовали закреплению репутации автора). Критика 1917 года была сатирической, обличительной по духу и направлена на дискредитацию новой позиции Кузмина: подчеркивался как зазор между его до- и пореволюционным творчеством, так и несоответствие сложившейся репутации автора – новому образу «поэта-гражданина», который он выстраивал в стихотворениях весны 1917-го. Если ранее Кузмина высмеивали за «кузминские» темы и приемы, то в описанных выше случаях его подвергают критике за то, что он взялся с привычным ему поэтическим арсеналом за «некузминские» темы.

В 1917 году в полной мере выявилось зреющее до того напряжение между ожиданиями читателя, репутацией Кузмина и его новым творчеством. Тот факт, что Д. Тигер и другие критики не сочли нужным пояснять, откуда заимствованы те или иные образы, ставшие объектами насмешки, свидетельствует о том, что к середине 1910-х годов существовала готовая модель восприятия Кузмина и его творчества, без лишних слов понятная читающей публике. Но пока критика стремилась соотнести новое творчество Кузмина с уже существующей моделью восприятия, сам автор пытался в новых произведениях преодолеть укоренившуюся репутацию аполитичного «эстета». В первом случае мы видим работу статичной репутации, во втором – авторской стратегии. Очевидно, что в середине 1910-х соотношение этих категорий меняется по сравнению с предшествующим периодом творчества Кузмина: ранее эти два процесса протекали параллельно и Кузмин работал на свою репутацию, а начиная с середины 1910-х стратегия и репутация расходятся.

Примечательно, что из составляющих частей ранее сложенной статичной репутации Кузмина за основу пародий в 1917 году были взяты образы «гомосексуала», «эстета» и «певца веселой и изящной жизни». При этом не были задействованы другие слагаемые образа – «древний» Кузмин (хотя он мог быть использован, например, для подчеркивания «несовременности» Кузмина, несведущего в политической жизни) или «религиозный» Кузмин (вероятно, по причине роста значимости религиозной образности в первые пореволюционные месяцы). Возможно, использование указанных выше штампов было основано на большей связи последних с дореволюционной жизнью и разлагающей атмосферой декадентства.

Мы видим, что репутация, принесшая славу Кузмину на этапе вступления в литературу и закрепления в литературном мире Петрограда первого десятилетия XX века, очень скоро начала работать против своего автора. Создалась ситуация, когда сформированная статичная репутация связывалась в сознании критиков с дореволюционным временем и препятствовала осмыслению нового материала писателя. Насущной задачей Кузмина к концу 1910-х годов был выход из тупика и формирование нового образа. Но одна неудачная попытка («Военные рассказы») вскоре дополнилась другой (революционные стихи) – репутация Кузмина буквально не позволяла ему сдвинуться с места и сформировать новый образ. Нельзя было и рассчитывать на критику, которая некогда принесла Кузмину популярность. В стремлении как можно заметнее отгородиться от имперской культуры, пореволюционные критики обличали модернизм и насмехались над попытками Кузмина занять якобы не соответствующее тому положение поэта-демократа. Неоднозначность, главная движущая сила кузминской репутации, по всей видимости, все же имела границы, совпадающие с модернистским силовым полем: выход за его рамки к более широкой аудитории приводил к непониманию, неприятию и осмеянию. Следовательно, Кузмину нужно было искать новые пути обновления своей репутации.

«Марсельские матросы» – революционный проект Кузмина

Обращение к жизни и творчеству Кузмина 1916-го и большей части 1917 года наталкивается на одно сокрушительное обстоятельство: почти никаких документов от этого времени не осталось. Знаменитый дневник писателя утрачен в части, охватывающей январь – октябрь 1917 года (известные записи начинаются только с 13 октября), количество других материалов – писем, записок, заметок – также стремится к нулю. Поэтому, восстанавливая обстоятельства жизни и творчества Кузмина в этот период, неизбежно приходится вставать на путь допущения и догадок. Это касается и самого большого кузминского проекта 1917 года – литературной группы «Марсельские матросы».

Почему Кузмин решил создать литературную группу именно в первые пореволюционные месяцы? Ответ на этот вопрос нужно начать издалека. Прежде всего, в исследовательской литературе бытует убеждение о принципиальном неприятии Кузминым литературных групп, вызванном его отношением к искусству не как к ремеслу или коллективному продукту, а как к спонтанному прозрению и индивидуальному творческому акту[227]. Несмотря на то что в критических статьях писателя можно встретить фразы, на первый взгляд исчерпывающе объясняющие такую позицию[228], на деле Кузмин не избегал участия в разных групповых предприятиях. В числе самых известных можно назвать ивановские «Вечера Гафиза» (1906–1907), Общество ревнителей художественного слова (нач. 1910-х), «Цех поэтов» (1911–1912) и др. Интерес к литературным союзам сопутствовал Кузмину на протяжении всей его писательской карьеры – следствием этого стали как минимум три попытки организации им собственных литературных групп.

Первый в этом ряду – «кружок гимназистов», собранный Кузминым на короткое время осенью 1907 года. Шестеро гимназистов, из которых доподлинно известен только один (будущий критик и литературовед Д. П. Святополк-Мирский), посетили Кузмина, в те годы – модного автора, и были ангажированы им для постановки вокального цикла «Куранты любви». Постановка состоялась 30 ноября 1907 года и оглушительно провалилась[229]. Анализируя этот кейс, Н. А. Богомолов справедливо заметил, что скептическое отношение Кузмина распространялось только на те писательские объединения, которые

желали диктовать своим членам какие-либо принципы, ограничивающие творческую индивидуальность <…>, тогда как группы иного типа, основанные на свободном дружески-любовном общении их членов, были для него привлекательны на протяжении почти всей жизни в литературе[230].

На наш взгляд, отношение Кузмина к писательским объединениям было более тонким и нередко компромиссным, диктуемым как его собственными эстетическими взглядами, так и законами литературного процесса. Будучи вовлеченным в него с начала 1900-х годов и вращаясь в атмосфере непрестанных споров, конфронтации групп и группировок, претензий различных писателей и изданий на авторитет, Кузмин хорошо понимал правила, по которым происходит «игра» в литературном поле: об этом свидетельствуют многочисленные случаи его ситуативного сближения с другими агентами литературного процесса, диктуемые его интуицией и чувством границ дозволенного[231]. Поэтому, несмотря на в целом критический взгляд на литературные кружки, Кузмин не единожды использовал их консолидирующую силу для закрепления и упрочения своей репутации.

Размышления о природе литературных групп появляются уже в ранней критике Кузмина – в статьях первой половины 1910-х годов, времени наибольшего оживления «групповой» жизни в литературе. Из редких высказываний следует, что Кузмин чутко различал литературную школу[232] как место, где учатся поэтическим приемам («технике»), и школу как способ формирования общего отношения к искусству и творчеству. Это разделение для него было более важно, чем простое противопоставление иерархичной и жесткой организации – дружеской атмосфере. Общность формальных приемов в рамках школы Кузмин скорее приветствовал, хотя и напоминал, что она не может быть достаточной для создания подлинного искусства: «Результаты всяких школ должны быть техническими; неудобство, почти невозможность идеалистических оснований литературных школ»[233]. Идейное сближение как фундамент школы Кузмин решительно отвергал.

Позиция Кузмина ярче проясняется на фоне отношения к литературным «школам» Николая Гумилева, для которого принадлежность поэта к той или иной школе была определяющей характеристикой. Гумилеву в целом было свойственно представлять историю литературы как смену школ[234]; а отзываясь о новых книгах на протяжении многих лет, он старательно подмечал, является ли рецензируемый писатель основателем или последователем «школы»: «Недаром слова „брюсовская школа“ звучат так же естественно и понятно, как школа парнасская или романтическая»[235], «Мечтающий о мифе Сергей Городецкий понял, что ему необходима иная школа, более суровая и плодотворная, и обратился к акмеизму»[236] и др. Кузмин, по всей видимости, воспринимал такое отношение как облигаторное требование и писал:

…[Гумилев] находил школы необходимыми, как ярлыки и паспорта, без которого, по уверению оппонента, человек только наполовину человек и нисколько не гражданин[237].

С симпатией относясь к акмеистам и участникам «Цеха», Кузмин все же не мог принять то, что привнесли «школы Гумилева» в формы литературной кооперации, положив в основу группы не только технические приемы, но и общую концепцию искусства и мировоззрение, а позднее выдвинув предпосылку о возможности научения и тому и другому.

Идеалом литературного союза для Кузмина был круг друзей и единомышленников, в котором царила бы общность творческих взглядов, возможная только среди близких людей: «Если же это просто кружок любящих и ценящих друг друга людей, тогда вполне понятно их преуспеяние, потому что где же и расцветать искусству, как не в атмосфере дружбы и любви?» (Критика, с. 361). Например, описывая вклад журнала «Весы» в историю русской литературы в статье «Художественная проза „Весов“» (Аполлон. 1910. № 9), писатель уделяет особое внимание отношениям, царившим в редакции «Скорпиона», неоднократно упоминая слова «семья» и «семейственность» и отводя им особую роль в том влиянии, которое приобрело это символистское издание на фоне других:

Это было то впечатление семьи, которое делает возможным частные раздоры и полемики, не допуская до раскола; это было то, что давало радость работы, радость побед не своих лично, чувство родственности и неразрушимой цепи дружбы, какие бы разногласия ни происходили. <…> Такой именно семьи не хватало «Золотому руну» и «Перевалу», выставлявшим программу, может быть, более широкую и крайнюю, но исполненным случайностей, шатаний и дезорганизации… (Критика, с. 10–11)

Согласно Кузмину, дружеские отношения, лежащие в фундаменте любых творческих взаимосвязей, всегда есть следствие мировоззренческой (и творческой) близости. Если обратиться к творческой биографии писателя, то можно заметить, что особенностью ее было тесное сплетение жизненных и творческих связей, возведенное в принцип на протяжении всей карьеры: вторая половина 1900-х годов отмечена дружескими контактами Кузмина с «мирискусниками», неоднократно переходившими в совместную творческую работу, и «гафизитами», эксплицирующими установку на стирание границ между искусством и жизнью; в конце 1920-х – начале 1930-х годов основной формой общения Кузмина с молодыми писателями станут дружеские собрания в его квартире. Примечательно, что эта позиция перешла и в критику Кузмина:

Упрек: «Ему нравится тот или другой артист, так как они друзья», – предлагаю перелицевать: «Они друзья, так как тот-то артист ему нравится». <…> От общения с живым человеком вы можете лучше понять его искусство («Пристрастная критика», 1924. – Критика, с. 352).

Итак, Кузмин не был непримиримым противником «школ», относясь к ним скорее как к вспомогательным элементам литературного процесса. Писатель мог (если не должен был) пройти «школу» на начальном этапе своего пути (этот этап «школа» могла помочь пройти более быстро и продуктивно), чтобы, вооружившись приобретенными приемами, развивать впоследствии свое искусство в индивидуальном направлении. С этих позиций мы попробуем взглянуть на группу «Марсельские матросы» – первую литературную группу пореволюционных лет, в которую был вовлечен Кузмин[238]. В силу небольшого числа написанных в период их деятельности текстов «Марсельские матросы» остались в истории литературы в основном как малозначительное и не слишком своевременное предприятие Кузмина[239]. Между тем участие в кружке представляет интерес не только как еще один пример отношения Кузмина к литературным объединениям, но и как штрих к малоизученной творческой биографии автора в революционный год.

Существование группы было недолгим: с апреля[240] по начало осени 1917 года. Дневниковых записей Кузмина за это время не сохранилось, как не осталось и документов других участников группы. По этой причине о «Матросах» известно очень немного: прежде всего, их издательские планы, размещенные в двух опубликованных книгах. Из них мы узнаем, что группа планировала выпустить несколько изданий и серий, а также издавать свой альманах при участии Г. Адамовича, М. Бамдаса, Л. Бермана, Ю. Дегена, Г. Иванова, Р. Ивнева, М. Кузмина и др.[241] Из многочисленных анонсированных книг свет увидели в итоге лишь два сборника стихотворений М. Бамдаса: «Предрассветный ветер» (1917) и «Голубь» (1918) – оба вышли под грифом «К-во „Марсельских матросов“».

Основателем объединения был, по его собственным словам, молодой поэт Ю. Е. Деген (1896–1923)[242]. Другой «матрос», М. М. Бамдас (1896–1959), с середины 1910-х годов был частым посетителем Кузмина, его «юным поклонником»[243] и другом Юрия Юркуна. Также в группу входили Л. В. Берман (1894–1980)[244], В. В. Курдюмов (1892–1956), Б. Е. Рапгоф (писавший под псевдонимом Евгеньев, 1892–1941/42), художник и гравер, троюродный племянник Кузмина Н. Н. Купреянов (1894–1933) и постоянный спутник Кузмина Ю. И. Юркун (1895–1938). Можно отметить, что это писатели и художники одного поколения и очень схожей творческой судьбы: до революции многие успели выпустить одну-две книги стихов, прошедших почти не замеченными; некоторые примыкали к «Цеху поэтов» (Деген, Берман). К 1917 году это были авторы, полные сил, чтобы войти в литературу, обладавшие некоторым опытом и ищущие лидера, вокруг которого они могли бы сплотиться. Им стал Кузмин, получив у «матросов», распределивших между собой морские звания, титул «капитана». О характере объединения и распределении ролей в нем читаем в одном из писем Купреянова:

Меня радуют успехи «марсельцев», самолюбие мое щекочет книга стихов, мне посвящаемая, и прочее. Но неприятное щекотание испытал я от сообщения о 10-руб<левом> штурманском взносе. По сему поводу укажу Дегену, что я, собственно, в штурм<анскую> команду приглашений на получал, а если бы даже и так, то, фактически от вас оторванный войной, тем самым состоять в «шт<урманской> команде» не могу, т<ак> к<ак>, по моему представлению, штурмана активные заправилы делами[245].

Из наблюдений над временем создания и составом группы можно сделать вывод, что «Матросы» были довольно типичным для своей эпохи предприятием. В середине 1910-х годов писательские кружки и группы переживают очередной расцвет. В эти годы стараниями Г. Адамовича и Г. Иванова возрождается «Цех поэтов», собрания которого посещают и некоторые будущие «матросы» (Деген и Курдюмов), однако он распадается к 1917 году. Неудивительно, что после распада «Цеха» молодые поэты собираются в другую группу, но организованную уже на иных основаниях. По всей видимости, будущим «матросам» не была близка предложенная «Цехом» модель литературной группы, и они видели собственный писательский союз иначе – лишенным иерархичности и ученичества, группирующимся вокруг литературного авторитета. Такая модель писательской группы в эти годы была также продуктивна: собрания проходили у З. Н. Гиппиус, Ф. Сологуба и мн. др. И воскресенья Сологуба, и салон Гиппиус не имели определенной литературной платформы и были скорее площадками для неиерархичного общения[246]. В ряду известных авторов Кузмин мог казаться достаточно авторитетной фигурой для того, чтобы стать центром кружка, – к 1917 году его статус укрепился отмеченным в 1916-м десятилетием литературной деятельности.

Но что могло заинтересовать самого Кузмина в предприятии молодых поэтов, учитывая, что вот уже десять лет (с момента неудачи с «кружком гимназистов») он не предпринимал попыток создать литературное объединение или влиться в него? Мы предполагаем, что участие Кузмина в кружке «матросов» было своеобразным ответом на возрождение «Цеха поэтов» и его претензий на главенствующее место в деле воспитания поэтической молодежи. Кузмин, как и некоторые другие «матросы», посещал собрания второго «Цеха», несмотря на свое сложное отношение к такой форме писательской кооперации[247]. По всей видимости, именно на собраниях «Цеха» произошло знакомство Кузмина с будущими «матросами», вскоре объединившимися вокруг него на основаниях, противостоящих «цеховой» программе.

Эти основания, как и скрытые мотивы Кузмина, движущие им при создании группы, можно реконструировать по его предисловию к книге Бамдаса «Предрассветный ветер»[248]. Это третье предисловие, написанное Кузминым (два других – к сборнику А. Ахматовой «Вечер», 1912, и роману Ю. Юркуна «Шведские перчатки», 1914), и в нем прослеживается та же мысль, что и в первых двух: творчество начинающего автора ценно, потому что уникально. Однако понимается эта уникальность по-разному. Если в творчестве Ахматовой Кузмин выделил глубокое освоение поэтом литературной традиции, то в лирике Бамдаса (как и в романе Юркуна) оценил в первую очередь «свой тон». «Литературность»[249] в рецензии на сборник Бамдаса представлена как «минус-характеристика»: «…книга его литературна лишь настолько, чтобы ее можно было назвать книгой. Почти minimum» (Критика, с. 487). Но это в концепции Кузмина нисколько не принижает достоинств, напротив – благодаря ослабленной «литературности» в стихах Бамдаса ярче проступает уникальный голос. Противопоставление человека и поэта прямо высказано в тексте: в стихах Бамдаса есть «свой тон, скорее даже человека, чем поэта». Отсутствие влияний не только подчеркивало самобытность дарования Бамдаса, но и устанавливало определенные отношения между ним и автором предисловия: «Может быть, г-ну Бамдасу надоест писать песни и он займется торговлей, путешествиями – кто знает?» Отождествляя молодого поэта с Артюром Рембо, сам Кузмин принимает на себя роль Верлена – авторитета, но не ролевой модели и не учителя[250]. Очевидно, что в этом случае мы имеем дело не просто с комплиментарным предисловием, но и с выражением некоторых важных для Кузмина положений, касающихся функционирования литературного поля. Выделяя юного поэта, Кузмин подчеркивает независимость творчества Бамдаса от существующей поэтической традиции, которую заменяет ему уникальный жизненный опыт и взгляд на мир («голос»). С этим связано и подчеркивание в рецензии национального кода (Кузмин акцентирует внимание на «еврейскости» лирики Бамдаса). Таким образом, поэзия Бамдаса выводится за рамки поэтической традиции в целом и влияния Кузмина в частности, что можно считать и тактическим ходом: Кузмин предвосхищает и опровергает потенциальные упреки в наставничестве и давлении на неокрепший поэтический голос.

Однако из наблюдений над творчеством «матросов» следует ровно противоположное: их «уникальный» голос во многом был перенят у самого Кузмина. Интерес вызывает не сам факт влияния (он был отмечен немногочисленными рецензентами[251]), а то, какие именно особенности кузминской лирики использовали «матросы» в собственном творчестве. Очевидно, что Бамдас и Деген ориентируются не на более современную поэзию Кузмина, а на творчество более раннего периода. Приведем несколько примеров. Вот отрывок из начального стихотворения «Предрассветного ветра» Бамдаса:

В переполненной маленькой комнате

так странно шумят

по-французски и итальянски

актеры из цирка и варьете,

клерки иностранных контор[252].

Это стихотворение можно рассматривать как своего рода каталог кузминской лирики времен сборника «Сети». Верлибр, разговорная интонация которого упорядочена изоморфизмом строк, основанных на перечислении, отсылает к «Моим предкам» – заглавному стихотворению первой книги стихов Кузмина:

Моряки старинных фамилий,

влюбленные в далекие горизонты,

пьющие вино в темных портах,

обнимая веселых иностранок;

франты тридцатых годов…

Наличие у Бамдаса нарочито прозаизированных кулинарных образов, соседствующих с описанием возлюбленного («Макароны. Томат. Кофе. Сигары. / Запах сыра всего слышней… / А рядом со мной мой друг…»), также представляется заимствованием из поэтики Кузмина, а именно из девятого стихотворения «Прерванной повести» («Вот ужин, чай, холодная котлета, / Ленивый спор домашних – я молчу…»). Детальное изображение ужина в контексте любовного переживания оказалось настолько новаторским для своего времени, что было специально отмечено критиками[253]. В других стихотворениях («Сквозь мышиные норы…», «Предки, певшие псалмы…») Бамдас использует анафорические начала и риторические вопросы, сочетание которых популяризировали «Александрийские песни» (1906).

Юрий Деген также старательно перечислял в своих стихах свойственные ранней кузминской лирике «мелочи» – предметы гардероба, детали внешности:

завиток оранжевый узора,

он поймет, он поймет! —

я не слышу больше разговора

милой Мод, милой Мод.

запах мяты и губной помадки,

– прежний круг, прежний круг! —

мне остались рыжия перчатки

с милых рук, с милых рук[254].

В поэме «Оттепель» (1920), помимо заглавного акростиха, посвященного Кузмину, можно найти и прямые заимствования, например рифменную пару в строках: «Другой какой же мудрости не мудрой / Нам было верить, пудрясь снежной пудрой?»[255], отсылающую к эмблематичной рифме из первого стихотворения кузминского цикла «Обманщик обманувшийся» (1907): «Я бледность щек удвою пудрой, / Я тень под глазом наведу, / Но выраженья воли мудрой / Для жалких писем я найду».

Тот «минимум литературности», о котором пишет Кузмин в предисловии к «Предрассветному ветру», был, вне всякого сомнения, усвоен «матросами» из его собственной поэтики. Этот факт на первый взгляд странно сочетается с попыткой Кузмина нивелировать свое влияние на лирику Бамдаса. Представляется, что это можно объяснить, во-первых, тем компромиссным отношением к поэтической «технике», которое выказывал Кузмин: поэтические приемы могли играть организационную роль, сплачивая на первых порах начинающих поэтов, разделяющих общие взгляды на литературу, однако не должны были ограничивать творчество каждого юного писателя. Во-вторых, репутация «Матросов» – группы, каждый член которой был внутренне независим в своем творчестве, отвечала представлениям Кузмина об идеальном литературном содружестве. Хотя нельзя с уверенностью утверждать, что Кузмин был основателем группы, ее организационные принципы (интимность, дружба, подчеркнутое равенство) очевидно были близки старшему поэту. Сплоченность группы была заявлена в названии: как команда матросов не могла быть большой и предполагала мужской состав, так и кружок «матросов» ограничился несколькими юными поэтами. Тесная мужская дружба играет особую роль в «песенках» и стихах «матросов». Например, в посвященном «старшему штурману» Дегену стихотворении Бамдаса:

Наша Марсельская лодка

Синее небес синевы.

Драгоценнейшая находка —

Спутник такой, как Вы[256].

Мотивы сплоченности и солидарности были теми корпоративными ценностями, которые разделяли участники кружка. Сам Кузмин, приняв на себя роль «мэтра» в среде молодых поэтов, «капитана» среди «матросов», иронично обыгрывал этот статус: «Всякий молод, всяк хорош. / Это – правда, а не ложь – / Капитан один не в счет» (Поэзия 2006, с. 74). Сознавая свое особое положение, Кузмин давал понять, что ощущает себя таким же объектом дружеской насмешки, как и другие «матросы», – такое отношение оформляло ощущение «равенства», важного для Кузмина фундамента литературной группы. Структура «команды корабля» разыгрывалась в «матросских» стихах, и немаловажным для этой игры был мотив совместного выдвижения в путь: см. стихотворение Бамдаса: «Прощай навсегда, контора!..», песенку Дегена: «…заскрипели канаты, / песенку запели, / двинулось с середины апреля»[257], песенку Кузмина: «Всякий весел, всякий горд, / Кто вступил в Марсельский порт / И в команду к нам попал…»[258] Проекция образа «команды корабля» на жизнь подкрепляла атмосферу тесного круга с понятными только его участникам стихами и считываемыми намеками. Однако нельзя не отметить, что декларируемая интимность группы была сконструированной, а не действительной: широкие издательские планы имели целью представление «матросов» публике и превращения их личных отношений в факт литературы.

Закономерным представляется и название группы, полемичное по отношению к многочисленным пофевральским союзам и не слишком типичное для литературных групп этого периода (самая знаменитая с типологически сходным названием – «Звучащая раковина» – будет действовать только в 1920-х). На связь названия со стихотворением Е. А. Боратынского «Пироскаф» впервые указал Р. Д. Тименчик, подчеркнув, что Боратынский «занимал почетное место в пантеоне» поколения Дегена и Бамдаса[259]. «Марсельские матросы» в стихотворении Боратынского ведут пироскаф сквозь бурное море к «Элизию земному» как символу надежд на новую жизнь: «…Много мятежных решил я вопросов, / Прежде, чем руки марсельских матросов / Подняли якорь, надежды символ!» Эта связь подкрепляется прямым использованием цитат из «Пироскафа» в произведениях «матросов»[260].

Более значимым для символики группы нам представляется другой контекст – образ «команды корабля» из оды Кузмина «Враждебное море», которая создавалась параллельно собраниям «матросов», в апреле 1917 года. «Корабельщики-братья» в этом стихотворении сражаются с «враждебным морем», за которым, как мы покажем ниже, скрывались указания на мировую войну:

Оттуда несется глухо,

ветра глуше:

– Корабельщики-братья, взроем

хмурое брюхо,

где урчит прибой и отбой!

Кружок «марсельских матросов» выступил жизненной проекцией «братства» – тесно связанных друг с другом мужчин, своими узами и своим творчеством противостоящих бурному времени. Актуализируя эти смыслы, Кузмин планировал выпустить оду в издательстве «Марсельских матросов» отдельной книгой[261].

Однако влияние Кузмина на литературную молодежь было велико и до начала 1917 года (достаточно вспомнить племянника поэта С. А. Ауслендера, а также Г. В. Иванова, А. Э. Беленсона и др.). Даже с некоторыми «матросами» Кузмин был знаком и ранее – например, с Бамдасом и Курдюмовым. Тем не менее попыток создать собственную группу в период расцвета своей славы – на рубеже 1900–1910-х годов – Кузмин не предпринимал. Представляется, что его влияние до середины 1910-х было пассивным: принимая свой статус авторитета и очевидно тяготея к нему, Кузмин не стремился распространить его на целую группу. В 1917 году появились причины, заставившие его пересмотреть такое отношение.

Как мы отметили выше, «матросы» ориентировались на определенный период творчества своего «капитана», 1900-е – начало 1910-х годов. Лирику этого времени Деген назвал в своей обзорной статье-мемуаре самым значительным из достижений поэта:

Кузмин заговорил на таком простом языке, о таких интимных, милых и близких сердцу всякого предметах и так скромно, что слова его были приняты сразу и бесповоротно, не вызвав протестов и негодований. Манера же, с какой он произносил эти слова, манера его письма была настолько проста и сдержанна, что могла показаться, после прежних фокусов над словом и формой, самой безобидной[262].

Такая оценка, прозвучавшая в 1918 году, примечательна. Она возвращает нас к ранней репутации поэта как певца «мелочей прелестных и воздушных». Как мы писали выше, этот образ лег в основу ядра репутации Кузмина, и в самом факте его воспроизведения нет ничего удивительного. Однако выше мы упоминали, что в 1917–1918 годах прежняя репутация Кузмина вновь стала актуальна, но уже как инструмент критики: его стихотворные посвящения революции, вступающие в противоречие со сформированным десятилетием ранее образом, были встречены ехидными рецензиями. В апреле 1917 года – в месяц, когда начались собрания «матросов», – в «Журнале журналов» вышла первая прицельная критика – фельетон, в котором Кузмин осуждался за то, что «пачкает… нечистыми прикосновениями» слово «революция»[263]. Обидный для самолюбия Кузмина фельетон появился в следующем номере этого же издания[264], и еще один – в начале лета[265]. Подчеркивая положительные стороны кузминской репутации, продуцируя узнаваемые темы и поэтику, «марсельские матросы» (при прямом посредничестве Кузмина) совершали своего рода противодействие участившейся критике, объявляя литературному миру о том, что порицаемая поэтика и осмеиваемый образ их «капитана» все еще имеют консолидирующий потенциал и привлекательны для молодых поэтов.

Осенью 1907 года в жизни Кузмина сложилась похожая ситуация: летом того года на страницах периодики развернулась массированная кампания против выхода «Крыльев». Критики порицали Кузмина за безнравственность, разврат и негативное влияние на молодежь. В октябре Кузмин, уже пестующий мысль об организации общества, собирает «кружок гимназистов»[266]. Двукратное повторение ситуации – в 1907 и 1917 годах – показывает, что Кузмин понимал репутационный вес, придаваемый наличием круга молодых последователей и почитателей. Кружок подражателей также закреплял творческие достижения Кузмина предшествующего периода: обозначив свое положение в литературе, писатель мог двигаться дальше, развивая иную творческую манеру, – что он и делает в 1917 году, осваивая авангардную поэтику. Все это позволяет нам сделать еще одно наблюдение над функционированием ядра репутации Кузмина: закрепленная в культуре модель восприятия способна активизироваться в кризисные периоды, «подновляя» репутацию автора.

Наконец, участие Кузмина в группе «матросов» могло быть стимулировано пореволюционной работой различных организаций, в которой писатель принял деятельное участие (см. его участие в Союзе деятелей искусств, группе «Искусство. Революция» и др.). Возможно, в пику союзам и куриям с их официальной, иерархичной структурой Кузмин хотел показать, что жизнеспособной может быть и другая модель писательской кооперации: кружок «любящих и ценящих друг друга людей».

Итак, в кризисный момент для своей репутации Кузмин решил использовать уже однажды опробованные и понятные для него ходы (образование кружка, выход альманаха). Однако неудивительно, что в пореволюционной атмосфере эти стратегии не сработали: эпоха не располагала к долгоиграющим проектам, репутация Кузмина была скомпрометирована его гомоэротическими пристрастиями, а выбранный круг «матросов» оказался слишком вторичен и был не способен создать полноценное литературное движение, просуществовав всего несколько месяцев. Вместе с тем именно весной 1917 года происходит зарождение той модели литературного сообщества, которой Кузмин будет следовать до конца своих дней и которая сыграет большую роль в становлении его репутации и славы[267]. Кузмин действительно «поматросил и бросил» – однако сделал это не зря.

* * *

К осени 1917 года Кузмин подошел с не слишком радостными итогами: ни один из его больших проектов не удался. Вышедшие до революции книги рассказов и сборник стихов «Глиняные голубки» не собрали сколько-нибудь значимой прессы; попытки обновить репутацию и вернуться к образу мэтра закончились крахом. Сама по себе нелегкая задача, стоявшая перед Кузминым как перед писателем и публичным деятелем искусства, осложнялась тем, что ему нужно было определиться и с отношением к происходящему в стране – понять, как существовать в новом мире. Ему было всего 45 лет, и у него были все шансы занять заметное место в пореволюционной действительности.

Глава 2. Пространство выбора (1917–1921)

В отсутствие документальных свидетельств, относящихся к жизни Кузмина большей части 1917 года, для реконструкции общественной и эстетической позиции писателя остается одно – обращаться к его художественным текстам тех лет. Революционный год был отмечен для писателя творческим подъемом: было написано более тридцати стихотворений, пять рассказов, семь пьес и несколько музыкальных произведений. Об энтузиазме Кузмина в дни февральских событий свидетельствуют рассмотренные выше «революционные» стихи, вхождение в пореволюционные организации интеллигенции и создание группы «Марсельские матросы». Гораздо сложнее выделить тот момент, когда энтузиазм Кузмина сменился на противоположные чувства – страх, усталость от войны, напряженное ожидание перемен. О том, что отношение Кузмина к революции поменялось, свидетельствует целый ряд фактов. Дневниковые записи конца 1917 года проникнуты надеждой на большевиков и их преобразования – причем не только в политической, но и в духовной сфере:

Чудеса свершаются. Все занято большевиками. Едва ли они удержатся, но благословенны. Конечно, большинство людей – проклятые паники, звери и сволочи. Боятся мира, трепещут за кошельк<и> и готовы их защищать до последней капли чужой крови (26 октября 1917 г.);

Действительно, всё в их руках, но все от них отступились и они одиноки ужасно. Власти они не удержат, в городе паника. <…> Опять не исполнится надежда простых, милых, молодых солдатских и рабочих лиц (27 октября 1917 г.);

Солдаты идут с музыкой, мальчишки ликуют. Бабы ругаются. Теперь ходят свободно, с грацией, весело и степенно, чувствуют себя вольными. За одно это благословен переворот (4 декабря 1917 г.)[268].

Однако в начале 1918 года в дневнике появляются иные настроения, а пессимизм автора нарастает к каждой следующей записи:

Господи, год тому назад было как-то более блестяще (10 марта 1918 г.);

Ах, как надоело и недостаток муки, и то, что электричество гасят, и все дорого. Ужасно. Уж эта «арена истории»!! (6 июня 1918 г.);

Впечатление все такое же мерзкое: холерные могилы, дороговизна, лень, мобилизации и это подлое убийство – все соединяется в такой букет, что только зажимай нос. Безмозглая хамская сволочь, другого слова нет. И никакой никогда всеобщей социальной революции не будет. Наш пример всем будет вроде рвотного (20 июля 1918 г.);

Какая гадость и издевательство запрещение продажи продуктов, которых сами не умеют и не хотят запасать. Эти баржи с заложниками, которых не то потопили, не то отвезли неизвестно куда, эти мобилизации, морение голодом, и позорное примазывание всех людей искусства (6 августа 1918 г.)[269].

31 декабря 1918 года Кузмин, подводя в дневнике итоги ушедшего года, завершит свою запись следующими словами: «Какой-то будет год? Прошлый довольно проклятый. Он не забудется и не простится». Очевидно, что в восприятии Кузминым революции как гуманистического проекта после октября 1917 года произошел перелом – как произошел он в те годы в сознании многих деятелей искусства и жителей бывшей империи. В настоящей главе мы попытаемся на основании немногочисленных художественных текстов, а также дневниковых записей реконструировать положение Кузмина после октября 1917-го и в первые пореволюционные годы и попытаться представить, перед каким выбором оказался писатель и как он распорядился временем перемен. Для понимания полной картины положения Кузмина в пространстве революционной культуры и идейных поисков нужно сделать шаг назад – в апрель 1917 года.

«Враждебное море» и конец иллюзий

Большое стихотворение «Враждебное море», снабженное авторским жанровым определением «ода», впервые было опубликовано в сборнике «Тринадцать поэтов», вышедшем во второй половине 1917 года. Сборник появился на волне милитаристского подъема, связанного с февральскими событиями, и объединил стихи Г. Адамовича, А. Ахматовой, Н. Гумилева, М. Зенкевича, Г. Иванова, Р. Ивнева, Кузмина, В. Курдюмова, М. Лозинского, О. Мандельштама, М. Струве, М. Цветаевой и В. Шилейко. Единой платформы у сборника не было, что подчеркивало его нарочито беспрограммное название. Пояснение прагматики выхода книги – «Отклики поэтов на войну и революцию» – было напечатано не на самой обложке, а на издательской манжетке. Впоследствии кузминская ода была перепечатана в составе заключительного раздела сборника «Вожатый» (1918), где обрела посвящение (В. В. Маяковскому) и точную датировку (апрель 1917).

Необычный для Кузмина текст и неожиданное посвящение привлекли внимание исследователей – на сегодняшний день «Враждебное море» можно считать одним из наиболее изученных стихотворений автора. На особое положение оды в творчестве Кузмина впервые обратил внимание В. Марков, отметив, что «…поэма – водораздел для поэта. Она как бы символизирует появление нового, „трудного“ Кузмина»[270]. Марков и Дж. Малмстад выделили основные мифологические и исторические сюжеты оды[271]; эту работу продолжил Н. Богомолов, опубликовавший сохранившийся план стихотворения[272], а также вписавший его в контекст творчества Кузмина 1917 года, показав взаимодействие в нем политических и эротических мотивов[273]. Как образец гностической темы «Враждебное море» было рассмотрено Л. Г. Пановой; ею также были предприняты попытки очертить сюжет стихотворения и выявить источники, которыми мог пользоваться Кузмин при его создании[274].

Печатная датировка стихотворения подтверждается авторским списком произведений за 1917 год[275]. Как мы писали ранее, вовлеченность Кузмина в пореволюционное культурное строительство в этот период приобрела очевидно «левую» окраску. Следствием этих событий стало появление «революционных стихотворений» в апреле – мае 1917 года. По времени написания «Враждебное море» примыкает к этим текстам, однако тематически отличается от них видимым отсутствием революционной темы и более радикальным и более новаторским для Кузмина языком. Если стихотворения весны 1917 года осторожно вводили разумную долю «футуризма» в целом узнаваемую поэтику Кузмина, то «Враждебное море» было написано будто без оглядки на предыдущее творчество.

На первый план в тексте «Враждебного моря» выходят архаизированные, усложненные синтаксис и лексика, сочетание множества мифологических и исторических образов и сюжетов. Особенно это заметно на контрасте с предыдущей лирикой Кузмина. В «Александрийских песнях» ушедшая эпоха была воссоздана при помощи, говоря словами Гумилева, «намеренно изящных прозаизмов», таких как «…люди видят чаек над морем / и женщин на плоских крышах, / люди видят воинов в латах / и на площади продавцов с пирожками» («Любовь»). Все это приближало древность к читателю, стирая границу между эпохами. Во «Враждебном море» Кузминым был выбран иной принцип: максимального удаления от читателя, деавтоматизации его восприятия. Синтаксис оды демонстративно архаизирован и в отдельных местах имитирует строки гекзаметра (например: «ты движенья на дне бесцельного вод жива!») и древней поэзии в целом, в том числе посредством развернутых сравнений («И тяжелая от мяса фантазия медленно, как пищеварение, грезит о вечной народов битве», «ненавистная, как древняя совесть, дикая повесть» и др.). Больший эффект неожиданности придает вкрапление лексики, контрастирующей с мифологическими и историческими сюжетами («Проклятье героям, / изобретшим для мяса и самок / первый под солнцем бой!»). На фонетическом уровне оду характеризует обилие аллитераций, не только подражающих гулу и рокоту моря, но и создающих впечатление грубой, агрессивной речи:

Горгона, Горгона, смерти дева;

Корабельщики-братья, взроем

хмурое брюхо,

где урчит прибой и отбой!

Неожиданной стала метрическая организация оды. На фоне абсолютно преобладавшего у Кузмина к этому времени четырех- и пятистопного ямба и более «плавного» верлибра «Александрийских песен»[276] ода написана акцентным стихом с нерегулярной рифмовкой, который кажется еще более неурегулированным за счет разносложности и подвижной рифмы, что еще больше усложняет ее восприятие. В совокупности перечисленные особенности позволяют утверждать, что «Враждебное море» – экстраординарный, переломный текст, в основу которого положены ранее не использованные автором приемы.

Истоки новой поэтики отчасти связаны с жанровой принадлежностью текста: Кузмин называет свое произведение одой. Это не только первая, но и единственная ода в его творчестве: несмотря на обилие в кузминской поэзии твердых строфических форм (газелла, сонет, спенсерова строфа), одической строфой поэт никогда не пользовался. Наличие жанрового определения для Кузмина было обязывающим фактором: помещая его в название или подзаголовок текста, поэт сигнализировал, что стихотворение будет тщательно выдержано в рамках выбранного жанра («Тринадцать сонетов», 1903; «Венок весен. Газэлы», 1908). За этим стояла осознанная творческая позиция: художественная форма должна была диктовать свои законы, незыблемые для поэта, – истоки этого убеждения коренятся в признании искусства и его требований высшей инстанцией для художника[277].

Пристальнее вглядываясь в форму кузминской оды, можно обнаружить средоточие характерных приемов: напряженная интонация, разрешающаяся восклицаниями, обилие мифологических имен и сюжетов, длинные распространенные периоды и главное – ощутимая хоровая природа (выделенные графически вставки) – свидетельствуют о том, что Кузмин в 1917 году пишет оду пиндарического типа. «Поэтическое безумие», типичное для оды-периода Пиндара, которая с момента своего появления в русской поэзии в начале XVIII века «на всех своих уровнях требовала шума, звона, напряжения и экстаза»[278], хорошо описывает сочетание пафоса, обилия формальных приемов и стремительный сюжет «Враждебного моря». Поверх сложившейся в русской поэзии традиции пиндарической оды Кузмин обращается к более древней форме пиндарических эпиникиев (песен в честь победителя на соревнованиях), сохраняя, в частности, их хоровую организацию и фрагментарную композицию. Последнее отличает эпиникии Пиндара, в которых связность сюжета уступает ассоциативному построению, рассчитанному на соучастие слушателя:

…эпический поэт как бы предполагал, что слушатель знает только то, что ему сейчас сообщается, лирический поэт предполагает, что слушатель уже знает и многое другое, и что достаточно мимолетного намека, чтобы в сознании слушателя встали все мифологические ассоциации, необходимые поэту[279].

Во «Враждебном море» Кузмин обращается к мифологии, не излагая определенные сюжеты, а словно выхватывая из мифа наиболее репрезентативный эпизод. Так, к примеру, сюжет о Троянской войне редуцирован до нескольких обломков: обращение к Менелаю и встреча Елены и Париса. На события войны даны лишь намеки – слова, звучащие из недр моря:

– Менелай, о Менелай!

<…>

Все равно Парис белоногий

грядущие все тревоги

вонзит тебе в сердце: плены,

деревни, что сожжены,

трупы, что в поле забыты,

юношей, что убиты, —

несчастный царь, неси

на порфирных своих плечах!

Через нанизывание ярких эпизодов вводятся сюжеты об Ифигении, Оресте и Пиладе, походе Ксеркса. Их появление в канве текста призывает нужные для лирического сюжета образы и контексты, при этом поэт избавляет себя от необходимости рассказывать известный сюжет.

В центре образной системы кузминской оды – «враждебное море», слепая, ненаправленная стихия (дважды названная «бесцельной»):

И вот,

как ристалищный конь,

ринешься взрывом вод,

взъяришься, храпишь, мечешь

мокрый огонь

на белое небо, рушась и руша,

сверливой воронкой буравя

свои же недра![280]

Аллюзии на Троянскую войну и битву при Кунаксе показывают, что в бурном море Кузмин видит метафору войны. С войной сравнивается и сексуальный акт Елены и Париса («Первая встреча! Первый бой!»), ставшее причиной разрушения Трои. Осознанно или нет, Кузмин обращается к другой античной метафоре: море любви Париса и Елены, перепаханное мечом (войной)[281], откуда, вероятно, и взят образ меча в сцене соития («На красных мечах / раскинулась опочивальня!..», «…встреча вселенной / не ковром пестра, / не как меч остра…»).

Две метафоры сополагаются через уподобление моря «неистово-девственной» деве: со стихией последовательно отождествляются Горгона («Горгона, Горгона, / смерти дева, / ты движенья на дне бесцельного вод жива!»), Елена (в которой «все женщины: в ней / Леда, Даная и Пенелопа»), Ифигения, Диана. Соединение двух метафор опирается на два значения слова «лоно» – недра воды и чрево женщины, сопряжение которых известно во многих мифологиях мира[282]. В финале текста «море» и «мать» сближаются в аллитерации:

Море, марево, мать,

сама себя жрущая,

что от заемного блеска месяца

маткой больною бесится,

полно тебе терзать

бедных детей,

бесполезность рваных сетей

и сплетенье бездонной рвани

называя геройством!

В море-стихии подчеркивается порождающее, женское начало, которое инверсивно переосмысляется: море беременно собственным гневом и рождает детей для того, чтобы самому их убить. Этот сюжет развивают голоса корабельщиков, звучащие из «брюха» моря, а также готовность Ифигении убить своего единокровного брата Ореста («Испуга / ненужного вечная мать, / ты научила проливать / кровь брата / на северном плоском камне»).

Итак, центральным образом «Враждебного моря» становится война, которая воспринимается Кузминым в мифологическом ключе. Основные сюжетные элементы оды можно, вслед за ее комментаторами, перечислить следующим образом: убийство Персеем горгоны Медузы; похищение Елены Парисом и начало Троянской войны; сюжет об Ифигении в Тавриде и ее намерении убить собственного брата Ореста; любовь Ореста и Пилада; события 480 года до н. э., когда персидский царь Ксеркс I при переправе через Геллеспонт (Дарданеллы) приказал высечь море, разметавшее наведенные через него переправы; возглас греков, достигших моря, из «Анабасиса» Ксенофонта (события битвы при Кунаксе 401 года до н. э.). В каждом упомянутом событии в той или иной форме представлено противоборство Европы и Азии, что особенно ярко представлено в сцене сексуального акта Париса и Елены: «впервые / Азия и Европа / встретились в этом объятьи!!» О том, что именно столкновение Европы и Азии было центральным сюжетом оды Кузмина, свидетельствует ее сохранившийся план, опубликованный Н. Богомоловым: «Море. Война. Менелай. Фурии. Впервые встреча Азии и Европы. Брат и сестра. Ифигения. Орест и Пилад. Ксеркс»[283].

Эта историософская картина сближает построения Кузмина, с одной стороны, с позицией некоторых авторов сборника «Тринадцать поэтов». Сближение разнородных эпох, Европы и Азии, находим в стихотворении Рюрика Ивнева «Лес, лес, и покой, и покой…» («И падает башня, и Мерв, и Асхабад, / И Тула, и Тверь, и Днепр, и Млава, / И темные рты горько жестокую песню поют…» и в антивоенном «Зверинце» Мандельштама с его пафосом объединения воюющих народов в общеевропейское братство:

А я пою вино времен —

Источник речи италийской —

И в колыбели праарийской

Славянский и германский лен!

Любопытно, что у Мандельштама фоном объединения также становится водный ландшафт:

В зверинце заперев зверей,

Мы успокоимся надолго,

И станет полноводней Волга,

И рейнская струя светлей, —

И умудренный человек

Почтит невольно чужестранца,

Как полубога, буйством танца

На берегах великих рек.

С другой стороны, в своих воззрениях Кузмин оказывается близок к идеологам «скифства», суть мироощущения которых составляли желание объединения Европы и Азии и выделения особой исторической миссии России в этом. Первый сборник «Скифы» вышел летом, второй – зимой 1917 года. В нем появилось знаменитое одноименное стихотворение Блока, в котором антивоенная установка также эксплицировалась в образе всенародного братства:

Придите к нам! От ужасов войны

Придите в мирные объятья!

Пока не поздно – старый меч в ножны,

Товарищи! Мы станем – братья!

Кузмин не был ранее замечен ни в сочувствии идеям скифства, ни в прямых контактах с кем-либо из «скифов», однако определенная общность их установок просматривается во «Враждебном море», что позволяет уточнить вопрос о степени включенности Кузмина в актуальный идеологический контекст эпохи, которая обыкновенно преуменьшается.

Несмотря на видимую сложность композиции «Враждебного моря», усиленную отсутствием причинно-следственной связи между ее элементами, на деле они выстраиваются в хронологически прямую перспективу, которую также можно рассматривать как шкалу уменьшения фикциональности: от мифологической древности (Персей и убийство Горгоны) через полулегендарную Троянскую войну к событиям, описанным древними историками. На лексическом уровне подчеркивается повторяемость войны в человеческой истории: «Проклятье героям, / изобретшим для мяса и самок / первый под солнцем бой!», «грезит о вечной народов битве» и др. «Враждебное» море – стихия, пронизывающая весь исторический процесс: одна картина в прямом смысле перетекает в другую. В итоге цепочка событий, описанных во «Враждебном море», приводит читателя к современности, на что указывает и место публикации оды, эксплицирующее ситуацию, прямо не названную в тексте, – Первую мировую войну.

Как мы говорили выше, отношение Кузмина к Первой мировой войне развивалось по типичной для писателя-модерниста начала XX века траектории: восторженный патриотизм и вера в победу русского оружия сменились сначала настороженным, а затем и резко негативным отношением к затянувшемуся военному положению. «Святой» характер войны[284] и ее декларируемая миссия объединения славянских народов подчеркивалась в официальной риторике первых дней военного положения. Так он выражался, например, в Высочайшем манифесте Николая II о мобилизации от 20 июля 1914 года: «…Мы молитвенно призываем на Святую Русь и доблестные войска Наши божье благословение»[285]. Этот мотив быстро подхватили публицистика и литература. Статья Н. Н. Брешко-Брешковского, появившаяся в № 35 «Нивы», символично называется «Крестовые походы наших дней». Кузмин подхватывает идею о святости боя и подвига (отметим, что отклик поэта, как и в случае с Февральской революцией, был моментальным: стихотворения выходят «по горячим следам», демонстрируя вовлеченность автора в происходящие в стране события). Несколько его стихотворений, появившиеся в общем блоке «военных стихов» № 6–7 «Аполлона» за 1914 год, перенасыщены христианской символикой. Солдаты сравниваются с небесным войском:

Такие ровные лица, —

Святые, коль надо пасть…

(«Ушедшие», лето 1914)[286];

Мы все еще не привыкли,

Что сделалась смерть проста.

Пуля, копье ли, штык ли, —

Одинаково рана свята

(«Герои», лето 1914).

Схожая образность использована и другими поэтами: «Топчите, гунны, правду Божью, / Не долго ждать уже суда, – <…> // Сраженный в сердце, рухнет Каин, / И Авель меч отбросит свой» («Насильники», Г. Иванов), «Пусть дух твой станет тих и покоен, / Уже не будет потерь: / Он Божьего воинства новый воин, / О нем не грусти теперь» («Утешение», А. Ахматова).

Со временем позиция Кузмина начинает трансформироваться: уже к 1915 году он начинает выказывать откровенно негативное отношение к войне и мобилизации. Прежде всего это отразилось в дневниковых записях: «Все-таки надоела война» (25 апреля), «Только бы эта война кончалась!» (8 августа), «Когда-то кончится эта дурацкая война?» (30 августа), «Как надоела эта война! Кому она теперь нужна?» (4 сентября)[287]. В настроениях этого периода заметно неутихающее беспокойство. 27 июля 1917 года Кузмин вписал стихотворение в альбом коллекционера Л. И. Жевержеева, указав под датировкой «В ужасные дни ненавистной войны»[288]. Эмоциональная запись может быть реакцией Кузмина на поражение русской армии в ходе наступления на Юго-Западном фронте в конце июля 1917 года, что усиливало тревоги писателя и, вероятно, боязнь, что всеобщая мобилизация коснется Юрия Юркуна[289].

Показательна также динамика кузминского понимания «героизма» и «подвига». В стихотворениях и прозе 1914–1915 годов эти категории играют важную роль: Кузмин сравнивает подвиг солдат с мученичеством за православную веру. Особую роль в стихотворениях Кузмина этого периода играет мотив «простого героизма» – невидного, осуществляемого солдатами ежедневно, маленького подвига, также находящегося в зависимости от христианской идеи смирения: «Эта барышня – героиня? / В бой-скоуты идет лифт-бой? // Учебники нам солгали, / Что подвигам время прошло» («Герои», лето 1914), «Как странно, что зовут героем, / Когда наш путь так прям и прост» («Прямой путь», <конец 1914 – январь 1915>). Понимание «героизма» во «Враждебном море» диаметрально противоположно взглядам Кузмина периода начала войны. В оде появлению слов «герои» и «геройство» сопутствует негодование, доходящее до ярости: «Проклятье героям», «бесполезность рваных сетей / и сплетенье бездонной рвани / называя геройством!», что особенно заметно в наиболее патетическом периоде, близком к концу оды:

Воинственной девы безличье,

зовущее

к призрачной брани…

но кровь настоящая

льется в пустое геройство!

Геройство!

А стоны-то?

А вопли-то?

Проклято, проклято!

Отметим средоточие в этих фрагментах специфической лексики: отталкивающей («рваных сетей», «бездонной рвани» – в этом отрывке два раза повторяются слова со значением «рваный», «бесполезный», «никчемный»), эмоционально окрашенной («проклятье», «проклято»), с коннотациями ненужности, пустоты («бесполезность», «безличье», «пустое»). Героизм, с точки зрения автора «Враждебного моря», – бессмысленное и ненужное «геройство», осуществляемое ради неизвестных целей. Эту мысль оттеняет контраст между «призрачной бранью» и «настоящей кровью»: для Кузмина последняя неизмеримо важнее, как важнее для него живой человек, а не отвлеченные декларации и лишенные смысла призывы. Итак, «Враждебное море» развивает настроения Кузмина более позднего периода Первой мировой войны: война здесь демонизирована и описывается не как «святой поход», а как безжалостная стихия.

Так как ода была написана не ранее конца апреля 1917 года, ее создание можно напрямую связать с другим эпизодом Первой мировой войны – так называемым Апрельским кризисом, политическим событием весны 1917-го, когда намерение Временного правительства продолжать войну, выполняя данные союзникам обещания, встретило сопротивление как со стороны Петроградского Совета, так и среди уставшего от войны народа. «Пораженческую» позицию разделили и некоторые «левые», к которым Кузмин примкнул в составе Союза деятелей искусств, – Маяковский, Хлебников, Анненков и др. В мае 1917 года они выступили против «займа свободы» (сбора Временным правительством средств для продолжения войны) и отказались поддерживать организованные в день пропаганды займа шествия и торжества, противопоставив им антивоенные лозунги[290]. Последовательный антимилитаризм Кузмина, как и ранние его взгляды на положение искусства в пореволюционном обществе, нашел сочувствие именно в «левом» крыле Союза деятелей искусств, вероятно, повлияв на сближение именно с представителями художественного авангарда.

Вероятно, именно антивоенные настроения позволили Г. И. Чулкову, агитирующему в то время как раз за «войну до победного конца», описать встречу (якобы произошедшую осенью 1917 года) с неким писателем, в котором без труда угадывался Кузмин, как встречу с «большевиком»:

…ко мне подошел старый знакомый, небезызвестный поэт и отчасти композитор. <…> – О чем мы будем говорить с этим поэтом? – думал я, припоминая его стихи, в которых он воспевал то меч Архангела Михаила, то маркиз во вкусе Ватто, то хорошеньких мальчиков, то александрийских куртизанок. О, как любил этот поэт бряцание оружия и пышность самодержавной монархии! Правда, он часто менял свои костюмы и вкусы, то щеголяя галлицизмами и одеваясь как парижанин, то появляясь в истинно русской поддевке и цитируя наизусть Пролог. <…>

– К какой вы партии принадлежите теперь? – спросил я поэта, улыбаясь.

– Разумеется, я большевик, – ответил он тотчас же, не смущаясь и не стыдясь меня вовсе. <…> Признаюсь, Ленин мне больше нравится, чем все эти наши либералы, которые кричат о защите отечества. В XX веке воевать и странно, и противно[291].

Первостепенным для понимания пафоса «Враждебного моря» становится то отношение к войне, которое Кузмин выразил в дневниковой записи от 23 декабря 1914 года: «…были в кинемо. Снят бой. Как умирают. Это непоправимо, и всякого любит кто-нибудь»[292]. Состраданием проникнута запись от 27 октября 1917 года:

Действительно, все в их [большевиков] руках, но все от них отступились и они одиноки ужасно. Власти они не удержат, в городе паника. Противные буржуи и интеллигенты все припишут себе, а их – даже не повесят. <…> Опять не исполнится надежда простых, милых, молодых солдатских и рабочих лиц[293].

С этой записью сходно описание войны во «Враждебном море», где специально выделен образ «убитых юношей»: «…трупы, что в поле забыты, / юношей, что убиты, – / несчастный царь, неси / на порфирных своих плечах!» Война представала перед Кузминым прежде всего как антигуманистический проект, убийство людей, созданных для любви и радости. Поэтому во «Враждебном море» именно стихия любви противостоит разрушающей силе войны. Центральным сюжетом оды с этой точки зрения является соитие Елены и Париса, символ побеждающей силы любви:

…встреча вселенной

не ковром пестра,

не как меч остра,

а лежат, красотой утомленные,

брат и сестра…

Довольно неожиданно эти отношения называются братскими – и мотив братства подхватывается автором и развивается в тексте: Ифигения не может убить Ореста, своего брата. Реально противостоящей смерти, разрушениям и стихии в историософии Кузмина становится «братская» любовь.

Если обратиться к другим стихотворениям Кузмина середины 1910-х годов, то можно увидеть, как мотив «братства» в них постепенно усиливается и конкретизируется. В стихах военных лет он формируется под сильным воздействием патриотической риторики в двух направлениях. Первое – единство русских людей на фронте и в тылу: «Мы знаем весть о старом чуде / И верим: братьев не возьмет / Вращающийся пулемет / И град губительных орудий. / Свеча любви, гори, гори!» («Оставшиеся», лето 1914). В стихотворении «Герои» (лето 1914) автор вводит образ «знакомого», судьба которого его волнует и ужасает: «Мой знакомый – веселый малый, / Он славно играет в винт, / А теперь струею алой / Сочится кровь через бинт». Второе значение мотива «братства» – братание народов, способное победить войну: «Наступайте, идите, братья, / Перед Богом склоняйтесь ниц! / И пусть победят объятья / Насильственность вражьих границ…» («Отчего не убраны нивы…», <1915>).

Оба значения этого мотива переходят и в революционную лирику поэта. В стихотворении «Майский день» «братство» выражено безличной революционной формулой, наследующей «братству народов» военной риторики: «Но не устану повторять я: / Кровавую развея тень, / Протрубит красный майский день, / Что все народы мира – братья!» В других стихотворениях весны 1917 года «братство» осмысляется более глубоко, становясь важным элементом построения текстов. Братание образует композиционный стержень стихотворения «Русская революция» – в основу его сюжета лег отказ солдат стрелять друг в друга: «Двинулись казаки. / „Они отказались… стрелять не будут!..“ – / Шипят с поднятыми воротниками шпики». В финальных строках автор подчеркивает братскую связь русской и французской революций: «Русская революция <…> / Не повторяет, только брата видит в французе». Единение народа – центральное, по мнению автора, событие Февральской революции: ему Кузмин посвятил отдельное стихотворение «Волынский полк». Стихотворение «Не знаю, душа ли, тело ли…» разрабатывает эту же тему, обращаясь к чувствам и эмоциям очевидца событий: умиленное созерцание героем толп людей завершается признанием его духовного родства с ними: «Не удивляйтесь, что скромно сияние / В глазах таких родных и ежедневных…» С одной стороны, такая трактовка мотива укладывается в сложившуюся революционную риторику. В лирике 1917 года «братство», третья часть лозунга Французской революции, ставшего революционным символом в России, превратилось в формулу[294].

С другой стороны, «братство» Кузмина шире риторических штампов. Сближение братских отношений с любовными и эротическими во «Враждебном море» показывает, что для Кузмина была значима и другая традиция – собственная. В контексте его творчества «братская любовь» выступает почти постоянным эквивалентом любви гомосексуальной: «Умывались, одевались, / После ночи целовались, <…> Будто с гостем, будто с братом, / Пили чай, не снявши маск» (из цикла «Любовь этого лета», июнь – август 1906 года), «Дороже сына, роднее брата / Ты стал навеки душе моей» (из цикла «Холм вдали», май – октябрь 1912 года) и т. д. Античная образность и упоминание любви Ореста и Пилада также актуализируют гомосексуальные мотивы[295]. Таким образом, именно «братская» любовь становится наивысшим проявлением любви: если любовь мужчины и женщины разрушительна, то мужская любовь и дружба – созидательны. В стихотворениях 1917 года, особенно во «Враждебном море», «братская любовь» как мотив творчества Кузмина смыкалась с «братством» революционной риторики, и революция представала как восстановление полноты мира, преодоления разобщенности и враждебности.

В случае с «братством» Кузмин, оперируя общими местами революционной лирики, наполняет клишированные образы индивидуальными подтекстами. Схожий прием использован им и в центральном образе оды – моря. Пристальный взгляд на творчество Кузмина 1917 года показывает, что в это время образ моря, к которому ранее поэт почти не прибегал, становится одним из центральных. Вокруг него и его вариантов (воды, плавания, мореходства) группируются такие стихотворения, как «Античная печаль», «Мореход на суше», «Святой Георгий», «Девочке-душеньке», а также цикл «София. Гностические стихотворения»[296]. Характерно, что часть этих стихотворений («Античная печаль», «Святой Георгий») подхватывает античную тему, которая, в свою очередь, прямо приведет Кузмина к гностическим мотивам стихотворений конца 1917 года. Кроме того, морскую тематику обыгрывает и название литературного объединения «Марсельские матросы». Несомненно, поэт учитывает богатую литературную традицию, связанную с этим образом[297]. Однако в лирике 1917 года «море» стало расхожей метафорой для обозначения как народной стихии, сбросившей с себя оковы царизма, так и самой революции, которая разметала сдерживающие общественные устои: «Людское море всколыхнулось, / Взволновано до дна; / До высей горных круч коснулась / Взметенная волна, // Сломила яростным ударом / Твердыни старых плит…» (В. Я. Брюсов, «Из дневника. 2. Потоп», июнь 1917), «Зови нас, свобода, к победе зови!» (А. Н. Поморский, «Крестьянские мотивы», 1917) и т. д. «Враждебное море» можно рассматривать и в этой парадигме: на страницах сборника «Тринадцать поэтов» образная система Кузмина выглядела органичным следованием топосам революционной лирики.

Рецепция «Враждебного моря» в прижизненной критике, однако, показывает, что для читателя 1917 года существовал более актуальный, чем одический или античный, контекст ее восприятия. В рецензии на сборник «Тринадцать поэтов» Инн. Оксенов называет оду «классически-крепкой и скульптурной», узнавая одическую традицию, но более значительным для него оказывается другое влияние – предвосхищая посвящение (неизвестное ему), критик пишет, что ода «имеет общее с поэмами „футуриста“ Маяковского (ритм, неожиданные образы, первобытная, здоровая грубость)»[298].

Личное знакомство Кузмина и Маяковского состоялось 25 июня 1915 года, после чего Кузмин стал частым посетителем дома Маяковского-Бриков[299]. По словам Лили Брик, в 1917 году Кузмин «бывал у нас <…> ежедневно»[300]. В дневниковой записи, сделанной 26 октября 1917-го, в разгар октябрьских событий, Кузмин отмечает: «…пошли к Брикам. Тепло и хорошо. Маяковский читал стихи»[301]. Дружба продолжалась на протяжении всего 1918 года и до отъезда Бриков в Москву весной 1919-го[302].

Сохранилось не так много данных, по которым можно реконструировать отношение Маяковского к личности и творчеству Кузмина. Вероятно, младший поэт высоко оценивал поэтическую технику Кузмина и потому знал наизусть даже его шутливую, «домашнюю» лирику (по воспоминаниям Лили Брик, Маяковский часто напевал песенку Кузмина «Совершенно непонятно, / почему бездетны вы?»[303]). Сам Кузмин высоко оценил «Мистерию-буфф», о которой записал в дневнике «Действительно, хорошо» (запись от 6 октября 1918 г.[304]). В начале 1918 года Кузмин, составляя список «приспособленцев» к новой власти, не включил в него Маяковского: «…можно только ловким молодцам, вроде Рюрика <Ивнева> и Анненкова или Лурье и Альтмана» (запись от 10 марта 1918 г.)[305].

К революционному году контакты Кузмина и Маяковского были тесными (хотя и происходили в основном через посредничество Бриков), что заставляет пристальнее вглядываться в тексты поэтов для выявления следов взаимного влияния: несколько примеров ориентации Кузмина на поэтику Маяковского мы обозначили при анализе стихотворений весны 1917 года. Наша гипотеза состоит в том, что образная система и поэтические приемы Кузмина, используемые во «Враждебном море», сформировались под влиянием антивоенного произведения Маяковского – поэмы «Война и мир».

К началу 1917 года Маяковский проделал тот же путь, что и Кузмин, и многие другие писатели: его патриотическая позиция сменилась антивоенными выпадами («за что воюем?» в стихотворении «К ответу», 1917) и «экзистенциальным раздумьем о ее безумии и ужасах»[306]. Центральным антимилитаристским произведением стала поэма «Война и мир» (ее третья часть была даже в 1916 году запрещена военной цензурой). Это произведение стало для него новаторским прежде всего в формальном отношении: Маяковский отошел от монологической формы своих ранних поэм, введя в текст многоголосие[307]. Хотя поэма была создана в 1915–1916 годах, именно в 1917-м автор сделал «Войну и мир» достоянием широкого круга, неоднократно читая поэму в разных кругах[308]. 14 апреля Маяковский прочел ранее запрещенную третью часть в концертном зале Тенишевского училища на «Вечере свободной поэзии», организованном художественным обществом «Искусство для всех». В печати «Война и мир» появлялась по частям на протяжении всего 1917 года; отдельным изданием вышла в декабре 1917 года[309].

При внимательном сопоставительном чтении «Враждебного моря» и «Войны и мира» можно обнаружить множественные текстовые пересечения, что говорит о знакомстве Кузмина с текстом Маяковского. Укажем на несколько наиболее ярких.

Во-первых, образ моря также играет большую роль в поэме Маяковского. Он близок к кузминской трактовке моря как слепой стихии, безразличной к человеку. Мотив слепоты стихии объединяет тексты Маяковского («Седоволосые океаны / вышли из берегов, / впились в арену мутными глазами»[310]) и Кузмина («Бесформенной призрак свободы, / болотно лживый, как белоглазые люди, / ты разделяешь народы, / бормоча о небывшем чуде»). Бой и у Маяковского, и у Кузмина уподобляется бурному морю. См. у Маяковского: «Пеной выстрел на выстреле / огнел в кровавом вале». Начало «Враждебного моря» и образ поднимающихся со дна утопленников («Посинелый язык / из пустой глубины / лижет, лижет / всплески – трепет, топот плеч утопленников!») перекликается с фрагментом из пятой части «Войны и мира»: «С днищ океанов и морей, / на реях, / оживших утопших выплыли залежи». Во-вторых, оба поэта при описании современной им войны обращаются к мифологии и древней истории. См. у Маяковского: «Никому не ведомо, / дни ли, / годы ли, / с тех пор как на́ поле / первую кровь войне о́тдали…» В начале третьей части «Войны и мира» появляются Нерон («Нерон! / Здравствуй! / Хочешь? / Зрелище величайшего театра», легенды о великих походах («Куда легендам о бойнях Цезарей / перед былью, / которая теперь была!») и битвы гладиаторов («…сегодня / мир / весь – Колизей, / и волны всех морей / по нем изостлались бархатом»). Так конструируется универсальность описываемого противостояния. В-третьих, финалом как оды Кузмина, так и поэмы Маяковского становится успокоение «враждебного моря». «Бездна», которую видят греки, несет им спасение; у Маяковского: «вчера бушевавшие / моря, / мурлыча, / легли у ног». Заключительные строки стихотворения Кузмина («…десять тысяч / оборванных греков, обнимая друг друга, / крича, заплакали: [Море!]») созвучны фрагменту поэмы Маяковского: «По обрывкам народов, / по банде рассеянной / эхом раскатилось / растерянное / А-ах!..»[311]

Очевидно, что старший поэт разделял антивоенный пафос младшего – как этот пафос разделяли в те годы многие другие представители интеллигенции. Прагматику обращения Кузмина к более раннему тексту Маяковского, на наш взгляд, можно рассматривать с двух точек зрения. Во-первых, диалог с младшим поэтом помогает рельефнее представить позицию Кузмина. И у него, и у Маяковского война – это битва народов, Европы и Азии, соединение которых видится единственным возможным способом прекратить войну (см. главу IV «Войны и мира»). Маяковский показывает единение через водные образы: «Это Рейн / размокшими губами лижет / иссеченную миноносцами голову Дуная»; а появившийся в финале «Войны и мира» образ «с Каином / играющего в шашки Христа» можно считать вариантом кузминского «братства».

Однако сближаясь с Маяковским в понимании войны, Кузмин предлагает свою точку зрения на описанные события: если у Маяковского прекратить войну можно только через понимание и раскаяние («Когда-нибудь да выстеклится мыслей омут, / когда-нибудь да увидит, как хлещет из тел ала́. / Над вздыбленными волосами руки заломит, / выстонет: / «Господи, / что я сделала!»), то Кузмин предлагает преодолеть стихию при помощи любви. Сексуальный акт, который у Маяковского – метафора похоти и разложения довоенного мира («Нажрутся, / а после, / в ночной слепоте, / вывалясь мя́сами в пухе и вате, / сползутся друг на друге потеть, / города содрогая скрипом кроватей»), Кузмин помещает в центр собственной историософии. Любовь и влечение, по мнению Кузмина, – не принадлежность буржуазного мира, а вечная гармонизирующая сила, уравновешивающая стихию разрушения. Однако вместо гуманистического пафоса Маяковского настроение оды Кузмина окрашено фатализмом – его человек не всемогущ, как герой Маяковского. Герой Кузмина – один из «корабельщиков-братьев», внеисторичный человек, борющийся с такой же внеисторичной стихией. Мощный античный пласт, вскрываемый в тексте (и не скрываемый автором), и прагматическая направленность оды на события сегодняшнего дня несут с собой идею неотвратимого рока и бессилия человека. Ярче всего эту идею выражает привлеченный сюжет «Истории» Геродота: персидский царь Ксеркс, разъяренный неудачным переходом своей армии через Геллеспонт, повелел высечь море. Кузмин подчеркивает обреченность бунта индивидуального человека против вечной стихии.

Итак, Кузмин пишет собственную «Войну и мир», причем открыто использует приемы и поэтику Маяковского, позднее дополнительно подчеркивая это влияние посвящением. Это обстоятельство вызывало недоумение исследователей. По мнению Л. Селезнева, причиной обращения к поэтике авангарда была полемика Кузмина «на поле соперника» с «нигилистическими теориями по отношению к культурному наследству»: заимствуя элементы из футуристической поэтики, Кузмин создает подчеркнуто-«культурный» текст, поскольку «ослепленность „новых людей“, футуристов, разрушением „старья“ очень беспокоит» поэта[312]. Эта интерпретация представляется нам спорной, так как ни отношение Кузмина к Маяковскому, ни интерес к авангарду не направлены на их дискредитацию. Напротив, Кузмин широко пользуется завоеваниями футуризма и активно их осваивает. Мы считаем, что совершившиеся перед глазами Кузмина события – война, революция, крушение быта – поставили его перед необходимостью найти радикально новый язык, более живой, грубый, экспрессивный. Эта необходимость не взялась из ниоткуда: о ней Кузмин писал еще в статье «О прекрасной ясности. Заметки о прозе», когда говорил о строгом соответствии художественного языка выбранной теме, о чем мы уже писали выше. Как выразитель и воплотитель «современности» Кузмин не мог проигнорировать происходящие изменения; для их отражения он выбрал язык и поэтические приемы футуризма, за которым несколькими годами ранее отмечал заслуги в «обновлении слова». Вместе с тем Кузмин остается верным другому своему требованию: он отстаивает право говорить о той современности, которую сам считает таковой. Воссоздавая события древности через поэтический язык «футуризма», Кузмин приближал описываемое к настоящему времени, актуализируя сюжет оды, ее пафос и идеи, выстраивая собственную историософию.

«Враждебное море» можно назвать центральным текстом Кузмина начала 1917 года: в нем выкристаллизовалась позиция автора по отношению к революции и войне, обозначились приемы, которые будут развиты им в творчестве рубежа 1910–1920-х годов. Произошедшие перемены в обществе повлияли и на стратегию автора: если до революции расхождение Кузмина с его репутацией было не столь очевидно, то в 1917 году перемены в творчестве и авторском позиционировании уже нельзя было не заметить. Следствием этого стала как положительная оценка «футуристической» оды Оксеновым, так и пародии, которые мы рассматривали в предыдущей главе. Несмотря на архаизированную образность и топику оды, ее автор – безусловно современный писатель, разделяющий настроения большей части демократической интеллигенции. Поэтому можно считать несправедливыми заверения ЛЕФа в том, что «Футуристы первые и единственные в российском искусстве, покрывая бряцания войнопевцев (Городецкий, Гумилев и др.), прокляли войну, боролись против нее всеми оружиями искусства („Война и мир“ Маяковского)»[313]. Их настроения разделял и Кузмин.

От современности к гностицизму: Кузмин осенью 1917 года

О том, что делал и о чем думал Кузмин в промежутке между апрелем и ноябрем 1917 года, нам почти ничего не известно. Мы знаем итог: 26 октября 1917 года Кузмин пишет в дневнике: «Чудеса свершаются. Все занято большевиками»[314], а 25 ноября начнет создавать цикл «гностических стихотворений» «София», что будет свидетельствовать о его постепенном, но окончательном отходе от актуальной проблематики. Однако к сентябрю – октябрю 1917 года относится, быть может, самый интересный проект Кузмина тех лет: попытка создания романа «из современной жизни».

Впервые о «Талом следе» читатель узнал в конце 1921 года, когда в альманахе «Часы 1. Час первый» был опубликован отрывок из кузминского романа. На двадцати небольших страничках завязывалась интрига с участием Викентия Дмитриевича Дерюгина, его матери, от которой он был отлучен в детстве после загадочного самоубийства отца, старого слуги, готового приоткрыть семейные тайны, и семейства Диевых, с которым автор должен был познакомить читателя в следующих главах. Однако знакомства не произошло: альманах не был продолжен, роман не появился в иных изданиях, а впоследствии и вовсе будто исчез из корпуса кузминской прозы, встроившись в череду незаконченных и малоуспешных предприятий 1920-х. «Талый след» остался неоконченным, однако не ограничился двумя главами. Сохранилось два автографа романа, разных по объему. Первый хранится в Рукописном отделе РНБ[315]: это фрагмент первой главы, обрывающийся на ее середине. Второй автограф, из кузминского собрания РГАЛИ[316], представляет собой переработанный вариант части первой главы, а также вторую – вместе они идентичны тому фрагменту, что был опубликован в «Часах». Но в этом автографе есть начало третьей главы романа, которая не была издана при жизни автора и впервые была опубликована только в 1997 году[317]. В рукописях Кузмина след «Талого следа» впервые появляется в списках за 1917 год[318]; дата написания «1917 г.» указана и в одной из рукописей[319].

Для начала необходимо взглянуть на ту часть романа, которая появилась в печати. Принимая во внимание ее сложный статус, мы будем рассматривать две главы, опубликованные в «Часах», как самостоятельный текст – отрывок из неоконченного романа Кузмина.

Итак, первую главу занимает завязка сюжета: вследствие дорожного происшествия происходит неожиданная встреча сына с матерью. В начале второй главы герой сталкивается со стариком-слугой, который хочет ему сообщить «самоважнеющие тайны» (намекая на то, что ему известны причины гибели отца Викентия и его отлучения от матери), а в ее конце – подходит к дверям дома, где его, вероятно, ожидает возлюбленная. Композиция этих глав выстроена так, что читатель вправе ожидать, что «Талый след» будет авантюрно-бытовым романом, в котором семейная интрига сочетается с романтической историей – то есть подобием типичного рассказа Кузмина 1910-х годов, который мы уже описали ранее. В «Талом следе» видны приметы «избитого и банального сюжета» (семейная тайна)[320], современный антураж и будничное происшествие в качестве завязки сюжета.

Начальные строки «Талого следа» также типичны для прозы Кузмина упомянутого периода: событие выхвачено из потока жизни, детальность описания сразу погружает читателя в описываемый автором мир, а маркеры внезапности («вдруг», «казалось», «неожиданно») помогают завязать интригу с первых строк: «Дождь янтарной и прозрачной сеткой полился совершенно неожиданно из почти безоблачного неба. Казалось, что на Васильевском острове должно быть еще солнце и даже пыль». Схожая экспозиция присутствует в других рассказах тех лет. См., например: «Казалось, что девушка никогда не бывала в гостиницах, – так испуганно она взглядывала на полутемную лестницу, узкий, грязный коридор с окном в конце, которое выходило в угол двора» («Предрассудок», 1915. – Проза, т. 7, с. 197) или «Даже в тихом лязге ножниц за соседним столом и мелком стрекотанье машинки Николай Петрович слышал какие-то намеки на перестрелку. Вдруг он необыкновенно заинтересовался мастером, который был взят в солдаты» («Прощальная середа», 1915. – Там же, с. 183).

Насколько первые две главы типичны для прозы Кузмина 1910-х годов, настолько третья отличается от всего, написанного автором в эти годы. Сюжет, заявленный в предыдущих двух главах, не развивается в третьей: большую ее часть занимают споры посетителей квартиры Диевых, свидетелем которых становится Викентий. В целом обилие персонажей, с которым читатель сталкивается в этой главе, не свойственно художественному миру Кузмина: обычно он ограничивается несколькими людьми, непосредственного участвующими в разрешении конфликта. Если бы «Талый след» шел по проторенному автором пути, можно предположить, что он бы легко обошелся фигурами Викентия, его матери, слуги, Лизы Диевой и, возможно, загадочной Клавдии Ибиковой. Однако в третьей главе появляются не только «лишние» персонажи – эти персонажи говорят, и их слова становятся главной их характеристикой. Иными словами, перед читателем разворачивается идеологический спор, в котором каждый из четырех героев стоит на определенной позиции, его слова дидактичны, шаблонны и направлены, словно лозунги, вовне, а имена и внешний вид стереотипны. Все это особенно ощутимо на фоне прочей кузминской прозы этого времени, доминирующая речевая стихия в которой – это повседневность, будничная речь обывателей, далекая от абстрактных обобщений. Дидактизм и формульность неизбежно ведут Кузмина в сторону, противоположную его магистральному творческому пути.

Почему же автор вводит подобную сцену в текст романа? Здесь мы ступаем на зыбкую почву догадок и предположений – никакими доказательствами, документами или записями самого Кузмина о романе мы не располагаем. Строго говоря, мы даже не можем определенно судить о текстологическом статусе третьей главы: неизвестно, была ли она завершена в структуре романа или это был черновик, набросок, который писатель намеревался переделать или изменить полностью, – как неизвестно, была ли она создана в 1917 году или дописана позднее. Следовательно, перед нами еще одна загадка Кузмина: почему роман, начатый в 1917 году, в одних исторических и культурных условиях, был внезапно «воскрешен» автором в 1921 году – и не продолжен далее? Герои романа и их слова позволяют, хотя и с большой долей условности, восстановить контекст и отчасти разрешить эту загадку.

Первый спорщик, который появляется в третьей главе, – это Остап Фомич Полоток, украинский патриот. Ему даны не только характерное национальное имя (отсылающее к гоголевскому герою, что усиливает проукраинскую направленность его речей, особенно стремление «защищать зубами и ногтями» свою родину) и фамилия, но и облик: он «как дуб стоял в передней, сняв пальто, но еще в смушковой шапке, в которой ходил до глубокого лета и расставался с которой весьма неохотно»[321]. Подчеркнута яркая деталь гардероба – овчинная шапка (вероятно, казацкая). Стереотипным патриотизмом проникнуты и слова героя, в которых он обнаруживает симпатии автономии и созданию национального украинского государства.

На первый взгляд, патриотизм Полотка не привязан к конкретному времени. Однако следующая за его словами реплика одной из героинь позволяет несколько локализовать события:

– Да и Киев свой вы бы сами защищали, а не вятских мужиков из-под палки гнали бы умирать за ваши галушки! – окрысилась одна из девиц.

Можно осторожно предположить, что речь идет о Первой мировой войне и взятии Западной Украины сначала русскими, а потом германскими войсками. Это предположение поддерживается появившимся ранее описанием Викентия – он стоит в толпе в солдатской шинели, а также его же фразой: «Опять о войне и родине?» Косвенно это может свидетельствовать, что действие романа разворачивается в годы Первой мировой войны. В этой связи уместно вспомнить, что в начале XX века, накануне мировой войны и русской революции, национальное движение в Украине приобрело новые масштабы. Сразу после событий февраля 1917 года стали выдвигаться требования территориальной автономии страны. Автономия Украины в составе России была признана после обнародования Украинской Центральной радой Первого универсала. После октября 1917 года была создана Украинская Народная Республика. Таким образом, кажется возможным, что «государство в Киеве», которое хочет защищать Полоток, – не абстрактный образ, а реалия.

Полилог подхватывает другой герой – монах отец Иринарх, чей внешний облик отличается нежностью и благообразностью: у него «при богатейшей шевелюре по странной игре судьбы не было на щеках и подбородке никакой растительности». Он осторожно высказывается против сепаратизма Полотка, утверждая, что единство Руси – в христианской вере и смирении. Если мы предположим, что время действия романа – разгар Первой мировой войны и канун революции, то и в этих словах можно увидеть отголоски вполне определенных идей. О религии как фундаменте русской идентичности в те годы говорили многие представители интеллигенции. Например, Вяч. И. Иванов настаивал в статьях 1917 года на невозможности внерелигиозного протекания революции, поскольку

Где есть целостность личного или общественного сознания, – есть и религия. Россия – не арифметическое слагаемое из партий и групп; но волею духовной целостности доселе не может вдохновиться наше революционное строительство, – вдохновиться и впервые ожить[322].

Эта статья была впервые опубликована в журнале «Народоправство» (1917. № 14. С. 7–10), разделяющем либерально-патриотическую платформу. Авторы, печатающиеся в журнале (кроме Иванова, это редактор журнала Г. И. Чулков, а также А. Н. Толстой, Н. А. Бердяев, С. М. Соловьев и др.), активно использовали для описания происходящих событий новозаветную символику, которая, по наблюдению О. А. Богдановой, характеризует идейный фон определенного периода:

…обращения к новозаветным образам и мотивам весьма немногочисленны в июне-июле 1917 г., когда были еще живы надежды на либерально-демократическое правление в России. Затем их число заметно возрастает в сентябрьских номерах <…> из-за возросшей тревоги по поводу бессилия Временного правительства остановить сползание страны в анархию и разруху и противостоять рвущимся к власти большевикам[323].

Третьего спорщика, молодого человека Евлогия Петровича, Кузмин делает защитником идеи «государственности» и обладателем «гнилостного лица». Из принадлежащих герою слов сложно выявить его взгляды: ясно только, что он отчасти антисемит («И у евреев, кроме Моисея и пророков, не было гениев!») и негативно относится к церкви (на реплику отца Иринарха о Спасителе он отвечает «с жадною злостью»). Совокупность разных черт Евлогия, его болезнь туберкулезом, непривлекательное лицо, нетерпимость к религии и истеричность («У Евлогия Петровича – туберкулез, по-моему, и истерия») обнаруживают параллели с другим известным чахоточным больным, Ипполитом Терентьевым, героем романа Ф. М. Достоевского «Идиот», постоянными характеристиками которого были визг и истеричный смех[324]. К традиции литературного богоборчества отсылает и «нигилистический лопух», который упоминает Евлогий, имея в виду известные слова тургеневского Базарова:

– Как же это возможно? как же возможно? – задергался гнилым лицом Евлогий. – Нет государства, государственности – и ничего нет, один нигилистический лопух. Вы думаете, что в Швейцарии может родиться гений?

Если в случае Евлогия актуализированы литературные традиции, то в словах четвертого спорщика нашли отражение идеи, обсуждаемые в прессе. Борух Малинер имеет подчеркнуто еврейские имя и фамилию и стереотипный, даже несколько карикатурный облик:

Черные волосы до того спутанные, что голова его казалась в ватной шапке, с вывороченными ноздрями и губами, как-то без век, словно на картоне прорезанными глазами и огромными волосатыми ушами, он, тем не менее, имел известную привлекательность.

В романе он становится эмблемой «еврейского вопроса» и предлагает очередную трактовку понимания «отечества» и народа: Малинер говорит о народе как носителе идеи государства и культуры. Этому герою Кузмин отвел одну реплику, однако она целиком составлена как из стереотипов, так и из реалий – возможно, наиболее конкретных из всех, появившихся в романе:

– А как же Польша? Вы скажете, нет польской культуры, так как на карте нет Польского королевства. И евреи-таки есть, есть такой народ. Что вы скажете?

Обострившийся в годы Первой мировой войны еврейский вопрос отличался фиксацией на идее национального государства и освобождения от «власти земли», то есть территориальной соотнесенности нации и занимаемой ею территории. Последнее открывало возможности для создания нового государства в исторически не принадлежащих народу землях: «Надо признаться, что давно идея национального государства не пользовалась такой популярностью, как теперь. Даже такая, казалось, навеки погребенная идея, как независимость Польши, воскресла из мертвых. Национально-государственные границы получили подвижность, и географическая карта перечерчивается и перекраивается в различных направлениях». Надежды на «внетерриториальное решение национального вопроса» связывались с грядущей революцией[325].

Комментарием к словосочетанию «еврейский народ» могут быть события ноября 1917 года, когда была обнародована Декларация Бальфура – официальное письмо министра иностранных дел Великобритании А. Д. Бальфура к Л. У. Ротшильду, выражающая сочувствие еврейскому народу и готовность содействовать созданию в Палестине «еврейского национального очага». Декларация сыграла решающую роль в легитимации идеи «еврейского народа»[326]. Обнародование Декларации было воспринято энтузиастически, особенно в России, где праздничные демонстрации сочетали национальную и революционную символики[327]. Следствием этих событий стало усиление национальных настроений среди евреев, что отразилось в печати[328]. Именно их и выражает в романе Малинер, в реплике которого сближаются евреи и поляки – точно так же, как и на страницах газет.

Пересечение реалий, упомянутых в речи нескольких человек, позволяет локализовать действие романа 1917 годом, вплотную приблизив его к возможному времени создания – вероятно, к сентябрю-октябрю 1917 года. Следовательно, перед нами уже не просто проект Кузмина по написанию романа – это почти уникальная в его творчестве попытка не просто современного, а именно злободневного романа, в которой автор, вероятно, выявлял собственную позицию по отношению к революции и пореволюционным событиям. Наши предположения подтверждает дневниковая запись Кузмина от 31 октября 1917 года:

Зашел к предс<едателю> комитета; жид в халате, перепуганный и наглый. Черт с ними. Зашел к Кричевским, но <тот> ничего не сказал. Сидела Бельтер, очень мило одета, вышивала, рассуждая о русской душе, социализме и важности крови. Чирикала Любовь Исидоровна. <…> Пришел Рославлев. Сделался комиссаром от большевиков, реквизирует муку. М<атвей> И<ванович> скучно и теоретически рассуждал[329].

Как видим, здесь Кузмин фиксирует те же темы, что были подняты им в романе: еврейский вопрос, русская душа, социализм.

Изображенный в «Талом следе» спор не только повторяет темы газетных статей и хроники, но и сам по себе созвучен популярному сюжету пореволюционной прессы второй половины 1917 года, вызванному спадом энтузиазма и недовольством затянувшимся периодом политической неопределенности. Речь идет о бессмысленном, но пафосном споре, столкновении сторонников разных политических партий в разных неуместных ситуациях. Отличительной особенностью таких столкновений становится их риторичность и отсутствие разрешения конфликта. Очерки и рассказы, развивающие этот сюжет, были распространены в иллюстрированных журналах, с которыми сотрудничал и Кузмин: на их страницах мы встречаем, например, разговор на улице, перешедший в митинг[330], или политический спор в болоте[331].

Мы уже отмечали, что периодика была одним из основных субстратов «революционной» лирики Кузмина. На первый взгляд, третья глава «Талого следа» поддерживает эту традицию. Однако в ней можно заметить и смену метода работы автора с источниками. В стихотворения весны 1917 года вкрапляются популярные образы и мотивы революционной риторики, причем Кузмин вставляет их не механически, а наделяя содержанием, связанным с его личной поэтической традицией: таковы образы весны, моря, мотив братства. В «Талом следе» использование реалий иное: приметы времени нужны автору, чтобы локализовать действие, придать фикциональному сюжету реальное измерение. «Современность», напрямую не участвуя в интриге, становится фоном для основных действий – сюжета, который сам по себе не выглядит особенно актуальным или злободневным.

«Талый след» встраивается в одну из основных идей Кузмина 1910-х – начала 1920-х годов, а именно в поиски наилучшего отображения современности в литературе. По мнению Кузмина, одушевляет и актуализирует произведение искусства не документальное воспроизведение реалий, а подлинный личный интерес автора к действительности, внимание к любым, даже самым незначительным ее сторонам. Такая позиция расширяет временные и творческие рамки: «современности» нет как таковой, потому что все, что выходит из-под пера писателя, современно. В 1916 году Кузмин прямо писал о кризисе «современного» романа[332], подразумевая распространившийся среди писателей приоритет документального отображения реальности над ее художественным воссозданием. Поэтому в 1917 году писатель сам берется за создание романа «из современной жизни», желая, вероятно, продемонстрировать альтернативные творческие решения. Расширенная трактовка автором «художественной современности» привела к тому, что «Талый след», несмотря на его кажущуюся злободневность, оказался организован вокруг вневременного, а не актуального сюжета.

В своем неоконченном романе Кузмин попытался соединить два сюжета популярной литературы: лишенное временной привязки мелодраматическое разлучение ребенка с родителями и специфически-пореволюционный политический спор. Можно предположить, что «Талый след» задумывался Кузминым в духе его «Военных рассказов»: центром должен был стать частный, интимный сюжет, а политические и общественные события создали исторический фон и не затронули напрямую судьбы героев. По всей видимости, Кузмин и вовсе собирался развести «мысль семейную» и общественные события: героям романа споры «о войне и родине» откровенно не нравятся. Однако различные прагматика и природа этих сюжетов создали композиционное напряжение и очевидный дисбаланс сюжетов, вследствие чего действие в третьей главе заметно провисает. Спор не встроен в структуру романа: третья глава начинается и обрывается на романтической сюжетной линии, которая бы ничуть не изменилась, если бы герои обсуждали иные темы и проблемы. Можно заключить, что Кузмин или признал свою неудачу в работе с предельно актуальным материалом, или решил от него сознательно отказаться, потому что такой метод уже не отвечал его личным взглядам.

О позиции Кузмина в момент написания романа можно судить по содержанию изображенного спора. Лиза Диева прекращает спор, задавая вопрос о судьбе России, после чего сама же на него отвечает – России поможет Спаситель, с чем солидарен отец Иринарх.

– Россия совершенно негосударственная страна. Она так опоздала, что дождалась времени, когда сдают в архив то, до чего она не дошла. Ее спасет ее отсталость, а может быть…

Монах остановился не для эффекта, а словно стыдясь договаривать. Все замолчали, ожидая. Лиза тихо подсказала:

– Спаситель?

Кто-то фыркнул. Остап бросил на хозяйку пренебрежительный взгляд, но о. Иринарх спокойно ответил:

– Спаситель всех вообще спасет (л. 48).

Этот вывод оказывается несколько затушеван полилогом и следующим прямо за ним интимным разговором героев, однако в нем, безусловно, проговаривается нечто важное. Среди политических деклараций и актуальных контекстов торжествуют христианское смирение и любовь. Любовь и личная, интимная жизнь человека очевидно доминируют в романе над декларациями. Так, главный герой, Викентий (которому приданы автобиографические черты: он, как и Кузмин, провел свое детство в Саратове), не солидарен ни с одним из говорящих и оказывается безмолвным наблюдателем спора, в котором не видит смысла:

…с тоскою думал, что у Диевых будет много посторонних лиц, наверное оба Полотка, может быть, Клавдия Алексеевна Ибикова, медик и о. Иринарх, кто-нибудь совсем незнакомый, всегда приведут. Споры, дебаты без конца и толку (л. 36–36 об.).

Основные интриги, в которые погружен главный герой, – семейная и любовная, что демонстрирует симпатии самого Кузмина и направляет повествование в рамки более привычного для него жанра.

Мысль о торжестве любви – постоянная идея творчества Кузмина – актуализируется и в произведениях пореволюционного времени (например, в оде «Враждебное море»). На протяжении 1917–1920 годов эта идея примет религиозное измерение: писатель будет обращаться к религии как к единственной опоре в постоянно меняющейся пооктябрьской реальности. В это время в дневнике появляется характерный лейтмотив: «Господи, что нам делать?» (11 и 20 ноября 1917 г.), «Господи, спаси нас!» (15 ноября 1917 г.)[333] и т. д. В творчестве эта идея развернется спустя какое-то время: в знаменитом стихотворении «Декабрь морозит в небе розовом…» (1920) со строками «Пошли нам крепкое терпение, / И кроткий дух, и легкий сон, / И милых книг святое чтение, / И неизменный небосклон!» или в трогательной надписи Ю. Юркуну от 29 декабря 1919 года с уверением,

что всегда с ним я, моя любовь и мое искусство, и что надо всеми не спящий Господь, пути которого часто нам непонятны, но всегда благи и великодушны, и что немного времени еще пождать[334].

Можно предположить, что в третьей главе «Талого следа» нашли отражение растерянность и усталость автора от пертурбаций пореволюционной действительности – в этих условиях он обращается к любви, религии, «вечным» сюжетам. Возможно, в 1917 году «Талый след» выполнял бы стабилизирующую функцию, напоминая в атмосфере политических дрязг о единственно верном и незыблемом – стихии частной жизни, не подвластной идеологии. Эти настроения и позволяют локализовать роман второй половиной 1917 года, когда революционный энтузиазм Кузмина уже несколько угас, однако явные антибольшевистские настроения еще не проявились. Однако явная религиозная подоплека некоторых диалогов позволяет перекинуть мостик к другой нарождающейся в творчестве Кузмина в эти месяцы тенденции – обращении к гностической образности.

В конце ноября 1917 года Кузмин начал писать стихотворения, объединенные общей темой. До конца года таких стихотворений будет написано шесть, а затем, в марте 1918 года, после небольшого перерыва, – еще два. Вместе эти тексты, за вычетом одного («Слоями розовыми облака опадали…») и с прибавлением другого, написанного в неизвестный нам промежуток времени («Мученик»), – всего восемь – выйдут в составе сборника «Нездешние вечера» летом 1921 года под общим названием «София. Гностические стихотворения (1917–1918)».

Интерес Кузмина к гностицизму не был секретом для его современников и хорошо описан исследователями[335]. Сам писатель относил увлечение учением гностиков к годам своей молодости, 1890-м. В письме к Чичерину от 13 января 1897 года Кузмин напишет:

…я положительно безумею, когда только касаюсь веков около первого; Александрия, неоплат<оники>, гностики, императоры меня сводят с ума и опьяняют, или скорее не опьяняют, а наполняют каким-то эфиром; не ходишь, а летаешь, весь мир доступен, все достижимо, близко[336].

Среди кузминоведов распространилось утверждение, что Кузмин активно изучал труды гностиков в период своего визита в Италию в 1897 году[337]. Интерес к гностицизму оставался у писателя на протяжении всей жизни. По воспоминаниям Вс. Н. Петрова, Кузмин говорил о себе так:

По-настоящему я знаю только три предмета <…> Один период в музыке: XVIII век до Моцарта включительно, живопись итальянского кватроченто и учение гностиков[338].

Хотя гностическая тема занимала Кузмина долгие годы, следы гностической образности можно найти в очень немногих его произведениях до 1917 года: самым ярким примером можно считать небольшую драматическую форму «Комедия из александрийской жизни» (1904), позднее переделанную в оперу «Евлогий и Ада». В этой небольшой «комедии» любовный сюжет – встреча знатного юноши Евлогия с проституткой Адой – проецируется на легенду о Симоне Маге, одном из первых гностиков, основателей собственного учения и «отца всех ересей»[339]. Из этой легенды Кузмин оставляет только центральный сюжет, знакомство Симона и Елены, который интерпретирует как божественную любовь. Герои «комедии» в финале, однако, не воссоединяются; пьеса и вовсе кончается завуалированным намеком на торжество однополой любви. Хотя сюжет этой пьесы нельзя в полной мере назвать гностическим, некоторые элементы этого учения Кузмин, несомненно, использует. Отголоски гностической темы можно обнаружить и в «Александрийских песнях», однако затем писатель гораздо чаще обращался к православию (в этом отношении особенно показателен сборник «Осенние озера», третья часть которого состоит из разделов «Духовные стихи» и «Праздники Пресвятой Богородицы») или к условной религиозной символике, например к образу «вожатого». Получается, что гностическая тема, долгие годы занимавшая Кузмина, «прорывается» в его творчестве только в 1917 году, и мы вправе задаться вопросом, почему это происходит именно тогда.

Параллельно написанию стихотворений из «Софии» Кузмин приступает к эротическим стихотворениям, позднее включая их в сборник «Занавешенные картинки» (1920). Из этого соположения И. Г. Вишневецкий делал вывод, что «Для Кузмина, как и для всей позднеантичной мистики в целом, опыт эротический и мистический неразделимы»[340], а биографы Кузмина писали, что обращение к плотской любви и религии составляло важную часть его мировоззрения и в кризисные периоды выполняло своего рода стабилизирующую функцию, напоминая о том, что «неуничтожимо божественное тепло, которое в любой момент может вдохнуть новую жизнь в уже иссохшую душу»[341]. С этой точки зрения в движении к гностической и эротической темам можно видеть эскапизм писателя. Подробно анализируя гностические стихотворения Кузмина, Л. Г. Панова приходит к выводу, что сквозной сюжет цикла – «постижение истины через любовь», а создавая его, Кузмин стремится «в нигилистическую эпоху сохранить свои ценности в виде пантеона, запечатленного в слове»[342]. Предположения исследователей очень близки: темноты гностического цикла проясняются при указании на личные симпатии Кузмина, его внимание к миру интимных переживаний и ту неизменно высокую роль, которую играла частная жизнь в его произведениях и метатекстах.

Нам представляется, что для ответа на этот вопрос нужно более пристально взглянуть на события жизни и творчества Кузмина, на фоне которых возникают гностические стихотворения. Мы бы хотели обратить внимание на неточность, которую допускают биографы, сообщая, что стихотворение «София» «пишется прямо в дни большевистского переворота»[343]. В действительности оно было написано почти месяцем позднее (черновой автограф датирован 25 ноября 1917 года) и, следовательно, стало не моментальной реакцией на произошедшие события, а плодом их осмысления. «Занавешенные картинки» также не могли стать прямой реакцией на захват власти большевиками: они начали создаваться еще до октября 1917 года. Кроме того, в момент написания большей части стихотворений из гностического цикла Кузмин вовсе не был негативно настроен по отношению к окружающей его действительности. Напротив, дневниковые записи октября 1917 года проникнуты надеждой на большевиков и их преобразования. Помещая «гностические стихотворения» на эту временную шкалу, можно предположить, что между февралем и октябрем Кузмин переживает некую смену приоритетов, актуализирующую его интерес к гностицизму.

Привлекает внимание прежде всего поэтика «гностических» стихотворений: хотя Кузмин как минимум с 1914 года интересовался поэтическими приемами футуризма, в полной мере их следы обнаруживаются в творчестве писателя как раз в революционный год. Как мы показали ранее, обращение к этой поэтике было тесно связано с осмыслением революции как масштабного проекта преобразования действительности. Если с этой точки зрения посмотреть на «гностические стихотворения», то можно увидеть близость как минимум нескольких – «Базилид», «Рыба», «Гермес» – той поэтике, которую Кузмин уже начал развивать во «Враждебном море». В них мы находим все ту же сбивчивую патетическую речь, наполненную восклицаниями, обрывками фраз, повторениями, сниженной лексикой, сложной метафорикой и др.

Служанка буйного гения,

жрица Дианина гнева,

вещая дева,

ты, Ифигения,

наточила кремневый нож,

красною тряпкой отерла,

среди криков

и барабанного воя скифов

братское горло

закинула

(Братское, братское, помни!

Диана, ты видишь, легко мне!)

(«Враждебное море»)

Где ты? здесь ли? нет?

Ужаса

Связал меня узел,

Напало бессилье…

Снова дремлю в гробу…

Снова бледная лужица

(Выведи, выведи, водитель мой!),

Чахлый и томный лес…

(Ветер все лодки гонит домой)

Гермес, Гермес, Гермес!

(«Гермес»)

Любопытно, что «Занавешенные картинки», которые создаются писателем параллельно гностическому циклу, не несут на себе следов кузминского «футуризма» – эти тексты выдержаны в духе привычной поэтики Кузмина 1900-х годов. Получается, что гностическую тему писатель намеренно осмысляет через авангардную поэтику, которая была актуализирована в его лирике, вдохновленной революцией, в то время как личные, интимные темы продолжает оформлять более привычными художественными средствами.

Если обратиться к сюжету цикла, то его сквозной темой можно назвать, вслед за Л. Г. Пановой, «постижение истины», обретение тайного знания. В «Софии» моделируется сюжет схождения Премудрости на землю; герой «Базилида» в полубреду приобщается к гностической мудрости; в «Фаустине», одном из самых загадочных стихотворений, описывается плавание и достижение желанного маяка; появление «Учителя» преображает пространство вокруг; «Шаги» возлюбленного (или учителя?) «несут все радуги и все разгадки». В стихотворении «Мученик» смерть за веру предвосхищает скорое обретение подлинного знания; «Рыба», в котором процесс ловли рыбы становится аллюзией на христианство (на что указывает как символика слова «рыба» в христианстве, так и сюжет, который отсылает к Евангелию от Матфея). Наконец, в последнем стихотворении цикла, «Гермес», облик возлюбленного постепенно трансформируется в образ Гермеса – одновременно и греческого бога, и гностического мудреца Гермеса Трисмегиста. Герои этих стихотворений в разных обстоятельствах переживают мистический опыт – явление мудрости либо в виде открывшегося им знания, либо встречая человека, наделенного этим знанием.

Сегодня странный день.

Конечно, я чужд суеверий,

Но эта лиловая тень,

Эти запертые двери!

Куда деваться от зноя?

Я бы себя утопил…

<…>

И вдруг,

Мимо воли, мимо желаний,

разверзся невиданных зданий

Светозарный ряд,

Из бледности пламя исторг.

Глашатаем стал бородатый бродяга,

И знание выше знаний,

Чище любви любовь,

Сила силы сильнейшая,

Восторг, —

Как шар,

Кругло, круто,

Кричаще, кипяще

Кудесно меня наполнили.

(«Базилид»)

Внимание поэта к внутренним изменениям неофита до и после обретения им знания, указывает на источник кузминских представлений о гнозисе. Гностическое учение Василида («Базилида») отчетливо психологично и антропоцентрично, и это отличает его от других гностиков, что отмечают исследователи:

Александрийский мистик учит об обретении гносиса как о пробуждении внутренней природы человека. <…> Таким образом, гносис – это «знание себя», своей истинной природы, сокрытой в глубинах души[344].

О влиянии учения Василида на Кузмина также писала Л. Г. Панова[345]. Любопытно, что ни в одном из кузминских текстов, объединенных темой знания, мы не встречаем объяснения, что именно это за знание; только в том же «Базилиде» есть указание на слово «Плерома», совокупность эонов, обозначающая полноту бытия, – однако это лишь часть гнозиса и постижение только ее не влечет за собой, в сущности, никаких значительных последствий для посвящаемого.

В первом стихотворении цикла, «София», осмысляется один из центральных гностических мифов – миф о Падшей Софии, которая, устремляясь к истоку Божественного, нарушает полноту, низвергается на землю и порождает Демиурга, который создает материальный мир. Получается, что в начальном стихотворении описывается центральное для гностического учения событие, которое одновременно знаменует создание самого тайного (гностического) знания. И тогда другие стихотворения лишь показывают возможные способы обретения этого знания – мистический экстаз («Базилид»), учение («Ученик», «Шаги»), христианская вера («Мученик», «Рыба»), любовь («Фаустина», «Гермес»). Семь стихотворений цикла можно рассматривать как варьирование одного и того же мотива, как альтернативные способы причаститься мудрости. Показательно, что цикл заканчивается стихотворением с явным эротическим подтекстом «Гермес». В нем герой обретает знание и в итоге оказывается один на один с возлюбленным, которым и был (и остается) тот чаемый Гермес:

Сядем

Над желтым, вечерним Нилом.

Ныряет двурогий месяц

В сетке акаций.

Твои щеки нежно-пушисты,

Не нагладиться вдосталь!

– Чистым – всё чисто, —

Помнишь, сказал Апостол?

Можно говорить, что в этом тексте звучит та же тема, что и в «Талом следе» – только любовь способна преодолеть невзгоды, только в любви (а не в политике, гностике или религии) человек обретает целостность.

Однако цикл раскрывается и в ином контексте. Если мы спроецируем его мотивы на упомянутые выше дневниковые записи, то увидим, что приход большевиков к власти описывается Кузминым как совершившееся чудо, обреченное на неудачу, но несущее освобождение. Произошедшие события, по мнению Кузмина, приводят к духовным изменениям в сознании людей: «Теперь ходят свободно, с грацией, весело и степенно, чувствуют себя вольными». Нам представляется, что этот дневниковый мотив можно перенести на идею обретения самосознания, возможного после падения Софии, создания и постижения сакрального знания. Революция осмысляется Кузминым как событие внутренней жизни человека, преображающее его природу и мировоззрение, заменяющее прежних забитых людей – новыми свободными и гармоничными. Об этом же Кузмин пишет в стихотворении весны 1917 года «Не знаю: душа ли, тело ли…», текстуально совпадающим с приведенной дневниковой записью:

Другое ли окно прорубили, двери ли

Распахнули в неожидаемую свободу —

Но стоят в изумлении, кто верили и не верили

Пробудившемуся народу.

Твердою и легкою походкою

Проходят освободители…

Получается, что гностическая образность стала для Кузмина вовсе не способом эскапизма в революционную эпоху, а, напротив, попыткой освоения и перевода революционной проблематики в мистическую плоскость. На это указывает и общность поэтики «революционных» и «гностических» текстов. Косвенно это свидетельствует о том, что на момент написания цикла писатель видел преемственность октябрьских событий февральским и выстраивал их в одну перспективу – глобального исторического и онтологического слома, напоминающего эпоху II века[346]. Впоследствии в прозе «Чешуя в неводе» (1922) Кузмин прямо сравнил эти две эпохи:

Наше время – горнило будущего. Позитивизм и натурализм лопнули, перекинув нас не в третью четверть XVIII века, когда они начинались, а в гораздо далее примитивную эпоху. <…> Похоже на 2-ой век, может быть еще какие-нибудь (Критика, с. 370).

Отчасти подтверждает такую трактовку то обстоятельство, что в стихотворениях 1917 года Кузмин постепенно отходит от ортодоксальной христианской символики, которой писатель придерживался в своих ранних текстах. В пофевральских стихотворениях революция осмысляется как наступившая Пасха: «Небо всё яснее, всё голубей, / Как будто Пасха в посту настала…» («Русская революция»). Однако уже к апрелю, моменту создания «Враждебного моря», христианская образность уступает место античной: революция и война рассматриваются в границах античных мифов и легенд, в том числе Троянской войны. Кузмин все больше удаляется в глубь веков, выводя события революции из контекста христианской культуры, обнаруживая мощный потенциал разрушения старого мира до основания, до первых лет существования христианства, когда оно еще не приняло устоявшуюся форму и было раздираемо многочисленными трактовками. Закономерным итогом становится то, что в цикле «София» Кузмин моделирует гностический миф, заставляя его осуществиться заново: София сходит, создает новый мир и дарует новое знание, которому причащаются остальные герои. Примечательно, что Кузмин акцентирует в названии цикла дату написания стихотворений (цикл называется «София. Гностические стихотворения (1917–1918)»), в то время как остальным циклам и разделам книги «Нездешние вечера» предпосланы обычные для автора лаконичные названия: «Лодка в небе», «Дни и лица», «Сны». Указание на 1917–1918 годы становится важной частью гностического мифа Кузмина: гнозис для поэта актуализируется только в сочетании с историческими событиями, высвечивая в них мистическую подоплеку.

О значении, которое Кузмин придавал своему гностическому циклу, свидетельствует и попытка его публикации почти сразу после написания: подготовленный к печати цикл из семи стихотворений (за исключением «Мученика») был отдан в планируемое издательство Союза деятелей художественной литературы – одного из эфемерных пореволюционных проектов интеллигенции, организованный силами Сологуба, А. Н. Чеботаревской и Гумилева. Союз образовался в марте 1918 года как организация, стремившаяся помочь писателям в сложных материальных условиях, и на какое-то время стал заметным центром литературной жизни[347]. Однако уже к маю 1919 года Союз, как и множество аналогичных ему проектов, распался. На сохранившейся в архиве РНБ наборной рукописи цикла[348] стоит печать секретаря редакционной коллегии и указано: «принято для I <нрзб.>» – вероятно, для первого предполагаемого сборника произведений членов Союза, который так и не был выпущен в свет. Этот план показателен: в атмосфере свершившегося переворота Кузмин стремится заявить о себе не другими текстами (например, теми, где прямо упоминалась революция и одобрительное к ней отношение), а именно гностическими.

Итак, наше предположение состоит в том, что осенью 1917 года Кузмин предпринимает попытку осмыслить революцию в своих произведениях более масштабно, но оставшись верным своей главной теме – господства любви как созидательной силы. В сентябре-октябре он начинает ее разрабатывать в романе «Талый след» в духе своей малой прозы 1910-х годов, синтезируя с актуальным контекстом. Однако по какой-то причине (возможно, в силу безжизненности отвлеченных деклараций) эта попытка не удовлетворила Кузмина. Октябрьские события актуализировали новый контекст – наступления христианства и постепенного уничтожения прежней языческой культуры, – и Кузмин откликнулся на них «гностическим циклом», начатым в ноябре. Следовательно, события осени 1917 года выстраиваются в прямую перспективу освоения новой действительности, попытки ее разностороннего постижения, а вовсе не в историю радикального эскапизма и стремительного размежевания Кузмина и новой культуры. Картина оказывается несколько более сложной. Очевидно, Кузмин ожидал от революции масштабных социокультурных изменений – как минимум осенью 1917 года писатель был в этом уверен.

Куда пропали «Гонцы»? Три варианта пореволюционной судьбы Кузмина

В первые пореволюционные месяцы на волне общего энтузиазма Кузмин задумывает издать четвертый сборник стихов после затянувшейся паузы: третья книга его стихов «Глиняные голубки» вышла в 1914 году в издательстве М. И. Семенова. Новый сборник был опубликован в 1918 году издательством «Прометей» и получил название «Вожатый». Заглавие прозвучало одновременно ожидаемо и неожиданно. Развитая образность «вожатого», руководящего лирическим героем Кузмина, начала складываться еще в лирике «Сетей», первом сборнике автора, и продолжилась в «Осенних озерах». Частотность упоминания слова «вожатый» и его производных в ключевых для Кузмина контекстах позволила В. Ф. Маркову заключить следующее: «…если, упрощая, сводить всю лирику Кузмина к одной-двум темам, то это не будет „только любовь“, но и духовный путь с вожатым, причем часто эти две темы переплетаются»[349].

Вошедшая в новый сборник лирика, хотя и была относительно новой (больше половины стихотворений сборника, 18 из 35, датируются 1916 годом, 7 – 1915-м и 6 – 1917-м), скорее поддерживала сложившуюся репутацию автора, чем предлагала что-то новое. Кузмин «Вожатого» мало отличается от автора «Сетей» или «Осенних озер»: в сборнике 1918 года он варьирует темы и мотивы, которые уже неоднократно появлялись в его лирике и хорошо узнавались читателями. Это упоение красотой быта и природы («Плод зреет»), обновление жизни и пробуждение любви, совпавшее с весной («Вина иголки»), изысканные стилизации («Летний сад»), тема музыки в паре с темой любви («К Дебюсси»), интимное посвящение (третья часть сборника посвящена Юркуну), религиозное смирение (часть «Русский рай»). Может быть, единственный эксперимент в этом сборнике – стихотворение «Псковской август» (1917) – также не выглядит вызывающе, так как словообразование в хлебниковском духе оформляет идиллическую картинку летнего дачного отдыха.

Критика с радостью приняла старый-новый сборник автора. И. Оксенов похвалил Кузмина за то, что тот не просто стоит на месте, но даже будто бы регрессирует:

В лучших стихотворениях «Вожатого» Кузмин являет все тот же знакомый и милый, но еще более просветленный – образ нежного поэта. <…> поэту, очевидно, знаком секрет вечной молодости – или постоянного обновления – ибо чем же иначе объяснить, что автор «Вожатого» силою своих вдохновений и свежестью чувства представляется нам моложе автора «Сетей»?[350]

Эта похвала звучала уместно и даже могла показаться вполне лестной (особенно на фоне почти повсеместной критики Кузмина в 1917 году), но только если старательно закрыть глаза на предшествующие два-три года жизни и творчества Кузмина, на все его попытки освоить новую поэтику, обогатить свою лирику и прозу новыми влияниями, наконец, на очевидное нежелание поэта оставаться только автором «Сетей».

Следы новых этих увлечений видны в «Вожатом»: это ода «Враждебное море» и стихотворение «Псковской август» (Оксенов не оценил дерзания и назвал стихотворение «неудачной попыткой в духе Василия Каменского, ненужным приближением к поэзии „завтрашнего дня“»[351]). Однако актуальные смыслы этих стихотворений, как и общественно-политический контекст выхода «Вожатого», оказались полностью нивелированы. «Враждебное море» вошло в часть, озаглавленную «Видения» и составленную из шести поэтических фантасмагорий, а «Псковской август» стало на общем фоне лишь чуть более вольной зарисовкой из части «Русский рай» – апологии патриархальной провинциальной России. В этом случае демонстративная датировка «1917 г.», оставленная под этими стихами, косвенно, однако красноречиво сигнализировала о полном отсутствии у их автора каких бы то ни было политических интересов: во время войны и революции он создавал «виденья» и описывал летний отдых.

Пристальный взгляд на состав «Вожатого» обнаруживает еще одну любопытную закономерность: в сборник, представляющий лирику Кузмина последних лет, почти не попадают стихотворения, написанные в 1914 году, и четыре «революционных» стихотворения, созданных весной 1917-го. Этот пробел не закрывается даже последующими книгами автора, вышедшими в 1921-м («Нездешние вечера» и «Эхо»[352]). Из почти двадцати стихотворений, написанных в 1914 году[353], в «Вожатый» попало всего одно. Более того, в отношении стихотворений 1914–1917 годов Кузмин словно отошел от своего неписаного правила републиковать в своих сборниках ранее напечатанное в прессе: из двадцати стихотворений 1914 года в печати появились все, однако в сборники вошло только девять. Больше всего стихотворений военного года (семь) в книге «Нездешние вечера», однако даже в сборник «Эхо», очевидно составленный из «несортированного» материала, не попало около 14 текстов[354]. Все это приводит нас к мысли, что Кузмин почему-то не хотел перепечатывать свои стихотворения, посвященные войне и революции. Это довольно парадоксальный случай – обыкновенно Кузмин включал в свои сборники явно проходные вещи, не делая различия между очевидными шедеврами и проходными «песенками» для театра, – и единственный пример, когда такое количество стихотворений было отвергнуто в целом «всеядным» автором[355].

В качестве эпиграфа к сборнику Кузмин выбрал следующие строки:

Случится все, что предназначено,

Вожатый нас ведет.

За те часы, что здесь утрачены,

Небесный вкусим мед.

Этот заключительный катрен стихотворения «Находит странное молчанье…» (из цикла «Плод зреет») вполне можно рассматривать как эстетическое кредо писателя и его отношение к произошедшим событиям. Однако они были написаны в 1913 году. Получается, что в сборнике 1918 года Кузмин осознанно перешагнул через свое творчество 1914–1917 годов, возвратившись к лирике более раннего периода. И это обстоятельство на фоне всего происходящего с Кузминым в 1917 году выглядит парадоксально: весной того года он создавал энтузиастические стихотворения о революции; летом планировал создание литературной группы; осенью осмыслял революцию с точки зрения актуальных событий и как мистический проект – а в следующем году просто отказался от всех своих идей, решительно вернувшись к старым темам и образам.

Чтобы восстановить обстоятельства такого решения, нужно вернуться к истории сборника 1918 года. К книге с названием «Вожатый» Кузмин пришел далеко не сразу. Самое раннее свидетельство замысла новой книги относится, по-видимому, ко второй половине 1917 года: именно тогда писатель составляет тетрадь, известную исследователям как «Изборник». Это собрание 78 разновременных стихотворений поэта названо им «Стихи (1907–1917), избранные из сборников „Сети“, „Осенние озера“, „Глиняные голубки“ и из готовящейся к печати книги „Гонцы“»[356]. Здесь впервые появляется слово «гонцы». Хронологически последний текст в «Изборнике» («Девочке-душеньке») датирован августом 1917 года, что позволяет отнести создание всего собрания к осени-зиме того года. Тексты из «Изборника», которые ранее не входили в книги «Сети», «Осенние озера» и «Глиняные голубки», появятся в сборниках «Нездешние вечера» (13) и «Эхо» (1), а вовсе не в «Вожатом», который вышел сразу после создания «Изборника». К этому моменту у Кузмина уже было написано множество стихотворений, датированных 1915–1917 годов, однако они в «Изборник» не попадают, так что в датировке его текстов обнаруживается лакуна. Следовательно, можно предположить, что по меньшей мере к августу 1917 года Кузмин задумывал издать не одну, а (минимум) две книги. Вероятно, сперва должны были выйти «Гонцы», а затем уже составленный «Вожатый». Косвенно это подтверждает анонс «Гонцов» в издании повести Юркуна «Дурная компания», которое вышло в начале февраля 1918 года[357]: «М. А. Кузмин. „Гонцы“. 4-ая книга стихов. Рисунки А. Яковлева. Печатается».

Итак, «Вожатый» и «Гонцы», по всей видимости, задумывались как разные сборники, и нельзя говорить о простой смене названия в процессе подготовки книги к печати. В скором времени Кузмин определится с новым собранием своих стихов: 11 марта 1918 года он заключил договор с издательством «Прометей» и его главой Н. Н. Михайловым об уступке тому «права литературной собственности на 66 стихотворений»[358]. Из этого собрания и появится «Вожатый».

Но от замысла сборника с названием «Гонцы» Кузмин отказываться не спешил. 12 апреля 1919 года он заключил с З. И. Гржебиным очередной договор – на издание 11 книг, одна из которых должна была носить название «Гонцы»[359]. Судя по составу прочих томов, собрание Гржебина стало бы томами «избранного» Кузмина, и тем примечательнее, что «Гонцами» он называет единственный том поэзии в этом перечне. Видимо, слово «гонцы» нравилось писателю, и он хотел его сохранить. Однако книга с таким названием вновь не появляется: собрание сочинений Кузмина не вышло, а следующим поэтическим сборником стали «Нездешние вечера».

Но и это не финал истории фантомного сборника. «Гонцы» известят о своем существовании еще раз. В начале 1921 года в журнале «Дома искусств» в хронике литературной жизни появится заметка, открывающаяся словами «…в последние два-три года в портфелях писателей скопился целый ряд ненапечатанных рукописей». О материалах Кузмина будет сказано так:

книги стихов: «Гонцы», «Нездешние вечера», «Плен». Романы: «Римские чудеса», «Пропавшая Вероника». Сборник рассказов «Шелковый дождь». Рассказы: «Вторник Мэри», «Две Ревекки». «Театр» – 2 тома[360].

При некоторых очевидных ошибках или опечатках (например, «Вторник Мэри» – пьеса, а не рассказ[361]), суть остается неизменной: к рубежу 1920–1921 годов у Кузмина (или в его замыслах) по-прежнему существовал сборник «Гонцы», который не был равен ни «Вожатому», ни «Нездешним вечерам» (которые к тому времени уже вышли). Бережно сохраняемый автором замысел казался ему важным на протяжении нескольких лет, однако так и не был воплощен в жизнь.

Вот и вся информация о «Гонцах», которая известна на сегодняшний день. Более заманчивым выглядит предположение Н. А. Богомолова, к сожалению, не снабженное архивными ссылками, высказанное единожды и не развитое далее:

…планируя (вероятно, в 1917 году) книгу «Гонцы», он включает в ее состав цикл «Дробь за холмом» (вариант заглавия – «Дальняя тревога»): куда включает преимущественно военные стихи. Туда должны были войти стихотворения «Старые лица серьезны…», «Герои», «Оставшимся», «Великое приходит просто…», «Царьград» и «Быть может, все гораздо проще…». <…> Характерно, что пять из этих шести стихотворений в плане книги зачеркнуты, и не менее характерно, что довольно много «военных» стихов так и осталось неперепечатанными[362].

Это сообщение уже едва ли может быть верифицируемо, и мы, помня о правиле не доверять единичному свидетельству, осознаем, что загадка «Гонцов» уже не будет разгадана до конца. Неизвестно, был ли на самом деле задуман Кузминым полноценный сборник с таким заглавием или проект так и остался на стадии замысла. Однако описка, ошибка или намеренно сокрытый источник в статье Богомолова, как это бывает со многими значимыми словами, высказанными в нужное время и в нужном месте, говорит нам больше, чем хочет сообщить. Сам по себе замысел «Гонцов» не является чем-то особенно интересным: Кузмин как никто другой был склонен к большим планам, которые стимулировала пореволюционная эпоха лихорадочного книгоиздания и еще более лихорадочного заключения договоров, кабальность которых компенсировалась необязательностью выполнения их условий. Более значимы два других обстоятельства. Во-первых, план выхода «Гонцов» во второй половине 1917 года расходится с реальным изданием «Вожатого» в 1918-м. Кузмин предполагал выпустить одну книгу, а вышла в итоге другая. Во-вторых, ни «военные», ни «революционные» стихи Кузмина писатель не захотел включать в свои сборники. Два этих маленьких факта на поверку оказываются пространством смыслов, стимулирующих размышления о пореволюционной репутации писателя. На рубеже 1917–1918 годов Кузмин точно не знал, какую книгу ему следует издать и каким предстать для нового читателя, и у него было несколько вариантов. Разберем их подробнее.

Наши построения исходят из допущения, что ко второй половине 1917 года – первому точно зафиксированному времени замысла «Гонцов» – у Кузмина еще не было четкого представления о том, как он и его творчество будут вписаны в новую действительность. О смене его установок свидетельствуют пацифистский настрой оды «Враждебное море», неудача написания романа «Талый след» и отход к художественным сферам, внешне более аполитичным (хотя и наполненным для Кузмина остросоциальной и актуальной проблематикой). Но что бы ни происходило вокруг, Кузмин не переставал сочинять. Подобно множеству людей, столкнувшихся с небывалым гуманитарным и идеологическим кризисами, разрухой и войной, писатель искал возможные способы решения ситуации. Если взглянуть на быт и творчество Кузмина 1917–1921 годов, то можно увидеть, что в это время он реализует сразу несколько возможных сценариев поведения, словно перебирая доступные ему стратегии приспособления к новым условиям. С выбранной стратегией неизбежно должен был измениться публичный и литературный образ писателя. Мы попробуем выстроить три возможных биографических и литературных сценария поведения Кузмина в пореволюционные годы, опираясь на предположения о составе и прагматике «Гонцов».

Первый сценарий базируется на идее, что «Гонцы» и «Вожатый» – это один и тот же сборник (этот сценарий и реализовался, и вслед за теоретической рамкой «практической логики» Бурдье мы можем считать, что сам автор признал его оптимальным для себя). Второй – что «Гонцы» должны были быть похожи на сборник «Нездешние вечера» (что подтверждается составом «Изборника» 1917 года). Наконец, третий – основой для которого служит предположение Н. Богомолова и который косвенно подтверждается анонсом сборника в 1921 году, – что в «Гонцов» должен был войти большой блок лирики, которая отсутствует в других сборниках: стихотворения «военной» тематики, написанные в 1914–1915 годах.

Начнем с последнего. С самого начала 1917 года Кузмин активно вовлекался в пореволюционные культурные проекты, о чем мы писали ранее, и даже стремился создавать свои. Можно справедливо сказать, что такая деятельность в годы неопределенности была экономически целесообразна и приносила Кузмину какие-никакие средства к существованию и толику известности. Однако следуя концепции практической логики, мы настаиваем, что нельзя учитывать только один экономический интерес: следуя возможным траекториям действия в социуме, человек склонен неосознанно выбирать оптимальные для него стратегии поведения. Возможность сотрудничества с новой властью Кузмин никогда не отрицал – это была одна из доступных для него как для писателя траекторий интеграции в новое общество.

С этой точки зрения выпуск сборника с подчеркнуто лояльной власти милитаристской позицией выглядел бы взвешенным решением. Если бы Кузмин опубликовал сборник с циклом «военных» стихов «Дробь за холмом» до октября 1917 года, то его позиция была бы созвучна желанию Временного правительства продолжать войну. Кроме того, так в корпус лирики Кузмина вернулось бы довольно значительное число стихотворений.

Однако сборник с милитаристскими стихотворениями Кузмин мог задумать только в первой половине 1917 года, а если быть точнее, до апреля – ведь уже ода «Враждебное море» явно имеет антивоенный посыл, который мы проанализировали ранее и который явно расходится с пафосом Кузмина 1914–1915 годов. Кроме того, Кузмин отошел от патриотического энтузиазма задолго до революции: в 1914 году он написал около десятка стихотворений о войне и героизме, в 1915 году таких стихотворений написано три, столько же – в 1916-м. Усталость от войны и переход от патриотической риторики к более фаталистическому восприятию событий нарастает к 1916 году. Например, в стихотворении «О, високосные года…» есть такие строки: «Ну, слава Богу, отвалил / Шестнадцатый, еще военный, / Он ничего не приложил / Своею памятью забвенный» (Поэзия 2006, с. 71). Похожая динамика – в прозе: после написания сборника «Военные рассказы» Кузмин отходит от военной тематики и обращается к излюбленным бытовым темам. Небольшая попытка вернуться к ним – в романе «Талый след», – как мы показали, оказалась неудачной.

Что бы могло измениться, выпусти Кузмин «Гонцов» в составе, описанном Богомоловым? Во-первых, такой сборник мог выйти только до 1915 года, поскольку в революционный год Кузмин уже не разделял военного энтузиазма, а тщательно от него дистанцировался. Во-вторых, подобная книга могла бы выйти либо в издательстве «Лукоморье» (с одноименным журналом Кузмин будет сотрудничать до его закрытия в начале 1917 года), либо в издательстве М. И. Семенова, постоянного публикатора произведений Е. А. Нагродской (с этим издательством Кузмин останется до 1918-го). Однако издательство Семенова предпочитало не иметь дел с убыточными книгами и едва ли было заинтересовано в новом сборнике писателя, переживающего не лучший период своей славы (очевидный после неуспеха «Глиняных голубок»). Оставалось «Лукоморье», которое в 1915–1916 годах активно издавало актуальные стихи: там вышли сборники С. М. Городецкого «Четырнадцатый год» и Г. В. Иванова «Памятник славы». Но – и это главное свидетельство не в пользу «милитаристских» «Гонцов» – едва ли Кузмин после провала «Военных рассказов» и своих стихотворений, посвященных революции, мог снова рисковать своей репутацией. Сборник с патриотическими и революционными стихами уничтожил бы и без того шаткую репутацию Кузмина 1915–1917 годов, закрепив за ним славу «ура-патриотического» поэта в период, когда патриотический пафос уже постепенно шел на спад. Такой путь автор бы не выбрал.

Второй вариант «Гонцов» – стихотворения, которые впоследствии вошли в сборники «Нездешние вечера», «Двум» и «Эхо». В составе «Нездешних вечеров» эти стихи составили циклы «Дни и лица» («Сапунову», «Лермонтову», «Гёте»), «Лодка в небе» («Листья, цвет и ветка…», «У всех одинаково бьется…», «Смерть», «Унылый дух, отыди!..», «Мы плакали, когда луна рождалась» и «Успокоительной прохладой…»), «Фузий в блюдечке» («Жара», «Персидский вечер», «Белая ночь») (кантата «Святой Георгий» образовала отдельный раздел); в книжку «Двум» вошли «Девочке-душеньке» и «Выздоравливающей», а в «Эхо» перешло стихотворение «Пасха». Стихотворения преимущественно написаны в 1916–1917 годах, то есть «Гонцы» могли бы представить новую лирику Кузмина, однако лирику не актуальную, а подчеркнуто вневременную – размышления о великих людях, зарисовки природы или лирические медитации на темы любви и скоротечности жизни. В этих стихах Кузмин предстает уже сложившимся поэтом, неоклассиком, что даст К. В. Мочульскому в 1922 году повод, анализируя эти стихи, назвать Кузмина полноправным продолжателем пушкинской традиции в современной поэзии:

«Это вовсе не похоже на стихи!» – скажут многие, прочитав такие строчки:

Листья, цвет и ветка,

Все заключено в одной почке.

Круги за кругами сеткой

Суживаются до маленькой точки.

Не перед этими ли читателями оправдывался некогда Пушкин, заменив «роскошный слог» романтизма простыми описаниями «низкой природы»?[363]

Едва ли такой эффект не был бы приятен Кузмину, который уже в 1921 году охотно примет на себя роль наследника классической простоты Пушкина. Но помимо репутационного нужно учитывать и другой аспект – творческий. Хотя «Вожатый» и «Нездешние вечера» очень похожи по составу и хронологии, стилистически это очень разные сборники. «Вожатый» целиком относится к поэзии Кузмина 1910-х годов с ее религиозным пафосом, вниманием к деталям, музыкальной темой. «Нездешние вечера» – более экспериментальная книга, в которой есть не только тексты, ориентированные на поэтику авангарда (кантата «Святой Георгий»), но и опыты с вольными размерами («Листья, цвет и ветка…»), одновременно отсылающие к «Александрийским песням» Кузмина и обновляющие его поэтику верлибра. «Вожатый» выдержан в едином стиле, тогда как «Нездешние вечера» представляют более пеструю картину кузминской поэтики: гностическая тематика соседствует с экфрасисом («Фузий в блюдечке»), а традиционная для Кузмина апология настоящего момента («Это все про настоящее, дружок…») – с фантазией на мифологическую тему («Святой Георгий»). К 1917 году публика Кузмина едва ли была готова к подобным новациям: для них не было подготовлено достаточной почвы – все-таки Кузмин был известен вовсе не своими футуристическими стихами, что и показал недружелюбный прием его «революционной» лирики.

Немаловажно и то, что ни одно из издательств, с которыми сотрудничал Кузмин, не было способно издать настолько экспериментальную книгу: это удалось сделать только «Петрополису» тремя годами позднее. Издательство «Прометей» выпуском нескольких книг в 1918 году рассчитывало вернуть былую популярность. Сделать это было легче переизданием полюбившихся читателю авторов: в 1918-м вышло второе издание «Белой стаи» Ахматовой и третье – «Романтических цветов» Гумилева. В этот ряд вполне встраивался сборник, напоминавший читателю о прежнем Кузмине, а вовсе не книга экспериментирующего автора. После неудачного сборника «Глиняные голубки» Кузмин явно искал способ вернуть себе свою аудиторию, знакомую с ним по «Сетям», и сделать это было проще в рамках поэтики, рассчитанной на узнавание. Выпуск «Гонцов» в составе «Нездешних вечеров» вновь был бы чрезвычайно рискованным репутационным ходом – но уже с художественной, а не идеологической точки зрения. Едва ли поэт стал бы жертвовать имевшейся славой: логичным выглядело возвращение к уже опробованным ходам. В этом интенции автора смыкались с намерениями издателя.

В итоге реализовался третий путь и в свет вышел «Вожатый», своеобразная «прослойка» между Кузминым 1910-х и Кузминым 1920-х годов. «Вожатый» становится торжеством умеренной поэтики, не порывающей со знакомым образом автора и аккуратно вводящей небольшую дозу новаций (за них отвечает «Враждебное море»), что отметил в своей рецензии Оксенов. Религиозная и любовная темы, стилизации, посвященный приходу весны («Вина иголки»), – «Вожатый» становится каталогом образов и мотивов предшествующей лирики Кузмина. О сборнике можно сказать цитатой из одного из входящих в него текстов: «Вдали поет валторна / Заигранный мотив, / Так странно и тлетворно / Мечтанья пробудив». В каком-то смысле это был действительно тлетворный путь для Кузмина: его лирика очевидно двигалась дальше, а «Вожатый» лишь необходимо фиксировал определенное ее состояние, давая поэту передышку перед новым этапом творчества и позволяющим несколько подновить шаткую репутацию.

Так куда же пропали «Гонцы»? По всей видимости, они просто запоздали к актуальной смене репутации и писательской стратегии автора. В 1917–1918 годах Кузмин менее всего был способен выпустить экспериментальный сборник: его репутация переживала спад, общественная позиция начинала идти вразрез с тенденциями эпохи, будущее было неопределенно. «Гонцы» так и не были отправлены: в тяжелой пореволюционной атмосфере самому поэту понадобился «Вожатый».

Проведенный анализ можно считать спекуляцией на теме «А что было бы, если…»: книга «Гонцы» в итоге не вышла, а Кузмин распорядился имеющимися у него возможностями так, что его писательская репутация и литературная карьера пошли известным путем. Однако нам кажется, что пространство потенциальных ходов в некоторых случаях является едва ли не более смыслоемким, чем победившая и осуществившаяся стратегия. Размышления над тем, кем не стал выбранный автор, порой могут оказаться более продуктивными, чем простая констатация его итоговой траектории в публичном поле.

Кейс «Гонцов» демонстрирует сразу несколько важных тенденций как в творчестве Кузмина, так и в пространстве культуры первых пореволюционных лет. Прежде всего мы можем говорить о работе литературной репутации, которая выполняет своего рода стабилизирующую функцию в смутные для культуры и общества времена: именно возвращение к «прежнему» Кузмину как к автору, ассоциирующемуся со спокойными временами второй половины 1900-х годов оказалось более целесообразным для самого писателя, для издателя и для читателя. В 1918 году еще никто не мог предвидеть грядущий культурный слом, поэтому выпуск книг Ахматовой, Гумилева и Кузмина был логичным и почти терапевтическим решением.

Невышедшие «Гонцы» позволяют глубже понять особенности творческой позиции Кузмина. Из трех потенциальных вариантов развития событий, к которым могло привести издание нового сборника, – быть актуальным поэтом, занять роль неоклассика или вернуться к узнаваемой репутации – Кузмин выбирает последний, наиболее надежный и умеренный. К 1917 году Кузмин подошел экспериментатором, новатором, но его новации не были оценены ни критикой, ни читателями. Поэтому после революции писатель буквально начинает свой путь заново, с «Сетей» и знакомых тем, образов (прежде всего, образа вожатого) и знакомой репутации. Может показаться, что поэт капитулировал перед силой своей славы и перестал бороться со своей репутацией, однако на деле это был более сложный процесс.

Если творчество Кузмина до 1917 года развивалось в сторону сближения с актуальными событиями, то уже в начале 1918-го писатель постепенно начинает создавать для себя позицию идеологической и творческой вненаходимости – постепенного отрыва от актуального контекста, что приведет его к сборнику «Вожатый», который вернет его в 1910-е. Характерно, что для этого используется уже существующая поэтика, радикально изменившая прагматику. Автор изымает свои стихи из прежнего контекста и помещает в новый, принципиально вневременной. Это начало большого процесса: Кузмин удаляется от современных тем, уходит от репутации актуального поэта, выбирая для себя своего рода стабилизирующую роль в пространстве пореволюционной литературы, роль художника, который напоминает о реальности искусства и самоценности творческого акта. На таком решении отразился целый ряд факторов: очевидная неудача обновления репутации за счет обращения к злободневному, личное разочарование в итогах революции, наконец, – и это нам кажется самым важным обстоятельством – растерянность и непонимание сценариев существования в пореволюционной действительности. Кузмин отчаянно хотел казаться «современным», но, когда желаемая современность настала, не смог разобраться в тех возможностях, которые она предлагает.

Годы затишья: 1918–1920

Период с 1918 по 1919 год в творчестве и биографии Кузмина отличает несколько особенностей. В эти годы он почти перестал писать стихи, что особенно заметно на фоне творческого подъема 1917 года[364]. Проза также почти не пишется: в 1919 году Кузмин начал два романа – «Римские чудеса» и «Жизнь Публия Вергилия Марона, мантуанского кудесника», – однако оба не завершил. На фоне уменьшившегося числа художественных произведений возросло количество критики (обстоятельство, имевшее прагматическую мотивацию: работа рецензента была надежным средством заработка, в отличие от нестабильных гонораров за художественные произведения и переводы) и работы для театра.

Публичная деятельность Кузмина в промежуток между 1918 и 1920 годами внешне кажется очень активной: он работает для театра, участвует в организации книжной Лавки писателей[365], деятельности издательства «Всемирная литература» и газеты «Жизнь искусства». Постоянно страдая от безденежья, Кузмин не мог себе позволить полностью отойти от литературной и театральной жизни, однако он выбрал для работы те сферы, в которых мог ощутить минимальный идеологический диктат – детский театр, газета об искусстве, книжная лавка. По мнению биографов, за таким поведением Кузмина стояла жесткая позиция: «…наиболее выгодных предложений, связанных со службой в учреждениях, прямо подчиненных советской власти, он неизменно избегал»[366].

Характерно, что одним из лейтмотивов дневника в 1918 году становится необходимость обрести надежные работу и место в обществе, а также ревнивые наблюдения за траекториями тех знакомых, кому это удалось:

Они слились с Ивановым-Разумником и Луначарским в «Знамени труда»: Ивнев, Есенин, Клюев, Блок, Ремизов, Чернявский, Ландау. Завидно ли мне? я не кадетский и не пролетарский. Ни в тех ни в сех – и никто меня не хочет (6 января);

Все пристраиваются в газеты разные (14 января);

Разговоры о Москве, газетах, театрах и местах меня как-то печалят. Я все время ни при чем (18 февраля);

Редкая заброшенность и бесприютность. Оборванны и грязны, в долгах и голодны. Господи, год тому назад было как-то более блестяще. Действительно, дорвавшиеся товарищи ведут себя как Аттила, и жить можно только ловким молодцам, вроде Рюрика и Анненкова, или Лурье и Альтмана. А, м<ожет> б<ыть>, и по справедливости меня забыли (10 марта);

Год тому назад было еще лучше. Все, все разрушено. Это правда. И не может быть восстановлено. И все кисло и апатично ждут и подчиняются или безумно надеются на немцев. И как же, как же восстать? Ничего у нас нет и к кому обратиться? (22 марта)[367] и др.

Однако и с точки зрения востребованности год заканчивается для Кузмина неутешительно – 24 декабря он записывает: «И вообще, что-то неладно, словно intrus [самозванец. – фр.]»[368].

Закономерно, что популярность автора в эти годы также поставлена на паузу. Как мы писали выше, опубликованный в 1918 году «Вожатый» был встречен рецензиями поэтов преимущественно из близкого Кузмину лагеря, высоко оценивавших другие его произведения (В. А. Рождественский, Инн. Оксенов); большого внимания книга не привлекла; других крупных публичных выступлений автора в эти годы не было.

К 1918 году стало очевидным и расхождение Кузмина с его прежними друзьями и соратниками по пореволюционным культурным проектам, прежде всего с Маяковским и Бриком. Последние вместе с Н. Н. Пуниным и Н. И. Альтманом (также бывшими участниками Союза деятелей искусств, групп «Свобода искусству» и «Искусство. Революция», в которые входил Кузмин) объединились вокруг газеты «Искусство коммуны». Газета выходила с декабря 1918 года и отстаивала историческую правомерность и необходимость диктатуры пролетариата в сфере искусства. Брик и Пунин критиковали пиетет к культурным достижениям прошлого; Маяковский помещал почти в каждом номере энтузиастическое стихотворение, призванное мобилизовать культурные силы для служения настоящему (в № 1 это был «Приказ по армии искусств»). В программной статье первого номера Брик писал о необходимости «дренажа искусству» – осушения пролетариатом «болотной» буржуазной культуры[369] ради создания «новых, невиданных вещей». Пунин высказывался еще более радикально, сополагая антропологический и культурный проекты революции, призывая «Взорвать, разрушить, стереть с лица земли старые художественные формы»[370]. Запал отрицания рос: уже в конце декабря 1918 года непримиримость футуристов стала беспокоить более умеренных идеологов культурного строительства, прежде всего А. В. Луначарского. Он поместил в № 4 статью «Ложка противоядия», в которой успокоил читателей, что «решительные наклонности по отношению к прошлому», высказываемые на страницах газеты, не соответствуют действительности, а комиссариат просвещения не одобряет культурного нигилизма и не считает футуризм государственным искусством[371]. Но Брик, Пунин и Альтман не собирались умерить свою позицию. В том же номере вслед за статьей наркома Пунин и Брик поместили свои отклики на нее, демонстративно противореча заверениям Луначарского: первый назвал свою статью «Футуризм – государственное искусство», заметив, что «обвинение в государственности <…> не что иное, как скрытое обвинение за силу»[372], поскольку только футуризм сейчас может предложить молодежи четкие художественные задачи. Брик заверил, что «никто не собирается ни уничтожать сочинений Пушкина, ни сжигать картин Рафаэля, ни разбивать статуй Микель-Анджело», но отметил бесплодность следования старому пути ради создания нового искусства:

Неужели вы хотите выпачкать <…> ваши лучшие силы в бесполезном восхищении прошлым, откуда вы неизбежно выходите изнуренней, уменьшенней, затоптанней?[373]

Новые культурные ориентиры прежних соратников не могли привлечь Кузмина: искусство прошлого всегда было источником его вдохновения. Программа «Искусства коммуны», требующая приспособления искусства к нуждам пролетариата, отменяла идеалистические проекты 1917 года, призывая все более и более политизировать искусство. Кузмин же разделял пореволюционные идеи (например, автономии искусства от государства) ровно до того момента, пока они не начали входить в противоречие с его ценностями – прежде всего с независимостью искусства от любого внешнего диктата.

Закономерно, что контакты с Маяковским и Бриками, бывшие чрезвычайно оживленными в 1917 году (судя по дневниковым записям, в октябре – декабре 1917 года Кузмин посещал квартиру Бриков на улице Жуковского в среднем один раз в три дня[374]), в 1918-м стали постепенно, но заметно угасать. На рубеже 1918–1919 годов, как раз во время подготовки и выхода первых номеров «Искусства коммуны», Кузмин заносит в дневник две записи, фиксирующие новое отношение к прежним соратникам: «Оказывается, за рецензию Левинсона о Маяковском прислали самую пошлую и дурацкую статью, где подпись Брика и Пунина. Обсуждали ответ» (14 ноября 1918 года), «Брик рассуждал, как хам» (20 февраля 1919 года)[375].

Первая запись заслуживает отдельного разбора, так как за ней скрывается факт, рельефно представляющий идеологические расхождения между Кузминым и авторами «Искусства коммуны». Речь идет о статье «Заявление по поводу „Мистерии-буфф“», помещенной в № 19 «Жизни искусства» от 1918 года. Статья стала реакцией на отклик критика «Жизни искусства» А. Я. Левинсона на постановку «Мистерии-буфф» Маяковского 7 ноября в Театре музыкальной драмы. Левинсон едко отметил превалирование у Маяковского формального дара над «отсутствующим духом» и искренностью[376]. Соратники Маяковского не остались в долгу:

Об искренности Маяковского судить не Левинсону. Застарелому эстету, каким был и каким остается Левинсон, уж, конечно, меньше всего пристало оценивать действительную искренность того, кто с первых своих поэтических дней простыми и выработанными стихами выражал бунтарскую силу своего напряженного творческого духа[377].

Статья стала первым открытым наступлением на политику только начавшей свою деятельность «Жизни искусства» со стороны «левого» лагеря. Подписавшиеся под ней «левые» обвинили редакцию в «скрытом саботаже» и стремлении «внести разлад в творческую работу Рабоче-Крестьянского Правительства» и потребовали от сотрудников газеты немедленный ответ[378]. Под заглавием «От редакции» ответ был помещен на той же странице. В нем оставшиеся неизвестными сотрудники, напомнив о плодотворности споров в сфере искусства, признали появление статьи Брика и прочих свидетельством «величайшего духовного распада» и попыткой ограничить разброс мнений в творчестве и критике:

Когда группа культурных работников позволяет себе по поводу не понравившегося ей эстетического суждения выражать пожелания об ответственности его автора <…> «в административном порядке», когда скептическое отношение к «Мистерии-буфф» Маяковского рассматривается как… «саботаж советской власти», когда негодуют по поводу того, как смел критик Левинсон иметь о пьесе другое суждение, чем критик Луначарский, – то это, разумеется, исключает всякую возможность спора по существу…[379]

За требованиями защитников Маяковского редакторы «Жизни искусства» почувствовали не только желание вступиться за пьесу соратника, но и симптом более крупного процесса – постепенной политизации и формализации искусства. Газета, разделявшая идеалистические идеи о независимости творчества от политики, считала себя «вправе гордиться внутренней свободой и независимостью, ибо только в них залог подлинного творчества». В эти годы Кузмин входил в редакцию «Жизни искусства» и несомненно, что последний пассаж был написан либо им самим, либо при его ближайшем посредничестве, поскольку отмечает наиболее проблемную точку в спорах Кузмина с «левыми».

Итак, в 1918–1919 годах Кузмин порывает связи с теми друзьями и знакомыми, которые ранее связывали его с левым искусством, причем причиной этого становятся идеологические разногласия. Левое искусство, в котором был заинтересован писатель, стремительно политизировалось и входило в противоречие с эстетической позицией Кузмина, что сыграло немаловажную роль в его ощущении распада действительности, но одновременно и повернуло его деятельность в новое русло. Им стал советский театр.

Культурное строительство, развернувшееся с ноября 1917 года, охватило многие сферы, в числе которых был и театр. Главенствующая роль театрального искусства в возрождении культуры была подготовлена широким движением за обновление театра, охватившим Европу в начале XX века и затронувшим российскую интеллигенцию, которая ожидала вслед за реформой театра более глобальное социальное и духовное возрождение общества[380]. Революция открыла для этих утопий путь реализации. Как пишет К. Кларк, «Для многих интеллектуалов театр был основополагающим мифом революции – не спектакль на сцене, за которым пассивно наблюдают зрители, но как модель тотализирующего опыта»[381]. В первые пореволюционные годы театр стал основной площадкой для разного рода экспериментов: от создания «народного театра» до режиссированной организации массовых зрелищ, призванных разрушить границу между классами и отдельными людьми, преодолев отчуждение индивидов в буржуазном обществе. Размах предприятий был таков, что в 1920 году А. Пиотровский со страниц «Жизни искусства» заявлял, что «Строй, переживаемый нами, – театрократический строй»[382].

Для реформирования театрального искусства и театрального быта Петрограда было создано несколько организаций. Летом 1918 года был образован Театральный отдел Народного комиссариата просвещения (ТЕО Наркомпроса), выделено его Петроградское отделение во главе с М. Ф. Андреевой[383]. В ноябре 1917 года, будучи в должности председателя художественно-просветительского отдела комиссии Петроградского городского общественного самоуправления по управлению городскими народными домами (общедоступными культурно-просветительскими учреждениями), Андреева хотела привлечь Кузмина к делу организации мероприятий. Об этом свидетельствует ее письмо (возможно, типовое) Кузмину от 27 ноября 1917 года:

Мне так хочется просить Вашей помощи и сотрудничества в деле организации новой программы художественных развлечений для широких масс; я особенно подчеркиваю «художественных», т. к. до сих пор именно широкие массы населения были совершенно отстранены от этой сферы. Мне так хочется думать, что Вы не откажетесь принять участие в такой работе…[384]

Как следуют записи из дневника, Кузмин откликнулся на это предложение немедленно и пошел «сговариваться» с Андреевой[385]. Деятельность для советского театра и дела «развлечений для широких масс» станет для Кузмина основной в 1918–1919 годах. В 1919 году он был назначен заведующим музыкальной частью в Большом драматическом театре[386].

В эти годы в полной мере проявит себя мастерство Кузмина-критика. С октября 1918 года начала выходить газета «Жизнь искусства», официально бывшая изданием отдела театра и зрелищ Комиссариата народного просвещения Союза коммун Северной области, а неофициально – имевшая статус одного из важнейших изданий Петрограда, посвященного культурной жизни. Кузмин сотрудничал в газете с первого номера, став заведующим театрального отдела. Хотя работа театрального критика была для него не нова[387], критическая деятельность периода 1918–1920 годов впечатляет своим объемом: за два с половиной года Кузмин написал около семидесяти заметок о культурных событиях.

Активно включившись в театральную работу, Кузмин сравнительно мало времени в эти годы посвящает созданию собственных пьес, хотя и не отказывается от этой работы вовсе. Деятельность, приносящая заработок, ощутимо превалирует над свободным творчеством, вследствие чего 1918–1920-е годы можно рассматривать как «годы затишья» Кузмина-писателя. Однако театр в эти годы выполняет важную функцию: именно через театральную деятельность Кузмин выражает свои взгляды на искусство, свое отношение к новому быту и свое видение желаемых перемен. Поэтому даже малозначительная с художественной точки зрения работа позволяет сделать важные наблюдения над стратегией и взглядами писателя[388].

Размышляя о природе нового искусства в новой России, Кузмин в первые месяцы после Октябрьского переворота занял достаточно умеренную позицию. По его мнению, подлинное революционное искусство действительно существует, однако в его поисках не нужно заглядывать в настоящее или предвидеть будущее – необходимо обратиться к прошлому, к эпохам, сходным с нынешней:

Искусства, соответствующего освободительному значению революции, нужно искать до нее, а не после, что и естественно, раз она реальное завершение кипящих идей[389].

Кузмин высказывает идеи о подлинной революционности и народности жанра оперетты («Дочь площадей, спутница революций», 1918), необходимости постановки пьес «предшественников, современников и продолжателей Шекспира» и немецкой школы «Бури и натиска», как наиболее близких по духу героическому и трагическому революционному времени («Рампа героизма», 1918), а также об актуальности театра времен Французской революции («Театр новых пьес», 1919)[390]. Эта позиция явно противостояла энтузиазму Пролеткульта и футуристов, которые настаивали на построении новой пролетарской культуры, автономной от традиции.

Деятельность Кузмина в пореволюционном театре сосредоточилась на вполне определенных его частях – детском и кукольном. После революции эти виды театра впервые обрели самостоятельность: студия кукольного театра была образована при ТЕО Наркомпроса уже в октябре 1918 года. Важность кукольного театра была обоснована его историей – исторически связанная с балаганными зрелищами, эта форма представлялась теоретикам театра наиболее органичной народной среде:

Значение кукольного театра в деле воспитания народных масс неоспоримо. Привлекательность и очарование его сцены дает ему в руки могучее орудие для проведения в жизнь здоровых идей[391].

Кукольный театр первых пореволюционных лет сосредоточился на агитации, куклы использовались при театрализованных представлениях, приуроченных к революционным праздникам. Осенью 1918 года в Петрограде по инициативе поэта и режиссера К. Ю. Ляндау, входившего в круг общения Кузмина, была создана Студия коммунальных театров (Театр-студия). Студия задумывалась как экспериментальная площадка из трех отделов: народного театра, детского театра и кукольного театра. На последнем создатели Театра-студии делали особенный акцент:

…связанный всеми своими элементами с народным творчеством, он [кукольный театр] будет служить пробным камнем для установления истинно народного репертуара и для выработки тех театральных приемов, которые приведут к неразрывному слиянию сцены с народной аудиторией[392].

Кузмин вошел в общий художественный совет Театра-студии и был назначен заведующим литературной частью Студии детского и кукольного театра. Деятельность этой Студии плохо задокументирована, однако нам известно, что Кузмин сделал доклад о возможных перспективах развития детского театра, предложив список произведений для постановки. Вдобавок к этому одной из первых постановок студии кукольного театра стал «Вертеп кукольный» Кузмина (пост. Л. В. Шапориной), премьера которого состоялась 12 апреля 1919 года[393]. Театр-студия, как и многие пореволюционные проекты, был расформирован спустя несколько месяцев. Кроме этого, Кузмин участвовал еще в нескольких предприятиях Наркомпроса, связанных с детским или кукольным театрами. Летом 1918 года в Петрограде заработал первый в России профессиональный детский театр под руководством Н. А. Лебедева[394]. Как и многие проекты тех лет, он просуществовал лишь около полутора месяцев, однако его программа открылась сказкой Х.‑К. Андерсена «Пастушка и трубочист», для которой Кузмин написал «Пролог» и «Эпилог». В августе 1918 года Кузмин по заказу ТЕО Наркомпроса написал пьесу для детей «Счастливый день, или Два брата».

До революции ниша профессионального детского театра в России почти отсутствовала, как не было сформировано и отдельного «детского» репертуара – необходимость его осмыслялась именно в 1910–1920-е годы. Кукольный театр как самостоятельный вид искусства начал развиваться на рубеже веков, но долгие годы не отождествлялся с детским и был самостоятельной художественной сферой[395]. Кульминацией интереса к марионеткам в начале века стала постановка Вс. Э. Мейерхольдом драмы Блока «Балаганчик» на сцене Театра им. В. Ф. Комиссаржевской в декабре 1906 года. Для этой постановки Кузмин написал музыку. Вторым случаем участия Кузмина в «кукольном» театре стало создание им в 1912 году мистерии «Вертеп кукольный» (слово «кукольный» в которой указывает не на способ постановки, а служит жанровым определением, отсылая к традиции рождественского вертепа), разыгранной актерами в «Бродячей собаке» в сочельник 6 января 1913 года (постановка К. М. Миклашевского). Таким образом, до революции интерес Кузмина к кукольному театру не выходил за рамки общемодернистских тенденций.

Причины обращения Кузмина именно к детскому и кукольному театрам можно лишь отчасти реконструировать из разрозненных замечаний, проскальзывающих в его критической прозе, опубликованной в «Жизни искусства». Из нескольких десятков статей на театральные темы, вышедших в 1918–1920 годах, две заметки весны 1919 года посвящены осмыслению репертуара и техники кукольного театра[396]; рассуждения о детском театре появились еще в нескольких[397]. В них Кузмин признает необходимость особого репертуара для детского театра, однако не видит смысла ограничивать его исключительно детскими темами (сказками или феериями), допуская миграцию в него «взрослых» сюжетов. Так, рецензируя в 1919 году спектакль Первой студии Московского художественного театра «Сверчок на печи», Кузмин пишет:

Вот второй детский идеальный спектакль не в детском театре. А хотелось бы, чтобы дети его видели, хотя тут и идет речь о супружеской неверности, а не о Бабе-яге (Критика, с. 577).

Оригинальный подход Кузмина к тематическому репертуару детских пьес наиболее явно проявился в составленном им плане репертуара детской секции Театра-студии. Приводим список тех произведений, которые писатель счел нужным представить юному зрителю:

1) Пьесы, совершенно готовые к постановке:

Русского репертуара. Языков – «Жар-Птица», Н. С. Гумилев – «Дитя Аллаха», М. Кузмин – «Вертеп», А. Ремизов – «Бесовское действо», Гоголь – «Женитьба». Анонимные тексты: «Царь Максимилиан»» и тексты «Петрушки».

Иностранный репертуар: Гоцци – «Женщина змея», «Зеленая птица». Шекспир – «Макбет», Феерии <sic!>: «Тысяча верст под водой», «Путешествие на луну».

2) Пьесы, имеющие быть написанными по существующим текстам или переведенными с иностранных языков.

Русские: «Повесть о Савве Грудцыне», «Повесть о Горе Злосчастьи», «Повесть о Шемякином суде». Былины: «Чурило Пленкович» и др. Гоголь: «Вий», «Страшная месть». Пушкин: «Балда», «Царь Салтан», «Конек-Горбунок».

Иностранные: «Тексты Кукольного Фауста», «История подвигов Геркулеса»[398].

Большую часть предлагаемого репертуара составляют классические произведения: согласно Кузмину, в силу восприимчивости детской аудитории следует отбирать только первоклассные пьесы, дабы приучать юных зрителей к хорошему театру. Об этом он писал в более поздней рецензии:

Если ребенку все равно: мед, сахар, патока, сахарин, лишь бы было сладко, – тем более следует давать ему лишь продукты первого сорта («„Тиль Уленшпигель“ (Театр юных зрителей)», 1926. – Критика, с. 328).

Напомним, что забота о воспитании своего читателя и поднятии общего культурного уровня определяла кузминскую стратегию середины 1910-х годов, когда он был заинтересован в создании литературы, понятной обывателю. Более того, тема воспитания чувств молодого человека была одной из центральных в ранней прозе Кузмина: помимо «Крыльев» можно вспомнить также «Ванину родинку» (1912), «Воспитание Нисы» (1916); темы воспитания присутствуют в повести «Нежный Иосиф» (1909), романе «Плавающие-путешествующие» (1915) и др.

Не признавая особенного «детского репертуара», Кузмин также не считал нужным вырабатывать особые приемы игры для детского театра. По его мнению, детский театр не должен быть упрощенным вариантом театра «для взрослых», а должен отвечать тем же высоким художественным требованиям, которые ставят перед собой режиссеры и актеры, берущиеся за сложные постановки:

Дело не в пьесах, и не в художнике, и не в актерах, а в соединении всего этого и подлинной, не заинтересованной официально любви взрослых к детской сказке («Андерсеновский Добужинский», 1919. – Критика, с. 172).

В этом Кузмин был солидарен с идеологами театра. Схожие мысли – о приоритете художественности над воспитанием – можно обнаружить в статьях Луначарского[399], а также в программных документах основателя Театра-студии К. Ю. Ляндау:

Строя детский театр, надо позабыть о психологических тонкостях и заботиться, главным образом, о сценической выпуклости, об увлекательности представления, ибо самое простое сценическое положение, художественно воплощенное, оставит более благотворный след в чуткой душе ребенка, чем со всеми тонкостями разработанный морализующий сюжет пьесы[400].

Неудивительно, что, работая над собственной детской пьесой «Счастливый день, или Два брата», Кузмин отказался от детского сюжета, образности и языка. Это привело к тому, что Блок (в середине 1918 года – рецензент Театрального отдела Наркомпроса) во внутренней рецензии, вынесенной 13 августа 1918 года, счел невозможным постановку пьесы на сцене. Он выразил сомнения не только в уместности содержания пьесы (несколько героев которой – воры) на сцене детского театра, но и в выбранной для постановки форме, сложной и «опасной» для детского восприятия:

Форма эта – обычная для автора: легкий яд, пленительное лукавство, дыхание артистичности, веселость под едва приметной дымкой грусти, но и… невыносимая грубость и тривиальность, <…> все так пропитано пряностью, что я бы детей и близко не подпустил[401].

В записной книжке Блок зафиксировал более резкую оценку: «13 августа. Рецензия о пьесе Кузмина „Два брата, или Счастливый день“, китайская драма в 3-х действиях с прологом (1918. – Для детей семи лет!!!)»[402]. В дневниковых записях августа 1918 года Кузмин фиксирует перипетии, связанные с утверждением пьесы, закончившиеся неудачей: «Пьеса бюру <sic!> не нравится, но педагоги и Голубев за меня» (20 августа), «Блок и Мейер<хольд> подняли против меня целую кампанию. Каменева не знает, что делать. По крайней мере, так говорит» (23 августа), «Пьесы моей не взяли и денег, конечно, не дали» (26 августа)[403]. Пьеса в итоге была поставлена на сцене Передвижного театра П. П. Гайдебурова и Н. Ф. Скарской 1 января 1919 года.

Выпад Блока был вызван не столько художественными достоинствами пьесы (их он оценил высоко), сколько его особым отношением к детскому театру и искусству для детей в целом. В искусстве начала XX века сформировалась обновленная мифология детства, прямо инспирированная модернистскими тенденциями: детское сознание, лишенное предвзятости и неразличающее мир реального и воображаемого, воспринималось как идеальная почва для творчества[404]. Стремление взглянуть на вещи очищенным от условностей детским взглядом Блок считал органичным процессом для художника[405], что, в свою очередь, вело к культивации им категорий чудесного, сказочного, необычайного. Потому кузминская пьеса, по мнению Блока, совсем не подходит для детей, ведь в ней Кузмин встает не на точку зрения ребенка, а говорит с позиций эстета для такой же, как и он сам, аудитории, что грозит превратным толкованием:

Дети нашего времени, и без того пропитанные патологией, могут воспринять все это совсем не так, как воспримет умудренный художественными и другими опытами эстет[406].

В то же время с точки зрения Кузмина, «Счастливый день…» не вызывал опасений за нравственность юных зрителей: пьеса не была трудна для восприятия, была достаточно художественна, ее увлекательный сюжет кончался воссоединением братьев, диалоги перемежались вставными песенками и танцами, экзотический колорит приближал происходящее к сказке. «Счастливый день…» был воплощением того детского театра, каким его хотел видеть Кузмин, – художественным и тщательно продуманным, не спекулирующим упрощенными сюжетами и формой их подачи.

Схожей была позиция Кузмина и в отношении так называемого народного театра, идея которого получила широкое распространение после революции[407]. Новый театр, по мнению Кузмина, должен был быть построен на принципах зрелищности, и в его основу должны быть положены классические произведения: «Наше время, очевидно, зовет к трагедии, высокой комедии, аристофановской фантастической пародии, психологии преувеличенной и упрощенной (т. е. мелодраме) и зрелищам пантомимно-феерического характера» («Рампа героизма», 1918. – Критика, с. 529). Как и в случае с детским театром, Кузмин не считал необходимым формировать особый «народный» репертуар – в таком театре могли проходить разные постановки, которых бы объединяли доступная для восприятия широкой публикой форма:

Я не думаю, чтобы был специально «народный» театр, но я вижу, что вот подлинно народный спектакль для всякого возраста, для всякого состояния, волнующий, потрясающий, поучительный («Царь Эдип», 1918. – С. 157).

«Народной», как и «детской», может (а в идеале – должна) стать любая постановка, потенциально интересная и полезная разнородной аудитории. Художественная простота и доступность широкому зрителю, согласно взглядам Кузмина, лежат в самой сути подлинного искусства и не должны достигаться специфическими приемами, и тем более – намеренным упрощением формы. В сочетании с высокой требовательностью к форме и содержанию такая простота обеспечит взлет как искусства, так и общей культурной грамотности:

Лучшая техника кажется отсутствием техники: хорошо переваренная сложность даст высшую простоту, которая будет, конечно, отличаться от той простоты, которая «хуже воровства», или той, которая происходит от скудости («Живые люди и натуральные», 1919. – Критика, с. 533).

Здесь взгляды Кузмина вновь совпадают со взглядами организаторов театра – Андреевой, Горького и Луначарского. Например, по замыслу Андреевой, Большой драматический театр – один из первых, созданных после революции, – должен был стать театром «классической трагедии, высокой комедии и романтической драмы»[408]. Предпочтение отдавалось классическому репертуару, способному представить народу лучшие образцы драматургии прошлого. Блок, ставший в 1919 году заведующим художественной частью БДТ, акцентировал внимание на воспитательной миссии такого репертуара:

В этом театре авторов по преимуществу мы должны показать народу лучшие образцы европейской драмы в ее проявлениях не бытовых, не исторических, а прежде всего художественных. <…> тот репертуар, который мы поднимаем, есть в существе своем драгоценная чаша, которую надо нести истово и бережно…[409]

К постановке в БДТ предлагались классические пьесы Шекспира («Макбет», «Отелло» и др.), Шиллера («Разбойники» и «Орлеанская дева») и др. – вполне в духе Кузмина.

Весьма симптоматично, что Кузмин среди множества родов искусства обратился в 1918–1919 годах именно к театру, стремительно демократизирующемуся, а в самом театре – к генетически упрощенным формам, ориентированным на широкую публику. Создавая пьесы для детского театра, Кузмин получал возможность оттачивать мастерство в несложных сюжетах, совершенствовать стиль, претворяя «хорошо переваренную сложность» в «высшую простоту», и – потенциально – влиять на наиболее восприимчивую аудиторию, прививая вкус к классическим произведениям. Так органично развивается стратегия автора, избранная им в середине 1910-х годов: «опрощение», за которым скрывались сложная художественная задача вывести искусство из узких рамок технического, сюжетного и идейного изяществ на улицы, страницы газет и журналов, к широкому реципиенту. Устремления Кузмина на время совпали с идеями идеологов театра, и театр превратился в идеальное пространство возможностей: как театральный критик Кузмин мог следить за тенденциями и выносить им свой вердикт, как автор – воплощать собственные представления о драматическом искусстве.

Несколько иное отношение Кузмин обнаруживает только к одному театру – кукольному. Так, только для него Кузмин признавал необходимость особого репертуара и особой техники игры. В статье «Рампа героизма» (1918) Кузмин включил кукольный театр в число актуальных в пореволюционной действительности предприятий, акцентируя внимание на инаковости его техники:

Из более мелких видов театральных представлений я бы упомянул о <…> кукольном театре, имеющем недоступные для живой сцены механические возможности (Критика, с. 529).

Весной 1919 года Кузмин пишет три статьи, в которых прицельно размышляет о технике и способах постановки кукольных спектаклей. После просмотра репетиции некоего кукольного спектакля (или спектаклей) Кузмин заносит в дневник: «Пошел на репетицию кукол. Из рук вон плохо» (30 апреля 1919 года), «Куклы были беспомощны, но милы» (2 мая 1919 года)[410]. В написанных «по горячим следам» статьях он обобщает наблюдения над кукольными представлениями:

Несомненно, это совершенно особый род театрального искусства с особой техникой и с особым репертуаром. Мне кажется искусственным и неправильным для кукол исходить из человеческого жеста <…> Исходя из кукольных, специально кукольных возможностей, можно достигнуть совершенно своеобразных эффектов… («Мирок иронии, фантастики и сатиры (Кукольный театр)», 1919. – Критика, с. 538).

В этой же статье, ставшей наиболее полным высказыванием писателя «по кукольному вопросу», Кузмин ограничивает потенциальный репертуар кукольного театра областями «поэтической сказки, сильной трагедии или современной сатиры» – своеобразно сплавляя желательные «детский» и «народный» репертуары.

В кузминских рассуждениях о кукольном театре обнаруживается его ориентация на дискуссии начала XX века. Основное положение Кузмина – о существовании неких присущих только кукольному театру художественных особенностей – демонстрирует его знакомство со статьей Ю. Слонимской «Марионетка» (1916). В ней автор выступала за самостоятельность кукольного театра и за его особый путь развития, не ведущий к слиянию с театром людей[411]. По мнению Слонимской, кукла – не апофеоз актера, а самостоятельный агент театра, обладающий собственным набором приемов, поэтому кукольный и «живой» театры нужно разделять:

Марионетка гораздо менее покорна, чем живой человек. В ней неистребимо сильны ее личные свойства. Всему, что сообщают ей извне, всякому движению и жесту, марионетка придает тот неуловимый, ей одной присущий оттенок, который всегда заставлял говорить об ее духовной сущности и о таинственной, скрытой в ней жизни. <…> Творчество марионетки является художественным синтезом, творчество актера является анализом поэтического образа. В этом основная разница, делающая невозможным сравнение реального и условного актера. <…> Марионетка живет, подчиненная лишь своим законам, и осуществляет эти законы без единого отступления многие, многие века[412].

К схожим мыслям приходит и Кузмин, для которого способом максимального воздействия на зрителя являются условность, повышенная «театральность» кукольных представлений, которые становятся самоцелью и условием существования такого театра:

…всегда таинственное, поэтическое и насмешливое повторение [куклами] человеческих жестов, поступков и страстей производит странное и неотразимое впечатление («Мирок иронии, фантастики…». – Критика, с. 537).

Куклы, по мнению Кузмина, должны работать на создание атмосферы еще большей условности происходящего («По-моему, куклы очень подходят для разных обозрений, полетов аэропланов и т. п.» – то есть эффектов, которые невозможно или очень трудно достичь в театре живого актера). Поэтому смешение театра кукол и театра актеров, заимствование приемов одного другим ведут к разрушению высшей степени театральной условности и к непозволительному смешению живого и неживого.

Размышления о кукольном театре встраиваются в общее изменение эстетических воззрений Кузмина. Деятельность театрального критика катализировала оформление кузминской эстетики: в конце 1919 года, после полутора лет сотрудничества в «Жизни искусства», он начнет писать цикл статей «Условности», обобщивший наблюдения автора над состоянием современного театра[413]. Одной из основообразующих идей цикла стал выпад Кузмина против натурализма в искусстве и требований миметичности, правдоподобия[414]. Уже существующее в эстетике писателя неприятие дидактизма было скорректировано с учетом особенностей театра:

Может быть, нет такого искусства, где чувствовалась бы более осязательно условность, как в театре. И там же более всего действуют два врага искусства – натурализм и традиция. Вероятно, это происходит вследствие того, что материалом для театрального искусства служат актеры, т. е. живые люди, притом же связанные кастовыми и внешними условиями[415].

Соединив четыре статьи с заглавием «Условности» в одну, Кузмин открыл ею единственный прижизненный сборник его критической прозы, вышедший в 1923 году и также названный «Условности». В сборник вошли три статьи о кукольном театре, написанные весной 1919 года («Мирок иронии, фантастики и сатиры» и статьи, объединенные в цикл «Студии»), что говорит о программном значении, которое им придавал автор. Кукольный театр, минимально подверженный диктату натурализма и традиции, поднимает театр до высшей степени обобщения и олицетворяет таким образом самоценное искусство – высшую ценность для Кузмина. Поэтому закономерно, что, сотрудничая в 1918–1920-х годах с детским и народным театром, основной площадкой для собственного высказывания Кузмин сделал именно театр кукольный, как наиболее близкий к нему эстетически. Апогеем этого интереса станет пьеса «Вторник Мэри» – один из главных кузминских текстов начала 1920-х годов.

В то время как на внешнем уровне Кузмин включается в пореволюционное культурное строительство, хотя и выбирает для себя наименее идеологизированные сферы, в его творчестве происходит прямо противоположный процесс. В период с 1918 по 1920 год Кузмин впервые начинает создавать стихотворения не для публикации, писать «в стол», тогда как ранее большая часть его текстов шла «в дело». В феврале 1919 года, незадолго после постановки «Счастливого дня», параллельно с критической работой для «Жизни искусства» Кузмин создает антибольшевистский цикл «Плен», а полутора годами позднее – стихотворение «Декабрь морозит в небе розовом…» (датировано 8 декабря 1920 года). В этих текстах содержатся важные вехи пореволюционного творчества Кузмина.

Цикл «Плен» содержит самую прицельную в творчестве Кузмина критику большевиков:

«Живи и будь свободен!»

Бац!

Плитой придавили грудь,

Самый воздух сделался другим,

Чем бывало,

Чем в хорошие дни…

Когда мир рвотой томим,

Во рту, в голове перегарная муть,

Тусклы фонарей огни,

С неба, с земли грязь,

И мразь,

Слякоть,

Хочется бить кого-то и плакать, —

Тогда может присниться такое правленье…

Усиленная мотивами, обнаруживаемыми в дневниковых записях начала 1919 года, эта критика формирует достаточно яркую картину отношения Кузмина к происходящему: «Проклятые, им не простится этого» (речь о большевиках, запись 6 января), «Сегодня у нас ничего нет, ни папирос, ни еды, ни денег, ни сахару, ни чая – ничего» (запись от 8 января), «Сбрось, сбрось тяжесть хандры. Пиши, работай и твори. Что было прошлый год? что 10, 20 лет тому назад? О, Боже! кого бы я хотел видеть? Никого, в том-то и ужас, а так, понемногу, всем ничего. Мне все кажутся опаршивевшими и озверевшими, а сам, наверное, такой же» (запись от 23 февраля), «В такие дни большевики ужасно некстати. Вообще, они – тени, но несносные и дающие себя чувствовать» (запись от 5 марта) и т. д.[416]

Любопытно, как именно Кузмин пишет свои антибольшевистские стихи. Так, «Ангел благовествующий» (первая и самая резкая часть цикла «Плен») – лирическая медитация, прерывающаяся беспощадной инвективой. Отметим здесь один из композиционных переходов – от умиленного воспоминания о времени, когда

Мление сладкое,

Лихорадка барабанной дроби, —

Зрачок расширенный,

Залетавшегося аэроплана дыханье,

Когда вихревые складки

В радужной одежде

Вращались перед изумленным оком… —

к описанию нынешнего быта, что обставляется сгущением аллитераций (звуки «з», «р», «д» и их сочетания «гр», «тр» маркируют строки, напрямую связанные с деятельностью неназванных «их», в которых без труда угадываются архитекторы большевистского режима), быстрым, прерывистым ритмом, а также оригинальной рифмой в композиционно «сильном» месте (посеяв – Аракчеев):

Бац!

По морде смазали грязной тряпкой,

Отняли хлеб, свет, тепло, мясо,

Молоко, мыло, бумагу, книги,

Одежду, сапоги, одеяло, масло,

Керосин, свечи, соль, сахар,

Табак, спички, кашу, —

Всё,

И сказали:

«Живи и будь свободен!»

Бац!

Заперли в клетку, в казармы,

В богадельню, в сумасшедший дом,

Тоску и ненависть посеяв…

Не твой ли идеал осуществляется, Аракчеев?

Перечисленные приемы, сосредоточенные в семантически значимом фрагменте, отсылают к поэтике других революционных стихотворений Кузмина, прежде всего – к «Русской революции». Наиболее яркая текстуальная перекличка с ней обнаруживается в следующем фрагменте:

Словно голодному говорят: «Ешь!»,

А он, улыбаясь, отвечает: «Ем».

(«Русская революция»)

Отняли <…>

Всё,

И сказали:

«Живи и будь свободен!»

(«Ангел благовествующий»)

И в том и в другом случае речь идет о получении свободы, однако смысл и тональность этих строк решительно различаются. Если в первом случае желанной свободы добиваются изголодавшиеся по ней люди, то во втором случае свободу даруют власти, и делают это в извращенном виде – лишая человека всего, что поддерживает его жизнь (в первом случае голодному дают еду, а во втором – отбирают). Характерно, что пореволюционный опыт описывается Кузминым через исчезновение необходимых вещей – в их перечислении слышатся механические интонации, создающие напряжение, разрешающееся в конце периода резким словом «всё»:

Отняли хлеб, свет, тепло, мясо,

Молоко, мыло, бумагу, книги,

Одежду, сапоги, одеяло, масло,

Керосин, свечи, соль, сахар,

Табак, спички, кашу, —

Всё…

Монтаж, организующий поэтику этого стихотворения и также пришедший из стихотворений 1917 года, проявляет себя в нескольких фрагментах: с помощью перечисления вещей вспоминается ушедшая жизнь, описывается нынешняя и воображается будущая, где

Снова небо голубыми обоями оклеено,

Снова поют петухи,

Снова можно откупорить вино с Рейна

И не за триста рублей купить духи.

И не знаешь, что делать:

Писать,

Гулять,

Любить,

Покупать,

Пить,

Просто смотреть,

Дышать,

И жить, жить!

Кузмин организует текст по принципу каталога: сперва это каталог наличествующей действительности, потом – фиксация постепенных утрат, наконец – желаемый перечень будущих благ. В этом каталожном принципе можно увидеть следы копинговой стратегии автора, его попытку справиться с разочарованием и ощущением бесплодности настоящего. Буквально заклиная действительность через описание ее материальности герой Кузмина надеется на ее изменение.

В цикле «Плен» Кузмин использовал элементы своей «революционной» поэтики для выражения прямо противоположных, нежели весной 1917 года, настроений. Ранее революционная тема помогла писателю освоить авангардные приемы, которые в его сознании связывались с обретением нового языка. Затем реальность подверглась ревизии, однако язык, некогда найденный Кузминым для ее художественного воспроизведения, сохранил свою значимость. Об особой значимости такой поэтики в творчестве Кузмина свидетельствует тот факт, что такая поэтика не исчерпывает все его творчество 1919 года, маркируя лишь определенные темы. Так, наряду с обличительным «Пленом» в том же году создаются такие стихотворения как «Колыбельная», «Озеро Неми», «О, нездешние вечера…», «Несовершенство мира – милость божья…» и др., в которых писатель отказывается от экспериментов с дисгармоничным стихом и возвращается к более традиционным для него приемам. Начальное стихотворение сборника «Нездешние вечера» концентрирует в себе узнаваемые особенности кузминского стиха – укороченный размер, придающий стихотворению «песенность»; сложная схема рифмовки; лирически-медитативное настроение с религиозным подтекстом:

О, нездешние

Вечера!

Злато-вешняя

Зорь пора!

В бездорожьи

Звезды Божьи,

Ах, утешнее,

Чем вчера.

Годом позднее в творчестве Кузмина постепенно появляются другие стихотворения: их проблематика схожа с представленной в цикле «Плен», но реализована средствами иной поэтики. «Декабрь морозит в небе розовом…» пронизано, наряду с отчаянием, смирением и радостным принятием жизни – спокойная размеренность ямбического стиха и четкая форма катренов усиливают это настроение.

Декабрь морозит в небе розовом,

Нетопленный мрачнеет дом.

А мы, как Меншиков в Березове,

Читаем Библию и ждем.

И ждем чего? самим известно ли?

Какой спасительной руки?

Уж взбухнувшие пальцы треснули

И развалились башмаки.

Со временем авангардные элементы и вовсе покинут лирику Кузмина, обращенную к невзгодам настоящего: в качестве примеров можно назвать «Поручение» (май 1922), «Не губернаторша сидела с офицером…» (ноябрь 1924), «Переселенцы» (апрель 1926). В этом процессе можно видеть постепенный отказ автора от авангардных тенденций: Кузмин окончательно отходит от попыток быть «футуристом», что знаменует новый виток его писательской стратегии.

Глава 3. Эмиграция и внутренняя эмиграция (1921–1924)

Почему Кузмин не эмигрировал, как многие другие писатели и деятели культуры того времени, как его друзья – Я. Н. Блох, Т. М. Персиц, К. А. Сомов, А. Н. Бенуа? На этот вопрос едва ли можно ответить точно: хотя в дневнике писателя содержатся разнообразные реакции на эмиграцию знакомых, о собственном отъезде Кузмин размышляет редко, обычно выставляя себя универсальным «остающимся». См., например: «Все, все, все уезжают. Как грустно и одиноко оставаться» (22 марта 1920 года), «Но мне грустно, что все куда-то уезжают. М<ожет> б<ыть>, впрочем, Бог не выдаст» (28 июня 1920 года), «Тяпа (Т. М. Персиц. – А. П.) тоже думает уехать, уговаривает и меня» (11 марта 1921 года), «Капитан (В. А. Милашевский. – А. П.) едет в Москву хлопотать о загранице. И он исчезнет. Как я останусь, как останусь» (6 октября 1923 года). Во многом, конечно, на это решение повлияли материальные причины: нищий Кузмин, на иждивении у которого были Юркун и его мать Вероника Карловна, меньше всего был готов рисковать с таким трудом налаженным бытом, хрупкую материальность которого – наличие чая, сахара и самовара – он тщательно оберегал и поддерживал по мере сил. На более масштабные изменения у немолодого уже Кузмина (который отметил полувековой юбилей в 1922 году) не было ни душевных сил, ни денег.

В этой связи кажется проницательным наблюдение Л. Г. Пановой, что после событий 1917 года Кузмин оставался в своеобразной «внутренней эмиграции», что подразумевало

самоизоляцию от враждебной советской среды и культивирование узкого круга «своих»; сокрытие своего подлинного «я», вплоть до утаивания не поощряемых властью однополых романов; разнообразные уступки господствующей власти[417].

Кузмину не было нужды уезжать ради творческой свободы – ее культивация была главным принципом писателя с момента его первых печатных выступлений. Свобода личных собраний в его доме поддерживалась свободой любовных связей внутри его круга. Как кажется, именно об этом он пишет в стихотворении марта 1924 года, вошедшем в книгу «Новый Гуль»:

Уходит пароходик в Штеттин,

Остался я на берегу.

Не знаменит и незаметен, —

Так больше жить я не могу!

Есть много разных стран, конечно,

Есть много лиц, и книг, и вин, —

Меня ж приковывает вечно

Всё тот же взор, всегда один.

Ведь не оставишь сердца дома,

Не запереть любви на ключ…

<…>

Любовь весенними считает

Лишь те часы, что подле Вас.

Мы ясновидим не глазами,

Не понимаем сами, чем,

А мне весь мир открылся Вами,

Вдали от Вас я – слеп и нем.

Без Вас и март мне не заметен,

Без Вас я думать не могу…

Пусть пароход уходит в Штеттин,

Когда и Вы – на берегу.

Здесь отправление «в Штеттин» – реалия, за которой узнается отплытие «философского парохода» осенью 1922 года, – символически отвергается ради «взора» любимого человека (цикл посвящен Л. Л. Ракову) и единения с ним «на берегу». В 1919–1920 годах Кузмин создает цикл «Стихи об Италии», а весной 1921-го – «Путешествие по Италии». Последний цикл посвящен Юрию Юркуну, с которым герой совершает трогательную воображаемую поездку в страну, которую Кузмин посетил в конце 1890-х.

Медлительного Минчо к Мантуе

Зеленые завидя заводи,

Влюбленное замедлим странствие,

Магически вздохнув: «Веди!»

(«Родина Вергилия», апрель 1921)

Реальная свобода за границей оказывается менее соблазнительной по сравнению с эстетической свободой и любовью на родине.

Стихотворение про уходящий пароходик можно считать эстетическим кредо Кузмина: в каком-то смысле после революции он стал не менее, а более свободным, чем раньше, выстраивая в двух проходных комнатах (после «уплотнения» квартиры № 9 на Рылеева (бывшей Спасской), 17, ранее целиком занимаемой Кузминым) альтернативную художественную реальность в самом центре советского проекта. В этой главе мы рассмотрим, из чего состояла внутренняя свобода Кузмина и каковы были его способы жить и существовать в начале 1920-х годов так, будто за окном все еще продолжались 1900-е.

«Вторник Мэри»: Воображаемое путешествие в 1906 год

Небольшая пьеса Кузмина «Вторник Мэри. Представление в трех частях для кукол живых или деревянных» шла к читателю на протяжении первых пореволюционных лет: этот текст планировался к публикации в 1919 году, был публично прочитан автором в 1920-м и опубликован отдельным изданием в 1921 году. От «Вторника Мэри» не сохранилось ни автографов, ни черновиков, ни набросков. Хотя пьеса вышла в 1921 году, в списках произведений Кузмина за 1920 или 1921 год[418] она не значится, зато находится в списках за 1917-й[419]. Пьеса была написана летом или осенью 1917 года: в списках пьеса упоминается два раза, причем в обоих случаях находится после драматической пантомимы «Два танца», которая была исполнена 2 августа и, следовательно, написана раньше. Однако «Вторник Мэри» не был поставлен, в отличие от написанных в тот же год «Танцмейстера с Херестрита» и «Двух танцев», которые почти сразу же увидели своего зрителя. «Вторник Мэри» пролежал несколько лет «в столе» и вышел только в 1921 году в издательстве «Петрополис», что было уникальным случаем для драматургии автора.

Рискнем предположить, что «Вторник Мэри» не был поставлен не вследствие стечения случайных обстоятельств, а потому, что сам автор не стремился к его постановке. Причиной тому могло быть очевидное отличие поэтики «Вторника Мэри» от поэтики других пьес Кузмина: несмотря на простоту сюжета, быстрая смена сцен и внезапные переходы от крупного плана к общему делали «Вторник Мэри» совершенно не сценичным. Тогда как никаких свидетельств о попытках Кузмина предложить свою пьесу к постановке не сохранилось, между 1917 и 1921 годами автор предпринимал несколько попыток ее напечатать. 12 апреля 1919 года он заключил договор с З. И. Гржебиным на выпуск своих сочинений в 11 книгах. Последний том этого собрания должны были составить пьесы, в числе которых был и «Вторник Мэри»[420], однако этому проекту не суждено было увидеть свет. Следующий договор на публикацию пьесы Кузмин заключил с владельцем «Петрополиса» Я. Н. Блохом 31 мая 1920 года, а несколькими днями ранее он публично выступил с ее чтением на вечере в Доме литераторов[421]. Критик «Жизни искусства» назвал пьесу «изящным пустяком», отметив, однако, что она отражает актуальные поэтические тенденции, а ее стиль «повторяет манеру Маяковского, а порою переходит в частушку»[422]. Только спустя год после чтения, в конце апреля 1921 года, в дневнике появляются упоминания о хлопотах, связанных с изданием пьесы[423]. Книга вышла в начале июня[424].

С публикацией пьесы ее творческая история не прекратилась: в начале 1922 года Кузмин создал собственную литературную группу эмоционалистов, в которую привлек театрального режиссера С. Э. Радлова. На Первом вечере современной драматургии, состоявшемся 18 января 1923 года, было устроено «режиссированное чтение» (режиссер – Радлов) пьес эмоционалистов – «Вторника Мэри» Кузмина и пьесы Анны Радловой «Богородицын корабль». Так пьеса была актуализирована автором уже как пример современной драмы. «Вторник Мэри» был представлен читателям в трех разных контекстах, каждый раз аккумулируя новые смыслы. Попробуем последовательно рассмотреть их.

Написанная в 1917 году[425] пьеса демонстрирует тесную тематическую и стилистическую общность с другими текстами Кузмина тех лет. Выше мы подробно писали о той новой поэтике, которую Кузмин начинает осваивать в 1917 году, в том числе в произведениях, непосредственно связанных с февральскими событиями. Отдельные фрагменты «Вторника Мэри» прямо связаны с этими текстами. Начальный монолог газетчика, основанный на монтажном перечислении актуальных событий, по своему построению и форме отсылает к стихотворению «Русская революция», художественное пространство в котором также организовано по принципу монтажа, соположения различных событий во времени:

Мчатся грузовые автомобили,

Мальчики везут министров в Думу,

И к быстрому шуму

«Ура» льнет, как столб пыли.

(«Русская революция»)

У пятого квартала

Шайка обокрала

Игральное зало!

Министерство пало!

Во время придворного бала

Фрейлина упала!

Арестовали известного нахала!

(«Вторник Мэри»[426])

Однако действие пьесы, на что указывает начальный эпизод, разворачивается в условном пространстве и времени – в отличие от хронологически достоверной последовательности событий в «Русской революции». В один событийный ряд встраиваются разновременные реалии: характерное для эпохи начала нэпа слово «трест» соседствует с фактом падения фрейлины во время придворного бала – событием, невозможным в пореволюционной России. Неравноценны и описанные происшествия: падение министерства сополагается с арестом нахала. Даже если в период создания пьесы какие-то события, упоминаемые газетчиком, имели реальные прообразы[427], то соположение их либо с максимально деконкретизированными («шайка обокрала… зало»), либо с хронологически несовместимыми фактами предельно размывает временные границы описываемого.

Другой особенностью, сближающей «Вторник Мэри» с другими текстами Кузмина 1917 года, становится акцентный стих. Впечатление неровного ритма в отдельных частях пьесы достигается выделением реплик в отдельные строки:

Дама:

Алло, алло!

Молодой человек:

Вы, Мэри?

Не помешал ли я вам спать?

Не разбудил?

Дама:

В известной мере.

Или:

Пилот:

Прогулка наша

Кончается.

Дама:

И вечером в спектакле?..

Такое построение текста позволило сразу двум рецензентам (из немногочисленных) отметить «неожиданное» влияние на «Вторник Мэри» поэтики Маяковского[428]. «Вторник Мэри» встраивается в стратегию Кузмина 1910-х годов, продолжая начатое автором в это время обращение к простым сюжетам и «опрощение» стиля. Кузмин использует не только традиционных для комедии дель арте персонажей, но и «избитый», ходульный сюжет (любовный треугольник с последующим самоубийством), намеренно утрируя его простоту. Старый сюжет, разворачиваемый в современных реалиях (на что указывают трест, полет на аэроплане, телефонистка), – излюбленный прием Кузмина-прозаика дореволюционных лет.

Одновременно в тексте пьесы можно обнаружить слой, более актуальный для читателя 1921 года, уже знакомого с техниками киномонтажа. В пьесу введены сцены, требующие дополнительных средств визуализации (разговор по телефону, включающий в себя изображение оживленной улицы между говорящими), художественно обоснованная смена крупных и общих планов («Дама спит. Сон над ней танцует, прощаясь, и все не может покинуть. С улицы военный марш чуть слышен»), а также «перетекание» одной сцены в другую (речь продавца газет постепенно растворяется в уличном шуме, сменяясь крупным планом Мэри). Это влияние было считано критиками, пытавшимися охарактеризовать своеобразие пьесы ссылками на ее «кинематографичность»[429]; Эрих Голлербах назвал «Вторник Мэри» «кинематографической фильмой, конспективно рассказанной на тридцати семи страницах»[430]. Приемы, заимствованные из кинематографии, отражают интерес Кузмина к кино, активизировавшийся после революции, когда он посещал «кинемо» едва ли не ежедневно, предпочитая немецкие и американские картины, в которых в то время активно исследовались возможности монтажа, семантическая нагруженность планов и технические новации[431].

Однако сквозь современную тематику и «футуристическую» поэтику просвечивает еще один слой – «символистский». Центральный сюжет «Вторника Мэри» – любовная коллизия – разыгрывается традиционным для драматургии начала XX века треугольником: печальный Пьеро (молодой человек, совершающий самоубийство), пронырливый и успешный в любви Арлекин (Пилот), Коломбина (Мэри)[432]. При этом история персонажей повторяется в пьесе дважды – ее дублирует представление в театре, в котором прообразы героев названы открыто: «На сцене Пьеро вздыхает в кукольном саду при маленькой луне. Коломбина склоняется к нему и замирает банально, пока не затренькала гитара Арлекина…» Появление вставного театрального представления отсылает к другим произведениям Кузмина со схожим сюжетом: комедии «Венецианские безумцы» (1912) и пантомиме «Духов день в Толедо» (1914). Магистральный сюжет пьесы разрабатывается в нарочито условных декорациях (пейзаж, над которым пролетают Мэри и пилот, назван «раскрашенной географической картой») и сопровождается актуализацией темы живого и неживого (персонажи «Вторника Мэри» названы «куклами живыми или деревянными»). Такое соположение отсылает к самому известному любовному треугольнику театра символизма – «Балаганчику» Блока, в создании которого Кузмин некогда принял участие.

При внимательном прочтении становится ясным, что диалог с Блоком ведется Кузминым не только на поле «Балаганчика»[433]. Один из лейтмотивов «Вторника Мэри» – образ «зеленой звезды». Впервые она появляется в монологе маникюрши («А зеленая звезда, / Как всегда, / Холодна и лучезарна»); молодой человек сидит в конторе «под зеленой лампой»; в его посмертном письме лампа появляется вновь: «Что при лампе зеленоватой / Мое сердце по вас изныло?»; в финальном монологе шофера дважды упоминается звезда: «…пассажир / Разбужен утренней звездою» и «Над садом, там, видна всегда / Одна звезда, – / Мороженый осколок злата». Частотность упоминания этой детали сама по себе примечательна. Интерпретировать ее становится возможным, обратившись к творчеству Блока, в чьей статье «Безвременье» (1906) впервые появляется образ зеленой звезды. Автор описывает русскую действительность как

бесцельное стремление всадника на усталом коне, заблудившегося ночью среди болот. <…> Глаза его, закинутые вверх, видят на своде небесном одну только большую зеленую звезду[434].

В лирике Кузмина зеленый колорит появлялся и ранее. Начиная с 1910-х годов зеленый цвет стал постоянной приметой возлюбленного: «Но так пленителен твой глаз зеленоватый, / И клоуна нос, и губ разрез! / Так хочется обнять и нежно прикоснуться» («Оттепель», 1911), «Малиновый, зеленый, желтый цвет – Твои цвета. Увидишь ли привет?» («Бисерные кошельки», 1912), см также «зеленый доломан» из цикла «Холм вдали» (1912). Кроме того, в колористике Кузмина зеленый – цвет предрассветного неба: «Солнце тускло, сонно смотрит из-за розовых завес, / А меж туч яснеет холод зеленеющих небес» (из цикла «Флейта Вафилла», 1907) и т. д. Образ зеленой звезды синтезировал два этих смысла: «зеленая звезда» сопутствует любовным утехам и похождениям: «И спутницей любви неколебимой / Лучит звезда зеленый свет, любимый» (из цикла «Осенний май», 1910). Однако использование образа зеленой звезды во «Вторнике Мэри» отлично от кузминского: в пьесе «звезда» выступает субститутом невидимых сил, управляющих людьми, взирающих свысока и безучастных к происходящему. Изменение значения можно объяснить перениманием чужой традиции – блоковской, в которой естественный зеленый цвет несет негативные коннотации, а зеленая звезда является символом безысходности. Отметим, что зеленая звезда появляется в пьесе в ультрасимволистском контексте: «Выстрел был не очень тих, / Словно стих, / Стих тупой Эмиль Верхарна, / А зеленая звезда, / Как всегда, / Холодна и лучезарна». Здесь собраны имя одного из родоначальников французского символизма, характерно-блоковский образ и эпитет «лучезарный», характерный для поэзии начала 1900-х годов Кузмин усиливает символистский пласт, делая его очевидным и недвусмысленным.

Заимствуя образ «зеленой звезды» у Блока, Кузмин неявно обозначает свое отношение к миру, изображенному в пьесе. Это та самая безнадежная, предрешенная наперед «русская действительность» из статьи Блока, которую поэт описал так:

…всюду, куда ни оглянешься, – даль, синева и щемящая тоска неисполнимых желаний. <…> Не к чему стремиться, потому что все уже достигнуто; на всем лежит печать свершений. Крест поставлен и на душе, которая, вечно стремясь, каждый миг знает пределы свои[435].

В мире «Вторника Мэри» происходят различные события, но все они предопределены заранее (самоубийство молодого человека предвещают слова маникюрши и постановка в театре), а произойдя, ничего не меняют. Подобно тому как блоковский всадник, обреченный видеть всегда одну-единственную зеленую звезду, бесцельно блуждает по болоту, зеленую звезду всегда уготовано видеть героям кузминской пьесы. Этот мир лишен собственной воли, так как управляется не людьми, а неведомыми им силами – судьбой и роком.

Блоковский подтекст пьесы подсвечивает и другие ее детали, например имя героини[436]. Несмотря на частотность имени «Мэри» в традиции символизма[437], Кузмин до 1917 года упоминал его только как имя Девы Марии (см. цикл «Праздники Пресвятой Богородицы» (1909), стихотворение «Мария Египетская» (1912) и др.). Но в 1917 году в творчестве Кузмина появились сразу две Мэри – наша Мэри и героиня «Танцмейстера с Херестрита». Ориентация «Вторника Мэри» на «Балаганчик» позволяет говорить о важности блоковских коннотаций имени «Мэри»: как известно, первоначально Коломбину из «Балаганчика» звали Машей; Незнакомка из одноименной блоковской пьесы выбирает себе имя Мария, причем Хозяйка салона меняет его на Мэри. Марию из «Незнакомки» принимают за проститутку; хотя статус и профессия Мэри Кузмина не определены, ее реплика «Мадам я Butterfly» вызывает в памяти род занятий героини одноименной оперы Пуччини. Можно также отметить повторяющийся во «Вторнике Мэри» мотив «заметания снегом»: «Все завеет нежным снегом, / Не найдешь весенних ям», «И разрезаемый эфир заблещет, / Как снег зимы» и т. д., который можно спроецировать на мотив разгула «метельной стихии» в сборнике Блока «Снежная маска» (1907).

Примеры, число которых можно увеличить, подтверждают нашу гипотезу: «Вторник Мэри» писался Кузминым с оглядкой на творчество Блока. Кузмин заимствует блоковскую идею мира, обреченного на трагически бесцельное существование, и тему рока, управляющего всем живущим. В более широком контексте Кузмин объединяет формальные поиски, начатые им в середине 1910-х годов и достигшие пика во время революции, с возвращением к образности русского символизма.

Однако в публикации «Вторника Мэри» в 1921 году невозможно видеть только желание автора издать «залежавшийся» текст. Кузмин отлично понимал сложившуюся к началу нэпа культурную ситуацию и общее неприятие модернистской культуры. В рецензии на пьесу Р. Лотара «Король-Арлекин» (март 1919 года) он с иронией высказался о попытке реанимации на сцене постановки, сопровожденной всеми атрибутами «театральных исканий 1906–1907 годов»:

Конечно, пьеса символическая; конечно, действуют персонажи итальянской комедии; конечно, постановка условная; конечно, введен щедро пантомимический элемент… (Критика, с. 168)

И хотя саму постановку Кузмин оценивает доброжелательно, он все же сомневается в необходимости воскресить театр прочно забытого времени:

…заставить с интересом смотреть в сотый раз коломбин и арлекинов – задача нелегкая и выполнена искусно. Другой вопрос – стоит ли игра свеч. Я не знаю. Вероятно, стоит, раз люди этим занимаются.

Однако в следующем же месяце – апреле 1919 года – Кузмин пытается впервые опубликовать «Вторник Мэри». В одно и то же время Кузмин-рецензент говорит о неуместности возвращения театра «арлекин и коломбин» в новый культурный ландшафт, а Кузмин-драматург готовит к публикации пьесу, в которой отчетливы отзвуки «Балаганчика», поставленного как раз в сезон 1906/1907.

В 1917-м, а затем в 1921 году Кузмин предпринимает намеренное путешествие в 1906 год, воскрешая в своей пьесе атмосферу позабытой (и даже порицаемой на официальном уровне) культуры начала века. Можно выделить несколько причин и следствий подобного решения.

Прежде всего, издание пьесы, пропитанной образностью начала века, встраивается в череду предприятий Кузмина по публикации и републикации своих произведений. В 1921 году выходят сразу несколько книг Кузмина: «Вторник Мэри», два новых сборника стихов – «Нездешние вечера» и «Эхо», нотное издание «Александрийских песен». Именно в 1921 году Кузмин массированно возвращается в литературный процесс, напоминая о себе как новыми произведениями, так и старыми, связанными со временем становления его репутации (показательно то обстоятельство, что книга «Эхо» вышла в издательстве «Картонный домик», название которого было заимствовано из одноименной повести Кузмина 1907 года[438]). Как мы показали ранее, Кузмин охотно прибегал к наиболее тиражируемым своим образам и былой славе, когда того требовала его пошатнувшаяся репутация. Поступил он так и на этот раз, причем сделал это почти демонстративно.

Возвращение Кузмина к себе образца 1900-х годов было отмечено в рецензиях на «Вторник Мэри». Критик берлинской газеты «Голос России» относился к факту такого самоповторения Кузмина с ностальгическим умилением, подмечая, что в пьесе «все по-старому – от бумаги, заставок и тщательно подобранных шрифтов, до капризных, нежных и острых стихов Кузмина»[439]. В то же время рецензент пролетарского литературного журнала «Грядущее» сделал акцент на том, что автор не может принять новой действительности, поскольку всецело захвачен апологией старого мира:

Здесь видна хоть физиономия автора по его отношению к историческим событиям и по его неверию в какое бы то ни было лучшее, в осуществимость мечты о нем[440].

С критиком «Грядущего» был солидарен и Владимир Маяковский. В очерке «Семидневный смотр французской живописи» (1923) он написал следующее:

Яковлев. Портрет. Сидит дама. Живая. В руках и на столе книжки: Кузьмин «Вторник Мери», Ахматова «Подорожник». Заглавийки книжек выведены с потрясающей добросовестностью[441].

Соположение на портрете издания пьесы Кузмина и вышедшего в 1921 году сборника стихов Ахматовой «Подорожник» демонстрировало привязанность портретируемой к эстетской, модернистской литературе. Примечательно, что обе изображенные книги вышли в одном и том же году в одном издательстве («Петрополис»), обложки для обеих книг выполнил Добужинский; внешне они тоже похожи – миниатюрные изящные издания известных поэтов[442]. Такая литература и антураж представляются Маяковскому безнадежно устаревшими и оторванными от советской действительности, как и стиль живописи Яковлева: «Заглавийки книжек выведены с потрясающей добросовестностью. Удивительно. Зачем делать от руки то, что можно напечатать». Подбирая оформление для книжки, Кузмин не мог не понимать, как будет воспринято его новое произведение. Логично предположить, что такая рецепция была частью его стратегии.

Публикуя «представление в трех частях для кукол», Кузмин неявно отсылает к своей дореволюционной репутации. Хотя тема кукол не встречается в его творчестве того времени, кукольные мотивы были привнесены в его рецепцию критиками. Блок так размышлял о лирическом герое «Сетей»:

Перед нами – новоявленный российский воздыхатель, «москвич», не «в гарольдовом плаще», а в атласном «камзоле», чувствительный и немного кукольный…[443]

Другой пример – сравнение творчества писателя с миниатюрной живописью в рецензии А. Гвоздева на «Военные рассказы»:

…его рассказы на «военные» темы напоминают изящные картинки битв и сражений, которые можно видеть на фарфоровых безделушках. Особенно глубоких мыслей мы не найдем в этой миниатюрной живописи…[444]

Однако при ближайшем рассмотрении «безделка» Кузмина для кукольного театра оказывается не такой незатейливой. Целый ряд особенностей «Вторника Мэри» не находит аналогий в драматургии писателя. В первую очередь подзаголовок пьесы («Представление в трех частях для кукол живых или деревянных») не похож на другие подзаголовки пьес Кузмина, обычно указывающие на жанр и количество сцен: «Голландка Лиза. Пастораль в одном действии с танцами и пением», 1910; «Танцмейстер с Херестрита. Водевиль в 1-ом действии с пением и танцами», 1917. На первый взгляд кажется, что подзаголовок «Вторника Мэри» говорит о том, что пьеса предназначена для кукольного театра. В творчестве Кузмина был и такой прецедент: «Кот в сапогах. Сказка для кукольного театра в 3-ех действиях» (1923), однако типологически подзаголовок «Вторника Мэри» отличается и от него. «Представление в трех частях для кукол живых или деревянных» не отвечает на вопрос о постановке, а ставит другие: если «куклы деревянные» – это марионетки, то кто тогда «куклы живые»? Если это актеры, то зачем их скрывать за метафорой? Каков жанр постановки, указанной как «Представление» (на фоне обычных для Кузмина «водевиля», «пасторали», «комедии»)?

Можно возразить, что подзаголовок указывает на постановку пьесы в кукольном театре. Однако «Вторник Мэри» меньше всего похож на представление, которое можно сыграть на сцене. В нем отсутствуют традиционные композиционные части драматургического текста (что нехарактерно для драматургии Кузмина): нет списка действующих лиц (что делает невозможным подсчет их точного количества: например, непонятно, одно и то же лицо шофер в начале и конце третьего действия), отсутствует деление на сцены и действия. События пьесы охватывают один день, что отличает ее от небольших односюжетных водевилей автора и роднит с более протяженными во времени сценическими произведениями, такими как «Комедия о Мартиниане» (1908) или «Счастливый день, или Два брата» (1918). Обилие «интермедий» и монологов случайных персонажей замедляет развитие действия. Приемы, требующие усложненных средств визуализации (разговор по телефону, включающий в себя изображение оживленной улицы между говорящими), метафорические описания («сон танцует над Мэри») делают этот текст не сценическим ни на «кукольной», ни на «живой» сценах. Эту особенность чувствовал и автор, который никогда не стремился поставить «Вторник Мэри» на сцене, хлопоча прежде всего о ее публикации.

Во «Вторнике Мэри» нет никаких указаний на то, что пьеса повествует о куклах или должна разыгрываться куклами. Однако «кукольная» тема становится центральной в этом тексте, образуя композиционное кольцо: пьеса начинается подзаголовком «представление… для кукол» и заканчивается возвращением к кукольной теме: «Вот, кот иль кукольный кумир». Следовательно, «кукольная» образность – важная составляющая пьесы.

До создания «Вторника Мэри» в творчестве Кузмина «кукольная» тема появлялась редко. Впервые она обнаруживается только в рассказе 1916 года «Смертельная роза»[445], где возникает в гофманианском контексте: это история об ожившей кукле, в которую влюбляется главный герой. В ее описании сополагаются мотивы «кукольности» и «механистичности», маркирующие ее инаковость, иномирность:

…теперь его привлекала не видимая ее кукольность и автоматичность, а наоборот, ему хотелось, чтобы движения Розалии сделались гибкими и нежно-выразительными, чтобы черты ее изменялись сообразно изменению чувств, чтобы эти стоячие, словно пустые, глаза загорались и потухали от любви, чтобы голос приобрел больше, хотя бы и более обыкновенных, оттенков (Проза, т. 7, с. 391–392).

Далее тема «автоматичности» проявит себя в водевиле 1917 года «Танцмейстер с Херестрита», где внешне привлекательный молодой человек на деле окажется бесчувственным «оплотом американизма». Так на протяжении 1916–1917 годов Кузмин подступается к теме соотнесения живого и искусственного – последнее маркирует себя нетипичными, неправильными для человека «механистическими» поступками, уничтожающими подлинные чувства. «Вторник Мэри» можно считать кульминацией этой темы. Центральным мотивом пьесы становится неразличение живого и неживого: он присутствует как в подзаголовке «Вторника Мэри» («…кукол живых или деревянных»), так и в самом тексте пьесы, безразличной к тому, играют ее люди или куклы – потому что «куклами» в подзаголовке объявлены все живые существа[446]. Любовная коллизия «Вторника Мэри» дублируется не просто приемом mise en abyme – роль вставной пьесы выполняет именно кукольное представление. Такой художественный прием делает мир пьесы еще более условным и усиливает взаимопроникновение кукольной и «человеческой» драм. Пейзаж, который видят Мэри и Пилот из окна самолета, описывается как рисунок: «как раскрашенная географическая карта»; равно как и город в финальном монологе шофера: «в окне карикатуры пар». Все это подводит читателя к восприятию мира «Вторника Мэри» как условного, кукольного, управляемого кем-то невидимым. В сочетании с символистской, а именно блоковской образностью этот мир приобретает заметную трагическую окраску: окружающая действительность воспринимается Кузминым как ненастоящая, игрушечная, автоматическая.

Одновременно с развитием этой темы в 1918 году Кузмин пишет два детских произведения, связанных с темой кукол. Первое, «Пролог к сказке Андерсена „Пастушка и трубочист“» и «Эпилог» к ней же, обыгрывает сюжет сказки, которой они предпосланы. В «Прологе» Сказочник рассказывает о куклах, оживающих, когда их никто не видит:

Верьте, куклы могут жить,

Двигаться и говорить,

Могут плакать и смеяться,

Но на все есть свой же час,

И живут они без нас,

А при нас всего боятся.

Эпилог обрамляет повествование, вновь намекая на одушевленность кукол:

Уж скоро солнце заиграет,

Стирать придет служанка пыль

И ни за что не угадает,

Все это сказка или быль[447].

Второе – пьеса Кузмина для детского театра «Счастливый день, или Два брата». В ней нет прямых указаний на то, что постановка предназначена для кукольного театра, однако сценическое решение режиссера А. А. Брянцева обыгрывало именно эту тему:

Постановка выдержана в игрушечном стиле. Декорация представляет собою китайский ящичек из-под чая. В этом ящичке и нашли себе приют все действующие лица драмы. При начале представления зрители видят ящик лежащим крышкой кверху, затем приходят двое слуг-китайцев и переворачивают его крышкой к зрителям… крышка раздвигается, и из ящика появляются действующие лица. По окончании каждого действия они опять уходят в ящик и задвигают крышку[448].

Хотя мы не можем с точностью утверждать, имел ли отношение к выбору сценографии «Счастливого дня» сам автор, соположение выглядит примечательно. Центральным сюжетом «Пролога» и сценографии «Счастливого дня…» становится оживление кукол, взаимопроникновение живого и неживого. Однако волшебство оживления сказочных героев в детских пьесах Кузмина не похоже на уравнивание бессильных в своей судьбе людей с марионетками в его произведениях 1916–1917 годов. Можно сказать, что творчество Кузмина для детского театра развивает тему кукольности в сказочном андерсеновском ключе, тогда как его собственное отношение к миру людей-автоматов больше продиктовано ориентацией на пугающие фантасмагории Гофмана[449].

Работа для кукольного и детского театра в 1918–1920 годах, совпав (или будучи продиктованной) уже наличествующим у Кузмина интересом к куклам, стимулировала оживление кукольной образности в его творчестве 1920–1921 годов. Один из наиболее репрезентативных текстов этого периода – стихотворение «Адам» [1920] из сборника «Нездешние вечера»[450]. В нем подвластные алхимику гомункулусы разыгрывают историю человечества и, повторив сюжет грехопадения, исчезают. Финал стихотворения пессимистичен – автор уравнивает гомункулов и людей:

О, маленькие душки!

А мы, а мы, а мы?!

Летучие игрушки

Непробужденной тьмы.

Способность человекоподобных существ оживать возвращает Кузмина к трактовке темы кукол и автоматов, характерной для его творчества 1916–1917 годов. Помимо сравнения людей с игрушками, стихотворение роднит со «Вторником Мэри» выход на общечеловеческий уровень: в финальных строках «Адама» невозможность самостоятельно располагать своей судьбой проецируется на всех живущих («А мы, а мы, а мы?!»). Во «Вторнике Мэри» тот же прием находим в финале пьесы – втором монологе шофера: «…цель поставлена не нами!» (здесь и далее курсив наш. – А. П.). В монологе шофера речь идет о внеположных человеку судьбе и роке – том, что в «Адаме» называется «непробужденной тьмой»: «Ах, все равно, летим, летим, / Куда хотим, – / Ведь цель поставлена не нами!» Заранее известный исход событий диктует сюжет «Адама»: грехопадение неминуемо случится. Мотив вечного возвращения событий прошлого, из очерченного круга которых невозможно вырваться, развивается во «Вторнике Мэри» – в монологе трубочиста «На ухо скажу вороне: / „Что бывало при Нероне, / Будет через сотню лет, – / Черной сажи липкий след!“»; в реплике Мэри: «Традиционно и старо, / Что смотрим мы из темной ложи / На вечно грустного Пьеро»; в финальном монологе шофера: «Троянцы пали, пала Троя!»

Через год после написания «Адама» Кузмин выпустил сборник «Эхо» (1921) с разделом «Кукольная эстрада». Этот раздел наглядно показывает динамику отношения Кузмина к теме кукольности. Выше мы писали, что до 1917 года у Кузмина нет текстов, прямо посвященных куклам, однако в 1921 году он переосмысляет ряд текстов 1910-х годов, включая их в контекст волнующей его проблематики. «Кукольная эстрада» составлена из стихотворений, вошедших в пьесы и водевили 1910-х. Собственно кукольная пьеса из них только одна – упомянутая выше «Пастушка и трубочист»: из нее перешли «Пролог» и «Эпилог». Следующий за ними «Ноктюрн» изъят из стилизации под Боккаччо – пьесы «Все довольны» (1915)[451], «Симонетта» – из пьесы «Волшебная груша» (1915), «Романс» – из пьесы 1917 года «Муж, вор и любовник, каких не бывало», первая и третья «Китайские песеньки» были включены в текст детской пьесы «Счастливый день, или Два брата» (1918), вторая – незаконченной «Китайской <пьесы>» (1915). В составе этих пьес песенки исполняли люди, но в контексте раздела «Кукольная эстрада» эмоции людей стали эмоциями кукол. Дополнительно усиливает театральность описываемого мира расположение в начале цикла «Пролога» и «Эпилога», переносящих читателя в фикциональное пространство и задающих определенный сюжет: по ночам куклы оживают, поют свои песенки и с приходом утра вновь превращаются в безжизненные игрушки. Так как «Эхо» недалеко отстоит по времени выхода от «Вторника Мэри», напрашивается их соположение: на «кукольной эстраде» разыгрывают представление «куклы живые или деревянные». Кроме того, можно найти и формальную связь раздела с «Адамом»: песенки написаны намеренно простыми размерами. Часть «Пролога», «Эпилог», «Романс», «Лорд Грегори» – четырехстопным ямбом, «Ноктюрн» – трехстопным, и «Симонетта» – двухстопным ямбом (против преобладающего у Кузмина пятистопного ямба) с равномерным чередованием мужских и женских клаузул. Трехстопным ямбом с чередованием мужских и женских клаузул написан «Адам»; здесь форма легкой незатейливой песенки лишь усиливает трагическую тональность. Так несколько произведений, опубликованных в 1921 году, образуют сверхтекстовое единство, скрепленное темой отождествления человеческой судьбы и кукольного театра.

Подытоживая, можно заключить, что в творчестве Кузмина прослеживается линия развития «кукольных» образов и мотивов, в которую успешно встраивается «Вторник Мэри» как на этапе своего создания (1917), так и на этапе публикации (1921). В 1916 году Кузмин впервые подступается к теме оживших кукол, решая ее в гофмановском ключе. В 1917 году он создает несколько текстов, в которых противопоставление «живого-неживого» и «настоящего-искусственного» реализуется путем уподобления второй части оппозиции куклам, автоматам. Работая над пьесами и размышляя о природе кукольного театра в 1919 году, Кузмин обращает особое внимание на технику кукольного театра, которую предлагает не приближать к театру актеров, а напротив – максимально подчеркивать специфические особенности кукол, так как их «механистичность» трактуется Кузминым однозначно негативно. По этой причине кукольный театр должен существовать по собственным законам, не смешиваясь с театром «людей». Работа для театра, совпав с уже существующим интересом Кузмина к «кукольной» теме и ощущениями от пореволюционной действительности, вызывает в творчестве автора метафору мира как театра кукол – недопустимого, неправильного порядка вещей.

Логичным продолжением этих взглядов стала программа эмоционализма, развиваемая Кузминым в 1922–1924 годах, одним из пунктов которой было преодоление механистического мироощущения современного человека и возврат к органичному его природе «эмоциональному познанию мира»:

Нужно отношение к нему [художественному произведению], пристрастность в ту или другую сторону, следствие эмоционального действия. Нужно полюбить или ужаснуться – вот что значит понять. Для тех же людей, что тупо стремятся движения живого человека, их эмоциональные импульсы, таинственное назначение объяснить часовым механизмом, этот живой человек обернется трупом или восковой куклой («Эмоциональность как основной элемент искусства», 1924. – Критика, с. 378–379).

Симптоматично, что одним из предприятий эмоционалистского театра должна была стать постановка «Вторника Мэри», идея которого в обрамлении популяризированных экспрессионистским кинематографом приемов должна была максимально отразить программу нового направления.

В намеченной нами динамике темы кукольности заметен явный перелом тональности, пришедшийся примерно на 1920 год, когда тема, появившаяся в 1916–1917 годах, приняла не просто фантастическую, а трагическую и фаталистическую окраску. Понять причину этого можно, если обратиться к изменениям в жизни и творчестве Кузмина, которые характеризует все более усиливающееся после октября 1917 года неприятие пореволюционной действительности. Эти настроения проявляются в дневниковых записях с 1918 года, о чем мы писали ранее. Кроме того, новый порядок, прежде минимально касавшийся Кузмина, вторгся в его жизнь: 31 августа 1918 года Ю. Юркун был арестован по делу Л. И. Каннегисера и пробыл в заключении до 23 ноября[452]. Типичный прием отчуждения от происходящего, который использует Кузмин, – объявление реальности ненатуральной, призрачной, лишенной плоти. Следы этого обнаруживаются в его дневниковых записях:

Какие-то тени, заброшенные и испуганные. Ведь это всё призраки – и Луначарский, и красноармейцы, этому нет места в природе, и все это чувствуют. Какой ужасный сон (12 ноября 1918 г.);

Вообще, они [большевики] – тени, но несносные и дающие себя чувствовать» (5 марта 1919 г.);

Хожу, как во сне. В советском сне (6 сентября 1920 г.)[453].

Со временем эта тема проникает и в творчество: «И потому это – только сон / (Боже, двухлетний сон)» («Ангел благовествующий»), «Не поминай про паек / И про морские казармы. / Все это сон, только сон» («Колыбельная»). Реальный мир постепенно приобретает свойства ирреального, необъяснимого, подвластного чужой злобной воле и неподвластного самому человеку – то есть кукольного. Впервые эту особенность мировосприятия Кузмина рубежа 1910–1920-х годов отметил Н. А. Богомолов:

Становление новых форм советской жизни вызывает у него [Кузмина] глубокую тревогу, тем более своим зачастую противоестественным слиянием с формами прежними. <…> Поэтому и жизнь «кабинета» в стихотворении, несмотря на внешнюю устойчивость, в любой момент оказывается подверженной самым неожиданным и ужасным испытаниям, которые должны закончиться тем же, что и история гомункулических Адама и Евы: Все – небо, эмбрионы / Канавкой утекло[454].

Образ «сна», которому человек не может противиться, становится вариантом темы рока. Она начинает появляться в творчестве поэта уже во «Враждебном море»:

Точило холодное жмет

живой виноград,

жница бесцельная жнет

за рядом ряд.

В 1917 году, размышляя над губительной силой войны, Кузмин творчески исследует неспособность человека самому управлять своей судьбой, отмечает его слабость перед стихией. Так подготавливается почва для метафоры «мир как кукольный театр». Динамика этой темы в последующие месяцы и годы сопровождается сгущением пессимистических настроений: преодоление стихии во «Враждебном море» еще возможно, в то время как в написанном несколькими месяцами позднее «Вторнике Мэри» мир уже полностью определен неведомой волей.

Схожие, однако не связанные с образностью кукол и кукольного театра, настроения и темы можно найти в некоторых стихотворениях Кузмина рубежа 1910–1920-х годов: в цикле «Плен» (1919), в стихотворениях «Утраченного чародейства…» (апрель 1921), «Мне не горьки нужда и плен…» (май 1921), «Живется нам не плохо…» (сентябрь 1921). Центральный сюжет этих стихотворений – противопоставление «бывшей, дореволюционной жизни, изобильной и привольной, новой – мрачной и не сулящей надежд. Человек характеризуется прежде всего своей пассивностью, он становится объектом приложения внешних сил. См., например, такие строки: «Плитой придавили грудь, / Самый воздух сделался другим, / Чем бывало, / Чем в хорошие дни…» и «Неужели навсегда далека ты, / Былая, золотая свобода? / Неужели якорь песком засосало, / И вечно будем сидеть в пустом Петрограде…» («Плен»); «Притворно Невской перспективы / Зовет широкий коридор, / Но кажется жестоко лживым / Былого счастия обзор» («Утраченного чародейства…»). В этих стихотворениях явственно сополагаются две темы – предопределенности событий и несвободы, плена (см. название цикла 1919 года). Как и во «Вторнике Мэри», здесь возникает мотив неизменности человеческой жизни (обратим внимание, что для ее описания используются слова «механично и бездушно»):

Я знаю: будет всё, как было,

Как в старину, как прошлый год;

Кому семнадцать лет пробило,

Тому восьмнадцатый пойдет.

Настанет лето, будет душно,

Летает детское серсо,

Но механично и бездушно

Природы косной колесо.

(«Утраченного чародейства…»)

Пореволюционная жизнь в восприятии Кузмина постепенно окостеневает в «механистичный», ограниченный мир, который можно уподобить «колпаку стеклянному» из «Адама». Человек больше не способен свободно распоряжаться своей волей – и, как итог, свободно жить: «Писать, / Гулять, / Любить, / Покупать, / Пить, / Просто смотреть, / Дышать, / И жить, жить!» («Ангел благовествующий»). См. также строки из другого стихотворения 1919 года – «Несовершенство мира – милость божья…», в котором прямо выносится приговор этому состоянию: «Автоматичность – вряд ли добродетель, / Без тела тупы и восторг и боль». К началу 1920-х годов мотив «кукольности» в творчестве Кузмина стал характеристикой не жизни в целом, а конкретно – жизни в пореволюционной России.

«Вторник Мэри» вобрал в себя эти настроения, однако форма псевдокукольной постановки привнесла в описание трагических конфликтов элемент игры и гротеска. При всей ориентации на творчество Блока во «Вторнике Мэри» начисто отсутствует серьезность, свойственная символистскому театру. Легкая занимательная форма, поверхностные шаблонные герои и общая миниатюризация и денатурализация представленного мира перевели повествование в модус иронии. Это не уничтожило атмосферу безвыходности вовсе, но опосредующее отношение автора сгладило острые углы и сделало трагедийную направленность «Вторника Мэри» имплицитной, но не явленной читателю до конца. Контекст начала 1920-х годов сделал возможным актуализацию кинематографических приемов, что почти нивелировало все другие смыслы и проекции: пьесу сразу начали рассматривать не как «пьесу для актеров», а либо как кукольное представление, либо как «кинематографическую фильму». Свою роль сыграла и репутация Кузмина: «Вторник Мэри» был воспринят в русле его прежних произведений, как возвращение к знакомым темам и образу автора. Так был создан внешне непритязательный, но удивительно многослойный текст.

Кузмин совершает воображаемое путешествие в 1906 год, черпая в той эпохе не только темы и вдохновение, но прежде всего трагическое мироощущение, которое противостоит оптимизму и «автоматизму» настоящего. Эпоха расцвета русского модернизма, от которого писатель так стремился дистанцироваться в середине 1910-х годов, в начале 1920-х становится источником его образов, тем и настроений. В то время как эмигранты совершали перемещения в пространстве, Кузмин двигался во времени, все дальше и дальше удаляясь от современности.

Кузмин – новый Пушкин

В начале 1920-х годов Кузмин выходит из периода неопределенности: к 1921 году оживляется его публичная и творческая деятельность, он публикует сборники, участвует в разных проектах и формирует новую литературную репутацию. Этому благоприятствовала эпоха: до начала масштабного идеологического наступления на искусство, развернувшегося во второй половине 1920-х годов, но начавшегося уже с 1925-го (с Постановления Политбюро ЦК ВКП(б) «О политике партии в области художественной литературы»), у пришедших к власти большевиков не было четкой позиции по отношению к культуре и искусству. К. Аймермахер отмечал, что литературно-политическая концепция первых пооктябрьских лет отличалась открытостью: ни Ленин, ни Луначарский (с октября 1917 года – народный комиссар просвещения) не считали насущной задачей вторжение в область творчества[455]. Троцкий отразил эту позицию партии в книге «Литература и революция» (1923): «Область искусства не такая, где партия призвана командовать. Она может и должна ограждать, содействовать и лишь косвенно – руководить»[456]. Документы новой власти, связанные с делами художественной интеллигенции, до 1922 года касались преимущественно материальных проблем: нормирования и увеличения пайка, ходатайств о выезде за границу и т. п.[457] Поэтому начало 1920-х ознаменовалось интенсификацией искусства, новыми возможностями для публичной реализации: пока государство не было озабочено контролем над полем литературы, надзор и регуляция писательской среды находились в руках литераторов. Писательские союзы иерархизировали литературное пространство, а также выполняли консолидирующие функции, собирая писателей под крыло одной институции (причем эта институция не обязательно имела формальный характер – Дом литераторов и Дом искусств (ДИСК), выполнявшие те же функции, были площадками для свободного общения и коммунального быта).

Необходимость в консолидации была, с одной стороны, исключительно прагматической: литераторы были зачислены как интеллигенция, «не состоящая на общественной службе», в последнюю категорию граждан, получавших продукты питания[458], что означало существенное сокращение ресурсов и ограничение в их самостоятельном добывании. С другой стороны, именно при посредничестве новых художественных организаций литературная жизнь обретала идейные и эстетические контуры – именно в первых пореволюционных Домах и Союзах оформлялись новые тенденции и подновлялись старые репутации.

Деятельность Кузмина начала 1920-х годов тесно связана со стремительным взлетом и угасанием Петроградского отделения Всероссийского союза поэтов – организации, которая обеспечила Кузмину новый виток его славы.

Всероссийский союз поэтов был создан в Москве в 1918 году[459] как культурно-просветительская организация со свойственной многим пореволюционным проектам миссией построения новой культуры и целью «духовно-экономического объединения… во имя революционного строительства нового искусства»[460]. На раннем этапе деятельности у Союза не было очевидной ориентации на продвижение одного из направлений в искусстве: орудием пролетаризации литературы его стали называть постфактум[461]. Не будучи на начальном этапе своего существования профсоюзной организацией как таковой, Союз поэтов тем не менее ставил себе задачи профессионального союза. Так, А. А. Блок, первый председатель Петроградского отделения, выделял именно материальную сторону его деятельности:

Мы и не делаем попыток объединиться внутренно; во-первых, такое объединение, если оно возможно и нужно, придет само собой, а всякое насилие и принуждение может только отдалить его <…> проще всего определить цель нашего собрания так: каждый из нас хочет и должен попытаться сбросить с себя хоть частицу той скучной и безобразной матерьяльной озабоченности каждого дня, которая мешает писателю быть писателем, которая сковывает его творчество и превращает его в обывателя[462].

Подобные задачи в целом были характерны для литературных организаций рубежа 1910–1920-х годов (Дома литераторов, издательства «Всемирная литература» и т. д.)[463], целью которых было если не улучшение, то поддержание быта интеллигенции.

С другой стороны, существовали идеологические причины создания Союза. Петроградское отделение изначально заняло особую позицию по отношению к Московскому, для которого была характерна установка на сближение с властями (что поставило Союз поэтов в оппозицию к Союзу писателей, который, по словам В. Г. Шершеневича, состоял из тех, у кого «не находилось психологических кирпичей, чтобы построить новое здание»[464]). Петроградское отделение заявляло себя принципиально аполитичным, что отмечалось уже в первых обзорах его деятельности:

…петербургские поэты решили осуществить это объединение, конечно, не по шумному примеру московской «эстрады», а на особых, петербургских началах; учредители хотели, помимо защиты профессиональных интересов, найти в стенах союза возможность говорить о стихах и читать стихи, чувствуя себя при этом свободными от требований литературной улицы[465].

Консолидация поэтических сил Петрограда в Союз поэтов подчеркивала локальную идентичность и преемственность определенной поэтической традиции. Литературный Петербург всегда стремился занять особое место по отношению к Москве, создав особое творческое пространство, что не раз отмечали современники:

Петроград не принимал участия в бешеной и беспрерывной смене литературных вех, но оставался верен, в сущности, одной только школе, одному направлению – петербургскому, петроградскому. Сказать о поэте «петроградский» – значило не только назвать его местожительство, но и определить его «направление», стиль, склад, характер[466].

Петроградское отделение отказалось принимать в свои ряды пролетарских поэтов: формальным предлогом такого решения было то, что пролетарские поэты уже имели свою организацию, то есть входили в Пролеткульт[467]. Ритуальный характер этого решения очевиден: несколькими месяцами ранее, весной 1920 года, в Петрограде было учреждено отделение Всероссийского союза писателей, поэтому необходимости в создании отдельной поэтической организации не было, так как под определение «писатель» подпадали и поэты. Многие из участников Союза поэтов, в том числе сам Кузмин, к 1920 году уже были членами Союза писателей[468]. Под предлогом существования собственного Союза в Союз поэтов могли не принимать прозаиков, однако этого не произошло, как в случае с пролетарскими поэтами. Очевидно, последних не хотели видеть среди членов Петроградского отделения по другим причинам, в первую очередь идеологическим.

Организацию Союза поэтов можно считать тактическим ходом: петроградские поэты нуждались в собственной среде. Помимо декларируемых в официальных документах целей и задач, одной из основных функций любой институции остается регулирование качества поля и его гомогенизация, что достигается разграничением и ограничением аудитории. Эта функция наиболее отчетливо проявляется через практики вхождения в сообщество новых членов. «Контроль на входе» является наиболее действенным способом стабилизации среды, а причины, по которым осуществляется вход одних и запрещается доступ другим, проясняют неявленную, недекларируемую в положениях и уставах (и, возможно, не до конца осознаваемую самими членами) цель создания организации.

Анализируя условия приема новых членов в Петроградское отделение, можно отметить, что одной из дискурсивных практик, реализуемых внутри него, было сужение среды и образование тесного, элитарного круга. Для этого была придумана сложная система вхождения новичков:

…редакционная коллегия рассматривает книжку стихов не менее чем в 5 печатных листов; такая книжка считается явным профессиональным признаком, благодаря которому коллегия может быть более снисходительной к оценке. Если же книжки нет, то в редакционную коллегию представляется не менее 10 стихотворений в рукописи или в печатном виде. В случае, если художественная ценность стихов признана, автор принимается либо в действительные члены Союза, либо в члены-соревнователи[469].

Для сравнения: членом Союза писателей мог стать

всякий, у кого имеются литературные по форме и значению труды, как в области художественного творчества в широком смысле слова, так и в разных областях знания или философского и публицистического мышления[470].

Такая политика привела к тому, что Союз писателей вскоре стал насчитывать свыше 200 членов, а в Союз поэтов из 80 заявлений о вступлении, поданных за период 1920–1921 годов, было удовлетворено не более десяти[471].

Выходит, что членом Союза писателей – то есть санкционированным «писателем», претендующим на полагающиеся этому званию привилегии, – мог быть автор любых произведений, в то время как «поэт» должен был дополнительно подтвердить свой статус, пройдя через несколько стадий легитимации. На первый взгляд, для такой строгости не было видимых причин: Союз поэтов был общественной организацией, не ограниченной в количестве членов (напротив, если бы их было больше, то удалось бы помочь большему числу нуждающихся, реализовав основную миссию профсоюза). Очевидно, что, вразрез декларируемым в уставе задачам, поэтам Петрограда было важнее сохранить видимость автономии собственной среды. В Союз вошли поэты, которые тем или иным образом уже были связаны как с модернистской культурой, так и между собой (например, многие из приглашенных были участниками «Цеха поэтов» – Л. В. Берман, Г. В. Иванов, А. Д. Радлова, М. М. Тумповская и др.). Первые члены Союза поэтов не вступили в него на общих основаниях, а были адресно приглашены организационной группой: в число приглашенных вошел 21 человек, в том числе Ахматова, Городецкий, Кузмин, Пяст и др.[472] В таком виде Союз наследовал практикам дореволюционных литературных групп, сплоченных общими ценностями и подходом к искусству – тем, о чем Н. С. Гумилев (второй председатель Петроградского отделения Союза[473]) писал «Всякое направление испытывает влюбленность к тем или иным творцам и эпохам. Дорогие могилы связывают людей больше всего»[474]. При таком раскладе формализованная структура Союза была лишь необходимым требованием времени.

Требования, которые выдвигались к кандидатам в члены Союза, не были прямо сформулированы – право выбирать новых членов было доверено тем писателям, в таланте, авторитете и литературном вкусе которых никто не сомневался:

Особое внимание было обращено на состав приемной комиссии. Мы ждали новых людей, надеялись на приток свежих сил. Поэтому членами приемной комиссии были избраны наиболее авторитетные поэты: Блок, Гумилев, Лозинский и Кузмин[475].

К своей деятельности в «приемочной» комиссии Союза Кузмин относился чрезвычайно ответственно: записи дневника за сентябрь – декабрь 1920 года показывают, что в это время он посещал Союз едва ли не каждый день.

Анализ сохранившихся отзывов комиссии за 1920–1921 годы[476] показывает, как именно происходила оценка произведений новых членов и как реализовывались те дискурсивные установки, которые объединяли первое руководство Союза. Обращает на себя внимание одно обстоятельство: в отзывах столь разных по творческим устремлениям поэтов, как Кузмин, Блок, Гумилев, Лозинский, заметна общность риторики, повторение одних и тех же слов и их сочетаний, имеющих конкретное для самих критиков, однако нигде не зафиксированное значение. Таково, например, выражение «настоящий поэт», вбирающее в себя широкий спектр смыслов, связанных с владением поэтической культурой, наличием оригинальной творческой манеры и особого взгляда на мир: «В лице В. В. Третьякова мы имеем настоящего поэта, понимающего серьезные задачи поэзии» – отзыв Кузмина (1, 693); «Пока автор обнаружил только способности к версификации, поэта в нем не видно…» – отзыв Гумилева (1, 690). Среди других подобных формул можно назвать «подражательность» и ее противоположность – своеобразие, оригинальность: «Стихи В. Третьякова не хуже многих присылаемых, хотя несколько вялы и подражательны» – отзыв Блока (1, 687), «Своеобразие есть…» – отзыв Лозинского (1, 687); «…стихи мало самостоятельны» – отзыв Гумилева (1, 688). Характеризуя непосредственно поэзию, рецензенты использовали понятия «лиризм» («В стихах М. Георгиевского неподдельный и сильный лиризм» – отзыв Блока (1, 687), «В стихах Раисы Блох есть лиризм, есть несомненный песенный строй» – отзыв Лозинского (1, 689)); «поэтический язык» («Своеобразие есть, но проявиться ему часто мешает беспомощность формы, немощность языка» – отзыв М. Л. Лозинского (1, 687)), «поэтическая сила» («Сплошь да рядом в стихах, куда менее грамотных, мы видим подлинную поэтическую силу, оригинальность» – отзыв Лозинского (1, 691); «стихи невнятны и бессильны» – отзыв Кузмина (1, 688)).

Из отзывов следует, что при оценивании и вынесении вердикта рецензенты полагались на важные для них самих понятия о «поэте» и «поэзии». Показателен пример с отзывами о стихах Дм. Крючкова: Блок написал, что Крючков «слабый поэт, но чувствует и понимает поэзию», а Гумилев – «Дм. Крючков во всяком случае поэт» (1, 691). Кто такой «поэт», из этих слов неясно, однако в этих резолюциях видны общие для двух рецензентов следы сакрализации литературного труда («поэт» есть поэт «божьей милостью» – его талант очевиден и не нуждается в дополнительных разъяснениях) и некое, понятное для уже наделенных статусом «поэта», разделение поэтов на «настоящих» и «ненастоящих». Представляется, что члены приемочной комиссии разделяли общее дискурсивное представление о поэзии, о чем свидетельствует удивительное единство их мнений по вопросу отбора новых членов – не сохранилось ни одной рецензии, в которой принятое решение не было бы единогласным. Отзывы членов комиссии, с одной стороны, были в высшей степени субъективны, а с другой – безапелляционно принимались другими членами, поскольку опирались на их авторитет, а также на общее знание и представление о творчестве, сплачивающее представителей определенной культуры.

В основе этого дискурсивного представления лежала риторика, которой оперировали поэты, оценивая друг друга в рецензиях и критических разборах 1900–1910-х годов, Гумилев в одном из отзывов так выразил общее мнение о принципах отбора:

В Союз поэтов действительными членами принимаются именно поэты, а членами-сотрудниками те, о ком есть основания полагать, что они станут поэтами (1, 691; курсив Гумилева. – А. П.).

В этом разделении содержится иерархия, уже разработанная Гумилевым для оценки произведений начинающих поэтов: их он сперва делил на «поэтов» и «не-поэтов», а «поэтов», в свою очередь, на «способных, одаренных и талантливых», из которых последние «всегда индивидуальны, и каждый заслуживает особого разбора»[477]. Схожие требования к поэтическим новичкам выдвигал и Блок, признавая наиболее существенным качеством для поэта индивидуальность. Корни этой позиции обнаруживаются в статье 1907 года «О лирике», где Блок выводит два «общих места» оценки лирического поэта: «Первое общее место: лирика есть лирика, и поэт есть поэт (курсив Блока. – А. П.)»; «Второе общее место гласит: поэты интересны тем, чем они отличаются друг от друга, а не тем, в чем они подобны друг другу». В своих критических заметках 1900-х годов Блок всегда считал особенно важным отметить подражательность или индивидуальность стихотворца: «Стихотворения С. Кречетова не прельщают новизной и свежестью. Главные недостатки их – подражательность и торжественность…»[478] и др.

Схожей риторикой пользовался и Кузмин, когда писал о новичках как о потенциальных «поэтах» или «не-поэтах»: «Отчего же не принять, хотя поэтом он вряд ли будет» (1, 691); «Стихи <…> нахожу интересными, культурными и дающими вполне автору право быть принятым в „союз поэтов“» (2, 694). Внимание к оригинальности поэтического дарования было особенностью кузминской эстетической системы. Например, в предисловии к книге Моисея Бамдаса Кузмин отдавал предпочтение уникальному «голосу» поэта, а не степени его «литературности». Схожую установку Кузмин использовал в комиссии для оценки стихов Н. Оболенской, противопоставив «волнение» поэтического чувства «механике» стиха: «Стихи ничего себе, хотя „волнующие“ строчки несколько механически сделаны» (2, 694). См. также характеристику «настоящих» поэтов из рецензии 1921 года «Мечтатели», обозначающую важную для Кузмина традицию:

Во всяком случае, это – люди, считающиеся с такими устарелыми словами, как «мировоззрение», «лирический пафос», «внутреннее содержание» и «метафизика искусства»[479].

Членов «приемочной» комиссии объединяла общая риторика понимания и оценивания поэзии и общий генезис этой формульности, восходящий к первому десятилетию XX века[480]. За этими характеристиками просматривается установка Союза на имманентную оценку искусства как автономного «от требований улицы». Таким образом, сближение Кузмина с Союзом поэтов произошло, помимо материальных причин, еще и потому, что эта организация разделяла его взгляды на природу искусства и его место в обществе. Также вероятно, что сама практика оценивания поэтов поэтами была привлекательной для Кузмина, поскольку создавала иллюзию независимого существования искусства внутри тесного круга. В случае Союза поэтов произошло сочетание практик литературной группы и профессионального союза: в самом начале 1920-х годов, когда роль государства в жизни культуры была не так высока, а идеологический диктат был минимальным, такой проект был жизнеспособным.

Одним из первых и наиболее заметных мероприятий Петроградского отделения Всероссийского союза поэтов было устройство юбилейного вечера, посвященного 15-летию литературной деятельности Кузмина; он состоялся 29 сентября 1920 года[481]. Выбранная дата опиралась на собственную мифологию Кузмина, отсчитывавшего свою литературную деятельность с публикации в «Зеленом сборнике стихов и прозы» в 1905 году (де-факто сборник вышел в декабре 1904 года), и наследовала другому юбилею автора – десятилетию творческой деятельности Кузмина, которое отмечалось в «Привале комедиантов» в октябре 1916 года.

Сохранившиеся программы вечера дают представление о его масштабе – Кузмина чествовали главные литераторы Петрограда. Первое приветствие от имени Союза поэтов произнес А. А. Блок, от имени редакции издательства «Всемирная литература» выступал Н. С. Гумилев, от Дома литераторов – Б. М. Эйхенбаум, от «Дома искусств» – В. А. Чудовский, среди выступавших также были В. Б. Шкловский, В. Р. Ховин и др.[482] Центральным событием вечера стала речь Блока. В ней председатель Союза выразил почтение юбиляру и одновременно провозгласил основные задачи недавно созданной организации: «Позвольте вам сказать, что этот союз, в котором мы с вами оба, по условиям военного времени, состоим, имеет одно оправдание перед вами: он, как все подобные ему учреждения, устроен для того, чтобы найти средства уберечь вас, поэта Кузмина, и таких, как вы, от разных случайностей, которыми наполнена жизнь и которые могли бы вам сделать больно». Так личность Кузмина становилась своего рода олицетворением миссии Союза:

В вашем лице мы хотим охранить не цивилизацию, которой в России, в сущности, еще и не было, и когда еще будет, а нечто от русской культуры, которая была, есть и будет[483].

В слове Блока, по-видимому, впервые было публично проговорено ощущение интеллигенции от происходящих событий и ее отношение к ним. Примечательны слова, которые Блок подбирает для описания обстоятельств создания Союза и атмосферы его существования: «…учреждения, которое носит такое унылое казенное название», «…по условиям военного времени», «…это необходимо для того, чтобы оставить наследие <…> тем же людям, которые сегодня назойливо требуют от „мрамора“ „пользы“ и царапают на мраморе свои сегодняшние слова…» – так создается и поддерживается мифология Союза как островка «бывшей» культуры в новом, варварском мире. Миссия Союза, вразрез с официально заявленными задачами «содействия развитию революционной культуры», была обозначена Блоком как создание среды, «где мог бы художник быть капризным и прихотливым, как ему это нужно, где мог бы он оставаться самим собой, не будучи ни чиновником, ни членом коллегии, ни ученым». Очевидно, что на риторику Блока влияли те же дискурсивные модели, которые определяли и систему оценок «приемочной» комиссии: Кузмин представал как «настоящий» поэт[484], олицетворение свободного и независимого искусства («…поэтов, как вы, на свете сейчас очень немного»), а сам Союз – как место, где искусство обладает толикой независимости.

Юбилей Кузмина вызвал несколько публикаций в петроградской периодике, в первую очередь, в «Жизни искусства», где ему был посвящен специальный номер (№ 569 от 29 сентября), несколько других статей, а также большой анонс юбилейного вечера в Доме искусств[485]. Обращение к риторике юбилейных статей позволяет выявить несколько тенденций, определявших литературную репутацию Кузмина в начале 1920-х годов, и увидеть в них как повторение старых, так и появление новых рецептивных рамок.

Ядро репутации Кузмина, доминировавшее в его рецепции на протяжении 1910-х годов, по-прежнему оставалось основной моделью описания его личности и творчества. Авторы сразу нескольких юбилейных статей вернулись к предложенному Волошиным в 1906 году приему – восстановлению творческой генеалогии писателя. Рецензенты 1920 года, однако, словно забывали об александрийских мотивах Кузмина и изобретали более «солидную» для современного европейского поэта генеалогию – барокко, эпоха Просвещения, романтизм. Б. М. Эйхенбаум поместил прозу Кузмина в контекст «младшей линии» европейской литературы:

Традиции Кузмина – своеобразны и глубоко органичны. С одной стороны – латинский запад, главным образом Франция. Из современников – Анри де Ренье и Анатоль Франс; из прошлого – авантюрный роман XVII–XVIII вв.: Сорель, Лесаж, Прево. Но линия эта идет еще дальше – к византийскому роману, к древнерусской экзотике[486].

Столь же внушительную генеалогию, охватывающую эпохи XVII–XVIII веков, наметил и Б. В. Асафьев для музыки Кузмина:

В музыке эпохи мадригала, во французской музыке XVIII века, в величии простоты гениального Моцарта, в наивной прелести сентимента ранних романтиков, в брызжущем остроумии славных мастеров – «изобретателей» оперетты и, как это ни кажется парадоксальным, в примитивах Дебюсси обретает Кузмин звучания, родственные его душе[487],

а Жирмунский – для его литературы:

Кузмин первый вернулся к классической простоте, строгости и точности в выборе и употреблении слов, вернул логической, сознательной стихии речи утерянное ею у символистов значение. В этом смысле его учителями были французские и русские поэты XVIII века. <…> Между тем XVIII век был для Кузмина только школой нового искусства – объективно, сознательно и свободно относящегося к художественному заданию, исполненного чувства меры[488].

В том, как традиция кузминской «родословной» дошла до начала 1920-х годов, можно видеть и органичную преемственность дореволюционной культурной иерархии, и разрыв с ней. Если генеалогия Кузмина в 1900-е годы экзотизировала, выделяла его творчество на литературном фоне, то в 1920-е, напротив, подчеркивала его связь с культурным наследием прошлого, превращала автора из «несовременного» во «вневременного».

Другой важной особенностью, объединяющей юбилейные статьи, стало обращение к ранней лирике Кузмина и продуцирование той составляющей сложившейся репутации, что была связана с образом поэта, сосредоточенного на мелочах жизни и любви: он

…искусно и чутко умеет сочетать большую мысль с мимолетным наблюдением, важное с мелочным, принципиальное со случайным, праздничное с будничным, человек, уже раньше равномерно внимавший и голосу «неисчерпаемого родника, что бьется в нас», и детскому лепету «прелестных и воздушных мелочей» текущей жизни, человек, для которого «все дни одно благословение»[489]

или

«Куранты любви» – одно из его удачнейших произведений. Под нежной оболочкой в музыке преломленных образов-масок <…> заострена мысль о неизбежном приятии Эроса, о его все направляющей власти, о его пребывании везде и во всем, и в прошлом, и в будущем[490].

Жирмунский, говоря о последнем сборнике Кузмина «Вожатый» (1918), связывает эту лирику с ранними кузминскими опытами: как и в «Александрийских песнях», в позднем творчестве автора

нет исключительного самоуглубления, чрезмерной индивидуалистической требовательности к жизни; <…> душа открыта для всего мира и принимает весь мир, ровный и ласковый свет ложится на все предметы[491].

Неожиданно репутация Кузмина, ранее почти всегда работавшая против своего автора, вновь на короткий период совпала с чаяниями эпохи: работая в конце 1910-х годов преимущественно против своего объекта, эта же репутация в начале 1920-х стала механизмом повышения его культурного авторитета. В этом развороте мнения художественной общественности нетрудно увидеть определенные этические ориентиры. В 1920-е годы обращение к ярким фигурам прошлого оказывало консолидирующую и терапевтическую функции для той части интеллигенции, что осталась верной дореволюционной культуре (именно ее приверженцы на первых порах составляли ядро редакции и аудитории «Жизни искусства»). Само существование Кузмина, не изменившего своим темам, приемам и образам 1900-х годов (пусть даже только на уровне риторики) обеспечивало преемственность традиции, отсылало к дореволюционной «нормальности» и стабильности и декларировало обращение к частному, интимному, простому – всему тому, что подновило свою ценность в культурном ландшафте нэпа.

Сочетание богатой генеалогии (центром которой стал XVIII век) творчества Кузмина и простоты его языка вкупе с ясностью мировосприятия, а также провозглашенный Блоком статус «подлинного поэта» стимулировали появление напрашивающегося сравнения:

Так в свое время Пушкин <…> торжествовал в «Евгении Онегине» свой выход в богатство и многообразие реального мира, подобно Кузмину он радостно-расточителен на «прозаические» мелочи[492].

Праздничная риторика исподволь вела к тому, чтобы показать, что Кузмин – как любой подлинный поэт – является наследником и преемником Пушкина.

В статье Жирмунского эта идея проявилась наиболее четко. В ней литературная ситуация первых пореволюционных лет уподобляется романтизму начала XIX века, а Кузмин – изменившему пути развития русской литературы Пушкину[493]. Оба поэта, согласно Жирмунскому, изменили литературу типологически сходным образом, вернувшись к техническим завоеваниям и мироощущению прошедших эпох: от пышности, метафоричности и невнятности языка – к «классической простоте, строгости и точности в выборе и употреблении слов» и «внимательность к запоминающимся и „милым“ мелочам внешней жизни»[494]. «Шабли во льду, поджаренная булка» Кузмина так же, как когда-то «страсбургский пирог» Пушкина и «зеленые щи с желтком» Державина, стали знамениями новой лирики. По сути, все сложные процессы, происходящие в поэзии после заката символизма, объединились в юбилейной риторике в творчестве Кузмина: по мнению критиков, именно его творчество помогло в итоге «преодолеть символизм» своей конкретностью, простотой – «прекрасной ясностью». Последнее качество однозначно возводилось к Пушкину, которого с Кузминым сближали «грациозное, наивное созерцание жизни как причудливого узора, наивное в своей тенденциозности»[495] и «разрыв с романтическим чувством жизни и романтической поэтикой недавнего прошлого, желание более строгих художественных достижений, основанных на более свободном, объективном и гармоническом художественном сознании»[496]. Начатая юбилейной риторикой, эта образность позднее проникла и в критику. Так, Э. Голлербах считал основным пафосом творчества Кузмина «любовь к человеку» – «она мила ему, эта „суета мирская“, ему милы люди, всякие люди, низкие и благородные, <…> в каждом можно и нужно любить человека», прибавляя: «Эта черта у Кузмина от Пушкина»[497]. Схожие мысли высказывал в эмиграции К. В. Мочульский:

Критику на предшествующие направления Пушкин дал в гениальных образцах стихов Ленского. Не то ли делает Кузмин, спрашивая: «Что значит: „сердечные муки“? / Что значит: „любви восторг“»?[498]

Отождествление любого значительного поэта с Пушкиным было общим местом литературной культуры на протяжении многих лет. Как убедительно показала И. Паперно, Пушкин занимал важное место в культурном сознании писателей Серебряного века как поэтический и жизнетворческий ориентир. Практика сравнения выдающихся поэтов с Пушкиным в начале XX века использовалась как средство установления литературной иерархии: с Пушкиным сравнивали сначала Брюсова, а затем – Блока[499]. Даже для Кузмина эта роль была не нова. Достаточно вспомнить пример из его раннего творчества, когда цикл «Любовь этого лета» был напечатан в подбор к републикации стихотворения Пушкина «Отрок милый, отрок нежный…» во втором номере журнала «Весы» за 1907 год. По мнению С. Ю. Корниенко, такое редакторское решение было частью общей металитературной игры, затеянной редакцией «Весов»:

Пушкин как первооткрыватель возможностей трансляции гомоэротических переживаний в «большую литературу» снимается, и на это вакантное место претендует автор следующих за Пушкиным текстов, гомоэротическая направленность которых более очевидна[500].

Однако затем «пушкинианство» Кузмина до времени ушло в тень, актуализировавшись лишь в 1920-х годах. Постараемся выделить несколько причин, объясняющих такую тенденцию.

С одной стороны, именно в 1920-е годы творчество Кузмина начинает восприниматься как создание зрелого мастера. Критик Л. Ладьин писал о появлении в лирике «Нездешних вечеров»

большей зрелости, охлаждения прежних кипений и умудренности, что приходит с годами. «Нездешние вечера» – дальнейшее утончение и совершенствование формы в той «непростой простоте», которой владеют только первоклассные мастера[501].

Близкий к кругу Кузмина А. И. Пиотровский, рецензируя «Нездешние вечера», замечает:

Уже не жеманный кружевник «Сетей», не разочарованный странник у «Осенних озер», – мирным, мудрым и сильным стал он [Кузмин]… Какой рост! Маленький стакан поэта, о котором писал когда-то Брюсов, переполняясь беспрерывно вот, наконец, громадным кипящим кубком расплескался по небу и обрушился щедрыми росами. <…> Русская речь не видала равного мастера[502].

Кузмин постепенно выводится из современного литературного процесса в историю литературы. В 1921 году в издательстве ОПОЯЗ выходит знаковая монография Жирмунского «Композиция лирических стихотворений». В этой этапной для формализма и русского стиховедения работе разбираются стихотворения Блока, Брюсова, Фета, Пушкина, Гейне и многих других поэтов, авторитет которых в начале 1920-х годов был незыблем. Значительная часть главы «Строфические формы с канонизованными повторениями» посвящена разбору кузминских текстов, а главу «Композиция свободных стихов» почти исключительно занимает анализ нескольких «Александрийских песен» (которые примечательно соседствуют с разбором отрывка из «Мертвых душ»). Жирмунский, показывая сложное устройство свободного стиха или твердой строфической формы, делает комплимент таланту поэта: Кузмин назван им «мастером отчетливого композиционного членения»[503].

С другой стороны, причины крылись и в особенности репутации Кузмина. Ясность стиля и мировоззрения с самого начала кузминской карьеры воспринимались как воскрешение пушкинской традиции, особенно ощутимые на фоне усложненной поэтики символизма. Ориентация творчества Кузмина на «пушкинскую» традицию в русской поэзии – простоты, восприимчивости и витальности – в разные годы считывалась критиками. В одном из самых первых откликов на кузминские «Сети» С. М. Соловьев отметил, что «Кузмин (если взглянуть на его поэзию историко-литературно) искусно схватывает пушкинскую игривость и непринужденность»[504]; позже он же напишет о цикле «Праздники Пресвятой Богородицы»: «Есть что-то исконно русское, что-то пушкинское в его умении менять стили и оставаться самим собой под разными масками»[505]. Вяч. Иванов, говоря о ранней прозе Кузмина, отозвался о ней как о «вовсе не современной ни по ее истокам (преимущественно французы XVIII века и Пушкин), но по манере и слогу»[506]. «Марсельский матрос» Юрий Деген писал десятью годами позднее о роли Кузмина в возрождении в современной лирике «пушкинских традиций конкретности и простоты, как в нашей действительной жизни, так и в искусстве»[507]. Схожая рефлексия появилась и в литературоведении. М. Лопатто в своей книге писал об особом формальном сходстве прозы Кузмина и Пушкина:

Совершенно своеобразен и наиболее близок Пушкину абзац Кузмина. Воскреситель пушкинского очарования и гармонии, Кузмин несколько более легок и капризен; число фраз в его абзацах имеет несколько бо́льшую амплитуду, <…> средняя же величина та же, что и у Пушкина. Это тем показательнее, что по свойствам самой фразы Кузмин еще родственней Пушкину[508].

Актуализация «пушкинской» тенденции в творчестве Кузмина стала реальной, поскольку ее возможность уже была заложена в репутации писателя[509].

Наконец, необходимо учитывать идеологические тенденции эпохи. Одной из центральных задач пореволюционного строительства стало создание новой культуры. Идеолог и теоретик Пролеткульта А. А. Богданов уже в первые пореволюционные месяцы обозначил курс на создание самостоятельной пролетарской культуры и отрицание культурных достижений прошлого[510]. В начале 1920-х годов дебаты о культурной традиции приобрели особую остроту. В программе пролетарской литературной группы «Кузница» классическому наследию литературы отводили лишь узкую область интересов нового реципиента: «Пролетарские писатели преклоняются перед частью литературного наследия, содержащей исторически необходимые духовные ценности»[511]. Притязания Пролеткульта на гегемонию в деле культурного строительства привели к дискуссии о пролетарской культуре, отразившей как разнящиеся представления идеологов о путях развития рабочего искусства, так и их расхождения во взглядах на природу социалистического дискурса в целом[512]. Партийная верхушка занимала достаточно умеренную позицию. Ленин в статье «Лучше меньше, да лучше» (1923) предостерегал от непродуманного отказа от существующей традиции:

…нам бы для начала достаточно настоящей буржуазной культуры, нам бы для начала обойтись без особенно махровых типов культур добуржуазного порядка, т. е. культур чиновничьей, или крепостнической и т. п. В вопросах культуры торопливость и размашистость вреднее всего[513].

В то время как близкие к партийной идеологии группы следовали компромиссному пути, другие избрали более радикальный путь. Идеологи ЛЕФа, следуя футуристическим манифестам 1910-х годов, потребовали полного разрыва с прошлым: «ЛЕФ должен осмотреть свои ряды, отбросив прилипшее прошлое. ЛЕФ должен объединить фронт для взрыва старья, для драки за охват новой культуры»[514]. Этому предшествовали боевые лозунги газеты «Искусство коммуны». В одной из первых деклараций ЛЕФа объектом пересмотра стало именно классическое искусство:

…мы всеми силами нашими будем бороться против перенесения методов работы мертвых в сегодняшнее искусство. Мы будем бороться против спекуляции мнимой понятностью, близостью нам маститых, против преподнесения в книжках молоденьких и молодящихся пыльных классических истин[515].

Другим возможным способом создания новой культуры было восстановление прерванной традиции. В официальном дискурсе эту миссию взял на себя образованный в 1921 году первый советский «толстый» литературный журнал «Красная новь» под руководством А. К. Воронского. Параллельно оживилась концепция литературного неоклассицизма: именно в эти годы начинают существовать литературное объединение неоклассиков и группа «Лирический круг», провозглашающие своей программой возвращение к классической традиции. В работе 1921 года «Проблемы поэтики Пушкина» Б. М. Эйхенбаум пишет о «новом классицизме» в русской литературе – явлении, ставшем следствием распада символизма:

Символисты заговорили о Пушкине только тогда, когда стали победителями и мэтрами – как равные. Из недр символизма возник новый классицизм – в поэзии Кузмина, Ахматовой и Мандельштама находим мы новое ощущение классического Пушкина[516].

Такую же «классическую» генеалогию выстраивает для постсимволистской литературы Мочульский, ведя линию преемственности от Горация, Буало и Державина – через Кузмина – к Ахматовой[517], которая в эти годы также становится эмблематичной фигурой для части писательского сообщества[518].

Закономерно, что имя Пушкина становится в эти годы знаменем культуры, которую надо спасти от разрушения, что подкрепляют пушкинские торжества 1921 года. На опасность забвения Пушкина указал в своей программной речи «Колеблемый треножник» (1921) В. Ф. Ходасевич:

…1917-й только дал последний толчок, показавший воочию, что мы присутствуем при смене двух эпох. Прежняя Россия, а тем самым Россия пушкинская, сразу и резко отодвинулась от нас на неизмеримо большее пространство, чем отодвинулась бы она за тот же период при эволюционном ходе событий. <…> Уже многие не слышат Пушкина, как мы его слышим, потому что от грохота последних шести лет стали они туговаты на ухо. <…> Уже многие образы Пушкина меньше говорят им, нежели говорили нам, ибо неясно им виден мир, из которого почерпнуты эти образы, из соприкосновения с которым они родились[519].

Эсхатологические настроения должны были вызвать к жизни попытки предотвращения культурной катастрофы: поиск «преемника» Пушкина стал особенно актуальным, поскольку в нем воплотились надежды интеллигенции на непрерывное культурное развитие.

Итак, в короткий промежуток времени – первые годы 1920-х – надежды интеллигенции совпали с культурной политикой в общем стремлении выстроить генеалогию искусства и литературы. В качестве наиболее вероятного претендента на роль «родоначальника» русской литературы был предложен Пушкин – в этом были солидарны критики как эмиграции, так и метрополии: «Пушкин – родоначальник каждого выдающегося поэта русского»[520], «В возвращении к „живому“ Пушкину – освобождение и сила. Вне этой традиции нет русской поэзии»[521], «Пушкин, наконец, становится нашей настоящей, несомненной, чуть ли не единственной традицией»[522], «…это мы уславливаемся, каким именем нам аукаться, как нам перекликаться в надвигающемся мраке»[523]. На начало 1920-х годов пришелся очередной виток канонизации Пушкина и оформления «пушкинской традиции» – теперь как революционного поэта, необходимого и актуального в новом обществе[524].

В годовщину смерти Пушкина в январе – феврале 1921 года в Петрограде прошли Пушкинские дни. Несмотря на скромность этих торжеств, в вышедшем по их итогам сборнике «Пушкин. Достоевский» отразилась риторика, на долгие годы определившая официальное отношение к поэту:

Новая русская литература начинается с Пушкина и Пушкиным. <…> Пушкин возвышается в начале этой новой русской литературы, как никем не превзойденный гигант. Гением Пушкина отмечены все ее великие достижения. <…> чувство благоговения перед Пушкиным, которое всегда было свойственно лучшим русским людям последних трех поколений, не должно угаснуть – оно должно разрастаться, оно должно стать всеобщим, всенародным[525].

Именно в контексте Пушкинских дней была прочитана знаменитая речь Блока «О назначении поэта»[526]. Ее центральным положением стало отстаивание «тайной свободы» истинного творца – его независимости от идеологического диктата[527]. Примечательно, что, говоря в «пушкинской» речи о некоем «поэте» (имея в виду подлинного поэта), Блок делает несколько отсылок к юбилейной речи Кузмина. О Кузмине он говорил так:

…многое пройдет, что нам кажется незыблемым, а ритмы не пройдут, ибо они текучи, они, как само время, неизменны в своей текучести. Вот почему вас, носителя этих ритмов, поэта, мастера, которому они послушны <…> мы хотели бы и будем стараться уберечь от всего, нарушающего ритм, от всего, заграждающего путь музыкальной волне[528].

Эти мысли оформились и уточнились в «пушкинской» речи, где поэт был назван сыном гармонии:

Поэт – сын гармонии; и ему дана какая-то роль в мировой культуре. Три дела возложены на него: во-первых – освободить звуки из родной безначальной стихии, в которой они пребывают; во-вторых – привести эти звуки в гармонию, дать им форму; в-третьих – внести эту гармонию во внешний мир[529].

Нужно отметить, что отношение Блока к Кузмину как к «настоящему поэту» сформировалось намного раньше. Рецензируя в 1907 году «Комедию о Евдокии из Гелиополя», Блок так написал о ее авторе:

…если наше несчастное время таково, что действительно приходится опекать в иных случаях «мещанскую мораль», то совершенно фальшиво воздвигать гонения на Кузмина, художника до мозга костей, тончайшего лирика, остроумнейшего диалектика в искусстве[530].

Оценка, оставшаяся в иных общественно-культурных обстоятельствах фактом личных взаимоотношений двух писателей, в начале 1920-х годов приобрела идеологическую окраску: Блок использовал образ «истинного художника» как напоминание о миссии искусства и предупреждение против чрезмерной его политизации. Позднее оценка Блоком Кузмина и его творчества вошла в рецепцию последнего. В стихотворении «На юбилее М. Кузмина» (1920) Александр Беленсон метафорически уравнял Кузмина и Блока, разместив их на двух сторонах поэтического кубка – по всей видимости, того, из которого каждый мог испить мед поэзии:

Как на старинных медных кубках,

Острится профиль Кузмина.

Певец сетей, голубок хрупких,

Ведомый мудростью вожатый,

Он держит розу <…>

А рядом профиль светлый Блока,

<…>

Его взволнованная речь

О доле русской, не немецкой.

О том, что средь развалин храма,

Где прежде крест был, нынче – меч,

Должны поэта мы беречь

И сохранять разбитый мрамор[531].

Отметим эту прозрачную отсылку на «взволнованную речь» и слова о Кузмине – этот факт должен был символически укрепить статус последнего, передав ему место первого поэта после смерти Блока (стихотворение вошло в сборник, опубликованный в 1922 году).

Центральную установку «пушкинской» речи Блока – о творческой свободе любого художника, – можно встретить как в эстетической системе Кузмина, так и в настроениях и рецензиях членов Союза поэтов. Мы имеем дело с общим дискурсивным пространством, в котором идея о «подлинном поэте», тяготение к созданию гомогенной среды и представления об автономном от политики искусстве были разделяемы на разных уровнях. Схожая риторика, представления, убеждения прослеживаются в оценке стихов желающих вступить в Союз поэтов, в устройстве юбилейного вечера Кузмина, в риторике речей Блока, наконец, в обращении к фигуре Пушкина – и в реактуализации определенной части кузминской репутации. Кузмин оказался востребован в условиях, когда литературное сообщество нуждалось в фигуре, вокруг которой могли бы сплотиться защитники дореволюционной культуры, что привело к мгновенному взлету его авторитета, выдвинуло в ряд главных писателей Петрограда – но одновременно обернулось очередным витком возвращения к прежнему, дореволюционному кузминскому мифу. Характерно, что Эрих Голлербах, задумывая писать о Кузмине статью[532], просит его прислать точные сведения о публикациях и спрашивает: «Можно лишь считать Ваше александрийство (или александризм) центральным мотивом Вашего творчества?»[533] «Александрийские песни» появились 14 лет назад, но оставались самой популярной кузминской книгой: отдельным изданием они вышли в 1919 году, нотным изданием – в 1921-м.

Кузмин откликнулся на пушкинские мероприятия стихотворением «Пушкин» (февраль 1921 года), прочитанном на торжественном заседании в Доме литераторов и дважды опубликованном впоследствии[534]. В нем Кузмин подхватывает юбилейную пушкинскую риторику. Одной из главных идей стихотворения становится декларативное присутствие Пушкина в современности: «Он жив! у всех душа нетленна, / Но он особенно живет». По мнению Г. А. Морева, в этом стихотворении Кузмин воспроизводит

критическую интерпретацию его поэтики, как наследующей «классической» пушкинской линии, и, следовательно, репрезентирующей «революционность» и укорененность в «современности»[535].

С этой точки зрения стихотворение не только превращается в актуальное высказывание о наследовании и традиции, но и становится еще одним эстетическим манифестом Кузмина в поддержку его излюбленной идеи о праве художника на «собственную» современность – и таким образом неявно повторяя центральные положения пушкинской речи Блока.

Но кроме этого, Кузмин, перечисляя особенности поэтики Пушкина, акцентирует внимание на тех особенностях, которые современники отметили как в творчестве Пушкина, так и в его собственном – простоту, прозаичность поэтики, полноту творческой личности («божественная простота, чистота, прозрачность и мужественность» – как напишет Кузмин о Пушкине в статье «Чехов и Чайковский» (1918)).

Он – жрец, и он веселый малый,

Пророк и страстный человек,

Но в смене чувства небывалой

К одной черте направлен бег.

<…>

И если в нем признаем брата,

Он не обидится: он – прост

И он живой…[536]

Образ моста («Из стран, откуда нет возврата, / Через года он бросил мост») актуализирует основной мотив риторики пушкинских торжеств – восстановление традиции. В этой образности можно увидеть и следы литературной репутации самого Кузмина – реставратора дореволюционной культурной традиции. Впечатление, что поэт сознательно интегрировал в «пушкинский» текст элементы собственной мифологии, усиливают финальные строки:

Так полон голос милой жизни,

Такою прелестью живим,

Что слышим мы в печальной тризне

Дыханье светлых именин.

Строчка «прелестью живим» отсылает к самой известной «прелести» в литературе начала XX в. – кузминской строчке «дух мелочей прелестных и воздушных» (к этому же стихотворению отсылало и прилагательное «милый» – «Как милый вздор комедии пьянящей…»), а оборот «милая жизнь» – к целому ряду ранних кузминских текстов: «С новой силой жизни милой / Отдаюсь, неутолимый, / Всей душой» («Обманщик обманувшийся», 1907), «Люди родятся затем, / чтоб расстаться с милою жизнью» («Александрийские песни») и т. д. Кузмин создал посвящение Пушкину из собственных литературных приемов, словно обозначая свое право поступать именно так: ему позволяла это делать та символическая роль, которую он обрел в начале 1920-х годов.

Начало конца: Объединение эмоционалистов и сборник «Условности: Статьи об искусстве»

На волне очередного взлета своей репутации, в середине 1921 года, Кузмин создает кружок эмоционалистов[537], решив прибегнуть для упрочения славы к уже дважды опробованному приему – организации вокруг себя преданных друзей и трансформации личных отношений в факт литературы.

Для понимания значимости этого шага в контексте стратегии Кузмина нужно наметить несколько опорных точек. Прежде всего, к началу 1920-х годов Кузмин фактически остался без единомышленников. К середине 1921 года со смертью Блока и арестом Гумилева прекратило свое существование Петроградское отделение Союза поэтов, благодаря которому ранее вырос авторитет Кузмина. Наличие дружественного окружения всегда было важно для писателя, являясь питательной средой для его творчества, – потому естественным шагом было самостоятельно создать эту среду, пользуясь моментом.

Кроме того, именно в начале 1920-х годов групповая форма существования вновь становится привлекательной для молодых писателей. В литературу вступают имажинисты, «Серапионовы братья», «Звучащая раковина» и множество других кружков и объединений. К началу 1920-х годов критики даже начали сетовать на перенасыщенность литературного поля группами, а не отдельными фигурами:

Русская публика наших дней назойливо осаждается толпами имажинистов, футуристов и им подобных «истов» <…> В России нет бумаги и типографской краски, но ежедневно появляются и толстые и тощие сборники «творений» многочисленных стиходеев[538].

Одним из литературных трендов этого времени становится декларативное возвращение к классике – как реакция на слом традиции и на споры об отношении пореволюционной культуры к дореволюционной. В это время появляются «Ассоциация неоклассиков», «Лирический круг» с их манифестом «Вестник у порога. Дух классики», «Серапионовы братья», провозгласившие в своем названии ориентацию на литературу прошлого, и мн. др.

Другой тенденцией литературного процесса в эти годы стало усиление роли личных связей в писательских сообществах. Дружеский кружок был вне зависимости от времени идеальным основанием для группы писателей, однако в 1920-е годы такая форма организации приобрела идеологическое обоснование. Росло число писательских организаций, построенных по новому принципу кооперации или профессионального союза (каковыми были Дом литераторов, Союз поэтов, Союз писателей). В пику им литераторы выбирали более традиционные формы объединения: дружеский круг, издательство, альманах[539], поддерживая атмосферу литературной среды прошедших эпох и декларативно обозначая свои творческие и эстетические ориентиры. К объединениям этого времени, построенным в первую очередь на фундаменте дружеских связей, безусловно стоит отнести «Серапионовых братьев», однако они были далеко не единственным объединением подобного рода. Летом 1921 года параллельно встречам будущих эмоционалистов в доме Кузмина в Петрограде собирается литературная группа «Островитяне», состав которой ее участник С. Нельдихен охарактеризовал так: «Вагинов, Волков, Колбасьев, покровительствуемые из приятельских соображений (курсив наш. – А. П.) Ходасевичем, Шагинян, О. Форш»[540]. Из дружеского круга вырастают и московские имажинисты. В начале 1920-х годов одним из центров литературной жизни Петрограда становится салон фотографа М. С. Наппельбаума и его дочерей. В январе 1922 года, одновременно с выходом первого альманаха будущих эмоционалистов, Наппельбаум обращается в Госиздат с просьбой разрешить сперва издание альманаха «Литературные понедельники», а затем организацию издательства «Огненный столп»[541]. Бывший до некоторого времени собранием друзей, круг Наппельбаумов желает выступить как полноценный литературный салон.

На фоне двух тенденций – общего оживления групповой жизни и усиления в ней роли дружеских связей – можно понять специфику объединения эмоционалистов. Сообщество друзей, почитателей и поклонников Кузмина сложилось много ранее (например, Сергей Радлов впервые упоминается в дневнике писателя в 1911 году, а Анна Радлова – в 1914-м), однако к середине 1921 года имена Радловых, а также более молодых посетителей квартиры на Спасской К. К. Вагинова, Б. В. Папаригопуло, В. А. Милашевского начинают появляться на страницах дневника Кузмина намного чаще. К осени 1921-го сложился относительно постоянный круг, что зафиксировано в мемуаре Милашевского:

…глубокой осенью 1921 года <…> стал собираться сборник «Часы». Всем руководил Михаил Алексеевич, львиная доля и стихов и прозы его; если еще добавить Юркуна, Папаригопуло, меня в качестве графика, то совсем та компания, которая собиралась за вечерним чаем[542].

Произведения этого кружка составили альманах «Часы. I. Час первый» (вышел в конце 1921 года, на обложке – 1922 год), а затем часть его авторов стала участниками объединения эмоционалистов[543].

Состав авторов «Часов» частично отличается от авторов однозначно эмоционалистского «Абраксаса»; однако и список авторов трех «Абраксасов» не тождественен поставившим подписи под манифестами эмоционализма[544]. Можно выделить ядро эмоционалистов: это М. Кузмин, А. Радлова, С. Радлов, Б. Папаригопуло, К. Вагинов, Ю. Юркун, Н. Кубланов, Д. Майзельс, О. Зив, А. Пиотровский. Помимо них, в «Часах» и первых «Абраксасах» также появились произведения В. Хлебникова, В. Шкловского, А. Ахматовой, Б. Пастернака, О. Мандельштама. Показательно, что авторы, не входящие в состав эмоционалистов, выступили только в «Часах» и первых двух «Абраксасах»; в третьем номере альманаха, в котором вышла «Декларация эмоционализма», уже не было «посторонних» – только ядро группы (за исключением Радловой и Пиотровского, тексты которых не пропустила цензура[545]).

Изменение можно объяснить тем, что кузминский круг четко следовал той модели, которую мы описали выше, – дружеское собрание переходило в статус полноценного литературного объединения. Возможно, в конце 1921 – начале 1922 года Кузмин, уже задумав литературный кружок, еще не считает его объединением с установленной программой и манифестом. Дневниковые записи Кузмина 1922 года показывают, что для него это было прежде всего домашнее общество, собиравшееся за чаем:

Что-то много было народа, хотя Кубланова и не было. Фролов, Дмитриев, Вагинов, О. Н., Корнилий, Радловы (оба) и еще Яковлева из Петрозаводска. Весь, как называют, «Кузминский или Радловский скит» (28 октября);

Ходил в театр, взял денег и интриговал о Дмитриеве <…> За чаем было 13 чел.: абраксасцы, Покровские, Комаровская, Пиотровский… (25 ноября)[546]

Вероятно, в начале деятельности эмоционалистов Кузмин воспринимал их как своего рода вариант «кружка гимназистов» 1907 года или «Марсельских матросов» 1917-го – полуигровое-полусерьезное домашнее предприятие, собранное ради группового выступления. Скрепленный наличием статусной фигуры, с которой участников связывают дружеские связи, этот кружок не стремится создать программы или четко зафиксировать свои границы. Симптоматично, что для самоопределения эмоционалисты выбрали именно слово «салон». В первом номере «Абраксаса» Орест Тизенгаузен (соредактор первого и второго выпусков альманаха) поместил статью с характерным названием «Салоны и молодые заседатели петербургского Парнаса». В ней он не просто признал существование «салонов» в Петербурге, но и связал с этой формой самые актуальные литературные тенденции, не забыв упомянуть о разнице между Москвой и Петербургом:

Если в Москве вся литературная жизнь ютилась у подъездов и на эстрадах кафе, то в Петербурге наиболее живая часть ее сосредоточивалась в салонах[547].

«Салонное» происхождение «Абраксаса» считывали и критики: Александр Тиняков объявил первый номер альманаха «новейшим плодом петербургских литературных „салонов“»[548] – конечно, в этом случае передовой и язвительный критик подчеркивал негативные коннотации слова «салон».

В качестве органа группы выходил альманах – издание, хранящее память о своем происхождении из дружеского кружка[549]. О том, что альманах выпускает группа людей, связанных, помимо литературных, личными отношениями, свидетельствовали идентичный редакционной коллегии состав авторов, их посвящения помещенных там произведений друг другу. В первом номере «Абраксаса» было опубликовано личное письмо Хлебникова к Кузмину, что отсылало к прагматике альманахов пушкинского круга: так, во втором выпуске «Северных цветов» были напечатаны отрывки из письма Пушкина к Дельвигу. В отсутствие сколько-нибудь значимой рефлексии извне репутацию эмоционалистов в прессе создавали сами участники объединения и их близкие друзья: П. Сторицын, А. Беленсон, Пиотровский, Кузмин. В сумме все выделенные характеристики позволяют говорить о том, что центральной стратегией репрезентации эмоционалистов стала ориентация на модель литературного объединения начала XIX века[550]. Такая позиция, с одной стороны, позволяла Кузмину реализовать его излюбленную идею о «кружке любящих и ценящих друг друга людей», с другой – отсылала к его репутации «наследника» Пушкина.

Однако в конце 1922 года ситуация изменилась. Во втором номере «Абраксаса», вышедшем до 12 декабря[551], появилась программная статья Кузмина «Письмо в Пекин». В ней автор провозгласит существование особого эмоционального субстрата в искусстве, наличие или отсутствие которого определяет художественность произведения. Этой художественной эмоциональностью (слово «эмоционализм» еще не было произнесено) в полной мере владеют авторы, представленные в альманахе: Кузмин хвалит произведения Радловой, Вагинова, Юркуна. Вероятно, к этому же времени относится одна из записей из «Чешуи в неводе», где Кузмин прямо говорит о своем полемическом задоре, рассуждая о литературных спорах как необходимом элементе быта и условии творчества:

Нужно бы открыть поход против формалистики. Или она безвредна и падет сама собою? Может быть, лень и косность удерживают меня. Литературные распри, конечно, смешны, но в этой маленькой жизни и необходимы (Критика, с. 374).

Параллельно в кузминскому кругу начинает оформляться идея более сплоченного и внутренне организованного общества. Осенью 1922 года Н. Я. Мандельштам датирует мемуар о том, как будущие эмоционалисты предлагали вступить в свои ряды Осипу Мандельштаму. Эти воспоминания (несмотря на ярко выраженное в них негативное отношение Надежды Яковлевны как к кругу Кузмина, так и к семейству Радловых) являются единственным свидетельством того, каким представлялось объединение его создателям – не просто литературной группой, но направлением, распространяющимся на разные виды искусства:

…собрались Кузмин с Юркуном <…> и еще несколько человек, и я опять услышала, как Мандельштама заманивают в объединение или союз – на этот раз синтеза всех искусств – поэзии, театра, живописи… Сергей Радлов, режиссер, с полной откровенностью объяснил Мандельштаму, что все лучшее в искусстве собрано за его чайным столом. Вот лучшие поэты, художники, режиссеры… <…> Имя Мандельштама необходимо для укрепления художественной ценности союза, он же получит поддержку группы во всех смыслах и во всех отношениях… Кузмин молчал, хитрил и ел бычки, лучшие по тому времени консервы. За него говорил Юркун, и даже чересчур энергично[552].

В декабре 1922 года Кузмин начал писать «Декларацию эмоционализма», называя ее манифестом. Работа над ней проходила тяжело, что отражено в дневнике: «И дела все надоели ужасно. Иногда с трудом понимаю волнения Юр. по поводу „манифеста“» (5 декабря); «Только вкатился с опозданием домой, как Юр. стал меня мучить манифестом и предполагаемой статьей. Объяснялись даже до слез» (20 декабря)[553]. Выйдя в начале февраля 1923 года с «Декларацией эмоционализма» на первой странице, «Абраксас» моментально перестал быть вестником домашнего салона, став органом официально заявившей о себе литературной группы, которая через месяц поместит в газете «Жизнь искусства» «Приветствие художникам молодой Германии от группы эмоционалистов» (автором которого также был Кузмин).

Энергичное вступление эмоционалистов в литературу подтверждает, что превращение салона в кружок было частью их стратегии, отрефлексированным способом репрезентации. Полемичный настрой эмоционалистов по отношению к современной им литературной ситуации проявился уже в способе номинации группы: в их названии использовалось слово с окончанием – изм/-исты и семантически нагруженным корнем. Такой способ образования названия в начале 1920-х годов казался избитым и подражательным, не несущим за собой новаторства[554]. Однако он был тем более ощутим на фоне названий иных литературных объединений («Лирический круг», «Серапионовы братья») и явно отсылал к названиям знаковых направлений начала XX века, в ряд которых, вероятно, и планировали встроиться эмоционалисты. Уже своим названием эмоционалисты заняли довольно агрессивную позицию в тогдашнем литературном процессе, провозгласив свое неприятие существующей литературы – хотя и сделав это с традиционалистских позиций, поместив в центр своей программы эмоцию[555] и уникальное чувство художника.

В 1922–1923 годах постепенно крепнут и голос, и позиция Кузмина. Если в 1918–1920 годах основная его деятельность была сосредоточена в принципиально аполитичных сферах, то с 1921 года он начинает затрагивать важные идеологемы эпохи, участвуя в дискуссиях и спорах, выступая на страницах изданий с определенной платформой. Одним из таких был журнал И. Г. Лежнева «Новая Россия», где в 1922 году Кузмин опубликовал рассказ «Подземные ручьи», написанный в апреле того года. Петроградский журнал был ориентирован на движение «сменовеховства» и занимал умеренную позицию, провозглашая себя открытым для диалога интеллигенции и большевиков. Героиня «Подземных ручьев» на страницах дневника пишет о своем «перерождении» после трудностей военного и революционного времени[556]. Смиренное принятие жизни, которое высказывает героиня («А любовь к жизни так нужна, так нужна. Но в какой-то другой форме, более одухотворенной, что ли! Может быть, это упоение вещественными благами, прежде для него недоступными, и пройдет. Подумать: к какому краху привела эта слепая вещественность Западную Европу?» – Проза, т. 9, с. 311), резонирует с настроениями Кузмина этого времени[557]. Однако интересно и то обстоятельство, что Кузмин выступает в журнале с заявленной (хотя и не вполне определенной) политической установкой: его выступление можно воспринимать как первый шаг к прямому диалогу с новой властью, сделанный после периода ее отрицания. Кроме того, в 1922 году готовились к выходу в Берлине – стихотворный сборник «Параболы», в Петрограде – собрание критики «Условности». В совокупности эти факты – готовность к диалогу, выпуск новых книг, в том числе сборника критики, создание группы – выстраиваются в единую стратегию: Кузмин собирался решительно выступить как писатель, критик и теоретик, причем последняя роль была для него относительно нова.

Центральным кузминским текстом этого периода можно назвать сборник «Условности: Статьи об искусстве», где писатель открыто изложил свои взгляды на природу творчества, положение искусства в обществе, очертил круг симпатий и антипатий. В этой книге Кузмин также обосновывает эстетику эмоционализма. Так как этот сборник не анализировался ранее, ниже мы постараемся очертить круг главных тем, которые в ней поднял автор, и посмотреть, из чего сделана эмоционалистская эстетика Кузмина.

Всего в «Условности» вошло 46 критических текстов. Три первых раздела (бо́льшую часть книги) составляют рецензии на театральные и оперные постановки 1911–1922 годов. Разновременные статьи, посвященные произведениям одного автора или постановкам одного театра, помещены рядом. Примечательно, что Кузмин предпочитал рецензировать не громкие экспериментальные постановки, а спектакли, в основе которых лежали классические произведения, а также оперы и оперетты – именно рецензии на такие постановки (некоторые к 1923 году уже могли быть начисто забыты) и попали в книгу. Уже в этом решении видна стратегия автора: выбор таких текстов можно объяснить стремлением Кузмина привить русскому зрителю отношение к искусству как развлечению, приятному и доступному, но одновременно формирующему хороший вкус.

Четвертый раздел книги в полной мере можно назвать теоретическим; он состоит из высказываний об искусстве в целом. Это статьи «Скачущая современность» (написана в сентябре 1916-го), «Мечтатели» (июнь – июль 1921), «Говорящие» (август 1922), «Письмо в Пекин» (ноябрь 1922), «Голос поэта» (март 1921), «Крылатый гость» (июль 1922), «Эмоциональность и фактура» (декабрь 1922), «К. А. Сомов» (1916/1922). Отметим несколько особенностей, выделяющих четвертый раздел на фоне остального сборника. Во-первых, хронология этого раздела словно повторяет в миниатюре хронологию всего сборника – от дореволюционных статей (1916 года) до новейших (1922 года). Во-вторых, в этот раздел вошло наименьшее число рецензий. Хотя Кузмин утверждал в предисловии «От автора», что «Условности» – сборник разновременных статей, композиция четвертого раздела позволяет утверждать обратное: как минимум он был задуман как концептуальный текст. В-третьих, именно статьи четвертого раздела развивают темы, которые сам автор обозначил во «Вступлении» к сборнику, подчеркнув их особую значимость:

Тогда как развитие точных наук, техники и механики, коренные изменения политических и общественных взаимоотношений неукоснительно протекают во времени и пространстве, освобождение от этих понятий <…> можно наблюдать только в области искусства, простейших чувств, исконных движений духа <…> Конечно, каждый художник живет во времени и пространстве и поэтому современен, но интерес и живая ценность его произведений заключается не в этом[558].

Сополагая в предисловии две темы – автономность искусства и отображение в нем «современности» (тематики, языка и творческого метода), – Кузмин вступает в одну из самых горячих дискуссий тех лет. Осмысление «современности» искусством было инспирировано общим состоянием культурного поля. Смена политики военного коммунизма нэпом трансформировало революционную утопию, хотя и мало затронуло ее суть; по мнению Р. Стайтса, убеждение архитекторов нового режима в том, что самого факта революции достаточно для становления нового порядка, сменилось верой в то, что прекрасное будущее можно сотворить собственными силами. Задача коммунистов заключалась в том, чтобы заложить основы радикально иного мировоззрения[559]. Пафос строительства нового общества пронизывает культуру 1920-х годов – стоит напомнить, что он был закреплен даже на государственном уровне, так как гимном РСФСР в 1918–1922 годах был «Интернационал» с известными строками А. Я. Коца: «Весь мир насилья мы разрушим / До основанья, а затем / Мы наш, мы новый мир построим…» – и определяет ее основные принципы. К. Кларк предлагает для описания этой позиции термин «перцептивный милленаризм» – «веру в то, что тысячелетнего царства можно достичь, лишь обретя „новое зрение“»[560]. В недрах новой идеологии вызревали идеи, переопределяющие классическую эстетику: искусство как способ построения общества (ЛЕФ), искусство как идеологический фундамент класса (Пролеткульт) и др.[561] Рождается идеологическая установка, предписывающая художнику включиться в общий созидательный процесс; по словам Е. Добренко, «творчество как долг – эта идея будет пульсировать во всей революционной культуре»[562].

Переопределялись и отношения искусства с реальностью. Историческое время, в котором жили люди 1920-х годов, мифологизировалось с первых пооктябрьских дней: прошлое маркировалось негативно, будущее было утопично-прекрасным, а сама революция

в представлении ведущих политиков в области культуры <…> была нейтральным фактом, обладающим очистительной функцией, надрезом, «хирургической операцией», отделившей старое от нового[563].

В настоящем происходил переход из одного времени в другое, эксплицированный в метафоре «строительство нового мира». Прагматические задачи, поставленные перед искусством, предполагали его тематическую, идеологическую, эстетическую связи с текущим моментом, в идеале – стенографическую по своей быстроте фиксацию перемен в психологии, быту, реальности. В этих условиях проблема «современной» литературы, вслед за пониманием самой «современности», стремительно идеологизируется: если до революции под «современной» понималась текущая литературная продукция[564], то после это понятие утрачивает нейтральность. Сближение с настоящим временем и чуткость к его изменениям становятся маркерами жизнеспособности искусства и актуальности автора, от которого отныне требуется, по словам Маяковского,

жить живой жизнью современности, давать эту современность в художественных образах, помогать своим творчеством мучительному революционному процессу, участвовать активно в созидании нового царства[565].

Именно отношение к современности и способам ее отображения в искусстве стало предметом спора отдельных фигур и целых направлений. Для ЛЕФа современность определялась исторической сменой господствующего класса, следовательно, для актуального искусства центральной должна быть ориентация на насущные потребности пролетариата. Согласно идеям Пролеткульта, писателю было важно не просто понимать дух эпохи и давать яркое и узнаваемое описание современной ему жизни – сама эта жизнь и наличествующие в ней «диалектико-материалистические отношения» должны были диктовать ему темы и художественную форму. Вследствие подвижности и многообразия точек зрения критика раздавалась с разных позиций. На диспуте «Почему молчат писатели?», прошедшем 14 ноября 1921 года в московском Доме печати, критик и редактор газеты «Печать и революция» В. Полонский отметил, что «отсутствие духовного сближения с современностью является главной причиной молчания русских писателей», – поэтому то, что они пишут, «абсолютно чуждо интересам сегодняшнего дня»[566]. Один из идеологов пролетарской группы «Кузница» объяснял молчание писателей более прагматично – несоответствием существующих художественных приемов реалиям новой действительности:

Современность поставила их схемы в противоестественное положение, скрестила, скрутила их, и книжные нити, связывавшие писателя с жизнью, лопнули… Живой связи не оказалось. Все, что хлынуло с революцией в жизнь, не укладывается в душах писателей[567].

Преодолеть молчание, по мнению Ляшко, «старые» писатели уже не способны: им на смену должна прийти новая литература.

Для Кузмина тема «современности» значила нечто большее, чем просто идеологическое задание: поиск наиболее точной «современности» занимал его еще с предреволюционных лет. Уже существующий интерес и наработки писателя в этой теме совпали с чаяниями эпохи – неудивительно, что Кузмин воспользовался случаем, чтобы напомнить о себе и своих взглядах, вступив в дискуссии. Одним из первых критических текстов, в которых писатель обратился к этой проблеме, стала статья 1916 года «Скачущая современность» – именно ею автор открыл четвертый раздел «Условностей». Одна из центральных мыслей статьи почти дословно повторена во «Вступлении» к всему сборнику:

Если художник изображает себя, даже творит <…> свой мир, то он, несомненно, будет современен, находясь в известном времени («Скачущая современность», 1916. – С. 152);

Конечно, каждый художник живет во времени и пространстве и поэтому современен, но интерес и живая ценность его произведений заключается не в этом («Вступление», 1922. – С. 7).

Актуализируя статью 1916 года в атмосфере полемики 1920-х, Кузмин показывает, что ее положения не утратили для него значимости. В «Скачущей современности» Кузмин поднимает вопрос об эстетическом договоре между писателем и читателем. Распространенному убеждению, согласно которому «современное искусство» должно содержать в себе как можно больше деталей быта, языка и примет времени, а литератор должен откликаться на запросы аудитории, предлагая ей литературный продукт, доступный по форме и содержанию, отражающий понятные конфликты и события, – Кузмин противопоставляет органическую модель отношений. Согласно ей, писатель исходит из собственного понимания «современности», не ограничивая темы своих произведений связью с историческим моментом. Искусство мыслится Кузминым как явление, освобожденное от пространственно-временных ограничений и потому неподвластное любой идеологии. По этой причине намеренная погоня за современностью антихудожественна по сути: увлекшись описанием быта или кропотливым списыванием характеров с натуры писатель перестает быть художником и становится хроникером. Разделение «органическая связь художника с его временем» – «механическое привнесение в творчество элементов эпохи» становится базовым для всех статей четвертого раздела «Условностей» и в итоге приведет Кузмина к формированию эстетики эмоционализма.

В четвертом разделе «Условностей» Кузмин выступает как тактик, постепенно, блок за блоком, выстраивает эмоционалистскую программу. Если в первой статье он обозначил главную антиномию своей эстетики, то в следующих статьях он очерчивает круг своих симпатий и антипатий, подкрепляя теорию практикой. Статья «Мечтатели» посвящена разбору № 2–3 журнала «Записки мечтателей» (1921) и книги «Переписка из двух углов» (1921); в ней упоминаются А. А. Блок, Андрей Белый, А. М. Ремизов, Вяч. И. Иванов и М. О. Гершензон. Кузмин пишет о них так:

…это – люди, считающиеся с такими устарелыми словами, как «мировоззрение», «лирический пафос», «внутреннее содержание» и «метафизика искусства» (с. 154).

Критик высоко оценивает «Переписку из двух углов», которая, не соприкасаясь непосредственно с реалиями современности, «касается очень близко настоящей минуты, очень животрепещуща и насущно нужна» (с. 155). В то же время существует другой способ отклика на запросы эпохи – повышенное внимание писателей к форме искусства, освоение нарочито «современных» приемов. Кузмин в целом не отрицает значимости «техники» для художественного творчества, однако не видит в использовании модных литературных приемов «современности», новаторства (которое могло бы оправдать существование подобной литературы) и, в итоге, художественной значительности – по этой причине он невысоко оценивает «Дневник писателя» Белого, видя в нем лишь намеренное обнажение приема. Таким образом, в союзники себе Кузмин берет Блока, Ремизова, Вяч. Иванова – значимых авторов эпохи.

В следующей, третьей, статье раздела с полемичным по отношению к предыдущей заглавием «Говорящие», названы противники: статья направлена против чрезмерного увлечения писателей формальными приемами. Мишенью для критики стали «Серапионовы братья», которые

…покуда демонстрируют исключительно способы изобразительности, заняты всецело развертыванием сюжета, обнажением приема и т. п., так что не только определить их революционность, но заметить даже какую-либо эмоциональную восприимчивость – невозможно (с. 159).

Так, в статьях «Мечтатели» и «Говорящие» Кузмин намечает два возможных способа отображения современности в литературе. Первый – попытка создать демонстративно современный текст через упоминание узнаваемых реалий, максимального приближения текста к публике посредством деталей, понятных образов и конфликтов. Это путь «Серапионовых братьев». Второй подход Кузмин находит у «мечтателей». В то время как молодые авторы увлечены внешней стороной литературы и «приемами», в творчестве «мечтателей» те же приемы прочувствованы и потому более осмысленны. Соединение формального и эмоционального начал в произведении искусства Кузмин-критик считает вневременным, а потому наиболее значительным. Следуют такому подходу преимущественно «старшие» писатели (Блок, Ремизов, А. Н. Толстой) а также авторы «Абраксасов» – Юркун и Пастернак (первый будет участником объединения эмоционалистов). Именно у них, а вовсе не у щеголяющей изысканной техникой литературной молодежи, можно «…искать новых сдвигов духа, новых художественных ценностей» (с. 159). Позднее эту идею повторит первый пункт «Декларации эмоционализма»:

Сущность искусства – производить единственное, неповторимое эмоциональное действие через передачу в единственной, неповторимой форме единственного, неповторимого эмоционального восприятия.

Четвертая статья – «Письмо в Пекин», где Кузмин уточняет свои мысли и применяет их к актуальной литературной продукции. До «Письма в Пекин» Кузмин просто указывал на имманентную, проистекающую из внутренних законов творчества, связь художника и времени. В этой статье он уже поясняет, каким образом осуществляется эта связь: художник воспринимает то, что по-настоящему определяет эпоху, ее веяния и настроения, и так становится носителем и выразителем подлинной современности – именно поэтому в «Письме в Пекин» появляется метафора Пастернака «искусство как губка», а также откровенная похвала «Детству Люверс». По мнению Кузмина, повесть Пастернака «современна по жизненности» (вероятно, имеется в виду универсальность конфликта и образов без нарочитого их «осовременивания») и описательная часть ее «далека от протокольности при всей своей подробности» (с. 165).

В числе писателей, которые отображают современность «протокольным», «фотографическим» образом, Кузмин называет Ирину Одоевцеву, цитируя слова поэта С. Е. Нельдихена (примыкающего в то время к его кругу): «Вот Ирина Одоевцева писала балладу про испорченный водопровод; водопровод починили – баллада и устарела» (с. 164). Несомненно, за этим выпадом скрывалась критика извечных идеологических противников Кузмина – Гумилева и поэтов его студии. В статьях 1922 года, в силу известных причин, прямых нападок на Гумилева не было, однако они присутствуют в более ранних статьях четвертого раздела «Условностей» – «Голос поэта» и «Крылатый гость», посвященных творчеству Анны Радловой, участницы объединения эмоционалистов. В рецензии «Голос поэта» Кузмин сталкивает особенности творчества поэтессы с программой Гумилева и стоящего за ним акмеизма, вновь эксплицируя оппозицию чувственного и технического подхода. Фразу Кольриджа: «Поэзия есть лучшие слова в лучшем порядке», – которую нередко использовал Гумилев[568], Кузмин приводит откровенно иронически:

И этот голос, преследующий поэта, для читателя делается голосом самого поэта, поющим о значительном внутреннем мире, о жизни, о чувстве, о современности – словом, о всем, что изгоняет из поэзии новая, формальная и мертвая поэтика. Вспоминается определение какого-то наивного человека: «Поэзия – это лучшие слова в лучшем порядке». Сказать можно какую угодно глупость, но вся поэзия и поэзия Анны Радловой, как дочь настоящего творчества, протестует против этого (с. 170).

Стихи Радловой вызваны временем как физиологическое проявление, а не подчинены техническому или идеологическому заданию. Образцом схожего подхода к современности становится Блок – один из тех, кого Кузмин назвал мечтателями. Фиксируя в творчестве Радловой и Блока «поэтическое отражение современности», Кузмин замечает, что пока последний «подчиняет революцию своей стихии», Радлова сама подчинена революционным настроениям, сформировавшим ее видение: «У Радловой же наши грозные дни нашли поэтический отзвук, неожиданное преображение в душе поэта» (с. 171). Эмоционально «впитывающую» современность (вспоминаем метафору «искусство как губка») Радлову можно считать более совершенным, с кузминской точки зрения, художником. Наиболее заметно ее своеобразие по сравнению с «серапионами» и их способом отражения современности. Если о последних Кузмин пишет: «Не думаю, чтобы пафос современности заключался в трудовых карточках, пайках, отсутствии дров и комиссарских именинах» (с. 164), то Радлову приводит как позитивный пример: «…перед нами подлинный и замечательный поэт с большим полетом и горизонтами, в строках которого трепещет и бьется современность (не в «пайковом» смысле) и настоящее человеческое сердце» (с. 166). Радлова становится для Кузмина примером использования эмоционалистской эстетики в современной поэзии – именно поэтому ее творчеству посвящено две статьи из четвертого раздела.

В «Письме в Пекин» также происходит постепенное оформление кузминской «эмоционалистской» программы (напомним, что статья и «Декларация эмоционализма» писались параллельно). Кузмин вплотную приблизится к слову, определившему его эстетику[569]: «Искусство возвращается к своим эмоциональным, символическим и метафизическим истокам» (с. 138). Отметим здесь не только «эмоциональные истоки» искусства, но и слово «возвращается» – оно намекает на то, что кузминская эстетика подразумевает следование традиции, а не разрыв с ней. Новое искусство невозможно без возвращения, на необходимость которого прямо указывает критик. В статье «Говорящие» слово «эмоциональность» повторяется дважды, становясь мерилом качества литературы. В произведениях «серапионов» невозможно заметить «эмоциональную восприимчивость», что и является причиной настороженного отношения к ним. Присутствие «целомудренной откровенности эмоциональных восприятий» в повести Пастернака «Детство Люверс» позволяет высоко оценить ее. Начиная с «Говорящих» Кузмин пытается разработать новый критический язык для осмысления современной литературы, и понятие «эмоциональности» занимает в нем ключевое место. В следующем «Письме в Пекин» «эмоциональность» используется чаще других синонимичных понятий, а в «Крылатом госте» требования «эмоциональности» в искусстве уже становятся обязательными для любого подлинно художественного творчества:

Мы подходим к основному истоку всякого искусства, чисто женскому началу сибиллинства, Дельфийской девы – пророчицы, вещуньи. <…> Без него всякое мастерство – простая побрякушка и «литература».

Искусство – эмоционально и веще (с. 173).

Слово произнесено и эстетика оформлена, поэтому следом в составе «Условностей» Кузмин помещает статью «Эмоциональность и фактура», где слово «эмоциональный» обретет конкретное значение и роль в художественном творчестве:

Эмоциональное, свое, единственное, неповторимое восприятие, овеществленное через соответствующую форму для произведения эмоционального же действия – вот задача искусства. <…> Технические изыскания, открытия и новшества, не обусловливаемые эмоциональной необходимостью, никакого эмоционального действия оказать не могут (с. 177).

Здесь положения эмоционализма становятся универсальными характеристиками искусства и распространяются не только на литературу, но и на живопись: формальным поводом для написания этой статьи стала выставка работ выпускников Академии художеств.

За статьей «Эмоциональность и фактура» следует хронологически и тематически не связанное с предшествующими размышление о творчестве бывшего друга и соратника Кузмина по «мирискуснической» среде К. А. Сомова. Несмотря на то что тематика произведений Сомова демонстративно отдалена от современности, Кузмин видит в них живую направленность на настоящее время:

Ретроспективизм Сомова только подчеркивает повторяемость чувств и событий, словно бесцельную игру истории. <…> И как бы точно ни повторял К. А. Сомов движение и позы восемнадцатого века, пафос его – чисто современный, и едва ли он стремится к какой-либо стилизации (с. 183).

Если Радловой Кузмин только пророчил славу в веках, то Сомову, разделяющему схожие творческие установки, такая слава уже обеспечена, что еще раз должно подтвердить художественную ценность «эмоциональности». Статья про Сомова становится своего рода финальным аккордом, подытоживающим наблюдения и рассуждения Кузмина: творчество художника преподносится как пример подлинного искусства, современными проводниками которого являются эмоционалисты.

Базовая оппозиция технического и эмоционального отображения современности определяет и другие предпочтения Кузмина-критика. Так, одним из основных для статей, объединенных в четвертый раздел «Условностей», становится вопрос об условиях формирования молодых писателей. В «Письме в Пекин» Кузмин отделяет писателей, имеющих «органическое» дарование, от тех, чей талант сформирован под влиянием «литературности» – существующей традиции, продиктованной модой и сиюминутными читательскими запросами. Агентами этих требований становятся в том числе и литературные объединения, поэтому «Письмо в Пекин» начинается с выпада в сторону литературных групп и насаждаемой ими моды на формальные приемы:

…я не буду также перечислять Вам всевозможные поэтические школы, которых у нас столько же, сколько во всякой уважающей себя стране. Могу сообщить только одно, что формальная волна спадает и попытки овладеть сущностью искусства при помощи механического анализа и приемов, оканчиваясь все большей неудачей, делаются все реже. Вера в непогрешимость акмеизма, футуризма, всяких цехов и студий подорвана едва ли поправимо. Искусство возвращается к своим эмоциональным, символическим и метафизическим истокам (с. 162–163).

По мнению Кузмина, литературные группы во многом ответственны за преобладание «технического» отношения к творчеству в целом, так как именно они выдвигают идею объединения на почве формальных признаков.

Кузмин последовательно проводит идею, что уникальное, органичное дарование молодого писателя, его «голос» намного более ценны, чем приемы выражения. Эта мысль станет центральной в рецензиях, посвященных поэзии Радловой. Его отзыв на первую книгу поэтессы «Соты» (1918) отличает хвалебный тон, приветствующий оригинального поэта:

…в маленькой книжке мы видим не только человека (что уже очень много), но и поэта, который готов найти свою дорогу. Из двух сортов поэтов, живого человека с живой душой, ищущего поэтической дороги, и стихотворца, нашедшего свой путь, но еще не имеющего ни души, ни жизни, – первый, конечно, предпочтительнее (Критика, с. 256).

Отзыв на «Соты» – единственный из трех статей про сборники Радловой – не попадает в итоге в «Условности» (вероятно, по причине своего небольшого размера и повторения идей, развиваемых Кузминым в других статьях).

По мнению Кузмина, «путь одиночества», который избрала Радлова, формируясь вдали от литературных школ, был верным, поскольку привел ее «в семью больших современных лириков, как Ахматова, Блок, Вяч. Иванов, Мандельштам и Сологуб» (с. 145), позволил не увлечься «формальными барабанами» отдельных школ и в итоге способствовал формированию уникального «голоса» (напомним, рецензия называется «Голос поэта»). Для описания органического дарования в следующей статье Кузмин прибегнет к медикализованному дискурсу: «Дарование настолько органическое, что его можно назвать почти физиологическим, как девство, как „священная немочь“» (с. 174), в то время как «техника» воспринимается им как внешнее по отношению к творчеству – следование моде или идеологические требования.

Любопытно, что для издания «Условностей» Кузмин сократил в «Голосе поэта» несколько пассажей о «гуртовых проявлениях партийных школ и студий», присутствовавших в журнальном варианте рецензии. В исключенном из книги фрагменте Кузмин более открыто нападает на «формальную» писательскую кооперацию, проговаривая названия своих оппонентов:

Выступление ее [Радловой] резко отличается от гуртовых появлений партийных школ и студий, где сила – в количестве и преданности мэтру и школьной дисциплине. «Корабли» – не результат формальной выучки и не собрание упражнений. Теперь принято питомцам имажинизма или акмеизма обнаруживаться как цыплята за наседкой, или опенки вокруг родимого пня. <…> Конечно, при теперешнем единодержавии внешней поэтической жизни, при централизации студийно, редакционной, организационной и критической работы в одних руках, можно предсказать немало неудобств и огорчений поэту с еще неокрепшим положением, не зарегистрированному в цеховые кадры[570].

Верность групповой платформе, по мнению Кузмина, обедняет творчество художника. Можно предположить, что этот фрагмент был исключен не только для того, чтобы сосредоточить внимание на других программных идеях – самостоятельности пути художника и его отношениях со временем, – но и чтобы подготовить благоприятную почву для восприятия объединения эмоционалистов, ведь именно форме группы придавалась исключительно важная роль. Несмотря на способ организации объединения и выпуск манифестов, в «Декларации эмоционализма» был подчеркнут приоритет индивидуального дарования над групповой платформой – еще одна излюбленная идея Кузмина, не изменившаяся с начала 1910-х годов:

6. Имея дело с неповторимыми эмоциями, минутой, случаем, человеком, эмоционализм признает только феноменальность и исключительность и отвергает общие типы, каноны, законы психологические…

Обнародовав такую программу, эмоционалисты подчеркивали, что их объединение в группу происходит не на почве правил – они признают главенство для художника «эмоционального познания мира».

Идеалистические позиции, на которых стоит Кузмин, верность традиции и намеренная попытка уйти от любой «сделанности» искусства обозначают его идейный разрыв с магистральными идеями эпохи. В пику Союзам, Домам и Цехам Кузмин создает «кружок», или «салон», уникальных художников – не только идеи, но и способ репрезентации должен был указывать на возможность другого, более «чувственного», интимного пути для пореволюционного искусства, проводниками которого должны стать эмоционалисты.

Кузмин размещает эмоционализм в сложной системе притяжений и отталкиваний литературного процесса 1920-х годов. С одной стороны, эмоционализм, будучи современным искусством, не стремится стать ультрасовременным и передовым творческим методом: для него гораздо важнее напоминать о вневременных ценностях искусства. Поэтому Кузмин солидаризируется с поэтами и писателями старшего, дореволюционного поколения (Блок, Вяч. Иванов, Гершензон, Ремизов и др.) и через их голову обращается к Пушкину (см. в «Скачущей современности» слова о «вневременном значении» Пушкина). Молодых модных прозаиков и поэтов Кузмин скорее не принимает, считая их порождением эпохи. Кузминская критика звучит на фоне актуальных споров о современности в литературе – и Кузмин, очевидно, стремится занять в этих дискуссиях позицию своего рода «хранителя традиций», новую для него роль. При этом его идеи почти не меняются с 1910-х годов – Кузмин методично стоит на своей идеалистической платформе, актуализируя те или иные мысли в благоприятной атмосфере. По этой причине манифест эмоционализма можно рассматривать как нечто большее, чем просто желание Кузмина еще раз выступить «мэтром» внутри своего круга, но и как актуальное высказывание писателя, его тихий, но твердый голос, встроившийся в общую дискуссию начала 1920-х годов. Что немаловажно, делает он это в довольно благоприятных для таких высказываний условиях: как показали пушкинские торжества 1921 года, в обществе существовал запрос на идеализм, возвращение к традиции и эмблематичные фигуры, способные объединить вокруг себя интеллигенцию, не согласную с нигилистическими идеями первых пореволюционных лет.

Как покажут дальнейшие события, манифест эмоционализма и книга «Условности» стали последними попытками Кузмина публично обнародовать свои взгляды на искусство – и взгляды вообще.

Разберем еще два сюжета, прямо связанных с «Условностями» и кузминской эстетикой начала 1920-х годов. В сборник критической прозы Кузмина не попадает его статья «О прекрасной ясности» (1910) – едва ли по причине даты написания, так как рецензию 1911 года Кузмин включает в свою книгу. Эта статья по-прежнему воспринималась как манифест кузминской эстетики. Достаточно сказать, что ей посвятил объемный пассаж Жирмунский в своей статье «Преодолевшие символизм» (1916), где назвал этот текст «программным» для Кузмина. Однако манифестом «кларизма» утверждалась гармония различных аспектов художественного творчества: «Необходимо, кроме непосредственного таланта, знание своего материала и формы, и соответствия между нею и содержанием» (Критика, с. 7). В начале 1920-х годов симпатии Кузмина очевидно сдвигаются в сторону чувственной, интуитивной природы произведения, преувеличивается индивидуальное начало творчества – что, несомненно, было вызвано актуальным состоянием литературного процесса. Можно предположить, что по этой причине явно не потерявший свою актуальность, но все же выглядящий несколько однобоким и устаревшим, манифест «кларизма» в итоге не попадает в «Условности». В «Условностях» Кузмин планировал выступать как критик и теоретик, учитывающий современный ему контекст.

Если обратиться к критике, которую Кузмин обрушивает на литературный процесс начала 1920-х годов, то заметно, что его излюбленная мишень – «Серапионовы братья» и их творчество. Вместе с тем внимательное чтение программ «серапионов» и эмоционалистов обнаруживает ряд примечательных пересечений. Так, в манифесте «Почему мы Серапионовы братья» (вышел в первом альманахе группы в апреле 1922 года) находятся созвучные Кузмину мысли о том, что нельзя ограничивать литературу лишь актуальными темами:

Нам разрешается писать рассказы, романы и нудные драмы, – в старом ли, в новом ли стиле, – но непременно бытовые и непременно на современные темы. <…> Произведение может отражать эпоху, но может и не отражать, от этого оно хуже не станет[571], —

или о том, что любое искусство самоценно:

…мы требуем одного: произведение должно быть органичным, реальным, жить своей особой жизнью;

Мы верим, что литературные химеры особая реальность, и мы не хотим утилитаризма. Мы пишем не для пропаганды. Искусство реально, как сама жизнь[572].

Кроме того, эмоционалисты и «серапионы» дебютируют примерно в одно и то же время с очень сходными текстами. Альманах «Часы. 1. Час первый» вышел в конце 1921 года – тогда же планировался к выпуску первый альманах «Серапионовых братьев» под названием «1921 год». Как отмечает Бен Хеллман,

«Серапионовы братья» хотели быть голосом своего времени, выражая в художественной форме все виденное и испытанное. Само название планируемого альманаха – «1921» – говорит о тесной связи с текущим моментом. <…> Почти все произведения альманаха «1921» отражают хаос того времени[573].

Схожая прагматика была и у альманаха кузминского круга, что косвенно подчеркивало его название и установка на актуальное искусство. «Серапионы» и авторы кузминских «Часов» (и впоследствии «Абраксаса») акцентировали свою связь с современностью, претендуя на статус ее наиболее точных выразителей. В «Часы» вошел рассказ Шкловского «В пустоте», первоначально предназначавшийся для альманаха «1921». Хотя Шкловский формально не был «серапионом», эстетическая близость его рассказа произведениям участников группы[574] сделала возможным включение его в альманах. Появление рассказа Шкловского в «Часах» свидетельствует о том, что между эстетикой будущих эмоционалистов и «серапионов» не было непреодолимой пропасти. Наконец, сама форма объединения «серапионов» должна была бы показаться Кузмину близкой: молодые писатели делали акцент на идее равноправного «братства» самых разных писателей. В манифесте прямо говорилось о приоритете дружеских, родственных чувств над корпоративной солидарностью:

…один брат может молиться Богу, а другой Дьяволу, но братьями они останутся. И никому в мире не разорвать единства крови родных братьев[575].

Однако стоящие на довольно сходных идеалистических позициях, эмоционалисты и «серапионы» все же не объединяются Кузминым в единую тенденцию, и как минимум в двух статьях из «Условностей» он решительно отмежевывается от молодых прозаиков. Почему объектом критики были выбраны именно «Серапионовы братья»? Можно высказать несколько предположений. «Серапионы» не были однозначно связаны с пролетарским или футуристическим направлениями; в своем манифесте они дистанцировались от «чинной и однообразной» литературы их времени. Многие критики подчеркивали ориентацию «серапионов» на классические образцы литературы XIX–XX веков[576]. К примеру, такую генеалогию выстроил для членов «братства» несостоявшийся «тринадцатый брат» – Шкловский:

С одной стороны, они идут от сегодняшней «старшей» линии: от Лескова через Ремизова и от Андрея Белого через Евгения Замятина, таким образом мы встречаем у них «сказ» – речь, сдвинутую с обычной семантики, использование «народной этимологии» как художественного средства, широко развернутые сравнения, но вместе с тем в них переплетается другая струя – авантюрный роман, похождения <…> воспринятые через «младшую линию» русской литературы, – и здесь мне приходят в голову рассказы Александра Грина[577].

Следы знакомства Кузмина с этой рецензией видны в «Письме в Пекин», где критик точно воспроизводит выстроенную генеалогию: «Приемы же их довольно известные и достаточно старые: Гоголь, Лесков, Ремизов, Белый, и все это как-то через Замятина» («Говорящие», с. 159). Отметим, как Кузмин переводит ее в ироничный модус: в словах «как-то через Замятина» звучит не только сомнение в правомерности таких построений, но и насмешка над образованным созвучием.

В этот генеалогический список попадают писатели, которых Кузмин ценил сам и которых нередко упоминал в одном ряду, намечая существование такой традиции в русской литературе, которая характеризуется вниманием к сказу и воспроизведению различных форм маркированной речи[578]. Однако «формализм» Лескова не был для Кузмина голым приемом, поскольку сочетался с «отличным знанием жизни, едким и своеобразным взглядом на каждое событие» и «сочным неподражаемым слогом» (рецензия Кузмина на книгу З. Гиппиус «Лунные муравьи», 1912. – Критика, с. 68–69) – наиболее важными для него творческими категориями. У «серапионов» Кузмин не видел именно «своеобразного взгляда» – как он писал в «Письме в Пекин», их отношение не оригинально и «не выше обывательского зубоскальства Аверченки и Тэффи».

Помимо этого, сама форма объединения не встречала симпатий Кузмина: дважды, говоря о «серапионах», он называет их литературным трестом. Это определение подразумевает механическое вхождение самостоятельных единиц в состав более крупной и контрастирует с выбранным самими «серапионами» названием «братства»; упоминание «треста» – актуальной для начала 1920-х годов формы торговой кооперации – подчеркивало «формальную» современность произведений участников группы. Старший поэт не видел в группе подлинной общности художественных воззрений и симпатии друг к другу и воспринимал это предприятие как ответ на требования эпохи. Таким образом, «Серапионовы братья» не укладываются сразу в два программных принципа Кузмина: их «современность» – формальная, а не эмоциональная, а форма их кооперации основана на организационном, а не духовном единстве. Видимость близости отдельных положений «серапионов» его собственным, вероятно, должна была вызвать особенно резкое отношение Кузмина.

Параллельно коллективному выступлению в подкрепление эмоционалистской эстетике Кузмин выступает и самостоятельным сборником – книгой «Параболы». Этот сборник Кузмин открыл разделом «Стихи об искусстве» – своеобразным поэтическим дублетом книги «Условности: Статьи об искусстве». Сборник стихотворений и сборник статей вышли примерно в одно время: первый – в конце 1922 года, второй – в середине 1923-го. Весьма вероятно, что Кузмин закладывал возможность параллельного прочтения двух текстов (такая форма была для него не нова – в 1907 году с такой же прагматикой вышли повесть «Картонный домик» и цикл стихов «Прерванная повесть»).

Раздел «Стихи об искусстве» состоит из 13 текстов, большая часть которых написана в 1922 году. Если посмотреть на заглавия, то часть явно соотносится с заявленной темой раздела – «Муза», «Искусство», «Музыка» – и в целом будто бы отсылает к «прежнему» Кузмину, любителю музыки и изящного. Однако кузминский способ говорения об искусстве неуловимо изменился по сравнению с его более ранними текстами. К примеру, в стихотворении 1915 года «К Дебюсси» Кузмин использует традиционную для темы искусства топику: творчество послано как творцу, так и реципиенту свыше, искусство порождает ассоциации, а творца в момент сочинения произведения посещает Муза:

Какая новая любовь и нежность

Принесена с серебряных высот!

Лазурная, святая безмятежность,

Небесных пчел медвяный, легкий сот!

Фонтан Верлена, лунная поляна

И алость жертвенных открытых роз,

А в нежных, прерывающихся piano

Звенит полет классических стрекоз.

Пусть говорит нам о сиамских девах,

Далеких стран пленяет красота, —

В раздробленных, чуть зыблемых напевах

Слышна твоя, о Моцарт, простота.

И легкая, восторженная Муза,

Готовя нежно лепестки венца,

Старинного приветствует француза

И небывалой нежности творца!

Если обратиться к стихотворениям начала 1920-х, например к сходной по тематике «Музыке», то можно увидеть, что Кузмин выбирает иной способ раскрытия темы – сложную систему напластования ассоциаций, прежде всего чувственных:

Тебя я обнимаю —

И радуга к реке,

И облака пылают

На Божеской руке.

Смеешься – дождь на солнце,

Росится резеда,

Ресницею лукавит

Лиловая звезда.

Расколотой кометой

Фиглярит Фигаро.

Прикосновение (к возлюбленному?), его смех, взгляд рождают у героя эмоциональный отклик, претворяясь в вереницу сложных ассоциаций; музыка (в том числе также Дебюсси) становится не предметом поэзии, а поводом для говорения о любви и радости близости (см. также начало другого стихотворения «Как девушки о женихах мечтают, / Мы об искусстве говорим с тобой»). Кузмин использует монтажный способ построения композиции, сополагая предметы не на основании причинно-следственной связи и не отсылая к традиционной образности и сюжетике творческого акта. В пространстве «Музыки» предметы и образы связаны общностью эмоциональной окраски и/или значимости для героя – вот почему эти стихотворения на первый взгляд являют собой образец то ли возвышенной бессмыслицы, то ли предельно герметичного текста, как, например, в лирической медитации 1921 года «Легче пламени, молока нежней…»:

Царь венчается, вспоминает гость,

Пришлец опочил, строятся кущи!

Всесожжение! возликует кость,

А кровь все поет глуше и гуще.

Метаописанием такой поэтики становится начальное стихотворение цикла (и сборника), в котором раскрывается смысл названия книги:

Косые соответствия

В пространство бросить

Зеркальных сфер, —

Безумные параболы,

Звеня, взвивают

Побег стеблей.

Это стихотворение – по-кузмински изящное описание творческого акта. «Парабола» в результате сложного преломления света разветвляется и порождает смыслы, которые достигают неба и эфира, но в итоге «Чертеж выводят / Недвижных букв // Имени твоего!». Автономия творчества (в том числе от самого творца) соединяется у Кузмина с личным, интимным отношением; «парабола» здесь – не только геометрическая фигура, но и притча, наполненная тайными смыслами. В этом стихотворении Кузмин использует слова с «математическим», материальным значением – «сферы», «параболы», «пространство», «пересечения», «чертеж», чтобы в итоге сложить их в имя возлюбленного и в очередной раз доказать бессмысленность стремления «алгебру гармонией поверить». Идею синтеза эмоционального, чувственного в творческом акте подхватывают и развивают стихотворения «Шелестом желтого шелка…» и «Новый Озирис», где полнота божественного тела достигается только путем соединения его частей в единое целое: «Раздробленное – один лишь Бог цел!»; «В раздробленьи умирает, / Целым тело оживает…»

Любопытен образ «зеркальных сфер», который в небольшом разделе встречается трижды (в заглавном стихотворении и двух упомянутых выше): «Косые соответствия / В пространство бросить / Зеркальных сфер…»; «Целительное – зеркальных сфер звук!»; «В теле умрет – живет! / Что не живет – живет! / Радугой сфер живет! / Зеркалом солнц живет!» «Зеркальные сферы» предстают здесь как аналог пространства, в котором рождается творчество. Мотив «преломления» показывает, как именно писатель воспринимает искусство: в нем преломляется бытовая жизнь и, отраженная, воплощается в художественных произведениях. Попытки же «фотографического» перенесения жизни в искусство – более простые и механические – неизбежно ведут к утрате последним подлинной природы.

Искусство в разделе «Стихи об искусстве» воспринимается прежде всего как личное переживание, откровение. Примечательно текстуальное совпадение стихотворения «Серым тянутся тени роем…», посвященного Анне Радловой, с посвященной ей же частью «Письма в Пекин»: «Новый „Живоносный Источник“ – сердце, / Живое, не метафорическое сердце» – «…перед нами подлинный и замечательный поэт с большим полетом и горизонтами, в строках которого трепещет и бьется современность (не в „пайковом“ смысле) и настоящее человеческое сердце» (с. 166; курсив наш. – А. П.). Композиция стихотворения (вереница ассоциаций, порожденная процессом ясновидения) отсылает к той части статьи «Крылатый гость, гербарий и экзамены», где Кузмин пишет о дельфийском, пророческом характере любого подлинного искусства. Строки

Давно истлевшие и нерожденные,

Идите, даже не существовавшие,

Без родины, без века, без названия.

Все страны, все года,

Мужчины, женщины,

Старцы и дети,

Прославленные и неизвестные…

можно соотнести с одним из положений статьи 1924 года «Эмоциональность как основной элемент искусства»: «Искусству доступны все времена и страны, но направлено оно исключительно на настоящее» (Критика, с. 377). Таким образом, стихотворение «Серым тянутся тени роем…» становится своего рода поэтическим аналогом программы эмоционализма.

Пожалуй, наиболее интересным примером практики эмоционализма предстает эпическое полотно «„А это – хулиганская“, – сказала…». Центральной идеей кузминской программы является эмоциональное постижение действительности, возможное только в настоящем времени, но открывающее для художника «все времена и страны». В соответствии с этой установкой типичный лирический сюжет эмоционалистского стихотворения будет выглядеть примерно так: впечатление в настоящем запускает вереницу ассоциаций из разных эпох, порождая цельный художественный образ (так построены, к примеру, многие стихотворения Радловой). И именно так сделан сюжет стихотворения «„А это – хулиганская“, – сказала…»:

Три дня ходил я вне себя,

Тоскуя, плача и любя,

И, наконец, четвертый день

Знакомую принес мне лень,

Предчувствие иных дремот,

Дыхание иных высот.

<…>

И я решил,

Мне было подсказано:

Взять старую географию России

И перечислить

(Всякий перечень гипнотизирует

И уносит воображение в необъятное)

Все губернии, города,

Села и веси,

Какими сохранила их

Русская память.

Эмоциональный отклик пробуждает воспоминания, воспоминания уносят героя все дальше и приближают к современности, подсвечивая в последней ранее скрытые смыслы. Можно сказать, что в «Стихах об искусстве» (и – шире – в сборнике «Параболы» в целом) Кузмин формирует новый творческий принцип, заключающийся в соположении монтажной композиции с созданием ассоциаций, вызванном чувственным, эмоциональным откликом. Такой подход может приоткрыть тайны той сложной герметичной поэтики, к которой Кузмин обратился в начале 1920-х и которой будет следовать до конца жизни. Ее истоки лежат в особом отношении художника как к времени, так и к соотношению рассудочного и эмоционального субстратов в искусстве. Также заметно своеобразное возвращение к монтажной композиции, освоенной Кузминым в 1917 году как особенность языка и мировосприятия нового времени.

Еще один культурный прецедент, возможно, оказавший влияние на эстетику Кузмина и на программу эмоционализма, – кинофильм американского режиссера Д. У. Гриффита «Нетерпимость» (D. W. Griffith, «Intolerance», 1916)[579]. Исследовали уже отмечали, что программа эмоционализма оформляется в период особого интереса Кузмина к экспрессионистскому кино, стимулирующему появление в творчестве автора определенных образов и тенденций[580]. Фильм Гриффита является классическим примером применения монтажной композиции для решения художественной задачи – показать повторение в различных эпохах одних и тех же человеческих конфликтов[581], которые на протяжении фильма все более и более сближают сюжетные линии (в заглавном титре идея фильма задана интертитром с текстом: Today as yesterday, endlessly rocking, ever bringing the same human passions, the same joys and sorrows). Соположение различных временных пластов в эстетике эмоционализма актуализирует идею вечного возвращения, повторения событий, что продолжает разработку Кузминым в конце 1910-х годов, в частности во «Вторнике Мэри», мотивов предзаданности человеческой жизни. Кроме того, такая концепция находится в тесной связи с репутацией Кузмина, в эти годы основанной на представлении о нем как о наследнике классической литературы, а о его творчестве – как о способе реставрации утерянной преемственности.

Можно согласиться с мнением Елены Дуж о содержащемся в программе эмоционалистов парадоксе: «Декларация» в одно и то же время и полемизирует с техническими завоеваниями футуристов и формалистов, призывая обратиться к классическому наследию прошлого, и ориентируется на передовые образцы искусства, которыми в то время были экспрессионистские произведения[582]. Критика «формальной волны» в искусстве, исходящая от Кузмина, парадоксальным образом сочеталась с тем, что сам автор активно использовал поэтические достижения футуристов и эстетической теории формалистов, однако выступал против безэмоционального их применения.

Подытоживая, можно сказать, что эмоционализм стал синтезом идей Кузмина 1920-х годов: в построение новой эстетической платформы включились собственная творческая практика писателя и его взгляды на природу творчества, а также актуальные тенденции как пореволюционного искусства, так и мирового культурного процесса. На эмоционализм и на сборник «Условности» Кузмин возлагал определенные надежды, предполагая, что его статьи станут заметным эстетическим высказыванием и встроятся в дискуссию 1920-х годов, напоминая об идеалистических истоках искусства. При этом сама программа эмоционализма содержала в себе многие противоречия: стремление эмоционалистов быть проводниками современного искусства не соответствовало ориентации на классическую традицию в их репрезентации. Практики, осваиваемые эмоционалистами, выработались в предшествующую эпоху и не смогли долго бытовать после революции, лишенные привлекательности для литературной молодежи. Последователей у эмоционалистов не было. Вышедший в 1923 году третий выпуск «Абраксаса» стал для группы последним. Книга «Условности: Статьи об искусстве» прошла незамеченной для читателя, а сборник «Параболы» и вовсе остался ему почти неизвестен.

В 1922–1923 годах в своем творчестве и публичной презентации Кузмин все больше оглядывался назад, к теориям и практикам начала 1900-х, что особенно заметно на фоне его стремления к современности во второй половине 1910-х годов Кузмин все больше и больше размежевывался со своей эпохой: они двигались в разных направлениях, с разной скоростью и к очевидно разным целям.

«Радостный путник» на перекрестке эпох

В 1922 году на страницах журнала «Книга и революция» критик, друг и завсегдатай дома Кузмина Эрих Федорович Голлербах разместил хвалебную статью «Радостный путник: (О творчестве М. А. Кузмина)». Статья была выдержана в том же хвалебном духе, что и предыдущее монографическое посвящение Кузмину – статья Е. А. Зноско-Боровского в «Аполлоне» за 1917 год. Уже на второй странице голлербаховского текста встречаются смутно знакомые пассажи:

Я не верю (искренне и упорно), что М. А. родился в Ярославле, 6 октября 1875 г., что вырос он в Саратове и Петербурге. Это только приснилось ему в «здешней» жизни. Он родился в Египте, между Средиземным морем и озером Мареотис, на роде Эвклида, Оригена и Филона, в солнечной Александрии, во времена Птоломеев. Он родился сыном эллина и египтянки, и только в XVIII веке влилась в его жилы французская кровь, а в 1875 году – русская. Все это забылось в цепи перевоплощений, но осталась вещая память подсознательной жизни: он любил Александрию и вот – не в силах разлюбить ее на берегах Невы. Он любил Италию и Францию XVIII века, и вещая память любви подсказала ему в XX столетии все пережитое раньше[583].

В начале 1920-х Голлербах напрямую обращается к топосу, который первым применил к творчеству и личности Кузмина С. Соловьев в 1908 году. Есть в статье и другие формулы, отсылающие к 1900-м. Выделим лишь несколько из них: Кузмин – певец прекрасной ясности и интимных мелочей:

Размах его чувства не велик, но оно всегда так интимно, так задушевно, всегда порождается сердцем, не головой. Кузмину не свойственны мировые масштабы, притязания на титанические силы. Он весь погружен в секреты индивидуального обаяния, в сокровенные переживания личной жизни, – и здесь для него нет ничего мелкого, незначительного. Ему дорог «дух мелочей, прелестных и воздушных, любви ночей, то нежащих, то душных», он верен «цветам веселой земли»;

Кузмин – поэт любви:

Любовь к человеку – вот пафос творчества Кузмина, и это делает его глубоко народным, в лучшем смысле слова, поэтом. Может быть, он и «не дорожит любовию народной», зато он дорожит своею любовью к народу, к людям, к человеку, к душе человеческой, к лику человеческому, к аромату человеческой индивидуальности;

Кузмин – отшельник:

Пронизывая пестрые декорации и туманные картины стихов, повестей, романов, смотрит на нас с каждой страницы его рассеянный, самоуглубленный взгляд, лениво и снисходительно взирающий из-под тяжелых полуопущенных век на недобрую и томительную мирскую суету, от которой можно было бы отказаться навек <…>. Пусть он зачастую предпочитает комнату в шестом этаже безбрежному простору вселенной, пусть он предпочитает томные вздохи громовым пророчествам и голубиное воркованье – мятежным напевам бури[584].

Приведем еще пару характерных примеров. Н. Н. Асеев на страницах журнала «Авангард» писал в 1922 году, что Кузмин «продолжает талантливо стилизовать современные поэтические техницизмы, как раньше столь же тонко делал он это с александрийским стихом»[585]; благожелательный к Кузмину критик Иннокентий Оксенов напомнил, что «…Кузмин снова – увы! – поэт мелочей, и уже не искусный, как прежде, а приторный и претенциозный»[586]. По другую сторону границы Г. В. Адамович однозначно отказывал Кузмину в «современности»:

Кузмин есть плоть от плоти литературно-богемного Петербурга периода 1905–1914, дитя предвоенных и предреволюционных лет. Недаром для тех, кто помнит художественную жизнь того времени, его имя еще полно очарования. <…> Последние книги Кузмина обнаруживают такую растерянность и такую пустоту, которых трудно было ждать. Кажется, что Кузмин опрокинут и раздавлен нашим бурным временем. Он пытается кричать в тон времени, но его не слышно[587].

Все это говорит о том, что все попытки Кузмина изменить свою репутацию, выстроить новый публичный образ и привлечь новую аудиторию потерпели неудачу. Конструирование его образа закончилось к началу 1910-х годов: оставшиеся без малого 25 лет литературной деятельности автор и его читатели в той или иной степени поддерживали образ «радостного путника», путешествующего по нездешним садам и тихим озерам. Такая репутация ранее помогла Кузмину достичь небольшой и краткой славы в 1920–1922 годах, когда он негласно занял место одного из первых поэтов Петрограда. Однако эта слава оказалась недолгой: уже в 1923 году проявляются обратные тенденции. Разберем один показательный случай – участие Кузмина в реорганизации Союза поэтов.

Собранное в 1920 году Петроградское отделение Союза прекратило свое существование к концу 1921-го. Первое собрание инициативной группы по вопросу создания нового Союза состоялось 27 июля 1923 года. На нем присутствовали Е. Г. Полонская, Г. Б. Шмерельсон (командированный из Московского отделения), К. А. Эрберг, К. К. Вагинов, Н. К. Чуковский и др. Ввиду летнего времени писатели решили повременить с организацией, однако дело застопорилось. В начале 1924 года Московское отделение Союза отправляет эмиссара, поэта Н. Н. Захарова-Мэнского, в Петроград, чтобы заняться реорганизацией. Захаров-Мэнский, ища союзников, отправляет записку Кузмину – вероятно, как одному из немногих известных поэтов старшего поколения:

Просьба оказать содействие в «налаживании» Петроградского отделения Всероссийского союза поэтов во время визита З.‑М. на юбилей Сологуба 28-го. «Своим авторитетом помочь мне» в организации собрания Питерских поэтов[588].

Организационное бюро нового Союза окончательно сформировалось в начале февраля 1924 года: в него вошли Вагинов, Рождественский, Полонская, Тихонов, Шмерельсон; кроме того, по инициативе центрального (Московского) правления в состав петроградской инициативной группы также вошли К. Эрберг, П. Н. Ставрогин и Кузмин. По мнению историка Петроградского союза поэтов Т. А. Кукушкиной, Кузмин изначально рассматривался поэтами как вероятный председатель Союза[589]; по всей видимости, его кандидатура была одобрена Московским правлением, что и отражает письмо Захарова-Мэнского. Собрания энтузиастов Союза в 1924 году проходили на квартире Кузмина, о чем свидетельствует сохранившаяся записка Шмерельсона К. Сюннербергу[590]. О планах заседаний судить трудно, однако не подлежит сомнению, что Кузмину отводилась либо символическая роль «мэтра», либо напрямую роль будущего председателя Союза.

Выбор Кузмина был довольно предсказуем. В отличие от своего предшественника новый Союз ориентировался на пооктябрьское поколение: его организаторы были преимущественно молодыми авторами, только вошедшими в литературу. По этой причине одним из первых их предприятий стал поиск председателя, способного сплотить вокруг себя литературную молодежь. Кузмин сохранял еще славу одного из первых поэтов Петрограда, органично становясь в один ряд с Блоком и Гумилевым. Уместно привести отрывок из позднего письма почитательницы Кузмина, которая в 1934 году пишет ему:

Я принадлежу к тому поколению средних интеллигентов, которые почти учились читать по произведениям Ваших знаменитых современников и Вашим. Первыми поэтами, по которым мы познавали искусство, были Александр Блок, Вы и Гумилев[591], —

сопоставление демонстрирует дискурсивное сближение трех поэтов в риторике эпохи. Хотя в 1925 году Адамович утверждал, что «сейчас… „первого“ русского поэта нет. Есть несколько прекрасных, два-три на редкость прекрасных поэта…»[592], в 1923 году он занимал иную позицию: «В Петербурге есть три общепризнанных поэта: Сологуб, Ахматова и Кузмин»[593]. Помимо своего статуса, Кузмин был хорошим претендентом на пост нового председателя еще и потому, что нередко вовлекался в проекты начинающих писателей. Так, летом 1921 года он ответил согласием на приглашение братьев Смиренских и Вагинова вступить в литературный кружок «Кольцо поэтов им. К. М. Фофанова»[594]; в марте 1923-го согласился на предложение пролетарского писателя А. Крайского участвовать в создании журнала (проект не реализовался)[595]. Но немаловажную роль в выборе Кузмина как центральной фигуры нового Союза стала внутренняя готовность поэта быть ею. Можно довольно уверенно предположить, что согласие стать центром Союза было инспирировано паузой в деятельности объединения эмоционалистов: 17 июля 1923 года Кузмин пишет об угасании интереса к «Абраксасу»: «…Абраксасы, даже то, что мы живем с ними – какой-то мираж…»[596], а уже 27 июля происходит первое собрание оргбюро Союза, в котором Кузмин еще не числился среди участников, но после которого, вероятно, получил приглашение им стать. Союз поэтов можно рассматривать как очередную группу молодежи, на которую Кузмин хотел распространить свое влияние, как некогда он сделал с «кружком гимназистов», «Марсельскими матросами» и эмоционалистами.

Первое общее собрание поэтов по вопросу учреждения нового Союза состоялось 6 апреля 1924 года. Объявление о нем, разосланное в петроградские газеты, было подписано Арским, Вагиновым, Галиатом, Кузминым, Полонской, Рождественским и др. Однако по итогу этих собраний Кузмин не входит ни в список кандидатов в правление Союза, ни – в итоге – в само правление. Причиной этому, по всей видимости, стал усилившийся партийный контроль: если тремя годами ранее поэтическую организацию оставляли на откуп самим поэтам, то в 1923 году ситуация была иной. В состав оргбюро вошли деятель Пролеткульта П. Арский и председатель секции печати Ленинградского губернского отдела Всероссийского союза работников просвещения Н. А. Энгель. На состоявшемся 12 апреля 1924 года собрании было избрано правление в следующем составе: «председатель – Садофьев, Товарищи председателя – Тихонов и Н. Энгель, Секретарь правления – Шмерельсон, академический секретарь правления – Рождественский»[597]. Во главе Союза встал И. И. Садофьев – большевик, профессиональный революционер, деятель Пролеткульта и группы «Космист». Кузмин, вероятный претендент на пост председателя, был удален сначала из состава его руководства (едва ли не единственный из организаторов, он не занял никакой административной должности), а спустя несколько лет его имя исчезло и из перечня инициаторов Союза.

Нет никаких сомнений, что появление фигур, соответствующих изменившемуся идеологическому заданию, было инспирировано извне Союза. Именно в 1923–1924 годах партия стала заметно более озабочена авторитарными претензиями на культурную диктатуру – уже со стороны разворачивающего свою деятельность РАППа. В 1923 году был создан журнал «На посту», уже первая статья которого уверенно намекала на беспорядок в существующей культурной политике. Резолюция прошедшего в апреле 1923 года XII съезда РКП(б) «По вопросам пропаганды, печати и агитации» фактически легитимизировала партийный контроль в сфере литературы:

Ввиду того, что за последние два года художественная литература в Советской России выросла в крупную общественную силу, распространяющую свое влияние прежде всего на массы рабоче-крестьянской молодежи, необходимо, чтобы партия поставила в своей практической работе вопрос о руководстве этой формой общественного воздействия на очередь дня[598].

Первым шагом стало подчинение государству художественных союзов, существование и состав которых теперь напрямую зависели от вышестоящих инстанций. Осенью 1922 года ужесточились меры регистрации обществ и союзов[599], что бюрократизировало деятельность объединений, ставя их численность, состав и документацию под жесткий внешний контроль.

Начиная с 1923 года официальная риторика декларировала сближение с «попутчиками» и писателями старшего поколения (под которыми понимались прежде всего те литераторы, которые следовали более-менее традиционной эстетике), способными помочь начинающейся советской литературе выстроить преемственность по отношению к культуре прошедших эпох. Однако сближение с «попутчиками», принявшее директивный характер, на деле только разрушало существующие литературные институции и мало помогало настоящим «попутчикам» (кроме того, организации, подобные РАППу, стремились вовсе пресечь попытки предоставить попутчикам большее место в литературном поле). Это случилось и в Союзе поэтов: фактически исчезли его творческая автономия и обособленность от пролетарской литературы, что составляло важный элемент идентичности членов Союза[600].

Произошедшие перемены отражали попытку государства взять под контроль существующие представления о «писателе», сформированные под влиянием традиционных концепций искусства и потому мало пригодные для поколения пролетарских и крестьянских художников. Наиболее явно отображает изменения в Союзе динамика практик оценивания поэтов в 1923–1925 годах. «Приемочная» комиссия в составе Союза продолжала действовать, однако ее состав заметно изменился. В 1925 году комиссию составили Тихонов, Крайский, Рождественский, Эрлих, Вагинов и Полонская. Таким образом, оценка передавалась не «старшим» или «признанным» поэтам, а писателям, статусно равным потенциальным членам Союза – так была установлена видимая коллективность творческого процесса. Несмотря на это, новые члены комиссии долгое время использовали устоявшийся язык оценки поэзии, следуя сложившимся практикам. Отзывы комиссии за 1925 год внешне ничем не отличаются от отзывов рецензентов 1920–1921 годов. Члены новой комиссии оперировали теми же категориями, связанными с представлениями о поэтическом таланте как основе творчества, что и их предшественники – вспоминая «дарование», «поэтическое дыхание», «язык поэзии» и, конечно, «подлинного поэта». Приведем несколько наиболее характерных выдержек из отзывов: «Стихи Афанасьева-Соловьева отмечены бледным, но все же дарованием», «Последнее стихотворение представляется мне цельным и не лишенным непрерывности поэтического дыхания», «Вера Кровицкая вполне владеет языком поэзии»; «Он – несомненно – поэт», «Эрлих – вполне поэт»[601].

Однако в новых идеологических обстоятельствах эта риторика вступала в противоречие с новыми принципами существования писательских организаций. Это хорошо показала дискуссия о принципах приема новых членов в Союз, развернувшаяся на общем собрании 23 апреля 1925 года. После прослушивания доклада Е. Полонской о результатах приема в Союз А. В. Туфанов осудил те методы, которые были использованы при приеме: «Т. Полонская, употребив слово при оценке стихов „на ощупь“, может дойти до оценки стихов „по чутью“»[602]. Туфанов рекомендовал комиссии «принять во внимание степень подготовленности в области поэтики и вручить избранным наказ о профессионально-групповых признаках, выразив неодобрение чутью как отжившему предрассудку об „искре божьей“»[603]. В итоге в «Наказе новому Правлению», избранному на 1925 год, было рекомендовано «опираться на профессиональные признаки, понимая последние в смысле мастерского использования данным автором тех или иных приемов организации материала»[604]. Этот спор демонстрирует, что к середине 1920-х годов сами поэты, члены Союза, начали рефлексировать над своим языком и практиками, осознавая их несовременность.

Отметим ощутимый сдвиг риторики: хотя особые умения организации поэтического материала все еще должны были отмечаться в оценке поэта, они получили название «профессиональных признаков», что сблизило поэзию с любой другой профессией, для владения которой нужно иметь определенные навыки. Эта риторика была заимствована из различных концепций «производственного» искусства, оперирующего понятными приемами, поддающимися подсчету, и могущими быть усвоенными в процессе научения. Слова Туфанова неожиданно оказываются близкими пролеткультовским задачам, поставленным на заре оформления производственной идеологии:

…нужно отбросить как буржуазный предрассудок, что литературой могут заниматься только те, кого «жжет божественный глагол» и кто одарен особым даром вдохновения. Талант, конечно, остается талантом, но большинство в литературе простые обладатели современной техники[605];

или, согласно одному из главных идеологов Пролеткульта А. А. Богданову,

В сфере художественного творчества старая культура характеризуется неопределенностью и неосознанностью методов («вдохновение» и т. под.), их оторванностью от методов трудовой практики, от методов творчества в других областях[606].

В эти годы магистральной тенденцией становится демократизация литературы. Уже через несколько лет развернется широкое рабкоровское и селькоровское движение, ставившее своей целью взаимопроникновение практик писательства и профессиональной деятельности. Изменение писательского статуса будет теоретически обосновано в документах ЛЕФа с опорой на достижения формализма в литературоведении, сделавшего возможным экспликацию писательских приемов[607]. Статус «писателя» размывался, с одной стороны, через развенчание мифа о «пророке»[608], а с другой – стремлением видеть в литературном труде самодостаточную профессию, служащую задачам общества. Однако и эти требования к писателю/поэту подспудно менялись: важным и определяющим становилось не умение писать вообще, а умение писать «правильно», отражая в своих произведениях идеи социального строительства.

В начале 1920-х годов изменениям подвергся не просто состав Союза поэтов, но и некая определяющая характеристика, отличающая «поэта» от «не-поэта». Для первой итерации Союза были значимы субъективные признаки, полным набором которых владели только «подлинные поэты», могущие распознать их в творчестве других. Союз поэтов, расширивший после 1924 года свой состав, не мог удовлетворить новых членов неясными критериями приема. Неудивительно, что после собрания 1925 года, зафиксировавшего глубинные перемены в структуре литературного поля, практики приема в Союз резко изменились: условием вступления стали стандартизированное заявление вступающего в профессиональный союз, анкета – вариант рабочей биографии (вступающему следовало перечислить места, где он работал и печатался[609]) – и десять стихотворений. Прежде заботившийся об укреплении своих рядов и сохранении духа свободного литературного объединения, Союз перестал быть закрытой средой, став в полной мере «союзом» – организацией, открытой для всех желающих, способных предоставить доказательства своей профессиональной деятельности. Визионерский статус «поэта» был заменен прагматическим представлением о поэзии как профессии (что вобрало в себя как элементы теории «социального заказа» ЛЕФа, так и пролеткультовскую идею производственного искусства). Если Петроградское отделение Всероссийского союза поэтов на начальной стадии своего существования, внешне сочетая практики литературной группы и профсоюза, очевидно склонялось к первым, то во второй стадии окончательно перешло ко вторым.

Демократизация (или, если быть точными, охлократизация) сказалась и на составе Союза: если на начальном этапе большую его часть составляли либо поэты старшего поколения, либо их непосредственные ученики, то уже в конце 1927 года из 63 членов Союза остались лишь шестеро, чья литературная карьера началась до революции; Союз стал на треть рабоче-крестьянским. Закономерно, что поддерживаемый первым составом Союза ореол элитарности был разрушен. Старшие поэты-модернисты все более и более оттеснялись или самостоятельно дистанцировались от жизни Союза. В протоколе заседаний правления Союза от 26 марта 1926 года содержится пожелание: «…быть активнее: Дмитриеву Н. Н., Кузмину, Лившицу, Нельдихену, Фриде и Иде Наппельбаум, Смиренскому В., Шульговскому, Клюеву» – то есть поэтам старшего поколения и близких к ним эстетически[610]. При перерегистрации членов Союза в марте 1926-го из списков исчезли имена Ахматовой, Лозинского, Павлович, Радловой, Пиотровского и др.

Для Кузмина отстранение от дел Союза поэтов стало одной из первых и наиболее заметных «неудач», которые он фиксировал на протяжении 1923–1924 годов и которые были особенно ощутимы после успеха предшествующих двух-трех лет:

Если вспомнить все мои дела, предприятия, выступления и то, что называется «карьерой», – получится страшная неудача, полное неуменье поставить себя, да и случайные несчастья. За самое последнее время они учащаются. М<ожет> б<ыть>, я сам виноват, я не спорю. «Ж<изнь> Искусства», «Красная <газета>», Б<ольшой> Др<аматический> Театр, Т<еатр> Юн<ых> зрит<елей>, переводы оперетт, «Всем<ирная> Литер<атура>», всякие «Дома». Где я могу считать себя своим? «Academia», «Петрополь» и т. д. Не говоря о своей музыке. Книги, о которых говорили, да и то ругая: «Ал<ександрийские> песни», «Крылья», «Сети», «Куранты» – все первые. Что писали в 1920–21 году? Волосы становятся дыбом. «Мир Ис<кусства>», «Аполлон», «Д<ом> Интермедий», «Привал <комедиантов>» – разве по-настоящему я был там? Везде intrus. Так и в знакомствах. А частные предприятия? «Часы», «Абраксас»? «Петерб<ургские> вечера»? Жалости подобно. Все какая-то фикция (9 октября 1923 г.);

Год неудач: Москва, долги, Раков. Не хотят выбирать в правление (16 апреля 1924 г.);

Предчувствия мои начинают сбываться. В Союзе меня, конечно, прокатили и правление меня предало. Ну, черт с ними! За этот год: выперт из Б<ольшого> Др<аматического>, «Жизни Ис<кусства>», «Красной», «Театра», Союза др<аматических писателей>, Союза поэтов, отказы от книжек, неудача с «Котом» неудача с «Котом», снятие «Соловья», провал «Близнецов», неудача с «танго» к «Джонатану», с переводом опереток, с московским вечером, с «Параболами», Ионовым, что же еще? (20 апреля 1924 г.);

Утром был в Союзе. Ничего нет и надуты. Выперли и надулись, – вот скоты-то! (21 апреля 1924 г.)[611].

Список действительно впечатляет. Кратко прокомментируем наиболее заметные из «неудач». К 1923 году прекращаются контакты Кузмина с «Жизнью искусства» – газетой, некогда ставшей трамплином для взлета его критической карьеры (в 1921 году в газете меняется редакция, и этот же год станет последним годом активного сотрудничества с ней Кузмина). В 1923–1924 годах главной площадкой для критических выступлений Кузмина стал журнал «Театр», который закрылся в начале 1924 года. До середины 1926 года главным средством более-менее постоянного заработка стало написание рецензий в «Вечернюю красную газету» (куда его привлек Е. М. Кузнецов, давний знакомый, заведующий отделом искусств в этой газете), но даже с этой неблестящей работой ему не везет: по неизвестным причинам с мая 1925 по февраль 1926 года его сотрудничество с «Красной» прерывается[612]. В это же время прекращаются постоянные выплаты Кузмину в Большом драматическом театре; в Союзе драматических писателей и композиторов, как и в Союзе поэтов, Кузмина не избирают в правление; Театр юных зрителей отказался ставить пьесу «Кот в сапогах» и снял с репертуара спектакль «Соловей»; спектакль по пьесе Плавта «Близнецы» с музыкой Кузмина (постановка в БДТ К. П. Хохлова, премьера – 1923 г.) не имел успеха и также был прекращен; вставное танго к оперетте К. Миллекера «Бедный Джонатан» не приняли для постановки в театре «Музыкальная комедия».

Самой значительной неудачей можно назвать то, что стихотворный сборник «Параболы» не достиг широкого читателя. Девятая книга стихов Кузмина вышла в Берлине в декабре 1922 года (на обложке указан 1923 год) в издательстве «Петрополис»[613], с издателем которого Я. Н. Блохом Кузмин установил прочные дружеские и деловые отношения. Блох и его жена покинули страну в 20-х числах сентября 1922 года, в течение осени этого года шла оживленная переписка с Кузминым относительно состава книги. В письме Кузмину от 6 ноября 1922 года Блох сообщает: «Мы здесь усиленно печатаем Ваши „Параболы“ и снова выпускаем в ближайшее время Нездешние вечера, а вслед за тем и Сети» – и 8 ноября посылает вдогонку еще одно письмо, в котором уточняет структуру будущих «Парабол»[614]. Однако после публикации в Россию попали считаные экземпляры сборника[615], а сам автор увидел книгу спустя почти год после выхода (15 декабря 1923 года он пишет в дневнике: «„Параболы“ разрешены и есть (где?)»). В письме Блоху от 17 марта 1924 года Кузмин выказывает опасения о судьбе книги:

Относительно «Парабол». Ионов меня уверил, что они не запрещены (чему я, по правде сказать, не очень-то верю), а между тем их нигде нет и не было, равно как и «Сетей». <…> Или это пометка – Петроград-Берлин – служит помехой? В чем дело? «Парабол» все жаждут[616].

«Параболы» было трудно достать даже в 1924 году. Друг Кузмина В. В. Руслов в письме к поэту от 1 марта этого года пишет:

Увы, вот уже более двух лет, со времени выхода «Нездешних вечеров», Вы не радуете своих верных читателей и друзей новой книжкой и обещанная «Petropolis’ом» книга стихов «Параболы» все еще остается в обещании! Когда же она появится?[617]

В письме этого же адресата от 27 мая 1924 года находим свидетельства того, что книга вовсе не продавалась в Советской России:

Вчера видел в магазине «Академия» пробный экземпляр Вашей книжки «Новый Гуль», а потому позволяю себе напомнить Вам Ваше милое обещание – присылки мне именного экземпляра сей книжки; заодно прошу не забыть также обещаний: найти «Двум» и попытаться достать для меня экземпляр «Парабол», моя попытка достать их здесь, в магазине Наркоминдела, успехом не увенчалась[618].

Вследствие этих причин Кузмин принял решение попытаться переиздать сборник на родине в издательстве Academia. Анонс этой книги был помещен в вышедшем 20 мая 1924 года небольшом стихотворном сборнике Кузмина «Новый Гуль» (Л.: Academia, 1924). После неудачи на родине оставался замысел переиздать «Параболы» в Берлине, однако и это предприятие не осуществилось[619]. В 1924 году выпускать (и продавать) русские книги в Берлине стало труднее, чем в предыдущие годы: переиздание романа «Тихий страж» (сентябрь 1924 г.) оказалось последней книгой Кузмина, вышедшей в издательстве «Петрополис»[620]. Идея о переиздании «Парабол» была жива еще в начале 1925 года. В письме Блоху от 21 марта Кузмин пишет о задуманном составе сборника:

…я узнал с удовольствием, что Вы прочли мои стихи и «Прогулку Гуля». Значит, опыт удался и его можно повторять, хотя и без большой уверенности. Стихи предназначаются для 2-го изд<ания> «Парабол», а новых у меня еще так мало, что о книге года 1–2 не может быть и речи. До того времени много воды утечет[621].

Стоит ли говорить, что этот план также не был осуществлен?..

Перипетии издания «Парабол» хорошо показывают изменившуюся ситуацию. Ранее сборники Кузмина выходили либо в ведущих символистских издательствах («Скорпион»), либо в достаточно массовых («Издательство М. И. Семенова»), либо в частных, владельцы которых благоволили Кузмину и модернизму в целом («Прометей», «Петрополис»). Ближе к середине 1920-х годов частные издательства исчезли из культурного ландшафта эпохи, а государственные неохотно брались за издание книг «неактуальных» авторов. Для Кузмина такое положение дел означало лишь одно: невозможность печатать свои сборники и выходить таким образом к читателю. Еще один способ своеобразной эмиграции – эмиграции текстов и издания их в Берлине – оказался закрыт, и автор все более и более замыкался в своем небольшом круге.

В то же время читателю оказался неизвестен один из главных пореволюционных сборников Кузмина, в котором предстало его новое творчество, органично сочетающее элементы авангардной («футуристической») поэтики, размышления об искусстве и новые темы. Репутация Кузмина неумолимо падала: незнакомые с его новым творчеством читатели в отсутствие «Парабол» воспринимали его как «исписавшегося» и неактуального поэта. Именно такая оценка начала усиливаться в критике. В девятом номере газеты «Жизнь искусства» за 1924 год была помещена заметка Акима Волынского (подписанная С. Э. – Старый Энтузиаст), справедливо рассматриваемая исследователями как переломная для рецепции Кузмина[622]. В ней критик разгромил «несовременный» и «порнографический» сборник «Занавешенные картинки», вышедший еще в 1920 году и бывший на тот момент одним из последних сборников Кузмина. Очевидная несвоевременность такой критики показывала, что за нападками на сборник стояли более серьезные причины – Волынский отказывал его автору в праве считаться большим писателем, сведя его к роли изощренного версификатора и водевилиста, слава которого осталась далеко в прошлом:

Но где же монументальные труды нашего российского водевильно-веселого версификатора, от которых он мог бы отдохнуть, резвясь и шаля пером? Таких монументальных трудов у Кузмина не имеется. <…> Вся критическая муза Кузмина выродилась в рецензентство нашей здешней оперетки, бессодержательно скучное и, увы, не всегда объективное. Печальна участь дарования, что-то когда-то обещавшего![623]

Заметка означала фактический разрыв Кузмина с редакцией «Жизни искусства». Осуждая Кузмина за «легковесность» и «водевильность», Волынский обращается к ядру кузминской рецепции, транслируя штампы, распространяемые в критике на протяжении почти двух десятков лет. Основным способом дискредитации писателя снова, как и в период середины 1910-х годов, стало обращение к «негативной» стороне сложившейся репутации, помещение ее элементов в контекст, наделяющий их противоположным смыслом. На фоне пушкинских торжеств «шальное перо» Кузмина было воспринято однозначно положительно, усиленное проекцией на творчество главного русского поэта. На страницах «Жизни искусства», сменившей направление в 1923–1924 годах и включившейся в программу строительства новой культуры[624], слова «водевильно-веселый версификатор» могли прозвучать только как оскорбление. В том же году на страницах того же журнала появится отзыв на книгу Кузмина «Новый Гуль», в котором закрепилась новая (а на самом деле – актуализировалась старая) модель оценки Кузмина – несовременного поэта, продолжающего творчество дореволюционного периода:

В своей новой маленькой книжке – в ней всего 11 стихотворений – М. Кузмин остается таким же мастером и певцом влюбленности, каким мы знаем его уже давно. <…> Но в общем эта книжечка ничего, в сущности, к литературному облику М. Кузмина не прибавляет и от нашей кипучей современности стоит далеко[625].

Надежды на создание собственного современного искусства, определявшие поиски Кузмина с начала 1910-х годов, окончательно рухнули – и писатель вынужден был признать свое поражение перед лицом новой культурной программы.

Неудивительно, что последним творческим предприятием середины 1920-х годов становится демонстративно-интимный сборник «Новый Гуль», посвященный Л. Л. Ракову и составленный из двенадцати стихотворений. Эта книга – первый шаг к новому Кузмину, автору сборника «Форель разбивает лед», увлеченному немецким кинематографом (рассказанная в «Новом Гуле» история любви спроецирована на сюжет экспрессионистского фильма «Доктор Мабузе, игрок» (1922)). Однако в сборнике есть примечательный намек на другой цикл автора. Двенадцать стихотворений, посвященных одному человеку, выстроенных в дневниковой форме (тексты датированы февралем – мартом 1924 года), отсылают к наиболее эмблематичному произведению Кузмина – циклу «Любовь этого лета» (1906), открывшему сборник «Сети». «Новый Гуль» можно считать также каталогом привычных тем Кузмина, преломленных через кинооптику: в книжечке 1924 года встречаем темы прихода весны как оживления духа и сердца («Разлетаются, как птицы…», «К вам раньше, знаю, прилетят грачи…»), романтическое плавание с возлюбленным («Он лодку оттолкнул…», «Слова – как мирный договор…»), зеленый колорит любовной встречи («Я имени не назову…»), музыку как спутницу любви (упоминание Моцарта в «Античность надо позабыть…») и др. Любопытно сопоставить два стихотворения со схожим сюжетом. В стихотворении из цикла 1906 года плавание на пароходе обставлено как ожидание грядущей встречи с возлюбленным:

Пароход бежит, стучит,

В мерном стуке мне звучит:

«Успокойся, друг мой, скоро

Ты увидишь нежность взора,

Отдохнешь от скучных мук

В сладких ласках прежних рук».

Сплю тревожно; в чутком сне

Милый друг все снится мне:

Вот прощанье, вот пожатья,

Снова встреча, вновь объятья

И разлукой стольких дней

Час любви еще сильней.

В уже упоминавшемся в начале этой главы стихотворении 1924 года «Уходит пароходик в Штеттин…» разворачивается схожая коллизия, однако герой демонстративно отказывается от плавания, будучи привязан к своему возлюбленному:

Без Вас и март мне не заметен,

Без Вас я думать не могу…

Пусть пароход уходит в Штеттин,

Когда и Вы – на берегу.

Из сопоставления этих текстов рождается любопытный вывод: Кузмина, очевидно, перестает смущать его раннее творчество и позиция в символистском лагере, от которой тот старательно отходил на протяжении 1910-х – начала 1920-х годов. Он охотно использует старые приемы и образы, формируя своего рода «поэзию намеков», рассчитанную на искушенного читателя. Кроме того, сама форма «Нового Гуля» – изысканная (насколько это могли позволить издательские условия того времени и ресурсы издательства Academia) маленькая книжка с обложкой Д. И. Митрохина, с интимным циклом – выглядела демонстративно несовременно и подчеркивала ориентацию (а вернее, переориентацию) Кузмина на лирику «для немногих».

Наконец, динамика репутации Кузмина отразилась и в критике, тесно смыкающейся с литературоведением. Речь идет о статье Ю. Н. Тынянова «Промежуток», вышедшей впервые в № 4 журнала «Русский современник» в 1924 году (по мнению комментаторов, в этой статье были развиты положения книги Тынянова «Проблемы стихотворного языка», 1924)[626]. Ранее, в статье 1923 года, посвященной обзору первого выпуска литературного альманаха «Петроград», Тынянов фактически предвосхитил обличительный пафос Перцова, поставив Кузмина в ряд писателей, утративших связь с «живой жизнью»:

Есть поэты, заживо пишущие «посмертные стихи», – но это ясно только современникам. Любителям толковать о «независимом сосуществовании» содержания с формой любопытно будет, может быть, взглянуть, как умирает смысл слов, когда мертвеет форма, когда она примелькалась, и как рождается новый смысл в новой конструкции. Мертвы, хотя и безукоризненны, стихи Сологуба, застыл в «классицизм» символизм Ходасевича, однообразна красивость Кузмина, отвердевают формы Рождественского – и беднеет «смысл»[627].

Год спустя, развивая мысль о смене литературных поколений в «Промежутке» и характеризуя 1924 год как время господства прозы и упадка поэзии, критик делает обзор творчества наиболее заметных поэтов этого «непоэтического времени». В их число попадают Ахматова, Есенин, Маяковский, Пастернак, уже умерший Хлебников, недавно выступивший Сельвинский – но нет ни слова о Кузмине (который недавно выпустил новый поэтический сборник). Для его поэзии в 1924 году места уже не находится. Однако Кузмин все же появляется на страницах статьи Тынянова – его «эмоционализм» подается как безнадежно устаревшая, неактуальная затея:

Теперь это дело седой старины, а ведь еще года два назад даже эмоционалисты, которые заявляли, что лучшее в мире это любовь и какие-то еще более или менее радостные чувства, – даже они, кажется, считались не то школой, не то течением[628].

Упоминание эмоционалистов в «Промежутке» показывает, что провал объединения сыграл существенную роль в процессе формирования новой репутации Кузмина. Несмотря на современный посыл, вкладываемый в программу эмоционализма его создателем, в глазах критиков объединение было примером анахроничных для 1920-х годов «салонов» и потому не привлекло широкую молодую публику (которую уже не могло прельстить и имя Кузмина). Салоны в начале 1920-х годов воспринимали негативно даже те критики, которые в целом симпатизировали творчеству Кузмина: «В литературе нашей начинает, наконец, угасать недобрая старая традиция эстетских салонов – „Абраксас“ стремится эту традицию возродить»[629]. После театральных предприятий 1923 года, кульминацией которых стала постановка «Эугена Несчастного» в Малом театре 15 декабря[630], у эмоционалистов больше не было заметных публичных выступлений. Крах объединения был тем более ощутим для Кузмина, что с эмоционализмом он, по всей видимости, связывал новую писательскую стратегию и обновление своей творческой программы. В анкете, заполняемой для вступления в новый Союз поэтов в 1924 году, в графе «К какому направлению в поэзии себя причисляете» Кузмин указал «эмоционализм», а в следующей графе «В какой группе или кружке поэтов состоите» – «эмоционалисты»[631]. Это было декларативное заявление: писатель сигнализировал, что разделяет определенные творческие принципы и эстетическую платформу. Анкет других участников не сохранилось, однако едва ли примеру Кузмина последовали другие кружковцы – Кузмин остался единственным эмоционалистом.

Можно говорить о том, что основной причиной слома репутации Кузмина стал поворот в культурном развитии страны, пришедшийся как раз на 1923–1924 годы. Всего лишь двумя годами ранее практики дореволюционного литературного процесса были актуальными и жизнеспособными: на это указывал пушкинский юбилей, прошедший под знаменем возрождения прерванной традиции. Однако вскоре стало очевидно, что существовать по законам предшествующего этапа невозможно: усиливающаяся бюрократизация, идеологический диктат начали сказываться уже в 1923 году. Используя терминологию культуролога В. З. Паперного, можно говорить о том, что в этот момент начала происходить явственная смена культуры 1 – революционной, обращенной в будущее и отмеченной милленаристскими настроениями, – культурой 2, которая характеризуется кристаллизацией общества и власть в которой обретает гегемонию над всеми сферами жизни. Под каток этого процесса попал Кузмин. Его концепция «современности», воплощенная в сборнике «Условности», и стимулированная ею писательская стратегия сами по себе не дискредитировали автора: буквально в те же годы идеи, близкие к построениям Кузмина, защищал на страницах «Красной нови» Воронский. Но Кузмин уже не смог органично встроиться в культурный процесс на его новом витке – ему мешала сформированная репутация, которая усиленно отбрасывала его назад, в эпоху, которая все более и более становилась идеологически противоположной современности. За современным Кузминым просвечивала неизжитая репутация Кузмина-порнографа, Кузмина-модерниста, Кузмина – представителя устаревшей культуры. Эмблематичность его образа сама по себе не могла быть преодолена: репутация, в которой отчетливо выделялось ядро из нескольких сложившихся образов, сформировала такую ситуацию, когда у критиков всегда имелась в рукаве козырная карта в виде его негативной стороны, что они активно и использовали. Кузмин усугубил ситуацию еще и тем, что на рубеже 1910–1920-х годов стал возвращаться к былым темам и образам творчества, преодолевая более прогрессивную стратегию современного писателя, готового включиться в новое культурное строительство. Анализ критики Кузмина выявляет его знакомство с пореволюционными литературными проектами – и, что более важно – не выявляет резкого расхождения с ними. Кузмин создавал собственное «революционное искусство» и был вполне созвучен времени, однако потерпел неудачу. Разумеется, в этом совпадении есть момент случайности, однако здесь можно увидеть и логику работы литературной репутации: непосредственно перед радикальной сменой культурного курса прежние практики, которым угрожала опасность исчезновения, на мгновение обрели видимость; разделяющие их представители сплотились и выбрали в качестве титульной фигуры Кузмина. Автор начал вновь подчеркивать, актуализировать эту репутацию, и, когда грянули более радикальные перемены, инерция этого процесса просто не позволила ему вовремя «перестроиться».

Мысли об отъезде из страны изредка встречаются в дневниковых записях Кузмина второй половины 1920-х годов, однако они приобретают характер несбыточных планов, прожектов:

Уехать бы. Как живут другие? Бегают? хлопочут? надоедают? Я, как плебеи на Авентине, или кто это, гордо удалился. Даже не слишком гордо. О, как бы я пошел везде заграницей (25 июня 1925 г.);

…увидя грозное объявление, я уже подумывал, куда сбежать с Юр. Теперь без паспортов можно. Хотя бы в Украину. Переписки нет, перев<одов>, аккомпаньаторства – вот. Немного староват для такой жизни, но это затруднение скорее биографическое, чем реальное (20 июля 1925 г.);

Как бы мне перебраться заграницу! (23 января 1926 г.)[632]

Не покинувший страну в начале 1920-х годов, Кузмин все больше и больше уходил во «внутреннюю эмиграцию».

Глава 4. Хроника угасания (1924–1936)

«Стружки» былой славы: Творчество 1924–1926 годов

Последним заметным творческим юбилеем Кузмина стало двадцатилетие его литературной деятельности в 1925 году. Если юбилеи 1916 и 1920 годов, пришедшиеся на пик славы писателя, праздновались пышно и масштабно (в большей степени это касается второй даты), то юбилей 1925-го прошел весьма камерно[633]. Двадцатилетие творческой деятельности Кузмина отмечали и в Ленинграде, и в Москве. В Ленинграде инициатива устройства вечера исходила из близкого к Кузмину круга семьи Наппельбаумов; вечер носил интимный, дружеский характер, что писатель отразил в дневнике:

Пошли <…> Были уже гости. <…> Стол. Ахматова, Клюев, Радлова, Лозинский, Араповы, Федин. <…> Домашне и задушевно (11 октября 1925 г.).

Ленинградское общество библиофилов выпустило небольшую брошюру, посвященную книгам юбиляра[634].

В Москве Кузмина чествовали заочно: 6 ноября 1925 года в Доме Герцена на Тверском бульваре и 4 декабря на заседании подсекции истории русской литературы литературной секции Государственной академии художественных наук. Зачитанный на заседании доклад поэтессы Н. В. Волькенау (она входила в редколлегию дружественного Кузмину московского издания «Гермес», а также приезжала к Кузмину в Ленинград в конце декабря 1924 года[635]). «Лирика Михаила Кузмина» являет пример того, как рефлексия над образом писателя, устоявшаяся в критике, постепенно перешла в историю литературы. Докладчица – молодая поэтесса, не заставшая расцвет славы Кузмина, – суммирует и транслирует составляющие его репутации, сложившиеся в начале века:

В своей любви к культурам прошлого, к «далеким родинам», Кузмин – не археолог, не реконструктор. Чутьем филолога схватывая дух эпохи, он далек от мелочного историзма;

«Сети» поражают пестротою мотивов, надолго объединенных одной неисчерпаемой темой любви: интерьеры, природа, город, веселые праздники и дружеская болтовня <…> разнообразнейшие эстетические реминисценции;

Высокая элегичность некоторых стихов напоминает Пушкина[636].

Если Волькенау, пересказывая формулы рецепции Кузмина, отнеслась к его творчеству в целом положительно, то в словах литературоведа, профессора Московского университета Н. К. Гудзия, выступившего в ходе прений по докладу, те же слагаемые репутации прозвучали резко негативно:

…следовало бы указать, Кузмин – поэт-стилизатор, и что отсутствие поэтического мировоззрения дает себя знать <…> Декларация об эмоционализме, «Новый Гуль», «Эхо» подтверждают большую случайность творческого пути Кузмина[637].

Симптоматично то, что Гудзий исключает позднее творчество Кузмина из намеченной линии «стилизаторства»: оно очевидно в нее не укладывалось, но иной, помимо сформированной в 1900-е, рецептивной рамки кузминского творчества попросту не существовало.

Заседание ГАХН демонстрирует сразу два процесса. Во-первых, постепенное окостеневание восприятия творчества и личности Кузмина в готовые формулы, которые равно воспроизводятся как поклонниками, так и противниками писателя. Сложившаяся репутация предлагает рецептивный шаблон, который ограничивает иные интерпретации творчества автора. Во-вторых, круг воспринимающих произведения Кузмина постепенно распадается на два лагеря, объединенных не столько эстетическими критериями, сколько темпоральностью оценки: для одних кузминская поэзия была одним из достижений современной литературы, в то время как для других – приметой искусства прошлого, к середине 1920-х годов уже отошедшего в область истории. Это обстоятельство иллюстрирует следующий факт. В первом томе словаря «Писатели современной эпохи: Био-библиографический словарь русских писателей XX века» (М., 1928. Т. 1) автор словарной статьи о Кузмине Д. С. Усов, член редколлегии журнала «Гермес», давний поклонник поэта[638], с излишней подробностью освещает именно начальный период творчества писателя и, опуская все 1910-е и начало 1920-х годов, сразу переходит к юбилею 1925 года.

В 1925 году выходит первое издание антологии И. С. Ежова и Е. И. Шамурина «Русская поэзия XX века». Значительная подборка произведений Кузмина, преимущественно охватывающая его раннее творчество, но включающая и стихотворение «Ассизи» (1920), входит в раздел «Поэты, не связанные с определенными группами», что примечательно, так как именно в антологии Ежова и Шамурина оформился взгляд на литературу начала XX века как на череду «школ». Так происходит оформление того места, которое впоследствии Кузмин займет в литературном каноне; примечательно, что именно внешняя точка зрения советского литературоведения выносит Кузмина из «групповой» истории, тогда как взгляд изнутри (например, в статье Жирмунского) однозначно помещал поэта в общесимволистское и постсимволистское движение. Во вступительной статье Шамурина Кузмин упоминается в связи с «пушкинианством» лирики 1910-х годов, причем отрывок выглядит как попытка разрушить сложившееся представление о Кузмине как наследнике Пушкина через апелляцию к ранней репутации писателя:

Сам Кузмин в своем творчестве <…> осуществляет принцип «прекрасной ясности», что дает основание многим критикам считать его «пушкинистом». На самом деле, однако, творчество Кузмина очень далеко от «пушкинизма»: ясное по форме, прозрачное и светлое, оно слишком поверхностно, слишком захвачено «эстетизмом» и полно отзвуками французских песенок XVIII века и «духа мелочей прелестных и воздушных». Кузмин все же всегда, даже в своей «прекрасной ясности», остается стилизатором и эстетом. «Пушкинизм» – не только ясность и прозрачность формы, но и глубокая логичность ее, классичность построения, соединенные с глубиною содержания и силой переживания[639].

Здесь мы видим тот же механизм, что и в критике 1910-х годов: прозрачность и вещественность кузминской поэзии, работающие на автора при оформлении репутации наследника Пушкина, так же легко использовались и для ее дискредитации, причем ни сами категории, ни олицетворявшее их творчество не претерпевало никаких изменений. «Легковесность» кузминского творчества, безусловно приоритетное для последних русских модернистов 1920-х годов, становилось обвинением в устах марксистской критики. Выход антологии не только знаменовал постепенное отхождение Кузмина в область исключительно истории литературы, но и отбирал право считаться преемником «пушкинианской» линии русской поэзии.

Схожую картину можно наблюдать и в творческой рефлексии. В 1924 году поэт Н. Н. Захаров-Мэнский (который примерно в это же время стал организатором нового Союза поэтов) перечислил важные для себя книги Кузмина:

Обнявшись, надо мной воркуют «Голубки»,

И в «Сети» нежности мои попались взоры…

Любовь, всегда любовь – «Осенние озера»

Поют простую песнь томленья и тоски.

Стихотворение было опубликовано в книге «Маленькая лампа» в 1926 году. К этому моменту библиография поэтических сборников Кузмина уже пополнилась как минимум шестью новыми книгами, которые не вошли в этот воображаемый каталог.

Период с 1925 по примерно 1928 год – один из самых непродуктивных для Кузмина. В это время не выходят его новые книги; почти не ставятся оригинальные пьесы; количество написанного резко уменьшается; проза и вовсе исчезает из его творчества. На первое место снова выходит театральная деятельность, однако в сравнении с работой 1918–1920 годов она ограничивается переводами либретто и редким созданием музыки – всем тем, что оставляет самого автора в тени[640]. Симптоматично, что и кузминская театральная критика в те годы выходит в «Красной газете» под псевдонимами М. К. и М. А. (и то лишь до 1929 года[641]). Словом, Кузмин активно не участвует в литературной жизни эпохи, ведя собственное существование, которое описывает как забвение и прижизненную смерть:

Что я сделал за последние годы? ничего или сотую часть того, что хотел бы, мог бы и должен был бы. Еще немного – и обращусь в труп (7 марта 1925 г.);

Закрадывается сомнение: смог ли бы я даже при времени, деньгах и заказах что-либо делать? И что-то удерживает от окончательного перехода в бывшие люди. А может быть, он уже и совершен? (9 августа 1925 г.);

В «Кр<асной> газ<ете>» литературный листок и будет приложение. Меня, конечно, нет и в помине, будто я умер (9 октября 1926 г.);

Положение мое? Это чудо и мираж. Я, наверное, давно уже умер (5 сентября 1927 г.).

13 сентября 1931 года в комнатах, которые занимали Кузмин и Юркун, прошел обыск. Была изъята часть архива, в том числе три тетради дневника (в авторской нумерации это тетради с XX по XXII, охватывающие период с 24 июня 1929 года по 13 сентября 1931-го). Несколькими неделями позднее Юркуна вызвали в ГПУ, где заставили подписать бумаги о сотрудничестве. Эти события, очевидно, показали Кузмину, что ни он, ни его творчество отныне не находятся в безопасности и что его произведения могут быть в любой момент от него отчуждены. С 1924 (последний год сколько-нибудь заметной публичной активности автора) по 1931 год разворачивается хроника угасания некогда популярного писателя, тесно связанная с политическими, идеологическими и культурными процессами в Советской России. После 1931-го наступает период, почти непроницаемый для исследователей: от него сохранились лишь считаные художественные тексты, дневник 1934 года и критически малое число личных документов. Остальное погибло в архивах НКВД после ареста и расстрела Юркуна в 1938 году.

В отсутствие сколько-нибудь значимой рефлексии извне и заметных событий в жизни Кузмина мы неизбежно вступаем на путь предположений, догадок и попыток заполнить ту информационную пустоту, которую оставили последние годы жизни писателя. По этой причине наш анализ этого периода будет неизбежно фрагментарным, выстроенным вокруг немногих из дошедших до нас художественных текстов. Едва ли не единичным эстетическим (и политическим) высказыванием автора в тот период стала статья «Стружки», написанная летом 1924 года и вышедшая в свет в журнале И. Г. Лежнева «Новая Россия» (1925. № 5). Хотя журнал позиционировал себя как «первый беспартийный политический орган», была достаточно очевидна его ориентация на «сменовеховское» движение и выстраивание общей платформы для беспартийных писателей, «попутчиков» и большевиков. Кузмин воспринял место публикации своей статьи негативно, о чем свидетельствует запись в дневнике от 4 июня 1925 года:

Под дождем ходил в «Россию». <…> Какое лакейство и интеллигентщина. И какое гнусное впечатление производит и моя статья в таком соседстве. И как серьезно разбирают этот экскремент, называемый коммунизмом.

«Стружки» суммируют несколько важных этических и эстетических установок Кузмина, которые тот развивал еще с 1910-х годов. Центральная идея статьи – отождествление большевизма с ранним христианством, разрушившим эллинистическую цивилизацию. К этой важной для мироощущения 1920-х мифологеме отсылает уже первая фраза статьи: «Аналогия между зарождением христианства и развитием социализма не подлежит сомнению» (Критика, с. 380). Однако для Кузмина важно не просто указать культурный прецедент: он превращает свой текст в политическое высказывание, еще одну реплику в споре об автономности советской культуры (и автономности любой культуры в целом). Автор утверждает, что первые христиане (и большевики соответственно) – проявление потенции старой культуры, реализация уже заложенного в ней желания разрушения. Новая культура, следовательно, не возникает ниоткуда, а становится наивной пересборкой элементов старой:

Как учение, как среда – христианство не могло породить искусства. Раннее христианское искусство – одичавшая компиляция искусства языческого. <…> Только сложив свое оружие, ученически по складам начав снова воспринимать разрешенную культуру, постепенно оформляясь, христианство обратилось в явление созидательное и плодоносное, опустошив вокруг себя почву, само став на место язычества, но восприняв большинство его же свойств. Но это – процесс одного и того же организма (с. 381, 382).

Культура победителей всегда строится из обломков достижений побежденных – эта идея вполне могла бы привести Кузмина в стан «попутчиков» или авторов «Красной нови». Однако другая его мысль – об органической зависимости нового от старого и потому невозможности радикального обновления европоцентричной культуры (что-то новое, по мнению Кузмина, может дать миру лишь «коммунизм негров или Азии») – едва ли понравилась бы идеологам нового искусства. По мнению Кузмина, автономная социалистическая культура невозможна, поскольку сама идея социализма есть результат развития капитализма и, следовательно, позитивизма, а не его противоположность. Вполне возможно, что Кузмин пытается использовать риторику своего идейного врага: представив культуру как следствие экономических и политических процессов, он выводит прямо противоположную марксистам идею.

Политические импликации помещают голос Кузмина в актуальный дискурс, однако для самого автора политика оказывается лишь способом говорения, а не его целью. Он возводит большевизм к позитивизму только затем, чтобы вновь актуализировать важную для него дихотомию «рациональное – субъективное» и еще раз поговорить о природе и месте искусства:

Думается, что существуют такие области, до которых никак не доедешь, отправившись от позитивизма. Я думаю, что искусство – одна из таких областей (с. 382).

Утверждение самоценности искусства, его независимости от политики и внешних требований составляло суть эстетической системы Кузмина в 1910-х годах и не изменилось к 1923-му, выходу «Условностей». В «Стружках» Кузмин также оказывается верен себе, почти дословно повторяя пассажи из своих ранних статей:

Современны те слова, которые у всех готовы сорваться с губ или уже сорвались. Второе, конечно, легче сделать, нужно быть только внимательным и точным. Но писатель не граммофон, и, если произнесенные слова не одушевлены тем же чувством, они обращаются в мертвые подобия, оскорбительные для живых. <…> И пресловутый «темп» современности и оттенки нужно носить в себе, и будет все современно, хотя бы фактически там не было ни одного «пока», «до», ни одной Октябрины и ни одной Нинель. <…> Искусство предвосхищает, отражает или повторяет общественные и психологические изменения в жизни человечества. Делает все это в своей области, не стремясь к ненужному и недосягаемому по благодетельному закону природы тождеству («Стружки», 1924. – Критика, с. 383);

Всякие требования посторонних функций от искусства, кроме свойственных каждому в отдельности, прикрытая ловушка в ту же детскую нелепость. Требования политические, экономические, исправительные, упреки в несовременности, несоответствии моменту, отсутствии темпа, – все это те же, в сущности, вздохи о греческих воробьях, обманутых нарисованными ягодами («Условности. I», 1920. – Условности, с. 8);

Если художник изображает себя, даже творит (потому что он – не отражатель, не изобразитель, не описатель) свой мир, то он несомненно будет современен, находясь в известном времени. Это даже не предполагает как будто никаких особенных стараний («Скачущая современность», 1916. – Критика, с. 607);

Кажется, еще до сих пор есть люди, которые к художественному произведению подходят с требованиями общественного, морального и политического характера. <…> Произведение искусства нельзя познавать по плодам, потому что оно само уже есть плод («Раздумья и недоуменья Петра Отшельника», 1914. – Критика, с. 361–362).

Однако автор не останавливается лишь на одной этой идее. «Стружки» становятся своего рода каталогом его эстетики. В этой пятистраничной статье можно найти выпады против «автоматичности»:

Потрясенность – состояние временное, но состояние психическое, эмоциональное и органическое. Столбняк же – состояние физическое, близкое к механическому. Второе удобнее для обозрения, измерения и понимания, как мертвое тело удобнее для изучения, чем живое (с. 384);

разделение искусства на формальное и органическое с безусловным предпочтением последнего:

В этом главная и единственная разница. В подходе формальном или органическом. Первый мне представляется пережитком, сознательно выбросившим из себя всякое содержание, которое могло бы оказаться и не по времени (с. 384);

наконец, прямо связанный с предыдущими выпад против литературных школ, насаждающих единообразную форму:

Всякий здравомыслящий человек сейчас же заметит всю нелепость этих притязаний, но манифесты создаются не для здравомыслящих людей. Они рассчитаны на новых рекрутов, на бойцов, на людей действия и воли. Нужно быть или фанатиком (т. е. человеком односторонним и ослепленным), или шарлатаном, чтобы действовать как член школы (с. 385).

В статье Кузмин проговаривается и о своей новой позиции: «Но что же делать человеку не одностороннему и правдивому? Ответ только цинический: пользоваться завоеванием школ и не вмешиваться в драку», таким образом утверждая свою вненаходимость для власти и новой литературной культуры.

Небольшая статья вызвала довольно резкую, хотя и ироничную, критику В. О. Перцова, который разместил ответ в некогда родной для Кузмина «Жизни искусства» (и, что примечательно, в канун празднования двадцатилетия творческой деятельности писателя). Очерк из серии «По литературным водоразделам» дает характерный пример риторики, направленной против Кузмина и собранной из штампов, сформированных в критике начала века:

…никакими токами не удастся гальванизировать для современности такого писателя, как Кузмин. <…> После Октябрьской революции М. Кузмин остался жить в России, продолжал есть, пить и, вообще, совершать все жизненные отправления, свойственные живому существу. <…> Это самое, но с гораздо большей остротой, мог бы сказать какой-нибудь филистер в журнале «Аполлон» за 1907 год. Кузмин так думает в 1925 году. Это хуже, но – пора, казалось бы, провозгласить эстетизм (как это уже сделано с религией) частным делом гражданина и, уж во всяком случае, не втягивать силком его адептов в революционную борьбу рабочих.

На Кузмина – никаких надежд[642].

Кузмин отреагировал на статью Перцова в дневнике, чутко считав обстоятельства своего изгнания из литературного поля:

Ругают меня в «Ж<изни> ис<кусства>» вместе с Сологубом и Ахматовой. Это ничего еще. Конечно, я не пролетарский писатель, и надежд на меня никаких. Если современность – коммунизм, я не современен (запись от 27 октября 1925 г.).

В ней, помимо очевидного смысла, есть и другой: Кузмин окончательно отказывается от попытки быть современным писателем, который приближает свое творчество к проблемам читателя и выступает на злободневные темы. «Стружки» стали последним эстетическим манифестом Кузмина, финальным словом переставшего бороться, но не смирившегося автора. С момента выхода статьи Кузмин больше не стесняет себя условностями, необходимыми для публикации своих художественных и критических текстов, поскольку прекращает любое сотрудничество с властью и отказывается от попыток так или иначе встроиться в современный ему культурный процесс. В дневнике это решение оформится в горьком и ироничном образе страуса, испуганно спрятавшего голову в песок: «А так изо дня в день лопнем. Я страус. Из газеты окончательно исчез. Следовательно, из театра» (5 сентября 1925 г.); «Какие-то страшные, но и животворные веянья жизни. Мы, как страусы, и все меня позабыли» (29 сентября 1925 г.).

Знаком этих изменений становится создание произведений, очевидно не рассчитанных на публикацию в Советской России. В их числе: обличительное стихотворение «Не губернаторша сидела с офицером…» (ноябрь 1924); почти абсурдистская проза «Пять разговоров и один случай» (ноябрь 1925); ностальгическая медитация «Переселенцы» (апрель 1926); фрагментарная проза «Печка в бане» и т. д. В то же время Кузмин продолжает писать дневник, который в эти годы становится едва ли не главным его произведением и одновременно приобретает новую функцию – творческого завещания, автокомментария к жизни и творчеству. См. запись от 6 ноября 1925 года, в которой впервые в качестве адресата появляется «потомство» – хотя и с очевидной иронией:

Если бы я вел свой дневник не то что с полной искренностью (что применительно к частностям я делаю и теперь) но с достаточной полнотой, памятью и раз навсегда выраженной для известного периода «установкой», получилась бы не такая Казановская идиллия. Может быть, напоминали бы исповеди корреспондентов Крафт-Эбинга, может быть, были бы превосходные стихи, была бы и роскошная в мечтах жизнь «Княжны Джавахи» и куски Уитмена. Чтобы мечты исполнились, нужно только сойти с ума, как в Калигари. А «светлые минуты»? Их куда девать? А может быть, мне только так кажется, и запас не высказанных эротических и других черт не так неисчерпаем. Тем более, что известную часть этого пробела пополняет искусство. И потом, зачем огорчать друзей и благодарное потомство. Оно достаточно, может быть, даже с лихвой будет награждено настоящим заявлением, воображая бог знает что. На самом деле все гораздо однообразнее.

В прозе «Пять разговоров и один случай» Кузмин оставляет много неявных намеков на свои настроения тех лет – таков образ страуса, который характеризует незаметное бытие несогласных с советской властью; таковы копрологические и физиологические мотивы, применяемые к советскому быту (разогревание содержимого ночного горшка, изнасилование и т. д.). Неприглядный характер советской действительности дополнительно проецируется на историческую аналогию из статьи «Стружки». По мнению Г. А. Морева,

сопоставление журнального текста и не стесненной цензурными условиями прозы «Пять разговоров…» демонстрирует подлинный смысл иносказательных аналогий Кузмина между развитием христианства и социализма, где денотатом «первобытного христианства» выступает раннесоветская Россия 1920-х годов[643].

«Пять разговоров и один случай» – проза, интересная во многих отношениях. Она предвосхищает абсурдистскую прозу Хармса; она соткана из дневниковых заметок и почти автофикциональна; она отчетливо перформативна; она сигнализирует о том, что к середине 1920-х годов Кузмин развивал некий новый прозаический стиль, еще более упрощенный по сравнению с его ранней прозой, и отчетливо фрагментарный – следы этого стиля находятся не только в «Печке в бане», но и в дневнике 1934 года. Однако для нас наиболее интересен другой аспект этого небольшого художественного высказывания, а именно позиция, которую занимает автор и его герой по отношению к советской действительности.

Как мы неоднократно говорили ранее, Кузмин выстраивал определенную творческую личность – предельно искреннюю, открытую читателю в мельчайших подробностях. Герой Кузмина подчеркнуто говорит на одном языке со своей аудиторией, ходит по одним и тем же улицам, проживает одну и ту же, не всегда героическую, а гораздо чаще простую и незаметную, жизнь. Автор стремился стереть границу между фикциональным и автодокументальным, причем не только в произведениях из современной жизни, но и в стилизациях (эффект искренности активно используется в «Александрийских песнях»). Принципиальная позиция героя и рассказчика Кузмина – внутри описываемого мира, который всегда перерастает границы фикционального нарратива и буквально вырывается на улицу. Схожий прием используется и в «Пяти разговорах…», однако здесь происходят незаметные, но значимые для понимания нового творчества сдвиги.

В «Пяти разговорах…» Кузмин передает собственные настроения героине рассказа – Анне Ниловне Коньковой (заметим, что ей 50 лет – из всех героев прозы она ближе всего по возрасту к автору). Схожий прием ранее был использован в рассказе «Подземные ручьи», где часть дневниковых записей и мыслей Кузмин отдал своей героине Марии Родионовне Петровой. Таковы, например, высказывания Коньковой:

Знаешь, кто на время уезжает за границу и трется среди эмигрантов, все «советизируются» – а у нас наоборот. Я думаю, самые злостные контрреволюционеры те, которые вначале сочувствовали революции. Это происходит от идеализма… не очень умного, по-моему, как всякий идеализм;

У меня нет времени. Живу изо дня в день;

В детстве я думала всегда, что лучший год это будущий;

или, наиболее яркое, – про отношение к революции и послереволюционным годам:

…это и в самом деле ужасно. Ты не испытал на себе этих лет и не можешь судить. Люди были жалки, противны, смешны, если хочешь, но если со стороны, конечно, они были героями[644].

Этот прием логичен – Кузмин говорит от имени героини, пережившей бытовую разруху и идеологический хаос рубежа десятилетий. Однако часть близких ему идей Кузмин передоверяет другому герою, – брату Коньковой Виталию Ниловичу, вернувшемуся из Берлина эмигранту. Таковы, например, реакция Конькова на описание жизни сестрой («Политика страуса?») или его уличные наблюдения:

Более всего его удивляло:

1. Совершенная непонятность с точки зрения любого языка всех названий и вывесок.

2. Обилие голых людей на улицах.

3. Бездарность телосложения.

4. Полное равнодушие публики к обнаженному телу, которое приезжий на первых порах склонен был рассматривать как клубничку.

5. Необычайное количество запретов и регламентаций.

и т. д. и т. д.

Сначала он стал составлять список своих удивлений, но потом бросил.

Сравним этот список с несколькими записями Кузмина:

Позвонил Радлову. Пошел. Он голый делал гимнастику. Странно, голый человек с длинными волосами (4 декабря 1925 г.);

Скоро начнут купаться, но какие опять будут бездарные тела. Летнее безлюдие (2 мая 1925 г.);

По Жуковской шли усталые «пионеры». Впереди девочка лет 14 в штанах, сзади голые мужики, вроде Макара. Бритые, сутулые, с длинными руками, бритыми головами и уныло басами пели какие-то детские прибаутки. Какое рабство. Вот косная масса (22 июля 1925 г.).

Автор рассказа занимает двойственную позицию – он одновременно и внутри, и вовне советской действительности; ему доступно как ее имманентное постижение, так и внешняя беспристрастная оценка. Бытовой параллелью ко взятой на себя Кузминым роли эмигранта становится отмеченная им в дневнике путаница: «Визит какой-то комиссии, уверявшей, что я эмигр<ант>» (8 января 1925 г.). Эмигрантскую тему развивает еще один сюжет «Пяти разговоров…»: бегство Павла и Вити за границу. Этот мужской союз, скрепленный гомосексуальной связью и общей любовью к искусству (друзья пьют «Ну, за дружбу, как штурмдрангисты, за Германию, за Италию, за искусство»), явно проецирован на союз Кузмина и Юркуна и их постоянные обоюдные мечты о загранице (см. выше)[645]. Побег в рассказе, по всей видимости, состоялся; следовательно, у автобиографического героя Кузмина возникла и третья проекция – «настоящего» эмигранта, находящегося по ту сторону границы (характерно, что дальнейшая судьба героев неизвестна; можно предположить, что Кузмин по той или иной причине отказался говорить от лица уехавших).

В короткой прозе «Пять разговоров и один случай» Кузмин примеряет на себя сразу три роли: оставшегося, вернувшегося и уехавшего – словно проигрывая в прозе все те сценарии, которые были доступны ему самому. Высказывание Кузмина перформативно: в прозе закреплена та система оценок и то положение, которое сам Кузмин желал бы занимать. Уезжают за границу Павел и Витя; «изнывает» и «поговаривает об отъезде» Виталий Нилович; Анна Ниловна выносит приговор советской действительности: «Я не знаю. Теперь опять понемногу все чувства возвращаются, но не знаю, во всей ли полноте. Все это исчезло навсегда». Отъезд – лучшее решение в сложившихся условиях; уезжают наиболее достойные, тогда как в стране остается косная масса и дефективный подросток Фома Хованько, символически овладевающий старым миром, воплощенным в фигуре Софьи Антоновны Коньковой. Тема тайного побега, отъезда за границу сохранится в других текстах Кузмина второй половины 1920-х годов – стихотворении «Переселенцы» (1926), поэтическом цикле «Для августа» (1927).

Хотя Кузмин проигрывал в прозе свой воображаемый отъезд за границу, в реальности этой поездки не было – и он, и Юркун, и даже уехавшая на несколько месяцев во Францию Анна Радлова оставались в Советской России и вынуждены были приспосабливаться ко все более и более ухудшавшимся условиям жизни, новой идеологии, интеллектуальной и творческой изоляции. Последняя окончательно оформляется в начале 1930-х годов: за период с 1924 года и до конца жизни Кузмина в печати (не считая его сборников) не появилось и полутора десятков его стихотворений, а проза не печаталась вовсе. В 1924–1927 годах стихи Кузмина выходили лишь в коллективных альманахах: «Поэты наших дней» (1924), издании Ленинградского Союза писателей «Собрание стихотворений» (1926), «Костер» (1927) и некоторых других. В таких коллективных сборниках, где было представлено порой несколько десятков имен, печаталось лишь одно-два, редко три произведения Кузмина.

Наследие Кузмина изучено неровно. Исследователи долгие годы отдавали предпочтение лишь определенным периодам: раннему («Сети») и позднему («Форель разбивает лед»). При этом редкие неопубликованные при жизни произведения Кузмина по прошествии лет оказались парадоксальным образом описаны и проанализированы лучше всего[646]. Этому обстоятельству есть логическое объяснение: в 1970–1980-е годы Кузмин нередко возвращался в литературный процесс в статусе «непечатаемого» и оппозиционного власти автора, для подтверждения чего лучше подходили как раз поздние его произведения, проникнутые соответствующими настроениями[647]. В их рецепции читателями и филологами сыграло роль столкновение двух культурных мифов: с одной стороны, потаенного и оппозиционного власти творчества, с другой – «последнего шедевра», своего рода творческого завещания писателя. Несмотря на то что эти произведения действительно можно отнести к числу лучших у Кузмина, мы все же обойдем вниманием неопубликованные тексты и сконцентрируемся на опубликованных, чтобы постараться описать творческую личность, которую писатель выстраивал в них.

У Кузмина оставался последний способ напомнить о существовании себя как поэта – одно-два стихотворения на страницах коллективных сборников. Так, в сборник Ленинградского отделения Всероссийского Союза поэтов «Костер» Кузмин отдает три части из цикла «Панорама с выносками»[648]: псевдопримитивную зарисовку «Природа природствующая и природа оприроденная (Natura naturans et natura naturata)», герметичную гностическую «Выноску первую» и загадочный поэтический детектив с мистическими деталями «Темные улицы рождают темные чувства»[649]. В контексте цикла «Панорама с выносками» (он выйдет в 1929 году в составе книги «Форель разбивает лед») столь разнородные тексты выглядят как органичные детали большого, хотя и лоскутного полотна, общая идея которого, по мысли А. Синявского, «соотношение искусства и действительности»[650]. Однако по отдельности эти тексты создают принципиально не сводимую к доминанте поэтику, которая балансирует между крайностями предельной простоты и максимальной герметичности, охотно впадая в обе:

– Зайдите, миленький, в барак,

Там вам покажут крокодила,

Там ползает японский рак…

(«Природа природствующая…»);

Следом

За Ганимедом

Спешит вестник,

А прыгун-прелестник

Катит обруч палочкой,

Не думая об обрученьи,

Ни об ученьи

(«Выноска первая»);

Не так, не так рождается любовь!

Вошла стареющая персианка,

Держа в руках поддельный документ, —

И пронеслось в обычном кабинете

Восточным клектом сладостное: – Месть!

(«Темные улицы…»)

Сам отказ от «понятности» выглядит симптоматично: Кузмин в своей лирике начиная с 1920-х годов все больше и больше затемняет сюжет, усложняет ассоциативные связи, одновременно облегчая слог почти до примитива. Реакция наивного читателя на такую поэтику записана в дневнике: «Урок чем-то смутил меня. Тем, что барышне не нравятся „Параболы“ как тяжелая и искусственная книга» (12 октября 1926 г.). Однако прагматика таких «темных» кузминских текстов сложнее. Представляется, что автор намеренно работает над двойной направленностью позднего творчества, которое, с одной стороны, все больше замыкается в узком кругу его приближенных, обладающих достаточными знаниями в латыни, гностике и посвященных в обстоятельства личной жизни автора (например, в историю смерти балерины Лидии Ивановой, которая обыгрывается в стихотворении «Темные улицы рождают темные чувства…»). Но, с другой стороны, новые произведения Кузмина все еще остаются доступны стороннему прочтению, поскольку сама художественная форма притягивает легкостью и изяществом. Обратимся еще раз к первому из опубликованных текстов:

Кассирша ласково твердила:

– Зайдите, миленький, в барак,

Там вам покажут крокодила,

Там ползает японский рак. —

Но вдруг завыла дико пума,

Как будто грешники в аду,

И, озираяся угрюмо,

Сказал я тихо: «Не пойду!

Зачем искать зверей опасных,

Ревущих из багровой мглы,

Когда на вывесках прекрасных

Они так кротки и милы?»

За непритязательностью этого стихотворения проглядывает искусно сделанное сочетание предельной простоты формы и пугающего содержания. Кузмин нагнетает саспенс аллитерациями на «р», пугающими образами, намеренно соположенными с чем-то предельно ласковым и безопасным (Кассирша «ласково твердит», но пума воет «как грешники в аду»). Хотя герой в финале отказывается идти «в барак», мотивируя отказ предпочтением «природы оприроденной» – «природе природствующей», разрешения коллизии не происходит: звери по-прежнему остаются «кротки и милы» лишь на «вывесках прекрасных», однако это ширма, вывеска над подлинным адом, буйством неприрученной природы. В конце этого короткого стихотворения герой («миленький») остается с иллюзией (звери «кротки и милы»), сознательно отказываясь увидеть подлинные вещи. При этом легкость кузминского ямба, диалогичность сценки, простота единственного сравнения и финальный неотвеченный вопрос позволяют прочитать этот текст и как забавный анекдот, одну из тех бытовых сценок, которые Кузмин нередко описывал в своей прозе.

Можно сказать, что новый поэтический принцип Кузмина – напряжение между герметичностью сюжета и легкостью восприятия поэтического языка. Этот парадокс отметили биографы Кузмина:

…«темнота» основана на глубоко личностном переживании событий частной жизни и их сопряжении с животрепещущими для современности темами. Для этого Кузмин использовал самые различные способы: цитирование самого широкого спектра разнообразных источников (от оперетты и жестокого романса до религиозных и магических текстов), причем «цитаты» комбинируются, накладываются друг на друга и тем самым оказываются в высшей степени полисемичными; смешение реальных биографических фактов с воображаемыми картинами; оживление в своей и читательской памяти отголосков отдельных строк и образов, восходящих к прежним контекстам самого Кузмина; активизация ассоциативного мышления, которому надлежит улавливать связи между разобщенными прежде предметами, а также довольно много других поэтических «хитростей» <…> самый обыкновенный читатель, впервые берущий в руки книгу стихов Кузмина, при минимальной степени чуткости к поэзии получает наслаждение от этих стихов, завораживающих словно помимо содержания, самим звучанием, интонациями, поначалу смутно ощущаемыми образами, которые сплетаются в причудливые картины[651].

Вероятно, именно это обстоятельство, как и установка филологии второй половины XX века на «дешифровку» текста, сделали поздние стихотворения поэта популярными среди исследователей. Действительно, произведения Кузмина тех лет можно читать, можно разгадывать, можно делать все вместе одновременно – такая возможность заложена в них автором.

В 1927 году в альманахе «31 рука» вышло стихотворение Кузмина, написанное в 1924-м:

Мольба любви, тоска о милой жизни,

Прозрачные наплывы позолот…

Загробен жемчуг голубино-серый,

Тлетворна палевость пустых болот,

Внизу всё глуше фурий вой, и вот —

Смерть сражена любовию и верой.

Назвать ли хочешь райское виденье?

Произнеси: «Гармония!» О, Глук!

О, Головин, печальный маг! Гонимы

Нездешней сладостью, мы каждый стук

Сердец затихших слышим. Нежный друг,

Одной волной с тобой унесены мы.

Отходная веселым дням весенним

Иль обещание краснейших дней?

Пророчество, предчувствие, сомненье?

Улыбка глаз твоих всего сильней…

Пусть, кудри разметав, грустит Орфей, —

По-новому благословлю томленье

(Поэзия 2006, с. 122–123).

Это стихотворение выдержано в рамках более умеренной поэтики. Здесь читатель сталкивается с обилием традиционных для лирики Кузмина образов («милая жизнь», любовь, музыка, «нежный друг», весна, Орфей), относительно прозрачной и также очень «кузминской» идеей (любовь и искусство преодолевают смерть). Однако этот текст ощутимо отходит от «мелочей прелестных и воздушных»: исчезает детализация, вещественность, заземленность – полет ассоциаций и метафорические ряды все больше и больше отрывают автора от быта. Приведем для сравнения близкое по лексике стихотворение из цикла «Осенние озера» (1908–1909):

Когда и как приду к тебе я:

Что даст нам милая весна?

Пусть сердце падает, слабея, —

Лазурь безбурна и ясна.

В мое окно с нависшей крыши

Стучит весенняя капель;

Мечты всё радостней, всё выше,

Как будто минул скорбный хмель.

Смотрю на скромные угодья,

И мнится сердцу моему:

«С веселым шумом половодья

Вернусь и всё душой приму».

Язык мой шепчет: «Я покорен»,

Но сердце ропщет и дрожит.

Ах, кем наш дальний путь проторен?

Куда ведет и где лежит?

Покойны белые покровы,

Недвижна тень сосновых лап, —

А те пути, ах, как суровы,

И я так жалок, наг и слаб.

И я прошу весны сиянье,

Ослабший лед и талый снег

Затеплить и в тебе желанье

Таких смиренных, нежных нег!

Помимо очевидных отличий в тональности, в стихотворениях по-разному выстроена поэтическая референция. Если лирическое сознание в раннем тексте преломляет в восприятии детали вещного мира, делая их резонаторами чувств, то в более позднем герой почти не соприкасается с реальностью, отдавая предпочтение миру искусства, который становится для героя приоритетным. Заметим, что эта же идея организует цикл «Панорама с выносками» – и она же отчетливо прослеживается во всем творчестве и критике Кузмина.

Проанализированные нами тексты – буквально «стружки», редкие следы того масштабного процесса, который происходил в жизни и творчестве автора. Писатель, отказавшийся от притязаний на славу и почти смирившийся с тем, что он прочно отошел в область истории, имеет немного способов изменить ситуацию. Очевидно, Кузмин не имел – или не хотел иметь – даже таких. Выпуская в 1925 году статью «Стружки», он еще раз суммирует свои взгляды на искусство и его отношения с реальностью, декларируя, что все еще продолжает им следовать, несмотря на очевидную их неуместность. Рецепция этого высказывания показала место Кузмина в современной ему литературе: на страницах советской «Жизни искусства» статья удостоилась едкой критики Перцова, на страницах парижского «Звена» – сочувственного, но весьма лаконичного резюме К. В. Мочульского[652]. Единственная среда, где Кузмин мог бы быть востребован, – эмигрантская – оказалась прочно отделена от него; в Советской России ему уготована была роль «страуса», спрятавшегося от невыносимых внешних условий.

Однако отход от публичности не означал отказ от писательской стратегии. Разумеется, бытование в официальном литературном процессе для Кузмина было невозможно, однако он мог выстраивать свой образ в зарождавшейся среде неподцензурной литературы и в том узком кругу, который продолжал существовать вокруг него. Как и в случае с другими примерами, разобранными нами выше, здесь можно увидеть действие практической логики: у писателя было множество способов выстраивать репутацию «непечатаемого» поэта и прозаика, однако Кузмин остановился на одном. В полной мере обновленные творческая и писательская стратегии проявились в сборнике «Форель разбивает лед».

«Форель разбивает лед» и возвращение в 1910-е годы

Книга «Форель разбивает лед», последний прижизненный сборник Кузмина, вышел в свет в феврале 1929 года в «Издательстве писателей в Ленинграде». Выпустить свой сборник Кузмин планировал еще в 1927 году, однако издателей долгое время не находилось[653]. Предвосхищая умеренное принятие книги (или его полное отсутствие), Кузмин запишет в дневнике: «Книга потихоньку идет. Думают, что рецензий не будет. Хвалить не позволят, а ругать не захотят» (23 марта 1929 г.[654]) – характерно, как эта запись резонирует со сделанной восьмью годами ранее и касающейся судьбы сборника «Эхо» («„Эхо“ собираются ругать за хлебниковщину. Вообще, положение мое далеко не упрочено, мой „футуризм“ многим будет не по зубам»).

Однако несколько откликов на «Форель разбивает лед» все же появилось в прессе. В них без труда угадываются отголоски рецепции более раннего кузминского творчества. Не сговариваясь, критики по обе стороны советской границы рассматривали новую книгу Кузмина как очередное упражнение в «прекрасной ясности» и поверяли талант поэта его сборниками 1900–1910-х годов. Г. В. Адамович так писал о сборнике:

Стихи в книге почти все сплошь «мажорные»: восторженное славословие бытию, хотя бы и трудному, существованию, хотя бы и скудному. Кое-что напоминает прежнего Кузмина – по легкости, по грации и той подлинной стилистической утонченности, которой во всей нашей новой поэзии, пожалуй, один только Кузмин и достиг[655].

Повторил общие места оценки Кузмина из 1900-х годов и Н. А. Оцуп:

Его прелестная, легкая и в сущности очень простая по выражению прежняя поэзия, с ее танцующей легковесностью и легкомыслием, как молодость от дряхлости отличается от более поздних его стихов…[656]

Даже критик советской «Звезды» В. Друзин не обошел стороной формулы модернистской печати, еще раз назвав «прекрасную ясность», «предметность», «милую шутливость» и проч.[657]

Книга «Форель разбивает лед» и особенно одноименный цикл[658] – наиболее изученные произведения Кузмина. К убедительной интерпретации его сюжета и художественных приемов, предложенных Б. М. Гаспаровым[659], И. Паперно[660], Дж. Шероном[661], Дж. Э. Малмстадом и Г. Шмаковым[662], Н. А. Богомоловым[663] и особенно Л. Г. Пановой[664], нам почти нечего добавить. Поэтому мы сосредоточимся на роли, которую сыграл этот цикл в писательской стратегии Кузмина, и на том, как он повлиял на прижизненную репутацию автора.

Но начать нужно с 1926 года. 4 августа Кузмин записывает в свой дневник сон, который впоследствии ляжет в основу цикла «Форель разбивает лед», ядра одноименной книги.

Вчера страшный сон. Комната новая, большая, но очень уединенная, ничего ни извне, ни из нее не слышно. Я один. Но тишина полна звуков. Двери ужасно маленькие и далеко. Музыка. Вдруг куча мышей и зарезавшийся балетчик Литовкин, лилипутом, играет на флейте, мыши танцуют. Я смотрю с интересом и некоторым страхом. Стук в дверь. Мыши исчезли. К нам почти никто не ходит. Гость. Незнакомый, смутно что-то вспоминаю. Обычное «Вы меня не узнаете, мы встречались там-то и там-то». Чем-то мне не нравится, вызывает страх и отвращенье. Еще стук. «Наверное, Сапунов» говорит. Ужас. Действ<ительно>, Сапунов. Юр. уже тут каким-то чудом. Ник<олай> Ник<олаевич> тот же, только постарел и немного опух. Я в крайнем ужасе крещу его «Да воскр<еснет> Бог» и «Отче наш». Он весь перекосился от злости. – Однако вы любезно, Мигуэль, встречаете старых друзей. – Вот еще будут ко мне таскаться всякие покойники! – Теперь я ясно знаю, что и первый умерший. Юр. вступается. – Что вы, Майкель, тело Ник<олая> Ник<олаевича> не найдено, он мог и быть в живых. – А что вы боитесь креста? – Да, ханжество-то это пора бы бросить. Удовольствия мало. – Успокаиваюсь, преодолевая отвращенье, целую холодного Сапунова, знакомлю с Юр. Садимся как гости на тахту. Заваливаемся. Да, еще в пылу спора, он вдруг предлагает мне 1000 рублей. Вытаскивает пачку. Я помню, что если снится покойник, от него ничего брать, ничего ему давать не следует, отказываюсь. Тот понял мою мысль, перекосился и спрятал деньги. «Ну как хотите». Новый гость. Заведомый покойник. Симпатичный какой-то музыкант. Все они плохо бриты, платья помыты, грязноваты, но видно, что и такой примитивно приличный вид стоил им невероятных усилий. Все они по существу злы и мстительны. У Сапунова смутно, как со дна моря, сквозит личное доброжелательство ко мне, хотя вообще-то он самый злокозненный из трех. Расспросил о друзьях. «Да, мы слышали от того-то и того-то (недавно умерших)». Как они там говорят, шепчутся, злобствуют, ждут, манят. «У нас вас очень ценят». Будто в другой стране. Загробная память еще при жизни. Собираются уходить. – Как хорошо посидели. Приятно вспомнить старину. Теперь осталось мест шесть-семь, где можно встречаться. Боже мой, они будут ко мне ходить! Выхожу проводить их. На лестнице кто-то говорит: «И к вам повадились. Это уж такая квартира, тут никто и не живет». Пили ли они, или ели, я не помню. Курить курили.

Не изображение ли это нашей жизни, или знак?

Этот текст интересен сразу с нескольких точек зрения. Прежде всего, это один из немногих снов, которые Кузмин фиксирует в своем дневнике столь подробно: в дневниках 1917–1927 годов нами обнаружено лишь четыре сна, включая этот, которые записаны как полноценные нарративы[665]. Потому мы считаем уместным воспользоваться подходом к анализу снов, предложенным И. Паперно, которая в своей работе убедительно доказывает, что «сновидение можно рассматривать как эквивалент произведения искусства, повествовательного, драматического или визуального»[666], поскольку в нарративе сна нередко используются те же механизмы создания фикционального, что и в художественном тексте. Нас интересует, что в этом сне проигрывается не столько сюжет будущей «Форели…», как об этом, например, пишут биографы Кузмина, сколько сама ситуация создания цикла и последующих за ним событий.

В этой записи сна есть несколько любопытных моментов. Прежде всего, попытка мертвого Сапунова дать Кузмину денег: нехватка средств к существованию и их поиск составляют центральную тему дневников Кузмина на протяжении всех 1920-х годов (записи 1917–1924 годов нередко заканчиваются поденными финансовыми подсчетами). Говоря о посетителях, Кузмин отмечает их внешний вид: «Все они плохо бриты, платья помыты, грязноваты, но видно, что и такой примитивно приличный вид стоил им невероятных усилий». Здесь также видна преломленная авторефлексия: потрепанный вид Кузмина отмечали многие мемуаристы, например А. Е. Шайкевич в первые пореволюционные годы:

Но вот, однажды, я с ним столкнулся на улице и был поражен его видом. Он потускнел, увял, сгорбился. Обычно блестящие глаза его были мутны, щеки – землисты, кутался он в потертое пальто[667];

или В. Н. Орлов в 1928 году:

Одним из первых впечатлений Орлова, приехавшего за поэтом, была нищенская одежда Кузмина и то, как он дрожал всю дорогу, потому что его летнее пальто состояло больше из дырок, чем из материи[668].

Наконец, завершение сна и замечание покойников, что «теперь осталось мест шесть-семь, где можно встречаться», прямо отсылают к статусу дома Кузмина, который в 1920-е годы стал одним из немногих мест, где могли собраться представители «старой культуры» и лояльные к ней молодые люди. Все это свидетельствует о том, что в давно умерших людях Кузмин видит самого себя, проигрывая ситуацию прижизненной смерти и забвения – недаром он резюмирует впечатление от встречи как «Будто в другой стране. Загробная память еще при жизни». Говоря о страшных посетителях, сновидец рассуждает о себе, чему немало способствует сама форма этой рефлексии: Кузмин описывает осознанное сновидение, в котором он присутствует сразу в трех ролях – спящего, героя сна, пришедших гостей. Сон актуализирует сразу три временных пласта, задействуя реальное время сна, время посещения Кузмина гостями и время их смерти.

Как кажется, этот сон запускает для Кузмина не только череду новых поэтических текстов, но стимулирует принципиально новый способ осмысления своего положения в культуре. В «Форели…» Кузмин предпринимает самый парадоксальный шаг в своей карьере: пытаясь на протяжении многих лет отмежеваться от славы, закрепившей его в 1910-х годах, в итоге он добровольно к ней возвращается – цикл, хотя и спроецирован на любовную историю Юркуна и Ольги Гильдебрандт-Арбениной, разыгрывает ее на фоне типичных модернистских декораций начала века. Знаком этого становится «Второе вступление», которое обращается к событиям и героям начала 1910-х годов (гибель «художника утонувшего» Н. Н. Сапунова – 1912 год, «гусарского мальчика» В. Г. Князева – 1913 год):

Художник утонувший

Топочет каблучком,

За ним гусарский мальчик

С простреленным виском…

А вы и не дождались,

О, мистер Дориан, —

Зачем же так свободно

Садитесь на диван?

Ну, память-экономка,

Воображенье-boy,

Не пропущу вам даром

Проделки я такой!

В этом символическом возвращении в 1910-е годы можно видеть стечение сразу нескольких обстоятельств. В первую очередь, Кузмин продолжал следовать статусу «настоящего поэта» и хранителя традиции, который принял на себя в начале 1920-х годов. Со смертью Блока и Брюсова, гибелью Гумилева, отъездом многих в эмиграцию память о начале века постепенно угасала; в то же время молодые поэты, не заставшие лично литературную ситуацию начала XX века, питали к ней естественный интерес как к альтернативе советской эстетике. В этих условиях статус «хранителя памяти», живой эмблемы эпохи, свидетеля ее событий для Кузмина оказывается наиболее выигрышным. Он позволяет писателю полноправно включиться в неофициальный, но все же достаточно интенсивный литературный и культурный процессы, участники которого были объединены прошлым – или, во всяком случае, его идеализированным образом. Ситуация создания цикла «Форель разбивает лед» мотивируется вторжением «призраков прошлого»: «Непрошеные гости / Сошлись ко мне на чай». Хотя в цикле и во сне Кузмин подчеркивает, что визит этот является для него тяжелым, травмирующим и нежеланным, он все же берет на себя обязательство впустить гостей, представительствовать перед ними, а затем и говорить от имени мертвых, населяя ими экспериментальный художественный текст. Проекция цикла на события начала 1910-х годов составляет подтекст, необходимый для полноценного восприятия кузминского высказывания: Кузмин сам дает себе право свидетельствовать об ушедшей эпохе. В итоге цикл «Форель разбивает лед» опосредован сразу тремя временными рамками: временем действия событий цикла, кодирующими их именами и ситуациями 1910-х годов и оформляющей все поэтики 1920-х, временем создания.

Вторжение непрошеных гостей меняет кузминское восприятие культуры и своего положения в ней. Причины столь заметного эффекта можно объяснить еще с одной точки зрения – на этот раз социологической. Долгие годы существование Кузмина было неотделимо от круга его друзей, приближенных, знакомых. Свой быт и течение времени писатель осмыслял как вереницу встреч, гостей и визитов; по этой причине дневник писателя перенасыщен именами и прозвищами. Кузмин скрупулезно записывает каждого гостя, а порой и просто встреченного на улице знакомого. Такая тщательность дает возможность проанализировать частоту упоминаний того или иного человека в дневнике и в целом составить примерную картину наиболее близких (в разных смыслах – личных, рабочих, институциональных) к Кузмину людей. Мы использовали количественный анализ[669], чтобы выделить из дневника наиболее часто упоминаемых лиц. Приведем получившиеся списки, ограничившись первыми десятью персоналиями:

1923: Юркун, критик и поэт П. И. Сторицын, художник и участник объединения эмоционалистов В. В. Дмитриев, композитор и исполнитель А. Н. Скрыдлов, поэт А. А. Фролов (или его брат, поэт С. А. Фролов), режиссер К. П. Хохлов, редактор Н. А. Персианов, поэт и участница объединения эмоционалистов А. Д. Радлова, сотрудник издательства «Всемирная литература» А. А. Кроленко, режиссер и участник объединения эмоционалистов С. Э. Радлов.

1924: Юркун, Л. Л. Раков, Сторицын, поэт А. И. Введенский, Фролов, Дмитриев, Кроленко, Радлов, поэт и драматург Е. Ю. Геркен, артист и управляющий театром «Музыкальная комедия» М. Д. Ксендзовский.

1925: Юркун, Раков, Сторицын, Введенский, инженер и меценат В. А. Ельшин, Ксендзовский, Дмитриев, Радлова, художник А. А. Арапов, инженер А. А. Иванов.

1926: Юркун, Сторицын, Раков, Ельшин, редактор Е. М. Кузнецов, Радлов, Введенский, Иванов, Радлова, Геркен.

1927: Юркун, Ельшин, Раков, Сторицын, Радлова, композитор А. И. Канкарович, Радлов, Иванов, Введенский, Кузнецов.

Даже эти приблизительные подсчеты показывают, что к 1926 году круг Кузмина заметно сужается, в него почти не проникают новые люди (с Кузнецовым Кузмин был знаком с 1919 года, с Канкаровичем – примерно с 1920-го). С одной стороны, такое оформление по-настоящему близкого круга «любящих и ценящих друг друга людей» не могло не отвечать представлениям Кузмина об идеальном творческом содружестве. Но, с другой стороны, этот круг лишен внешних влияний и контактов, тех «слабых связей», которые, по мнению социолога М. Грановеттера, и становятся основными каналами неофициального распространения важной информации[670]. Кузмин оказывается в ситуации сокращения связей, он отрезан от мира и новых впечатлений. Поэтому мертвые гости, посещающие его во сне, дополняют те слабые связи, которых не хватало ему самому, они приносят новую информацию, которую автор никак иначе не мог получить. Поэтому в 1926–1927 годах, в период наибольшего сужения этого круга, пишется «Форель…», прямо отсылающая к ситуациям и фигурам начала 1910-х – именно в этой эпохе писатель ищет подновления своих тем, образов и поэтики.

Если рассмотреть запись этого сна как художественный текст, то в первую очередь следует обратить внимание на то, что это буквальная реализация сравнения «как с того света», которое Кузмин часто использовал в отношении внезапных гостей. Приведем несколько примеров: «Вдруг приехал с того света Коля Кирьянов, 5 лет был у немцев в плену» (24 октября 1921 г.); «Вдруг явилась Ел<ена> Ник<олаевна> Мясоедова, как с того света» (1 ноября 1922 г.); «Неожиданно, как с того света, явился Ауслендер, которого я принял за Бабенчикова. Говорит, что приехал за мною, что меня ждут…» (1 мая 1924 г.)[671]; «Пришли Данилов, Вагинов и вдруг Финити, как с того света» (16 января 1926 г.), «Звонил мне Л<ев> Льв<ович>, как с того света» (24 сентября 1927 г.) и др. Записывая сон, Кузмин сохраняет характерное для него строение подобных фраз: «Вдруг… явился как с того света» (любопытно, что такое построение фразы отсылает к ранней прозе Кузмина, нередко начинавшейся словами «вдруг» или «неожиданно»). Но более широкий контекст записи, в которую инкорпорирован сон, отчетливо метаописателен. Это самая большая и объемная запись в дневниках за 1917–1927 годы – по своей длине она приближается скорее к дневникам 1905–1907 годов. Кузмин начинает ее с перечисления жизненных неурядиц (причем идет последовательно – от более значительных к мелким, бытовым) и сгущения дурных предчувствий:

Не знаю почему, но глубокая тоска мною одолевает и парализует мои поступки. Впрочем, если разобраться, конечно, найдешь причину и первопричину – большевики. История с «Красной», долги, происки Черномордиков и тому подобное. С утра было сумрачно, и Юр. не поехал в Озерки. Я ходил за сахаром и варил из дыни варенье. Вышло что-то ужасное, хотя мамаше и О. Н. и понравилось. К обеду Юр. принес вина и пришла О. Н. Я выходил в Модпик и так далее. Чай опять вместе. Потом они ушли. Я вышел погулять. Вот тут-то и овладела мною тоска. Встретил Папаригопуло с Левиным. Зашел ко мне. Интригует против Радлова, Модпика etc. Хочет объединиться с Геркеном и перетащить меня обратно. Юр. пришел не поздно. Что мне сделать. Вчера страшный сон…[672]

В подобном контексте описанный сон воспринимается как пугающее пророчество, осуществление которого подготовлено общей неустроенностью жизни. Закономерно, что запись кончается словами – еще одним страшным предчувствием:

Я ужасно скучаю о Л<ьве> Льв<овиче>, но скучаю так, будто я его никогда не увижу и должен примириться с этим.

Текст сна становится комментарием и проекцией на все происходящее в жизни сновидца. Выше мы писали, что для Кузмина сон стал универсальным образом окружавшей действительности в первые пореволюционные годы. Этот лейтмотив дневниковых записей и творчества не только сохраняется и в середине 1920-х годов, но и приобретает новый масштаб. Приведем характерный пример:

Сон. Вещий. Просыпаюсь в серое утро, безрадостно, обстановка незнакомая, какие-то давнишние люди: Ляндау (особенно Али), Ауслендер и т. д. Юр. где-то в бегах. Доктора. Впечатление недавней острой боли в голове. Оказывается, 7 лет пребывал в безумии: кто уехал, кто приехал, кто умер. Спрашиваю о Л<ьве> Льв<овиче>. Заминаются мрачно. «Изредка заходит». Перед этим сидел на крыше и критиковал ее. Снег через Неву, с В<асильевского> о<строва>. Спрашиваю, буду ли писать. Доктор: «Вероятно, и совсем по-другому. Власти переменились. Ручаюсь, это тебе не Советы». Это веще (15 декабря 1924 г.)[673].

«Новые формы жизни», как Кузмин называл пореволюционную действительность, приобретают все более фантасмагоричный характер. В этих условиях единственной возможностью день за днем переживать невозможный опыт становится смена модусов реальности: если действительность приобретает формы сна, сон становится реальнее, чем действительность. «Только закрывши глаза можно жить» – пишет Кузмин 29 октября 1927 года. На протяжении двадцати лет (с 1917 по 1927 год) формула «как во сне» стабильно встречается в дневнике, появляясь в общей сложности около 50 раз. Перемена местами реальности и сна обнаруживает себя, например, в такой записи:

Перед чаем прибежал похолодевший, перепуганный Л<ев> Льв<ович>, увлек меня в мамашину комнату и на ухо сообщил, что его вызывали в ГПУ и расспрашивали обо мне, кто у меня бывает, я ли воспитал в нем монархизм, какие разговоры велись в 10-летн<юю> годовщину, что, кроме педерастии, связывает его со мною, где он еще бывает и тому подобное. Назвал он Милашевского, Сториц<ына> и Митрохина, от меня до некоторой степени отрекся, но перепуган, думает, что его лишат работы, выставят из универс<итета> и вышлют. Не знаю. Я был, как во сне. Черномордики? Сторицын? Недаром он уже давно сообщал, что я арестован и не являлся дней 10. Его печальные сплетни всегда бегут перед событиями. А сегодня он явился. Утром был я в Академии. Звонил Митрохину. Теперь уже приобретают какую-то понятность и намеки у Ходасевич, что печатать мне запрещено, и странное отхождение многих. Что же будет с Юр.? А может быть, они просто нащупывают? Л<евушка> говорит, что агентурный матерьял – толстая тетрадь. Что этот сон значит? Уж именно, сон (26 ноября 1927 г.).

Отход в область воспоминания и сна становится реальным способом существования, а логика сна – единственной, объясняющей непоследовательность и невозможность происходящих событий. В декабрьском сне 1924 года Кузмин изымает из своей жизни семь лет, возвращаясь в 1917 год, этапный не только для страны, но и для его собственного творчества. Позднее, символически обращаясь еще раньше, к 1910-м годам, Кузмин стирает из собственной (и культурной) истории около полутора десятков лет, на которые пришлись самые тяжелые события – война, революция, установление новой власти. Метафорически писатель возвращается к периоду, с которого начался его путь экспериментаторства, словно компенсируя нереализованную в те годы стратегию.

Размышляя в записи от 7 марта 1925 года о путях обновления своего творчества, Кузмин записывает: «Творчества – кроме повседневной халтуры – никакого. Потому возможны потрясения или от прошлого, или от западного искусства». Дальнейший анализ стратегии автора показывает, что именно эти пути и он выберет. Преодоление времени и пространства, существование в области прошлого со временем станет основным приемом кузминского творчества; память и вспоминание превратятся в его главные темы; автор и герой приобретут новую роль – хранителя исчезающей памяти; поэтика утратит связи с актуальным контекстом советской литературы, предпочтя ей европейский экспрессионизм.

Роль и реализация памяти в творчестве Кузмина уже не единожды попадала в фокус внимания исследователей. Дж. Малмстад описал особый способ работы Кузмина-поэта с воспоминаниями: память становится для него не столько темой художественного произведения, сколько способом смотреть на реальность, отбирая в ней то, что достойно считаться искусством[674]. На своего рода апологию живой памяти в противоположность мертвой «археологии» в творчестве и критике Кузмина указал А. Г. Тимофеев. Исследователь распространяет свои наблюдения на эстетику Кузмина в целом, подчеркивая, что «культура», как ее понимал писатель, неотделима от чувственно воспринятого прошлого:

Кузмин никогда не отождествляет «археологию» с тем, что мы могли бы назвать «памятью культуры». Для него культура живет только при наличии в ней «настоящего трепета жизни и природы», при условии, что прошлое не залавливает бессмысленной тяжестью несносных омертвляющих подробностей, а проступает в настоящем живыми ростками любви, всплесками эмоций и страстей, а иногда – отчаянными криками пронзающей боли[675].

Особое внимание к теме памяти в целом определяло культурный фон русскоязычной литературы по обе стороны советской границы. Укоренение советской культуры, в том числе литературной, очевидный разворот от плюрализма литературных сил 1920-х к унификации 1930-х (официально означенный постановлением Политбюро ЦК ВКП(б) «О перестройке литературно-художественных организаций» от 23 апреля 1932 года) в Советской России, оформление полноценного литературного поколения и консервация представлений о дореволюционной культуре в эмиграции – все это существенно повлияло на интерес к мемуарам, воспоминаниям и вспоминаниям. В эмиграции поток мемуаров и воспоминаний начался к концу 1920-х и к 1930-м превратился в тенденцию:

Связь главных означающих эмигрантского дискурса – памяти и родины – порождала идею долженствования памяти, которая прокламировалась в эмигрантской словесности, обсуждалась на прениях, становилась предметом полемики. Долг памяти предполагал письменное закрепление личного свидетельства[676].

В 1935 году на страницах журнала «Новый град» Ф. А. Степун возводил способность помнить в статус этической категории, обеспечивающей непрерывность человеческой культуры:

…память всегда направлена на всеобщее и вечное. Она бескорыстна и пророчественна. Ее благодатный дар в ощущении прошлого, настоящего и будущего, как триликой, но единой вечности. Воспоминаниям мало помнить о прошлом. Они хотят им жить и этим желанием отрезывают себе пути к настоящему и будущему. Память же о прошлом хочет лишь помнить. Не собираясь его воскрешать, она легко и свободно связывает его вечность с вечностью настоящего и будущего[677].

В 1928 году выходят одни из первых мемуаров о начале 1900-х – полувымышленные «Петербургские зимы» Г. В. Иванова; в 1939 году – «Некрополь» В. Ф. Ходасевича. В конце 1920-х годов И. А. Бунин начнет писать роман «Жизнь Арсеньева», в котором превратит память в главный источник и тему творчества.

Схожие процессы происходили по другую сторону советской границы, где память, однако, приобретала иную окраску. В конце 1920-х – начале 1930-х годов появляются воспоминания и художественные тексты, осмысляющие литературный быт дореволюционных и пореволюционных лет: «Роман без вранья» А. Б. Мариенгофа (три издания: 1927, 1928, 1929), «Скандалист, или Вечера на Васильевском острове» В. А. Каверина (три издания: 1929, 1930, 1931), «Полутораглазый стрелец» Б. К. Лившица (1933), «Сумасшедший корабль» (1931) и «Ворон» (1934) О. Д. Форш и др. Закономерно, что многие эти книги не переиздавались после выхода десятки лет: помимо морального и эстетического долга, память в эти годы становилась ресурсом для невидимого сопротивления, выстраивания альтернативной эстетической реальности изнутри советского проекта. Именно в конце 1920-х – начале 1930-х годов память оформляется как одна из главных тем творчества А. А. Ахматовой (что Р. Д. Тименчик назвал «разговором с неумолкаемым прошлым»[678]) или О. Э. Мандельштама, который создает в 1928 году автобиографическую «Египетскую марку» (тему которой определяют как тему «…„маленьких“, никому не нужных, навсегда исчезающих людей и ничтожных, забываемых всеми реалий современности, показываемых на фоне Вечности и Большой истории»[679]). В 1931 году на страницах «Последних новостей» Г. В. Адамович размышлял о развитии советской литературы, которую выделял по общему «созвучию революции» и порыву к будущему. Альтернативу такой литературе в этой системе координат составляют писатели, заставшие дореволюционную культуру:

…образы писателей поневоле умолкших надо, конечно, в общий расчет принять: образ Ахматовой, например, или Сологуба в его последние годы, или Кузмина, или других, новых, несомненно существующих, имена которых нам еще неизвестны. Но порыв к будущему, совпадающий в далеких своих очертаниях с общим революционным устремлением, по-видимому, очень силен…[680]

Кузмин подхватывал важные для своего времени тенденции и развивал их созвучно своей эстетике. Интерес к теме памяти, наличествующий в его творчестве уже с ранних «Крыльев», приобретает со временем настолько всеобъемлющий характер, что влияет даже на дневник, который долгие годы автор вел в одной манере. Дневник 1934 года, дошедший до нас, – это принципиально новая художественная форма. Вместо скупых поденных записей, отражавших рутину и быт, этот дневник выстроен как художественное произведение. Его центральной темой становится рефлексия над прожитой жизнью; главным приемом – отбор принципиально разнородных воспоминаний, своего рода «стружек»; организующей стратегией – процесс вспоминания (одно событие в настоящем вызывает в памяти рой эпизодов прошлого); наконец, идеей – связь настоящего и прошлого. Вероятно, схожими с этим дневником Кузмин видел и свои будущие книги. Так, например, он пишет о (несостоявшемся) сборнике «Урок ручья»:

Урок ручья. Так будет называться следующая книга стихов. Я знаю, что там будет, пусть говорят стихи, но я никогда не забуду прогулки к этому ручью вдоль Тярлевского шоссе под вечер. Конкретно я вспоминал о Сомове, но под этим предлогом тихо, тепло и весело вскипали надежды, силы, чувства, прозрачные и умиротворенные, и чудесная жизнь, каждый поворот которой волшебен, если у нее центр – любовь (20 июля 1934 г.)[681].

Одним из главных художественных принципов Дневника 1934 года, в полной мере отражающих своеобразие обращения Кузмина к теме памяти, становится фрагментарность. Дневник строится по принципу каталога воспоминаний, чем явно напоминает «Опавшие листья» В. В. Розанова:

Небо. Мы живем высоко, потому в городе я вижу столько неба, как никогда за городом. И потом это потому так кажется, что кроме неба – ничего нет: ни деревьев, ни реки, ни травы, ни гор. Все внимание на небо. Все забывают, что небо – великодержавная часть природы, а следовательно, и природного пейзажа.

Куренье. Потребность в куреньи, как в организующем факторе, у меня до сих пор осталась. Особенно чувствуется, когда ждешь чего-нибудь или, не будучи занят едой, сидишь за обеденным столом. В антрактах между ресторанными кушаньями.

Величие природы. Юный Бунаков не любит смотреть на облака и на звезды, так как, представляя себе мировое пространство, чувствует, как он говорит, «бессилие человеческой мысли». По тем же причинам не любит гром, особенно находясь в деревянных постройках (31 мая 1934 г.)[682].

Фрагментарность присутствует как конструктивный принцип во многих поздних произведениях Кузмина. «Пять разговоров и один случай» разделены на десять параграфов и три взаимосвязанные сюжетные линии; «Печка в бане» – соединение 14 прозаических миниатюр. Книга «Форель разбивает лед» выстроена, на первый взгляд, типично для Кузмина, который обыкновенно делил свои книги на разделы и циклы. Но в то же время в «Форели…» присутствует более сильная связь между стихотворениями внутри каждого раздела, что делает их чем-то средним между частями одного цикла или элементами поэм (поэтому так остры споры вокруг жанровой природы заглавного цикла книги). Переплетение раздробленных сюжетных линий встречаем и в последней пьесе Кузмина «Смерть Нерона» (1924–1929). В дневниковой записи от 20 августа 1927 года находится примечательное соотнесение процессов воспоминания и создания текстов, общим принципом которых является дискретность:

Жизнь идет маленькими уколами. Вдали играла шарманка. Уныла, но, может быть, лучше, чем гитара с балалайкой. Какая-то старина, чуть ли не Гофмановская и старый Петербург. Теплый вечер в окно, Италия утром. Луна – Александрия. Пруд, освещенный закатом – кот Мурр. Воспоминания или литература. Но это толчки.

Как справедливо отмечает Е. Дуж, тенденция оформлять свои тексты как собрание разнородных фрагментов характерна для всего творчества Кузмина; эта же тенденция ведет к возникновению специфических кузминских «каталогов» в поэзии и прозе[683]. Последнее, по мнению исследовательницы, отражает особый подход Кузмина к памяти, сохраняющей разнородные фрагменты реальности подобно книгам в библиотеке:

Kuzmin’s extensive usage of catalogues is connected with the cultural nature of his poetic material. The artist of the Kuzminian type resorts to memory which, like a cultural archive, a library, or museum, indiscriminately stores and preserves cultural data. Textbooks and directories, like those from which the poet reads in this poem, may function as micro-storages of material, which the poet can reactivate and endow with live[684].

Стоит, однако, обратить внимание на изменения, наметившиеся в подходе Кузмина к фрагментарности в конце 1920-х годов. В его дореволюционном творчестве разорванный сюжет нередко был приметой стилизации (как быстрая смена локаций в «Путешествии сэра Джона Фирфакса…» или в «Крыльях», калейдоскоп сцен в «Подвигах великого Александра…» и др.), особого – интимного – восприятия мира, когда глаз влюбленного человека выхватывает особенно дорогие или значимые фрагменты реальности (таковы цикл «Любовь этого лета» или «Прерванная повесть»), или оригинальной точкой зрения («Кушетка тети Сони»). Начиная с 1917 года Кузмин активно использует монтажную композицию как художественный прием для передачи быстроты реальности, тесно связанный с авангардными художественными принципами – ими же мотивирована поэтика политизированного цикла «Плен» 1919 года. В творчестве конца 1920-х годов мы видим несколько иную работу с фрагментарностью, которую можно описать как дробление реальности или нарратива на части и повторное их соединение, основанное на внутренней логике автора или на полете его ассоциаций. Автор не силится воскресить в памяти все то, что произошло, и не пытается достоверно передать события, подобно мемуаристу, – прошлое собирается и пересобирается из точки настоящего. Принцип взаимопроникновения временных пластов и их схождение в точке настоящего был основой программы еще объединения эмоционалистов. Девятый пункт «Декларации эмоционализма» гласил:

Не существует ни прошедшего, ни будущего вне зависимости от нашего, всеми силами духа эмоционально воспринимаемого, священнейшего настоящего, на которое и направляется искусство.

Превращенный в художественный прием, этот принцип реализовался в заглавном цикле последней книги Кузмина.

В новой кузминской эстетике автор волен выбирать любой способ соединения обломков памяти или сюжета. Так, заглавный цикл книги «Форель разбивает лед» представляет собой историю с намеренно изъятыми фрагментами, закодированную сразу несколькими способами – личной историей, коллективным представлением о Серебряном веке, метафорой бьющейся об лед рыбы и т. д. (именно поэтому интерпретация цикла оказывается столь сложной). «Панорама с выносками», как замечает А. Синявский, близка

к жанру старинных книг, которые назывались «Мир в картинках» или «Вселенная в картинках». Это были наглядные энциклопедии или учебные пособия на предмет мироздания, которые как бы охватывали в картинках, в гравюрах весь круг бытия[685].

Последовательность стихотворений в цикле «Северный веер» мотивирована семью створками веера; цикла «Пальцы дней» – античным отождествлением дней недели с планетами. Раздробленный сюжет цикла «Для августа» собирается лишь указанием на четырех действующих лиц (ты, я, луна, тот). Связующие звенья намеренно опускаются, логика сюжета подменяется внешней по отношению к происходящему мотивировкой, а мир предстает как последовательность картин, случайно и хаотично выхваченных зрением художника[686]. Самое цельное произведение книги, поэма «Лазарь» с ее отчетливым детективным сюжетом, раздроблена на уровне поэтики каждого фрагмента; кроме того, это детективная история с отсутствующей развязкой и объяснением преступления.

Рассмотрим подробнее цикл «Северный веер». Он посвящен Юркуну, и каждое из стихотворений отсылает к той или иной ситуации из совместной жизни Кузмина и его возлюбленного. Стихотворение «Персидская сирень! Двенадцатая ночь…» со строками

Без звонка, через кухню, минуя швейцара,

Не один, не прямо, прямо и просто

и один,

Как заказное письмо

С точным адресом под расписку,

Вы пришли.

Я видел глазами (чем же?) —

возможно, воскрешает в памяти Кузмина ситуацию его знакомства с Юркуном (неизвестную нам по причине лакун в Дневнике 1913 года). Следующее стихотворение «О, завтрак, чок! О, завтрак, чок!..» отсылает к первым годам их совместной жизни и к творчеству писателя тех лет. Это стихотворение убедительно проанализировал Дж. Малмстад в упомянутой статье. Как показывает Малмстад, это стихотворение – набор отсылок к ранним знаковым текстам Кузмина, своего рода автоцентон. Значимым оказывается буквально каждое слово: «завтрак», «позолотись», «скачок», «Альбер», – эксплицируя какое-либо событие, явление или текст прошлого. В результате

the poem may be a present moment seen through the filter of the past (there was no longer a Restaurant Albert by the 1920s), a memory alone prompted by the presence of another person reminiscent of someone in the past, an incident «real» or «imagined»[687].

Также показательны пятая и шестая части цикла:

5

Баржи затопили в Кронштадте,

Расстрелян каждый десятый, —

Юрочка, Юрочка мой,

Дай Бог, чтоб Вы были восьмой.

Казармы на затонном взморье,

Прежний, я крикнул бы: «Люди!»

Теперь молюсь в подполье,

Думая о белом чуде.

6

На улице моторный фонарь

Днем. Свет без лучей

Казался нездешним рассветом.

Будто и теперь, как встарь,

Заблудился Орфей

Между зимой и летом.

Надеждинская стала лужайкой

С загробными анемонами в руке,

А Вы, маленький, идете с Файкой,

Заплетая ногами, вдалеке, вдалеке.

Собака в сумеречном зале

Лает, чтобы Вас не ждали.

Пятое стихотворение цикла обращается к событиям 1918 года. 31 августа этого года Юркун был арестован по делу Л. И. Каннегисера, с которым был близко знаком, и освобожден из заключения лишь в ноябре того же года. Дневниковые записи Кузмина тех месяцев проникнуты горем и отчаянием, прямо перешедшим в это стихотворение[688]. В шестом стихотворении упоминаются улица Надеждинская, располагавшаяся недалеко от квартиры Кузмина, место его постоянных прогулок, и собака Файка, жившая у Кузмина и Юркуна с июля 1923 по июнь 1925 года. Наконец, седьмое стихотворение «Северного веера» отсылает к юбилею Юркуна, которому в 1925 году исполнилось тридцать лет. Логика сна и видения, множащая уровни восприятия этого текста, отталкивается от вполне конкретных реалий, а сам цикл становится похож на фотоальбом, где каждое стихотворение запечатлевает определенный период или ситуацию.

Кузмин и ранее включал такие «бытовые» циклы в свои книги (см., например, раздел «Вокруг» в сборнике «Параболы»), однако в составе «Форели…» «Северный веер» приобретает иное звучание. Если взглянуть на циклы книги с точки зрения форм памяти, то открывается следующая картина: заглавный цикл отсылает к памяти поколения, сплоченного общей судьбой и общей культурой начала XX века; «Панорама с выносками» и «Пальцы дней» отсылают к общекультурной памяти, запертой в жанре или названиях месяцев; циклам «Северный веер» и «Для августа» отводится роль хранителей личной памяти автора; поэма «Лазарь» синтезирует сразу несколько видов такой памяти.

Характерно, что во всех этих циклах Кузмин использует, в сущности, один и тот же сюжет – мужскую любовь, разлуку, воссоединение. Этот сюжет выходит на первый план в циклах «Форель разбивает лед», «Панорама с выносками» и «Для августа», он мотивирует детективную интригу в поэме «Лазарь» (убийство Эдит для сохранения мужского союза), он приобретает личное измерение в «Северном веере» и в свернутом виде мелькает в «Пальцах дней»:

Довольно. Я любим. Стоит в зените

Юпитер неподвижный. В кабинет

Ко мне вошел советник тайный Гете,

Пожал мне руку и сказал: «Вас ждет

Эрцгерцог на бостон. Кольцо и якорь»,

Закрыв окно, я потушил свечу.

В конечном итоге книга «Форель разбивает лед» становится высказыванием Кузмина на главную тему его творчества – мужского союза, причем эта тема преломляется через призмы памяти, как личной, так и коллективной. Заглавный сюжет подспудно скрепляет книгу, придавая ей единство, тогда как весь сборник становится набором вариаций на заданную тему[689].

Этот творческий акт был инспирирован целым рядом причин: отказом от стратегии «актуального писателя», метафорическим возвращением в прошлое, сужением и оскудением среды. В совокупности эти обстоятельства вели к тому, что Кузмин переставал противиться собственной репутации, отсылающей его и его творчество к началу XX века, а напротив – сделал эту эпоху полноправным героем своих произведений, а себя – ее репрезентантом и хранителем. Сознательно или нет, но Кузмин во второй половине 1920-х годов запустил процесс мемориализации – превращения себя, своего творчества и своей эпохи в воплощенную память о прошлом. Однако для успешной трансмиссии памяти необходим подготовленный и принимающий реципиент. Его роль выполнял новый круг, сложившийся в доме Кузмина в середине 1920-х годов.

Формирование круга Кузмина в конце 1920-х – начале 1930-х годов

С середины 1920-х годов Кузмин становится неформальным центром нового литературного содружества. В 1922 году он знакомится с поэтом и прозаиком К. К. Вагиновым[690] и с переводчиком И. А. Лихачевым[691]. В октябре 1923-го – со студентом Л. Л. Раковым[692]. В начале 1924 года в доме Кузмина впервые появляется А. И. Введенский, а в конце 1925-го – и Д. И. Хармс; со временем «чинари» приводят в этот круг Л. С. Липавского и Н. А. Заболоцкого[693]. В 1924 году Кузмин знакомится с прозаиком и переводчиком А. Н. Егуновым, который станет часто бывать у него ближе к концу 1920-х[694]. Наконец, в 1933 году в круг Кузмина вошел искусствовед Вс. Н. Петров[695].

При ближайшем рассмотрении этих людей объединяет несколько факторов. Во-первых, несмотря на разницу в возрасте (заметно старше всех Егунов (1895 г. р.) и младше – Петров (1912 г. р.), остальные родились на рубеже XIX–XX веков), это представители одного литературного поколения. В литературу эти молодые писатели вошли уже в 1920-е годы, в моменты усиливающегося идеологического диктата, и почти не застали свободной литературной жизни 1910-х. Следовательно, они отстоят от Кузмина на два шага: это не следующее поколение, каким были «матросы» или эмоционалисты, а поколение через поколение – своего рода литературные внуки. Закономерно, что они не воспринимают Кузмина как образец для буквального подражания, в отличие, например, от «марсельских матросов», которые были его явными эпигонами. У обэриутов, Вагинова, Егунова невозможно найти прямого заимствования или эпигонства кузминских тем и мотивов; они скорее перерабатывают наследие старшего поэта в рамках новых творческих ориентиров. Такой «двойной разрыв» (поколенческий и творческий) обеспечил значительную самостоятельность каждого из названных авторов.

Оформление нового кузминского круга было инспирировано в том числе культурными процессами второй половины 1920-х годов. Постепенно зарождалось и крепло новое понимание литературы, основанное не на внутриэстетических, а на идеологических и классовых критериях. Постановление Политбюро 1925 года объявило писателя «социально-классовым явлением», а «руководство в области литературы» препоручило «рабочему классу в целом». В этих условиях закономерно могла возрасти потребность в консолидации деятелей искусства, которые оставались верными принципам классической эстетики.

В середине 1925 года вновь всплывают планы об объединении эмоционалистов. В дневниковой записи от 1 июня есть следующие строки:

Нельдихен явился. Рассказывали о впечатлении после вечера. Там были диспуты. Лучше, чем можно было думать. У Юр. общее с Хлебниковым. Я понятен, но в будущем. Споры главн<ым> обр<азом> об эмоционализме, как о простой дружеской ассоциации.

Хотя из этой записи неясно, какой именно вечер имеется в виду, очевидно, что, даже несмотря на прекращение выхода «Абраксасов» в 1923 году, проект эмоционализма все еще существовал, по крайней мере в планах причастных к нему. Однако в 1925 году такое объединение едва ли могло присутствовать в литературном поле сколько-нибудь открыто: демонстративная ориентация эмоционалистов на культуру прошлого прямо противоречила общему направлению культуры тех лет, нацеленной в будущее, а опробованные объединением стратегии репрезентации попросту не сработали бы в обновленном литературном поле.

С приближением конца 1920-х годов все больше нарастает нетерпимость властей к культуре, альтернативной советской, все более сужаются издательские возможности и исчезают места для публикации. В этих условиях культура начинает медленно, но неуклонно расслаиваться на «официальную» и «потаенную». Особенностью неофициальной культуры[696] стала устремленность в прошлое, которое, превратившись в деидеологизированное пространство свободного творчества, обрело новый ценностный статус. Вот как, к примеру, описывал свое мироощущение молодой Вс. Н. Петров – эти слова вполне можно распространить на настроения той части поколения, которое не застало период активного развития русского модернизма, но было заинтересовано им:

Я с затаенным, но пристальным вниманием всматривался в необыкновенных людей, с которыми свела меня судьба. Они казались мне живым воплощением духа той эпохи, которая совпала с годами их молодости. Эпохи поразительного, небывалого, с тех пор уже не повторявшегося взлета русской культуры. Я полюбил эту эпоху уже тогда, в моей юности, потом изучал ее в течение всей моей жизни, и навсегда благодарен Ахматовой и Пунину, которые помогли мне понять их время и непосредственно к нему прикоснуться[697].

Интерес и поиск информации (все более уменьшающейся вследствие экспансии советского культурного проекта) приводит к повышению ценности медиаторов, связывавших молодых писателей с дореволюционной эпохой. По воспоминаниям Петрова,

[в] начале тридцатых годов Кузмин был, мало сказать, очень известен – он был знаменит. <…> Литературные и окололитературные юноши моего поколения отлично знали книги Кузмина. Для меня он был одним из любимых поэтов[698].

О популярности Кузмина среди молодежи говорит и мемуар Л. Я. Гинзбург, описывающий круг чтения ее сверстников, родившихся в самом начале XX века, к которым по возрасту принадлежали Лихачев, Раков, Введенский:

Наше поколение успело уже пройти через ряд увлечений. Первое увлечение – Блок. Его значение было поистине экзистенциальным, жизнеоткрывающим. Потом Маяковский. Потом, как я осваивала «Облако в штанах»: твердила наизусть, вероятно, неделю, не отрываясь, не отвлекаясь. Диапазон увлечений был широк, и с Маяковским уживался Кузмин. Особенно «Сети», которые в 1929 году потеснила «Форель разбивает лед»[699].

Центрами неофициальной культуры становятся дома писателей старшего поколения, открытых к объединению вокруг себя молодежи, интересующейся иными путями развития культуры. Личные связи приобретали особое значение, будучи неподконтрольными внешним институциям и незаметными для власти. В рамках таких домашних кружков консервировались представления о свободе творчества, понимание искусства как личного, интимного способа выражения, установка на экспериментальность формы, характерные для эстетики русского модернизма начала века. Как пишет Е. Ю. Андреева,

в 1920–1930-е в городе не утратили свое влияние художники и литераторы из других по отношению к советскому миров: из «Мира искусства» и «Аполлона», из круга акмеистов, из общества эмоционалистов и т. д. И они не только «живут и работают» <…> но и создают свои главные шедевры, достаточно вспомнить «Форель разбивает лед» Кузмина или «Поэму без героя» и «Реквием» Ахматовой…[700]

Неофициальная, «домашняя» культура стала полноправной сферой влияния «бывших» – некогда знаменитых, а теперь оттесненных на обочину официального культурного процесса писателей и художников, каковыми были в те годы Кузмин, Ахматова, Добужинский и др.

Одним из таких неформальных центров и стал дом Кузмина, сыгравший в конечном итоге важную роль в оформлении ленинградской неподцензурной культуры. По наблюдению О. А. Юрьева, квартира Кузмина «в Ленинграде конца двадцатых – начала тридцатых годов [была] одним из центров (можно, пожалуй, сказать: главным центром) этой параллельной культуры»[701], прибежищем тех, кто не хотел отвергать старое во имя социалистического строительства.

Свои проекты литературных объединений в 1907, 1917 и начале 1920-х годов Кузмин организовывал по принципу «кружка любящих и ценящих друг друга людей», однако, как мы уже писали выше, практика нередко расходилась с этой установкой. «Марсельские матросы» были кружком эпигонов Кузмина, эмоционалисты – искусственным соединением разнородных талантов, которому было придано теоретическое обоснование. Способы, с помощью которых Кузмин организовывал свой круг, всегда были демонстративно архаичны и наследовали духу дореволюционных салонов: так, формирующим фактором как для «Марсельских матросов», так и для эмоционалистов были не групповой манифест (у последних он появился уже на излете деятельности объединения) или публичные чтения, а дружеский альманах, изданный на свои деньги, устное чтение в узком кругу и обсуждение текстов, в том числе интимных (дневников). Такая форма как нельзя лучше отвечала новым запросам времени: на безопасность, интимность, узкий круг причастных и доверенных лиц, минимальное взаимодействие с официальным литературным процессом.

Именно такой круг собирается в доме Кузмина в конце 1920-х годов, причем эмоциональная матрица, предлагаемая писателем, в эти годы приобретает идеологическую подоплеку. В квартире Кузмина заседает не «литературный кружок» или «объединение», а принципиально разнородное сообщество, членов которого объединяет всего лишь два фактора. Во-первых, они знают, кто такой Кузмин, и ценят его как мэтра. Во-вторых, они критически настроены по отношению к советской литературе и понимают, что не найдут в ней желаемого для себя места. По этой причине круг Кузмина тех лет тяготел к тому, чтобы стать в полной мере эмоциональным сообществом, члены которого разделяли общие эмоциональные практики и были скреплены дружескими и личными (в том числе любовными) отношениями. Форма, которую писатель культивировал долгие годы, внезапно приобрела актуальность в сложившихся общественных и политических обстоятельствах.

Своеобразие кузминского круга рельефнее предстает в сравнении с другим неформальным центром культурной жизни Ленинграда середины 1920-х годов – вечерами «Ассоциации неоклассиков», проходившими в квартире Федора Сологуба на Ждановке (второе название – «Вечера на Ждановке»). Это собрание молодых поэтов, выделившихся из Ленинградского отделения Союза писателей: В. В. Смиренского (1902–1977), М. В. Борисоглебского (1896–1942), Л. И. Аверьяновой (1904–1942), А. Р. Палея (1893–1995), Е. Я. Данько (1897/1898—1942) и др. В ноябре 1925 года Смиренский, Борисоглебский, Данько и Палей послали Сологубу официальное приглашение стать почетным участником Ассоциации:

Глубокоуважаемый Федор Кузьмич, мы, члены Ленинградской Ассоциации Неоклассиков, в заседании нашем 24-го сего ноября постановили избрать Вас почетным членом Ассоциации и председателем ее инициативной группы и обращаемся к Вам с просьбой принять это избрание. <…> Ваши заслуги как писателя, поэта и драматурга, Ваш многолетний опыт и внимательное отношение к молодежи являются лучшим залогом выполнения задачи объединения неоклассиков[702].

Собрания проходили на квартире Сологуба по вторникам с 1924 по 1927 год, до самой смерти поэта[703].

Можно отметить, что ядро сологубовских «вечеров» составляли поэты того же поколения, что и круг Кузмина, – родившиеся на рубеже 1890–1900-х годов. Несомненно, что в участии «мэтра» особенно нуждались молодые авторы, которые не застали расцвета литературных кружков и направлений 1900-х, но формировались в атмосфере знания о них и невольного им следования (отчасти дискурсивного – как мы показали выше на примере второй итерации Союза поэтов). По этой причине одной из популярных форм наставничества в 1920-е годы стало обращение с почтительным письмом к представителям старшего поколения: например, почетными членами «Ассоциации неоклассиков» были избраны Кузмин и Ахматова. Кузмин ранее уже получал от Смиренского и его брата приглашение присоединиться к их юношеской группе «Кольцо поэтов им. К. М. Фофанова»: «Глубокоуважаемый Михаил Алексеевич! Президиум Кольца Поэтов имени Константина Михайловича Фофанова убедительно просит Вас вступить в ряды его действительным членом…», на которое ответил согласием: «С благодарностью принимаю предложение вступить в Кольцо Поэтов Имени К. М. Фофанова. М. Кузмин. 1921 14 июня»[704]. Любопытно, что в тот раз именно Сологуб ответил Смиренским отказом, проигнорировав оба письма от энтузиастов «Кольца поэтов».[705] Однако в середине 1920-х годов культурный фон изменился, и такая форма влияния на молодых поэтов должна была казаться перспективной писателям старшего литературного поколения.

Сологубовские «вечера на Ждановской» были организованы по принципу еженедельных встреч немногочисленной и закрытой группы. На таких вечерах читались стихи, обсуждались доклады, но главное – выслушивалось ценное мнение мэтра. Об этих вечерах оставлено несколько воспоминаний, которые, хотя и написаны с большим пристрастием, все же дают представление о том, как были устроены «вторники» в квартире Сологуба. Так, поэтесса Л. И. Аверьянова-Дидерихс описывает их как в высшей степени формализованные собрания, обсуждение доклада на которых сопровождалось сменой локации и перемещением из гостиной в писательский кабинет[706]. Присутствующие говорили о современной литературе и пересказывали новости нового быта, причем не только литературного. Поэтесса Е. Я. Данько вспоминает о той центральной роли, которую играл на таких вечерах Сологуб, – каждое прение по тому или иному вопросу заканчивалось разрешающим споры словом мэтра:

Суматоху, как всегда, кончил Федор Кузьмич. Он произнес великолепную, как всегда, речь о том, что русской драме не нужны принципы классического театра[707].

О том влиянии, которое имел Сологуб на молодых «неоклассиков», вспоминает и писатель М. В. Борисоглебский:

Но главное для меня в них [собраниях] было то, что Ф. К. с истинно патриаршим спокойствием выявлял всю свою мудрость пред «зеленой молодежью». Речи его часто превращались в лекции. «Между прочим» Федор Куз<ьмич> мог говорить о чем угодно, о стиле, о философии, о грамматике, о законах произношения, о строительстве железнодорожных мостов, о росте городов, о религии, о школах, о торговле, о письмоводстве, говорил так, что знаниями его в этих вопросах поражались все. Слушая его, я часто думал: какие мы все маленькие[708].

Хотя Сологуб поддерживал идею свободного искусства, независимого от идеологии (по воспоминаниям Борисоглебского, который несколько лет был секретарем Союза писателей, который возглавлял Сологуб, «[о]н был сторонником строго замкнутой профессиональной группы Союза и не сочувствовал выходу на политическую арену»[709]), очевидно, что писатель превыше всего ценил дисциплину. Данько вспоминает эпизод, когда она временно прекратила посещение «вторников»:

Меня же Федор Кузьмич вызвал к себе на исповедь, <…> предлагал изменить порядок литературных занятий, введя обязательные «занятия», которые должны были выполнять участники, и так далее[710].

Сологуб воспроизводил на этих «вторниках» атмосферу своих «воскресений», которые организовывал в 1900–1910-е годы в своей квартире на Васильевском острове, а затем на Разъезжей улице. По воспоминаниям посетителей, такие вечера носили формализованный характер, нередко проходили по заранее разосланной программе и сопровождались ведением списка гостей[711].

В противоположность строгой программе подобных вечеров, сложившейся в литературной культуре 1900-х годов, собрания в квартире Кузмина имели принципиально неформальный характер. К сожалению, о нравах и бытовых ритуалах этого круга осталось немного воспоминаний. Едва ли не самые подробные оставил Вс. Н. Петров, который рассказывал о встречах у Кузмина в начале 1930-х так:

На круглый обеденный стол ставили самовар. Жизнь шла открыто. Каждый день от пяти до семи приходили гости. Они являлись без приглашения и могли приводить с собой своих знакомых. Михаил Алексеевич сидел за самоваром и разливал чай. <…> После чая Михаил Алексеевич садился к роялю и играл, чаще всего Моцарта или Дебюсси, а изредка что-нибудь пел вполголоса. При этом от гостей не требовалось молитвенного молчания; они продолжали громко разговаривать под музыку[712].

Более коротко вспоминает кузминские вечера писатель И. М. Басалаев (1897–1964), один из молодых посетителей дома на Спасской:

Михаил Алексеевич – радушный хозяин. Сам разливает чай гостям. Учтив. Прост. Без предрассудков. Не зазнается. Умен без меры[713].

Сознательно или нет, но и Петров, и Басалаев описывают порядки, заведенные у Кузмина, как своего рода антинорму литературных собраний, принципиально децентрализованных (нет четкого времени прибытия, нет списков гостей, нет установленных занятий) и неиерархичных (хозяин дома не претендует на статус символического центра, хотя, безусловно, им является). В памяти И. А. Лихачева, к примеру, характерной приметой кузминских посиделок осталось киевское варенье[714]; Басалаев запомнил «желтобрюхий самоварище»[715]. Осколки воспоминаний складываются в картину принципиального отсутствия заданного формата взаимодействия: кузминский круг с виду был аморфен и лишен любых организующих принципов, хотя на деле очевидно имел свое ядро.

В дневниковых записях Кузмин почти не осмыслял сложившееся вокруг него единство, но редкие свидетельства показывают, что он усматривал в приходящих к нему гостях определенное сходство: «Заходил Лихачев; мне приятно с ним. Вот бы компанию: Геркен, Папариг<опуло>, Лихачев, Егунов, – по общности вкусов»[716]. Однако что позволяет нам говорить о гостях Кузмина как о «круге», то есть варианте писательского сообщества? Прежде всего, особая форма взаимодействия его представителей. Несмотря на отсутствие четкой программы, манифеста, органа (какие были у эмоционалистов и даже у «Марсельских матросов») или хотя бы совместного дела (какое было у кружка гимназистов в 1907 году), фундамент у этой общности все же был – их роль играли тексты Кузмина. Почти все члены этого круга оставили исчезающе малое число собственных произведений, а в случае ближайшего кузминского окружения – Егунова, Петрова, Ракова – художественные тексты исчисляются единицами. Несмотря на это обстоятельство, мы попробуем рассмотреть дошедшие до нас произведения на общем для их авторов дискурсивном фоне.

Наше предположение о центральной роли текстов в оформлении кузминского круга ярче всего иллюстрирует рецепция цикла «Форель разбивает лед». Его можно назвать подтекстом романа Андрея Николева (А. Н. Егунова) «По ту сторону Тулы» (1931). Как название, так и содержание романа закодировано в строчке из «Первого удара» кузминского цикла: «Исландия, Гренландия и Тулэ, / Зеленый край за паром голубым…» – неслучайно, помимо других контекстов, что Сергей, герой романа, представлен как специалист по древнеисландской литературе. Гомосексуальный код отношений Федора и Сергея из романа Егунова, усиленный мотивом двойничества, своеобразно преломляет сюжетную коллизию «Форели…». По наблюдению М. Маурицио, во многом из кузминской «Форели…» в роман Егунова перешли оккультные и мистические мотивы[717]. Однако более отчетливо «Форель…» видна в подтексте поэмы «Беспредметная юность» Егунова, где прямо проигрывается сюжет кузминского цикла: любви-двойничеству героев (Унтера и Фельда) препятствует влюбленность Унтера в девицу Лизу. О схожем конфликте в произведении Кузмина Л. Г. Панова пишет так:

Мужской союз не только испытывается на прочность женщиной по имени Эллинор, которую партнер-1 разглядывает в опере (Первый удар), но и как бы «осеняется» ею[718].

Образ самого унтера, в котором читаются отсылки к Всеволоду Князеву («гусарскому мальчику» из «Форели…»), тесно связан с водой – как и в «Форели…», где водная стихия как препятствует встрече любящих, так и соединяет их в финале[719].

«Форель разбивает лед» становится кодирующим текстом и для части произведений Л. Ракова – например, для стихов, сочиненных им в тюрьме в 1938–1939 годах, где есть такие, например, строки:

Так проводил я старый год,

Так встретил нового приход.

Я счастья нового не звал:

Возврата старого желал…

Я провожаю день за днем,

Брожу по камере кругом;

Не жизнь, не смерть, не ночь, не день.

И даже собственная тень

Казаться стала мне чужой,

Как будто брошена не мной.

Хожу по камере один,

А рядом странный господин:

Усов колечки, борода…[720]

В этом тексте заметны следы «Двенадцатого удара» и сцены празднования Нового года, а также тема двойничества и собственной «тени».

Двойничество можно назвать центральной темой произведений позднего К. К. Вагинова, что особенно ярко проявилось в его последнем, не вышедшем при жизни автора сборнике «Звукоподобие» в таких, например, текстах: «Он не был пьян, он не был болен – / Он просто встретил сам себя» («Нарцисс») или «Он с юностью своей, как должно, распрощался / И двойника, как смерти, испугался…»[721] Обратим внимание, что и Егунов, и Вагинов обращаются к теме своей юности, выпавшей на 1910-е годы – время, к которому отсылает Кузмин в «Форели…». Так внутри круга Кузмина формируется общее смысловое пространство, которое закодировано эстетикой, событиями, культурным фоном первых десятилетий XX века. Корнями в эту эпоху уходит и особый род театральности, легкого и игривого превращения в искусство всего, на что падает взгляд художника, – и возникающая особая референциальность таких текстов, направленная одновременно на широкого читателя и на узкий круг посвященной публики, как это было характерно для поздних текстов Кузмина. Исследователи поэтики Вагинова и Егунова приходят к следующему остроумному наблюдению:

Кружковая театральность «Бамбочады» безусловно ближе к «Туле», в описании этих кружков чувствуется личный опыт Вагинова и Егунова – общение в писательской среде, на кузминских чаепитиях, в салонной праздности[722].

Помимо прочего, кузминский круг оказался скреплен сложной системой взаимных отсылок. В 1930–1933 годах Егунов пишет поэму «В окрестностях любви», из которой сохранилось лишь несколько отрывков[723]. В начале 1940-х годов Лев Раков начинает писать повесть, которую называет «Les Promenades dans Les Environs de L’Amour (Прогулки в окрестностях любви)», оставшуюся незаконченной. Перекличка примечательна, особенно если учесть общий куртуазный оттенок этого выражения, отсылающий к манере Кузмина и его раннему стихотворному циклу «Ракеты». На поверхности оказывается тесная связь «Философских рассказов» Петрова, прозы Хармса и кузминских фрагментарных произведений «Печка в бане» и «Пять разговоров и один случай» – несомненно, что предпочтение наивной простоты и двойной прагматики текстов, о которой мы уже говорили ранее, было общим для представителей этого круга[724].

Нам почти неизвестны примеры прямого литературного ученичества молодых писателей у Кузмина. Сохранилось лишь несколько записей, фиксирующих реакцию поэта на те или иные тексты. Например, запись Хармса, относящаяся к началу 1927 года, в которой тот ревниво отметил, что поэзия Введенского заинтересовала Кузмина и Юркуна больше его собственной: «Странно, что со мной делается. По-моему Кузмин и Юркун ничего не понимают. Их похвала Введенс<кому>»[725]. Петров записал в своих воспоминаниях эпизод, в котором представил Кузмина как внимательного и чуткого слушателя чужих произведений:

Однажды я попросил разрешения прочитать Михаилу Алексеевичу какую-то свою искусствоведческую работу. <…> статья была очень юношеской и незрелой и, конечно, не заслуживала того внимания, с каким отнесся к ней Михаил Алексеевич. Во время чтения я это довольно ясно почувствовал, и мое смущение не укрылось от Кузмина. Ему, должно быть, хотелось меня похвались и ободрить[726].

Редкими свидетельствами прямого влияния Кузмина на младших писателей можно назвать факт подражания Лихачева в его ранних стихотворениях «Александрийским песням»[727], явную зависимость стихотворения Егунова «Что это так, согласен, но…» (1936, вошло в книгу «Елисейские радости») от стихотворения Кузмина «Уединение питает страсти»[728] и приписку к стихотворению Петрова «Конец зимы»: «Заглавие этого стихотворения придумал Кузмин»[729].

Скрепляющей этот круг силой было не только обаяние неформального лидера, но и общие представления о времени и искусстве, выработанные в лаборатории его эстетики. По воспоминаниям Петрова,

Вагинов, Хармс и Введенский приходили читать Кузмину и слушать его советы. Представители поэтического авангарда тех лет, особенно самого крайнего левого фланга, подчеркнуто выделяли Кузмина из среды поэтов старшего поколения и, кажется, только с ним одним и считались[730].

Почему тогдашние «чинари», через несколько лет назвавшие себя обэриутами и, как гласил их манифест, «новым отрядом левого революционного искусства», вообще заинтересовались Кузминым? В воспоминаниях все того же Петрова читаем небезынтересный пассаж:

Люди моего поколения смотрели на Кузмина другими глазами, ценили и любили в нем совсем другое, не стилизованное и старинное, а живое и современное. <…> В двадцатых и в первой половине тридцатых годов, когда идеи экспрессионизма и порожденного им сюрреализма в самом буквальном смысле слова носились в воздухе, без труда пересекая любые государственные границы, именно Кузмин подхватил и развил их с неподражаемой оригинальностью. Сборник «Форель разбивает лед», в котором так остро увиден новейший послевоенный Запад, а также многие стихотворения двадцатых годов были вполне «своими» для поэтического авангарда послереволюционной эпохи[731].

Творчество Кузмина воспринималось молодыми поэтами как «современное», однако эта современность явно не была той «революционной современностью», о которой говорилось, например, в передовице «Жизни искусства»:

В нашей художественной жизни явственно обозначился резкий перелом. <…> Переживаемая эпоха вскрыла воочию социальную подоплеку искусства, его классовый базис. Чисто эстетские иллюзии о вневременной и внепространственной ценности явлений художественного порядка, о их внеклассовой основе революционная современность отбросила как беспочвенные теоретические измышления. <…> Содержание искусства должно стать художественным оформлением жизни реальной[732].

В 1926 году вышла книга стихов «Башня» поэта, переводчика и либреттиста Е. Г. Геркена, с которым Кузмин поддерживал дружеские отношения на протяжении 1910–1920-х годов. Книга вышла с предисловием Кузмина – последним из написанных им. В нем автор размышляет о статусе поэта и приходит к следующей мысли: «Я не берусь сказать, что поэзия – вся жизнь Геркена, но что он поэт – это несомненно» (Критика, с. 492). Здесь Кузмин повторил свою систему оценки, выработанную для литературы начала века, используемую в том числе в «приемочной» комиссии Союза поэтов в 1920–1921 годах. Для Кузмина, как и для других поэтов его поколения, поэзия – категория, не подлежащая внешнему анализу, автономная область, которая минимально соприкасается с текущей действительностью:

…всякий, кто даст себе труд по стихам Геркена представить себе характер поэта, должен будет счесть за особую тактичность с его стороны то, что он и не берется за темы специально современные, политические и революционные.

Темы его – дружба, любовь, чувство природы – всегда современны. Может быть, в 1918—<19>19 году, когда временно мысли были заняты совсем другим, эта книжка была бы несколько неуместной или лишней, но теперь, в 1926 году, через пламенные призывы к борьбе можно уже различать голос простых человеческих чувств, вовсе не подлежащих упразднению, а наоборот, утверждающих радостную и крепкую жизнь (Критика, с. 492).

Кузмин вновь повторяет основные положения статьи десятилетней давности «Скачущая современность» (1916), где он писал о праве художника на собственную «современность» – независимость мнения и взгляда от требований эпохи. Кузмин утверждает право «голоса простых человеческих чувств» звучать «через пламенные призывы к борьбе» и отрицает «специально современные темы». Предисловие к книге Геркена стало для Кузмина возможностью автокомментария, еще одного утверждения той этики и эстетики, которой он сам следовал в те годы. Писатель говорит о возможности создания и постижения своего рода альтернативной современности искусства, независимой от политики и подчиненной только взгляду художника. В то время как в революционную современность попадают политические и идеологические темы, современность художника состоит из новейших западных влияний, особого способа пересмотра прошлого, а также вечных тем, среди которых «дружба, любовь, чувство природы». Заметно, что в 1926 году такие идеи звучат явно идеологизированно и Кузмин, не скрывая, придает своему высказыванию полемическую направленность, используя риторику своих идейных противников (например, формулу революционной риторики «пламенные призывы», растиражированную в лозунгах и газетных заголовках).

Кузмин становится выразителем определенной творческой атмосферы, не просто изолированной от «пламенных призывов» 1920-х, но прямо противостоящей ей. Его собственная современность, как на это указывают стихотворения из сборника «Форель разбивает лед» и некоторые другие поздние произведения, неотделима от памяти, взаимопроникновения разных временных пластов, внешней позиции, вненаходимости, в окружающей действительности. Как кажется, именно это и обеспечивало ее привлекательность в глазах молодых писателей, которые искали иных путей осмысления происходящего.

Один из способов такого осмысления, прямо восходящий к кузминскому методу, – взгляд на реальность как на собрание бытовых мелочей, которые, не будучи сами по себе маркерами времени, становятся таковыми в сознании художника. В стихотворении Егунова 1929 года можно найти следы этого особого мироощущения – представления о том, что «увядший листик» способен стать материалом для «песнопенья», а бытовая шелуха повседневности – питательной почвой для большого искусства:

Вот и кончились эти летние услады,

ах, зачем же не вечны вздоры!

Я читал, что увядший листик

загорится золотом в песнопеньи,

так и наши боренья, паренья,

развлеченья, влеченья, волненья,

лишь материал для стилистик,

как и вялые на заборе афиши —

найдется потом, кто их опишет,

эти ахи да охи, вздохи

занимательнейшей, увы, эпохи[733].

«Вялые на заборе афиши», проникающие впоследствии в художественный текст о «занимательнейшей эпохе» (характеристика, снабженная ироническим «увы»), вызывают в памяти метод другого коллекционера примет эпохи – Вагинова – и его романы, особенно «Бамбочаду» (1931), где сбору материальных мелочей придается почти историософское значение:

– Это все прекрасно, – говорил он Торопуло. – Все это было закономерно в свое время и верно отражало жизнь. Мы создадим, черт возьми, оригинальный музей мелочишек. Хо-хо-хо – ты и не подозреваешь и сам, какую ты принес пользу.

– Я-то понимаю, – гордо улыбнулся и возразил Торопуло, – но для меня ведь это все играло совсем другую роль.

– Но ведь так бывает всегда, – ответил Пуншевич, – коллекционер, собирая для себя, наслаждается в одиночестве, а затем начинается разработка его коллекций в различных направлениях, независимо от воли собиравшего, а обертоны, звучавшие для тебя, должны исчезнуть[734].

Эта же страсть к соединению разнородных явлений и размещении их на временной шкале пронизывает и кузминский дневник 1934 года. См. в записи от 20 июня метакомментарий писателя:

На своем месте. При настоящей системе ведения дневника события личной жизни отходят на какой-то десятый план, что, м<ожет> б<ыть>, и правильно, но значительность этим не повышается. Как в хронике – ряд вздорных мелочей, пили чай, сломался ножик, ходил гулять, так теперь ворох вздорных мыслей и образов – течение ежедневного воображения[735].

Раздробление современности, сопровождающееся повышенным вниманием к образовавшимся осколкам, приводит к естественному желанию сохранить их, передать, наделить новым смыслом – то есть запомнить.

Сохранение памяти, та миссия, которую Кузмин принял на себя в «Форели…», со временем превратилась в еще одну объединяющую установку для посетителей кузминского дома, предопределив их деятельность и творческие ориентиры. Вагинов посвятил коллекционированию и собиранию обломков прошлого не только свои четыре романа («Козлиная песнь», «Труды и дни Свистонова», «Бамбочада», «Гарпагониада»), но и творческую практику в целом, о чем говорит его сохранившаяся записная книжка «Семечки». Егунов и Лихачев состоятся как переводчики. Егунов в составе группы АБДЕМ уже в годы знакомства с Кузминым работал над переводами из Ахилла Татия и Гелиодора, впоследствии переведет диалоги Платона, «Жизнеописания софистов» и письма Филострата. Лихачев сосредоточится на переводах с английского, французского, испанского и других европейских языков (ему принадлежат переводы из Джона Донна, Джона Китса, Эмили Дикинсон, Вальтера Скотта и др.). В 1931 году начинают свои карьеры в качестве музейных деятелей Раков и Петров: первый – в Просветительской части Эрмитажа (спустя несколько месяцев перешел в Античный отдел), второй – в Отделе рукописей Русского музея. Жизненные пути Ракова и Петрова шли удивительно параллельно: оба молодых кузминских друга в одно время начали свою карьеру в крупнейших музеях Ленинграда. В начале 1940-х годов оба пишут повести, посвященные Кузмину (речь о них пойдет ниже). В 1949 году в ходе борьбы с космополитизмом оба были уволены со своих постов: Раков – с поста директора Музея обороны Ленинграда (сам музей будет закрыт), а через год с поста директора Публичной библиотеки, Петров – из Русского музея. Не последней причиной таких решений была очевидная инородность людей подобного склада советскому времени. Характеристика, полученная Раковым от коллектива Публичной библиотеки в разгар преследований 1949 года, красноречиво аттестовала его так:

Раков – культурный инициативный работник, с большими организаторскими способностями, выходец из старой петербургской интеллигенции, выросший среди квалифицированной ленинградской интеллигенции…[736]

Такая характеристика в 1930-е годы была комплиментом, определяя круг тех, кто сохранял верность старой культуре, но в конце 1940-х она стала сродни приговору[737]. Вспоминая Кузмина, Петров писал: «Ведь Кузмин и сам был невольным переселенцем в чужую эпоху»[738].

Здесь мы в очередной раз сталкиваемся с одним из штампов рецепции Кузмина – «несовременный Кузмин», «древний александриец», «одна из египетских мумий», однако с прямо противоположной оценкой. В рецепции Петрова (и, вероятно, других членов кузминского кружка, свидетельств которых до нас не дошло) их старший друг и мэтр был одновременно остросовременным писателем, улавливающим последние веяния европейского искусства, – и хранителем памяти о прошлом, пришельцем из другой эпохи. (Нетрудно заметить, что по такому же принципу напряжения между прошлым и настоящим организована поэтика и прагматика книги «Форель разбивает лед».)

Так рецепция и литературная репутация Кузмина сделали очередной виток развития. В восприятии личности и творчества Кузмина представителями его дружеского круга конца 1920-х – начала 1930-х годов (едва ли будет преувеличением назвать их единственными читателями поздних произведений автора) столкнулись прежняя слава, отсылающая к началу века, и тот образ, который Кузмин старательно пытался развивать с 1910-х. Современность и прошлое встретились, их дихотомия и на первый взгляд несовместимость были органично преодолены писателем в его творчестве и стратегии последних лет. Стоит отметить, что выбор подобной стратегии был целерациональным: лишенный широкой аудитории, писатель продолжал быть известным в рамках узкого и доверенного круга лиц.

Намеренно занимая аполитичную позицию, Кузмин создавал в своих комнатах в коммунальной квартире на Спасской подлинную современность искусства, в которой прошлое и настоящее существовали на равных, творчество было самоценно, а достижения культуры прошлых десятилетий почитались за высшую ценность. В 1930-е годы такая культура еще в полной мере не будет осознавать сама себя, но в последующие десятилетия оформится в полноценную альтернативу подцензурной – и получит название «неофициальная».

Глава 5. Подземные ручьи: История культа (1936–1989)

Дневник как жизнь, жизнь как дневник: К прагматике главного прозаического текста Кузмина

Среди многочисленных произведений Кузмина, повлиявших на культуру и литературу всего XX века, особняком стоит его дневник. Едва ли кому-то придет в голову определять Кузмина только как автора многотомного дневника, который изначально насчитывал не менее 23 тетрадей, охватывающих без малого 26 лет. Тем не менее и значимость этого текста трудно недооценить: дневник, который его автор тщательно вел в самые не располагающие к дневниковой рефлексии годы, фиксирует ценные детали литературного быта, общекультурного фона, повседневности первых десятилетий XX века, эпизоды жизни Кузмина и его круга. Наконец, это еще один образец кузминской прозы, тем более ценный, что создавался также в годы, когда прочее творчество автора сходило на нет.

Кузмин вел дневник на протяжении большей части своей жизни. Записи до 1905 года не сохранились – автор уничтожил их в тяжелый для него период. Начав первые известные нам тетради дневника в 1905 году, позднее Кузмин предпосылает им автобиографический текст-преамбулу «Histoire édifiante de mes commencements» («Поучительная история моих начинаний»)[739], как бы достраивая ту часть своей жизни, которая не вошла в дневник. На протяжении долгих лет дневник велся неуклонно, хотя нередко это обязывало дневниковода описывать события постфактум. Потребность вести дневник у Кузмина сохранялась даже в годы, наиболее не располагающие к форме публичной интимности. Так, после обыска, прошедшего в квартире писателя в ночь с 13 на 14 сентября 1931 года, и последовавшей конфискации двух тетрадей дневника (охватывающих период с 24 июня 1929-го по 13 сентября 1931 года) Кузмин на следующий день садится за новую тетрадь дневника, начиная ее словами «Будь что будет, читай, кто хочешь, а я не могу не писать этого, как не могу не пить, не спать»[740]. В последние годы жизни Кузмин писал все меньше художественных текстов, еще меньшее число дошло до нас после перипетий, которые пережил архив писателя. Даже в периоды наибольшего творческого затишья Кузмин продолжал вести поденные записи: именно дневник 1934 года станет последним большим творческим проектом писателя.

Однако прежде чем начать разговор об особенностях этого текста, необходимо суммировать те знания о нем, которые у нас есть, и проследить, как эти знания были получены. Дневник неотделим от истории его рецепции и публикации; последняя в миниатюре отражает противоречия современной русистики и архивохранения[741].

Особое положение дневника в творчестве Кузмина было очевидно уже первым его исследователям. Публикаторы большей части дневника Н. А. Богомолов и С. В. Шумихин во вступительных статьях неоднократно отмечали проблемные точки этого текста. Главной можно назвать неоднородность повествовательных моделей, использованных в дневнике, вызванную неоднократным изменением его прагматики. Записи конца 1900-х годов были ориентированы на публичное чтение и относительно широкую аудиторию, что сказывалось на их языке и структуре: в эти годы преобладают подробные, обстоятельные рассказы о ежедневных событиях. Начиная со второй половины 1910-х годов аудитория, на которую Кузмин ориентировал свой дневник, все более и более сужается, сводится к интимному кругу, что в итоге приводит к почти непроглядной «темноте» этого текста для посторонних – обилию сокращений и неоднородной структуре повествования. Это отмечают публикаторы:

…чтобы верно проникнуть в его [дневника] суть, надо обладать определенным ключом или ключами, ибо далеко не на все интересующие читателя вопросы текст отвечает прямо и недвусмысленно. Скорее, наоборот: довольно часто попадаются непонятные, зияющие провалы. <…> Порой приходится лишь догадываться о том, что Кузмин в том или ином случае имеет в виду, и далеко не всегда эти моменты поддаются точному комментированию…[742]

С изменчивостью повествования тесно связана вторая проблема: на протяжении жизни Кузмин то сближал дневниковые записи со своим художественным творчеством, то разводил их. Яркий, образный язык поденных записей, размышления о творчестве и описание жизни богемы, характерные для дневника 1900-х годов, во второй половине 1910-х сменяет скупая фиксация низменных и бытовых подробностей, почти ничего не прибавляющих к репутации Кузмина-писателя:

…заметки о получении этих денег из различных источников, перечисление мест, где Кузмин обедал или ужинал, фиксация сексуальных эпизодов также в довольно однообразных формулах – все это занимает несоразмерно большое место в дневнике, если его рассматривать как источник сведений о литературной или театральной жизни, биографических данных как о самом авторе дневника, так и людей его окружения[743].

Наконец, третья проблема – это спектр ожиданий, предъявляемых к дневнику современниками и исследователями, который текст разрушает:

Контраст между зафиксированной в дневнике Кузмина реальностью и романтизированными представлениями о ней будет значительно сильнее, нежели при публикации дневника А. Н. Вульфа, в свое время осветившего «изнутри» любовный быт пушкинской эпохи[744].

Изменения в манере ведения дневника по-разному объяснялись нашими предшественниками. Богомолов считал, что с середины 1910-х годов Кузмин в целом меняет отношение к художественному творчеству, что приводит его к кризису 1920-х годов:

Поэзия временами даже начинает осознаваться как что-то полупристойное, недостойное настоящего литератора. Кажется, это было связано в первую очередь с тем, что среди ближайших друзей и спутников жизни в это время он не мог получить подлинной оценки своего творчества[745].

Соответственно изменилось и отношение к дневнику, который из объекта пристального внимания автора превратился в скупую фиксацию произошедших событий:

…с 1913 года дневник для Кузмина становится не только автокоммуникативным, но вдобавок еще и автоматизируется, перестает осознаваться как объект художественной и/или исторической ценности[746].

Г. А. Морев, склонный считать дневник «надлитературным» текстом, связывает изменения повествования с постепенным оттеснением Кузмина на периферию литературной жизни:

…с конца 1910-х годов, с резким изменением обстоятельств литературной и частной жизни Кузмина, «разительный рельеф» Дневника <…> и его стилистическая поверхность меняются. <…> Это был дневник неудачника[747].

Даже самое первое приближение показывает, что проблема дневника, будучи неоднократно поставленной, все еще не разрешена. Дневник не опубликован в полной мере, что естественно затрудняет его изучение и полноценное введение в научный оборот. Среди главных причин этого следует назвать внушительный объем текста, осложненный доступ к нему и проблемы публикации, растянувшиеся на десятилетия. Как мы попытаемся показать, последние обстоятельства прямо обусловлены сложным статусом дневника в литературной и исследовательской культуре и практиками, сложившимися вокруг него как при жизни, так и после смерти его автора.

История написания, попыток публикации и посмертной судьбы дневника исчерпывающе изложена С. В. Шумихиным, к фактографии и выводам которого за последние годы не прибавилось новых[748]. Для наших задач важно упомянуть лишь несколько известных обстоятельств. Мысли о продаже дневника посещали Кузмина с 1918 года: в январе того года он ведет переговоры с коллекционером М. А. Ростовцевым, в мае – с библиофилом С. А. Мухиным (и даже получит от него небольшую плату); в марте 1919 года он планирует продать дневник З. И. Гржебину. Эти попытки в силу разных причин оказались неудачными. В 1921 году Кузмин продал дневник издательству «Петрополис», однако публикация снова не состоялась. Очередная попытка продажи дневника – на этот раз успешная – относится к 1933 году, когда Кузмин передал в Государственный литературный музей свой архив, включающий и тома дневника. В начале 1934 года архив был затребован «для изучения» органами ОГПУ, у которых он пробыл до 1940-го, после чего вернулся в Гослитмузей и годом спустя был передан в ЦГАЛИ (ныне – РГАЛИ). В результате этих перипетий до исследователей дошли 23 тетради дневника с 1905 по 1931 год с лакунами. Отсутствуют тетради VII (охватывает период с 29 октября 1915-го по 12 октября 1917 года), IX (период с 28 июля 1919-го по 27 февраля 1920 года), XX–XXII (период с 24 июня 1929-го по 13 сентября 1931 года). Дневник 1932–1933 годов, вероятно, был утрачен в ходе «изучения» рукописей ОГПУ. Чудом сохранился в машинописи дневник 1934 года[749].

История бытования дневника чрезвычайно важна, потому что именно она сформировала сложное смысловое поле вокруг этого текста. Прежде всего нужно подчеркнуть, что дневник с момента начала его систематического ведения под известной нам нумерацией (с 22 августа 1905 года) мыслился Кузминым как произведение на границе публичного и приватного. Систематическое ведение дневника, сопровождаемое нумерацией тетрадей и позднейшим предисловием, подчеркивало установку автора одновременно на достоверность и на искусственность, проработку собственной «книги жизни» – эта идея, как указал О. Ронен, прямо связана с эстетикой русских символистов[750]. Характерно, что Кузмин начинает активно вести дневник как раз в момент своего вхождения в богемные круги, и особую роль дневник приобретает во время сближения автора с кругом Вяч. И. Иванова. Для собраний на ивановской «башне» публичное чтение интимных записей составляло неотъемлемую часть эмоциональной культуры, стимулируя соразмышление и сотворчество. Вот так описывает одно из таких чтений Иванов в собственном дневнике:

Аббат [Кузмин] читает свой дневник за ноябрь 1907 г. Вчера я, нарочно, чтобы пронзить себя болью, настоял на прочтении октября. Здесь – т. е. в дневнике – также presto [быстро. – итал.]; но все так скупо, тесно и мелочно. Его общество полезно[751].

Стоит сравнить две хронологически близкие записи Кузмина от 1906 года – до знакомства с кругом Иванова и после, чтобы сопоставить то, как меняется стратегия осмысления Кузминым дневника и себя относительно дневника. Если в первой записи утверждается, что дневник пишется менее всего для других (как эго-документ), то уже спустя два месяца автор явно пишет о своем желании читать дневник аудитории. Так текст превращается в публичное произведение.

И я прочел Сомову дневник, он говорил, что он – ahuri [ошеломляющий. – фр.], что это бьет по голове, говорил, что, кроме интереса скандала, некоторым он мог бы быть толчком и даже <исправлением?>; намечал Иванова и Бенуа. Кажется, и действительно ему понравилось, хотя я менее всего думал, пиша дневник, о том, чтобы это нравилось кому-нибудь. <…> Да, Сомов нашел, что впечатление дневника бодрящее, что чувствуется любовь к жизни, к телу, к плоти, никакого нытья (24 апреля 1906 г.)[752];

Читал дневник. Это было очень важно для меня и, почему-то думаю, и для Ивановых. Что бы ни было дальше, лед сломан. Вяч<еслав> Ив<анович> не только говорил о художественности[753], но не отвратился и от содержания и согласился даже, что он целомудрен (13 июня 1906 г.)[754].

Изменение отношений между эго-документами и художественными текстами составляло основу жизнетворческого поведения символистов[755], и Кузмин, находясь под влиянием Иванова, очевидно ему следовал. По этой причине некоторые особенности дневниковой формы (неразличение автора и адресата, нефикциональность, автобиографичность текста и др.[756]) Кузмин переносил из дневника в свои произведения. Отсутствие границы между художественным и (авто)документальным стало одним из главных принципов творчества Кузмина второй половины 1900-х годов: в эти годы он неоднократно намеренно нивелировал различия между собой, автором-рассказчиком и героями произведений. Так, автор романа «Крылья» (1906) никогда не опровергал своего биографического сходства с главным героем произведения, Ваней Смуровым[757], что быстро стало элементом публичного образа Кузмина. В том же ряду можно вспомнить и «Александрийские песни», лирического героя которых моментально отождествили с самим Кузминым. Примеры можно множить: цикл «Любовь этого лета» передает нюансы взаимного любовного чувства, которое параллельно написанию цикла переживал и его автор, – сиюминутность передачи событий подчеркнута датировками вроде «июнь-август 1906»; циклы расположены внутри книги в хронологической последовательности, что создает ощущение лирического дневника.

Помимо этого, Кузмин намеренно создавал ситуации, когда художественное произведение не могло быть понято без соответствующего биографического комментария: так было со стихотворным циклом «Прерванная повесть», опубликованном в начале 1907 года в альманахе «Белые ночи»[758]. Запутанные любовные отношения, история которых развивалась в цикле, едва ли мог прояснить «прозаический дублет» – опубликованная в том же альманахе повесть «Картонный домик». Разобраться в произошедшем можно было только в одном случае: если знать историю из первых уст, то есть от самого Кузмина, который подробно описал ее в дневнике. Небольшой литературный скандал, который последовал за выходом этих текстов[759], мог развернуться, только если читатель знал, о ком именно идет речь, и ощущал неоднозначность ситуации вынесения личных отношений в область беллетристики. Результатом этой стратегии стала противоречивая и неоднозначная слава Кузмина, которую он культивировал, очевидно ощущая ее продуктивность в период высокой конкуренции за внимание публики.

Все это позволяет говорить о том, что дневник также был включен Кузминым в стратегию построения публичного образа и творческой личности. Вероятно, именно по этой причине был уничтожен не соответствующий новому образу дневник более раннего времени и создана преамбула Histoire édifiante de mes commencements, рассказ о своем происхождении и предках, а также о событиях, разворачивающихся до начала систематических записей. В этот ранний период писатель был готов корректировать исповедальность дневника, принося в жертву законченной литературной форме документальность и искренность. Однако стоит оговорить, что именно мифологизировать свой дневник Кузмин не собирался, оставляя за ним право считаться документом. Об этом косвенно говорит тот факт, что осенью 1906 года, в разгар деятельности кружка Гафиза, Кузмин записывает в дневник, что на одном из вечеров на «башне»: «строили планы будущих вещей, будущих приключений, manuel d’amoureux [руководства влюбленным. – фр.], апокрифического дневника…»[760] Следовательно, пространством для экспериментов должен быть стать другой текст, созданный специально, а не уже существующий дневник.

И здесь нужно констатировать поистине роковую для Кузмина закономерность: как его репутация сформировалась в первые годы писательской карьеры и затем ощутимо влияла на восприятие всех его последующих текстов, так и слава дневника сложилась в первый этап его существования – 1900-е годы. Усилиями Кузмина и по инерции работы литературной репутации сформировался магистральный сюжет восприятия дневника, который в общем виде можно описать как безусловное доверие к тексту, автор которого фиксировал реально происходящее с ним, а затем использовал этот материал для создания оригинальных художественных произведений. Дневник в таком случае выступает документальным дублетом литературного творчества, из чего прямо следует другое обстоятельство: дневник воспринимается как источник достоверных сведений о жизни автора, его круга и его эпохи.

Презумпция правдоподобности дневниковых записей действительно бытует в современной исследовательской культуре. Дневники писателей, художников, общественных деятелей нередко выступают в статусе главных источников информации об эпохе и ее деятелях[761]. Другой распространенный подход прямо противоположен первому: писательские дневники рассматриваются либо как протохудожественная литература[762], либо как самоценные художественные тексты. Во многом такой подход сформировался под влиянием идеи Л. Я. Гинзбург о пограничном положении дневников относительно фикциональной и нефикциональной литературы и больших художественных возможностях дневниковой формы[763].

Кузминский дневник, насколько нам известно, никогда не подвергался сомнениям в подлинности описанного – высказывались только уверения в пристрастности автора. Например, в таком мемуаре Инн. Басалаева, относящемся приблизительно к середине 1920-х годов:

Всю жизнь [Кузмин] ведет дневники. Некоторым современникам не терпится, почему он их не опубликует. «Что ж вы хотите? Чтоб меня заживо съели? Нет, увольте!»[764]

Схожий взгляд дважды транслирует А. А. Ахматова. В 1926 году она называет записи из дневника о Н. С. Гумилеве, которыми поделился Кузмин, «ненужными и совершенно незначительными»:

…просто обидно, что вот кузминский дневник – пестрит датами обедов, и ни звуком не упоминает о действительно интересных моментах, что такие сведения – ненужные и совершенно незначительные – сохранились, а не сохранилось ничего из того, что нужно до зарезу, что интересно…[765]

В 1940 году Ахматова передает Л. К. Чуковской сходное впечатление о дневнике:

Он [Кузмин] оставил дневник – продал его Бончу, – а Оленька [Глебова-Судейкина], которая с Кузминым была дружна, рассказывала мне, что это нечто чудовищное. Потомки получат нечто вроде дневника Вигеля. Он никого не любил, ко всем был равнодушен, кроме очередного мальчика. В его салоне существовал настоящий культ сплетни[766].

Ахматова прибегает к определенной дискурсивной модели, используя в качестве ориентира «Записки» Ф. Ф. Вигеля – текст, подлинность изображенного в котором не вызывала сомнения ни у современников, ни у потомков в отличие от пристрастности[767]. Из высказывания Ахматовой следует не то, что потомки получат «нечто неистинное», а то, что им достанется «нечто чудовищное» и проблема, таким образом, будет не в достоверности данных, а в их подаче. Такая оценка неудивительна, так как аморальность Кузмина была постоянной характеристикой в произведениях и мемуарах Ахматовой[768].

Убеждение в правдивости дневника разделит ОГПУ, когда в ходе обыска конфискует часть архива Кузмина и когда М. С. Горб запросит к себе проданный архив «для изучения». Эти обстоятельства существенно повлияли на статус записей. Так, долгие годы считалось, что именно дневник Кузмина стал причиной арестов в 1930-е годы многих гомосексуалов[769] – во многом потому, что изъятие купленного архива пришлось на момент рекриминализации гомосексуальности в Уголовном кодексе 1934 года (систематическое преследование гомосексуалов развернулось еще раньше, во второй половине 1933 года[770]). Э. Ф. Голлербах, многолетний друг Кузмина, отметил в собственном дневнике в феврале 1941 года:

По слухам, немало вреда проистекает от «дружеских» записей, имеющихся в тех дневниках писателей, которые попали в музеи и библиотеки. Говорят, что много откровенных и «неудобных» отзывов и оценок содержит в себе летопись литературных сплетен – сиречь, хранящийся в Публ<ичной> Библиотеке («засекреченный») дневник Зин. Гиппиус. То же говорят о дневнике Кузмина (принадлежащем Гос<ударственному> Литер<атурному> музею)[771].

Хотя ныне эта точка зрения считается маргинальной[772], факт ее появления показывает стратегии восприятия дневника его современниками: существовала вероятность того, что текст можно изучать ради обнаружения достоверной – и потому опасной – информации.

Отношение к дневнику прежде всего как к источнику сведений, фактов и особенно настроений сохранялось на протяжении второй половины XX века. Насколько нам известно, впервые в печати отрывки из дневника появились в работе Л. К. Ермана «Интеллигенция в Первой русской революции» (1966), где иллюстрировали «враждебные настроения» модного поэта, превращаясь в комментарий к реальным событиям:

Демократической интеллигенции открыто противостояла черносотенная дворянско-помещичья интеллигенция, решительно выступившая против стачки. Показательны настроения модного поэта-декадента М. А. Кузьмина <sic!>, нашедшие отражение в его дневнике того периода. Он пишет: «Настроение подавленное продолжается и по вине [может быть] политических неустройств. Все россказни, хвастовство демократов, сознание бессилия других партий противны до последней степени». Революционная столица для Кузьмина – «противный, трижды противный город». А вот его идеал Петербурга: «Ты хорош был бы только заброшенный, чтобы в казармах обедали солдаты и няньки с детьми в капорах уныло бродили по пустым и прямым аллеям Летнего сада»[773].

Переданный весной 1941 года из собрания Гослитмузея в ЦГАЛИ дневник долгие годы не выдавался широкому кругу исследователей. Г. Г. Шмаков в этапной для кузминоведения статье «Блок и Кузмин» (1972) отмечает, что дневник «пока недоступен в полном объеме и привлекается лишь частично»[774]. Примечательно, что Шмаков фактически задает модель использования исследователями дневника как документа, когда пишет:

Лучшие стихи Кузмина <…> Блок находил в цикле «Радостный путник», где получило свое выражение «серафическое» отношение Кузмина к миру, то самое, которое он сформулировал в дневнике 1905 года, —

или:

В «Дневнике» Кузмина есть ряд любопытных записей, свидетельствующих об отношении Кузмина к самодержавию и Октябрьской революции. Эти записи во многом объясняют и подкрепляют высказывания Кузмина о поэме «Двенадцать»[775].

Схожим образом поступает и К. Н. Суворова, когда, публикуя в 1981 году отрывки из дневника и впервые подробно описывая его структуру, замечает:

Калейдоскоп упоминаемых в дневниках имен и фактов дает несомненно большой материал для уяснения эпохи, психологии и поведения людей определенного круга, позволяет уточнить ряд конкретных фактов историко-литературного значения[776].

Наконец, публикуя впервые некоторые фрагменты из дневника, С. В. Шумихин заключает: «Наибольшее значение дневники имеют для изучения биографии самого Кузмина». Впрочем, ниже публикатор оговаривается: «Кузмин определенно рассматривал свой дневник как особый жанр литературы»[777], – впрочем, не поясняя, какой именно жанр.

Статус документа не присущ дневнику имманентно – известны мифологизированные, художественные, полувымышленные дневники. Первые кузминоведы вправе были относиться к дневнику настороженно хотя бы по причине того, что статус этого текста, как и сам текст целиком, долгие годы был неизвестен. Однако безусловное доверие к дневнику – стратегия, которая задается с момента ввода этого источника в научный и читательский оборот. Как нам кажется, этому поспособствовала та репутация дневника, которую транслировали современники и которая конструировалась самим Кузминым. Однако немалую роль сыграли и внешние обстоятельства: изъятие дневника из открытого архива и помещение в «спецхран», что ограничило доступ к тексту и потому неизбежно мифологизировало его. Мифологизация дневника протекала в разных направлениях – его подразумевали как в реакционном, так и в порнографическом содержании. Здесь уместно привести мемуар В. Швейцер. Ее попытка в середине 1970-х годов заказать несколько тетрадей дневника, относящихся к периоду предполагаемых контактов Кузмина с М. Цветаевой, завершилась отказом:

После доверительных разговоров с сотрудниками архива выяснилось, что дневники «закрыты» не за политику, а за «неприличие»: Кузмин был гомосексуалистом[778].

Неизвестный и «засекреченный» текст – безусловно наиболее достоверный и правдивый, так как никто не может утверждать о нем обратного[779].

Другая причина доверия к дневнику косвенно задана практиками архивохранения, прежде всего рубрикацией документов. Если мы посмотрим на разделы систематизации фонда М. А. Кузмина в РГАЛИ (ф. 232), то увидим, что его дневники попадают в первой описи сперва в раздел «Рукописи», где выделяются в особую папку наравне с «Записными книжками», «Пьесами», «Переводами» и др. Архивная каталогизация, составленная для удобства поиска и дающая необходимую предварительную информацию, словно изгоняет дневник из остального массива произведений автора, выделяя ее в особую, непроницаемую для текстов иных жанров и форм подгруппу[780].

По всей видимости, мы сталкиваемся здесь именно с такой установкой: вынесенный из корпуса художественных и эпистолярных текстов писателя дневник автоматически примыкает к группе рукописей, обладающих документальной ценностью[781]. Так сама структура архива транслирует определенное отношение и способ работы с документом (эта же структура обыкновенно повторяется в собраниях сочинений, где дневники выносятся в отдельный том). Итогом становится сперва охрана этого документа архивистами под предлогом того, что потенциально опасные сведения могут навредить еще живым современникам, затем – обращение к дневнику в основном с целью «проверить» или «уточнить» конкретные факты, к чему этот текст якобы наиболее располагает. Оба подхода на деле оказываются непродуктивными, так как текст дневника не вписывается во внешние конструкции: вероятно, не одно поколение исследователей столкнулось с ситуацией, когда с большим трудом добытый для проверки каких-то фактов дневник оказывался в этом деле абсолютно бесполезен. В результате кузминский дневник замкнулся на самом себе: в 1980-х его не выдавали на руки по причине возможного неприличного содержания, в середине 2020-х не выдают по причине крайней ветхости источника, просмотренного десятками исследователей (микрофильмирование дневника произошло в 1990-е годы, что само по себе указывает на его популярность среди прочих единиц кузминского архива в РГАЛИ).

История публикации дневника подтверждает, что с момента введения в научный оборот он занимал внешнюю по отношению к прочим кузминским текстам позицию. В предисловии к хронологически первому тому дневника публикаторы намечают открывшееся им противоречие: с одной стороны, «сам по себе текст еще не является самодостаточным без серьезного истолкования», с другой – «читатель должен отдавать себе отчет, что любой дневник, и дневник Михаила Кузмина в том числе, не может показать человеческую личность как объективную реальность», с третьей – «читатель дневника должен не только читать сам текст и комментарии к нему, но и знать основные поэтические и прозаические произведения Кузмина, так как только соположение текста автокоммуникативного (каким является дневник) с различными художественными даст возможность увидеть образ автора»[782]. Получается, что дневник не способен показать объективную реальность жизни Кузмина и может восприниматься только в соотнесении с другими текстами писателя. Однако вся дальнейшая работа буквально отменяет этот вывод: публикаторы стремятся истолковать текст и объяснить с его помощью личность его автора (характерно, что предисловие к дневнику превращается в изложение биографии Кузмина, а дневник уподобляется жизнеописанию). Словно осознавая это противоречие, во вступительной заметке к Комментарию публикаторы оговариваются:

Ввиду большого объема самого текста и громадного количества событий, там упомянутых, комментаторы отдают себе отчет, что далеко не все обстоятельства удалось откомментировать[783].

Эта проблема станет центральной в работе над дневником второй половины 1910-х – 1920-х годов:

Читатели этой части дневника будут погружены в мир пайков и мелких гонораров, полузабытых театров и таких же полузабытых, а то и вовсе забытых актеров, с трудом понимаемых сплетен и интриг. <…> В издании Дневника способствовать пониманию этого должны комментарии…[784]

Картина парадоксальна: дневник бесполезен без уточняющих и разъясняющих комментариев[785], а вследствие затрудненного характера этого текста и почти непосильной задачи подробного реального комментария оказывается бесполезен вовсе. Такое отношение к дневнику если не завело исследователей в тупик, то вывело их на чрезвычайно трудную дорогу. Комментарий к дневнику 1900-х – начала 1910-х годов, написанному достаточно подробно и к тому же коррелирующему со множеством иных текстов эпохи, был составлен, в то время как работа по комментированию намного более темного, трудночитаемого и без меры сокращенного самим автором дневника 1920-х растянулась на несколько десятилетий. Следует признать, что она едва ли может быть когда-то окончена, так как сам текст не располагает к подробному его истолкованию и даже сопротивляется классическому академическому комментарию.

Вовсе не стремясь дезавуировать правдивость дневника, мы хотим указать на возможность принципиально иного подхода к анализу этого текста и его прагматики. Однако для этого необходимо задать самый первый, базовый вопрос: что представляет собой кузминский дневник? Документальное отражение эпохи, художественный вымысел, мистификацию или некую «большую форму»? Из этого вопроса прямо вытекает следующий: какое место в своем творчестве отводил дневнику сам Кузмин и какими он видел отношения этого текста со своими прозой, поэзией, драматургией, а также эго-документами. Хотя по умолчанию кажется, что дневник не меняет своей прагматики во временной перспективе, на деле это далеко не так: для плодотворного анализа необходимо признать, что жизненный мир[786] автора не равен жизненному миру исследователя, и некоторые дискурсивные установки, кажущиеся понятными и естественными, требуют дополнительного осмысления.

Представление о внешнем виде и функции дневников можно отнести к фоновым и кросс-культурным. Дневник Кузмина однозначно относится к типичной дневниковой форме: в нем легко обнаруживаются повествование от первого лица, фрагментированность, указание дат и дней недели, выстроенная и легко проверяемая по иным источникам хронология событий. Но в то же время прагматику дневника осложняет несколько обстоятельств: постоянное (в итоге осуществившееся) желание автора продать или опубликовать его; практика публичного чтения; хронологическая неоднородность записей; большое количество сокращений, затрудняющих чтение. Возникает противоречие: если автор постоянно предполагал возможное отчуждение дневника от себя, то почему он не стремился сделать его текст если не интересным, то хотя бы минимально понятным потенциальному читателю? А если дневник создавался прежде всего «для себя» и для чтения в интимном кругу, то чем вызваны неустанные попытки Кузмина его опубличить?

Было бы упрощением объяснять попытки Кузмина продать дневник для публикации в 1918 и 1920 годах только его материальными трудностями, хотя последние и очевидны. Именно в эти годы Кузмин заключает самое большое в своей карьере число договоров, распродавая свои тексты издателям[787]. Факт продажи дневника для публикации лишь подчеркивает возможность, которую Кузмин допускал, и его готовность эту возможность при случае реализовать. Тем любопытнее, что перспектива публикации существенно не изменила способа ведения записей: дневник 1921 года (создаваемый уже после запланированной продажи в 1920-м), как и дневник 1920 года, как и прочие – равно темные тексты, состоящие из сокращений, повторов и ведущиеся неизменно небрежно. Писатель не видел необходимости менять текст в угоду читателю, так как видел в дневнике особую художественную форму, следовать которой он считал более важным.

Неоднородность текста дневника видна невооруженным глазом. Пространные, насыщенные тропами и лексически разнообразные записи 1900-х годов сменяются в начале 1910-х заметками, фиксирующими произошедшее за день в предельно лаконичной форме. Например, так начинается запись от 10 декабря 1905 года:

Утром над туманной багровой зарей зеленело ясное нежное небо с узеньким, будто дрожащим, серебряным серпом ущербающего месяца. Сгустившиеся потом облака разгонялись ветром и из опаловых, голубых, розовых, желтых тонов вдруг разорвались в яркие розовые клочья по голубому небу, от которых снег багровел без видимого солнца. Было что-то преображенное. Вечером же звезды были сини, когда мы провожали Аполлоновну по Болотной…[788]

Поэтика этой развернутой пейзажной зарисовки (особенно очевидное увлечение Кузмина цепочками прилагательных и сравнениями) отсылает к кузминской прозе, например к такому фрагменту из «Крыльев»:

Они шли по прямой дорожке через лужайку и клумбы с неясными в сумерках цветами к террасе; беловатый нежный туман стлался, бежал, казалось, догоняя их; где-то кричали совята; на востоке неровно и мохнато горела звезда в начавшем розоветь тумане, и окна в переплетах старинного дома прямо против них, все освещенные, необычно и странно горели за уже отражающими утреннее небо стеклами (Проза, т. 1, с. 289).

В ранние годы ведения дневника Кузмин не делает различия между его текстом и текстом своей художественной прозы. Можно предположить, что причиной этого была как раз ориентация на практику публичного чтения – в таком случае дневник был таким же репрезентантом мастерства автора, как и его художественные произведения и, следовательно, нуждался в более тщательной отделке[789]. Именно к дневнику этого периода, по всей видимости, относятся сохраненные в мемуаре Басалаева слова М. А. Волошина и его высокая оценка кузминского стиля:

– Он [Кузмин] мне показывал свои дневники. Правда, это было очень давно. Они главным образом посвящены интимному быту. Но интересные дневники и прекрасный язык, по нему когда-нибудь будут учиться русской прозе[790].

Сравним далее запись от 10 декабря с записями за ту же дату других лет:

Был в театре; кажется не очень-то понравилась моя музычка. Юрочка расстроился. Поехал к Нагродской. Встр<етил> Гюнтера, Лукомского и Анненкову-Бернар. Последняя тащила меня в какой-то подъезд, чтобы я писал какому-нибудь московскому миллионеру. Завтракали не плохо, беседовали. Пришел Гюгюс, много говорил о Всеволоде, который ему признавался в письмах и во всем. Какая горечь! и он тверд в своем решении. Что ж делать. Приплелся и Миллер. Гюнтер развивал имбирийские планы Судей<кину>. Потом решили ехать к Альберу. Вышла теснота из-за того, что я не взял нот в ресторан. Потом прошли в «Собаку», где были разн<ые> люди. Сидел со Сталем. Иванов изнывал около (1912 г.)[791];

Звонил Софронову и Уконину. Уконин обещал заехать и звал обедать. Заехал, но мало чего взял. Поехали к Альтману. Там много знакомых. Мне нравятся художн<ики>. Пили, показывали номера, Гранди трогателен, как мастеровой. Все танцевали. Сара Лебедева пела солдатские песни. Лизетта и Тамара Мих<айловна> оделись в мужской наряд. Ос<ип> Макс<имович> танцевал бачей, а Ясный играл на барабане, Юр. читал англичанином. Ничего было. Поехал я с Персиц. Красногвардейцы требовали пропуск. Был от «Новой жизни». Там<ара> М<ихайловна> говорила, что полюбили нас. У Уконина какой-то толстый поставщик вина и две немки-дурки, с которыми обращались зверски. Обед и бесконечная традиционная смена вин. Мои иконы выложены. Гравюрки Ходовецкого. Но и гадость есть. Пел я без конца. Дело устроил. Нечего было и думать идти к Переплетник, где был пирог и милый Юр. Все напились. Тихо, выстрелов нет. Юр. не спит. Подарили ему Diegas.

198 р. (1917 г.)[792];

Побежал в «Литературу». Там Сологуб, Слезкин, Гумилев. Холодно очень. Прибежал писать статью. Юр. нет в лавке, звонил, звал. Дома писались, но не поспел всего. Настроение хорошо.

817 р. (1918 г.)[793];

Мороз ликует, на солнце окна тают и сейчас же замерзают. Сидел дома. Юр. до обеда спал, потом побежал. Мамаша пошла в баню. Читаю без памяти. Мерзнут ноги. Юр. пришел поздно. Натащил всего. После чая пошел было к О. Н., но попал в кинематограф. Тихо, луна светит, печально, писать хочется до смерти. Смотрел Гоголя. Сжигает «Мертв<ые> души». Ужасно. Но была всенощная, печка, казачок и «Мертвые души». Юр. пришел, значит, рано. Спал я плохо. Только бы к понед<ельнику> отпустил мороз (1921 г.)[794];

Переводил, как сумасшедший, но денег дали мало. Ученица не пришла. Опять выходил с Юр. О. Н. пришла, Введенский и Лев<ушка>. Он хотел в театр. <Судорожен?> Страшно надут, неприятен и неинтересен. Вдруг подкатилась Вера Ал<ександровна>. На грех Сторицын. Сейчас же стал к ней приставать. Мы дулись в карты. В<ера> А<лександровна> смотрела картинки. Досидела до Юр. Но, в общем, было немного тяжко. Особенно удручал надутый и несчастный вид Льва. У него же не лежит все хозяйство на плечах и есть документы (1926 г.).

Мы видим, как заметно меняется язык дневника. Запись упрощается, сжимается: пейзажная зарисовка в записи от 1921 года предельно кратка и лишена стилистических украшений. Средняя запись в дневнике становится заметно короче с 1910–1911 годов и будет неуклонно сокращаться примерно до 1918 года. Отныне – и до 1931 года[795] – типичная запись будет представлять собой перечень повседневных действий, финансовых расчетов, сокращенных имен (внутритекстовые сокращения также заметно возрастут с 1910-х).

Время от времени дневник велся небрежно: туда не попадают целые недели и даже месяцы, отчего мы, например, не знаем доподлинных обстоятельств знакомства Кузмина и Юркуна – поразительная ситуация для человека, несколькими годами ранее тщательно фиксировавшего малейшие оттенки своих чувств. В 1909 году появилась и закрепилась фраза «Что же было?»[796], которая на рубеже 1910–1920-х станет едва ли не постоянной[797] и будет свидетельствовать либо о заполнении определенных страниц постфактум, либо о нежелании автора подробно расписывать прошедший день, либо о малой ценности произошедшего. Кузмин словно сознательно отказывается от подробного рассказа о своей жизни и вместо этого составляет ее скупую хронику.

Этот факт можно интерпретировать на фоне общего изменения биографической и литературной стратегии Кузмина: попытки в начале 1910-х уйти из-под влияния Иванова и его жизнетворческой стратегии. Конфликт с семейством Ивановых произойдет только в 1912 году, но за несколько лет до него Кузмин начнет радикально менять свою позицию по отношению к хозяину «башни». В 1910-м он публикует свой этапный текст – статью «О прекрасной ясности», знак охлаждения к символистской поэтике и новое направление своего творчества и эстетики. В эти же годы он начнет создавать заметно больше малой прозы, в которой место изысканных стилизаций займут картинки из «повседневной жизни», похожие на газетные фельетоны; несколькими годами спустя Кузмин начнет осваивать монтажную композицию и экспериментировать с хроникальным повествованием в своих стихотворениях. Принимая во внимание эти факты, следует отметить, что дневниковая проза Кузмина претерпевает те же изменения, что и его художественное творчество: их стиль стал суше, изменился предполагаемый реципиент.

Можно предположить, что в 1910-х годах Кузмин в целом переосмыслил свой подход к задачам писателя и воздействию литературы. Как мы показали ранее, с середины этого десятилетия он развивал в критической прозе идеи о приоритете художественного взгляда автора и простых сюжетов над экспериментальной прозой и необычными поворотами сюжета, параллельно разрабатывая тему современности и ища наилучший способ отображения актуальных событий в литературных произведениях. Можно заключить, что постепенно именно дневник становится лабораторией автора, позволяющей ему проверять гипотезы о художественном творчестве. Стирание дистанции между временем события и временем написания (и актуализация этих событий в момент чтения/слушания) делают возможным мгновенную фиксацию реальности, в то время как намеренный отбор бытового материала, попадающего в дневник, создает условия для подражания Франсу – письма «ни о чем».

Этот вывод подтверждает и изменившееся отношение писателя к языку дневника. Его текст с 1915 года становится не только лаконичнее – в нем заметно возрастает доля стилистических погрешностей. Кузмин словно намеренно пишет о своей жизни в «низком» регистре, не заботясь о стиле, который был для него чрезвычайно важен при ведении дневника в 1900-х годах. Так, можно встретить такие сниженные выражения: «Поперся к Матвию» (31 октября 1917 г.), «Публика хамоватая» (28 февраля 1918 г.), «сидел Энгельгардт и разводил какую-то бодягу» (25 июля 1919 г.), «поплелся под дождем на Николаевскую» (14 апреля 1921 г.) и т. д. Неоднократно в дневнике встречаются разговорные грамматические формы (например, «Я писался» – см. записи 20 декабря 1917 г., 29 января 1918 г., 6 марта 1919 г. и др.; «Дома бродил, ничего не пиша» – 10 ноября 1918 г.) и синтаксические небрежности («Положим, были бы деньги, я бы мог один и внешне поддерживать свой вид; из уважения, снобизма, тщеславия, карьеры кто-нибудь согласился бы на роман со мною, разве это меня бы устроило, когда я люблю Юр., как родного, домашнего, из каких-то воспоминаний детства идущего» – 20 июля 1923 г.). Иногда Кузмин моделирует в дневнике процесс вспоминания, сохраняя в записи черновую работу: «Кто же был у нас. Кажется, Капитан. Нет, Нельдихен» (10 июля 1923 г.). Все это свидетельствует о том, что отражение живого течения жизни стало для Кузмина более важной художественной задачей, чем стилистическая отделка текста. Примечательно, что в записи 28 марта 1920 года Кузмин фиксирует свой восторг от чтения дневника братьев Гонкур: «Это чудо. М<ожет> <быть>, в XIX веке нет другой такой книги»[798]. Намеренная безыскусность дневника Гонкуров, отсутствие отбора событий, отделки образов и установка авторов на стремление «сохранить для потомства живые образы наших современников, воскрешая их в стремительной стенограмме <…> подмечая <…> то неуловимое, в чем передается само биение жизни»[799] позволяют назвать этот текст прецедентным для дневника самого Кузмина.

Однако если и проза, и дневник нацелены на достоверную фиксацию реальности, то в творчестве одного автора возникают два текста с одинаковой прагматикой. И здесь мы наблюдаем любопытную картину: с начала ведения дневника нового типа (1913–1915, и, возможно, неизвестные нам 1916 – большая часть 1917 года) в творчестве Кузмина резко возрастает роль прозы (с 1906 по 1912 год включительно в печати появилось 17 рассказов, романов и повестей Кузмина, а за следующее пятилетие, с 1913-го по 1917-й, их уже вышло около восьмидесяти). Далее количество прозаических произведений неуклонно снижается: с 1918 года до конца жизни Кузмин не создал и полутора десятков романов и рассказов (из числа дошедших до нас; три романа из этого числа остались незаконченными). В то же время ведение дневника не прервалось – даже напротив: средняя длина предложения и вариативность слов в записи примерно с 1921 года немного возросла, а мера неопределенности (выражаемая фразами вроде «Что же было?») – заметно уменьшилась. Дневниковая форма также неоднократно возникала в его рассказах («Пять мартовских дней», 1915; «Подземные ручьи», 1922; «Печка в бане» и др.) и единожды стала предметом самостоятельной публикации (собрание заметок «Чешуя в неводе», 1922). Кроме того, в форму, напоминающую дневниковую, выстроилась и критическая проза Кузмина: сотрудничая в газете (затем журнале) «Жизнь искусства», за два с половиной года (1918–1920) он написал около семидесяти заметок о текущих культурных событиях, не считая нескольких откликов на выходящие книги. Можно сказать, что дневник постепенно поглотил иную прозу Кузмина, став его главным художественным произведением.

Дневник взаимодействует и с кузминской поэзией тех лет. Сокращение дневниковой записи и превращение ее в хроникальную заметку, которая нередко ограничивается лишь упоминаниями приходящих гостей, перемежаемыми сетованиями на жизнь, характерна для конца 1910-х годов. Приведем несколько примеров:

Поехали не рано. Мухины обедали, собирались куда-то, были без денег, расстроены и нам, кажется, не очень рады. Я думаю, Вал<ентина> Михайл<овна> главным образом побаивается, как бы мы не обобрали Серг<ея> Алекс<андровича>. Пошли на луг. Потом к Там<аре> Мих<айловне>. У них неплохо. Пили чай, был там Чернявский. Болтали еще уютно. Нужно было добывать денег. У Пронина полный развал и безденежье. Зашли еще к Шайкевичам. Угодили на обед; полный стол родственных жидов. Потом карты. Рано уехали.

40 р. (21 июля 1918 г.);

Что же было? Не помню. Кажется, ничего, но денег нет и нет книг и чая. Бегали отыскивать. Нет. Зашли вечером к Лулу. Там Чернявские, Чернова. Читал стихи я. Роза Львовна плакала. Взял книги. Да, ходил к Алекс<ею> Ивановичу. Он отклонил. Ужасно это. Что же было еще? но что-то было (22 мая 1919 г.);

Что же было. Выбежал за хлебом, но хлеба не нашел. Купил булок, а хлеб у мамаши спрятан. Еще с Юр. ходили. Приятно утром ходить, только все заперто. Прошелся и по рынку, но долго все это. Что же делали еще. Встретили Ландау. Что же мы делали? Господи, что же мы делали? Нигде, кажется, не были. Ели еще пасху на Невском, много слонялись. Денег у меня мало. Выходили покупать масло и т. п. Вести морские разные не плохие (15 июня 1919 г.)[800].

Своеобразное преломление этой манеры можно увидеть, с одной стороны, в кузминских «каталогах» лирики 1919 года (цикл «Плен»). В перечислении бытовых реалий, действий и окружающих предметов можно видеть не только копинговую стратегию и заклинание действительности, но и медленную фиксацию лирическим сознанием раздробления реальности, исчезновения сути жизни, скрепляющей все происходящее. Кузминские «списки» – это еще и хроника превращения человека в немыслящее создание, ограниченное заботами о насущном и едва чувствительное к красоте и творчеству:

Затоптанные

Даже не сапогами,

Не лаптями,

А краденными с чужой ноги ботинками,

Живем свободные,

Дрожим у нетопленной печи

(Вдохновенье).

Ходим впотьмах к таким же дрожащим друзьям.

Их так мало, —

Едим отбросы, жадно косясь на чужой кусок.

Туп ум,

Не слышит уже ударов.

Нет ни битв, ни пожаров.

(«Ангел благовествующий»).

В стихотворении «Декабрь морозит в небе розовом…» (1920) есть схожие с дневниковыми записями риторические ходы. Строгая референция записей прерывается восклицаниями, которые не нуждаются в ответе, и жалобами, замкнутыми на озвучившем их; переход между этими модусами говорения происходит немотивированно, как и в дневнике (см. выше запись от 15 июня 1919 года):

Декабрь морозит в небе розовом,

Нетопленный мрачнеет дом.

А мы, как Меншиков в Березове,

Читаем Библию и ждем.

И ждем чего? самим известно ли?

Какой спасительной руки?

Уж взбухнувшие пальцы треснули

И развалились башмаки.

Дневник 1918–1920 годов обнаруживает гораздо большее число текстуальных совпадений и параллелей с кузминским творчеством, чем проза. Ранее подобная ситуация была характерна как раз для творчества начала 1900-х годов. Однако маловероятно, что, как и в условном 1906 году, Кузмин намеренно объединял жизнь и творчество в рамках модернистской стратегии. Скорее, мы видим обратную ситуацию с аналогичным результатом: к слиянию дневника и поэзии приводило предельное напряжение душевных и жизненных сил. Стихи этих лет можно считать метакомментарием к дневнику – фиксируя хронику своего распада, Кузмин осмысляет ее в поэзии, вынося себе и действительности неутешительный приговор, и одновременно преодолевает этот распад в новом творческом акте. Так дневник становится лабораторией также и кузминской поэзии, однако со временем не поглощает ее. (Вероятно, это можно объяснить более высоким статусом поэзии в творческой системе Кузмина как более совершенного искусства по сравнению с прозой.) Следовательно, краткая и скупая фиксация событий в дневнике – это не результат утрат, а намеренно реализуемая творческая стратегия, которую автор не считал нужным менять.

В 1910–1920-х годах, не считая короткого периода 1918–1920 годов, Кузмин четко отграничивает творчество от жизни – в эти годы в дневниковые записи редко попадают упоминания художественных текстов, не говоря уже об их замыслах (эти вещи Кузмин фиксировал в записных книжках и рабочих тетрадях[801]), что особенно заметно на фоне слияния художественной прозы и дневника в период жизни писателя на «башне». Стилистически неоднородный, погруженный в быт и дрязги, дневник Кузмина разрушает не только литературную репутацию изящного эстета, сложившуюся в 1900-е годы, но и в целом жизнетворческий проект начала XX века. Намеренно показывая себя вне своего творчества, в контексте живой и зачастую неприглядной жизни, Кузмин совершает акт большой открытости, выступая перед читателем прежде всего несовершенным человеком, обывателем, а не писателем, поэтом или композитором[802]. Подобной искренности русская традиция до кузминского дневника не знала. Можно сказать, что в дневнике Кузмин реализует не только художественный, но и более масштабный эстетический проект, начатый в творчестве и критике 1910-х годов с установки «писать ни о чем» и ведущий к появлению нового типа автора и установлению новых отношений между жизнью и творчеством. Кузмин в какой-то момент сознательно отказывается писать последовательную хронику жизни и создает принципиально новую нефикциональную форму. Так дневник подспудно обретает особый статус в творческой системе Кузмина. Теснее прочих текстов автора связанный с действительностью, прямо погруженный в современность и моментально фиксирующий происходящее, он постепенно становился тем самым идеальным произведением, о котором Кузмин писал в своих критических работах середины 1910-х. Автор объединяет поэзию, прозу и дневник в метатекст, создавая ситуацию, когда одно не может быть понятно без другого. Можно сказать, что Кузмин повторяет стратегию, некогда использованную им при публикации «Картонного домика» параллельно с «Прерванной повестью», и распространяет ее на всю свою творческую биографию. Косвенным подтверждением нашей гипотезы становится известная история со сном, легшим в основу цикла «Форель разбивает лед», – сон кодирует цикл, который не прочитывается без знания обстоятельств кузминской жизни, отраженных в дневнике. Возможно, именно поэтому в 1922 году Кузмин публикует рассказ «Подземные ручьи», своего рода комментарий к дневнику и руководство по его чтению в отсутствие других объясняющих текстов. Как пишет А. Д. Бабушкин,

стратегия чтения дневника, не останавливающаяся на фактической, «мелочной» стороне записей, но угадывающая стоящую за ними субъективность, по-видимому, представлялась Кузмину наиболее подходящей и для чтения его собственного дневника[803].

Продажа и публикация дневника были возможны только в том случае, если существовал читатель, который знал о репутации Кузмина, был знаком с его творчеством и был посвящен в его жизнь – в противном случае дневник просто не «работал» и не производил нужного эффекта. Вероятно, именно прагматической установкой на создание «текста жизни» вызвано неоднократное перечитывание дневника разных лет как лично, так и в узком кругу[804] (см. записи от 10 и 22 марта 1918 г., 11 апреля 1918 г., 20 июня 1919 г., 19 июля 1920 г. и т. д.); дневник многолетнего спутника Кузмина Ю. И. Юркуна также читался публично. Чтение нередко сопровождалось «поверкой» настоящего прошлым и стимулировало к подведению итогов: «Читал я свой дневник. 1906 год, конечно, внешне блестящий, потом, м<ожет> б<ыть>, скучнее» (7 декабря 1920 г.), «Читал дневник свой как невозвратимую жизнь» (21 марта 1922 г.), «И какой печальный, катастрофический дневник 1911—12–13 годов. Нужно было появление Юр., чтобы все пришло в порядок» (5 февраля 1925 г.) и др.

Близкий круг Кузмина хорошо был осведомлен о дневнике и его роли в жизни писателя. Так, Всеволод Петров вспоминал о ведении дневника в 1930-е годы:

Для себя Кузмин писал только дневники. Он охотно читал их друзьям. Записи о каждодневных обыденных происшествиях и беглые размышления: например, о «пейзаже с аэропланом», записанное, по-видимому, после нашей общей прогулки по царскосельскому парку, или о Симонетте Веспуччи и ее портрете, сделанном Боттичелли, перемежались там воспоминаниями о детстве, об Италии и о «Башне» Вячеслава Иванова.

Мне представляется, что такая структура дневника в какой-то степени отражает отношение Кузмина к окружающей его, но, в сущности, чужой современности, к эпохе тридцатых годов, которая казалась ему тусклой и скучной[805].

Петров (очевидно, под влиянием публичных чтений и сложившейся репутации дневника) наделяет этот текст дополнительной значимостью – это не просто документ, но полноценное художественное высказывание, отражающее отношение Кузмина к действительности. Так параллельно репутации Кузмина конструируется и изменяется репутация его дневника. Восприятие дневника в миниатюре повторяет рецепцию творчества его автора: от представлений о безусловной искренности, автодокументальности – к герметичности и славе в узком кругу.

Два вида ностальгии: Кузмин как образ и Кузмин как культ

В последние годы жизни Кузмина сложно говорить о каком-то заметном образе писателя или о его литературной славе. История рецепции и репутации Кузмина с середины 1920-х по середину 1930-х годов – это история не меняющегося образа, а история создания культа – сложившейся и закрепленной как самим автором, так и его читателями, системы оценок. Культ не требует корректировок и продолжает воспроизводиться как сакральное знание; к культу обращаются в условиях нестабильности, когда он оказывает сплачивающее действие. Кузмин с его репутацией, накрепко связанной с годами расцвета модернизма, несмотря на свои попытки, не мог стать частью советского культурного строительства. При этом он объединял вокруг себя поэтов, писателей и деятелей культуры, открыто не принимавших советскую эстетическую систему и нарождающиеся вокруг нее группировки и течения.

В 1930-е годы начинает обретать контуры исследовательский и публикаторский интерес к истории русского модернизма. К Кузмину неоднократно обращаются, чтобы получить воспоминания об этой эпохе и ее знаменитых деятелях. Например, 1 сентября 1935 года литературовед В. Н. Орлов, будущий исследователь и биограф Блока, оставил Кузмину письмо со следующей просьбой:

Редакция (речь идет о редакции «Литературного наследства», в которой в эти годы работал Орлов. – А. П.) целиком согласна на Ваше предложение написать о «средах» Вяч. Иванова и об «Академии», существовавшей при «Аполлоне» (и попутно, вероятно, о самом «Аполлоне»?). Мне лично эти эпизоды представляются чрезвычайно важными, особенно в Вашем изложении[806].

Так репутация Кузмина начинает мемориализоваться, а сам он постепенно превращается в живой памятник эпохи. Одновременно, как мы писали выше, Кузмин делает содержанием своего творчества тех лет образы и сюжеты начала века.

Однако обращение к прошлому становится не только истоком обновления творчества и славы Кузмина, но и способом его дискредитации. В официальном советском литературоведении, начавшем оформляться в 1930-е годы, имя Кузмина нередко использовалось как эмблема буржуазной, империалистической литературы, его творчество целиком было отнесено к дореволюционному периоду, а он сам был представлен как характерная фигура – писатель, не сумевший вовремя «перестроиться». Ему посвящена статья в «Литературной энциклопедии» (1929–1931) с такой характеристикой творчества:

Основным мотивом творчества К. является радостное приятие и утверждение мира в его данности («Все, что случается, то свято»), беспечное, изощренное и жадное наслаждение жизнью, тяготение к «земному», «языческому», чувственному («Веселой легкости бездумного житья, / Ах, верен я, далек чудес послушных, Твоим цветам, веселая земля!»). Значительное место занимает у К. тема любви, к-рая трактуется уже не как мистическое переживание в духе символизма, но как чувственная эротика, часто извращенная (апология гомосексуализма в повести «Крылья») и т. п.

Наиболее характерна и значительна стилизаторская линия творчества К.[807]

О том, как развивалась в 1930-е годы научная рефлексия Кузмина, можно проследить на примере книги А. А. Волкова «Поэзия русского империализма» (М.: ГИХЛ, 1935), где Кузмину посвящена целая главка. Волков, один из рупоров официозной советской науки о литературе, выстраивает свою историю русского модернизма: согласно ей, мистическое течение символизма было преодолено в «кларизме». Мнимую кузминскую платформу Волков расширяет до полноценного художественного течения, в рамках которого «буржуазные поэты повернулись к земле» и которому следовали не только Кузмин, но и, например, Брюсов[808]. Нетрудно заметить, что такие идеи отчетливо отсылают к статье Жирмунского «Преодолевшие символизм»; хотя используется иная риторика, Кузмин все так же помещается в родоначальники постсимволизма (далее в тексте книги обозначается влияние Кузмина почти на всех крупных поэтов постсимволизма – от Гумилева и Мандельштама до Северянина).

Критика кузминской поэзии вновь восходит к наиболее употребительным штампам критики начала века, с которой Волков был, несомненно, знаком: Кузмин порицается за «мелкотемье» («„Дух мелочей“, „веселая легкость бездумного житья“ – лейтмотив кузминских стихов»), превалирование темы любви («…Кузмина любовь всегда интересует с точки зрения полового влечения. <…> Кузмин прославляет извращенную любовь в ее „самоценности“. Все это удовлетворяло потребности буржуазного обывателя в легком „наслаждении“ жизнью, в бездумном и слащавом эпикуреизме»), стилизаторстве («Внешняя красивость и изощренность – стиль русских буржуазных салонов, на которые ориентировался Кузмин»)[809]. Однако свой самый сильный удар Волков наносит по репутации Кузмина – наследника Пушкина. Сравнивая два стихотворения, пушкинское «К морю» (1824) и кузминское «Волны ласковы и мирны…» (1916), ученый приходит к выводу:

Кузмину, созерцающему вид моря, собственно не о чем даже мечтать. В конце все сводится к «плоскому водоему», в котором «мы плескались и смеялись». Кузмин отворачивается от величественной панорамы моря, замыкается в свой узкий камерный мирок. Случайный взгляд на море вызывает у Кузмина чувство усталого утверждения фатальной предопределенности судьбы – и только[810].

Примечательно, что Волков, как несколькими годами ранее Е. Шамурин, отдельно останавливается на «пушкинианстве» Кузмина и посвящает несколько страниц доказательству несостоятельности подобных сопоставлений. На наш взгляд, это только усиливает дискурсивную идею, бытующую в литературной культуре тех лет. Книга Волкова вышла при жизни Кузмина, и поэт мог быть знаком с ней (а возможно, и с ее автором).

Параллельно процесс мемориализации начинается в эмиграции. Большинство мемуаристов покинули СССР к началу 1920-х годов, поэтому неизбежно закрепили в своих воспоминаниях 1900-е – начало 1910-х годов, эпоху расцвета культуры Петрограда и литературной славы Кузмина. Так, в «Петербургских зимах» Г. В. Иванова (1928) были собраны едва ли не все мифы о Кузмине, бытующие к концу 1910-х: посетители-эстеты, «какие-то лощеные штатские, какие-то юнкера»; оригинальный внешний вид: «…апостол петербургских эстетов, идеал денди с солнечной стороны Невского»; мифологизированная биография: «Шелковые жилеты и ямщицкие поддевки, старообрядчество и еврейская кровь, Италия и Волга – все это кусочки пестрой мозаики, составляющей биографию Михаила Алексеевича Кузмина»[811]. В несколько более поздней статье «О Кузмине, поэтессе-хирурге и страдальцах за народ» (1930) Иванов еще раз перетасует несколько мифов о Кузмине. Описывая литературный процесс 1920-х годов, И. В. Одоевцева следует в воссоздании образа Кузмина за Г. Ивановым:

…я слышала о нем много самых противоречивых рассказов. По ним мне никак не удается составить себе ни образа, ни биографии Кузмина: Кузмин – король эстетов, законодатель мод и тона. Он – русский Брюммель. У него триста шестьдесят пять жилетов.

По утрам к нему собираются лицеисты, правоведы и молодые гвардейцы присутствовать при его petit lever. Он – старообрядец. Его бабушка – еврейка…[812]

Как и Иванов, С. К. Маковский, упоминая Кузмина как яркую фигуру дореволюционного культурного быта, почти дословно повторяет пассаж из рецензии на «Сети» Блока:

Самый язычески-плотский из символистов (хоть и примкнул к Гумилеву, во имя «прекрасной ясности», и был одним из столпов акмеистического «Гиперборея») – Михаил Кузмин. Но у него есть вторая природа: древнерусская, близкая северным нашим скитам и старообрядческому благочестию, и когда он обращается к св. Георгию – покаянным рыданием звучит его символика[813].

Очевидно, что для эмигрантов образ Кузмина имел важное значение, поскольку консолидировал уехавших вокруг узнаваемой фигуры и переводил в пространство коллективной памяти быт и атмосферу предвоенного Петербурга и предреволюционного Петрограда. Для поколений, навсегда оставшихся верными – по духу и в силу биографических обстоятельств – культуре начала 1900-х годов, Кузмин стал эмблематической фигурой, которая не должна была восприниматься в динамике и не могла существовать в современности. Неудивительно, что послереволюционное творчество автора в этом кругу не только решительно не принималось, но даже как будто вовсе не учитывалось им, что привело к высказываниям вроде «[Кузмин] заглох после революции» (Иван Тхоржевский)[814] или к мнению об «оскудевании кузминского творчества» (Глеб Струве)[815]. Примечательно, что такая репутация сформировалась по обе стороны советской границы и по схожим причинам, хотя ценностное отношение к эпохе, олицетворяемой Кузминым, было различным.

Нам известно немного отзывов на смерть поэта. Дневниковая запись С. К. Островской от 12 марта 1936 года показательна для понимания той славы, которую оставил после себя Кузмин для читателя своего круга, не близкого к нему лично:

На днях умер Михаил Кузмин. Тонкий и изысканный поэт из малочисленного и строгого клана миниатюристов и ювелиров. Смерть его прошла незамеченной: он пережил сам себя. Его теперь не читают и не чувствуют, кроме нескольких вневременных безумцев, вроде меня. А большинство даже не знает, что был такой поэт, что он писал необыкновенные и обворожительные вещи и что простое имя – Михаил Алексеевич Кузьмин – в газетном объявлении относится именно к нему. Так и было напечатано «Кузьмин» с мягким знаком. Посмертная ошибка в транскрипции имени говорит, по-моему, сама за себя.

Кузмина я видела и слышала в эпоху Дома литераторов – потом изредка встречала на улице этого маленького человека с трехцветной головой и громадными глазами сомнамбулы и мученика. Не знала его лично, но всегда радовалась, что все еще живет – пусть даже не пишет больше изумительных «Александрийских песен».

А теперь – умер. Огорчилась. Вот еще один незнакомый друг ушел в небытие!

«Ах, покидаю я Александрию…»[816]

Островская соединяет в своем отзыве две дискурсивные модели. Первая – представление о Кузмине, идущее из начала XX века, времени «Александрийских песен». Вторая – указание на временной и культурный разлом, который совершился в советском обществе и отделил «бывших» от «нынешних», сформировав новые ценностные ориентиры. Себя Островская (о склонности которой к преувеличению степени своей близости к известным писателям и деятелям культуры хорошо известно) безоговорочно причисляет к «вневременным безумцам», которым единственно и интересна поэзия Кузмина (разумеется, речь идет о поэзии «Александрийских песен», а не более поздних стихотворениях). В итоге знание Кузмина и о Кузмине становится отличительным признаком общности людей, разделяющих схожие ценности, культуру, предпочтения в искусстве; сама фамилия поэта (написанная с мягким знаком или без) превращается в знак отличия своих от чужих.

Три записи о похоронах Кузмина, сделанных очевидцами, сохранили для нас риторику, с которой поэта провожали его читатели и почитатели. Первую оставил Иннокентий Басалаев в четвертой тетради своих записных книжек (охватывающей записи с 1932 по 1938 год):

Еще не верилось в его смерть. У раскрытой могилы торопились говорить о будущем, о его месте, которое ему принадлежит в будущих поколениях поэтов.

Выступал Виссарион Саянов. Говорил о «клартэ» поэзии Кузмина, о высоком чувстве поэта, о ясности и классицизме в его стихах. Говорил Михаил Фроман – о человеке, о чуткости и изяществе его. Всеволод Рождественский сказал: «Мы хороним сегодня последнего символиста». Выступило человек пять. Последним – его друг. Рассказал о последних днях поэта дома и в больнице. Рассказывал, как свой домашний человек. Надо ли это было или нет – никто не знал. Поэт он был со своим лицом. Его не спутаешь ни с кем[817].

Вторую – Лидия Гинзбург. Согласно датировке, фрагмент относится к концу 1930-х годов:

Умер Кузмин. Литфонд разослал отпечатанные на машинке повестки с приглашением на похороны члена Союза писателей «Кузьмина М. А.». Кроме грубости и невежества – мягкий знак в фамилии покойного и поставленные после фамилии инициалы – в составлении текста принимала участие еще хитрость. Объяснив, что Михаил Кузмин состоял членом союза, Литфонд придал делу погребения ведомственный характер. Большая часть пригласительных повесток пришла на другой день после похорон. Притом руководители литературных организаций сами не явились и прислали оркестр из трех унылых музыкантов в шинелях. Эстетам это понравилось. Я думаю, это понравилось бы Кузмину, который был прожженным эстетом и знал толк в нелепых и горьких вещах. <…> Искреннее других были тронуты старые эстеты; их прошлое – их полноценное прошлое – умерло еще раз[818].

Наконец, третья запись вошла в мемуары Всеволода Петрова:

Первым сказал или, вернее, промямлил несколько слов председатель Союза писателей, довольно известный в те годы поэт В. Р. Его речь неприятно поразила присутствовавших. Мне – да и не мне одному – представлялось, что о Кузмине нужно говорить как об огромном поэте и необыкновенном явлении русской культуры. Р. назвал его только «известным лириком», «опытным переводчиком» и «последним символистом». Непонимание и недооценка Кузмина начались уже в день его похорон. Немногим лучше говорил С. Д. Спасский. Тяжелое впечатление от этих выступлений несколько исправила прекрасная речь В. М. Саянова. Но еще лучше говорил Ю. И. Юркун. Он очень сердечно и просто, как будто от лица живого Михаила Алексеевича, поблагодарил всех, кто пришел его проводить[819].

В этих записках, оставленных людьми из близкого круга Кузмина, отчетливо сталкиваются две системы оценок влияния поэта. Басалаеву более близка общекультурная значимость писателя, его статус «последнего символиста» и классицизм его поэзии, а интимный, домашний образ кажется неуместным и излишним на церемонии прощания. Гинзбург подчеркивает «эстетизм» покойного писателя, который его поклонники продолжили разделять даже после смерти автора. Петров выступает против шаблонной оценки Кузмина и применении к нему застывших формул. В итоге два намеченных пути рецепции – основанный на формулах, в том числе формулах ранней критики (откуда заимствовано «клартэ»), и принципиально избегающий их, переносящий фокус внимания на позднее творчество автора – будут взаимодействовать на протяжении всего XX века.

Две большие некрологические статьи, написанные очевидцами литературной славы Кузмина 1900–1910-х годов, вышли в эмиграции: это «Нездешний вечер» Марины Цветаевой и «Кузмин» Георгия Адамовича (последний также отозвался на смерть поэта заметкой «Умер Михаил Кузмин»). Прагматика этих текстов предопределена жизненными траекториями их авторов, которые транслировали то представление о Кузмине, которое получили в начале века и неизменным увезли за пределы России. В своем мемориальном эссе Цветаева невольно повторяет слухи, бытовавшие в начале века:

О Кузмине в Москве шли легенды. О каждом поэте идут легенды, и слагают их все та же зависть и злостность. <…> Был в Петербурге XX века – француз с Мартиники – XVIII-го[820].

То же делает и Адамович: «Он любил не только поздний Рим, французский XVIII век и Верлена, – но и Волгу» (в этом фрагменте явственно знакомство Адамовича с рецензией Блока на «Сети», где также сталкиваются Италия и Волга)[821]. Так кузминская репутация предопределила вектор его посмертной рецепции.

В коротком отклике Адамовича Кузмин представлен как автор, «несовпадающий» со своим временем, живой памятник прошедшей эпохе:

Если можно сказать, что кто-либо из старых писателей пришелся «не ко двору» новому режиму, то о Кузмине в первую очередь. Был это человек изощреннейшей и утонченнейшей культуры, замкнутый в себе, боявшийся громких слов: в теперешнем русском быту он должен был остаться одинок и чужд всему. Еще в 1920 году это понял Блок, когда, в приветственной речи на юбилей Кузмина, сказал:

– Михаил Алексеевич, я боюсь, чтобы в нашу эпоху жизнь не сделала вам больно…[822]

Такой образ Кузмина одновременно транслировался и в Советской России, однако с противоположным знаком.

В более пространном варианте некролога Адамович пророчески наметил пути рецепции творчества Кузмина на десятилетия после его смерти:

Показательно, между прочим, что о Кузмине не было сказано ни слова в советской литературной печати. Ни слова! <…> Вероятно, произошло это потому, что новейшие литераторы просто не знали, как к нему подойти, а прежние не знали, – как о нем рассказать, как его объяснить. Молчание возникло само собой[823].

Молчание, окутавшее имя Кузмина и его произведения, на протяжении почти тридцати лет редко прерывалось. Писателя иногда вспоминали в исследованиях, в основном обличающих империалистическую литературу. Такова, например, книга О. Цехновицера «Литература и мировая война (1914–1918)» (М.: ГИХЛ, 1938), где едко высмеивается кузминское творчество военных лет[824]. Кузмин упоминается в докладе А. А. Жданова о журналах «Звезда» и «Ленинград» 1946 года как прочно забытый и невозможный в Советской России автор – эта запретительная риторика лишь закрепляла систему оценок личности и творчества Кузмина, которая сложилась уже в 1920-е, и не предлагала радикального ее переосмысления:

Ее [Ахматовой] произведения за последнее время появляются в ленинградских журналах <…>. Это так же удивительно и противоестественно, как если бы кто-либо сейчас стал переиздавать произведения Мережковского, Вячеслава Иванова, Михаила Кузьмина <sic!>, Андрея Белого, Зинаиды Гиппиус, Федора Сологуба, Зиновьевой-Аннибал и т. д. и т. п., т. е. всех тех, кого наша передовая общественность и литература всегда считали представителями реакционного мракобесия и ренегатства в политике и искусстве[825].

Возможно, единственным художественным произведением 1940–1950-х годов, осмысляющим образ Кузмина, была «Поэма без героя» Ахматовой. В ней закреплен следующий облик поэта:

Не отбиться от рухляди пестрой,

Это старый чудит Калиостро —

Сам изящнейший сатана,

Кто над мертвым со мной не плачет,

Кто не знает, что совесть значит

И зачем существует она[826].

«Хромой и учтивый», «общий баловень и насмешник»[827], Калиостро однозначно отсылает к личности Кузмина: центральный сюжет произведения, гибель молодого поэта Всеволода Князева, возлюбленного Кузмина[828], представлял личность старшего поэта не в самом лучшем свете. «Поэма без героя» закрепляла восприятие Кузмина на фоне 1910-х годов, эпохи «Бродячей собаки» и богемных любовных треугольников, что сообщало его фигуре известную привлекательность. В то же время, вводя в текст образ Кузмина как главного антагониста, неназванной злой силы, Ахматова не только выражает свое личное отношение[829], но совершает акт вспоминания, выводя из небытия как самого писателя, так и его цикл. Не вызывает сомнений, что немногие искушенные читатели могли легко опознать «Форель разбивает лед» в претексте поэмы и расшифровать прозрачные отсылки. Ахматова в «Поэме…» мифологизирует эпоху 1910-х годов и создает своего рода ее «канонический текст», слагаемые которого – любовный треугольник (Арлекин – Коломбина – Пьеро) и Михаил Кузмин. Таким образом, полемика с Кузминым оборачивается его актуализацией, реальной и потенциальной.

Анна Ахматова была знакома с книгой «Форель разбивает лед». К августу 1940 года Л. К. Чуковская относит такие ее слова: «Я видела книгу только мельком, но показалось мне – книга сильная», а к сентябрю того же года: «В этой книге все от немецкого экспрессионизма. Мы его не знали, поэтому для нас книга звучит оглушительной новостью»[830]. Кузмин и связанные с ним сюжеты возникают в монологах Ахматовой в августе и сентябре 1940 года, предваряя начало работы над «Поэмой без героя»[831]. См., например, такой эпизод, демонстрирующий интерес Ахматовой к творчеству старшего поэта спустя годы:

Я попросила ее почитать мне – нельзя было найти никакого разговора и хотелось слышать только стихи. Она прочитала <…> маленькое, неоконченное «Если бы я была живописцем», похожее на «Александрийские песни» Кузмина[832].

Во многом по канве «Форели…» Ахматова пишет «Поэму без героя» – здесь стоит вспомнить знаменитую метрическую и строфическую перекличку кузминского «Второго удара» и фрагментов ахматовской поэмы. По воспоминаниям Эммы Герштейн, Ахматова замечала: «Предисловие М. Кузмина к „Вечеру“ с легкими переменами могло бы быть предисловием к Поэме»[833], связывая с именем Кузмина свои ранний и поздний тексты.

Интересно совпадение рефлексии Кузмина, возвращающегося в «Форели…» в 1912-й (гибель Н. Сапунова) и 1913-й (смерть Вс. Князева), и Ахматовой, которая помещает Кузмина в этот же временной контекст – 1913 год, будто продолжая начатое старшим современником. Мы можем предположить, что в этом процессе в равной мере задействованы и механизмы обращения к последнему стабильному году эпохи, ушедшей от писателей настолько далеко, что становится возможным дать ей ретроспективную оценку; с необходимостью вписать это время в историю, закрепить его в читательском сознании и вернуть из небытия в условиях, когда последние представители описанной культуры уходят или уничтожаются. Во многом и «Форель…», и «Поэма…» – это тексты, авторы которых сопротивляются общему процессу забвения; тексты, в которых авторы чувствуют свою ответственность перед новой эпохой. С точки зрения бытования в культуре это тексты-дублеты, а их авторы – союзники в деле вспоминания.

Однако циклу и поэме была суждена совершенно разная рецепция, напрямую отражающая посмертную репутацию их авторов. В послесталинские годы интерес к культуре начала XX века стремительно вырос. Фрагменты из «Поэмы без героя» появлялись в печати в 1940-х годах[834], с этого же времени поэма распространялась в списках[835], вышла за границей без ведома автора в начале 1960-х и напечатана с лакунами в начале 1970-х годов. За это время Ахматова прошла путь от опального поэта до мэтра, полноправной хранительницы памяти и культуры. Популярность Ахматовой и ее культовый статус как среди массового читателя, так и среди представителей неофициальной культуры не подвергался сомнению: особенностью ее репутации и было стирание границ между печатаемой и непечатаемой литературой.

Рецепция Кузмина протекала сложнее. Его последнее выступление в печати датировано 1929 годом; после смерти писателя его оригинальные сочинения не переиздавались несколько десятилетий. Продолжали появляться переводы: так, в 1933 году в издательстве Academia вышла «Трагедия о короле Лире» Шекспира; в других издательствах были опубликованы переводы из Стендаля (1936), перевод «Золотого осла» Апулея (1936)[836], тома «Бетховен. Великие творческие эпохи» Р. Роллана (1938) – все свидетельствует о том, что, несмотря на ждановское постановление, официального запрещения имени Кузмина не было. Отсутствие следов его творческой и научной рецепции в официальной литературе в течение трех десятков лет после смерти можно объяснить несколькими причинами. Прежде всего, после ареста и расстрела Юркуна в 1938 году и некоторых других событий (например, ареста А. и С. Радловых в 1940-е и смерти Анны Радловой в лагере) фактический круг ближайших к Кузмину людей перестал существовать. Так прервалась прямая линия преемственности. Конфискация архива Кузмина во время ареста Юркуна уничтожила как сам архив, так и статус «хранителя архива». Долгие годы часть спасенных рукописей берегла О. Н. Гильдебранд-Арбенина, однако хранимые ею рукописи погибли в блокаду, о чем она писала в неотправленном письме Юркуну:

Ек<атерине> Ник<олаевне> Шадриной я доверила перед отъездом чемоданы: один с отрезами, лучшими Вашими и моими вещами <…> но главное, другой. Там были самые лучшие рисунки, мои и Ваши, мои фанерки, Ваши лучшие письма, – самые любимые Ваши литографии, мои самые любимые моды. – Бакст. – Дневник Мих<аила> Ал<ексеевича>, самые дорогие фотографии нас всех, <…> Ваши документы: все! Она знала, что мне и Вам это ужасно дорого, что тут и деньги и прошлое, – будущее и радость: мне кажется, что в наших письмах и в наших картинках – наша кровь, – живая и горячая, – мне кажется, что если бы я дотронулась до них, увидала их, мне стало бы сразу тепло и весело, и захотелось бы жить, – как матери, которой дали бы в руки ребенка, которого она считала погибшим. Но Ек<атерина> Ник<олаевна> украла и растратила все наши вещи, – а этот чемодан бросила на произвол судьбы. Все это погибло[837].

Но самое главное – исчезла возможность (и надобность) в сколько-нибудь открытой рецепции и ретрансляции кузминского творчества: круг потенциальных читателей сужался и не выходил за границы дружеских сообществ.

Хотя ждановское постановление не поставило крест на публикациях Кузмина в СССР, определенное влияние на распространение кузминских книг оно имело. Так, согласно индексу запрещенных Главлитом книг, составленному А. В. Блюмом, часть книг Кузмина была запрещена Приказом начальника Главлита СССР № 15/151 от 6 февраля 1947 года (то есть сразу после ждановского доклада). В число запрещенных ожидаемо попали эротический сборник «Занавешенные картинки» (по справедливому предположению Блюма, это был редкий случай мотивированного запрета: откровенные стихи сопровождались не менее откровенными иллюстрациями Милашевского), все издания повести «Крылья» и сборника «Нездешние вечера». В случае последних двух книг можно вновь наблюдать дискурсивную преемственность советских органов до- и пореволюционной критики. «Крылья» подвергались осуждению еще на этапе их выхода за излишнюю откровенность и чувственность. «Нездешние вечера» были запрещены с формулировкой «В новой социалистической России автор не находит своих прежних идеалов и поэтому не верит в счастливое будущее России. Многие стихотворения проникнуты крайним пессимизмом. Автор оплакивает ушедшее дореволюционное прошлое»[838] – также отсылающей к критическому представлению о «законченности» Кузмина как писателя в Советской России[839].

В официальной печати имя Кузмина снова появляется лишь в 1960-е годы. Небольшая подборка его стихов, преимущественно ранних, вошла в раздел «Борьба с декадентской литературой» в специализированной хрестоматии Н. А. Трифонова «Русская литература XX века. Дореволюционный период» (первое издание – 1962 г.) вместе с отрывком из статьи «О прекрасной ясности», причисленным к «Литературным манифестам акмеистов». Так укреплялись две традиции: выносить Кузмина из символистской среды и рассматривать программную статью «О прекрасной ясности» как манифест направления[840].

В 1966 году на страницах журнала «Вопросы литературы» литературовед, лауреат Сталинской премии и исследователь творчества Блока В. Н. Орлов опубликовал большую статью – проект предисловия к готовящемуся им тому Малой серии «Библиотеки поэта» «Поэты начала XX века»[841]. В том должны были войти стихотворения Брюсова, Бальмонта, Сологуба, Анненского, Вяч. Иванова, Андрея Белого, Волошина, Кузмина, Гумилева, Мандельштама, Ходасевича, Клюева, снабженные обширной вступительной статьей и минимальным необходимым комментарием. Амбициозный проект насчитывал примерно 16,5 авторского листа; первая корректура была получена 4 июня, вторая – 11 октября 1966 года[842]. Этот любопытный проект заслуживает того, чтобы остановиться на нем подробнее.

Став главным редактором «Библиотеки поэта» в 1956 году, со временем В. Н. Орлов взял очевидный курс на возвращение читателям поэзии и поэтов, не печатавшихся на протяжении десятилетий. В годы его заведования серией вышли тома Большой серии с произведениями М. И. Цветаевой (1965), Н. А. Заболоцкого (1965), Андрея Белого (1966), К. Д. Бальмонта (1969) и др. При нем готовились к изданию тома Игоря Северянина (вышел в 1975-м в Малой серии), Вяч. И. Иванова (вышел в 1976-м в Малой серии), О. Э. Мандельштама (вышел в 1973-м, допечатки тиража в 1974-м и 1978-м) и др.[843], был задуман, но не осуществлен двухтомник русской поэзии 1920–1930-х годов[844]. «Поэты начала XX века» логично продолжали взятый Орловым курс.

В хроникальной последовательности авторов тома Кузмин занимает место между Волошиным и Гумилевым, будучи, таким образом, отнесен скорее к постсимволистам, чем к кругу «Весов», в котором он дебютировал. Здесь мы можем видеть следы несколько более поздней рецепции Кузмина, отразившейся, например, в статье Жирмунского «Преодолевшие символизм» (1916), где писатель был отнесен к первым постсимволистам. Однако в своей риторике часть вступительной статьи, посвященная Кузмину, все же обращалась к штампам прижизненной критики:

«Дух мелочей, прелестных и воздушных», «веселая легкость бездумного житья» – вот что, по мнению Кузмина, должна была воплощать поэзия[845];

В одном человеке уживались <…> писатель глубоко и разносторонне образованный – и лощеный эстет с налетом снобизма, поклонник куртуазной литературы всех времен и народов – и знаток русской иконописи. Апулей у него лежал рядом с житиями святых, Казанова – с Лесковым, гностическая философия совмещалась с опереттой. Да и сама жизнь Кузмина в значительной мере прошла под знаком столь же противоречивых исканий: религиозность и даже мысль о монашестве сменялись «безбожием», русская поддевка и борода – изысканными нарядами и повадками декадентского денди[846].

В описании облика Кузмина и обстановки его комнаты видны следы знакомства Орлова с «Петербургскими зимами» Иванова[847], тогда как в описании творчества – знание отзыва на «Сети» Блока:

…лирика Кузмина напоминает поэтический дневник петербургского денди, пресыщенного всеми яствами и всеми ядами минувшей культуры, увлекающегося стилизаторством в духе чувственной, пряной, игрушечно-кукольной живописи Сомова с ее радугами и фейерверками, но не чуждающегося и современности[848].

Кроме того, в описании и оценке творчества Кузмина Орловым без труда узнаются формулы и штампы, распространенные еще в прижизненной критике автора, – эстетизм, стилизации, «мелкотемье»:

Эстетизм, маньеризм, стилизаторство – эти болезни времени заметно сказались и в творчестве Михаила Кузмина» – впрочем, потом добавляет: «поэта гораздо более талантливого и значительного, нежели Волошин»[849];

В трагическую эпоху России Кузмин пытался представить жизнь легким, приятным, беззаботным препровождением времени. Эта ложь оборачивалась в творчестве Кузмина не только непростительным легкомыслием, но и обнаженным цинизмом[850].

Закономерно, что высшим достижением кузминской поэзии названа его ранняя лирика: «„Александрийские песни“, с которыми Кузмин вошел в поэзию, бесспорно остались лучшим из всего, что он написал»[851]. Можно предположить, что в силу цензурных причин Орлов предпочел прибегнуть во вступительной статье к устоявшейся в раннесоветской критике оценке творчества Кузмина и его мифологизированному образу из прижизненных рецензий и мемуаров, чтобы надежно «замкнуть» автора в эпохе начала века и избежать идеологических проекций.

Однако публикатор все же заходит дальше и вводит в научный оборот позднее творчество поэта («…под конец жизни снова искал нечто новое, – об этом свидетельствуют интересные опыты сюжетного стиха в последнем сборнике поэта „Форель разбивает лед“»[852]), включая в подборку 36 стихотворений Кузмина, в том числе два отрывка из цикла «Форель разбивает лед» (Первый и Двенадцатый удары) и ненапечатанные до того момента «Переселенцы». Появление последнего стихотворения показывает, что Орлов пытался выйти за рамки установленной системы оценок и донести до широкого читателя неизвестные произведения автора, представив его также поэтом 1920-х годов. В поисках текста Орлов обратился к живущим в Ленинграде друзьям и близким Кузмина – прежде всего к Вс. Н. Петрову, который описал эту историю в своих воспоминаниях:

Кажется, в 1960 году[853] ко мне обратился главный редактор серии «Библиотека Поэта» В. Н. Орлов. Он составлял антологию «От Бальмонта до Ходасевича», где, естественно, немалое место должны были занять стихи Кузмина.

Орлову хотелось найти неизданные тексты, которые можно было бы включить в антологию. Мы оба вспомнили про стихотворение об американских переселенцах. Но ни Орлов, ни я не знали этих стихов наизусть и не располагали никакой записью. Я сделал попытку разыскать автограф или хотя бы запись стихотворения и обошел всех тех немногих людей, которые знали Кузмина и были еще живы в 1960 году.

Попытка оказалась тщетной. «Переселенцев» не нашлось ни у О. Н. Гильдебрандт, ни у Л. Л. Ракова, ни у О. А. Черемшановой, ни у А. М. Шадрина, ни у Е. К. Лившиц.

Последнюю надежду я возложил на феноменальную память И. А. Лихачева – и не ошибся. <…> Я написал ему письмо. И. А. Лихачев приехал ко мне и на вопрос, помнит ли он «Переселенцев», ответил:

– Конечно. Я пронес эти стихи сквозь все мои тюрьмы и лагеря.

<…> В то же утро я по почте послал стихи В. Н. Орлову с письмом, где рассказал о своих поисках, объяснив, что ни автографа, ни даже копии не удалось отыскать, а стихи уцелели только в памяти И. А. Лихачева. <…> Ночью меня разбудил телефонный звонок. В. Н. Орлов извинился, что звонит в столь позднее время. Он только что вернулся домой, нашел мое письмо – и так полон стихами Кузмина, что испытывает непреодолимую потребность поговорить о них[854].

В архиве И. А. Лихачева сохранилось письмо от 10 марта 1963 года, отправленное О. Н. Гильдебрандт-Арбениной по просьбе Петрова:

Милый Иван Алексеевич!

Надеюсь, что наше давнее знакомство позволяет мне такое обращение. Я очень прошу ответить мне поскорее, напоминаю телефон А 2-33-88.

Дело в том, что В. Н. Орлов собирается издавать какой-то сборник, в котором есть возможность напечатать ненапеч<атанные> стихи Мих. Алекс. Я ничего наизусть не помню, и записанных нет. У Вас была грандиозная память, и потому я решила обратиться к Вам. Не помните ли Вы «Переселенцы», «Три Марии», стихи о фокинском балете, и т. д.? Ко мне с этим делом обратился Вс. Ник. Петров, а не сам Орлов, но Орлов в разговоре с Петровым вспомнил меня и просил Петрова у меня узнать. Если Вы знакомы с Петров. (Всеволодом Никол.), то вот его телефон: Ж 222-82.

Может быть, Вы захотите поговорить с ним лично, или с Орловым. Но мне тоже позвоните, и зайдите как-нибудь, я буду рада видеть Вас[855].

Этот небольшой сюжет показывает, что в 1960-х годах восстановление памяти о Кузмине было не самым простым делом, так как поздний архив поэта не сохранился, а редкие поздние тексты остались в «догутенберговском» виде. Миссию возвращения Кузмина в историю литературы взяли на себя оставшиеся в живых представители его ближайшего круга, который сам к тому моменту был уже достаточно разобщен. Общее дело вспоминания восстановило прежние связи. Важной задачей эти люди видели обнародование неопубликованных текстов мэтра, что позволило бы представить его творчество в полном объеме и вывести из негласного списка «непечатаемых». Примечательно, что сам Владимир Орлов не был чужим человеком для Кузмина – именно он устроил в 1928 году один из последних публичных вечеров поэта, о которых сохранились его воспоминания:

Он [Орлов] вспоминал, что в знаменитом Институте истории искусств (Зубовском, как его часто называли), где он тогда учился, была организована целая серия литературных вечеров, один из которых должен был быть посвящен Кузмину. Для этого потребовалось специальное разрешение директора, так как всем было понятно, что подобный вечер привлечет большое внимание и на нем будет много не слишком желательных для администрации лиц, то есть представителей еще сохранившейся петербургской интеллигенции и ленинградских гомосексуалистов. <…>

Одним из первых впечатлений Орлова, приехавшего за поэтом, была нищенская одежда Кузмина и то, как он дрожал всю дорогу, потому что его летнее пальто состояло больше из дырок, чем из материи. Всю дорогу он предсказывал, что вечер непременно провалится, потому что его как поэта все давно забыли, а студенты вообще могут знать только жестоко критикуемого театрального обозревателя. Но оказалось, что зал битком набит: были заняты все места, люди сидели на полу и стояли вдоль стен, а народ все прибывал и прибывал. Кузмин ободрился и после льстивого вступления начал читать стихи, среди которых были и те, что потом вошли в «Форель». С каждым стихотворением реакция аудитории на странного маленького человека, одетого по дореволюционной моде (больше ничего у него не было) и читающего с помощью старомодных очков, время от времени используемых как монокль, становилась все оживленнее и оживленнее. Для организаторов вечера было ясно, что вечер превратился в настоящее событие, но в то же время они испытывали и сильную тревогу. Из-за толкучки в дверях контролеры не могли уже проверять билеты, и все больше и больше людей проникало в зал. Среди них были как раз те, кого больше всего боялся директор. Каким-то образом мир ленинградских гомосексуалистов узнал о вечере, и люди все прибывали и прибывали. Чаще всего среднего или даже пожилого возраста, они начали протискиваться к сцене; в руках у многих были букетики цветов. Когда Кузмин кончил читать, они ринулись к сцене и стали бросать туда эти букетики. По выражению Орлова, это была «последняя демонстрация петербургских педерастов». Для Кузмина выступление оказалось неожиданным настоящим и потому чрезвычайно приятным триумфом, но для организаторов вечера все едва не окончилось очень печально: с большим трудом им удалось убедить директора, что они были не в состоянии справиться с толпой[856].

Кузмин оставил по обыкновению скупую запись об этом вечере:

Волнуюсь перед вечером. Заехал за мною студент Орлов, повез на извозчике. Это не в И<нституте> И<стории> И<скусств>, а в мятлевском доме. Вузовцы. Нет скрытого места. Жутковато. Бродил по лестнице. Пришел Жирмунский, и перевели нас в канцелярию. Там любезны профессора. Вышли вместе. И Шварц не опоздал. Теснота, но слушают отлично. Не поспел я взгромоздиться, как бежит, выпуча косой глаз, Симка в смокинге. В одной руке горшок сирени, в другой огромная коробка конф<ет>. Блестит как грош. Но ничего, спасибо друзьям. Читал охотно, чувствуя, что доходит. Антракта не было, так что уже после вечера встречал знакомых: Вагинова, Рюрика <Ивнева>, Фредерику <Наппельбаум> и т. п. (10 марта 1928 г.).

Орлов не оставил мемуаров, поэтому мы можем лишь гадать, какие отношения связывали его с Кузминым. Но несомненно, что он был лично знаком с поэтом, о чем свидетельствует его письмо от 1 сентября 1935 года, где Орлов просит Кузмина помочь ему в следующих выражениях: «Я лично убедительно прошу Вас принять участие в деле, интересы которого мне близки и дороги», а по возвращении из отпуска обещает повидать Кузмина – все это говорит о том, что юный редактор был вхож в достаточно закрытый круг, который писатель сформировал в конце своей жизни[857]. Для филолога, увлеченного Блоком, сама связь с Кузминым, живым свидетелем эпохи, была чрезвычайно важна; энтузиазм Орлова в устроении вечера показывает, что для него Кузмин обладал безусловным авторитетом, которому он позднее отдал дань уважения при составлении антологии.

По неизвестным причинам срок выхода почти полностью готовой книги «Поэты начала XX века» был сперва перенесен на 1968 год, но в итоге она так и не увидела свет, хотя числилась в редакторских планах серии. Можно предположить, что отказ выпустить книгу был вызван идеологическими причинами. В 1968 году разразился скандал вокруг предисловия Е. Г. Эткинда к тому серии «Мастера стихотворного перевода». На финальном этапе печатания книга подверглась цензуре из-за фразы «В советское время многие крупные поэты вынуждены были уходить в профессиональные переводчики», оставленной в предисловии[858]. Итогом стало заседание обкома партии, увольнение сотрудников редакции, а затем, в 1970 году, и самого Орлова с поста главного редактора серии[859], что повлекло за собой существенный пересмотр взятого редакторского курса.

Над томом «Поэты начала века» Орлов продолжал думать и несколько лет спустя. В одном из сохранившихся макетов находится вложенный листок с программой концерта от 1972 года. На его обороте рукой Орлова записаны дополнения к перечню стихотворений Кузмина, которые должны были войти в том. В их числе – недавно обнародованное позднее стихотворение «Вот сидит кремневая девица» (по первой строчке: «Был бы я художник, написал бы…», 1927), впервые опубликованное в 1971 году. Вероятно, Орлов хотел увеличить число поздних произведений Кузмина и представить его не только как автора «Александрийских песен», но и как самобытного и оригинального мастера, развившего свой талант. Можно предположить, что появившийся в 1966 или 1968 году том «Библиотеки поэта» мог ускорить рецепцию Кузмина советским читателем и исследователем, временная дистанция между автором и которыми еще не была столь велика.

В своей статье Орлов наметил возможный путь легитимации Кузмина в истории русской литературы, указав на благосклонное отношение к писателю «идеологически верного» Блока:

Блок, любивший и ценивший Кузмина, находил в его стихах «легкий яд, пленительное лукавство, дыхание артистичности, веселость под едва приметной дымкой грусти, но и <…> невыносимую грубость и тривиальность[860].

В последующие годы эта практика будет активно поддерживаться: на рубеже 1960–1970-х годов вышло несколько публикаций, где Кузмина надежно защищают положительные отзывы на него Блока. Так, републикацию стихотворения «14 декабря» (1927) Г. Г. Шмаков, один из первых исследователей творчества Кузмина, снабдил предисловием, где – вероятно, для надежности – упомянул Блока трижды: взяв эпиграфом к краткой биографии Кузмина отрывок из приветственной речи Блока, указав на взаимные высокие оценки Кузминым и Блоком творчества друг друга и упомянув о близости захоронений поэтов на «Литераторских мостках»[861]. Позднее во втором «Блоковском сборнике» (1972) Шмаков поместит статью «Блок и Кузмин» – имя «печатаемого» Блока поможет протолкнуть «непечатаемого» Кузмина, которому в основном и будет посвящена эта статья. Схожим образом поступила Е. Ермилова, опубликовав в «Литературной Грузии» (1971. № 7) несколько стихотворений Кузмина 1920-х годов (в их числе ранее неопубликованное «Был бы я художник, написал бы…», привлекшее внимание Орлова). В написанной ею преамбуле к статье имя Блока появляется в одном из первых абзацев. Отрывки из дневника Кузмина вышли в СССР в блоковском томе «Литературного наследства» (1981): К. Н. Суворова, назвав свою публикацию «Письма М. А. Кузмина к Блоку и отрывки из дневника М. А. Кузмина», легитимировала появление биографии, дневников и писем Кузмина на страницах литературоведческого издания и буквально вывела из небытия архив поэта[862].

В то время как все лучшее в творчестве Кузмина связывалось с Блоком, все худшее – с Гумилевым, которого в 1960-е годы начали осторожно возвращать в историю литературы, во многом с подачи того же Орлова[863]. В учебном пособии А. А. Волкова (1960) мы встречаем следующий пассаж:

Но не только в творчестве Гумилева, наиболее откровенного выразителя империалистических идей, сказывалась классовая сущность акмеизма. И другие поэты-акмеисты в годы войны вышли из узкого домашнего мирка и вслед за своим мэтром воспели империалистическую бойню. До войны их диапазон ограничивался «легкими», преимущественно бытовыми и историческими темами. Легкое искусство, «веселое, не думающее о цели ремесло» (Кузмин) так же отвечало идейным запросам паразитических классов, как и агрессивная поэзия Гумилева[864].

Эта тенденция, мотивированная, с одной стороны, репутацией Кузмина, прочно связанной с началом века, а с другой – обусловленная знаменитой статьей Жирмунского «Преодолевшие символизм», приводит Кузмина посмертно в стан акмеистов[865]. Представление истории литературы начала XX века как череды «измов», характерное для советской и постсоветской традиции, требовало определить Кузмина в одну из больших групп. Примечательно, за что в учебнике Волкова Кузмин порицается больше всего: во-первых, за «легкое искусство, „веселое, не думающее о цели ремесло“», во-вторых, за «гастрономически-гостийную проблематику», в-третьих, за то, что Кузмин «изображает чувственную любовь вплоть до гомосексуализма и вслед за Сологубом создает культ пола». Так константы литературной репутации писателя, намеченные в 1900-х годах, перешли почти без изменений в советскую критику и литературоведение, во многом сформировав тот взгляд на фигуру Кузмина, который можно встретить в учебниках и поныне.

В истории русского модернизма Кузмин оказывается как бы заключенным между Блоком и Гумилевым, легко примыкая при необходимости то к одному, то к другому – так своеобразно преломилось в научной рефлексии восприятие главных фигур петербургской поэзии начала XX века. Блок и Гумилев были несомненными лидерами молодых поэтов – ту же позицию, хотя и в несколько другом качестве, занимал и Кузмин. Дискурсивное сопоставление трех поэтов, идущее из 1920-х годов, можно найти в неожиданных контекстах. Например, в наблюдении Л. Я. Гинзбург:

Думаю, что настоящий поэт всегда читает свои стихи именно так, как нужно, несмотря на отсутствие техники, несмотря даже на недостатки произношения. Гумилев картавил, Кузмин запинался, но, конечно, они были лучшими чтецами своих стихов. Навсегда запомнился голос Блока, глухой и монотонный, читающий «Возмездие»…[866]

Здесь Блок, Гумилев и Кузмин объединены в статусе «настоящих поэтов», как в 1920-х годах они были уравнены в правах на пост председателя Союза поэтов.

В начале 1970-х годов произошел очевидный перелом, и имя Кузмина все чаще стало появляться в печати. В 1969 году о нем кратко, впроброс, но уже и не в обличительном контексте, упомянуто в академической двухтомной «Истории русской поэзии» в связи с оформлением акмеизма:

…«реабилитация внешнего мира» была в известной степени подготовлена некоторыми поэтическими выступлениями, в частности творчеством М. Кузмина с его увлеченным живописанием деталей дворянского быта[867].

В 1976 году вышла в свет книга В. Н. Орлова «Перепутья: Из истории русской поэзии начала XX века», в которую вошел расширенный вариант статьи, предназначавшейся для «Библиотеки поэта». В этой работе Орлов пытается выйти за границы мифов о Кузмине, указав на важность позднего творчества автора: объем статьи увеличен почти в три раза за счет более глубокого анализа и активного цитирования поздней лирики поэта. Если в первом варианте Орлов однозначно указывал на первенство «Александрийских песен» в ряду лирики Кузмина, то в статье 1970-х годов он переносит внимание на его творчество 1920-х:

Большого внимания заслуживают новые опыты Кузмина в области освоения свободного стиха, организованного одним ритмом, богатым и сложным, иногда – с неупорядоченным применением рифмы. Свободный стих зрелого Кузмина интонирован совершенно иначе, нежели это было, скажем, в «Александрийских песнях», – он приобрел черты монументальности[868];

При всей усложненности словесно-образных структур лучшие из поздних произведений Кузмина свободны от эстетизации и стилизаторства, которыми он грешил в молодости. Это стихи другой природы[869];

или указывает на ценность поэтики позднего Кузмина – задолго до того, как эта оценка стала общим местом:

Нужно заметить, что независимо от запутанного, переусложненного целого отдельные фрагменты произведений, составляющих «Форель…» <…> воспринимаются и сами по себе как превосходная лирика[870].

Кроме того, Орлов пытается вывести Кузмина из-под влияния той или иной поэтической группы («Независимость Кузмина от символистских и акмеистических доктрин, самостоятельность его художественных взглядов и мнений сказались уже в его ранней лирике»[871]), а также указывает на пушкинские черты его лирики и образа («Кузмин овладел той высокой простотой лирической речи, которая, как было уже давно замечено, ближе всего может быть охарактеризована словами „пушкинское начало“»[872]). Примечательно, что легитимация позднего творчества Кузмина происходит изнутри его дружеского круга: Орлов прибегает к идеям и сопоставлениям, очевидно связанным с эстетикой позднего Кузмина (независимость от групп, «пушкинианство» и др.), мало отрефлексированной при жизни. На ее основе Орлов пытается выработать язык анализа поздней поэтики Кузмина, отсутствовавший на протяжении почти полувека, и положить начало запоздавшей рецепции.

В 1977 году большая подборка ранних кузминских стихотворений (из книг «Сети» и «Осенние озера») появилась в трехсоттысячном тираже книги «Русская поэзия начала XX века (Дооктябрьский период)» в серии «Библиотека всемирной литературы», что косвенно означало снятие негласного запрета на широкое чтение Кузмина. В последующие годы, 1980-е, стихотворения и критика Кузмина будут регулярно включаться в сборники русской поэзии начала века, что обеспечит его фоновое присутствие в культурном процессе, – разумеется, это будут преимущественно ранние стихотворения и статья «О прекрасной ясности»[873].

Параллельно в 1970-х биография и творчество Кузмина изучались за пределами СССР, преимущественно в США. Характерно, что первыми исследователями были эмигранты (или ученые, приезжавшие в Советскую Россию и общавшиеся там с современниками Кузмина). Первой монографической статьей, посвященной творчеству Кузмина, стала работа В. Ф. Маркова «Поэзия Михаила Кузмина» (написана в 1970 году), вошедшая в третий том мюнхенского собрания сочинений Кузмина[874]. Первой научной биографией стала работа Джона Малмстада «Mixail Kuzmin. A Chronicle of His Life and Times»[875], в предисловии к которой автор выражает благодарность современникам Кузмина, непосредственным агентам его рецепции, среди которых названы Г. Адамович, Ю. Анненков, И. Лихачев, В. Орлов, В. Жирмунский и др. К сожалению, это издание – первое комментированное собрание сочинений писателя – было недоступно советскому читателю. Осталась в рукописи диссертация Дж. Шерона, посвященная кузминскому театру (1982)[876]. Большую роль в распространении знаний о Кузмине за пределами России сыграл один из первых энтузиастов изучения наследия поэта Г. Г. Шмаков, эмигрировавший в США в 1975 году[877]. Одна из первых специализированных монографий о Кузмине вышла на немецком языке в 1993 году[878].

В Советском Союзе академическое кузминоведение берет начало на рубеже 1980–1990-х годов. В 1988 году в журнале «Наше наследие» вышла обширная статья Н. А. Богомолова, излагающая основные обстоятельства жизни Кузмина. К статье прилагалась публикация нескольких стихотворений, часть из которых увидела свет впервые[879]. Характерно, что уже в этой статье – проекте будущей биографии Кузмина – намечаются проблемные точки его научной и читательской рецепции, прежде всего однозначное доминирование в читательском сознании его ранних произведений. Само внимание к этой проблеме показывает, что Богомолов отчасти наследует рецепции Орлова, которая, в свою очередь, брала начало в авторефлексии самого Кузмина: преодоление однажды оформленного образа, бывшее задачей автора при жизни, перешло в научную рецепцию его творчества. Фигура Кузмина для первых исследователей изначально была противоречивой, ощущалось напряжение между бытующим в печатной критике образом и реальным человеком, о котором еще могли рассказать его современники (рассказы последних нередко привлекались в научных работах, что затрудняет проверку некоторых фактов). По этой причине в исследованиях и первых публикациях Кузмина так сильна тенденция к «возвращению» его позднего творчества, открытию «подлинного» поэта и борьбе с шаблонными оценками его места в русской культуре начала XX века.

Первые собрания избранных произведений Кузмина вышли в СССР в 1989 году: это были тома, подготовленные Е. В. Ермиловой и С. С. Куняевым. Оба составителя во вступительных статьях к сборникам проблематизировали место Кузмина в истории литературы XX века; оба издания были книгами «возвращенного поэта», что отчетливо отражено в риторике вступительных статей. Но прагматика этих статей заметно отличается, демонстрируя расхождение между сторонниками прижизненной репутации Кузмина и борцами с шаблонизацией его оценки. Так, Ермилова пишет о сложности восприятия Кузмина, в творчестве и облике которого сочетается несовместимое и которого затруднительно вписать в ту или иную литературную традицию. Вместе с тем в ее статье очевидна некая пристрастность, во многом пришедшая из ранней критики: исследовательница пишет о «пряности» кузминских мотивов, «ненужной откровенности», мироощущении, которое «граничит и с гедонизмом, и с простым смакованием „пустяков“», выказывает откровенно пренебрежительное отношение к кузминской прозе. Заканчивается статья вполне в духе критики 1910-х годов, суммируя рецептивные клише тех лет:

…«простив» ему манерность и слишком «пряные» мотивы, оценив в полной мере удивительный артистизм его перевоплощений, изящество его легкой иронии, мы увидим и главное – его благодарность и хвалу миру, полному тепла и любви…[880]

В то же время Куняев поднимает вопрос о рецепции подлинного Кузмина, а не обращения к мифу о нем:

…пресловутая «прекрасная ясность» настолько тесно соединилась с человеческим и поэтическим обликом Кузмина, что и позднейшие исследователи, загипнотизированные возможностью легко объяснить не объясняющегося с легкостью поэта, предпочитали ориентироваться на Кузмина – «стилизатора» и «эстета», безусловно находя основания для подтверждения своей характеристики, подчас игнорируя Кузмина, не вписывающегося в эту схему[881].

Однако заметим, что временем расцвета творчества Кузмина оба автора предисловий считали начало XX века, а его пореволюционное творчество опускалось или описывалось не слишком подробно. Но до полноценного научного осмысления жизни и творчества Кузмина – А. В. Лавровым и Р. Д. Тименчиком, составившим популярный том «Избранного» в 1990 году; А. Г. Тимофеевым, вернувшим в 1994 году из небытия как театр Кузмина, так и его «Параболы», недоступные широкому читателю при выходе в свет; Н. А. Богомоловым, написавшим первую полную биографию Кузмина на русском языке (1995[882]) и комментарии к тому «Библиотеки поэта», вышедшему в 1996 году, – оставалось совсем немного.

На протяжении многих лет образ Кузмина бытовал не как образ реального человека, прожившего долгую и сложную жизнь в непростое время, а как эмблема, точка приложения разнообразных сил, имеющих общую цель – оставить прошлое нетронутым. И Голлербах, и Ахматова, и эмигранты, и даже отчасти Орлов принимают за аксиому один период исторического времени, дореволюционные годы, эпоху расцвета модернистского искусства и культуры в России. Символическое возвращение в эту эпоху возможно лишь при условии, что прошлое будет восстановлено в незыблемости его оценок и деталях его быта. Так Кузмин и его творчество включаются в работу ностальгии, перерастая рамки только творчества и только образа автора. Тип ностальгии, диктующий постоянное возвращение к раз и навсегда установленным ценностям и зафиксированной картине мира, Светлана Бойм называет «реставрирующей ностальгией» и определяет его так:

Прошлое <…> является значимым в настоящем; прошлое – это не отрезок времени, а идеальный снимок. Более того, прошлое не должно демонстрировать никаких признаков распада; оно должно быть свежеокрашенным в своем «оригинальном образе» и оставаться вечно молодым[883].

Существование идеального времени, условного 1910 года, обеспечивается неизменностью его эмблем – одной из которых стала личность и творчество Кузмина, прочно ассоциировавшиеся с периодом, который необходимо реставрировать. Образы, их трактовки и оценки в этом типе ностальгии продуцируются без изменений, некритически и почти безотносительно к референту ностальгии. Можно заметить, что к формулам рецепции Кузмина спустя время после их складывания обращаются либо критики, которые по тем или иным причинам чувствуют свою зависимость от прошлого (эмигранты или почитатели дореволюционной культуры), либо исследователи, которые нуждаются в точной системе оценок – за которую принимается та, которая сложилась при жизни автора. Стремление ученых всесторонне рассмотреть эпоху нередко оборачивается не анализом, а реставрацией некогда бытовавших мнений и сформированных репутаций.

Становление литературной репутации Кузмина и ее бытование в официальном советском литературоведении можно описать как процесс закрепления системы оценок, сложившейся на раннем этапе творчества писателя. Несмотря на усилия Кузмина по преодолению своей славы, продолженные его знакомыми после смерти автора, однажды созданная литературная репутация, наложившись на несколько значимых дискурсов эпохи (главным из которых был модернистский контекст дебюта Кузмина), создала силовое поле, которое буквально не позволяло писателю выйти за рамки своего образа. Кузмин оказался заложником той славы, которую так кропотливо создавал в конце 1900-х и которая, как казалось, так легко ему досталась. Со временем под влиянием более живой рецепции, исходящей от современников, эта точка зрения меняется и становится более пластичной, учитывая не только константы репутации, но и отклонения от нее.

Однако можно ли говорить о том, что на протяжении более чем полувека (до 1977 и 1989 годов, выхода первых после смерти автора сборников поэзии Кузмина за рубежом и в СССР соответственно) фигура Кузмина была лишь эмблемой эпохи и не была воспринята иным образом? Разумеется, нет.

В первой половине 1940-х годов независимо друг от друга были написаны два художественных текста. Оба несколько лет пролежали «в столе» и остались ненапечатанными при жизни их авторов. Друг и возлюбленный Кузмина, адресат книги «Новый Гуль» Лев Раков написал повесть «Les Promenades dans Les Environs de L’Amour (Прогулки в окрестностях любви)» в 1942–1943 годах, «в период тревожных разъездов по боевым частям Ленинградского фронта»[884]. Первая часть этой романтической повести называется «Любовь этого лета» и снабжена узнаваемым эпиграфом «Где слог найду, чтоб описать прогулку, / Шабли во льду… М. Кузмин». Вторая, под названием «Сентиментальное воспитание», начинается с эпиграфа: «Но эти дни, меж днем и тенью… М. Кузмин». Автор второй повести – Всеволод Петров. Он написал свою «Турдейскую Манон Леско» в 1943–1944 годах, осмысляя собственный фронтовой опыт, и посвятил ее «памяти Михаила Алексеевича Кузмина».

На этом сходства двух текстов не заканчиваются. Повесть Ракова представляет собой лирический дневник, описывающий с доскональной точностью зарождение любовного чувства автобиографического героя. Поэтическим выражением чувств нередко становятся стихотворения Кузмина:

– А знаете, у Лидочки есть подруга с невероятно пышной фамилией, такой, что она рискует называть только первую половину – Баллен де Ла Моль.

Что говорить, в наши дни это звучало несколько необычно. <…> встречая эту фамилию, я представлял себе блестящую семью, словно воплощение в жизни строк:

Моряки старинных фамилий,

влюбленные в далекие горизонты,

пьющие вино в темных портах,

обнимая веселых иностранок…[885]

Частота цитирования стихов нарастает вместе с влюбленностью: в кульминационном эпизоде, первых прогулках с возлюбленной, подряд цитируются три стихотворения Кузмина в характерных контекстах. Приведем один из них:

Мы еще отлично прошлись по темнеющему городу. По поводу подобных ощущений можно сказать только словами того же автора:

Листья, цвет и ветка, —

Все заключено в одной почке…[886]

Всего стихотворения Кузмина упоминаются в небольшой повести 11 раз. Постепенно автобиографический герой Ракова сам начинает сочинять для своей возлюбленной: «Для книжки „Сентиментальное воспитание“ подкапливались стишки – плохие, но их единственной целью было заставить Ирину разочек улыбнуться»[887]. Словно оправдываясь за свои неумелые поэтические опыты, включенные в повесть, автор помещает эпизод оценки своих стихотворений «покойным NN» – раскрывая зашифрованное имя несколькими абзацами ниже: «Я помню, как Кузмин сам объяснял конец одного довольно-таки непонятного стихотворения»[888]. За Кузминым в художественном пространстве Les Promenades dans Les Environs de L’Amour остается безусловное право на поэтическое выражение любовного чувства.

В повести Петрова, также выстроенной в форме дневника, стихотворения Кузмина не цитируются прямо. Но сама ситуация – проекция влюбленности в медсестру Веру на историю XVIII века – отсылает к стилизациям Кузмина и к его образу[889], а название – к кузминскому рондо 1909 года «Надпись на книге». Сюжетная ситуация повести, игровое погружение героя в книжный XVIII век, отчасти задана началом стихотворения Кузмина «Конец второго тома» (1922): «Я шел дорожкой Павловского парка, / Читая про какую-то Элизу / Восьмнадцатого века ерунду».

Герой Петрова (которому приданы автобиографические черты[890]) рассуждает о XVIII веке следующим образом: «Значит, есть и в восемнадцатом веке – таком совершенном и обреченном смерти – черты юности и несовершенства, которые тянутся в будущее и разрешаются в романтизме»[891] или «Восемнадцатый век был таким же живым, как наш; ведь Вера не стилизованная пастушка, в ней по-настоящему живет Манон Леско, в ней нет ничего, кроме любви и готовности принимать любовь»[892]. В этих фразах заметно влияние позиции Кузмина по отношению к предромантической культуре, которую поэт считал особенно витальной и оптимистической, о чем писал, например, в рецензии на постановку «Слуга двух господ» (1921):

Ни важное, героическое искусство XVII века, ни шарахнувшийся действительности, ушедший в отвлеченности и причуды романтизм начала XIX века не имеют этого влюбленного трепета жизни, как произведения второй половины XVIII века. <…> Конечно, это явление было бессознательным, бессознательной была эта торопливость и жадность к настоящим и вздорным радостям и горестям будничной жизни (Критика, с. 568)

или в характеристике Л. В. Собинова годом позже:

Вторая отличительная черта этого удивительного артиста – это его обреченная молодость и влюбленность. Особенно влюбленность восемнадцатого века, легкая, сладостная и сентиментальная (Критика, с. 442)[893].

Впрочем, последняя цитата исчерпывающе описывает также художественную атмосферу и прагматику повести Ракова.

Обращение к наследию Кузмина было стимулировано в первую очередь общим прошлым, которое с ним разделяли Раков и Петров. Однако если внимательнее присмотреться к незначительным проявлениям, своего рода «подземным ручьям» непредставленной в публичном пространстве 1930–1960-х годов культуры, становится заметным более широкое влияние личности и творчества Кузмина на ее представителей. Это влияние не ограничивалось только текстами: ни Раков, ни Петров не делали попыток опубликовать свои произведения, написанные после 1930-х годов. В отсутствие опосредованной передачи знания о литературной культуре начала XX века в общем и о кузминском творчестве в частности возрастала роль непосредственных контактов.

Оказавшись в роли наследников эпохи, бывшие посетители кузминского дома транслировали модель объединения, усвоенную от своего мэтра. Почти каждый обозначенный нами посетитель дома Кузмина, переживший войну и репрессии, стал центром уже своего домашнего кружка, объединившего молодых поэтов, филологов, искусствоведов, интересующихся культурой начала века. В первую очередь это справедливо по отношению к Егунову и Лихачеву: их дома стали неформальными центрами для ленинградских поэтов и филологов 1960-х годов (Л. Н. Черткова, Т. Л. Никольской, Анри Волохонского, А. К. Гаврилова, А. В. Лаврова и др.). Раков стал патроном фотографа и поэта Е. М. Шадрова (писавшего под псевдонимом Игорь Нерцев). О посещении Петрова Н. И. Николаев оставил такие воспоминания:

С конца 1960-х мы ходили к замечательному искусствоведу Всеволоду Николаевичу Петрову <…> В одну из последних встреч, весной 1978 года (вскоре Всеволода Николаевича не стало), я привел к нему А. Миронова, чтобы послушать «Фонтанный Дом». <…> Когда А. Миронов прочитал, Вс. Н. вдруг встал, ни слова не говоря подошел к письменному столу у окна, взял листки и, вернувшись, прочитал отрывок – страничку – из «Фонтанного Дома», где он описывает свое впечатление от первой встречи с Анной Ахматовой. Это место он всякий раз читал с необыкновенным волнением, которое передавалось слушателям…[894]

Круг друзей Кузмина наследовал той модели, которую некогда завел в своем доме старший поэт – неиерархического, дружеского собрания людей всех возрастов, взаимного подшучивания, неизменного чая и чтения вслух:

В доме Ивана Алексеевича не было ни малейшей чопорности. Разницы в возрасте между хозяином и гостями не чувствовалось. Царил стиль добродушно-иронического обхамления[895];

Беседы обычно текли плавно и неторопливо. Тон задавал хозяин, которого я ни разу не видела раздраженным, возмущенным или восторженным. Казалось, девизом Андрея Николаевича были слова Архилоха: «В меру радуйся удаче, в меру в горестях тужи». <…> В комнате было тесновато, и когда наставало время пить чай, хозяин обычно говорил: «А теперь займемся столоверчением». Письменный стол задвигался в угол, а на середину комнаты выдвигался небольшой круглый стол, за которым происходило чаепитие. Чай Андрей Николаевич всегда заваривал сам и сам разливал гостям. Обязательной частью вечера было чтение вслух[896].

Через такие неформальные собрания происходила непосредственная передача не только текстов и мемуаров, но и бытовых и дискурсивных практик начала века. Благоприятными условиями для складывания подобной ситуации был интерес к поэтам начала века, возникший у литературной и научной молодежи, – истоком такого интереса нередко было домашнее чтение книг опальных или забытых поэтов, а также полуэзоповское цитирование их стихов современниками – без указания авторства. Приведем записанный Р. Д. Тименчиком от критика Н. Рубинштейн мемуар, хорошо показывающий нравы, царившие в интеллигентских кругах Ленинграда:

Дома от времен родительской молодости был «Огненный столп». Мама с теткой декламировали «Шестое чувство». Дядя Генрих [Пузис] – «Память». Было ясно, что это вещи для сугубо домашнего употребления. Я понимала это отлично, но расширительно толковала сферу «домашнего». Году в 1954—55 (9 класс) две мои доверенные подруги у меня дома списали весь сборник в свои тетрадки. Родители одной из них забеспокоились и пришли к моим объясняться. Это я к тому, что имя и стихи Гумилева, и запрет на него были нам известны. Но вот в 1956, весной, в год окончания школы я оказалась на Дне открытых дверей в Горном институте, сопровождая как раз одну из упомянутых выше подруг. Пожилой, по моему тогдашнему пониманию, профессор, стращая и соблазняя аудиторию геологической профессией, эффектно закончил свое выступление цитатой «из забытого сегодня поэта, которого хорошо знали во времена его молодости»:

Пусть безумствует море и хлещет…[897]

Передача книг, знания и адресов в 1960–1970-е годы осуществлялась напрямую: к примеру, Т. Л. Никольская в поисках информации о К. К. Вагинове посетила почти всех оставшихся в живых друзей и соратников писателя (И. М. Наппельбаум, Н. С. Тихонова, Г. С. Гора и др.)[898]. Большую роль играла и относительная доступность дореволюционных книг, причем если цены в государственных букинистических магазинах были довольно высокими (поскольку регулировались сверху)[899], то на неофициальных книжных развалах можно было найти редкие издания за небольшие деньги. С. Волков и Бродский в одном из интервью вспоминали о дешевизне и разнообразии старой книги в Ленинграде:

[Бродский: ] Вы же помните, какие у нас в Ленинграде были замечательные букинистические магазины.

Волков: Еще бы! За трешку можно было купить и Ходасевича, и Кузмина[900].

Анна Ахматова так писала об этом культурном ренессансе в 1960-х годах:

Время работало на «Поэму без Героя». За последние 20 лет произошло нечто удивительное, т. е. у нас на глазах происходит почти полный ренессанс 10-х годов. Этот странный процесс еще не кончился и сейчас. Послесталинская молодежь и зарубежные ученые-слависты одинаково полны интереса к предреволюционным годам. Мандельштам, Пастернак, Цветаева переводятся и выходят по-русски. Гумилев перепечатывается множество раз, о Белом защищают диссертации и в Кембридже и в Сорбонне, о Хлебникове пишут длинные ученые работы, книги формалистов стоят les yeux de la tête. У букинистов ищут Кузмина, y «всех» есть переписанный Ходасевич[901].

Разумеется, культ Кузмина не был единственным примером ретрансляции утерянных смыслов и поддержания традиции. В 1950–1960-е годы повсеместно возникают подобные точки схождения смыслов – едва ли не каждый писатель, начавший свою деятельность в 1910–1920-е годы, притягивает молодых авторов, которые видят в нем способ прикоснуться к несоветской культурной традиции. Общеизвестно обращение молодых писателей к мэтрам: Б. Л. Пастернаку[902], А. А. Ахматовой[903]. Квартира Н. Я. Мандельштам становится центром трансляции знания о литературе и быте начала XX века[904]. Деятели русского литературного авангарда превращаются в знаковые фигуры для нового поколения авангардистов: Г. Н. Айги тесно общался с А. Е. Крученых[905], Н. Н. Асеев написал предисловие к книге В. А. Сосноры «Январский ливень» (1962), И. В. Бахтерев и Василиск Гнедов были включены авторами альманаха «Транспонанс» Сергеем Сигеем и Ры Никоновой в число поэтов-трансфуристов, а Крученых – в число их предшественников[906] и т. д. В 1960-е годы Я. С. Друскин стал хранителем и комментатором неизвестного литературной молодежи тех лет наследия поэтов группы ОБЭРИУ[907]. Культовой фигурой для поколения писателей 1950–1960-х был Вагинов[908].

По наблюдению Е. Андреевой, изустная передача наследия и сохранение памяти были во многом характерны именно для культуры Ленинграда в противовес московской:

…в искусстве Ленинграда на переходах от 1910-х к 1920-м и далее <…> наблюдается не столько наследование в рамках школы и институтов, сколько свободный ток творческой энергии, ее передача заумным – нерегистрируемым от учителя к ученику – путем[909].

Так формировалась особая – ленинградская – идентичность поэта, филолога, представителя богемы, которую Иосиф Бродский описал так: «…мы ведь все проецировали себя на старый Петербург»[910]. Особенностью мироощущения людей этого типа стало осознание проницаемости времен, соприсутствия позабытого прошлого и настоящего, о котором эссеист А. А. Тимофеевский писал:

Там [в Петербурге] Растрелли, Кваренги, Ринальди; и своды, и арки, и тяжелые чугунные, легкие прозрачные решетки, всегда и везде воздух; и все колеблется; и шествию теней не видно конца, и звук их шагов пока слышен. А кто-то не тень вовсе, кто-то здравствует. Еще жива Ольга Николаевна Гильдебрандт-Арбенина, вдова Юрочки Юркуна, ближайшего друга Кузмина, они всегда ходили втроем[911].

Следствием этого ощущения стало то, что Т. Л. Никольская назвала «эстетическим инакомыслием», «одним из проявлений которого было моделирование нестандартного поведения, своего рода жизнетворчество, генетически восходящее к жизнетворчеству символистов, футуристов и обэриутов»[912]. Своего рода квинтэссенцией ленинградского типа людей были избранные представители богемы – как, например, поэт и жизнетворец А. Г. Сорокин.

Михаил Кузмин для представителей ленинградской богемы сыграл важную роль, превратившись в тип не только идеального поэта, но и идеального петербуржца, плоть от плоти той культуры, которую молодые поэты пытались изучить (и отчасти возродить). Популярность ему обеспечивала и меньшая, по сравнению с другими знаковыми фигурами эпохи, дистанция – в 1960–1970-е годы можно было прийти к людям, лично знавшим поэта, и выслушать их воспоминания. Складыванию культа Кузмина способствовало и развитие особой, внутриленинградской мифологии, со своими культурными героями – членами семьи директора Эрмитажа И. А. Орбели, Львом Раковым[913] или Н. Я. Рыковой, о квартире которой Тимофеевский вспоминал так:

Я думаю, со всеми частными особенностями это последний кузминский мир, творец которого умер в 1936 году – от старости скончался тот проказник. Я попал туда ровно сорок лет спустя, там все жило и пело, и ничто, буквально ничто еще не стало музеем. Мир этот был, прежде всего, свободным[914].

Со временем подобная личная, интимная рецепция Кузмина перерастет в полноценное творческое наследие. Следы рецепции Кузмина обнаруживаются в поэзии Е. А. Шварц, которая неоднократно говорила о влиянии на нее поэзии Кузмина[915] и написала посвященное поэту эссе[916]; О. А. Юрьева и др.

Мы уже писали выше, что знание ряда ключевых текстов Кузмина – например, сборника «Форель разбивает лед» – было важным отличительным признаком представителей его круга. Со временем знание «Форели…», как и знание о «Форели…», приобрело дополнительную значимость. Статус преемников и наследников Кузмина подразумевал передачу потомкам некоего материального знания. В роли такого знания выступили обстоятельства создания и темные места цикла «Форель разбивает лед», комментарий к которой превращался не столько в научную, сколько в духовную миссию: требовалось истолковать молодежи ушедшие реалии, вернуть полноценное восприятие поэмы и донести в неизменности замысел Кузмина. В последние годы жизни Егунов хотел написать комментарий к «Форели…», о чем сохранилось его письмо О. Н. Гильдебранд-Арбениной:

Глубокоуважаемая Ольга Николаевна! Если бы дело не касалось русской литературы, я бы не посмел Вас беспокоить. Творчество М. А. Кузмина привлекает теперь внимание исследователей. Я пытаюсь, в помощь молодому поколению, прокомментировать первую пьесу в сборнике «Форель», т. е. вскрыть многочисленные там литературные, музыкальные и иные реминисценции, явные и глухие ссылки и т. п… (Письмо от 1 декабря 1967 г.)[917]

Комментарий к кузминскому циклу примерно в те же годы давал и Лихачев, о чем вспоминает Т. Л. Никольская:

Иван Алексеевич помог мне составить реальный комментарий к поэме Кузмина «Форель разбивает лед». Сказал, в частности, что «красавица, как полотно Брюллова» – Анна Радлова, герои «Четвертого удара» – Клюев и Есенин и что в «Четвертом ударе» Кузмин описывает в зашифрованном виде поездку Есенина к Клюеву во Льгов, которая состоялась в 1915 или 1916 году, что «кавалер умученных Жизелей» – намек на убийцу балерины Лидочки Ивановой[918].

Попытка объяснить некоторые имена в поздних стихотворениях Кузмина, в том числе во «Втором вступлении», есть в мемуарах Вс. Н. Петрова[919]. Даже учитывая спорность некоторых трактовок, перед нами следы единого процесса – мемориализации ушедшей эпохи, хранителями которой в 1960-е годы стали себя ощущать уже молодые друзья Кузмина, взявшие ответственность передачи памяти о ней новому поколению.

Почему в качестве знакового текста был выбран именно одноименный книге «Форель разбивает лед» цикл? Наша гипотеза довольно сложно поддается проверке, в том числе по причине чрезвычайно малого числа дошедших до нас текстов, однако кажется, что на интерес к толкованию «Форели…» могло повлиять обнародование «Поэмы без героя» (как в печати – в 1965 году первая часть появилась в книге «Бег времени», так и в списках) как поэмы «с ключом», призывающей к раскрытию прототипов и прототипических событий. Очевидный для посвященных «кузминский слой»[920], обращение к одному периоду (и без того чрезвычайно значимому в культурном ландшафте 1960-х) актуализировали интерес к циклу как к претексту ахматовской поэмы и как к полемике с ней.

Соположение двух типологически родственных текстов – «Форели…» и «Поэмы…» – привело к их естественному размежеванию и распространению в разных кругах. Среди ленинградских литераторов и богемы оппозиция «Кузмин – Ахматова» приобрела особый смысл. Интерес к неиздаваемому Кузмину во многом был полемичен по отношению к представленной в советской литературе Ахматовой. В очерке Тимофеевского есть свидетельства о параллельной рецепции писателей в конце 1970-х – начале 1980-х годов:

Переворачивание, собственно, и отличает кузминский круг от Ахматовой, у которой сплошные пафосные константы. «Час мужества пробил на наших часах, и мужество нас не покинет». Ахматовское мужество не переворачивается. «А если когда‑нибудь в этой стране воздвигнуть задумают памятник мне». Это без комментариев[921].

Стоит вспомнить известную в ленинградских неподцензурных кругах пародию на «Поэму без героя», написанную ученой-византинистом и переводчицей С. В. Поляковой (к слову, жившей в одной квартире с Н. Я. Рыковой) и одним из первых кузминоведов Г. Г. Шмаковым:

1

Появилась, словно с экрана,

Голова Иоканаана

Под высоким лепным потолком,

А потом она мне посулила

Симпатические чернила

Тарабарским своим языком.

2

Я внимала… Мне сладко и жарко,

Я увидела вдруг Петрарку,

Он с собой Пасифаю ведет,

А за ними стрелецкие женки,

И хмельнее гусарской жженки

Рекамье на китайской джонке,

Нефертити и царь Немврод.

<…>

8

Горькой мне ничего не простилось,

Ко мне прошлое вдруг вломилось,

Мессембрийские колдуны,

Я ж покрепче статуи Сфорца,

Мейстерзингеры, иконоборцы

У меня поучиться должны[922].

Объектом пародии становится не только ахматовский пафос, но прежде всего – принятая Ахматовой роль хранителя памяти, транслятора прошлого (которое говорит с ней «тарабарским» языком). Подобная вольность, как представляется, была совершенно исключена при обращении к произведениям и образу Кузмина, и без того предельно домашним и освоенным. Последние зачастую воспринимались как кодирующая модель поведения, как, например, в этом мемуаре:

– Мы с вами Кузмин, Юркун и Гильдебрандт, всюду вместе, – радостно сообщил мне Леон. – Я Кузмин, а вы, Шурочка, – Юрочка.

– Вообще-то наоборот. Не Кузмин был женат на Гильдебрандт, а Юркун. Выходит, что именно вы – Юрочка, иначе не складывается.

– Ну и отлично, – сразу согласился Леон[923].

Впрочем, Кузмин не был безусловно принятой и высокооцененной фигурой. В переписке филолога Т. Ю. Хмельницкой и поэта Г. С. Семенова находим следы иной рецепции, как, например, в таком письме Семенова:

Говорили мы тут с Сашей [Кушнером] о Кузмине. Он не только его понимает и принимает, – Кузмин для него образец легкости и соразмерности. А я, увы, не понимаю и не принимаю (речь шла о «Форели»), для меня он темен и претенциозен. <…> В стихах же Кузмина я не вижу необходимости хоть вымычать себя (как, впрочем, и в большинстве Хлебникова), а воспринимать же голым ухом (не душой) – меня не хватает[924].

и в ответе на него Хмельницкой:

…ощущение Кузмина разделяю с Вами, хотя «Форель» люблю. Читаю, покоряюсь, разгадываю, тревожусь, но все время чувствую, что источник тревоги – мутный, и что при всей русалочьей заманчивости – это мелкая рябь.

Дело совсем не в адресе. <…> А в тончайшем изыске кузминских стихов – какой-то рокфорный душок. Тление, а не нетленность. <…> масштаба нет у Кузмина. Он пленяет искушенной и таинственной наядностью каких-то подводных намеков и чувств. Он может передать страх, смерть, наслаждение, томление, а вот «бога» в Вашем понимании у него нет и быть не может, как совершенно по-другому не может быть его у Гумилева[925].

Любопытно, что здесь мы опять находим следы «ядра» кузминской репутации, сложившейся в 1910-х годах: упреки в «мелкотемье» и «пряности».

Непредставленность Кузмина в официальной печати и в литературном каноне середины XX века придала его фигуре бо́льшую значимость среди представителей неофициальной культуры. В. Б. Кривулин писал, что внутри его поколения установились особые отношения с литературой, появлявшейся в советских изданиях:

…любое слово, проникшее в печать, воспринималось <…> с недоверием и едва ли не с омерзением, как фарш, пропущенный сквозь цензорскую мясорубку. Независимая культура вырастала из фундаментального недоверия к любым подцензурным формам художественной деятельности[926].

Значимое отсутствие текстов заполнялось «догутенберговским способом» – устным рассказыванием. Исключительно в памяти Лихачева сохранился текст стихотворения 1926 года «Переселенцы», Петров запомнил стихотворение «Не губернаторша сидела с офицером…» и отрывок, посвященный историку А. А. Степанову[927]. Лихачев оставил чрезвычайно ценные воспоминания о заглавиях несохранившихся стихотворений, циклов и сборников Кузмина: «После „Форели“ он написал несколько циклов – „Тристан“, „Простой мир“, „Фугу“», а также поэму «Убийством усыновленный»[928]. Транслируемый в кругу бывших посетителей кузминского дома, набор его произведений отличался от появившегося в печати не только по степени (не)представленности, но и по способу трансмиссии – устная передача должна была ощущаться более подлинной для поэтов, не доверявших советской печати. В то же время Кузмин не был запрещен и потому был идеальным поэтом «для узкого круга», безопасным как с точки зрения трансляторов его текстов, так и с точки зрения реципиентов: старшие не боялись его цитировать, а младшие – слушать.

Свободное отношение Кузмина к разным писателям и различным творческим платформам привело к тому, что именно вокруг Кузмина во многом группировалась петроградская, а затем и ленинградская литература. Кузмин, один из самых старших поэтов своего поколения, стал важным творческим ориентиром уже для первых постсимволистов – именно предисловие Кузмина открывает дебютную книгу Ахматовой «Вечер» (1912). Далее его авторитет лишь нарастает, и влияние Кузмина в той или иной мере можно увидеть в поэзии 1920-х годов, в редких творческих побегах 1930-х (Вагинов, Егунов), в произведениях поэтов группы ОБЭРИУ и далее – вплоть до неофициальной литературы времен оттепели. Не пытаясь представить Кузмина «крестным отцом» всей ленинградской неофициальной культуры, мы хотим заострить внимание на той роли, которую сыграл его дом, его круг и его влияние на многих значимых поэтов первой трети – середины XX века. Кузмин – образ и культ – был центром того клубка, от которого расходились ниточки, связывающие разные традиции и разных авторов внутри единого пространства ленинградской неподцензурной литературы, где Кузмин в числе прочих воспринимался как мэтр, знание произведений которого позволяло отличать «своих».

Своего рода официальное признание Кузмина как «неофициального» литератора произошло в 1977 году, когда в Париже вышел альманах «Аполлонъ-77», миссию которого редакторы описали так: «Это – ПАМЯТНИК искусству, которое удалось вынести на свет Божий и суд человеческий из глубокого подполья»[929]. В альманах вошли произведения представителей андеграундного искусства, живущих или живших в СССР, – от Д. Хармса и К. Вагинова до Э. Лимонова, И. Холина и В. Марамзина. Кузмин был единственным автором старшего поколения, включенным в перечень авторов альманаха, где появились ранее не опубликованные миниатюры, объединенные общим названием «Печка в бане» и написанные в начале 1930-х годов. Возникновение Кузмина в контексте альманаха было пояснено во вступительной заметке к публикации его прозы:

«Лучшая проба талантливости – писать ни о чем» – это игриво-легкомысленное и ставшее уже хрестоматийным заявление Михаила Кузмина (1872–1936) можно поставить и к его «Печкам в бане», прозаической безделке, bagatelle indiscrete, изящной и полуприличной, как многие страницы его дневников, которые охраняются от взоров даже посвященных под строгим надзором московских архивных церберов. <…> эстетской прозе Кузмина не было места в доме мужающего неуча – соцреализма. <…> В этих миниатюрах комически поданы персонажи и темы его прежних бытовых романов и повестей-стилизаций: не только скандально прошумевшие со времен «Крыльев» русские бани со всеми любезными его сердцу аксессуарами, но и офицеры из «Военных рассказов», мирискусническая Диана из «Курантов любви» и, конечно, греческие отроки из «Александрийских песен»[930].

Не печатаемый в Союзе писатель-модернист почти автоматически перешел в стан неофициальной культуры. Примечательно, что авторы предисловия используют для объяснения «Печки в бане» цитату из статьи «Раздумья и недоуменья Петра Отшельника» – эстетической программы Кузмина, с которой тот выступил в 1914 году, пытаясь разрушить свою сложившуюся литературную славу, а в один ряд с безусловно известными «Александрийскими песнями» помещают менее заметные «Военные рассказы». Возможно, одной из дискурсивных установок этой публикации, мотивированной прагматикой альманаха, как раз и стала борьба с образом «автора „Александрийских песен“», а стремления филологов и авторов неофициальной литературы сошлись в одной точке – преодоления замалчивания и борьбы с шаблонами критики.

Все указывает на то, что параллельно восприятию Кузмина в духе сложившейся литературной репутации 1900-х, перешедшей в критику и отчасти в литературоведение 1960–1980-х годов, существовала еще одна линия рецепции, более чуткая к изменениям его эстетики и поэтики. Живые современники Кузмина используют его произведения как претекст для собственного творчества; они же передают знание Кузмина и о Кузмине через перенятые у него практики собраний, дружеских кружков, чаепития и чтения вслух. Присутствующие на этих собраниях молодые авторы неофициальной литературы выстраивают себе альтернативную творческую генеалогию, назначая в качестве предков в том числе и Кузмина; посещавшие собрания филологи создают научное описание кузминских жизни и творчества, основываясь на живой, а не на официальной рецепции. Так и писатель, и его наследие постепенно мемориализуются и становятся пространством общей памяти, альтернативным каноном. В случае Кузмина общность памяти усиливается материальностью ее трансмиссии. Здесь мы имеем дело с другими отношениями с прошлым – тем типом ностальгии, которую Бойм назвала «рефлексирующей». Этот тип ностальгии

осознает разрыв между идентичностью и сходством; дом находится в руинах или, напротив, был только что отремонтирован и благоустроен до неузнаваемости. Это остранение и ощущение дистанции заставляет <…> рассказывать свою историю, создавать нарратив о взаимоотношениях между прошлым, настоящим и будущим. <…> цитируя Анри Бергсона, прошлое «может действовать и будет действовать, внедряя себя в ощущение настоящего, из которого оно заимствует жизненную силу». Прошлое не переделывается под образ настоящего и не рассматривается как предчувствие какой-то современной катастрофы; скорее, прошлое открывает множество возможностей – нетелеологические возможности исторического развития[931].

У двух способов рецепции Кузмина – реставрирующего и рефлексирующего – обнаруживается несколько точек пересечения. С самого начала у возвращения Кузмина и его творчества в историю литературы была одна особенность, а именно значительная роль филологов в этом процессе. Прежде всего это справедливо для Владимира Орлова, который принадлежал к кузминскому кругу (и сохранял контакты с ним даже в 1960-е годы) и к официальному советскому литературоведению. Юный поклонник Кузмина и лауреат Сталинской премии, Орлов умел говорить на двух языках – дореволюционной культуры и советской номенклатуры – и потому мог представлять старшего поэта с разных ракурсов. В еще осторожные 1960-е в предисловии к тому «Поэты начала XX века» он во многом повторяет сложившиеся формулы рецепции Кузмина, целиком относя его и его творчество к дореволюционному периоду и невысоко оценивая его общекультурное значение. В более свободные 1970-е он пишет гораздо более глубокую статью, где обращает внимание на позднее творчество поэта, до того момента почти не отрефлексированное. Кроме того, именно Орлов был энтузиастом розыска неизвестных читателю текстов Кузмина и фактически вернул из небытия самые поздние произведения автора.

Второй важной фигурой в становлении культа Кузмина стал Геннадий Шмаков. Как и Орлов, Шмаков играл роль посредника между официальной и неофициальной рецепцией. В интервью 1976 года он говорил о влиянии, которое оказала на его научные интересы деятельность Орлова:

…я стал последние десять лет заниматься русской литературой начала века, которая к тому времени такими гомеопатическими порциями просачивалась в читательский обиход. В частности, на волне хрущевских послаблений вынесло сборники Цветаевой, Ахматовой, потом в «Библиотеке поэта», стараниями его главного редактора Владимира Орлова, вышли в свет относительно полная Цветаева, Андрей Белый, Пастернак, Заболоцкий. Предполагалось к печати очень многое. И я, воодушевленный этими новациями, стал заниматься Михаилом Кузминым, Константином Кавафисом, чьи стихи не переиздавались сорок лет. Но в 1968 году Орлова уволили, в «Библиотеке поэта» был настоящий погром и моя работа, рукопись Кузмина, полетела. С той поры уже не было никакой возможности ее опубликовать[932].

Академический интерес Шмакова привел его в круг бывших кузминских друзей: о знакомстве с ним вспоминал Вс. Н. Петров[933]; Шмаков был завсегдатаем дома Егунова. Именно Шмаков собрал и зафиксировал большой изустный фонд воспоминаний и фактов о последнем, наименее документированном, периоде жизни Кузмина. В частности, у Шмакова был доступ к неизвестным сегодня рукописям Кузмина, о чем пишет Г. А. Морев:

…фрагменты, цитировавшиеся Шмаковым – 1934 год, без точной даты; 26 января и 18 мая 1934 года, – или не входят в хронологические рамки публикуемой копии, или отсутствуют в ее тексте. <…> Однако упоминаемая Шмаковым далее «новелла» о «раскольничьих скитах в его (Кузмина. – Г. М.) дневниковых записях 1930-х годов» (Там же) нам уже не известна. <…> Эти указания <…> позволяют констатировать утрату части текста Д<невника>-<19>34 и существовавшего Дневника 1935 года, причем если последний мог пропасть при конфискациях или в блокаду, то тексты, цитировавшиеся Шмаковым, сохранялись, по крайней мере, до середины 1970-х годов[934].

Наконец, сам Шмаков сохранял в своем облике черты той самой петроградской/петербургской культуры прошлого, принадлежность к которой декларировали многие представители богемы. Шмаков, по воспоминаниям С. Волкова,

ходил по Ленинграду эдаким павлином, распускал хвост (кстати, это его собственное выражение, он сам о себе часто говорил с некоторой иронией). Знание иностранных языков, подчеркнуто светские манеры – все это делало его фигурой экзотической. Вдобавок известный гомосексуалист и балетоман – обстоятельства, еще более эту экзотичность обострявшие. При этом он воспринимался, как настоящий петербуржец – в традиции Михаила Кузмина, что ли. Американцы таких называют quintessential Petersburger…[935]

Представляется, что именно в фигуре Шмакова сошлись разные тенденции, важные для мироощущения ленинградской богемы, наследников дореволюционной культуры, лично соприкасающихся с ее представителями; именно он показывает взаимопроникновение творческой (в том числе жизнетворческой) и научной рецепции Кузмина, определившее отношение к поэту.

Сохранилось письмо О. Н. Гильдебрандт-Арбениной Егунову, где упоминается в том числе и Шмаков:

Кто ваш protegé в смысле литературоведения? Не Шмаков ли? Его очень любит Над. Януар. Рыкова, и от него в восторге Всев. Ник. Петров – но я лично его не знаю. Или Чертков?[936]

Современники Кузмина осознавали важность научной рецепции и были готовы ей содействовать[937]. Найти своего protegé значило фактически легитимировать статус своей памяти – и себя как наследника эпохи, вызвать из небытия забытые тексты и записать крупицы информации. В 1960-х годах устремления молодых филологов, поэтов и писателей, а также последних современников кузминских лет совпали в едином процессе ностальгии, вспоминания и фиксации памяти, объектом приложения которой стал Кузмин и его творчество. Рецепция Кузмина, в том числе и научная, в значительной части исходила из его ближайшего круга.

Можно осторожно выдвинуть более масштабную гипотезу: именно дискурсивная модель «толкования» прошлого, расшифровки позабытых загадок и прояснения имен и реалий, усвоенная во время непосредственного общения с последними очевидцами этого прошлого, повлияла как на относительно высокий статус Кузмина в постсоветском литературоведении, так и на повышенное внимание такого литературоведения к комментарию и возвращению текстов и имен. Ставшие классическими русскоязычные исследования литературы и культуры начала XX века тяготеют к более строгому фактологическому методу, когда факты и детали неизменно подкрепляются мемуарами современников, а анализ непременно дополняется воспоминаниями очевидцев. Подобный метод был заложен А. В. Лавровым, С. С. Гречишкиным, Н. А. Богомоловым, Т. Л. Никольской, Р. Д. Тименчиком и др. – отметим, что этот круг частично пересекается с кругом посетителей кузминских современников. Другой важной особенностью такого литературоведения стала установка на публикацию забытых произведений, восстановленных по архивам и частным собраниям, и буквальное «возвращение имен» – дискурсивная установка, которой следовали толкователи кузминских произведений, усвоив ее из творчества самого Кузмина.

Двойственность рецепции Кузмина (она может быть оформлена не только в терминах ностальгии, но важно подчеркнуть, что мы имеем дело с принципиально разным обращением к значимому прошлому) отчасти объясняет, почему писатель до сих пор занимает столь сложное место в литературном каноне. С одной стороны, он действительно стал эмблемой эпохи и для многих и многих современников прочно был связан с расцветом модернизма в России – равно и символизма, и акмеизма, поскольку дружил и сотрудничал и с теми, и с другими. Если можно говорить о Zeitgeist русского Серебряного века, то одним из его ярких материальных воплощений, безусловно, был Кузмин. Однако ему посчастливилось стать объектом другой, более рефлексирующей рецепции: его творчество, практики, способ видения был воспринят молодыми писателями, которые, хотя и не составили сами полноценного литературного поколения (все представители ближайшего кузминского круга не оставили большой литературы), передали их последующим авторам – тем, кто стоял у истоков ленинградской неофициальной культуры 1950–1960-х годов.

* * *

Литературная репутация Кузмина после смерти автора развивалась в двух параллельных направлениях. Репутация, сформированная в 1900-х годах и известная широкому кругу читателей и современников, оставалась статичной и в таком виде переходила в подцензурное литературоведение; объектом творческой рефлексии в официальной печати произведения Кузмина, насколько нам известно, не становились. В то же время кузминская поэтика перерабатывалась представителями неподцензурной литературы, которые перенимали и транслированные заданные Кузминым модели литературного быта, формируя круг последователей, ориентированных на дореволюционную культуру, и тем самым устанавливая преемственность литературного развития. В первом случае Кузмин был эмблематичной фигурой начала XX века, замкнутой в своей репутации и потому неспособной актуализироваться в новом контексте. Во втором он оставался репрезентантом дореволюционной культуры, в обращении к которому виделся продуктивный путь преодоления советского канона.

Эпилог. Выбор и последствия

Пореволюционная судьба Михаила Кузмина добавляет несколько штрихов к пониманию путей становления культуры прошлого века. Его начало, первое десятилетие – вплоть до знакового 1913 года, – было временем больших литературных репутаций и появления писателя принципиально нового типа: более открытого своему читателю, более нацеленного на диалог и сознательное выстраивание своего облика литератора и реноме публичной фигуры. Серебряный век подарил русской литературе множество ярких фигур: Брюсов, Бальмонт, Блок, Гумилев, Ахматова, наконец, Кузмин – все эти писатели были еще при жизни высоко оценены не только за свои произведения, но и за те образы, которые создали в искусстве и жизни, органично соединив их в едином творческом акте.

Не пытаясь экзотизировать личность Кузмина, мы подчеркнем, что именно в нем в полной мере воплотились все те явные и скрытые возможности, которые были заложены в русском модернизме в годы его расцвета. Интерес к потаенному и запретному, принципиально новые темы, размывание границ между искусством и жизнью, мифологизация, простор для экспериментаторства – все это, так или иначе присутствовавшее в обликах других писателей, соединилось в публичном образе и творчестве Кузмина. Наша гипотеза состояла в том, что такой образ был не только следствием удачного стечения обстоятельств, но стал результатом, с одной стороны, осознанного следования писателя запросам публики, с другой – выработки специфических для эпохи моделей литературного и публичного поведения, что повлияло на выбор писателем стратегий продвижения в литературном поле.

Можно предположить, что, если бы не произошли события 1917 года, Кузмин рано или поздно вышел бы из тупика, в котором оказался в начале 1910-х. Писателя все более и более интересовал диалог с широким читателем и освоение новых для российской культуры режимов публичности, чем существование в узком профессиональном кругу. Без преувеличения можно назвать Кузмина одной из первых знаменитостей, рок-звездой русского модернизма. Его удивительная протеистичность и многоликость позволяли равно работать и на искушенного эстета, и на скромного любителя поэзии; на одного из немногочисленных читателей «Весов» и на постоянного подписчика многотысячного тиража «Нивы». Расширение аудитории, более легкая и занимательная поэтика, изящная простота, удачно реагирующая на общеевропейские культурные моды, – Кузмин мог в полной мере использовать все свои сильные стороны, благо эпоха с ее интересом к новинкам, ориентацией на Запад и преклонением перед богемой к тому располагала. Перед нашим героем открывалась карьера если не писателя первого ряда, то точно заметного игрока литературного поля, «нишевого» автора, высоко оцененного профессионалами и имеющего преданную аудиторию поклонников. Последние со временем могли бы составить полноценную литературную традицию (и не только на основе общих гомосексуальных мотивов), а Кузмин очень быстро превратился бы в настоящего мэтра, тем более что всегда стремился к этой роли. Отсутствие политического подтекста благотворно бы повлияло на его новую «футуристичную» поэтику, которую бы оценили скорее как очередной эксперимент известного новатора. Возможно, что без остановки в виде компромиссного «Вожатого» Кузмин бы приблизился к языку «Парабол» намного раньше, чем в начале 1920-х годов, и аудитория смогла бы принять эту новую книгу, что открыло бы путь к полноценной рецепции поздней герметичной кузминской поэтики. Словом, едва ли Кузмин разделил авторитет и популярность Блока или Гумилева, но и вторым Игорем Северяниным он бы наверняка не стал.

Февральские, а затем и октябрьские события пресекли любые возможные сценарии плавного развития писательской стратегии, хотя и открыли пространство для новых. Анализируя действия и произведения Кузмина первых пореволюционных лет, следует понимать, что в первую очередь мы смотрим на действия испуганного, растерянного человека, уже однажды оказавшегося в водовороте большой истории и едва ли ожидающего от нее послаблений и облегчения жизни – как своей, так и страны в целом. Перед Кузминым открывался лишь небольшой доступный список сценариев и стратегий поведения. Еще раз перечислим их: следовать за новой властью; покинуть страну; занять выжидательную позицию, продолжать невидимое существование. Как мы показали, писатель перепробовал всё, но остановился на последнем. Едва ли его можно осуждать за этот выбор – именно он подарил читателю множество прекрасных страниц русскоязычной литературы. Едва ли можно говорить о том, что этот выбор был полностью осознанным: чтение кузминских дневников и анализ его поступков свидетельствуют о том, что зачастую у него просто не было другого выхода и он поступал так, как делало большинство или как позволяли изрядно оскудевшие ресурсы. Едва ли можно утверждать, что позиция «внутреннего эмигранта» содержала осознанную идеологическую подоплеку, равно как и не стоит, по нашему мнению, преувеличивать заинтересованность в политике самого Кузмина и его окружения и представлять его как последовательного противника советской власти. На первом месте для нашего героя всегда была иная реальность – искусство и служение ему; на втором находился домашний быт, суетная повседневность, погружение в которую и составляло подлинную живую жизнь.

Литературная репутация, писательская стратегия и обычная жизнь автора взаимодействуют странным, порой причудливым и всегда не до конца открытым внешнему взгляду образом. Все это затрудняет построение любой теории литературной репутации и делает любые схемы невозможными. Однако история рецепции, а затем и культа Кузмина высвечивает ряд особенностей, существенных для понимания работы литературной репутации в русской культуре XX века. Формирование репутации Кузмина было тесно связано с запросом общества на модернистскую (в широком смысле) литературу и с интересом аудитории к новым моделям писателя и публичной личности. Комбинирующий несколько успешных стратегий Кузмин быстро стал популярным за счет опоры на проблемные темы, узнаваемые поведенческие ходы и стремительно принимаемую читателем новую поэтику. Одновременно была создана мощная рецептивная рамка, которая обеспечила Кузмину большую и разнородную известность, распространив ее на самые разные читательские круги. Однако она оказалась столь негибкой, что уже в начале 1910-х годов начала стеснять своего автора. Кроме того, культурный слом, произошедший после Первой мировой войны и наложившийся на проблемы российского общества, повлек за собой переоценку модернистской культуры, которая стала прочно ассоциироваться с имперским угаром и буржуазными ценностями. По этой причине образ абстрактного «модерниста», наполненный сопутствующими смыслами (эстет, порнограф, стилизатор), во второй половине 1910-х годов вобрал в себя все худшее, от чего хотело освободиться революционно настроенное общество. После революции Кузмин уже не был в полной мере властен над своим публичным образом. В эти годы стремительно происходил процесс мемориализации и ключевые фигуры и символы эпохи замыкались в себе, сводя воедино как то, о чем тосковала интеллигенция по обе стороны советской границы, так и то, от чего стремилась отмежеваться новая советская культура. Образ Кузмина, автора «Сетей» и «Крыльев», обладал такой внутренне противоречивой силой, что мог равно использоваться как для похвалы, так и для дискредитации автора (и в том и в другом случае оставаясь нечувствительным к реальной динамике его творчества).

В дневнике 1934 года Кузмин пророчески написал: «Одним из высших фокусов моей жизни была Башня, и я думаю, что имя Вячеслава Иванова с окружением ляжет на четверть, если не на добрую треть моего существования»[938]. Однако он ошибся в датах – репутация, завоеванная на «Башне», сопуствовала ему даже после смерти. Долгие годы эта репутация работала преимущественно против своего создателя, но в конце 1920-х – начале 1930-х годов, в эпоху осмысления и переоценки русского модернизма, сплотила вокруг него молодых писателей. Кузмин косвенно поучаствовал в создании оригинальной линии развития советской неподцензурной литературы и постсоветского литературоведения.

Пути трансмиссии культуры и практик модернизма в последущие эпохи еще недостаточно изучены. Нет сомнений, что сформированные в недрах символизма способы и законы творчества продолжили существовать и далее, преломившись равно в официальной советской и неподцензурной литературных культурах. Помимо интертекстуальных связей, аллюзий, творческого влияния или осознанного подражания культура передается дискурсивно, и эта связь, возможно, самая главная для успешного существования традиции, почти незаметна и плохо поддается анализу. Нередко она существует в виде фоновых практик, которые разделяют все новые и новые поколения писателей, поэтов, художников и музыкантов не потому, что выбирают сознательно им следовать, а потому, что не знают другого способа быть писателем, художником или музыкантом. На примере Кузмина и его круга мы пытались выхватить несколько примеров, когда такая связь выходит на поверхность и обнаруживает себя: в риторике отзывов «приемочной» комиссии, в форме организации литературного кружка или в материальности передаваемых практик, перерастающих в ритуализацию. Литературная репутация Кузмина, сложившаяся в начале XX века, оказала большое влияние сперва на постсимволистское поколение писателей в 1920-е, затем в 1930-е – на энтузиастов дореволюционной культуры, и так, невидимо, но неуклонно, передалась далее и поучаствовала в формировании того облика неподцензурной литературы 1960–1970-х годов, который, в свою очередь, послужил основой и одной из моделей для литературной культуры современности. Кузминский миф также повлиял на оформление особой, петербургской-петроградской-ленинградской культуры и способствовал выработке ее оригинального типажа, какими были сам Кузмин, Лев Раков, Всеволод Петров, Василий Кондратьев и др. В культуре ничего не пропадает, и мельчайший отросток может дать полноценный и ветвящийся побег.

Одновременно мы хотели показать, что бытующие представления о само собой разумеющихся вещах – литературе, науке, архивохранении, комментарии, литературной критике и каноне – вовсе не являются таковыми. Каждая идея была однажды кем-то выдвинута, а каждая практика прошла определенную легитимацию. Беспрекословное доверие к дневнику Кузмина, которое вынуждает исследователя в поисках подкрепления своей позиции или проверке на достоверность какого-то факта обращаться к этому тексту, не было таковым изначально. Это произведение прожило собственную историю и сменило несколько статусов, прежде чем попасть в архивной описи в рубрику «Дневники». Цикл «Форель разбивает лед» стал считаться шедевром в ряду других кузминских текстов не только по причине художественной формы, одновременно изысканно-модернистской и экспериментальной. Свою роль сыграли недоступность текста широкому читателю, отсутствие полноценной рецепции при жизни автора, появление «Поэмы без героя» Ахматовой, интерес к комментированию герметичных текстов среди филологов и желание последних современников Кузмина донести до потомков изначальный замысел произведения. Кузмин занимает в ряду русских поэтов Серебряного века место между символистами и акмеистами не только потому, что он выпустил свой манифест «кларизма» в 1910 году, но и потому, что статья В. М. Жирмунского «Преодолевшие символизм» повлияла на подход А. А. Волкова, который использовал «кларизм» при построении истории «вырождения» символизма, и В. Н. Орлова, который искренне хотел познакомить читателя с неизвестными стихотворениями своего старшего друга.

Долгие годы большой период жизни Кузмина – с 1917 по 1936 год – оставался почти не изученным, представлялся бедным на события, произведения и документы и потому почти непроницаемым. Мы надеемся, что настоящая книга позволила хотя бы отчасти заполнить эту лакуну и если не стереть белое пятно, то сделать его чуть более прозрачным.

Когда занимаешься изучением творчества Кузмина и подходишь к его поздним годам, то рано или поздно осознаешь, что малое количество сохранившихся произведений, текстов и документов тех лет окружает необъятное пространство молчания и немоты. Это молчание идет дальше и заполняет пустоты, обнажившиеся из-за нехватки знания. Начав с твердой почвы, опираясь на основательные и надежные работы предшественников, вскоре обнаруживаешь, что материалом твоего исследования стала пустота: несостоявшиеся проекты, ненаписанные и недописанные тексты, невышедшие книги, нереализованная рецепция. Фигура Кузмина аккумулирует такой потенциал молчания, с которым не справились ни его современники, ни даже отчасти – исследователи. Традицию молчания в свое время переняли молодые друзья Кузмина, которые уверили, вслед за своим мэтром, что соприкосновение с немотой – самая жизнеспособная стратегия в страшные 1930–1950-е годы. Для этого поколения людей молчание было способом сохранения энергии, возможностью говорения в пространстве невозможного. Современность и прошлое существовали для Кузмина и его друзей одновременно, поэтому речь, произносимая в прошлом и для прошлого, попросту не могла быть слышной в настоящем. Эта речь была лишь отчасти похожа на звуки и напоминала «Звукоподобие», она звучала «по ту сторону Тулы». Любовь и искусство имели смысл только в XVIII веке, и поэтому современность важно было перенести в те эпохи, уподобив советскую девушку Манон Леско. Исследователю Кузмина и его круга приходится совершать экскурс в культивируемую, бережно выпестованную немоту, уважать практики молчания, но в то же время посягать на них. Такое исследование подобно балансированию на грани между речью и ее отсутствием, с неизбежным соскальзыванием в пространство последнего.

Однако если не совершать вылазки в пространство пустоты и молчания, то можно разучиться говорить вовсе. Речь питается немотой, а речь исследователя всегда зависима от молчания его объекта. Говорение – это акт переработки пустоты в слова. Как никто другой это понимал Михаил Кузмин, оказавшийся в конце жизни в пространстве абсолютного молчания, которое неустанно перерабатывал во все новые и новые формы искусства и учил это делать своих молодых друзей. Будущим исследователям еще не раз придется столкнуться с этим молчанием – одновременно самым страшным врагом и самым желанным материалом для изучения.

История культа Кузмина – это история одновременно модернизма и соцреализма, официальной и неофициальной литературы. Это история о том, как писатель и его искусство создают смысловое поле такой силы, что оно вбирает в себя множество вариантов прижизненной и посмертной рецепции. Это история о направленности традиции и инерции культуры, которая способна сохранять себя в самые темные времена. Это история о потенциале несмирения и борьбе с самым страшным врагом – забвением и пустотой. Это история о выборе, который делает человек в кризисные периоды большой истории, и о том влиянии, которое оказывает выбор одного человека на судьбу целого поколения. Наконец, это история о том, как жить и творить в периоды, наименее к этому приспособленные, и как выбирать те пути, которые редко оказываются правильными, но всегда остаются единственно верными.

Благодарности

Эта книга никогда бы не была написана, если бы в 2012 году я не осознала, что самый интересный для меня период русской культуры – сложные и неоднозначные 1920-е годы, а самые интересные объекты изучения – творчество писателей непервых рядов и литературные группы. Постепенно мой интерес сужался, пока эти разнородные линии не соединились в одной точке. Так моим героем на долгие годы стал Михаил Кузмин. Первую благодарность я должна принести всем тем, кто поддерживал меня в этом интересе. Без энтузиазма, эрудиции и эмпатии Алексея Юрьевича Балакина, Юлии Мелисовны Валиевой и особенно Марии Витальевны Боровиковой ни одно мое исследование попросту бы не состоялось. Всем лучшим, что есть в моей работе, я обязана этим людям.

Кузминоведение – одна из самых сложных областей науки о литературе начала XX века. Помощь, поддержка, знания и консультации коллег были мне необходимы, чтобы разобраться в этом периоде, равно темном и хорошо изученном. Я благодарна своим коллегам, которые в разные годы помогали мне, консультировали по самым разнообразным вопросам, оценивали мои работы, содействовали их публикации: А. С. Александрову, В. И. Антоновой, Д. М. Бреслеру, Е. А. Глуховской, В. В. Зельченко, Д. М. Климовой, А. А. Кобринскому, К. Е. Константиновой, К. И. Кочетову, И. Г. Кравцовой, К. Ю. Лаппо-Данилевскому, Г. А. Левинтону, Р. Г. Лейбову, Е. Р. Обатниной, Г. В. Обатнину, В. С. Отяковскому, М. М. Павловой, Л. Г. Пановой, С. И. Панову, Л. Л. Пильд, Д. С. Рыговскому, Я. В. Слепкову, А. Г. Тимофееву, В. В. Турчаненко, Г. М. Утгофу, А. А. Чабан. Думается, что если список моих благодарностей больше похож на список лучших имен русскоязычного литературоведения (и не только), то на всем протяжении этой работы я была на верном пути.

Многие годы в исследованиях Кузмина, его времени и его современников был один непререкаемый авторитет. Николай Алексеевич Богомолов не только задал высочайший стандарт академических исследований Кузмина, но и снабдил любого начинающего ученого всеми необходимыми начальными данными. Его комментарии, его жизнеописание и его работы, посвященные Кузмину, остаются образцовыми. Я бережно храню в сердце похвалу Николая Алексеевича моим исследованиям. Все мои статьи, а затем и эта книга всегда писались «в присутствии Богомолова», что для меня значило только одно: нужно постоянно поднимать планку, искать тщательнее, обдумывать основательнее и никогда не соглашаться на компромиссы. Моя благодарность уже не достигнет Николая Алексеевича, но мне всегда было и будет важно ее выразить.

Эту книгу написал исследователь, который сформировался на пересечении самых разных академических традиций. Моя альма-матер, Санкт-Петербургский государственный университет, всегда будет для меня просто Университетом – одним-единственным. Я благодарна кафедре русской литературы Тартуского университета и ее руководителю Любови Николаевне Киселевой за возможность прикоснуться к славной научной традиции, жить и учиться в месте, где когда-то была опубликована первая на русском языке статья о Кузмине. Однако если бы нужно было выбрать только одну идентичность, то я бы определила себя как человека из Европейского университета в Санкт-Петербурге. Без этого замечательного университета, факультета антропологии, который я закончила, и научного руководства Георгия Ахилловича Левинтона мой метод и моя оптика были бы совершенно другими.

Крестными родителями этой книги были моя дорогая подруга Мария Нестеренко и одобривший мою рукопись Глеб Морев. Некогда все мое исследование выросло из одного абзаца из статьи Глеба Алексеевича, поэтому пользуюсь случаем принести ему двойную благодарность. Сердечно благодарю самоотверженного и открытого к новому издателя Ирину Дмитриевну Прохорову. Мне бесконечно лестно, что моя книга выходит в издательстве, столь много сделавшем для науки о Кузмине.

Еще раз благодарю Алексея Балакина и Марию Нестеренко, прочитавших рукопись этой книги и приложивших много сил для того, чтобы этот текст дошел до печати. Я не знаю редакторов лучше и профессиональнее.

Моя семья и мои друзья прямо и косвенно поучаствовали в создании этой книги, поддерживая, давая возможность писать или просто веря, что когда-то я выбрала правильный путь. Благодарность им не может вместиться в существующие слова.

Литература

Сокращения

Критика – Кузмин М. А. Проза и эссеистика: В 3 т. М.: Аграф, 2000. Т. 3. Эссеистика. Критика / Сост., подгот. текста и коммент. Е. Г. Домогацкой, Е. А. Певак.

Поэзия 2006 – Кузмин М. А. Стихотворения. Из переписки / Сост., подгот. текста, примеч. Н. А. Богомолова. М.: Прогресс-Плеяда, 2006.

Проза – Кузмин М. А. Проза: [В 12 т.] / Ред. и примеч. В. Маркова и др. Вступ. ст. В. Маркова. Berkeley: Berkeley Slavic Specialties, 1984–1990 (Modern Russian Literature and Culture: Studies and Texts).

Архивные источники

Андреева М. Ф. Письмо М. А. Кузмину от 27.11.1917 // РГАЛИ. Ф. 232. Оп. 1. Ед. хр. 81.

Анкеты (38) членов ЛО Союза поэтов. Дмитриев-Нельдихен. Подлинники. 1924–1927 // РО ИРЛИ. Ф. 291. Оп. 2. № 61. Л. 17–17 об.

Гильдебрандт-Арбенина О. Н. Письмо И. А. Лихачеву. 10 марта 1963 // ЦГАЛИ (СПб). Ф. 444. Оп. 1. Ед. хр. 134.

Голлербах Э. Ф. Письмо М. А. Кузмину от 23.07.1920 // РГАЛИ. Ф. 232. Оп. 1. Ед. хр. 162.

Заявления (22) разных лиц в ЛО Правления Союза поэтов о вступлении в Союз и переписка ЛО Правления с разными лицами по этому же вопросу. 1924, мая 30 – 1929, июня 21 // РО ИРЛИ. Ф. 291. Оп. 2. Ед. хр. 58.

Заявления (42) о вступлении в ЛО Союза писателей. Иванов-Любош. Подлинники. 1920 // РО ИРЛИ. Ф. 291. Оп. 1. № 420. Л. 28.

Извещения, повестки, письма Кузмину из разных инстанций // РГАЛИ. Ф. 232. Оп. 1. Ед. хр. 2.

Кузмин М. А. «Плавающие и путешествующие», «Талый след»: Отрывки из романов // РГАЛИ. Ф. 232. Оп. 1. Ед. хр. 23.

Кузмин М. А. «София. Гностические стихи»: Сборник [Петроград]. Автограф, наборная рукопись. 1917–1918 гг. // ОР РНБ. Ф. 400. Оп. 1. Ед. хр. 3.

Кузмин М. А. Автографы и копии 1912–1927 гг. // ОР РНБ. Ф. 400. Оп. 1. Ед. хр. 4. Л. 12–15 об.

Кузмин М. А. Договоры с книгоиздательствами // ЦГАЛИ СПб. Ф. 437. Оп. 1. Ед. хр. 170.

Кузмин М. А. Письма от читателей // ЦГАЛИ СПб. Ф. 437. Оп. 1. Ед. хр. 167.

Кузмин М. А. Рабочая тетрадь 1920-х гг. // РО ИРЛИ. Ф. 172. Оп. 1. Ед. хр. 319.

Кузмин М. А. Списки поэтических, беллетристических и музыкальных произведений и план сборника «Условности». 1890–1923 гг. // РГАЛИ. Ф. 232. Оп. 1. Ед. хр. 43.

Кузмин М. А. Стихи (1907–1917), избранные из сборников «Сети», «Осенние озера», «Глиняные голубки» и из готовящейся к печати книги «Гонцы» // ИМЛИ. Ф. 192. Оп. I. Ед. хр. 4.

Кузмин М. А. Талый след. Неоконченный роман 1921 года <sic!> // РО РНБ. Ф. 400. Оп. 1. Ед. хр. 4.

Лопатто М. Письмо М. А. Кузмину // ЦГАЛИ СПб. Ф. 437. Оп. 1. Ед. хр. 163. Л. 51–52.

Орлов В. Н. Письмо М. А. Кузмину от 01.09.1935 // ЦГАЛИ. Ф. 437. Оп. 1. Ед. хр. 97. Л. 1.

Захаров-Мэнский Н. Н. Письмо М. А. Кузмину. 19.01.1924 г. // ЦГАЛИ СПб. Ф. 437. Оп. 1. Ед. хр. 48.

Поэты начала XX в. Корректуры // Музей-квартира А. А. Блока. Фонд В. Н. Орлова. КП-364900/5194; КП-364900/10961.

Протоколы (29) заседаний ЛО Правления Союза поэтов, 1924, апр. 12 – 1925, нояб. 27 // РО ИРЛИ. Ф. 291. Оп. 2. № 14.

Протоколы заседаний ЛО Правления ВСП 1926–1927: Протоколы (25) заседаний ЛО Правления Союза поэтов. 1926, фев. 5 – 1927, дек. 2 // РО ИРЛИ. Ф. 291. Оп. 2. № 15.

Дневники Кузмина

Кузмин М. Дневник 1934 года / Ред., вступ. ст. и примеч. Г. А. Морева. Изд. 2-е, испр. и доп. СПб.: Изд-во Ивана Лимбаха, 2011.

Кузмин М. Дневник 1905–1907 / Предисл., подгот. текста и коммент. Н. А. Богомолова и С. В. Шумихина. СПб.: Изд-во Ивана Лимбаха, 2000.

Кузмин М. Дневник 1908–1915 / Подгот. текста и коммент. Н. А. Богомолова и С. В. Шумихина. СПб.: Изд-во Ивана Лимбаха, 2005.

Кузмин М. Дневник 1917–1924: В 2 кн. / Под. общ. ред. А. С. Пахомовой; Подгот. текста, коммент. А. С. Пахомовой, К. В. Яковлевой, Н. А. Богомолова, С. В. Шумихина; Вступ. ст. А. С. Пахомовой. СПб.: Изд‑во Ивана Лимбаха, 2024. Кн. 1: 1917–1921; Кн. 2: 1922–1924.

Кузмин М. Дневник 1921 года / Предисл., подгот. текста и коммент. Н. А. Богомолова и С. В. Шумихина // Минувшее: Исторический альманах. 1993. Т. 12. С. 423–494; Т. 13. С. 457–524.

Кузмин М. Дневник 1929 года. Январь – март / Публ. и коммент. С. В. Шумихина // Наше наследие. 2010. № 93–94. С. 99–125; № 95. С. 80–109.

Кузмин М. Дневник 1931 года / Вступ. ст., публ. и примеч. С. В. Шумихина // Новое литературное обозрение. 1994. № 7. С. 163–204.

Кузмин М. Дневник. 22 августа 1905 – 12 июня 1906 // РГАЛИ. Ф. 232. Оп. 1. Ед. хр. 50а.

Кузмин М. Дневник XV. 17 ноября 1924 – 5 декабря 1925 // РГАЛИ. Ф. 232. Оп. 1. Ед. хр. 63.

Кузмин М. Дневник XVI. 6 декабря 1925 – 22 ноября 1926 // РГАЛИ. Ф. 232. Оп. 1. Ед. хр. 64.

Кузмин М. Дневник XVII. 23 ноября 1926 – 10 марта 1928 // РГАЛИ. Ф. 232. Оп. 1. Ед. хр. 65.

Кузмин М. Дневник XVIII. 11 марта 1928 – 31 октября 1928 // РГАЛИ. Ф. 232. Оп. 1. Ед. хр. 66.

Кузмин М. Дневник XIX. 1 ноября 1928 – 23 июня 1929 // РГАЛИ. Ф. 232. Оп. 1. Ед. хр. 67.

Произведения Кузмина

Кузмин М. Голос поэта: (Анна Радлова. «Корабли») // Жизнь искусства. 1921. № 702/705. 26–29 марта. С. 1.

Кузмин М. Вторник Мэри. Представление в трех частях для кукол живых или деревянных. Пг.: Петрополис, 1921.

Кузмин М. Условности: Статьи об искусстве. Пг.: Полярная звезда, 1923.

Кузмин М. А. Собрание стихов: [В 3 т.] / Сост., подгот. текстов и коммент. Дж. Э. Малмстада и В. Маркова. München: Wilhelm Fink Verlag, 1977.

Кузмин М. Театр: В 4 т. (В 2 кн.) / Сост., [примеч.], А. Г. Тимофеева. Под ред. В. Маркова и Ж. Шерона. Oakland: Berkeley Slavic Specialties, 1994 (Modern Russian Literature and Culture: Studies and Texts).

Кузмин М. А. Арена: Избранные стихотворения / Вступ. ст., сост., подгот. текста и коммент. А. Г. Тимофеева. СПб.: Северо-Запад, 1994.

Кузмин М. А. Стихотворения / Вступ. ст., сост., подгот. текста и примеч. Н. А. Богомолова. Изд. 2-е, испр. СПб.: Академический проект, 1999 [2000] («Новая библиотека поэта»).

Кузмин М. Вторник Мэри / Публ. и послесл. П. В. Дмитриева // Сорокопут (Lanius Excubitor): Санкт-Петербургский иррегулярный поэтический альманах. СПб., 2013. № 1. С. 40–42.

Источники

А. Т. [Рец. на: ] М. Кузмин. Новый Гуль. Изд-во Academia. Стр. 32. Ц. 60 коп. // Жизнь искусства. 1924. № 23. С. 22.

Абрамович Н. [Рец. на: ] М. Кузмин. Сети. 1-я кн. стихов. К-во «Скорпион». М. 908. Ц. 1 р. 50 к. // Образование. 1908. № 5а. Отд. II. C. 107–108; подп.: А – вич.

Аверьянова-Дидерихс Л. И. Запись о «вторнике» неоклассиков 16 ноября 1926 года / Публ. М. М. Павловой // Ежегодник Рукописного отдела Пушкинского Дома на 2003–2004 год. СПб.: Дмитрий Буланин, 2007. С. 545–559.

Адамович Г. Русская поэзия // Жизнь искусства. 1923. № 2. С. 3–4.

Адамович Г. Собр. соч.: В 18 т. М.: Дмитрий Сечин, 2015. Т. 2.

Адамович Г. В. Кузмин // Последние новости. 1936. № 5538. 22 мая. С. 3; подп.: Г. А.

Адамович Г. В. Собрание сочинений. Литературные заметки. СПб.: Алетейя, 2002. Кн. 1: «Последние новости». 1928–1931 / Предисл., подгот. текста и примеч. О. А. Коростелева.

Адамович Г. В. Умер поэт М. Кузмин // Последние новости. 1936. № 5463. 8 марта. С. 3; подп.: Г. А.

Андерсен Х. К. Пастушка и трубочист // Андерсен Х. К. Сказки, рассказанные детям. Новые сказки. М.: Наука, 1983 («Литературные памятники»).

Анненский И. Ф. О современном лиризме // Аполлон. 1909. № 2. С. 3–29.

Асафьев Б. В. Музыка в творчестве М. А. Кузмина // Жизнь искусства. 1920. № 580. 12 октября. С. 1; подп.: И. Глебов.

Асеев Н. Поэзия наших дней // Авангард. 1922. № 1. С. 14–15.

Асеев Н., Арватов Б., Брик О. и др. За что борется ЛЕФ? // ЛЕФ. 1923. № 1. С. 3–7.

Ахматова А. А. Поэма без героя // [Соч.: В 5 кн.] / Вступ. ст. Р. Д. Тименчика; сост. и примеч. Р. Д. Тименчика при участии В. Я. Мордерер. М.: Изд-во МПИ, 1989.

Ахматова А. А. Поэма без героя. Проза о Поэме. Наброски балетного либретто: Материалы к творческой истории / Изд. подгот. Н. И. Крайнева; под ред. Н. И. Крайневой, О. Д. Филатовой. СПб.: Издательский дом «Мiръ», 2009.

Ахматова А. А. Собр. соч.: В 6 т. М.: Эллис Лак, 1998–2005.

Белый А. [Рец. на: ] М. Кузмин. Приключения Эме Лебефа. С.-Петербург, 1907 г. «Три пьесы» 1907 года. Отпечатаны «Вольной типографией» // Перевал. 1907. № 10. С. 51–52; подп.: Б. Б-ев.

Бамдас М. Голубь: Вторая книга стихов. Пг.: Марсельские матросы, 1918.

Бамдас М. Надежды символ: Стихи из дневников 1915–1958 гг. / [Предисл. Н. А. Богомолова]. М.: Рудомино, 1994.

Бамдас М. Предрассветный ветер: Стихи. Пг.: Марсельские матросы, 1917.

Баранов-Россине, Брик, Ваулин, Карин [Карев], Матвеев, Пунин, Школьник, Чехонин, Штернберг [Штеренберг] и др. Заявление по поводу «Мистерии-буфф» // Жизнь искусства. 1918. № 19. 21 ноября. С. 4.

Басалаев Инн. Записки для себя / Предисл. А. И. Павловского; публ. Е. М. Царенковой; примеч. А. Л. Дмитренко // Минувшее: Исторический альманах. 1996. Вып. 19. С. 359–494.

Белый А. [Рец. на: ] М. Кузмин. Крылья. Повесть. К-во «Скорпион». 1907 год // Перевал. 1907. № 6. С. 50–51.

Бернер Н. О Кузмине по книгам стихов «Сети» и «Осенние озера» // Жатва. М., [1913]. Кн. IV. С. 339–343.

Блок А. А. Записные книжки 1901–1920 / Под общ. ред. В. Н. Орлова, А. А. Суркова, К. И. Чуковского. М.: Худож. лит., 1965.

Блок А. А. Полн. собр. соч. и писем: В 20 т. М.: Наука, 1997–.

Блок А. А. Собр. соч.: В 8 т. / Под общ. ред. В. Н. Орлова, А. А. Суркова, К. И. Чуковского. М.; Л.: Гослитиздат, 1960–1963.

Блок и Союз поэтов. I. Блок в архиве Вс. А. Рождественского / Предисл. и публ. М. Вс. Рождественской, коммент. Р. Д. Тименчика; Блок и Союз поэтов. II. Отзывы, сохранившиеся в других архивах / Публ. Р. Д. Тименчика // Литературное наследство. М.: Наука, 1987. Т. 92: Александр Блок. Новые материалы и исследования. Кн. 4. С. 687–695.

Богданов А. А. Искусство и рабочий класс. М.: Тип. И. Д. Сытина, 1918.

Богданов А. А. О пролетарской культуре: 1904–1924. Л.; М.: Книга, 1924.

Большаков К. За весь сезон: Стихи за зиму 1917–1918 г. // Жизнь. 1918. № 36. С. 4.

Борисоглебский М. В. Последнее Федора Кузьмича / Подгот. текста и примеч. М. М. Павловой // Русская литература. 2007. № 2. С. 103–115.

Боцяновский Вл. В алькове г. Кузмина // Русь. 1907. № 160. 22 июня (5 июля). С. 2.

Боцяновский Вл. О «греческой» любви // Русь. 1907. № 170. 2 (15) июля. С. 2.

Брик О. Дренаж искусству // Искусство коммуны. 1918. № 1. 7 декабря. С. 1.

Брик О. Уцелевший бог // Искусство коммуны. 1918. № 4. 29 декабря. С. 2.

Брюсов В. Я. Среди стихов: 1894–1924. Манифесты, статьи, рецензии / Сост. Н. А. Богомолов, Н. В. Котлерев. Вступ. ст. и коммент. Н. А. Богомолова. М.: Сов. писатель, 1990.

Брянцев А. А. Опрощение театральной декорации. Опыты художественной схематизации в работах Общедоступного и Передвижного Театра. Изд. 2-е, испр. и доп. <Пг.>: Тип. М. А. Подружинского, 1919.

Брянцев А. А. М. Кузмин. «Счастливый день», или «Два брата». Китайская драма, в 3-х действ. с прологом: (От режиссера) // Записки Передвижного Общедоступного театра. 1918. Вып. 16. Декабрь. С. 17; без подписи.

Бухов Арк. «Русская воля»: (Заметка профессионала) // Журнал журналов. 1917. № 2. С. 9–10.

Бухов Арк. Испуганные // Журнал журналов. 1917. № 17. С. 7.

Бухов Арк. К псалмопевцам штыка // Журнал журналов. 1917. № 12. С. 10.

Бухов Арк. Критические штрихи. Казань: Молодые силы, 1909.

В кого вгрызается ЛЕФ? // ЛЕФ. 1923. № 1. С. 8–9.

Вагинов К. К. Песня слов / Сост., подгот. текстов, вступ. ст. и примеч. А. Г. Герасимовой. М.: ОГИ, 2012.

Вагинов К. К. Полн. собр. соч. в прозе / Сост. А. И. Вагиновой, Т. Л. Никольской, Вл. И. Эрля. М.: Гуманит. агентство «Академич. проект», 1999.

Василевский И. Плавающие в болоте // Журнал журналов. 1915. № 1. С. 19; подп.: И. В – ский.

Вигель Ф. Ф. Записки / Ред. и вступ. ст. С. Я. Штрайх. М.: Круг, 1928.

Винокур Г. О. [Рец. на]: М. Кузмин. Вторник Мэри // Новый путь. 1921. № 125. 6 июля. С. 4; подп.: Л. К.

Вишняков Н. Забытые поэты: П. Д. Бутурлин // Жизнь искусства. 1922. № 6 (829). 7 февраля. С. 6.

Власть и художественная интеллигенция: Документы ЦК РКП(б) – ВКП(б), ВЧК – ОГПУ – НКВД о культурной политике 1917–1953 гг. / Сост. А. Артизов и О. Наумов. М.: Междунар. фонд «Демократия», 1999.

Воззвание работников кукольного театра // Временник театрального отдела Народного комиссариата по просвещению. 1919. Вып. 2. С. 50.

Вознесенский А. А. Мне 14 лет // Пастернак Б. Л. Полн. собр. соч. с приложениями: В 11 т. М.: Слово/Slovo, 2005. Т. 11. C. 570–609.

Воинов О. [Рец. на: ] М. Кузмин. Нездешние вечера // За свободу (Варшава). 1921. № 7/8. 12 ноября.

Войтоловский Л. Н. Парнасские трофеи. М. Кузмин «Осенние озера» // Киевская мысль. 1912. № 286. 15 октября. С. 2.

Волков А. А. Поэзия русского империализма. М.: ГИХЛ, 1935.

Волков С. Диалоги с Иосифом Бродским / Вступ. ст. Я. Гордина. М.: Изд‑во «Независимая газета», 2000.

Волошин М. А. Лики творчества / Изд. подгот. В. А. Мануйлов, В. П. Купченко, А. В. Лавров. Л.: Наука, 1988 («Литературные памятники»).

Волошин М. А. Собр. соч.: [В 13 т.] / Под общ. ред. В. П. Купченко и А. В. Лаврова. М.: Эллис Лак, 2007. Т. 6. Кн. 1.

Волынский А. Л. Амстердамская порнография // Жизнь искусства. 1924. № 5. С. 14–15; подп.: С. Э.

Гаврилов А. К. Журфиксы на Весельной: [Встречи с А. Н. Егуновым] // Греко-латинский кабинет. М., 1997. Вып. 2. С. 84–88.

Гвоздев А. Литературная летопись // Северные записки. 1915. № 5–6. С. 135–140.

Гвоздев А. Литературная летопись // Северные записки. 1915. № 11–12. С. 227–244.

Герштейн Э. Г. Мемуары. СПб.: Инапресс, 1998.

Гильдебрандт О. Н. М. А. Кузмин; Письмо к Ю. И. Юркуну. 13 февраля 1946 г. // Кузмин М. Дневник 1934 года / Сост., подгот. текста, вступ. ст., коммент. Г. А. Морева. Изд. 2-е, испр. и доп. СПб.: Изд-во Ивана Лимбаха, 2011. С. 148–155; 168–173.

Гинзбург Л. Я. Записные книжки. Воспоминания. Эссе. СПб.: Искусство-СПб, 2002.

Голлербах Э. М. А. Кузмин // Вестник литературы. 1920. № 8 (20). С. 7.

Голлербах Э. [Рец. на: ] М. Кузмин. Вторник Мэри. Представление в трех частях для кукол живых или деревянных. Изд-во Петрополис. С. 37. Петроград. 1921. Ц. 1500 р. // Книга и революция. 1921. № 12. Июнь. С. 42; подп.: Э. Г.

Голлербах Э. Радостный путник (О творчестве М. Кузмина) // Книга и революция. 1922. № 3 (15). С. 42–45.

Голлербах Э. Юбилейный вечер М. А. Кузмина // Жизнь искусства. 1920. № 574. 5 октября. С. 2.

Гонкур Э. де, Гонкур Ж. де. Дневник: Записки о литературной жизни: Избр. страницы: В 2 т. / Сост. и коммент. С. Лейбович, вступ. ст. В. Шор. М.: Худож. лит., 1964. Т. 1.

Горнфельд А. Г. [Рец. на: ] М. Кузмин. Военные рассказы. Изд-во «Лукоморье» Пг. 1915. Стр. 100. Ц. 1 р. 50 к. М. Кузмин. Плавающие-путешествующие. Роман. Изд-во М. И. Семенова. Пг. 1915. Стр. 277. Ц. 1 р. 50 к. // Русские записки. 1915. № 9. С. 317–318; без подписи.

Городецкий С. М. Обзор областной поэзии // Печать и революция. 1922. Кн. 8. С. 46.

Гумилев Н. С. Письма о русской поэзии / Сост. Г. М. Фридлендер (при участии Р. Д. Тименчика). Вступ. ст. Г. М. Фридлендера. Подгот. текста и коммент. Р. Д. Тименчика. М.: Современник, 1990.

Данько Е. Я. Воспоминания о Федоре Сологубе. Стихотворения / Вступ. ст., публ. и коммент. М. М. Павловой // Лица: Биографический альманах. 1992. № 1. С. 190–261.

Два стихотворения Михаила Кузмина / Публ., подгот. текста и коммент. И. Г. Вишневецкого // Михаил Кузмин и русская культура XX века: Тезисы и материалы конференции 15–17 мая 1990 г. Л., 1990. С. 172–175.

Двенадцатый съезд РКП(б): Двенадцатый съезд РКП(б): 17–25 апреля 1923 года: Стенографический отчет. М., 1968.

Деген Ю. Оттепель: Поэма. Тифлис: Куранты, 1920.

Деген Ю. Поэма о сонце. [Тифлис]: Б. и., 1918.

Деген Ю. Поэт прекрасной ясности // Кавказское слово. 1918. № 20. С. 2–3.

Декреты по продовольствию: (Сборник руководящих, основных декретов, постановлений и распоряжений Центральных органов Советской власти по организации снабжения и распределения продовольствия и предметов массового потребления): С октября 1917 по 1 ноября 1918. Пг.: Изд-е информац. отдела Комиссариата Снабжения и распределения Союза Ком. Сев. области, 1918. Вып. 1: Организация снабжения и распределения продовольствия. Ч. 1.

Денисов В. О новом искусстве демократической России // День. 1917. № 9. 15 марта. С. 1–2.

Денисюк Н. Варвары (Немцы во Франции в 1870 г.) // Нива. 1914. № 33. С. 650–652.

Джикилль. Вечер М. А. Кузмина (Дом литераторов) // Жизнь искусства. 1920. № 462. 27 мая. С. 1.

Достоевский Ф. М. Полн. собр. соч.: В 30 т. Л.: Наука, 1973. Т. 8.

Ежов И. С., Шамурин Е. И. Русская поэзия XX века: Антология русской лирики от символизма до наших дней / Вступ. ст. В. Полянского. М.: Новая Москва, 1925.

Жданов А. Доклады о журналах «Звезда» и «Ленинград»: Сокращенная и обобщенная стенограмма докладов товарища А. А. Жданова на собрании партийного актива и на собрании писателей в Ленинграде. М.: Госполитиздат, 1952.

Жирмунский В. М. Байрон и Пушкин. Пушкин и западные литературы. Л.: Наука, 1978.

Жирмунский В. М. Вопросы теории литературы. Л., Academia, 1928.

Жирмунский В. М. Композиция лирических стихотворений. Пб.: ОПОЯЗ, 1921.

Жирмунский В. М. Поэзия Кузмина // Жизнь искусства. 1920. № 576. 7 октября. С. 1.

Заславский Д. Власть земли // Еврейские вести. 1917. № 1 (10). 5 января. Стлб. 5.

Захаров-Мэнский Н. Н. Письмо в редакцию // Вечерняя Москва. 1924. № 84. 10 апреля. С. 3.

Заявление по поводу «Мистерии-буфф» // Жизнь искусства. 1918. № 19. 21 ноября. С. 4.

Зноско-Боровский Е. А. О творчестве М. Кузмина // Аполлон. 1917. № 4–5. С. 25–44.

Иванов Вяч. И. О прозе М. Кузмина // Аполлон. 1910. № 7. С. 46–51.

Иванов Вяч. И. По звездам: Опыты философские, эстетические и критические. Статьи и афоризмы / Отв. ред. К. А. Кумпан. СПб.: Пушкинский дом, 2018. Кн. I: Тексты.

Иванов Вяч. И. Собр. соч. / Под ред. Д. В. Иванова и О. Дешарт. Брюссель: Foyer Oriental Chrétien, 1971–1987.

Иванов Г. В. Петербургские зимы. Париж: Родник, 1928.

Иванов Г. В. Собр. соч.: В 3 т. / Сост., подгот. текстов, вступ. ст. Е. В. Витковского и др. М.: Согласие, 1994.

Измайлов А. А. Литература и драма // Биржевые ведомости. 1915. № 14 972. 18 июля. Веч. вып. С. 4.

Измайлов А. А. Помрачение божков и новые кумиры: Книга о новых веяниях в литературе. М.: Тип. т-ва И. Д. Сытина, 1910.

Измайлов А. А. Темы и парадоксы // Биржевые ведомости. 1915. № 14 879. 2 (15) июня. Утр. вып. С. 2.

Камур С. [Рец. на: ] М. Кузмин. Плавающие-путешествующие. Роман. Издание М. Семенова. 1915 г. цена 1 р. 50 к. // Новая жизнь. 1915. № 6. С. 153–154.

Кий. [Рец. на: ] М. Кузьмин. Вторник Мэри. Изд-во «Петрополис». Петроград, 1921 г. // Грядущее: Пролетарский лит. – худ. журнал. 1921. № 7–8. С. 108–109.

Кий. [Рец. на: ] М. Кузьмин. Нездешние вечера. Стихи 1914–1920. Изд-во «Петрополис». 1921 г. // Грядущее: Пролетарский лит. – худ. журнал. 1921. № 7–8. С. 111–112.

Косолапов П. Как был создан Всероссийский Союз поэтов // Литературная Россия. 1967. № 11 (219). 10 марта. С. 15.

Кранихфельд Вл. Литературные отклики // Современный мир. 1907. № 5. Отд. II. C. 126–135.

Кречетов С. Заметки о текущей русской литературе // Утро России. 1912. № 266. 17 ноября. С. 7.

М. А. Кузмин в дневниках Э. Ф. Голлербаха / Предисл. и публ. Е. А. Голлербах // Михаил Кузмин и русская культура XX века: Тезисы и материалы конференции 15–17 мая 1990 г. Л., 1990. С. 220–235.

Михаил Кузмин: «Высоко окошко над любовью и тлением…» / Вступ. ст. и публ. Н. Богомолова // Наше наследие. 1988. № 4. С. 71–78.

Михаил Кузмин: Венок Поэту: Антология / Сост., автор предисл. А. Бурлешин. СПб.: Вита Нова, 2007.

Ладьин Л. Литературные заметки: М. Кузмин. (Нездешние вечера) // Художественная мысль (Харьков). 1922. № 2. 25 февраля – 4 марта. С. 11–12.

Лев Львович Раков: Творческое наследие. Жизненный путь / Авт. – сост. А. Л. Ракова. СПб.: Изд-во Гос. Эрмитажа, 2007.

Левидов М. [Рец. на: ] М. Кузмин. Антракт в овраге. Рассказы. Т. 8 // Летопись. 1917. № 1. С. 308–309.

Левидов М. Шуйца и десница «Русской воли» // Журнал журналов. 1917. № 2. С. 8.

Левинсон А. «Мистерия-Буфф» Маяковского // Жизнь искусства. 1918. № 10. 11 ноября. С. 2.

Леман Б. Михаил Кузмин // Брюсов В., Гофман М., Дикс Б., Попов Ан., Пяст Вл. Книга о русских поэтах последнего десятилетия: Критические очерки / Под ред. М. Гофмана. СПб.; М.: Изд. т-ва М. О. Вольф, 1909. С. 385–391; подп.: Б. Дикс.

Ленин В. И. Полн. собр. соч.: [В 55 т.]. М.: Политиздат, 1967–1970.

Лихачев И. А. О Кузмине / Публ., вступ. заметка и примеч. Ж. Шерона // Звезда. 2014. № 9. С. 161–163.

Лукницкий П. Н. Acumiana: Встречи с Анной Ахматовой: В 2 т. Париж; М.: YMCA-Press, 1991–1997.

Луначарский А. В. Ложка противоядия // Искусство коммуны. 1918. № 4. 29 декабря. С. 1.

Луначарский А. В. О детской литературе, детском и юношеском чтении / Сост. Н. Б. Медведева. М.: Детская лит., 1985.

Лунц Л. «Обезьяны идут!»: Проза. Драматургия. Публицистика. Переписка. СПб.: Инапресс, 2003.

Ляшко Н. О быте и литературе переходного времени // Кузница. 1921. № 8. С. 29–34.

Ляшко Н. Пролетарская литература // Кузница. 1922. № 10. С. 6.

Маковский С. К. На Парнасе Серебряного века. Нью-Йорк: Орфей, 1986.

Мандельштам Н. Я. Вторая книга // Собр. соч.: В 2 т. Екатеринбург: Гонзо; Мандельштамовское общ-во, 2014. Т. 2.

Маяковский В. В. Полн. собр. соч.: В 13 т. / Подгот. текста и примеч. В. А. Катаняна и др. М.: Худож. лит., 1955–1961.

В. Маяковский в воспоминаниях современников. М.: Гослитиздат, 1963.

Медведев П. Лирический круг // Записки Передвижного театра П. П. Гайдебурова и Н. Ф. Скарской. 1922. № 34. 17 октября. С. 3.

Медведев П. Н. Неопубликованные рецензии // Памяти Блока: Сб. материалов / Под ред. П. Н. Медведева. Пг.: Полярная звезда, 1923.

Миндлин Э. Л. Необыкновенные собеседники: Литературные воспоминания. М.: Сов. писатель, 1979.

Московская литературная и филологическая жизнь 1920-х годов: Машинописный журнал «Гермес» / Публ. М. О. Чудаковой, А. Б. Устинова, Г. А. Левинтона // Пятые Тыняновские чтения. Тезисы докладов и материалы для обсуждения / Отв. ред. М. О. Чудакова. Рига: Зинатне, 1994. С. 167–210.

Мочульский К. В. Кузмин об искусстве // Звено (Париж). 1926. № 153. 3 января. С. 6; подп. Г. В.

Мочульский К. Классицизм в современной русской поэзии // Современные записки: Общ. – полит. и литературный журнал (Париж). 1922. Кн. XI. С. 368–379.

Нейфельд Г. С. Порнографический элемент в русской литературе. Екатеринослав: Тип. Л. И. Сатановского, [1909]; подп.: Новополин Г. С.

Николай Николаевич Купреянов: Литературно-художественное наследие. М.: Искусство, 1973.

Николев Андрей (А. Н. Егунов). Собрание произведений / Под ред. Г. Морева и В. Сомсикова. Wien, 1993. S. 351 (Wiener Slawistischer Almanach. Bd. 35).

Одоевцева И. В. На берегах Невы. М.: Худож. лит., 1988.

Ожигов А. В узком русле. «Маскарад чувства» Марка Криницкого. – «Плавающие-Путешествующие» М. Кузмина. – «Ольга Орг» Ю. Слезкина // Современный мир. 1915. № 4. С. 179–185.

Оксенов И. // Книга и революция. 1921. № 1 (13). С. 30.

Оксенов И. Книги М. А. Кузмина // Записки Передвижного Общедоступного театра. 1919. № 22–23. Июнь – июль. С. 16–17.

Оксенов И. Литературный дневник. 2. «Абраксас» // Литературная неделя: Приложение к газете «Петроградская правда». 1922. № 24. С. 7.

Оксенов Инн. Отклики поэтов // Знамя труда. 1918. № 151. 8 марта. С. 4.

Оношкович-Яцына А. И. Дневник 1919–1927 / Публ. Н. К. Телетовой // Минувшее: Исторический альманах. 1993. Т. 13. С. 355–456.

Осип Мандельштам. Египетская марка: Пояснения для читателя / Сост. О. Лекманов*, М. Котова, О. Репина и др. М.: ОГИ, 2012.

Островская С. К. Дневник / Вступ. ст. Т. С. Поздняковой; послесл. П. Ю. Барсковой; подгот. текста и коммент. П. Ю. Барсковой и Т. С. Поздняковой. 2-е изд. М.: Новое литературное обозрение, 2018.

Оцуп Н. О поэзии и поэтах в СССР // Числа. 1933. № 7/8. С. 238.

Павлович Н. Воспоминания об Александре Блоке / Вступ. заметка З. Г. Минц, коммент. З. Г. Минц и И. Чернова // Блоковский сборник: Труды научной конференции, посвященной изучению жизни и творчества А. А. Блока. Май 1962 г. Тарту, 1964. С. 446–506.

Памяти Ф. И. Калинина: [Сб.]. Пг.: Петрогр. Пролеткульт, 1920.

Память запечного детства: Неизвестная и забытая проза М. Кузмина 1917–1918 годов / Публ. и подгот. текста А. Г. Тимофеева // Час пик. 1997. № 164 (893). 5 ноября. С. 14–15.

Переписка Б. М. Эйхенбаума и В. М. Жирмунского / Публ. Н. А. Жирмунской и О. Б. Эйхенбаум. Вступ. ст. Е. А. Тоддеса. Примеч. Н. А. Жирмунской и Е. А. Тоддеса // Тыняновский сборник: Третьи Тыняновские чтения. Рига, 1988. С. 256–329.

Перц В. Г. Эпизоды: Воспоминания. Встречи. Статьи об искусстве. СПб.: Изд-во Ивана Лимбаха, 2020.

Перцов В. По литературным водоразделам. 1. Затишье // Жизнь искусства. 1925. № 43. С. 5–6.

Петров В. В порядке информации // Аполлонъ-77. Париж, 1977. С. 4–7.

Петров В. Н. Из литературного наследия / Вступ. ст., подгот. текстов и сост. Н. М. Кавин. М.: Галеев-Галерея, 2017.

Петров В. Н. Калиостро: Воспоминания и размышления о М. А. Кузмине // Петров В. Н. Турдейская Манон Леско: История одной любви; Воспоминания. СПб.: Изд-во Ивана Лимбаха, 2016. С. 127–181.

Петров В. Н. Турдейская Манон Леско; Дневник 1942–1945. СПб.: Изд-во Ивана Лимбаха, 2022.

Петров В. Н. Турдейская Манон Леско: История одной любви; Воспоминания. СПб.: Изд-во Ивана Лимбаха, 2016.

Петров В. Н. Фонтанный дом / Вступ. ст. и публ. Я. Чехановец // Наше наследие. 1988. № 4. С. 103–108.

Петров Вс. Н. Из литературного наследия: [Философские рассказы. Дневники. Проза. Стихи] / Вступ. ст., подгот. текстов и сост. Н. М. Кавина. М.: Галеев-Галерея, 2017.

Пиотровский А. И. [Рец. на: ] Нездешние вечера // Жизнь искусства. 1921. № 767–769. 2–5 июля. С. 2.

Пиотровский А. И. Театральное наследие – исследование, театральная критика, драматургия: В 2 т. / Сост., вступ. ст., прилож., коммент. А. А. Теплова; науч. ред., коммент. А. Ю. Ряпосов. СПб.: Левша, 2019.

Письма М. А. Кузмина к Блоку и отрывки из дневника М. А. Кузмина / Предисл и публ. К. Н. Суворовой // Литературное наследство. М.: Наука, 1981. Т. 92. Кн. 2. С. 143–174.

«Посмотрим, кто кого переупрямит…»: Надежда Яковлевна Мандельштам в письмах, воспоминаниях, свидетельствах / Сост. П. М. Нерлер. М.: Изд-во АСТ: Редакция Елены Шубиной, 2015.

Пунин Н. Н. К итогам Октябрьских торжеств // Искусство коммуны. 1918. № 1. 7 декабря. С. 2; подп.: Н. П.

Пунин Н. Футуризм – государственное искусство // Искусство коммуны. 1918. № 4. 29 декабря. С. 2.

Пушкин. Достоевский. Пб.: Изд. Дома литераторов, 1921.

Пущин Я. Необходимый парадокс (М. А. Кузмин и «Жизнь искусства») // Жизнь искусства. 1920. № 569. 29 сентября. С. 1.

Рабинович Е. Подарок с другого берега // Голос России. 1921. № 736. 14 августа. С. 3; подп.: Е. Раич.

Рейснер Л. [Рец. на: ] М. Бамдас. Предрассветный вечер. Предисловие М. Кузмина. К-во «Марсельских матросов» // Летопись. 1917. № 7–8. С. 319.

Русский экспрессионизм: Теория. Практика. Критика / Сост. В. Н. Терехина. М.: ИМЛИ РАН, 2005.

Семенов Г. С., Хмельницкая Т. Ю. Говорить друг с другом, как с собой: Переписка 1960–1970-х годов. СПб.: Журнал «Звезда», 2014.

Серапионовы братья. 1921: Альманах. СПб.: Лимбус-Пресс, 2013.

Слонимская Ю. Марионетка // Аполлон. 1916. № 3. С. 1–45.

Слонимский М. Л. Восемь лет «Серапионовых братьев» // Жизнь искусства. 1929. № 11. С. 5.

Советский театр 1968: Советский театр. Документы и материалы: Русский советский театр. 1917–1921 / Отв. ред. А. З. Юфит. Л., 1968.

Советский театр. Документы и материалы: Русский советский театр. 1917–1921 / Отв. ред. А. З. Юфит. Л.: Искусство, 1968.

Соловьев С. М. [Рец. на: ] «Остров». Ежемесячный журнал стихов. № 1 // Весы. 1909. № 7. Июль. С. 100–102.

Соловьев С. М. [Рец. на: ] М. Кузмин. Сети. К-во «Скорпион». Москва. 1908. Ц. 1 р. 50 к. // Весы. 1908. № 6. Июнь. С. 64–65.

Сомов К. Дневник 1917–1923 / Вступ. ст., подгот. текста, коммент. П. С. Голубева. М.: Изд-во Дмитрия Сечина, 2017.

Степун Ф. А. Пореволюционное сознание и задача эмигрантской литературы // Новый град. 1935. № 10. С. 19.

Столица Л. [Рец. на: ] М. Кузмин. Глиняные голубки. Третья книга стихов. Издание Семенова. Петроград. 1914 г. Цена 1 р. 50 к. // Новая жизнь. 1914. № 11. С. 171–173.

Струве Г. Письма о русской поэзии // Русская мысль (Прага). 1922. № 6/7. С. 242–243.

Театр. Книга о новом театре. М.: Шиповник, 1908.

Тигер Д. Н. Самоопределившиеся. (История новейших метаморфоз) // Журнал журналов. 1917. № 20–21. С. 13; подп.: Доль.

Тимофеевский А. А. Книжка-подушка. СПб.: Мастерская «Сеанс», 2017.

Тиняков А. [Рец. на: ] М. Кузмин. Военные рассказы. Изд-во «Лукоморье». Петроград, 1915 г. Стр. 97. Ц. 1 р. 50 к. // Ежемесячный журнал. 1915. № 8. Август. С. 158.

Тиняков А. Критические раздумья. I // Последние новости. 1922. № 14. С. 4.

Толстой И. Один час в архиве свободы // Радио «Свобода»[939]. 30 марта 2011 г. URL: https://www.svoboda.org/a/3541093.html.

Томский О. Литературные гадания // Журнал журналов. 1917. № 2. С. 14.

Томский О. Эволюция пасхального фельетона // Журнал журналов. 1917. № 12. С. 14–15.

Третьяков С. Продолжение следует // Литература факта: Первый сборник материалов работников ЛЕФа / Под ред. Н. Ф. Чужака. М.: Федерация, 1929. С. 276–283.

Троцкий Л. Д. Литература и революция. М.: Политиздат, 1991.

Тхоржевский И. Русская литература: В 2 т. Paris: Возрождение – La Renaissance, 1946.

Тынянов Ю. Н. Поэтика. История литературы. Кино / Изд. подгот. Е. А. Тоддес, А. П. Чудаков, М. О. Чудакова. М.: Наука, 1977.

Уайльд О. Полн. собр. соч.: [В 4 т.] / Под ред. К. И. Чуковского. СПб., 1912 (Приложение к журналу «Нива» на 1912 г.).

Франс А. Избранные рассказы / Сост. А. С. Кулишер, И. С. Ковалева, Н. А. Таманцев. Л.: Худож. лит., 1959.

Франс А. Собр. соч.: В 8 т. / Под общ. ред. Е. А. Гунста, В. А. Дынник, Б. Г. Реизова. М.: ГИХЛ, 1958. Т. 5.

Хармс Даниил. Полн. собр. соч.: Записные книжки. Дневники. СПб.: Гуманит. агентство «Академич. проект», 2002. Ч. 1.

Хлебников Велимир. Собр. соч.: В 6 т. / Под общ. ред. Р. В. Дуганова. М.: ИМЛИ, 2000–2006.

Ховин В. [Рец. на: ] Осенние озера. Вторая книга стихотворений М. Кузмина. К-во «Скорпион». Москва, 1912 г. Ц. 1 р. 80 к. // Новая жизнь. 1912. № 10. Стлб. 259–260.

Ходасевич В. Ф. Литературная резолюция ЦК // Возрождение (Париж). 1932. Vol. 7. № 2526. 2 мая. С. 1.

Ходасевич В. Ф. Собр. соч.: В 4 т. М.: Согласие, 1996–1997.

Цехновицер О. Литература и мировая война (1914–1918). М.: ГИХЛ, 1938.

Цветаева М. И. Собр. соч.: В 7 т. М.: Эллис Лак, 1994. Т. 4 / Сост., подгот. текста и коммент. А. Саакянц и Л. Мнухина.

Чуковская Л. К. Записки об Анне Ахматовой: В 3 т. Изд. 5-е, испр. и доп. М.: Согласие, 1997.

Чуковский К. И. Ахматова и Маяковский // Дом искусств. 1921. № 1. С. 23–42.

Чулков Г. Вчера и сегодня // Народоправство: Еженедельный журнал. 1917. № 12. 16 октября. С. 8–10.

Шайкевич А. Петербургская богема (М. А. Кузмин) / Вступ. заметка и примеч. Г. А. Морева // Русская литература. 1991. № 2. С. 104–112.

Шапорина Л. В. Дневник: В 2 т. / Вступ. ст. В. Н. Сажина, подгот. текста, коммент. В. Ф. Петровой и В. Н. Сажина. М.: Новое литературное обозрение, 2011.

Шварц Е. Заметки о русской поэзии // Вопросы литературы. 2001. № 1. C. 187–194.

Шварц Е. Поэтика живого: (Беседа с Антоном Нестеровым) // Контекст 9. 2000. № 5. С. 314–326.

Шебуев Н. Пасхальное // Синий журнал. 1917. № 12–13. Апрель. С. 14.

Шершеневич В. Г. Великолепный очевидец: Поэтические воспоминания 1910–1925 гг. // Мой век, мои друзья и подруги: Воспоминания Мариенгофа, Шершеневича, Грузинова: Сб. / Сост., указ. имен С. В. Шумихина и К. С. Юрьева. Вступ. ст., коммент. С. В. Шумихина. М.: Московский рабочий, 1990. С. 417–646.

Шилов Ф. Г. Записки старого книжника; Мартынов П. Н. Полвека в мире книг. М.: Книга, 1990. С. 403–404.

Шкловский В. Б. Письмо о России и в Россию // Новости литературы. Берлин, 1922. № 2. С. 97–99.

Шкловский В. Б. Серапионовы братья // Книжный угол: Критика. Библиография. Хроника. 1921. № 7. С. 18–21.

Эйхенбаум Б. М. О литературе: Работы разных лет / Сост. О. Б. Эйхенбаум, Е. А. Тоддес. М.: Сов. писатель, 1987.

Эйхенбаум Б. М. О поэзии. Л.: Сов. писатель, 1969.

Эренбург И. М. Кузмин («Сети». М., 1908 г., «Куранты любви». М., 1910 г.) // Голос Сибири (Иркутск). 1911. № 74. 30 марта. С. 2.

W. На новой службе // Журнал журналов. 1917. № 16. С. 13.

Letter of M. A. Kuzmin to Ja. N. Blox / Publ. of J. E. Malmstad // Studies in the Life and Works of Mixail Kuzmin. Ed. by John E. Malmstad. Wien, 1989. P. 174–176.

Исследования

Айги Г. Н. «Творцы будущих знаков»: Русский поэтический авангард. Salamandra P. V. V., 2011.

Аймермахер К. Политика и культура при Ленине и Сталине: 1917–1932 гг. М.: АИРО-XX, 1998.

Алексеева Н. Ю. Русская ода: Развитие одической формы в XVII–XVIII веках. СПб.: Наука, 2005.

Андреева Е. Ю. Мультиэкранное время: Искусство XX – начала XXI веков. СПб.: ДА, 2023.

Афонасин Е. В. Гносис: Фрагменты и свидетельства. СПб.: Изд-во СПбГУ, 2008.

Бабушкин А. «Подземные ручьи» Кузмина: Контекст и прагматика. Курсовая работа. НИУ ВШЭ (СПб), 2021.

Бабушкин А. Д. Трансформации автобиографического письма в прозе М. Кузмина. ВКР … магистра филологии. СПб.: НИУ ВШЭ, 2022.

Балашова Ю. Б. Эволюция и поэтика литературного альманаха как издания переходного типа. СПб.: Изд. дом СПбГУ, 2011.

Бахнова Ю. А. М. Кузмин и О. Уайльд: Влияние и типологическое сходство поэтики // Филологические науки: Вопросы теории и практики. 2011. № 3 (10). С. 18–20.

Безродный М. В. Из комментария к драме Блока «Незнакомка» // Уч. зап. Тартуского гос. ун-та. Тарту, 1989. Вып. 857: Биография и творчество в русской культуре начала XX века. (Блоковский сборник: IX). С. 58–70.

Белая Г. А. Дон Кихоты революции – опыт побед и поражений. 2-е изд., доп. М.: РГГУ, 2004.

Берков П. Н. История советского библиофильства. М.: Книга, 1971.

Берштейн Е. Русский миф об Оскаре Уайльде / Пер. с англ. П. Барсковой и автора // Эротизм без берегов: Сб. статей и материалов / Сост. М. М. Павлова. М.: Новое литературное обозрение, 2004. С. 26–49.

Блоуин Ф., Розенберг У. Споры вокруг архивов, споры вокруг источников / Пер. Е. Канищевой // Статус документа: Окончательная бумажка или отчужденное свидетельство?: Сб. статей / Под ред. И. М. Каспэ. М.: Новое литературное обозрение, 2013. С. 125–153.

Блюм А. В. Запрещенные книги русских писателей и литературоведов. 1917–1991: Индекс советской цензуры с комментариями. СПб.: Б. и., 2003.

Блюмбаум А. Б. Musica mundana и русская общественность: Цикл статей о творчестве Александра Блока. М.: Новое литературное обозрение, 2017.

Богатырева С. И. Памяти «Картонного домика» // A Century’s Perspective: Essays on Russian Literature in Honor of Olga Raevsky Hughes and Robert P. Hughes / Ed. by L. Fleishman, H. McLean. Stanford, Stanford University Press, 2006. P. 81–122 (Stanford Slavic Studies. Vol. 32).

Богатырева С. И. Хранитель культуры, или До, во время и после «Картонного домика»: К 110-й годовщине со дня рождения Александра Ивича (Игнатия Игнатьевича Бернштейна, 1900–1978) // Континент. 2009. № 142. С. 267–324.

Богданова О. А. Об особенностях художественно-публицистического дискурса журнала «Народоправство» (1917–1918 гг.) // Studia Litterarum. 2018. Т. 3. № 4. С. 184–203.

Богомолов Н. А. Вокруг «Серебряного века»: Статьи и материалы. М.: Новое литературное обозрение, 2010.

Богомолов Н. А. Дневник М. А. Кузмина: Текст и комментарий // Встречи с прошлым: Виртуальный журнал РГАЛИ. 2009.

Богомолов Н. А. Михаил Кузмин: Статьи и материалы. М.: Новое литературное обозрение, 1995.

Богомолов Н. А. Преамбула к комментарию [К публикации Дневника за 1917–1924 гг.] // Кузмин М. Дневник 1917–1924: В 2 кн. / Под. общ. ред. А. С. Пахомовой; Подгот. текста, коммент. А. С. Пахомовой, К. В. Яковлевой, Н. А. Богомолова, С. В. Шумихина; Вступ. ст. А. С. Пахомовой. СПб.: Изд‑во Ивана Лимбаха, 2024. Кн. 1: 1917–1921. С. 347–352.

Богомолов Н. А. Русская литература начала XX века и оккультизм. М.: Новое литературное обозрение, 1999.

Богомолов Н. А. Русская литература первой трети XX века: Портреты. Проблемы. Разыскания. Томск: Водолей, 1999. С. 533–547.

Богомолов Н. А., Малмстад Дж. Э. Михаил Кузмин: Искусство. Жизнь. Эпоха. СПб.: Вита Нова, 2007.

Богомолов Н. А., Малмстад Дж. Э. Михаил Кузмин. М.: Молодая гвардия, 2013 («Жизнь замечательных людей»).

Богомолов Н. А., Шумихин С. В. Книжная лавка писателей и автографические издания 1919–1922 г. // Ново-Басманная, 19. М.: Худож. лит., 1990. С. 84–130.

Бойм С. Будущее ностальгии / Пер. с англ. А. Стругача. М.: Новое литературное обозрение, 2019.

Бреслер Д. М. Советские «эмоционалисты»: Чтение Вагинова в 1960–1980-е // Новое литературное обозрение. 2020. № 4. С. 233–259.

Бреслер Д., Константинова К. Андрей Егунов в 1920–1930-е годы // Николев А. По ту сторону Тулы / Вступ. ст. Д. М. Бреслера и К. Е. Константиновой; коммент. А. А. Агапова, Д. М. Бреслера и К. Е. Константиновой. М.: Носорог, 2022. C. 131–145.

Бродский-Краснов М., Друзин В. Краткий очерк истории русской литературы XIX и XX веков. М.; Саратов: ОГИЗ РСФСР, 1931.

Будницкий О. В. Российские евреи между красными и белыми (1917–1920). М.: РОССПЭН, 2005.

Бурдье П. Практический смысл / Пер. с фр. А. Т. Бикбов, К. Д. Вознесенская, С. Н. Зенкин, Н. А. Шматко; Отв. ред. пер. и послесл. Н. А. Шматко. СПб.; М.: Алетейя, 2001.

Вайнштейн О. Б. Денди: Мода, литература, стиль жизни. М.: Новое литературное обозрение, 2005.

Вайсбанд Э. «Тranslatio studii», Орфей и поэзия революции // Европа в России: Сб. статей / Под ред. Г. В. Обанина, П. Песонена, Т. Хуттунена. М.: Новое литературное обозрение, 2010. С. 312–340.

Вацуро В. Э. «Северные цветы»: История альманаха Дельвига – Пушкина. М.: Книга, 1978.

Вебер М. Хозяйство и общество: Очерки понимающей социологии: В 4 т. / Пер. с нем. под. общ. ред. Л. Г. Ионина. М.: Изд. дом НИУ ВШЭ, 2016. Т. 1.

Волков А. А. Русская литература XX в.: Учеб. пособие для вузов. Изд. 2-е, испр. и доп. М.: Учпедгиз, 1960.

Волков В. В., Хархордин О. В. Теория практик. СПб.: Изд-во Европейского ун-та в Санкт-Петербурге, 2008.

Воскобоева Е. В. История издательства «Картонный домик»: Антология. СПб.: Петрополис, 2020.

Вьолле К., Гречаная Е. Дневник в России в конце XVIII – первой половине XIX в. как автобиографическая практика // Автобиографическая практика в России и во Франции / Ред. К. Вьолле, Е. Гречаная. М.: ИМЛИ РАН, 2006. С. 57–111.

Гаспаров Б. М. Еще раз о прекрасной ясности: Эстетика М. Кузмина в зеркале ее символического воплощения в поэме «Форель разбивает лед» // Studies in the Life and Works of Mixail Kuzmin / Ed. by J. E. Malmstad. Wien, 1989. P. 83–114.

Гаспаров Б. М., Гаспаров М. Л. К интерпретации стихотворения М. Кузмина «Олень Изольды» // Михаил Кузмин и русская культура XX века: Тезисы и материалы конференции 15–17 мая 1990 г. Л., 1990. С. 47–49.

Гаспаров М. Л. Поэзия Пиндара // Пиндар, Вакхилид. Оды. Фрагменты. М.: Наука, 1980. С. 361–383 («Литературные памятники»).

Гик А. В. Конкорданс к стихотворениям М. Кузмина: В 4 т. М.: Рукописные памятники Древней Руси, 2005–2015.

Гинзбург Л. Я. О психологической прозе. Л.: Худож. лит., 1977.

Гришунин А. Л. Исповедь правдивой души // Блок А. А. Дневник / Подгот. текста, вступ. ст. и примеч. А. Л. Гришунина. М.: Сов. Россия, 1989. С. 5–20.

Гуссерль Э. Кризис европейских наук и трансцендентальная феноменология. Введение в феноменологическую философию / Пер. с нем. Д. В. Скляднева. СПб.: Владимир Даль, 2004.

Димитриев В. М. Концепции памяти в прозе младшего поколения русской эмиграции (1920–1930 гг.) и роман Ф. М. Достоевского «Подросток». Дисс. … к. ф. н. СПб.: ИРЛИ РАН, 2017.

Динерштейн Е. А. Маяковский в феврале – октябре 1917 г. // Литературное наследство. М.: Изд-во АН СССР, 1958. Т. 65: Новое о Маяковском. С. 541–569.

Дмитриев П. В. «Академический Кузмин»… // Russian Studies: Ежеквартальник русской филологии и культуры. 1995. Т. I. № 3. С. 142–235.

Дмитриев П. В. «Капитан один не в счет…»: М. Кузмин и «Марсельские матросы» // Литературный факт. 2021. № 1 (19). С. 163–180.

Дмитриев П. В. Михаил Кузмин: Разыскания и комментарии. СПб.: Реноме, 2016.

Добренко Е. Метафора власти: Литература сталинской эпохи в историческом освещении. Muenchen: Verl. Sagner, 1993 (Slavistische Beitraege; Bd. 302).

Добренко Е. Формовка советского писателя: Социальные и эстетические истоки советской литературной культуры. СПб.: Академический проект, 1999.

Егоров О. Г. Русский литературный дневник XIX века: История и теория жанра. М.: Флинта; Наука, 2003.

Ерман Л. К. Интеллигенция в Первой русской революции. М.: Наука, 1966.

Ермилова Е. В. О Михаиле Кузмине // Кузмин М. А. Стихи и проза. М.: Современник, 1989. С. 3–21.

Жуков Ю. Н. Становление и деятельность советских органов охраны памятников истории и культуры, 1917–1920. М.: Наука, 1989.

Зализняк А. Дневник: К определению жанра // Новое литературное обозрение. 2010. № 6 (106). С. 162–180.

Иванова Е. В. Александр Блок: Последние годы жизни. СПб.; М.: Росток, 2012.

История русской литературы Серебряного века: Учебники для вузов / Отв. ред. В. В. Агеносов. 2-е изд., испр. и доп. М.: Юрайт, 2022.

История русской литературы XX – начала XXI века: Учебник для вузов: В 3 ч. / Сост. и науч. ред. В. И. Коровин. М.: ВЛАДОС, 2014. Ч. 1.

Калинин И. Угнетенные должны говорить: Массовый призыв в литературу и формирование советского субъекта, 1920-е – начало 1930-х годов // Там, внутри: Практики внутренней колонизации в культурной истории России: Сб. статей. М.: Новое литературное обозрение, 2012. С. 587–663.

Катанян В. А. Маяковский: Хроника жизни и деятельности. Изд. 5-е, доп. М.: Сов. писатель, 1985.

Кларк К. Петербург, горнило культурной революции. / Пер. с англ. В. Макарова. М.: Новое литературное обозрение, 2018.

Климова Д. М. Стихотворные произведения Тургенева в изданиях «Библиотеки поэта»: (К юбилею серии) // Спасский вестник. 2010. Вып. 18. С. 242–251.

Кобринский А. А. Дуэльные истории Серебряного века: Поединки поэтов как факт литературной жизни. СПб.: Вита Нова, 2007.

Кобринский А. А. Кузмин и Пушкин, или Кем и для чего был совершен «Набег на Барсуковку»? // Кобринский А. А. О Хармсе и не только: Статьи о русской литературе XX века. СПб.: Свое изд-во, 2013. С. 209–217.

Кобринский А. А. Материалы Григория Шмерельсона в Рукописном отделе Пушкинского дома // Ежегодник Рукописного отдела Пушкинского Дома на 2001 год. СПб.: Дмитрий Буланин, 2006. С. 69–83.

Кобринский А. А. Об одном кузминском следе в записных книжках Даниила Хармса // Летняя школа по русской литературе. 2019. Т. 15. № 1. С. 55–69.

Козюра Е. О. О литературном самоопределении Андрея Николева // Кормановские чтения. Ижевск, 2013. Вып. 12. С. 228–232.

Колоницкий Б. И. «Трагическая эротика»: Образы императорской семьи в годы Первой мировой войны. М.: Новое литературное обозрение, 2010.

Колоницкий Б. И. Символы власти и борьба за власть: К изучению политической культуры российской революции 1917 г. СПб.: Лики России, 2012.

Кондратьев В. К. Предчувствие эмоционализма: М. А. Кузмин в мире «новой поэзии» // Звезда Востока (Ташкент). 1991. № 6. С. 142–145.

Конечный А. М., Мордерер В. Я., Парнис А. Е., Тименчик Р. Д. Артистическое кабаре «Привал комедиантов» // Памятники культуры. Новые открытия: Письменность. Искусство. Археология. Ежегодник: 1988. М.: Наука, 1989. С. 96–154.

Корниенко С. Ю. В «Сетях» Михаила Кузмина: Семиотические, культурологические и гендерные аспекты. Новосибирск: НГПУ, 2000.

Корниенко С. Ю. Самоидентификация в культуре Серебряного века: Михаил Кузмин: Учебное пособие. Новосибирск: НГПУ, 2006.

Корниенко С. Ю. Цикл в журнале: Михаил Кузмин в периодике начала XX в. // Европейский лирический цикл: Историческое и сравнительное изучение. Материалы международн. науч. конф. Москва – Переделкино 15–17 ноября 2001 г. М.: РГГУ, 2003. С. 207–219.

Кривулин В. У истоков независимой культуры // Звезда. 1990. № 1. С. 184–188.

Крусанов А. В. Русский авангард 1907–1932. Исторический обзор: В 3 т. М.: Новое литературное обозрение, 2003. Т. 1: Боевое десятилетие: [В 2 кн.], Т. 2: Футуристическая революция 1917–1921: [В 2 кн.].

Кукулин И. Машины зашумевшего времени: Как советский монтаж стал методом неофициальной культуры. М.: Новое литературное обозрение, 2015.

Кукушкина Т. А. Всероссийский союз писателей (Петроградское отделение): Период становления. 1920–1923 гг. Автореферат дисс. … канд. филол. наук. СПб., 2008.

Кукушкина Т. А. Всероссийский союз писателей. Ленинградское отделение (1920–1932): Очерк деятельности // Ежегодник Рукописного отдела Пушкинского Дома на 2001 год. СПб.: Дмитрий Буланин, 2006. С. 84–141.

Кукушкина Т. А. Всероссийский союз поэтов. Ленинградское отделение (1924–1929): Обзор деятельности // Ежегодник Рукописного отдела Пушкинского Дома на 2003–2004 годы. СПб.: Дмитрий Буланин, 2007. С. 83–139.

Куняев С. С. Жизнь и поэзия Михаила Кузмина // Кузмин М. А. Стихотворения. Поэмы / Сост., вступ. ст. и примеч. С. С. Куняева. Ярославль: Верхне-Волжское книжное изд-во, 1989. С. 5–28.

Лавров А. В., Тименчик Р. Д. «Милые старые миры и грядущий век»: Штрихи к портрету М. Кузмина // Кузмин М. Избранные произведения. Л.: Худож. лит., 1990. С. 3–16.

Ландер И. Г. Лев Львович Раков (1947–1950) // История библиотеки в биографиях ее директоров. 1795–2005. СПб.: Изд-во «Российская национальная библиотека», 2006. С. 380–391.

Лапшин В. П. Художественная жизнь Москвы и Петрограда в 1917 году. М.: Сов. художник, 1983.

Левченко М. Индустриальная свирель: Поэзия Пролеткульта 1917–1921 гг. СПб.: Свое изд-во, 2007.

Лекманов О. А.* «Жизнь прошла. А молодость длится…»: Путеводитель по книге Ирины Одоевцевой «На берегах Невы» / Под общ. ред. Н. А. Богомолова. М.: АСТ, 2020.

Лекманов О. А.* Книга об акмеизме и другие работы. Томск: Водолей, 2000.

Лекманов О. А.* У «Лукоморья»: К истории одного «националистического» издания // Studia Russica Helsingiensia et Tartuensia. Тарту, 2011. Вып. XII: Мифология культурного пространства: К 80-летию Сергея Геннадиевича Исакова. С. 411–426.

Литературная жизнь России 1920-х годов. События. Отзывы современников. Библиография. М., 2006. Т. 1. Ч. 1. Москва и Петроград. 1917–1920 гг.; М.: ИМЛИ РАН, 2006. Т. 1. Ч. 2. Москва и Петроград. 1921–1922 гг.

Лопатто М. Опыт введения в теорию прозы. (Повести Пушкина). 2-е изд. Петроград; Одесса: Омфалос, 1918.

Лотман Ю. М. Поэтика бытового поведения в русской культуре XVIII века // Лотман Ю. М. Избранные статьи: В 3 т. Таллин: Александра, 1992. Т. 1. С. 248–268.

Мазаев А. И. Концепция «производственного искусства» 20-х годов: Ист. – критич. очерк. М.: Наука, 1975.

Майофис М., Кукулин И. Анализ социальных сетей в исторической социологии культуры (на материале советской детской литературы 1954–1957 годов). 2017. Препринт SSRN. URL: https://papers.ssrn.com/sol3/papers.cfm?abstract_id=2981561.

Малмстад Дж. Э. Бани, проституты и секс-клуб: Восприятие «Крыльев» М. Кузмина / Пер. с англ. А. В. Курт // Эротизм без берегов: Сб. статей и материалов / Сост. М. М. Павлова. М.: Новое литературное обозрение, 2004. С. 122–144.

Малмстад, Марков 1977: Малмстад Дж. Э., Марков В. Ф. Примечания // Кузмин М. А. Собрание стихов: [В 3 т.]. München: Wilhelm Fink Verlag, 1977. Т. 3. С. 617–741.

Малмстед Дж., Шмаков Г. [Преамбула к публикации] // Аполлонъ-77. Париж, 1977. С. 189.

Марков В. Ф. Беседа о прозе Кузмина // Кузмин М. А. Проза: [В 12 т.]. Berkeley: Berkeley Slavic Specialties, 1984. Vol. I. P. vii – xviii.

Марков В. Ф. Италия в поэзии Михаила Кузмина [1978] / Пер. с англ. и публ. И. А. Пильщикова // Михаил Кузмин: Литературная судьба и художественная среда / Под ред. П. В. Дмитриева и А. В. Лаврова. СПб.: Реноме, 2015. С. 467–479.

Марков В. Ф. Поэзия Михаила Кузмина // Кузмин М. А. Собрание стихов: [В 3 т.]. München: Wilhelm Fink Verlag, 1977. Т. 3. С. 321–426.

Маурицио М. «Беспредметная юность» А. Егунова: Текст и контекст. М.: Изд-во Кулагиной, 2008.

Мейлах М. Яков Друскин: «Вестники и их разговоры» // Логос. 1993. № 4. С. 89–90.

Мелетинский Е. М. Историческая поэтика новеллы. М.: Наука, 1990.

Мескин В. А. История русской литературы «серебряного века»: Учебник для академического бакалавриата. М.: Юрайт, 2014.

Михайлова М. М. Духовная сила сопротивления // Гиппиус З. Н. Ничего не боюсь / Сост. М. Михайлова, вступ. ст. и примеч. Г. Евграфова. М.: Вагриус, 2004. С. 5–12.

Михайловский Б. Кузмин // Литературная энциклопедия. [М.]: Изд-во Комм. Акад., 1931. Т. 5. Стлб. 702.

Михеев М. Дневник в России XIX–XX веков: Эго-текст, или пред-текст. М.: Водолей Publishers, 2006.

Морев Г. А. Еще раз о Пастернаке и Кузмине // Лотмановский сборник. М.: РГГУ, 1997. [Сб.] 2. С. 363–376.

Морев Г. А. Из комментариев к текстам Кузмина («Баржи затопили в Кронштадте…») // Шестые Тыняновские чтения: Тезисы докладов и материалы для обсуждения. Рига; М., 1992. С. 25–30.

Морев Г. А. К истории юбилея М. А. Кузмина 1925 года // Минувшее: Исторический альманах. 1997. Вып. 21. С. 351–375.

Морев Г. А. Казус Кузмина // Кузмин М. Дневник 1934 года / Под ред. Г. А. Морева. Изд. 2-е, испр. и доп. СПб.: Изд-во Ивана Лимбаха, 2011. С. 5–25.

Морев Г. А. По поводу петербургских изданий М. А. Кузмина // Новое литературное обозрение. 1995. № 11. С. 326–335.

Морев Г. А. Советские отношения М. Кузмина // Новое литературное обозрение. 1997. № 23. С. 78–86.

Морев Г. Oeuvre Posthume Кузмина: Заметки к тексту // Russian Literature. 2000. Vol. XLVI. P. 467–481.

Мосс К. Революция в еврейской культуре // История еврейского народа в России. М.: Мосты культуры, 2017. Т. 3.

Мурзо Г. В. «Перед зрелищем войны…»: Корреспонденции В. Брюсова в ярославском «Голосе» // Политика и поэтика: Русская литература в историко-культурном контексте Первой мировой войны: Публикации, исследования и материалы. М.: ИМЛИ РАН, 2014. С. 249–255.

Муромский В. П. Литературные объединения 1917–1932 гг. в России (проблемы изучения) // Из истории литературных объединений Петрограда-Ленинграда 1910–1930-х годов: Исследования и материалы: [В 2 кн.] / Отв. ред. В. П. Муромский. СПб.: Наука, 2002. Кн. 1. С. 5–46.

Николаев Н. И. Воспоминания о поэзии Александра Миронова // Петербургская поэзия в лицах: Очерки / Сост. Б. Иванов. М.: Новое литературное обозрение, 2011. С. 369–389.

Николаенко В. В. Как мореход оказался на суше (О границах интертекстуального метода) // Михаил Кузмин: Литературная судьба и художественная среда / Под ред. П. В. Дмитриева и А. В. Лаврова. СПб.: Реноме, 2015. С. 113–118.

Никольская Т. Л. «Фантастический город»: Русская культурная жизнь в Тбилиси (1917–1921). М.: Пятая страна, 2000.

Никольская Т. Л. Авангард и окрестности. СПб.: Изд-во Ивана Лимбаха, 2002.

Никольская Т. Л. К вопросу о русском экспрессионизме // Тыняновский сборник: Четвертые Тыняновские чтения. Рига, 1990. С. 173–180.

Никольская Т. Л. Спасибо, что вы были. СПб.: Юолукка, 2014.

Никольская Т. Л. Эмоционалисты // Russian Literature. 1986. Vol. 20. Iss. 1. P. 61–70.

Никольская Т. Л. Юрий Деген // Russian Literature. 1988. Vol. 23. Iss. 2. P. 101–112.

Никольская Т. Л., Богомолов Н. А. Юрий Деген // Русские писатели 1800–1917: Биографический словарь. М.: Большая российская энциклопедия, 1992. Т. 2. С. 92–93.

Обатнина Е. Р. «Серапионовы братья»: Хроника творческой деятельности (1921–1926) // «Серапионовы братья» в собраниях Пушкинского дома: Материалы. Исследования. Публикации / Авторы-составители Т. А. Кукушкина, Е. Р. Обатнина. СПб.: Дмитрий Буланин, 1998. С. 111–144.

Орехов Б. В., Успенский П. Ф., Файнберг В. В. Цифровые подходы к «Камер-фурьерскому журналу» В. Ф. Ходасевича // Русская литература. 2018. № 3. С. 19–53.

Орлов В. Н. На рубеже двух эпох: (Из истории русской поэзии начала нашего века) // Вопросы литературы. 1966. № 10. C. 111–143.

Орлов В. Н. Перепутья: Из истории русской поэзии начала XX века. М.: Худож. лит., 1976.

Павлова М. М. Первая мировая война в публицистике Федора Сологуба // Политика и поэтика: Русская литература в историко-культурном контексте Первой мировой войны: Публикации, исследования и материалы. М.: ИМЛИ РАН, 2014. С. 15–29.

Павлова Т. В. Оскар Уайльд в русской литературе (конец XIX – начало XX в.) // На рубеже XIX и XX веков: Из истории международных связей русской литературы: Сб. научных трудов / Отв. ред. Ю. Д. Левин. Л.: Наука, 1991. С. 77–128.

Панова Л. Г. «Александрийские песни» Михаила Кузмина: Гомоэротический сценарий // Wiener Slawistischer Almanach. 2005. Bd. 62. S. 203–225.

Панова Л. Г. «Форель разбивает лед» (1927): Диалектика любви. Статья 1. Сюжет, структура, эстетика // Седьмая международная Летняя школа по русской литературе: Статьи и материалы. Изд. 2-е, испр. и доп. СПб.: Свое издательство, 2012. С. 111–129.

Панова Л. Г. «Форель разбивает лед» (1927): Диалектика любви. Статья 2. Жанровое многоголосие // Toronto Slavic Quarterly. 2011. Vol. 37. P. 7–35.

Панова Л. Г. «Форель разбивает лед» (1927): Диалектика любви. Статья 4. О балладе и балладности // М. Л. Гаспаров: О нем. Для него / Сост. М. Тарлинской. Под ред. М. Акимовой и М. Тарлинской. М.: Новое литературное обозрение, 2017. С. 587–630.

Панова Л. Г. «Форель разбивает лед» (1927): Диалектика любви. Статья 6. Кузмин-легалист // Профессор, сын профессора: Памяти Н. А. Богомолова / Под ред. Н. А. Богомоловой, О. Л. Довгий, А. Ю. Сергеевой-Клятис. М.: Водолей, 2022. С. 322–376.

Панова Л. Г. Война полов, гомосексуальное письмо и (пост-)советский литературный канон: «Форель разбивает лед» (1927) // Russian Literature. 2017. Vol. 87–89. P. 61–122.

Панова Л. Г. Дискурс «вещелюбия» в Серебряном веке: Заметки о Кузмине, Ахматовой и Мандельштаме // Эткиндовские чтения VIII, IX: По материалам конференций 2015, 2017 гг. «Там, внутри», «Свое, чужое слово» / [Сост. В. Е. Багно, М. Е. Эткинд, предисл. В. Е. Багно]. М.: Новое литературное обозрение, 2017. С. 212–264.

Панова Л. Г. М. А. Кузмин: Несоветский писатель в советском окружении // Русская литература XX века: 1930-е – сер. 1950-х гг.: В 2 т. / Под ред. М. Липовецкого и др. М.: Academia, 2014. Т. 2. С. 23–47.

Панова Л. Г. Мнимое сиротство: Хлебников и Хармс в контексте русского модернизма. М.: Изд. дом ВШЭ, 2017.

Панова Л. Г. Портрет нумеролога в «Прогулках, которых не было», или Хлебников глазами Кузмина // Девятая международная Летняя школа по русской литературе. СПб.: Свое изд-во, 2013. С. 100–112.

Панова Л. Г. Русский Египет: Александрийская поэтика Михаила Кузмина: В 2 кн. М.: Водолей Publishers; Прогресс-Плеяда, 2006.

Панова Л. Г. Сюжет как металитературный ребус: Михаил Кузмин – забытый провозвестник модернистской прозы // Сюжетология и сюжетография. 2017. № 1. С. 79–149.

Паперно И. Двойничество и любовный треугольник: Поэтический миф Кузмина и его пушкинская проекция // Studies in the Life and Works of Mixail Kuzmin / Ed. by J. E. Malmstad. Wien, 1989. P. 57–82.

Паперно И. Пушкин в жизни человека Серебряного века // Cultural Mythologies of Russian Modernism: From the Golden Age to the Silver Age / Ed. by B. Gasparov, R. P. Hughes, and I. Paperno. Berkeley, Los Angeles, Oxford, 1992. P. 19–51.

Паперно И. Советская эпоха в мемуарах, дневниках, снах: Опыт чтения. М.: Новое литературное обозрение, 2021.

Парнис А. Е. Хлебников в дневнике М. А. Кузмина // Михаил Кузмин и русская культура XX века: Тезисы и материалы конференции 15–17 мая 1990 г. Л., 1990. С. 156–165.

Пахомова А. Поэтика и контекст оды М. Кузмина «Враждебное море» // Slavica Revalensia. 2020. Vol. 7. P. 26–28.

Пахомова А. С. Стратегии репрезентации литературной группы (на примере объединения эмоционалистов) // Летняя школа по русской литературе. 2018. Т. 12. № 2. С. 134–151.

Перхин В. В. Союз деятелей искусства и его литературная курия (1917–1918 гг.): Из хроники событий // Из истории литературных объединений Петрограда-Ленинграда 1910–1930-х годов: Исследования и материалы: [В 2 кн.] / Отв. ред. В. П. Муромский. СПб.: Наука, 2002. Кн. 1. С. 47–124.

Перцов В. О. Маяковский: Жизнь и творчество. 3-е изд. М.: Худож. лит., 1976.

Пироговская М. М. Миазмы, симптомы, улики: Запахи между медициной и моралью в русской культуре второй половины XIX века. СПб.: Изд‑во Европейского ун-та в Санкт-Петербурге, 2018.

Письма О. И. Лешковой к И. М. Зданевичу / Предисл., публ. и примеч. М. Марцадури // Русский литературный авангард: Материалы и исследования. Тренто: Университет Тренто, 1990. С. 33–108.

Плаггенборг Шт. Революция и культура: Культурные ориентиры в период между Октябрьской революцией и эпохой сталинизма / Пер с нем. И. Карташевой. СПб.: Журнал «Нева», 2000.

Ратгауз М. Г. Кузмин – кинозритель // Киноведческие записки. 1992. № 13. С. 52–86.

Рейтблат А. И. Как Пушкин вышел в гении (О литературной репутации Пушкина) // Рейтблат А. И. Как Пушкин вышел в гении: Историко-социологические очерки о книжной культуре Пушкинской эпохи. М.: Новое литературное обозрение, 2001. С. 51–69.

Рогожкин Н. П. Литературно-художественные альманахи и сборники: Библиографический указатель: [В 4 т.] М.: Изд-во Всесоюзн. книжн. палаты, 1958–1960.

Ронен О. Символика Михаила Кузмина в связи с его концепцией книги жизни // Readings in Russian modernism: To honor Vladimir Fedorovich Markov. Moscow: Nauka, 1993. С. 291–298.

«Русская воля», банки и буржуазная литература / Публ. Ю. Г. Оксмана // Литературное наследство. М.: Журнально-газетное объединение, 1932. Т. 2. С. 165–186.

Русская поэзия конца XIX – начала XX века (Дооктябрьский период) / Общ. ред. А. Г. Соколова; сост. А. П. Авраменко, С. И. Базыленко, В. С. Бугров и др. М.: МГУ, 1979.

Русская литературная критика конца XIX – начала XX века / Сост. А. Г. Соколов, М. В. Михайлова. М.: Высшая школа, 1982.

Русский сонет: Сонеты русских поэтов начала XX века и советских поэтов / Сост., вступ. ст., подгот. текстов и примеч. Б. Романова. М.: Советская Россия, 1987.

Сегал Д. «Сумерки свободы»: О некоторых темах русской ежедневной печати 1917–1918 гг. // Минувшее: Исторический альманах. 1987. Т. 3. С. 131–196.

Селезнев Л. Михаил Кузмин и Владимир Маяковский // Вопросы литературы. 1989. № 11. С. 66–87.

Серафимова В. Д. История русской литературы XX века: Учебник: Для студентов высших учебных заведений, обучающихся по специальности «Русский язык и литература». М.: Инфра-М, 2013.

Синявский А. «Панорама с выносками» Михаила Кузмина // Синтаксис. 1987. № 20. С. 58–71.

Смирнова Т. М. «Бывшие люди» Советской России: Стратегии выживания и пути интеграции. 1917–1936 годы. М.: Мир истории, 2003.

Соболев А. Л. Тургенев и тигры: Из архивных разысканий о русской литературе первой половины XX века. М.: Трутень, 2017.

Стейнберг М. Д. Великая русская революция: 1905–1921 / Пер. с англ. Н. Эдельмана. М.: Изд-во ин-та Гайдара, 2018.

Стоун Дж. Институты русского модернизма: Концептуализация, издание и чтение символизма / Пер. с англ. Н. Ставрогиной. М.: Новое литературное обозрение, 2022.

Тарановский К. Ф. О поэзии и поэтике / Сост. М. Л. Гаспаров. М.: Языки русской культуры, 2000.

Терехина В. Н. Экспрессионизм в русской литературе первой трети XX века: Генезис. Историко-культурный контекст. Поэтика. М.: ИМЛИ РАН, 2009.

Тименчик Р. Д. Анна Ахматова: 1922–1966 // Ахматова А. А. [Соч.: В 5 кн.] М.: Изд-во МПИ, 1989. [Кн. 5:] После всего. С. 3–17.

Тименчик Р. Д. Заметки об акмеизме (II) // Russian Literature. 1977. Vol. V. Iss. 3. P. 281–300.

Тименчик Р. Д. История культа Гумилева. М.: Мосты культуры, 2018.

Тименчик Р. Д. Об академическом комментарии к поэзии модернизма: (Случай Ахматовой) // Slavica Revalensia. 2023. Vol. 10. С. 275–346.

Тименчик Р. Д. По поводу Антологии петербургской поэзии эпохи акмеизма // Russian Literature. 1977. Vol. 5. Iss. 4. P. 315–323.

Тименчик Р. Д., Топоров В. Н., Цивьян Т. В. Ахматова и Кузмин // Russian Literature. 1978. Vol. 6. Iss. 3. P. 213–305.

Тименчик Р. Рижский эпизод в «Поэме без героя» Анны Ахматовой // Даугава. 1984. № 2. С. 113–121.

Тимофеев А. Г. «…У дорогих моему сердцу немцев…»: Материалы к библиографии прижизненных немецких изданий М. Кузмина // Русская литература. 2007. № 1. С. 183–203.

Тимофеев А. Г. «Память» и «археология» – «реставрация» в поэзии и «пристрастной критике» М. А. Кузмина // Уч. зап. Тартуского ун‑та. Тарту, 1990. Вып. 881. А. Блок и русский символизм: Проблемы текста и жанра (Блоковский сборник: Х). С. 101–116.

Тимофеев А. Г. Вокруг альманаха «Абраксас»: (Из материалов к истории издания) // Русская литература. 1997. № 4. С. 190–205.

Тимофеев А. Г. Материалы М. А. Кузмина в Рукописном отделе Пушкинского Дома: (Некоторые дополнения) // Ежегодник Рукописного отдела Пушкинского Дома на 1991 год. СПб.: Академический проект, 1994. С. 52–62.

Тимофеев А. Г. Михаил Кузмин и издательство «Петрополис»: (Новые материалы по истории «русского Берлина» // Русская литература. 1991. № 1. С. 189–204.

Тимофеев А. Г. Неопубликованная пьеса М. А. Кузмина «Соловей» // Русская литература. 1991. № 4. С. 168–169.

Тимофеев А. Г. Прогулка без Гуля? (К истории организации авторского вечера М. А. Кузмина в мае 1924 г.) // Михаил Кузмин и русская культура XX века: Тезисы и материалы конференции 15–17 мая 1990 г. Л., 1990. С. 178–196.

Тимофеев А. Г. Семь набросков к портрету М. Кузмина // Кузмин М. А. Арена: Избранные стихотворения / Сост., вступ. ст., подгот. текста, коммент. А. Г. Тимофеева. СПб.: Северо-Запад, 1994. С. 5–38.

Тимофеева В. В. Поэтические течения в русской поэзии 1910-х годов. Поэзия акмеизма и футуризма. Н. С. Гумилев. А. А. Ахматова. О. Э. Мандельштам. В. Хлебников // История русской поэзии: В 2 т. Л.: Наука, 1969. Т. 2. С. 370–399.

Топоров В. Н. О «поэтическом» комплексе моря и его психофизиологических основах // История культуры и поэтика. М.: Наука, 1994. С. 11–52.

Турков А. М. Александр Блок. М.: Молодая Гвардия, 1969 («Жизнь замечательных людей»).

Уварова И. Вертеп: Мистерия Рождества. М.: Прогресс-Традиция, 2012.

Узилевский А. Дом книги: Записки издателя. Л.: Сов. писатель, 1990.

Устинов А. «Чинари» в дневниках Михаила Кузмина // Литературный факт. 2021. № 1 (19). С. 200–252.

Фицпатрик Ш. Срывайте маски! Идентичность и самозванство в России XX века / Пер. с англ. Л. Ю. Пантиной. М.: РОССПЭН; Фонд «Президентский центр Б. Н. Ельцина», 2005.

Фрейденберг О. М. Миф и литература древности. 2-е изд., испр. и доп. М.: Изд. фирма «Восточная литература» РАН, 1998 («Исследования по фольклору и мифологии Востока»).

Фуко М. Археология знания / Пер. с фр. М. Б. Раковой, А. Ю. Серебрянниковой; вступ. ст. А. С. Колесникова. СПб.: ИЦ «Гуманитарная Академия»; Университетская книга, 2004.

Харер К. «Верчусь, как ободранная белка в колесе»: Письма Михаила Кузмина к Я. Н. Блоху (1924–1928) // Шестые Тыняновские чтения: Тезисы докладов и материалы для обсуждения. Рига; М., 1992. С. 222–242.

Харер К. «Крылья» М. А. Кузмина как пример «прекрасной ясности» // Михаил Кузмин и русская культура XX века: Тезисы и материалы конференции 15–17 марта 1990 г. Л., 1990. С. 37–38.

Хархордин О. В. Обличать и лицемерить: Генеалогия российской личности. Изд. 2-е, доп. тираж. СПб.: Изд-во Европейского ун-та в Санкт-Петербурге, 2018.

Хили Д. Другая история: Сексуально-гендерное диссидентство в революционной России / Пер. с англ. и науч. ред. Т. Клепиковой. М.: Garage, 2022.

Цивьян Ю. Г. Становление понятия монтажа в русской киномысли. 1986–1917 гг. Автореф. дисс. … канд. филол. наук. Л., 1983.

Черных В. А. Летопись жизни и творчества Анны Ахматовой. Изд. 2-е, испр. и доп. М.: Индрик, 2008.

Чудное мгновенье: Любовная лирика русских поэтов: [В 2 кн.] / Сост. Л. Озерова. М.: Худож. лит., 1988. Кн. 2.

Чуйкина С. А. Дворянская память: «Бывшие» в советском городе (Ленинград, 1920–30-е годы). СПб.: Изд-во Европейского ун-та в Санкт-Петербурге, 2006.

Шатова И. Н. М. Кузмин и русский эмоционализм 1920-х годов (проблема преодоления кризиса искусства). Дисс. … канд. филол. наук. Симферополь, 2000.

Швейцер В. Братская могила // Синтаксис. 1979. № 4. С. 139–156.

Шерон Дж. Михаил Кузмин и кукольный театр: Хроника одного интереса // Кукарт. 2004. № 9. С. 46–48.

Шестакова М. А. Становление поэтики русского экспрессионизма в литературе 1900–1920-х гг. Дисс. … канд. филол. наук. Самара, 2016.

Шмаков Г. Г. Блок и Кузмин: (Новые материалы) // Блоковский сборник: Труды Второй научной конференции, посвященной изучению жизни и творчества А. А. Блока. Тарту, 1972. С. 341–364.

Шмаков Г. Михаил Кузмин // День поэзии. Ленинград. 1968. С. 193–196.

Шмаков Г. Михаил Кузмин и Рихард Вагнер // Studies in the Life and Works of Mixail Kuzmin / Ed. by J. E. Malmstad. Wien, 1989. P. 31–46.

Шруба М. Литературные объединения Москвы и Петербурга 1890–1917 годов: Словарь. М.: Новое литературное обозрение, 2004.

Шумихин С. В. Дневник Михаила Кузмина: Архивная предыстория / Сообщение С. В. Шумихина // Михаил Кузмин и русская культура XX века: Тезисы и материалы конференции 15–17 мая 1990 г. Л., 1990. С. 139–145.

Шумихин С. В. Из дневника Михаила Кузмина // Встречи с прошлым. М., 1990. Вып. 7. С. 232–248.

Шумихин С. В. Роман с газетой: Е. М. Кузнецов на страницах дневника М. А. Кузмина // Михаил Кузмин: Литературная судьба и художественная среда / Под ред. П. В. Дмитриева и А. В. Лаврова. СПб.: Реноме, 2015. С. 203–225.

Шумихин С. В. Три удара по архиву М. Кузмина // Новое литературное обозрение. 1994. № 7. С. 163–169.

Энгельштейн Л. Ключи счастья: Секс и поиски путей обновления России на рубеже XIX–XX вв. М.: Терра, 1996.

Юрьев О. А. Писатель как сотоварищ по выживанию: Статьи, эссе и очерки о литературе и не только. СПб.: Изд-во Ивана Лимбаха, 2014.

Янгфельдт Б. Ставка – жизнь: Владимир Маяковский и его круг / Пер. со шведск. А. Лавруши и Б. Янгфельдта. М.: Corpus, 2009.

Anemone A., Martynov I. Towards the history of Leningrad Avant-Garde: «The Ring of Poets» // Wiener Slawistischer Almanach. 1986. Bd. 17. P. 131–148.

Bobilevich G. Ольфакторная эстетика Михаила Кузмина // Russian Literature. 2008. Vol. LXIV. Iss. 1. P. 1–17.

Boele O. Erotic Nihilism in Late Imperial Russia: The Case of Mikhail Artsybashev’s Sanin. Madison: University of Wisconsin Press, 2009.

Bogomolov N., Malmstad J. E. Mikhail Kuzmin: A Life in Art. Cambridge; London: Harvard University Press, 1999.

Cheron G. Kuzmin’s «Forel’ razbivaet led»: The Austrian Connection // Wiener Slawistischer Almanach. 1983. Bd. 12. P. 108–111.

Cheron G. The Drama of Mixail Kuzmin. Los Angeles, University of California, 1982.

Creating Life: The Aesthetic Utopia of Russian Modernism / Eds. I. Paperno, J. D. Grossman. Stanford: Stanford University Press, 1994.

Curtius E. R. European literature and the Latin middle ages. New York: Pantheon Books, 1953.

Duzs E. B. Fragmentariness as unity: Mixail Kuzmin’s aesthetics. Phd Diss. Manuscript. Ohio State University, 1996.

Friedman I. Balfour Declaration // Encyclopaedia Judaica. 2nd ed. Thomson Gale, 2007. Vol. 3: Ba – Blo. P. 85–89.

Gasparov B. The «Golden Age» and Its Role in the Cultural Mythology of Russian Modernism // Cultural Mythologies of Russian Modernism: From the Golden Age to the Silver Age / Ed. by B. Gasparov, R. P. Hughes, and I. Paperno. Berkeley, Los Angeles, Oxford, 1992. P. 1–16.

Gitelman Z. Y. Jewish Nationality and Soviet Politics. Princeton: Princeton University Press, 2015.

Goldberg S. An Indwelling Voice: Sincerities and Authenticities in Russian Poetry. Toronto: University of Toronto Press, 2023.

Granoien N. Mixail Kuzmin: An Aesthete’s Prose. A PhD Dissertation. UCLA. Slavic Languages and Literatures, 1981.

Granovetter M. S. The Strength of Weak Ties // American Journal of Sociology. 1973. Vol. 78. № 6. P. 1360–1380.

Harer К. Michail Kuzmin: Studien zur Poetik der fruhen und mittleren Schaffensperiode. München: Verlag Otto Sagner, 1993.

Hellman B. Реймсский собор разрушен! Об одном мотиве в русской литературе времен Первой мировой войны // Hellman B. Встречи и столкновения: Статьи по русской литературе. Helsinki, 2009. C. 30–42 (Slavica Helsingiensia 36).

Hellman B. Poets of Hope and Despair: The Russian Symbolists in War and Revolution, 1914–1918. Second Revised Edition. Leiden; Boston, 2018 (Russian History and Culture. Vol. 21).

Hughes R. P. Pushkin in Petrograd, February 1921 // Cultural Mythologies of Russian Modernism: From the Golden Age to the Silver Age / Ed. by B. Gasparov, R. P. Hughes, and I. Paperno. Berkeley, Los Angeles, Oxford, 1992. P. 204–213.

Malmstad J. Е., Shmakov G. Kuzrmn’s «Тhe Trout Breaking Through the Ice» // Russian Modernism: Culture and the Avant-Garde. 1900–1930. Ithaca: Cornell University Press, 1976. P. 132–164.

Malmstad J. E. «You must remember this»: Memory’s Shorthand in a Late Poem of Kuzmin // Studies in the Life and Works of Mixail Kuzmin / Ed. by J. E. Malmstad. Wien, 1989. P. 115–140.

Malmstad J. E. Mixail Kuzmin: A Chronicle of His Life and Times // Кузмин М. А. Собрание стихов: [В 3 т.]. München: Wilhelm Fink Verlag, 1977. Т. 3. С. 7–319.

Malmstad J. E. The Mystery of Iniquity: Kuzmin’s «Temnye ulitsy rozhdaiut temnye mysli» // Slavic Review. 1975. Vol. 34. Iss. 1. P. 44–64.

Rosenwein B. H. Emotional communities in the early Middle Ages. Ithaca; London: Cornell University Press, 2006.

Stites R. Revolutionary Dreams: Utopian Vision and Experimental Life in the Russian Revolution. New York, Oxford: Oxford University Press, 1989.

Walker B. Maximilian Voloshin and the Russian literary Circle: Culture and Survival in Revolutionary Times. Bloomington; Indianapolis, 2005 (Уокер Б. Максимилиан Волошин и русский литературный кружок: Культура и выживание в эпоху революции / Пер. с англ. И. Буровой. СПб.: Academic Studies Press / Библиороссика, 2022).

Примечания

1

Здесь и далее стихотворения Кузмина цит. по наиболее авторитетному на настоящий момент изданию: Кузмин М. Стихотворения / Вступ. ст., сост., подгот. текста и примеч. Н. А. Богомолова. Изд. 2-е, испр. СПб.: Академический проект, 1999 [2000] («Новая библиотека поэта»), если не указано иное. Список основных источников текстов см. в: Сокращения.

2

См. в следующих новейших учебниках и учебных пособиях, рассчитанных на студентов-филологов: Серафимова В. Д. История русской литературы XX века: Учебник для студентов высших учебных заведений, обучающихся по специальности «Русский язык и литература». М.: Инфра-М, 2013. С. 10; Мескин В. А. История русской литературы «серебряного века»: Учебник для академического бакалавриата. М.: Юрайт, 2014. С. 96; История русской литературы XX – начала XXI века: Учебник для вузов: В 3 ч. / Сост. и науч. ред. В. И. Коровина. М.: ВЛАДОС, 2014. Ч. 1. С. 352–355; История русской литературы Серебряного века: Учебник для вузов / Отв. ред. В. В. Агеносов. 2-е изд., испр. и доп. М.: Юрайт, 2022. С. 135–143.

3

Кузмин М. А. Собрание стихов: [В 3 т.] / Сост., подгот. текстов и коммент. Дж. Э. Малмстада и В. Маркова. München: Wilhelm Fink Verlag, 1977.

4

Кузмин М. Проза: [В 12 т.] / Ред. и примеч. В. Маркова и др. Вступ. ст. В. Маркова. Berkeley: Berkeley Slavic Specialties, 1984–1990 (Modern Russian Literature and Culture: Studies and Texts).

5

Кузмин М. Театр: В 4 т. (В 2 кн.) / Сост., [примеч.] А. Г. Тимофеева. Под ред. В. Маркова и Ж. Шерона. Oakland: Berkeley Slavic Specialties, 1994 (Modern Russian Literature and Culture: Studies and Texts).

6

Кузмин М. Стихотворения. СПб.: Академический проект, 1999 [2000] («Новая библиотека поэта»).

7

Кузмин М. Проза и эссеистика: В 3 т. / Сост., подгот. текста и коммент. Е. Г. Домогацкой, Е. А. Певак. М.: Аграф, 2000.

8

Богомолов Н. А., Малмстад Дж. Э. Михаил Кузмин. М.: Молодая гвардия, 2013 («Жизнь замечательных людей»).

9

См.: Тименчик Р. Д. История культа Гумилева. М.: Мосты культуры, 2018.

10

Рейтблат А. И. Как Пушкин вышел в гении (О литературной репутации Пушкина) // Рейтблат А. И. Как Пушкин вышел в гении: Историко-социологические очерки о книжной культуре Пушкинской эпохи. М.: Новое литературное обозрение, 2001. С. 51–52.

11

На раннее формирование образа Кузмина указал уже В. Ф. Марков в первом обзорном исследовании кузминской поэзии. Марков описал этот образ как покоящийся на «трех китах»: «гомосексуализме, стилизации и прекрасной ясности» (Марков В. Ф. Поэзия Михаила Кузмина // Кузмин М. А. Собрание стихов: [В 3 т.]. München: Wilhelm Fink Verlag, 1977. Т. 3. С. 397). Схожим образом описали репутацию Кузмина А. В. Лавров и Р. Д. Тименчик (Лавров А. В., Тименчик Р. Д. «Милые старые миры и грядущий век»: Штрихи к портрету М. Кузмина // Кузмин М. Избранные произведения. Л.: Худож. лит., 1990. С. 3–16), С. Ю. Корниенко (Корниенко С. Ю. 1) В «Сетях» Михаила Кузмина: Семиотические, культурологические и гендерные аспекты. Новосибирск: НГПУ, 2000, 2) Самоидентификация в культуре Серебряного века: Михаил Кузмин: Учебное пособие. Новосибирск: НГПУ, 2006) и др. Г. А. Морев подошел к репутации Кузмина как к нарративу, предопределившему траекторию рецепции автора: «Удручающее непонимание современников, усвоивших в отношении Кузмина лишь изобретенную Ивановым в 1906 году дефиницию – „живой анахронизм“, – естественно оформилось после 1917 года в еще один, своего рода „некрологический миф“ о поэте…» (Морев Г. А. Казус Кузмина // Кузмин М. Дневник 1934 года / Под ред. Г. А. Морева. Изд. 2-е, испр. и доп. СПб.: Изд-во Ивана Лимбаха, 2011. С. 10).

12

Богомолов Н. А. Литературная репутация и эпоха // Богомолов Н. А. Михаил Кузмин: Статьи и материалы. М.: Новое литературное обозрение, 1995. С. 57.

13

Вебер М. Хозяйство и общество: Очерки понимающей социологии: В 4 т. / Пер. с нем. под общ. ред. Л. Г. Ионина. М.: ИД НИУ ВШЭ, 2016. Т. 1. С. 85.

14

Следы такого отношения можно встретить в: Морев Г. А. Казус Кузмина. С. 5–25; Богомолов Н. А., Малмстад Дж. Э. Михаил Кузмин. С. 239–296; Панова Л. Г. М. А. Кузмин: Несоветский писатель в советском окружении // Русская литература XX века: 1930-е – сер. 1950-х гг.: В 2 т. / Под ред. М. Липовецкого и др. М.: Academia, 2014. Т. 2. С. 23–47 и др.

15

Bourdieu P. Le Sens pratique. Paris: Minuit, 1980. Русский перевод: Бурдье П. Практический смысл / Пер. с фр. А. Т. Бикбов, К. Д. Вознесенская, С. Н. Зенкин, Н. А. Шматко; Отв. ред. пер. и послесл. Н. А. Шматко. СПб.; М.: Алетейя, 2001.

16

Бурдье П. Практический смысл. С. 214.

17

Кузмин М. Дневник 1905–1907 / Предисл., подгот. текста и коммент. Н. А. Богомолова и С. В. Шумихина. СПб.: Изд-во Ивана Лимбаха, 2000. С. 185–186.

18

См.: Лотман Ю. М. Поэтика бытового поведения в русской культуре XVIII века // Лотман Ю. М. Избранные статьи: В 3 т. Таллин: Александра, 1992. Т. 1. С. 259–261.

19

Бурдье П. Практический смысл. С. 128.

20

См. классическое и удобное определение дискурсивных практик, данное М. Фуко: «…совокупность анонимных исторических, всегда детерминированных во времени и пространстве правил, которые в данную эпоху и для данного социального, экономического, географического или лингвистического сектора определили условия осуществления функции высказывания» (Фуко М. Археология знания / Пер. с фр. М. Б. Раковой, А. Ю. Серебрянниковой; вступ. ст. А. С. Колесникова. СПб.: ИЦ «Гуманитарная Академия»; Университетская книга, 2004. С. 227–228). Отметим также определение О. В. Хархордина: «Эти практики настолько распространены и обыденны, что, как правило, не замечаются погруженными в них агентами социального действия. Наиболее значимые и распространенные практики составляют как бы „фон“ для осмысленных формулировок интересов и проектов, которые захватывают сознание на переднем плане» (Хархордин О. В. Обличать и лицемерить: Генеалогия российской личности. Изд. 2-е, доп. тираж. СПб.: Изд-во Европейского ун-та в Санкт-Петербурге, 2018. С. 11). Насколько нам известно, попытка приложить теорию практик непосредственно к литературному процессу предпринимается впервые. О концепции практик в социальных науках и многообразии подходов к их изучению см.: Волков В. В., Хархордин О. В. Теория практик. СПб.: Изд-во Европейского ун-та в Санкт-Петербурге, 2008.

21

Фицпатрик Ш. Срывайте маски! Идентичность и самозванство в России XX века / Пер. с англ. Л. Ю. Пантиной. М.: РОССПЭН; Фонд «Президентский центр Б. Н. Ельцина», 2005. С. 11.

22

Подробнее о процессе пересотворения классов в раннесоветской идеологии см.: Смирнова Т. М. «Бывшие люди» Советской России: Стратегии выживания и пути интеграции. 1917–1936 годы. М.: Мир истории, 2003. С. 183–242; Фицпатрик Ш. Срывайте маски!.. С. 41–105.

23

Об этом см.: Смирнова Т. М. «Бывшие люди» Советской России. С. 73–75.

24

Судьбы российского дворянства в пореволюционное время подробно исследованы в монографии С. А. Чуйкиной: Чуйкина С. А. Дворянская память: «Бывшие» в советском городе (Ленинград, 1920–30-е годы). СПб.: Изд-во Европейского ун-та в Санкт-Петербурге, 2006.

25

Жирмунский В. М. Преодолевшие символизм // Жирмунский В. М. Вопросы теории литературы: Статьи 1916–1926. Л.: Academia, 1928. C. 283. Впервые: Русская мысль. 1916. № 12.

26

Внесен Минюстом РФ в Реестр иностранных агентов.

27

Лекманов О. А. Книга об акмеизме // Лекманов О. А. Книга об акмеизме и другие работы. Томск: Водолей, 2000. С. 129.

28

Марков В. Ф. Поэзия Михаила Кузмина. С. 372.

29

Два схожих мнения были высказаны в идеологически выдержанных предисловиях к первым опубликованным в СССР сборникам писателя. Е. В. Ермилова выстроила биографию Кузмина как жизнеописание типичного модерниста, в творчестве которого «благодарность и хвалу миру, полному тепла и любви» необходимо рассмотреть за манерностью и «слишком „пряными“» мотивами (Ермилова Е. В. О Михаиле Кузмине // Кузмин М. А. Стихи и проза. М.: Современник, 1989. С. 21), что и привело автора к непониманию значения революции. По мнению С. С. Куняева, Кузмин сознательно противился советской культурной политике и потому выстроил «своего рода частокол, которым поэт естественно отгородился от происходящего вокруг» (Куняев С. С. Жизнь и поэзия Михаила Кузмина // Кузмин М. А. Стихотворения. Поэмы / Сост., вступ. ст. и примеч. С. С. Куняева. Ярославль: Верхне-Волжское книжное изд-во, 1989. С. 23).

30

Malmstad J. E. Mixail Kuzmin: A Chronicle of His Life and Times // Кузмин М. А. Собрание стихов: [В 3 т.]. Т. 3. С. 7–319.

31

Селезнев Л. Михаил Кузмин и Владимир Маяковский // Вопросы литературы. 1989. № 11. С. 83.

32

Тимофеев А. Г. Семь набросков к портрету М. Кузмина // Кузмин М. А. Арена: Избранные стихотворения / Сост., вступ. ст., подгот. текста, коммент. А. Г. Тимофеева. СПб.: Северо-Запад, 1994. С. 32.

33

Лавров А. В., Тименчик Р. Д. «Милые старые миры и грядущий век». С. 13–14.

34

Богомолов Н. А., Малмстад Дж. Э. Михаил Кузмин. С. 247.

35

Там же. С. 250.

36

Морев Г. А. Казус Кузмина. С. 8.

37

Морев Г. А. Советские отношения М. Кузмина // Новое литературное обозрение. 1997. № 23. С. 78–79.

38

Кузмин М. А., Чичерин Г. В. Из переписки // Кузмин М. А. Стихотворения. Из переписки / Сост., подгот. текста и примеч. Н. А. Богомолова. М.: Прогресс-Плеяда, 2006. С. 429.

39

Первая публикация – «Три романса» (1898) – прошла незамеченной (см. об этом: Дмитриев П. В. К вопросу о первой публикации Кузмина // Дмитриев П. В. Михаил Кузмин: Разыскания и комментарии. СПб.: Реноме, 2016. С. 23–28. Впервые: Новое литературное обозрение. 1993. № 3); вторая, в «Зеленом сборнике стихов и прозы» (1904), удостоилась отзывов Брюсова и Блока.

40

Кузмин М. Дневник 1905–1907. С. 287.

41

Волошин М. А. Собр. соч.: [В 13 т.] / Под общ. ред. В. П. Купченко и А. В. Лаврова. М.: Эллис Лак, 2007. Т. 6. Кн. 1. С. 22. Впервые: Русь. 1906. № 83. 22 декабря.

42

Панова Л. Г. Русский Египет: Александрийская поэтика Михаила Кузмина: В 2 кн. М.: Водолей Publishers; Прогресс-Плеяда, 2006. Кн. 1. С. 337.

43

Кузмин М. Дневник 1905–1907. С. 137. Здесь следует отметить, что едва ли в устах Иванова это была абсолютно положительная характеристика. Очевидно, на нее повлиял тот комплекс смыслов, который Вяч. Иванов вкладывал в понятие «александрийство» в статье «О веселом ремесле и умном веселии», замысел которой относится к 1906 году. Согласно Иванову, с конца XIX века наступил новый «александрийский период истории»: он отмечен интересом к прошлому, попытками осмыслить груз накопившейся культуры, что привело к развитию учености, но одновременно – к внутренней раздробленности первоначального синкретизма искусств, и окрасило современное искусство в минорные тона: «Истинно александрийским благоуханием изысканности и умирания, цветов и склепа дышит на нас искусство, ознаменовавшее ущерб прошлого века…» (Иванов Вяч. И. Собр. соч. / Под ред. Д. В. Иванова и О. Дешарт. Брюссель: Foyer Oriental Chrétien, 1979. Т. 3. С. 73). В журнальном варианте этой статьи (Золотое руно. 1907. № 5) был следующий, позже отброшенный, абзац: «И даже М. Кузмин, эстет и парнасец, подлинный отпрыск александрийской культуры, живой анахронизм среди нас, стилист, невольно делающий – не думая по-французски – очаровательные галлицизмы и в своих небрежнейших произведениях хранящий печать истинного латино-французского классицизма, – и он половиною своей души принадлежит нашей варварской стихии, – у себя дома в мире старообрядчества и слагает первые опыты простодушных мистерий» (Иванов Вяч. И. По звездам: Опыты философские, эстетические и критические. Статьи и афоризмы / Отв. ред. К. А. Кумпан. СПб.: Пушкинский дом, 2018. Кн. I. С. 349–350). Другой негативный аспект, проглядывающий в характеристике «древний», – отказ Кузмина принимать «новое» искусство Иванова и Л. Д. Зиновьевой-Аннибал: «Мне было бы до дна костей больно, если бы они, эти старые эстеты, уже не понимающие Городецкого, уже отучившиеся учиться, и жадные, и завистливые (Сомов, Нувель, Бакст, Кузмин), если они смогут тебе дать новое и <настолько?> яркое и сладкое, – что оно стоит новой жизни нашего истинного брака. Новое я приму, но не от них» (письмо Зиновьевой-Аннибал от 4 августа 1906 г. цит. по: Богомолов Н. А. Петербургские гафизиты // Богомолов Н. А. Михаил Кузмин: Статьи и материалы. С. 83–84). Вяч. Иванов в дневнике 1906 года неоднократно называет Кузмина «мертвым»: «Антиноя я бы любил, если б чувствовал его живым. Но разве он не мертв? и не хоронит своих мертвецов, – свои „миги“?» (1 июня. – Иванов Вяч. И. Собр. соч. Т. 2. С. 744).

44

Богомолов Н. А. Петербургские гафизиты. С. 82.

45

Иванов Вяч. И. Собр. соч. 1974. Т. 2. С. 332.

46

Леман Б. Михаил Кузмин // Брюсов В., Гофман М., Дикс Б., Попов Ан., Пяст Вл. Книга о русских поэтах последнего десятилетия: Критические очерки / Под ред. М. Гофмана. СПб.; М.: Изд. т-ва М. О. Вольф, 1909. С. 385–386; подп.: Б. Дикс.

47

Эренбург И. М. Кузмин («Сети». М., 1908 г., «Куранты любви». М., 1910 г.) // Голос Сибири (Иркутск). 1911. № 74. 30 марта. С. 2.

48

Измайлов А. А. Помрачение божков и новые кумиры: Книга о новых веяниях в литературе. М.: Тип. т-ва И. Д. Сытина, 1910. С. 90.

49

Подробнее о реакции современников на «Крылья» см.: Корниенко С. Ю. В «Сетях» Михаила Кузмина. С. 126–131; Малмстад Дж. Э. Бани, проституты и секс-клуб: Восприятие «Крыльев» М. Кузмина / Пер. с англ. А. В. Курт // Эротизм без берегов: Сб. статей и материалов / Сост. М. М. Павлова. М.: Новое литературное обозрение, 2004. С. 122–144.

50

Цит. по: Богомолов Н. А. Михаил Кузмин: Статьи и материалы. С. 364.

51

Кранихфельд Вл. Литературные отклики // Современный мир. 1907. № 5. Отд. II. C. 133.

52

См. об этом: Стейнберг М. Д. Великая русская революция: 1905–1921 / Пер. с англ. Н. Эдельмана. М.: Изд-во Ин-та Гайдара, 2018. С. 101–102 или классическое исследование Л. Энгельштейн «The Keys to Happiness: Sex and the Search for Modernity in fin-de-Siecle Russia» (Ithaca; London: Cornell University Press, 1994, русский перевод: Энгельштейн Л. Ключи счастья: Секс и поиски путей обновления России на рубеже XIX–XX вв. М.: Терра, 1996).

53

Хили Д. Другая история: Сексуально-гендерное диссидентство в революционной России / Пер. с англ. и науч. ред. Т. Клепиковой. М.: Музей современного искусства «Гараж», 2022. С. 69–94.

54

Boele O. Erotic Nihilism in Late Imperial Russia: The Case of Mikhail Artsybashev’s Sanin. Madison: University of Wisconsin Press, 2009. P. 3–4.

55

Нейфельд Г. С. Порнографический элемент в русской литературе. Екатеринослав: Тип. Л. И. Сатановского, [1909]. С. 157; подп.: Г. С. Новополин.

56

Центральная идея «Крыльев» – принятие любых форм любви – выражена и в «Александрийских песнях». Наиболее, вплоть до текстуальных совпадений с романом, это заметно в стихотворениях из раздела «Мудрость»: «Разве меньше я стану любить / эти милые хрупкие вещи / за их тленность?..»; «…Как люблю я, вечные боги, / светлую печаль, / любовь до завтра, / смерть без сожаленья о жизни, / где все мило, / которую люблю я, клянусь Дионисом, / всею силою сердца / и милой плоти!» О гомоэротическом сюжете «Александрийских песен» см. также: Панова Л. Г. «Александрийские песни» Михаила Кузмина: Гомоэротический сценарий // Wiener Slawistischer Almanach. 2005. Bd. 62. S. 203–225.

57

Новополин Г. С. Порнографический элемент в русской литературе. С. 158.

58

Боцяновский Вл. В алькове г. Кузмина // Русь. 1907. № 160. 22 июня (5 июля). С. 2. Другая рецензия этого критика имеет выразительное название: Боцяновский Вл. О «греческой» любви // Русь. 1907. № 170. 2 (15) июля. С. 2.

59

Иванов Г. В. Петербургские зимы // Собр. соч.: В 3 т. М.: Согласие, 1994. Т. 3. С. 104, 105. Первое издание: Иванов Г. В. Петербургские зимы. Париж: Родник, 1928. Несмотря на фактологическую ненадежность мемуаров Г. В. Иванова, мы нередко будем обращаться к ним, так как в них зафиксирована репутация Кузмина, бытующая до отъезда автора в эмиграцию в 1922 году.

60

Кузмин М. Дневник 1905–1907. С. 111.

61

Подробнее см.: Там же. С. 358–359, 526–527.

62

См. например, в анонимной пародии: «Соловей в чудесной трели / Славит новую весну, / Он запел еще в апреле / Про „любовь по Кузмину“…» (Смоленский вестник. 1908) или в более поздней рецензии С. М. Городецкого: «В Краснодаре вдруг выхлестывается поэма на забытые темы Кузмина. Разница только в том, что роль банщика исполняет теперь человек „в кожаной куртке полинялой“» (Городецкий С. М. Обзор областной поэзии // Печать и революция. 1922. Кн. 8. С. 46).

63

Белый А. [Рец. на: ] М. Кузмин. Крылья. Повесть. К-во «Скорпион». 1907 год // Перевал. 1907. № 6. С. 50.

64

Леман Б. Михаил Кузмин. С. 391.

65

Блок А. А. Записные книжки 1901–1920 // Полн. собр. соч. и писем: В 20 т. М.: Наука, 2022. Т. 13. С. 200.

66

Соловьев С. М. [Рец. на: ] «Остров». Ежемесячный журнал стихов. № 1 // Весы. 1909. № 7. Июль. С. 101.

67

См. об этом: Павлова Т. В. Оскар Уайльд в русской литературе (конец XIX – начало XX в.) // На рубеже XIX и XX веков: Из истории международных связей русской литературы: Сб. научных трудов / Отв. ред. Ю. Д. Левин. Л.: Наука, 1991. С. 90–111.

68

Кузмин М. Дневник 1905–1907. С. 326.

69

Берштейн Е. Русский миф об Оскаре Уайльде / Пер. с англ. П. Барсковой и автора // Эротизм без берегов: Сб. статей и материалов. С. 48. В 1912 году Кузмин переведет несколько стихотворений Уайльда из сборника «Poems» 1881 года. По мнению Ю. А. Бахновой, типологическую общность с некоторыми произведениями Уайльда можно обнаружить в творчестве Кузмина вплоть до 1920-х годов (Бахнова Ю. А. М. Кузмин и О. Уайльд: Влияние и типологическое сходство поэтики // Филологические науки: Вопросы теории и практики. 2011. № 3 (10). С. 18–20).

70

Блок А. А. Полн. собр. соч. и писем. Т. 8. С. 48. Впервые: Золотое руно. 1908. № 10.

71

Гумилев Н. С. Письма о русской поэзии. М. Кузмин. «Осенние озера». Изд. Скорпион. М. 1912 г. Ц. 1 р. 80 к. // Гумилев Н. С. Письма о русской поэзии / Сост. Г. М. Фридлендер (при участии Р. Д. Тименчика). Вступ. ст. Г. М. Фридлендера. Подгот. текста и коммент. Р. Д. Тименчика. М.: Современник, 1990. С. 156. Впервые: Гиперборей. 1912. № 1.

72

Как убедительно показали биографы Кузмина, мемуары Одоевцевой в части, посвященной Кузмину, находились под сильным влиянием вышедшей ранее книги ее мужа Г. В. Иванова. См.: Богомолов Н. А., Малмстад Дж. Э. Михаил Кузмин. С. 10, 343.

73

Одоевцева И. В. На берегах Невы. М.: Худож. лит., 1988. С. 96–97.

74

Согласно концепции Л. Г. Пановой, стихотворение «Где слог найду…» стало этапным для оформления лирики постсимволизма: с его публикацией «…в сознании элитарного читателя начинают происходить ощутимые подвижки. Поэзию начинают ценить не за высказанные в ней прозрения и не за фигуру автора – гиганта мысли, мага или пророка, – а за ее литературные достоинства. В нашем случае это умение рассказать о мелочах обычного лета так, чтобы читателю передался сильный эмоциональный заряд радости, красоты и эротики» (Панова Л. Г. Дискурс «вещелюбия» в Серебряном веке: Заметки о Кузмине, Ахматовой и Мандельштаме // Эткиндовские чтения VIII, IX: По материалам конференций 2015, 2017 гг. / [Сост. В. Е. Багно, М. Е. Эткинд, предисл. В. Е. Багно]. М.: Новое литературное обозрение, 2017. С. 217).

75

Соловьев С. М. [Рец. на: ] М. Кузмин. Сети. К-во «Скорпион». Москва. 1908. Ц. 1 р. 50 к. // Весы. 1908. № 6. С. 64.

76

Анненский И. Ф. О современном лиризме // Аполлон. 1909. № 2. С. 10.

77

Бернер Н. О Кузмине по книгам стихов «Сети» и «Осенние озера» // Жатва. М., [1913]. Кн. IV. С. 340.

78

Гумилев Н. С. Письма о русской поэзии. М. Кузмин. «Осенние озера»… // Гумилев Н. С. Письма о русской поэзии. С. 157–158. Впервые: Ежемесячные литературные и популярно-научные приложения к журналу «Нива». 1912. № 11. См. также: Соловьев С. М. [Рец. на: ] М. Кузмин. Сети. С. 64–65; Леман Б. Михаил Кузмин. С. 388; Бернер Н. О Кузмине по книгам стихов «Сети» и «Осенние озера». C. 281.

79

Кузмин М. Дневник 1905–1907. С. 46.

80

Там же. С. 61.

81

Тименчик Р. Д., Топоров В. Н., Цивьян Т. В. Ахматова и Кузмин // Russian Literature. 1978. Vol. 6. Iss. 3. P. 252.

82

Кузмин М. Дневник 1934. С. 72. Запись от 20 июля 1934 г. По мнению М. М. Пироговской, в облике Кузмина «каждый из упомянутых элементов нарушал нормы буржуазной респектабельности и вносил свой вклад в театрализацию поведения». Особенно эпатажным было «ольфакторное антиповедение» Кузмина, который пользовался яркими, сладкими духами, запах которых «не только нарушал гендерные нормы, ассоциируясь с женской парфюмерией, но и кощунственно отсылал к церковному обиходу» (Пироговская М. М. Миазмы, симптомы, улики: Запахи между медициной и моралью в русской культуре второй половины XIX века. СПб.: Изд-во Европейского ун-та в Санкт-Петербурге, 2018. С. 324). Гр. Бобылевич считает демонстративное ольфакторное поведение Кузмина своего рода проекцией его многоликости: «Аромат воплощает желание писателя быть „Другим“, менять маски и играть» (Bobilevich G. Ольфакторная эстетика Михаила Кузмина // Russian Literature. 2008. Vol. LXIV. Iss. 1. P. 2).

83

Введение в эротический сюжет узнаваемых современников воспринималось в критике всех направлений как проявление бесстыдства, авторской неразборчивости в средствах достижения популярности. Критик либеральной газеты «Русь» писал, что «…г. Кузмин <…> как бы боится, что ему не поверят и что все им рассказанное припишут не тем и тем именно лицам. В повести помещены им несколько портретов, написанных настолько живо и образно, что их узнают не только сами оригиналы, но также их добрые знакомые» (Боцяновский Вл. В алькове г. Кузмина. С. 2).

84

Подробнее об этой истории: Богомолов Н. А. Вхождение в литературный мир… С. 197; Кузмин М. А., Нувель В. Ф. Переписка // Богомолов Н. А. Михаил Кузмин: Статьи и материалы. С. 266. Кузмин нередко прямо вмешивался в редакционную политику журналов, намеренно провоцируя скандальные и неоднозначные ситуации. См. об этом: Корниенко С. Ю. Цикл в журнале: Михаил Кузмин в периодике начала XX в. // Европейский лирический цикл: Историческое и сравнительное изучение. Материалы междунар. науч. конф. Москва – Переделкино, 15–17 ноября 2001 г. М.: РГГУ, 2003. С. 207–219.

85

Кузмин М. А., Нувель В. Ф. Переписка. С. 267.

86

Кузмин М. Дневник 1905–1907. С. 316.

87

Кузмин М. А., Брюсов В. Я. Переписка // Кузмин М. А. Стихотворения. Из переписки. С. 180.

88

Кузмин М. Дневник 1905–1907. С. 372.

89

Харер К. «Крылья» М. А. Кузмина как пример «прекрасной ясности» // Михаил Кузмин и русская культура XX века: Тезисы и материалы конференции 15–17 марта 1990 г. Л., 1990. С. 38.

90

Панова Л. Г. Сюжет как металитературный ребус: Михаил Кузмин – забытый провозвестник модернистской прозы // Сюжетология и сюжетография. 2017. № 1. С. 91–104.

91

Так, в письме Брюсову от 19/6 октября 1907 года он напишет: «…я не настаивал, я только признался в пристрастии, м<ожет> б<ыть>, незаслуженном, к этой вещи» (Кузмин М. А., Брюсов В. Я. Переписка. С. 182).

92

Справедливости ради можно указать, что Вяч. Иванов предложил оценить по «Первой книге рассказов» (1910) Кузмина «как очаровательного и единственного в своем роде фабулиста-прозаика – не автора пресловутой, но молодой и незрелой повести „Крылья“, а рассказчика „Приключений Эме Лебефа“ и новеллиста, написавшего „Решение Анны Мейер“ и „Кушетку тети Сони“» (Иванов Вяч. И. О прозе М. Кузмина // Аполлон. 1910. № 7. С. 47).

93

Несколько примечательных сюжетов из истории литературного быта того времени разобраны в: Богомолов Н. А. Литературная репутация и эпоха; Автобиографическое начало в ранней прозе Кузмина // Богомолов Н. А. Михаил Кузмин: Статьи и материалы. С. 57–66, 117–150.

94

Блок А. А. Письма о поэзии. 3. «Сети» Кузмина // Блок А. А. Полн. собр. соч. и писем. Т. 8. С. 46.

95

Бухов Арк. Критические штрихи. Казань: Молодые силы, 1909. С. 3.

96

Блок А. А. Письма о поэзии. 3. «Сети» Кузмина. С. 46.

97

Стоун Дж. Институты русского модернизма: Концептуализация, издание и чтение символизма / Пер. с англ. Н. Ставрогиной. М.: Новое литературное обозрение, 2022. С. 118.

98

В 1904 году вышел сборник «Золото в лазури» Андрея Белого, в 1905-м – «Стихи о Прекрасной Даме» Блока.

99

Абрамович Н. [Рец. на: ] М. Кузмин. Сети. 1-ая кн. стихов. К-во «Скорпион». М. 908. Ц. 1 р. 50 к. // Образование. 1908. № 5а. Отд. II. C. 107; подп.: Н. А-вич.

100

Зноско-Боровский Е. А. О творчестве М. Кузмина // Аполлон. 1917. № 4–5. С. 26.

101

Письма М. А. Кузмину от читателей // ЦГАЛИ СПб. Ф. 437. Оп. 1. Ед. хр. 167. Л. 1.

102

Там же. Л. 4–5.

103

Там же. Л. 5, 5 об., 7 об.

104

Письма неустановленных лиц М. А. Кузмину // ЦГАЛИ СПб. Ф. 437. Оп. 1. Ед. хр. 162. Л. 11–11 об.

105

Письма М. А. Кузмину от читателей. Л. 6–6 об.

106

Там же. Л. 10.

107

Письма М. А. Кузмину от читателей. Л. 11–12.

108

Это рецензии в: Аполлон. 1912. № 8; Гиперборей 1912. № 1; Ежемесячные литературные и научно-популярные приложения к журналу «Нива». 1912. № 11. Републикованы в: Гумилев Н. С. Письма о русской поэзии. Письма 27–29 соответственно.

109

Гумилев Н. С. М. Кузмин. «Осенние озера». Изд. Скорпион. М., 1912 г. Ц. 1 р. 80 к… С. 156 (Гиперборей. 1912. № 1).

110

Там же. С. 154 (Аполлон. 1912. № 8).

111

Ховин В. [Рец. на: ] Осенние озера. Вторая книга стихотворений М. Кузмина. К-во «Скорпион». Москва, 1912 г. Ц. 1 р. 80 к. // Новая жизнь. 1912. № 10. Стлб. 259–260.

112

Кречетов С. Заметки о текущей русской литературе // Утро России. 1912. № 266. 17 ноября. С. 7.

113

См., например, у Н. Бернера: «Что касается Кузмина, поскольку он выявил себя в первой книге „Сети“ – его поэзия в границах немногих ощущений, в „очаровании милых мелочей“, придающих облику поэта что-то наивное, почти женское» (Бернер Н. О Кузмине по книгам стихов «Сети» и «Осенние озера». С. 339).

114

Гумилев Н. С. Письма о русской поэзии. С. 153–154 (Аполлон. 1912. № 8). Об этом эпизоде впоследствии будет вспоминать Ахматова: «Коля написал рецензию на „Осенние озера“, в которой назвал стихи Кузмина „будуарной поэзией“. И показал, прежде чем напечатать, Кузмину. Тот попросил слово „будуарная“ заменить словом „салонная“ и никогда во всю жизнь не прощал Коле этой рецензии…» (Чуковская Л. К. Записки об Анне Ахматовой: В 3 т. Изд. 5-е, испр. и доп. М.: Согласие, 1997. Т. 1. С. 173–174).

115

Формальным поводом послужил отказ от женитьбы на падчерице Иванова В. К. Шварсалон, беременной от своего отчима. Свою роль сыграли как охлаждение Иванова и его круга к новым произведениям Кузмина, так и изменившееся отношение самого Кузмина к произведениям и репутации Иванова (в начале 1912 года Кузмин опубликовал ироничную рецензию на сборник Иванова Cor Ardens в журнале «Труды и дни»). После отъезда из квартиры Иванова Кузмин активно рассказывал о причинах ссоры богемному Петербургу, что привело к одной из известных дуэльных историй тех лет. См.: Богомолов Н. А., Малмстад Дж. Э. Михаил Кузмин. С. 210; Кобринский А. А. Дуэльные истории Серебряного века: Поединки поэтов как факт литературной жизни. СПб.: Вита Нова, 2007. С. 327–364.

116

Подсчитаны произведения Кузмина, вошедшие в 12-томное собрание его прозы.

117

О репутации журнала, переживавшей весь период его существования (1914–1917 гг.) несколько взлетов и падений, см.: Лекманов О. А.* У «Лукоморья»: К истории одного «националистического» издания // Studia Russica Helsingiensia et Tartuensia. Тарту, 2011. Вып. XII: Мифология культурного пространства: К 80-летию Сергея Геннадиевича Исакова. С. 411–426. Исследователь отмечает, что после 1915 года суворинское издание нельзя однозначно назвать сомнительным или низкопробным. Осенью 1915-го Кузмин сначала подписал коллективное письмо группы литераторов, объявивших о прекращении сотрудничества с «Лукоморьем», а затем выпустил отдельное публичное письмо, в котором известил, что продолжает сотрудничать с журналом. Подробнее об этой истории см.: Кузмин М. Дневник 1908–1915. С. 751–752. Выскажем предположение, что Кузмин ценил «Лукоморье» как эклектичную платформу, на которой мог выступать с самыми разными произведениями, что он и делал с апреля 1914 года по февраль 1917-го. Скандальная репутация издания не была препятствием для Кузмина – гораздо важнее были регулярность выхода, исправная выплата гонорара и популярность иллюстрированного журнала в широких кругах.

118

Ожигов А. В узком русле. «Маскарад чувства» Марка Криницкого – «Плавающие-Путешествующие» М. Кузмина – «Ольга Орг» Ю. Слезкина // Современный мир. 1915. № 4. С. 181.

119

Гвоздев А. 1) Литературная летопись // Северные записки. 1915. № 5–6. С. 135–140; 2) Литературная летопись // Северные записки. 1915. № 11–12. С. 227–244.

120

Василевский И. Плавающие в болоте // Журнал журналов. 1915. № 1. С. 19; подп.: И. В-ский.

121

Левидов М. [Рец. на: ] М. Кузмин. Антракт в овраге. Рассказы. Т. 8 // Летопись. 1917. № 1. С. 308.

122

Соболев А. Л. Аметистовая свинка: Новые материалы к биографии П. О. Гросс // Соболев А. Л. Тургенев и тигры: Из архивных разысканий о русской литературе первой половины XX века. М.: Трутень, 2017. С. 126.

123

Богомолов Н. А., Малмстад Дж. Э. Михаил Кузмин. С. 174.

124

Кузмин М. Дневник 1931 года / Вступ. ст., публ. и примеч. С. В. Шумихина // Новое литературное обозрение. 1994. № 7. С. 177.

125

Богомолов Н. А., Малмстад Дж. Э. Михаил Кузмин. С. 221, 222.

126

Подобные мнения высказывали современники писателя. Например, в статье Г. В. Иванова «О Кузмине, поэтессе-хирурге и страдальцах за народ» (Сегодня. 1930. 2 февраля) переезд Кузмина прямо связан с его обращением к беллетристике: «Кузмин расположился у X. [Нагродской] много комфортабельнее, чем у Вячеслава Иванова. И в прямом, и в переносном смысле. Тон глубокомысленных беседований и „волхований“ Кузмину давно надоел. Ему хотелось резвиться. Переезд с Таврического на Мойку тотчас же отразился и на его писаниях. С „высокой“ литературой было покончено, в права вступила литература легкомысленная» (Иванов Г. В. Собр. соч. Т. 3. С. 333).

127

См. анализ рассказа в: Кобринский А. А. Кузмин и Пушкин, или Кем и для чего был совершен «Набег на Барсуковку»? // Кобринский А. А. О Хармсе и не только: Статьи о русской литературе XX века. СПб.: Свое изд-во, 2013. С. 215.

128

Так, рецензируя пьесу Н. Минского «Малый соблазн» («Заметки о русской беллетристике». – Аполлон. 1910. № 8), Кузмин отмечает непомерный объем пьесы и тяжелый язык там, где «А. Франс или Р. де Гурмон уронили бы странички три золотой, улыбчивой прозы» (Критика, с. 37).

129

Франс А. Собр. соч.: В 8 т. / Под общ. ред. Е. А. Гунста, В. А. Дынник, Б. Г. Реизова. М.: ГИХЛ, 1958. Т. 5. С. 216, 190, 247.

130

Позднее, переводя отдельные новеллы Франса в 1920-е годы, Кузмин сохранит особенности экспозиции автора: «Ортер, основатель „Звезды“, политический и литературный редактор „Национального обозрения“ и „Иллюстрированного нового века“, – Ортер, приняв меня, сказал из глубины своего редакторского кресла…» («Эдме, или Благодеяние кстати». – Франс А. Избранные рассказы / Сост. А. С. Кулишер, И. С. Ковалева, Н. А. Таманцев. Л.: Худож. лит., 1959. С. 534).

131

Идея самоценности искусства и его существования параллельно действительности оформилась у Кузмина намного раньше. В недатированном письме Г. В. Чичерину, относящемуся приблизительно ко второй половине 1890-х годов он пишет: «Чистое искусство зарождается и завершается в своем собственном замкнутом, оторванном от всего мира круге с особыми требованиями, законами, красотой и потребностями, как мир больного и безумца (хотя бы и идеальный и стройный, но в своей обособленности и отвлеченности безумный). Наиболее чистый поэт без прикрас и комплиментов к действительности – это Шелли…» (цит. по: Богомолов Н. А., Малмстад Дж. Э. Михаил Кузмин. С. 41–42). Именно ощущаемый Кузминым разрыв искусства с реальностью стал причиной его духовного кризиса рубежа 1890–1900-х годов.

132

Гумилев Н. С. М. Кузмин. Первая книга рассказов // Гумилев Н. С. Письма о русской поэзии. С. 215–216.

133

Цитаты из эссе «Упадок лжи» даны в переводе С. Г. Займовского. Этот перевод вышел в 1912 году в третьем томе четырехтомного Полного собрания сочинений Уайльда, подготовленного К. И. Чуковским, и, несомненно, был известен Кузмину, который для этого издания перевел несколько стихотворений.

134

Уайльд О. Полн. собр. соч.: [В 4 т.] / Под ред. К. И. Чуковского. СПб.: Т-во А. Ф. Маркс, [1912]. Т. 3. С. 186–187 (Приложение к журналу «Нива» на 1912 г.).

135

Уайльд писал: «Литература всегда предвосхищает жизнь. Она не копирует ее, но придает ей нужную форму. <…> Мы просто выполняем, с примечаниями и ненужными добавлениями, каприз или фантазию творческого ума великого романиста» (Уайльд О. Полн. собр. соч. Т. 3. С. 176.

136

Эссе Уайльда было хорошо известно в литературной среде начала XX века, с 1899 по 1910 год. сборник «Замыслы» переводился не менее четырех раз (Павлова Т. В. Оскар Уайльд в русской литературе (конец XIX – начало XX в.). С. 102). Как показывает Т. В. Павлова, положения из сборника Уайльда Intentions («Замыслы»), в которое вошло это эссе, перенесенные на русскую почву некоторыми авторами «Северного вестника», оказали прямое влияние на формирование идеалистической концепции нового искусства, развитой впоследствии кругом «мирискусников» и достигшей апогея в «Весах».

137

Вайнштейн О. Б. Денди: Мода, литература, стиль жизни. М.: Новое литературное обозрение, 2005. С. 473.

138

Кузмин М. Дневник 1908–1915. С. 368. Этот портрет не сохранился (см.: Там же. С. 727).

139

Письмо Г. В. Чичерину от 13 декабря 1905 г. (Кузмин М. А., Чичерин Г. В. Из переписки. С. 400).

140

Кузмин М. Дневник 1905–1907. С. 64.

141

Письмо от 8–9 декабря 1907 г. цит. по: Богомолов Н. А. Вхождение в литературный мир. Письма Кузмина к В. В. Руслову // Богомолов Н. А. Михаил Кузмин: Статьи и материалы. С. 209. Курсив наш. – А. П.

142

Блок А. А. Письма о поэзии. 3. «Сети» Кузмина. С. 45.

143

Белый Андрей. [Рец. на: ] М. Кузмин. Приключения Эме Лебефа. С.-Петербург, 1907 г. «Три пьесы» 1907 года. Отпечатаны «Вольной типографией» // Перевал. 1907. № 10. С. 52; подп.: Б. Б-ев.

144

Письмо Г. В. Чичерина от 4/17 сентября 1905 г. (Кузмин М. А., Чичерин Г. В. Из переписки. С. 360. Выделено автором. – А. П.).

145

Можно привести также несколько примеров взаимопроникновения разных образов Кузмина, учитывающих как «современную» направленность его творчества, так и более привычную рецептивную рамку: «Но современность так же близка Кузмину, как и далекая, забытая Александрия. И в ней неустанно отыскивает он ту же утонченность и сложность переживаний „любовь до завтра“ <…> И в ней влечет его „Дух мелочей, прелестных и воздушных“» (Леман Б. Михаил Кузмин. С. 387–388); «У него нет ни слова современности. Но потому нам и дороги умирающие маркизы, что в них мы чуем себя» (Эренбург И М. Кузмин. С. 2).

146

Бернер Н. О Кузмине по книгам стихов «Сети» и «Осенние озера». С. 341–342.

147

Столица Л. [Рец. на: ] М. Кузмин. Глиняные голубки. Третья книга стихов. Издание Семенова. Петроград. 1914 г. Цена 1 р. 50 к. // Новая жизнь. 1914. № 11. С. 172.

148

Гумилев Н. С. Письма о русской поэзии М. Кузмин. Осенние озера. Вторая книга стихов. М., Изд. «Скорпион». 1912 г. 1 р. 80 к. // Гумилев Н. С. Письма о русской поэзии. С. 156. Впервые: Гиперборей. 1912. № 1.

149

Ховин В. [Рец. на: ] Осенние озера. Вторая книга стихотворений М. Кузмина. С. 259.

150

Войтоловский Л. Н. Парнасские трофеи. М. Кузмин «Осенние озера» // Киевская мысль. 1912. № 286. 15 октября. С. 2.

151

Возможно, единственным исключением является диссертация Нила Граноена (Granoien N. Mixail Kuzmin: An Aesthete’s Prose. A PhD Dissertation. UCLA. Slavic Languages and Literatures, 1981), где «Военным рассказам» посвящена небольшая глава.

152

Марков В. Ф. Беседа о прозе Кузмина // Кузмин М. А. Проза: [В 12 т.]. Т. 1. P. XIII.

153

Богомолов Н. А., Малмстад Дж. Э. Михаил Кузмин. С. 231.

154

Камур С. [Рец. на: ] М. Кузмин. Плавающие-путешествующие. Роман. Издание М. Семенова. 1915 г. цена 1 р. 50 к. // Новая жизнь. 1915. № 6. С. 153.

155

Горнфельд А. Г. [Рец. на: ] М. Кузмин. Военные рассказы. Изд-во «Лукоморье» Пг. 1915. Стр. 100. Ц. 1 р. 50 к. М. Кузмин. Плавающие-путешествующие. Роман. Изд-во М. И. Семенова. Пг. 1915. Стр. 277. Ц. 1 р. 50 к. // Русские записки. 1915. № 9. С. 317–318; без подписи.

156

Тиняков А. [Рец. на: ] М. Кузмин. Военные рассказы. Изд-во «Лукоморье». Петроград, 1915 г. Стр. 97. Ц. 1 р. 50 к. // Ежемесячный журнал. 1915. № 8. С. 158.

157

О позиции Сологуба в эти годы см.: Павлова М. М. Первая мировая война в публицистике Федора Сологуба // Политика и поэтика: Русская литература в историко-культурном контексте Первой мировой войны: Публикации, исследования и материалы. М.: ИМЛИ РАН, 2014. С. 15–29; о сотрудничестве Брюсова в качестве военного корреспондента с ярославской газетой «Голос» и московской газетой «Русские ведомости» см.: Мурзо Г. В. «Перед зрелищем войны…»: Корреспонденции В. Брюсова в ярославском «Голосе» // Там же. С. 249–255; Брюсов В. Я. Корреспонденции в газете «Русские ведомости» 1914 г. / Подгот. текста и коммент. А. И. Иванова // Там же. С. 264–406.

158

См. об этом: Hellman B. Poets of Hope and Despair: The Russian Symbolists in War and Revolution, 1914–1918. 2nd Revised Ed. Leiden; Boston, 2018. P. 86–122 (Russian History and Culture. Vol. 21).

159

На исходе 1914 года вышла брошюра Ф. Г. Мускатблита с характерным названием «Бельгийская жертва: Очерк борьбы за независимость. С 40 иллюстрациями», в которой в занимательной форме рассказывалось о довоенной Бельгии, ее трагической роли в ходе мировой войны и о сопротивлении бельгийцев. Подробнее о реакции русских писателей на вторжение немцев в Бельгию см.: Hellman B. Poets of Hope and Despair. P. 63–68.

160

Денисюк Н. Варвары: (Немцы во Франции в 1870 г.) // Нива. 1914. № 33. С. 650. Схожие мысли легли в основу множества статей писателей и публицистов разных направлений, быстро сформировав «общее место» российской (и европейской) мысли: их можно встретить в статье А. Бенуа «О вандализмах» (Речь. 1914. № 232. 30 августа. С. 2), И. Ясинского «Сердце Вильгельма» (Биржевые ведомости. 1914. № 14 338. 26 августа. Утр. вып. С. 3), статьях Ф. Сологуба «Выбор ориентации» (Отечество. 1914. № 6. 14 декабря. С. 104–107) и «Обывательское» (Биржевые ведомости. 1915. № 15 093. 17 сентября. Утр. вып. С. 3.), и позднее во многих значимых текстах – укажем здесь статьи В. Ф. Эрна «От Канта к Круппу» (Русская мысль. 1914. № 12. С. 116–124) и Андрея Белого «Природа» (Биржевые ведомости. 1916. № 15 488. 7 апреля. Утр. вып. С. 2).

161

См. об этом: Hellman B. Реймсский собор разрушен! Об одном мотиве в русской литературе времен Первой мировой войны // Hellman B. Встречи и столкновения: Статьи по русской литературе. Helsinki, 2009. C. 30–42 (Slavica Helsingiensia 36).

162

Общую усталость читателей и критиков от этой сюжетной схемы выразил А. А. Измайлов: «Надо всеми иными сейчас господствует одна „умственная“ идея – война перерождает. <…> но почему обязателен этот психологический примитив. Почему ничего более сложное, более оригинальное не приходит в творческие умы беллетристов» (Измайлов А. А. Литература и драма // Биржевые ведомости. 1915. № 14 972. 18 июля. Веч. вып. С. 4).

163

Горнфельд А. Г. [Рец. на: ] М. Кузмин. Военные рассказы. С. 317.

164

Измайлов А. А. Темы и парадоксы // Биржевые ведомости. 1915. № 14 879. 2 июня. Утр. вып. С. 2.

165

Мелетинский Е. М. Историческая поэтика новеллы. М.: Наука, 1990. С. 211.

166

Эйхенбаум Б. М. О прозе Кузмина // Эйхенбаум Б. М. О литературе: Работы разных лет / Сост. О. Б. Эйхенбаум, Е. А. Тоддес. М.: Сов. писатель, 1987. С. 350. Впервые: Жизнь искусства. 1920. № 569. 29 сентября.

167

Эйхенбаум Б. М. О прозе Кузмина. С. 348.

168

Биржевые ведомости. 1916. № 15 778. 2 сентября. Веч. вып. С. 4.

169

Там же. 1916. № 15 832. 29 сентября. Веч. вып. С. 4.

170

Там же. 1916. № 15 924. 14 ноября. Веч. вып. С. 4.

171

Там же. 1916. № 15 962. 3 декабря. Веч. вып. С. 6.

172

«Как я читал доклад в „Бродячей собаке“» (Критика, с. 390). Хотя Кузмин имеет в виду, вероятно, футуристическую поэтику в целом, укажем на то обстоятельство, что именно в 1914 году Маяковский начинает активно писать о словотворчестве как миссии настоящего поэта. В статье «Война и язык» (Новь. 1914. № 126. 27 ноября) поэт выступает за создание нового, адекватного грозному времени, заостренного языка: «Мы должны острить слова. Мы должны требовать речь, экономно и точно представляющую каждое движение. Хотим, чтоб слово в речи то разрывалось, как фугас, то ныло бы, как боль раны, то грохотало бы радостно, как победное ура. <…> Пересмотр арсенала старых слов и словотворчество – вот военные задачи поэтов» (Маяковский В. В. Полн. собр. соч.: В 13 т. / Подгот. текста и примеч. В. А. Катаняна и др. М.: Худож. лит., 1955. Т. 1. С. 373, 376). Поиски Кузмина предстают как часть общего процесса обновления языка, охватившего в те годы русскую литературу.

173

Брюсов В. Я. Новые течения в русской поэзии. Эклектики [1913] // Брюсов В. Я. Среди стихов: 1894–1924. Манифесты, статьи, рецензии / Сост. Н. А. Богомолова, Н. В. Котрелева; Вступ. ст. и коммент. Н. А. Богомолова. М.: Сов. писатель, 1990. С. 412.

174

См. об этом: Тименчик Р. Д. Заметки об акмеизме (II) // Russian Literature. 1977. Vol. V. Iss. 3. P. 281–300.

175

Ряд интересных примеров привел Н. А. Богомолов: Богомолов Н. А. «Дыр бул щыл» в контексте эпохи // Богомолов Н. А. Вокруг «Серебряного века»: Статьи и материалы. М.: Новое литературное обозрение, 2010. С. 415–434.

176

См.: Лекманов О. А.* Мандельштам и Маяковский: Взаимные оценки, переклички, эпоха… (наблюдения к теме) // Лекманов О. А. Книга об акмеизме. С. 565–574.

177

См. отчеты о вечере: Фрид С. «Привал Комедиантов»: Х-летие М. А. Кузмина // Биржевые ведомости. 1916. 30 октября. Веч. вып.; [Б. п.] 10-летие литературной деятельности М. А. Кузмина // Там же. 1916. 31 октября; Аполлон. 1916. № 9–10. С. 92–93. Богатый свод материалов о мероприятии приведен в: Конечный А. М., Мордерер В. Я., Парнис А. Е., Тименчик Р. Д. Артистическое кабаре «Привал комедиантов» // Памятники культуры. Новые открытия: Письменность. Искусство. Археология. Ежегодник: на 1988 год. М., 1989. С. 127–130). Отметим, что юбилей Кузмина встраивается в череду мероприятий, начатых в 1912 году празднованием двадцатипятилетия творческой деятельности Бальмонта; в марте 1916 года отмечалось двадцатилетие творческой деятельности Брюсова.

178

Жирмунский, по-видимому, одним из первых формалистов оценил талант Кузмина и был его последовательным защитником. См., например, письмо ему Б. М. Эйхенбаума от 28 июля 1916 года, отражающее сомнения адресанта относительно масштаба Кузмина: «Кузмина я непременно почитаю зимой – я, действительно, мало его знаю. Но все-таки – не преувеличиваешь ли ты его значение и так ли уж связана с ним Ахматова? Тебе, в твоих поисках „чистой радости“, он, конечно, должен давать много – он часто близок к той „идиллии“ в высоком смысле этого слова, о которой мечтал Шиллер» (Переписка Б. М. Эйхенбаума и В. М. Жирмунского / Публ. Н. А. Жирмунской и О. Б. Эйхенбаум. Вступ. ст. Е. А. Тоддеса. Примеч. Н. А. Жирмунской и Е. А. Тоддеса // Тыняновский сборник: Третьи Тыняновские чтения. Рига, 1988. С. 285). В 1920-х годах значение Кузмина признает и Эйхенбаум.

179

Зноско-Боровский Е. А. О творчестве М. Кузмина. С. 25–44.

180

См., например, популярный сборник нот: Репертуар В. А. Сабинина: Песни богемы, [№ 3]. СПб.: Н. Х. Давингоф, [1915]. Последующие издания сборника выходили вплоть до 1917 года. Из 11 (впоследствии – 14) представленных там песен четыре были авторства Кузмина: «Дитя и роза», «Вышел месяц светлоглазый…», «Лишь тот, кому минуло шестнадцать лет», «Если завтра будет солнце». К середине 1910-х годов творчество Кузмина не было принадлежностью узкого круга деятелей художественной культуры, хотя все еще маркировалось принадлежностью к «богеме».

181

Запись от 3 октября. Кузмин М. Дневник 1917–1924: В 2 кн. / Под общ. ред. А. С. Пахомовой; Подгот. текста, коммент. А. С. Пахомовой, К. В. Яковлевой, Н. А. Богомолова, С. В. Шумихина; Вступ. ст. А. С. Пахомовой. СПб.: Изд-во Ивана Лимбаха, 2024. Кн. 1: 1917–1921. С. 328.

182

Шкловский В. Б. Письмо о России и в Россию // Новости литературы (Берлин). 1922. № 2. С. 97.

183

Воинов О. [Рец. на: ] М. Кузмин. Нездешние вечера // За свободу (Варшава). 1921. № 7/8. 12 ноября.

184

Марков В. Ф. Поэзия Михаила Кузмина. С. 367.

185

Кларк К. Петербург, горнило культурной революции / Пер. с англ. В. Макарова. М.: Новое литературное обозрение, 2018. С. 53.

186

О Союзе деятелей искусств и первых пореволюционных художественных организаций Петрограда существует большая литература. См. следующие работы: Динерштейн Е. А. Маяковский в феврале – октябре 1917 г. // Литературное наследство. М.: Изд-во АН СССР, 1958. Т. 65: Новое о Маяковском. С. 541–569; Лапшин В. П. Художественная жизнь Москвы и Петрограда в 1917 году. М.: Сов. художник, 1983. С. 73–85; Жуков Ю. Н. Становление и деятельность советских органов охраны памятников истории и культуры, 1917–1920. М.: Наука, 1989. С. 39–55; Перхин В. В. Союз деятелей искусства и его литературная курия (1917–1918 гг.): Из хроники событий // Из истории литературных объединений Петрограда-Ленинграда 1910–1930-х годов: Исследования и материалы: [В 2 кн.] / Отв. ред. В. П. Муромский. СПб.: Наука, 2002. Кн. 1. С. 47–124; Крусанов А. В. Русский авангард 1907–1932. Исторический обзор: В 3 т. М.: Новое литературное обозрение, 2003. Т. 2. Кн. 1. С. 8–29. Отметим, что хронология событий в этих работах несколько отличается, равно как и изложение некоторых фактов. В дальнейшем вся фактическая информация взята преимущественно из последней работы.

187

Состав группы и деятельность на начальном этапе реконструированы в работе М. Марцадури: Письма О. И. Лешковой к И. М. Зданевичу / Предисл., публ. и примеч. М. Марцадури // Русский литературный авангард: Материалы и исследования. Тренто: Университет Тренто, 1990. С. 42–48.

188

Цит. по: Крусанов А. В. Русский авангард 1907–1932. Т. 2. Кн. 1. С. 9. Воззвание было опубликовано в: Правда. 1917. 11 марта. С. 4; День. 1917. № 6. 11 марта. С. 3; Русская воля. 1917. № 10. 11 марта. С. 7.

189

Издательство «Фелана» было создано в 1916 году тремя друзьями-поэтами, К. Ю. Ляндау, Е. Г. Лисенковым и В. И. Гедройц, и начало свою деятельность с издания «Альманаха муз», в котором принял участие в том числе и Кузмин. Зимой 1917 года в издательстве планировался выход книг Юркуна «Дурная компания» и поэтического сборника Кузмина «Гонцы. Четвертая книга стихов», однако по неизвестным причинам был осуществлен лишь первый проект. Вскоре издательство прекратило работу. Вероятно, надежды на «Фелану» еще теплились в 1918 году: 18 июля Кузмин записал в дневнике: «Не знаю, выйдет ли с „Феланой“» (Кузмин М. Дневник 1917–1924. Кн. 1. С. 83) – имея в виду, вероятно, переиздание романа Юркуна. О деятельности издательства см.: Соболев А. Л. Тургенев и тигры. С. 268–284. Ляндау впоследствии задействует Кузмина в нескольких своих театральных проектах. Контактам Кузмина с Ляндау способствовало их соседство: Кузмин жил в доме № 17 по Спасской улице, Ляндау – в доме № 15 (Там же. С. 281–282).

190

Подробнее о контактах Кузмина и Хлебникова см.: Парнис А. Е. Хлебников в дневнике М. А. Кузмина // Михаил Кузмин и русская культура XX века. С. 156–165. Хлебников посвятил Кузмину стихотворение «Вам», а в одном из писем к матери писал: «Я подмастерье и мой учитель – Кузмин» (Там же. С. 158). О взаимовлиянии Хлебникова и Кузмина см.: Панова Л. Г. 1) Портрет нумеролога в «Прогулках, которых не было», или Хлебников глазами Кузмина // Девятая международная Летняя школа по русской литературе. СПб.: Свое изд-во, 2013. С. 100–112; 2) Мнимое сиротство: Хлебников и Хармс в контексте русского модернизма. М.: ИД ВШЭ, 2017. С. 93–169.

191

Подробнее о становлении метода монтажа в раннесоветских кино и литературе и превращении его в самодостаточную эстетическую концепцию см.: Кукулин И. Машины зашумевшего времени: Как советский монтаж стал методом неофициальной культуры. М.: Новое литературное обозрение, 2015. С. 59–139.

192

Богомолов Н. А. О Михаиле Кузмине. 3. Неизданный Кузмин из частного архива // Богомолов Н. А. Русская литература первой трети XX века: Портреты. Проблемы. Разыскания. Томск: Водолей, 1999. С. 541.

193

[Б. п.] Герой революции // Синий журнал. 1917. № 16. Май. С. 7.

194

О «Пасхе» как одном из многочисленных революционных символов, создание которых пришлось на первые пофевральские недели, см.: Колоницкий Б. И. Символы власти и борьба за власть: К изучению политической культуры российской революции 1917 г. СПб.: Лики России, 2012. С. 57–86; Стейнберг М. Д. Великая русская революция. С. 52–54.

195

[Б. п.] Христос Воскресе! // Синий журнал. 1917. № 12–13. Апрель. С. 4.

196

Шебуев Н. Пасхальное // Синий журнал. 1917. № 12–13. Апрель. С. 14.

197

Об этих и других символах революции и революционной риторике 1917 года подробнее см.: Колоницкий Б. И. Символы власти и борьба за власть…

198

Брюсов В. На улицах // Русские ведомости. 1917. № 51. 5 марта.

199

Липецкий А. Жар-птица // Нива. 1917. № 15. С. 223. См. эту же образность в стихотворении Кузмина (опубликованном в том же номере «Нивы»): «Мы не только хороним, мы строим новый дом. / Как всем в нем разместиться, / Подумаем мы потом…»

200

Бердников Я. Свершилось… // Правда. 1917. 17 марта.

201

Это сходство впервые указано Л. Селезневым: Селезнев Л. Михаил Кузмин и Владимир Маяковский. С. 74–76.

202

Здесь и далее цит. по: Маяковский В. В. Полн. собр. соч. Т. 1. С. 134–140.

203

Волынский полк стал одним из ранних символов революции. Запасной батальон гвардейского Волынского полка первым присоединился к революционно настроенным массам и получил за это впоследствии звание «первого революционного». Уже 8 мая ледокол «Царь Михаил Федорович» был переименован в «Волынца» (Колоницкий Б. И. Символы власти и борьба за власть… С. 221).

204

Хлебников В. Собр. соч.: В 6 т. / Под общ. ред. Р. В. Дуганова. М.: ИМЛИ, 2000. Т. 1. С. 95.

205

Нельзя обойти вниманием и факт обратного влияния – Кузмина на творчество Хлебникова 1920-х годов. Прежде всего, обнаруженный А. Е. Парнисом (Парнис А. Е. Хлебников в дневнике М. А. Кузмина. С. 160) подтекст следующих строк из XVIII плоскости сверхповести Хлебникова «Зангези»: «Если в пальцах запрятался нож, / А зрачки открывала настежью месть, / Это время завыло: „Даешь!“ – / А судьба отвечала послушная: „Есть“» стихи из кузминской «Русской революции»: «Словно голодному говорят: „Ешь!“, / А он, улыбаясь, отвечает: „Ем“». Отметим также, что в «Зангези», создаваемой в 1920–1922 годах, также заметны следы «телеграфного» стиля в описании войны и революции. См., например:

Богатый плакал, смеялся кто беден,

Когда пулю в себя бросил Каледин.

И Учредительного Собрания треснул шаг.

И потемнели пустые дворцы.

Нет, это вырвалось «рцы»,

Как дыханье умерших,

Воплем клокочущим дико прочь из остывающих уст.

(Хлебников В. Собр. соч. Т. 5. С. 316)

206

Биржевые ведомости. 1917. 25 авг. Веч. вып.

207

В архиве Бенуа сохранился список лиц, желательных для работы в министерстве искусств, который показывает, что предполагаемый состав был еще более «мирискусническим»: помимо указанных выше, в него должны были входить также С. П. Дягилев и В. Ф. Нувель (Лапшин В. П. Художественная жизнь Москвы и Петрограда в 1917 году. С. 88).

208

В 1934 году, вспоминая прошедшую эпоху в дневнике, Кузмин придал большое значение знакомству с «мирискусниками»: «…На Башне же я был еще танцором и ясновидящим. Я удивляюсь и благодарен мирискусникам, которые за этими мощами разглядели живого и нужного им человека. К Ивановым ввели меня Каратыгин и Нурок. Сомова, Дягилева, Бакста, Нувеля я знал раньше Ивановских сред» (запись от 20 июля 1934 г. – Кузмин М. Дневник 1934 года. С. 72–73).

209

Переписку см.: Кузмин М. А., Сомов К. А. Переписка // Кузмин М. Стихотворения. Из переписки. С. 159–209; о совместном участии в «вечерах Гафиза» см.: Богомолов Н. А. Петербургские гафизиты. Одобрение Сомовым его произведений было исключительно важно для Кузмина. Так, в записи от 11 октября 1905 года Кузмин фиксирует реакцию на роман «Крылья»: «И почему мне хочется, чтобы зацепило именно Сомова, даже не Дягилева, напр<имер>?» (Кузмин М. Дневник 1905–1907. С. 56). Сомов выполнил обложки к роману «Приключения Эме Лебефа» (1907) и к сборнику «Три пьесы» (1907). С именем Сомова Кузмин связывал целый культурный пласт, повлиявший на его цикл «Ракеты»: «Любовь к радугам и фейерверкам, к мелочам техники милых вещей, причесок, мод, камней, „сомовщина“ мною овладела» (6 июля 1907 года. – Там же. С. 378).

210

С Бенуа Кузмина связывали не только личные, но и творческие отношения: Бенуа был предполагаемым художником постановки пьесы Кузмина «Комедия о Евдокии из Гелиополя» в 1907 году, а также неизвестного исследователям балета Кузмина в ноябре 1907 года. Замысел «Комедии о Евдокии» находился под сильным влиянием «мирискусников» и созданной ими среды изящных стилизаций в духе XVIII века. См. запись Кузмина в дневнике от 5 декабря 1920 года: «Бушен говорил о Сомове и Бенуа. У меня какое-то болезненное пристрастие к ним, как и всегда, впрочем, было» (Кузмин М. Дневник 1917–1924. Кн. 1. С. 251).

211

См. несколько примеров: «Талант М. Кузмина находится в явном соприкосновении с Сомовым. Та же пикантная, изящная ирония, та же изысканная простота формы, скрывающая сложность переживания. Тот же миниатюризм <…> пленительный своим своеобразным уютом» (Б. Б-ев. [Белый А.] [Рец. на: ] М. Кузмин. Приключения Эме Лебефа… С. 51), «Поэзия М. Кузмина – „салонная“ поэзия по преимуществу <…>. Она откликнулась на все, что за последние годы волновало петербургские гостиные. Восемнадцатый век под сомовским углом зрения, тридцатые годы, русское раскольничество и все то, что занимало литературные кружки…» (Гумилев Н. С. Письма о русской поэзии… С. 154. – Аполлон. 1912. № 8).

212

Примечательно, что имя Сомова стало для Кузмина в это время символом определенного периода в его жизни и творчестве, ностальгия по которому пронизывала дневниковые записи на протяжении нескольких лет: «Я загрустил, вспомина<я> 1906 год, печку, которая у меня треснула от жара, Сомова, Сапунова, свечи, начало известности, Казакова, эскапады» (1 ноября 1917 г.), «…круглый стол, разговоры о книгах, дневник 1907 г., Юрочка, вино, конфеты напомнили мне время Сомова и Нувеля» (23 мая 1918 г. – Кузмин М. Дневник 1917–1924. Кн. 1. С. 71–72).

213

Цит. по: Кузмин М. Дневник 1905–1907. С. 552.

214

Сомов К. Дневник 1917–1923 / Вступ. ст., подгот. текста, коммент. П. С. Голубева. М.: Изд-во Дмитрия Сечина, 2017. С. 169.

215

Денисов В. О новом искусстве демократической России // День. 1917. № 9. 15 марта. С. 1–2.

216

Цит. по: Крусанов А. В. Русский авангард 1907–1932. Т. 2. Кн. 1. С. 11–12.

217

Доль [Тигер Д. Н.]. Самоопределившиеся. (История новейших метаморфоз) // Журнал журналов. 1917. № 20–21. С. 13. Отметим, что это стихотворение начинается со строчек «Он долго тешился с козой, / Он славил банщика упрямо…». Если вторая однозначно отсылает к эпизоду из романа «Крылья», то первая заимствована из стихотворения В. Я. Брюсова «In hac lacrimarum valle» (из сборника «Urbi et Orbi», 1903): «Мы натешимся с козой, / Где лужайку сжали стены». Автор стихотворного фельетона осуждает в нем не столько Кузмина, сколько всю модернистскую литературу, сменившую эстетизацию порока на революционный энтузиазм.

218

W. На новой службе // Журнал журналов. 1917. № 16. С. 13.

219

Красный цвет как характерную деталь антуража улиц революционных городов отмечали многие современники. См. название цикла Брюсова «В дни красных знамен» и строки из одного стихотворения, вошедшего в его состав: «И втайне жаль, что нынче мне не пятнадцать лет, / Чтоб славить безраздумно, как юноша-поэт, / Мельканье красных флагов и красный, красный цвет!» («В мартовские дни», 3 марта 1917 г.) и др.

220

Об этом см.: Колоницкий Б. И. Символы власти и борьба за власть… С. 24.

221

Иванов Г. В. Петербургские зимы. С. 100.

222

Томский О. Литературные гадания // Журнал журналов. 1917. № 2. С. 14.

223

Томский О. Эволюция пасхального фельетона // Там же. № 12. С. 14–15. В этом номере Кузмину припомнили и его стихотворения, посвященные войне: «Кузмин прямо заскакал от радости и гаерски пришепетывает:

Мой знакомый – веселый малый,

Он даже играет в винт,

А теперь струею алой

Струится кровь через бинт.

Весело-то как… Вселенская радость! Кровь через бинт струится…»

(Бухов Арк. К псалмопевцам штыка // Там же. С. 10).

224

Бухов Арк. Испуганные // Там же. № 17. С. 7.

225

Бухов Арк. «Русская воля»: (Заметка профессионала) // Там же. № 2. С. 10. Основным объектом критики была попытка в рамках одного издания обслуживать интересы капитала и быть органом культуры: «Во главе современной газеты может стоять газетчик – под руку с политиком – Гессен под руку с Милюковым, это сочетание понятное. Но газетчик под руку с литератором, мыслителем, ученым? Ненормально это, противоестественно» (Левидов М. Шуйца и десница «Русской воли» // Там же. С. 8). Об истории создания газеты см.: «Русская воля», банки и буржуазная литература / Публ. Ю. Г. Оксмана // Литературное наследство. М.: Журнально-газетное объединение, 1932. Т. 2. С. 165–186.

226

Большой иллюстративный материал и анализ пародий этого периода представлен в: Корниенко С. Ю. В «Сетях» Михаила Кузмина. С. 122–144.

227

Такое мнение транслируют, например, А. В. Лавров и Р. Д. Тименчик: Лавров А. В., Тименчик Р. Д. «Милые старые миры и грядущий век»… С. 11–12.

228

См., например: «…всякая законченность есть уже нетерпимость, окостенение, конец. Но как же существуют символисты, акмеисты, футуристы? На взгляд беспристрастного человека, их не существует; существуют отдельные поэты, примкнувшие к той или другой школе, но школ нет» («Раздумья и недоуменья Петра Отшельника». – Критика, с. 361).

229

Эту историю подробно проанализировал Н. А. Богомолов: Богомолов Н. А. Кузмин осенью 1907 года // Богомолов Н. А. Михаил Кузмин: Статьи и материалы. С. 99–116.

230

Там же. С. 116.

231

В качестве примера можно вспомнить ситуацию 1907 года, когда Кузмин сотрудничает одновременно с несколькими журналами – «Весы», «Золотое руно», «Перевал», – находящимися во враждебных отношениях друг с другом. Подробнее об этой истории см.: Богомолов Н. А. Вхождение в литературный мир… С. 184–187, 193–200.

232

Кузмин употребляет слово «школа» в расширительном значении, называя так объединения, основанные не только на технических приемах, но и имеющие общую концепцию искусства («…почтенные и явно литературные школы, как символизм, футуризм и, пожалуй, имажинизм» («Парнасские заросли», 1923. – Критика, с. 404) – то, что современные исследователи скорее бы назвали направлением. Слово «кружок» для Кузмина имело интимный оттенок – так он называл группы «любящих и ценящих друг друга людей» («Раздумья и недоуменья Петра Отшельника», 1914. – Критика, с. 361). Однако и это употребление в его критике непоследовательно.

233

«Как я читал доклад в „Бродячей собаке“», 1914 (Критика, с. 390). См. в той же статье отмеченные Кузминым «заслуги акмеизма и футуризма (освобождение слова)» – то есть чисто формальные.

234

Например, в неопубликованной лекции «<О французской поэзии>» (1919) три века французской поэзии описываются как смена разных «школ» (Гумилев Н. С. Письма о русской поэзии. С. 243–245).

235

Гумилев Н. С. Письма о русской поэзии. Письмо XVI, 1912 // Гумилев Н. С. Письма о русской поэзии. С. 141.

236

Гумилев Н. С. Письма о русской поэзии. Письмо XX, 1912 // Там же. С. 160.

237

«Как я читал доклад в „Бродячей собаке“» (Критика, с. 391).

238

Немногочисленная фактическая информация о «Матросах» суммирована в работе Т. Л. Никольской (Никольская Т. Л. Юрий Деген // Russian Literature. 1988. Vol. 23. Iss. 2. P. 101–112), воспроизведена в словаре М. Шрубы (Шруба М. Литературные объединения Москвы и Петербурга 1890–1917 годов: Словарь. М.: Новое литературное обозрение, 2004. С. 114–115); несколько наблюдений над поэтикой и генезисом формы объединения сделал П. В. Дмитриев (Дмитриев П. В. «Капитан один не в счет…»: М. Кузмин и «Марсельские матросы» // Литературный факт. 2021. № 1 (19). С. 163–180).

239

Однако и в контексте творчества Кузмина группе не уделялось достаточного внимания: в авторитетной биографии факт существования «Матросов» и вовсе попал только в примечания (Богомолов Н. А., Малмстад Дж. Э. Михаил Кузмин. С. 376).

240

Этот факт отражен в поэме «Оттепель», принадлежащей одному из «матросов» Ю. Дегену: «В апреле 1917 г. мною было основано в Петрограде худ<ожественное> об<щест>во „Марсельских матросов“, „капитаном“ которого был М. Кузмин» (Деген Ю. Оттепель: Поэма. Тифлис: Куранты, 1920. С. 3), а также в письмах художника Н. Н. Купреянова, в которых первое упоминание «марсельцев» встречается в письме, отправленном до 12 апреля (Купреянов Н. Н. Из писем к разным лицам // Николай Николаевич Купреянов: Литературно-художественное наследие. М.: Искусство, 1973. С. 96).

241

Наши предшественники использовали план альманаха как подтверждение участия всех упомянутых в нем в группе: Никольская Т. Л. Юрий Деген. С. 101; Шруба М. Литературные объединения Москвы и Петербурга 1890–1917 годов… С. 114. Нам представляется, что к составу в данному случае нужно подходить с осторожностью, помня о характерной для начала XX века прагматике литературного альманаха, которому было свойственно как объединение писателей подчеркнуто несходных творческих устремлений (как выходившие на протяжении 1900–1910-х годов «Альманахи издательства „Шиповник“»), так и ситуативное сближение (сборник «Вечер „Триремы“. Лазарету деятелей искусств» (Петроград, 1916)). Одна из изначальных особенностей литературного альманаха – установка на издание дружеским кругом (см. Балашова Ю. Б. Эволюция и поэтика литературного альманаха как издания переходного типа. СПб.: ИД СПбГУ, 2011. С. 67). С этой точки зрения альманах «Матросов» представляется типичным для своего времени. Соблюдая фактическую осторожность, мы обратимся к несомненным участникам группы – тому, чьи стихи вышли под маркой одноименного издательства (Бамдас), и тому, кто оставил свидетельства о своем участии в ней (Деген).

242

О нем см.: Никольская Т. Л. Юрий Деген; Никольская Т. Л., Богомолов Н. А. Юрий Деген // Русские писатели 1800–1917: Биографический словарь. М.: Большая российская энциклопедия, 1992. Т. 2. С. 92–93; Никольская Т. Л. «Фантастический город»: Русская культурная жизнь в Тбилиси (1917–1921). М.: Пятая страна, 2000. С. 148–153.

243

Кузмин М. Дневник 1908–1915. С. 569. В дневниках конца 1910-х – 1920-х годов Моисей Бамдас нередко фигурирует как «Моня».

244

О беседах с Берманом Т. Л. Никольская вспоминала так: «У этого поэта я бывала в гостях уже в конце 70-х годов и расспрашивала о „Марсельских матросах“. О том, что такая группа существовала, он помнит. Сказал мне, что был штурманом у „Марсельских матросов“. Но когда я попросила, чтобы он подробно сказал, о чем они говорили, чем они занимались, он сказал, что помнит только, что они собирались на квартире у поэта Моисея Бандаса <sic!>, который жил на Марсовом поле. И когда они читали друг другу стихи или беседовали, за стеной плакал маленький ребенок Бандаса, который им мешал. Больше ничего существенного я не узнала» (Из истории поэтического авангарда. Юрий Деген // Радио «Свобода»*. 2003. 14 декабря. URL: https://www.svoboda.org/a/24200211.html. (*Признано Минюстом РФ нежелательной организацией.)

245

Письмо от 30 апреля 1917 г. (Купреянов Н. Н. Из писем к разным лицам. С. 106–107). Купреянов в это время находился на военной службе в действующей армии.

246

О менторских отношениях, лежащих в основе жизненного поведения символистов, см. в монографии Барбары Уокер: Walker B. Maximilian Voloshin and the Russian literary circle: Culture and survival in revolutionary times. Bloomington; Indianapolis, 2005. P. 54–65.

247

Об участии Кузмина во втором «Цехе поэтов» см.: Лекманов О. А.* К вопросу о Кузмине и акмеистах: (Суммируя общеизвестное) // Лекманов О. А. Книга об акмеизме и другие работы. С. 46, а также сохранившиеся приглашения на заседания «Цеха» (РГАЛИ. Ф. 232. Оп. 1. Ед. хр. 2. Л. 1–3).

248

Купреянов писал о нем: «Предисловие, хоть и глупое, но Кузмина» (письмо от 12 июля 1917 г. – Купреянов Н. Н. Из писем к разным лицам. С. 109).

249

Фрагмент предисловия с идеей о разделении «литературности» и «талантливости» наследует популярной идее литературной критики начала XX века. См., например, в рецензии Гумилева на книгу Сологуба «Пламенный круг»: «Стих его, мягкий и певучий, лишен и медной звонкости брюсовского стиха, и неожиданных поворотов блоковского. Но зато он и менее подвергся влиянию старых мастеров, в нем при той же пленительности чувствуется меньше литературности» (Гумилев Н. С. Письма о русской поэзии. Федор Сологуб. Пламенный круг… // Гумилев Н. С. Письма о русской поэзии. С. 78).

250

Перенося в пореволюционное время жизненную ситуацию двух поэтов, Кузмин отчасти оказался прав в своих предположениях: литературная карьера Бамдаса оборвалась очень быстро (последняя тоненькая книжка его стихов вышла в 1924 году), после чего он вел «непоэтическую» жизнь технического переводчика (Бамдас М. Надежды символ: Стихи из дневников 1915–1958 гг. / [Предисл. Н. А. Богомолова]. М.: Рудомино, 1994).

251

См. прижизненные рецензии на книги Бамдаса: Рейснер Л. [Рец. на: ] М. Бамдас. Предрассветный вечер. Предисловие М. Кузмина. К-во «Марсельских матросов» // Летопись. 1917. № 7–8. С. 319; Большаков К. За весь сезон: Стихи за зиму 1917–1918 г. // Жизнь. 1918. № 36. С. 4. Об использовании кузминской поэтики Дегеном см.: Никольская Т. Л. Юрий Деген. С. 103.

252

Бамдас М. Предрассветный ветер: Стихи. Пг.: Марсел. матросы, 1917. С. 7.

253

См.: Соловьев С. М. [Рец. на: ] М. Кузмин. Сети… [1908]; Эренбург И. М. Кузмин. [1911].

254

Деген Ю. Поэма о сонце <sic!>. [Тифлис]: [Б. и.], 1918. С. 17.

255

Деген Ю. Оттепель. С. 8.

256

Бамдас М. Голубь: Вторая книга стихов. Пг.: Марсел. матросы, 1918. С. 9. См. двоякое прочтение слова «спутник» – как «попутчик» и как «любовник».

257

Деген Ю. Поэма о сонце. С. 18.

258

Образ моряка перешел в другие стихотворения Кузмина 1917 года, например в стихотворение «Мореход на суше» (май 1917), в котором представлена точка зрения мореплавателя, смущенного нахождением в несвойственной ему обстановке: «И только снится иногда / Шатанье накрененных палуб: / Ведь путевых не надо жалоб, / Коль суша под ногой тверда». Анализ этого стихотворения: Николаенко В. В. Как мореход оказался на суше (О границах интертекстуального метода) // Михаил Кузмин: Литературная судьба и художественная среда / Под ред. П. В. Дмитриева и А. В. Лаврова. СПб.: Реноме, 2015. С. 113–118.

259

Тименчик Р. Д. По поводу Антологии петербургской поэзии эпохи акмеизма // Russian Literature. 1977. Vol. 5. Iss. 4. P. 321.

260

Стихотворение Бамдаса «Прощай навсегда, контора!..» явно ориентируется на «Пироскаф», повторяя его композицию, но представляя лирический сюжет с точки зрения матроса, а не путешественника. Бамдас переносит из текста Боратынского в свое стихотворение деталь – птицу: «Наедине мы с морскими волнами; / Только что чайка вьется за нами / Белая, рея меж вод и небес», у Бамдаса – «Над палубой вьется птица, / Минутами еле видна» (Бамдас М. Голубь. С. 7). Примечательны финальные строки у Баратынского: «Завтра увижу я башни Ливурны, / Завтра увижу Элизий земной» и их «сниженный» вариант у Бамдаса: «А как загуляем, приятель, / Когда придем в Марсель!»

261

В связи со временем создания группы представляется остроумным наблюдение П. В. Дмитриева о вероятной связи названия «Марсельские матросы» с «Марсельезой», текст которой Кузмин переведет в 1921 году (Дмитриев П. В. «Капитан один не в счет…»: М. Кузмин и «Марсельские матросы». С. 176–177).

262

Деген Ю. Поэт прекрасной ясности // Кавказское слово. 1918. № 20. С. 2.

263

W. На новой службе // Журнал журналов. 1917. № 16. С. 13.

264

Бухов Арк. Испуганные // Журнал журналов. 1917. № 17. С. 7.

265

Тигер Д. Н. Самоопределившиеся. (История новейших метаморфоз) // Журнал журналов. 1917. № 20–21. С. 13; подп.: Доль.

266

В этом сыграли свою роль, как указывает Н. А. Богомолов, временная пауза в «кружковой» жизни Петрограда после угасания «вечеров Гафиза» и сформировавшийся в прессе под влиянием «Крыльев» миф о существовании эротического общества мужчин, якобы возглавляемого Кузминым (Богомолов Н. А. Кузмин осенью 1907 года. С. 102–106).

267

Барбара Уокер, рассматривая литературные кружки Серебряного века, использует терминологию антрополога Виктора Тернера. Организационное изменение любого сообщества трактуется ею как постепенный переход свободного от социальных условностей общества («коммунитас») к более жесткой и формализованной структуре («структура») (Walker B. Maximilian Voloshin and the Russian literary circle. P. 1–23). Если размышлять о предпочтениях Кузмина в этих терминах, то можно отметить, что он однозначно тяготел к полюсу «коммунитас». Но неиерархичное общество, стремясь войти в иерархизированное поле литературы, неизбежно приобрело бы черты «структуры», что уничтожило бы саму идею такого общества (в случае с «кружком гимназистов» это обстоятельство прослеживается довольно четко: общество молодых юношей, вдохновленное Кузминым, оказалось неспособно на организованную деятельность, провалив постановку «Курантов любви»). Как кажется, Кузмин сам понимал необходимость формальной организации: «Марсельские матросы» должны были иметь свое издательство, а для эмоционалистов впоследствии будет написан манифест.

268

Кузмин М. Дневник 1917–1924. Кн. 1. 21, 22, 31.

269

Там же. С. 51, 75, 84, 87–88.

270

Марков В. Ф. Поэзия Михаила Кузмина. С. 368.

271

Малмстад Дж. Э., Марков В. Ф. Примечания // Кузмин М. А. Собрание стихов: [В 3 т.]. Т. 3. С. 654.

272

Богомолов Н. А. Примечания // Поэзия. С. 734.

273

Богомолов Н. А. О Михаиле Кузмине. 3. Неизданный Кузмин из частного архива. С. 542.

274

Панова Л. Г. Русский Египет: Александрийская поэтика Михаила Кузмина. Кн. 1. С. 462–468.

275

Кузмин М. А. Списки поэтических, беллетристических и музыкальных произведений и план сборника «Условности». 1890–1923 гг. // РГАЛИ. Ф. 232. Оп. 1. Ед. хр. 43. Л. 11 об., 15; см. также беловой автограф: Кузмин М. А. Автографы и копии 1912–1927 гг. // ОР РНБ. Ф. 400. Оп. 1. Ед. хр. 4. Л. 12–15 об.

276

См. данные метрического справочника к стихотворениям Кузмина 1914–1920 гг.: Гик А. В. Конкорданс к стихотворениям М. Кузмина: В 4 т. М.: Рукописные памятники Древней Руси, 2015. Т. 4. С. 235–241. Впервые метрические характеристики оды были описаны В. Ф. Марковым (Марков В. Ф. Поэзия Михаила Кузмина. С. 369).

277

В поздней статье, посвященной творчеству Э. Г. Багрицкого («Эдуард Багрицкий», 1933), Кузмин высказывается против использования твердых стихотворных форм без точного следования им: «В книге „Победители“, в Cyprinus Carpio, мы читаем: „романс карпу“, „ода“, „стансы“, „эпос“. Хорошо еще, что нет „сонета“ в двадцать пять строк. И романс, и ода, и стансы имеют некоторые формальные требования, даже приблизительно не выполненные автором. <…> Словно термины „ода“, „стансы“ и т. п. самыми звуками гипнотизировали поэта независимо от их содержания…» (Критика, с. 419)

278

Алексеева Н. Ю. Русская ода: Развитие одической формы в XVII–XVIII веках. СПб.: Наука, 2005. С. 95.

279

Гаспаров М. Л. Поэзия Пиндара // Пиндар, Вакхилид. Оды. Фрагменты. М.: Наука, 1980. С. 371 («Литературные памятники»).

280

Вероятно, такая трактовка образа моря также имеет корни в поэзии Пиндара, где нередко встречается море, угрожающее человеку и культуре в целом: «А кого не полюбит Зевс, – / Тот безумствует пред голосом Пиерид / И на суше, и в яростном море…» (1 Пифийская песня), «Будет день, / И от этой земли, бичуемой морем, / Дочь Энафа / Возьмет на рассаду для почвы Зевса Аммопа / Корень городов, / Сладкий смертным» (4 Пифийская песня. – Там же. С. 59, 75).

281

Эту метафору у Эсхила анализирует О. М. Фрейденберг: «В одной из метафор Эсхила (ее древность засвидетельствована аллитерациями) говорится: „Да не испытаем мы то, из-за чего – великие страдания, ради чего – великое море пропахано мечом“. Образ „пахать мечом“ уводит к мифологии; известно семантическое тождество земледельческих и военных орудий. Великое море, пропаханное мечом, – это то море, по которому отплыл Парис с Еленой в Трою, море любви, вызвавшее войну народов. Мифологические образы продолжают говорить своим конкретным языком. Но они же „иносказуют“ сами себя, давая понятийный смысл: „Да избежим мы пагубных последствий любви“» (Фрейденберг О. М. Миф и литература древности. 2-е изд., испр. и доп. М.: Вост. лит. РАН, 1998. С. 244 («Исследования по фольклору и мифологии Востока»)).

282

О символике воды как женского начала в античной литературе см.: Там же. С. 443–445.

283

Богомолов Н. А. Примечания // Поэзия. С. 734.

284

Риторика «святости» войны и подвига была одним из идеологических штампов начала войны. См, например, ее использование в названиях картин, посвященных участникам Первой мировой войны, особенно сестрам милосердия: «На святой подвиг», «На святое дело» (Колоницкий Б. И. «Трагическая эротика»: Образы императорской семьи в годы Первой мировой войны. М.: Новое литературное обозрение, 2010. С. 335–336).

285

Цит. по: Нива. 1914. № 30. С. 597.

286

Стихотворения Кузмина, посвященные Первой мировой войне, не попали в оба издания «Стихотворений» в серии «Библиотека поэта» и были опубликованы в: Поэзия 2006, с. 63–71. Далее цит. по этому изданию.

287

Кузмин М. Дневник 1908–1915. С. 529, 553, 558, 560. В монографии Б. Хеллмана показано противоречивое отношение к войне после Февральской революции среди русских писателей. Как показывает финский ученый, в то время пока Мережковский, Гиппиус, Сологуб и Бальмонт приветствовали продолжение войны, Брюсов, Белый и Блок выступали за ее окончание (Hellman B. Poets of Hope and Despair… P. 271–291).

288

Историю присылки альбома Кузмину см.: Дмитриев П. В. Альбомные и посвятительные тексты М. Кузмина. I. Две записи М. Кузмина в альбоме Л. И. Жевержеева // Дмитриев П. В. Михаил Кузмин: Разыскания и комментарии. С. 74–77.

289

См. об этом: Богомолов Н. А., Малмстад Дж. Э. Михаил Кузмин. С. 231–234.

290

См.: Крусанов А. В. Русский авангард 1907–1932. Т. 2. Кн. 1. С. 23–24.

291

Чулков Г. Вчера и сегодня // Народоправство: Еженедельный журнал. 1917. № 12. 16 октября. С. 8.

292

Кузмин М. Дневник 1908–1915. С. 504.

293

Кузмин М. Дневник 1917–1924. Кн. 1. С. 22.

294

Это один из центральных образов «Рабочей Марсельезы»: «И взойдет за кровавой зарею / Солнце правды и братской любви…», в котором воплотились чаяния на лучшее будущее, лишенное как сословных различий (братство людей разных сословий), так и военных конфликтов (братство народов). См.: Колоницкий Б. И. Символы власти и борьба за власть… С. 296–297.

295

«…Кузмин еще в „Крыльях“ провозгласил устами учителя греческого языка Даниила Ивановича, что „в XV веке у итальянцев уже прочно установился взгляд на дружбу Ахилла с Патроклом и Ореста с Пиладом как на содомскую любовь…“» (Богомолов Н. А. О Михаиле Кузмине. 3. Неизданный Кузмин из частного архива. С. 542).

296

Нельзя также не отметить, вслед за разысканиями Л. Г. Пановой, мощный слой гностической образности во «Враждебном море», предваряющий гностические стихи осени – зимы 1917 года и отчасти мотивирующий обращение Кузмина к мифологии и древней истории (Панова Л. Г. Русский Египет: Александрийская поэтика Михаила Кузмина. Кн. 1. С. 463–469).

297

О топосе моря в античной литературе и литературе Возрождения см.: Curtius E. R. European literature and the Latin middle ages. New York: Pantheon Books, 1953. P. 128–130. О психофизиологических основаниях морской символики, сделавшей ее одной из самых распространенных в русской и мировой литературах, «смысловой структуре, в которой бесконечное выражается в конечном, вечное – во временно́м» см.: Топоров В. Н. О «поэтическом» комплексе моря и его психофизиологических основах // История культуры и поэтика. М.: Наука, 1994. С. 11–52.

298

Оксенов Инн. Отклики поэтов // Знамя труда. 1918. № 151. 8 марта. С. 4.

299

Селезнев Л. Михаил Кузмин и Владимир Маяковский. С. 69–71.

300

Богомолов Н. А. Примечания // Поэзия. С. 735.

301

Кузмин М. Дневник 1917–1924. Кн. 1. С. 22.

302

Селезнев Л. Михаил Кузмин и Владимир Маяковский. С. 70.

303

В. Маяковский в воспоминаниях современников. М.: Гослитиздат, 1963. С. 341.

304

Кузмин М. Дневник 1917–1924. Кн. 1. С. 102.

305

Там же. С. 52. Последнее обстоятельство впервые отмечено Н. Богомоловым.

306

Янгфельдт Б. Ставка – жизнь: Владимир Маяковский и его круг / Пер. со шведск. А. Лавруши и Б. Янгфельдта. М.: Corpus, 2009. С. 106.

307

См.: Перцов В. О. Маяковский: Жизнь и творчество. 3-е изд. М.: Худож. лит., 1976. Т. 1. С. 338. См также: Янгфельдт Б. Ставка – жизнь: Владимир Маяковский и его круг. С. 106.

308

Катанян В. А. Маяковский: Хроника жизни и деятельности. Изд. 5-е, доп. М.: Сов. писатель, 1985. С. 124, 127, 129, 133.

309

Катанян В. А. Маяковский: Хроника жизни и деятельности. С. 136–137.

310

Маяковский В. В. Полн. собр. соч. Т. 1. С. 209–242; далее цит. по этому изданию.

311

Подробнее сходства двух текстов разобраны в: Пахомова А. Поэтика и контекст оды М. Кузмина «Враждебное море» // Slavica Revalensia. 2020. Vol. 7. P. 26–28.

312

Селезнев Л. Михаил Кузмин и Владимир Маяковский. С. 77.

313

Асеев Н., Арватов Б., Брик О. и др. За что борется ЛЕФ? // ЛЕФ. 1923. № 1. С. 4.

314

Кузмин М. Дневник 1917–1924. Кн. 1. С. 21.

315

Кузмин М. А. Талый след. Неоконченный роман 1921 года <sic!> // ОР РНБ. Ф. 400. Оп. 1. Ед. хр. 4.

316

Кузмин М. А. «Плавающие и путешествующие», «Талый след»: Отрывки из романов // РГАЛИ. Ф. 232. Оп. 1. Ед. хр. 23. Л. 24–51 об.

317

Память запечного детства: Неизвестная и забытая проза М. Кузмина 1917–1918 годов / Публ. и подгот. текста А. Г. Тимофеева // Час пик. 1997. № 164 (893). 5 ноября. С. 14. «Талый след» в его «альманашном» виде был перепечатан только однажды: Проза, т. 9, с. 313–325.

318

Кузмин М. А. Списки поэтических, беллетристических и музыкальных произведений и план сборника «Условности». 1890–1923 гг. Л. 11 об., 15 об.

319

Кузмин М. А. «Плавающие и путешествующие», «Талый след»: Отрывки из романов // РГАЛИ. Ф. 232. Оп. 1. Ед. хр. 23. Л. 24.

320

Этот же сюжет встречается в двух рассказах, по времени написания примыкающих к «Талому следу». Рассказы «Папаша из дымовой трубы» (Москва. 1918. № 12) и «Княгиня от Покрова» (Нива. 1918. №№ 10–12) композиционно подобны «Талому следу»: утрата родителей окружена тайной, воссоединение с ними случайно, а основная интрига разворачивается после нахождения семьи.

321

Кузмин М. Талый след. Роман. 1917. Глава 3 / Публ. А. С. Пахомовой // Русская литература. 2022. № 3. С. 83–86. Далее цит. по этой публикации.

322

Иванов Вяч. И. Революция и народное самоопределение // Собр. соч. Т. 3. С. 360.

323

Богданова О. А. Об особенностях художественно-публицистического дискурса журнала «Народоправство» (1917–1918 гг.) // Studia Litterarum. 2018. Т. 3. № 4. С. 190.

324

«Позвольте, – визжал Ипполит» (ч. 2, VIII); «Вы не верите? – истерически смеялся Ипполит» (ч. 2, Х) и др.

325

Заславский Д. Власть земли // Еврейские вести. 1917. № 1 (10). 5 января. Стлб. 5.

326

Friedman I. Balfour Declaration // Encyclopaedia Judaica. 2nd ed. Thomson Gale, 2007. Vol. 3. P. 85.

327

Об этом см.: Мосс К. Революция в еврейской культуре // История еврейского народа в России. М.: Мосты культуры, 2017. Т. 3. С. 71; Будницкий О. В. Российские евреи между красными и белыми (1917–1920). М.: РОССПЭН, 2005. С. 76; Gitelman Z. Y. Jewish Nationality and Soviet Politics. Princeton: Princeton University Press, 2015. P. 75–76.

328

Об этом см.: Сегал Д. «Сумерки свободы»: О некоторых темах русской ежедневной печати 1917–1918 гг. // Минувшее: Исторический альманах. 1987. Т. 3. С. 192–194.

329

Кузмин М. Дневник 1917–1924. Кн. 1. С. 23.

330

«Митинги у нас происходят обыкновенно так.

Идет себе человек по Невскому и вдруг останавливается и говорит:

– Ах, да…

Идущий позади этого человека спрашивает:

– Что «да»?

– Да вот забыл дома папиросы.

– Что папиросы – Россию забывают, – подхватывает третий проходящий и останавливается. <…> В нем принимают участие: революционные войска Петрограда, уклонившиеся от призыва, белобилетники, женщины тыла. И говорят, говорят, говорят…» (В. Ф. В тылу: Блокнот революции // Лукоморье. 1917. № 22–23. С. 4).

331

Френкель А. А. Весна // Синий журнал. 1917. № 22. Июнь. С. 10; подп.: Д’Актиль.

332

«Вот так и приходится скакать, хвататься за голову, торопиться и волноваться авторам, поверившим неизображенным критикам, что дело литераторов – отражать современность. Где ты, милая современность?» («Скачущая современность» [1916] – Критика, с. 607).

333

Кузмин М. Дневник 1917–1924. Кн. 1. С. 26, 28, 27.

334

Богомолов Н. А. О Михаиле Кузмине. 3. Неизданный Кузмин из частного архива. С. 280.

335

См., например: Богомолов Н. А., Малмстад Дж. Э. Михаил Кузмин. С. 249–252, а также обширное исследование Л. Г. Пановой (Панова Л. Г. Русский Египет: Александрийская поэтика Михаила Кузмина), на которое мы неоднократно ссылаемся.

336

Цит. по: Богомолов Н. А., Малмстад Дж. Э. Михаил Кузмин. С. 47.

337

Марков В. Ф. Италия в поэзии Михаила Кузмина [1978] / Пер. с англ. и публ. И. А. Пильщикова // Михаил Кузмин: Литературная судьба и художественная среда. С. 471.

338

Петров В. Н. Калиостро: Воспоминания и размышления о М. А. Кузмине // Петров В. Н. Турдейская Манон Леско: История одной любви; Воспоминания. СПб.: Изд-во Ивана Лимбаха, 2016. С. 158.

339

См. обстоятельный комментарий А. Г. Тимофеева: Тимофеев А. Г. Примечания // Кузмин М. А. Театр: В 4 т. (В 2 кн.). Т. 4 (Кн. 2). С. 384–385.

340

Два стихотворения Михаила Кузмина / Публ., подг. текста и комм. И. Г. Вишневецкого // Михаил Кузмин и русская культура XX века. С. 174.

341

Богомолов Н. А., Малмстад Дж. Э. Михаил Кузмин. С. 250.

342

Панова Л. Г. Русский Египет: Александрийская поэтика Михаила Кузмина. Кн. 1. С. 522–523.

343

Богомолов Н. А., Малмстад Дж. Э. Михаил Кузмин. С. 251.

344

Афонасин Е. В. Гносис: Фрагменты и свидетельства. СПб.: Изд-во СПбГУ, 2008. С. 58.

345

Панова Л. Г. Русский Египет: Александрийская поэтика Михаила Кузмина. Кн. 1. С. 475.

346

Отметим, что уподобление революции приходу христианства было интеллектуальным штампом 1910–1920-х годов, см.: Вайсбанд Э. Тranslatio studii, Орфей и поэзия революции // Европа в России: Сб. статей / Под ред. Г. В. Обатнина, П. Песонена, Т. Хуттунена. М.: Новое литературное обозрение, 2010. С. 312–340.

347

Подробнее о Союзе деятелей художественной литературы см.: Муромский В. П. Литературные объединения 1917–1932 гг. в России (проблемы изучения) // Из истории литературных объединений Петрограда-Ленинграда 1910–1930-х годов: Исследования и материалы: [В 2 кн.] / Отв. ред. В. П. Муромский. Кн. 1. С. 5–46.

348

Кузмин М. А. «София. Гностические стихи»: Сборник [Петроград]. Автограф, наборная рукопись. 1917–1918 гг. // ОР РНБ. Ф. 400. Оп. 1. Ед. хр. 3. 13 л.

349

Марков В. Ф. Поэзия Михаила Кузмина. С. 333.

350

Оксенов И. Книги М. А. Кузмина // Записки Передвижного Общедоступного театра. 1919. № 22–23. Июнь – июль. С. 17.

351

Там же.

352

Согласно штампу на титульном листе наборной рукописи, сборник «Эхо» был сдан в издательство «Картонный домик» 30 марта 1921 года.

353

Кузмин М. А. Списки поэтических, беллетристических и музыкальных произведений и план сборника «Условности». 1890–1923 гг. Л. 10–10 об.

354

В этот список мы включаем также стихотворения с примерной датировкой, такие как «Прямой путь» (конец 1914 – январь 1915).

355

Другой похожий пример – оставление в рукописи значительного числа (около 22) стихотворений, приблизительно датируемых 1908–1909 годами (Поэзия 2006, с. 35–50), однако в этом случае можно говорить о значимости для Кузмина литературного дебюта в крупном символистском издательстве («Сети» вышли в «Скорпионе»), ради которого он был готов забыть несколько ранних текстов, тематически и художественно выпадающих из сборника.

356

Кузмин М. А. Стихи (1907–1917), избранные из сборников «Сети», «Осенние озера», «Глиняные голубки» и из готовящейся к печати книги «Гонцы» // ИМЛИ. Ф. 192. Оп. I. Ед. хр. 4. 123 л.

357

См. запись в дневнике от 16 февраля 1918 года: «Вышла Юр. книга, очень хороша» (Кузмин М. Дневник 1917–1924. Кн. 1. С. 47). Еще одно косвенное свидетельство планов «Гонцов» находим в недатированном письме поэта М. И. Лопатто, которое Кузмин получил 18 сентября 1918 года. В нем Лопатто пишет: «Издали Вы книгу? А Дурная компания Юрия Ивановича? Жду Ваших стихов с тем более понятным нетерпением, что без Гонцов не хочу приступать к тому что задумал, т. е. – Вы помните – диалогу» (ЦГАЛИ СПб. Ф. 437. Оп. 1. Ед. хр. 163. Л. 51–52).

358

Кузмин М. А. Договоры с книгоиздательствами // ЦГАЛИ СПб. Ф. 437. Оп. 1. Ед. хр. 170. Л. 9–14.

359

Там же. Л. 20–21.

360

[Б. п.] Ненапечатанное // Дом искусств. 1921. № 1. С. 74, 75. Та же заметка, без изменений текста, появится в апрельском номере берлинского издания «Русская книга» за 1921 год.

361

Стоит отметить, что книга стихов «Плен», роман «Пропавшая Вероника» и сборник рассказов «Шелковый дождь» также не вышли в свет, а роман «Римские чудеса» был только начат. О замысле «Пропавшей Вероники» нам ничего не известно. «Плен» – антибольшевистский и не опубликованный при жизни цикл Кузмина; «Шелковый дождь» – рассказ, опубликованный в 1918 году (Эпоха. 1918. Кн. 1. С. 99–135).

362

Богомолов Н. А. О Михаиле Кузмине. 3. Неизданный Кузмин из частного архива. С. 543.

363

Мочульский К. Классицизм в современной русской поэзии // Современные записки: Общ. – полит. и литературный журнал (Париж). 1922. Кн. XI. С. 372.

364

Согласно авторским спискам своих произведений, в 1918 году было написано 11, а в 1919 году – 10 стихотворений против почти трех десятков в 1917 году (Кузмин М. А. Списки поэтических, беллетристических и музыкальных произведений и план сборника «Условности». 1890–1923 гг. Л. 16).

365

Богомолов Н. А., Шумихин С. В. Книжная лавка писателей и автографические издания 1919–1922 гг. // Ново-Басманная, 19. М.: Худож. лит., 1990. С. 84–130.

366

Богомолов Н. А., Малмстад Дж. Э. Михаил Кузмин. С. 262.

367

Кузмин М. Дневник 1917–1924. Кн. 1. С. 40, 42, 48, 52, 55.

368

Там же. С. 117.

369

Брик О. Дренаж искусству // Искусство коммуны. 1918. № 1. 7 декабря. С. 1.

370

Пунин Н. Н. К итогам Октябрьских торжеств // Искусство коммуны. 1918. № 1. 7 декабря. С. 2; подп.: Н. П.

371

Луначарский А. В. Ложка противоядия // Искусство коммуны. 1918. № 4. 29 декабря. С. 1.

372

Пунин Н. Футуризм – государственное искусство // Искусство коммуны. 1918. № 4. 29 декабря. С. 2.

373

Брик О. Уцелевший бог // Искусство коммуны. 1918. № 4. 29 декабря. С. 2.

374

См. воспоминания Александра Ивича (И. И. Бернштейна) о совместных походах с Кузминым в гости к Брикам: «Году в 17-м – 18-м, не помню через кого и как, я познакомился с Михаилом Кузминым, который жил в соседнем доме <…> Иногда мы вместе ходили в гости – чаще всего к Брикам на улицу Жуковского, где они жили до переезда в 18-м году в Москву. Иногда играли там в покер с Маяковским и Лилей Юрьевной. Осип Максимович, не принимавший участие в общей игре, играл в карты по-своему: строил на крышке рояля затейливые многоэтажные дома из десятков колод и мог этим заниматься весь вечер. Содержательных литературных разговоров там не бывало…» (Богатырева С. И. Памяти «Картонного домика» // A Century’s Perspective: Essays on Russian Literature in Honor of Olga Raevsky Hughes and Robert P. Hughes / Ed. by L. Fleishman, H. McLean. Stanford: Stanford University Press, 2006. P. 92, 94 (Stanford Slavic Studies. Vol. 32).

375

Кузмин М. Дневник 1917–1924. Кн. 1. С. 109, 133.

376

Левинсон А. «Мистерия-буфф» Маяковского // Жизнь искусства. 1918. № 10. 11 ноября. С. 2.

377

Баранов-Россине, Брик, Ваулин, Карин [Карев], Матвеев, Пунин, Школьник, Чехонин, Штернберг [Штеренберг] и др. Заявление по поводу «Мистерии-буфф» // Жизнь искусства. 1918. № 19. 21 ноября. С. 4.

378

Там же. Эта риторика предвосхищает признание саботажа контрреволюционным явлением в Уголовном кодексе СССР от 1926 года.

379

Заявление по поводу «Мистерии-буфф» // Жизнь искусства. 1918. № 19. 21 ноября. С. 4.

380

В числе идей, определивших особую социальную и эстетическую миссию театра, – статья Р. Вагнера «Искусство и революция» (1849, впервые опубликована на русском языке в 1906 году, переиздана в 1918-м), в которой греческий театр, стирающий границы между публикой и исполнителями, объявлялся подлинно революционным искусством; книга Ницше «Рождение трагедии из духа музыки» (1872), делающая акцент на искупительном потенциале драматического искусства; концепция «соборного театра» Вяч. Иванова, восстанавливающая утраченный сакральный контакт между человеком и богами; книга Р. Роллана «Народный театр» (1903, переведенная в 1910 году и переизданная в 1919 году с предисловием как раз Вяч. Иванова), подчеркивающая значимость театра для социального строительства общества и др.

381

Кларк К. Петербург, горнило культурной революции. С. 119.

382

Пиотровский А. И. Театр всего народа. Театральный кружок // Пиотровский А. И. Театральное наследие – исследование, театральная критика, драматургия: В 2 т. / Сост., вступ. ст., прилож., коммент. А. А. Теплова; науч. ред., коммент. А. Ю. Ряпосов. СПб.: Левша, 2019. Т. 1. С. 53.

383

Наряду с ТЕО в 1918–1920 годах в Петрограде сосуществовало несколько организаций со схожими задачами – например, отдел театра и зрелищ Комиссариата народного просвещения Союза коммун Северной области (на базе этого отдела и ТЕО в 1919 году было образовано Петроградское театральное управление губернского отдела народного образования), отдел внешкольного обучения Наркомпроса и др. ТЕО Наркомпроса выделялся на фоне других подобных учреждений своим составом – в нем подвизалась преимущественно интеллигенция (А. А. Блок, Ф. Ф. Зелинский, В. Э. Мейерхольд и др.).

384

Андреева М. Ф. Письмо М. А. Кузмину от 27.11.1917 // РГАЛИ. Ф. 232. Оп. 1. Ед. хр. 81. Л. 1–1 об.

385

См. записи от 25 и 29 ноября 1917 года в: Кузмин М. Дневник 1917–1924. Кн. 1. С. 29, 30.

386

О чем упомянуто в журнале: Дела и дни Большого драматического театра. 1919. № 1. С. 65. Более подробных сведений о деятельности Кузмина в этой должности не сохранилось.

387

Первая театральная рецензия Кузмина появилась в «Весах» в 1907 году, а в 1915–1917 годах он регулярно публиковал отклики на постановки Михайловского театра в «Биржевых ведомостях».

388

Драматургия Кузмина и его связи с театром хорошо изучены и описаны. Театру Кузмина посвящена диссертация Дж. Шерона (Cheron G. The Drama of Mixail Kuzmin. Los Angeles, University of California, 1982); публикация и комментирование большинства пьес Кузмина – заслуга многолетней работы П. В. Дмитриева и А. Г. Тимофеева. Однако деятельность для театра изучалась изолированно от остального творчества писателя. Биографы трактовали обращение Кузмина к театру в 1918 году как вынужденную деятельность, продиктованную стесненным материальным положением писателя: «Как и прежде, Кузмин отказывается от регулярной службы, однако вынужден гораздо более тесно, чем ранее, сотрудничать с разного рода издательствами и изданиями» (Богомолов Н. А., Малмстад Дж. Э. Михаил Кузмин. С. 252) – что, однако, не может объяснить присутствие определенных тенденций в пореволюционных творчестве и критике автора.

389

Кузмин М. Пафос юношеских драм Шиллера [1919] // Критика. С. 398.

390

Схожую, однако более консервативную точку зрения занимал в те годы А. Блок – сотрудник сперва Театрально-литературной комиссии, а с начала 1918 года – Театрального отдела Наркомпроса (о его деятельности в них см.: Иванова Е. В. Александр Блок: Последние годы жизни. СПб.; М.: Росток, 2012. С. 231–266). По мнению Блока, основа нового искусства – классические произведения: «…нам следует твердо стоять на позиции классического репертуара, не уступая ее ни нежно стучащимся в эти двери веяниям модернизма, ни смазному сапогу современного бытового и психологического репертуара» (Блок А. А. О репертуаре коммунальных и государственных театров [1918] // Собр. соч.: В 8 т. М.; Л.: Гослитиздат, 1962. Т. 6. С. 283).

391

Воззвание работников кукольного театра // Временник театрального отдела Народного комиссариата по просвещению. 1919. Вып. 2. С. 50. Об истории кукольного театра в России см.: Смирнова Н. И. Советский театр кукол. 1918–1932. М.: АН СССР, 1963.

392

Из докладной записки К. Ю. Ляндау в отдел театров и зрелищ Комиссариата просвещения СКСО об организации студии коммунальных театров (Театра-студии) с разделами драматического театра для детей и кукольного театра // Советский театр. Документы и материалы: Русский советский театр. 1917–1921 / Отв. ред. А. З. Юфит. Л.: Искусство, 1968. С. 287.

393

Об истории этой постановки см. в воспоминаниях Л. В. Шапориной: Шапорина Л. В. Дневник: В 2 т. / Вступ. статья В. Н. Сажина, подгот. текста, коммент. В. Ф. Петровой и В. Н. Сажина. М.: Новое литературное обозрение, 2011. Т. 1. С. 70–71.

394

Историю его открытия см.: Советский театр. Документы и материалы: Русский советский театр. 1917–1921. С. 291–292.

395

Подробнее об истории кукольного театра и его связи с концепциями театра начала XX века см.: Уварова И. Вертеп: Мистерия Рождества. М.: Прогресс-Традиция, 2012. С. 267–273.

396

«Мирок иронии, фантастики и сатиры: Кукольный театр» (Жизнь искусства. 1919. № 127/128. 3–4 мая. С. 1), «Студии: I. О чем пел чайник? II. Новый Салтан» (Там же. 1919. № 129. 6 мая. С. 1).

397

См., например: «Студии: I. О чем пел чайник? II. Новый Салтан», «Ящик с игрушками», «Андерсеновский Добужинский» (Там же. 1919. № 123. 29 апреля. С. 1) и др.

398

Список см.: Театр-Студия // Жизнь искусства. 1918. № 24. 27 ноября. С. 4.

399

См. его высказывания о детской литературе и театре: «Первый опыт Художественного детского театра» (1920), «Театр в Советской России» (1921) и др., собранные в: Луначарский А. В. О детской литературе, детском и юношеском чтении / Сост. Н. Б. Медведева. М.: Дет. лит., 1985. С. 113–193.

400

Советский театр. Документы и материалы: Русский советский театр. 1917–1921. С. 287.

401

Блок А. А. М. Кузмин «Два брата, или Счастливый день» // Собр. соч. Т. 6. С. 314, 315.

402

Блок А. А. Записные книжки 1901–1920. С. 420.

403

Кузмин М. Дневник 1917–1924. Кн. 1. С. 91–92.

404

См. в статье М. А. Волошина «Откровения детских игр» (Золотое руно. 1907. № 11–12): «Когда, вспомнив и связав свое темное детское „Я“ со своим взрослым скупым „Я“, мы поймем значение всего переживаемого ребенком: мистический смысл его игр, откровения его фантазий, метафизическое значение его смутных воспоминаний, доисторические причины его непонятных поступков, то изменится вся система нашего воспитания и вместо насильственного заполнения его девственной памяти бесполезными и безразличными сведениями, мешающими его работе, мы сами будем учиться у него…» (Волошин М. А. Лики творчества / Изд. подгот. В. А. Мануйлов, В. П. Купченко, А. В. Лавров. Л.: Наука, 1988. С. 494 («Литературные памятники»)).

405

См. эту идею в более позднем тексте – статье, прочитанной актерам Большого драматического театра в 1920 году и имеющей, вероятно, прагматику руководства к постановке: «…художником имеет право называться только тот, кто сберег в себе вечное детство» (Блок А. А. О «Голубой птице» Метерлинка [1920] // Собр. соч. Т. 6. С. 415).

406

Блок А. А. М. Кузмин «Два брата, или Счастливый день». С. 315. Говоря о современных детях как о «пропитанных патологией», Блок воспроизводит типичную антимодернистскую риторику начала XX века. «Патологическим» искусством, тяготеющим к изображению девиаций, критики называли многие произведения литературы начала века, прежде всего – «Крылья» Кузмина. Возможно, что позиция Блока по отношению к кузминской пьесе была вызвана и его опасениями за репутацию автора, прославившегося совсем не детскими произведениями.

407

Понятие «народный театр» в 1918–1919 годах было подвижно, включая в себя и классовый аспект (театр для «народа» – широкой необразованной публики), и совокупность художественных приемов (разработка Мейерхольдом театральных форм, связанных с народной игровой традицией), и демократическую утопию (новые театральные формы помогут сломать стену между публикой и актерами), и многое другое. О многообразии трактовок этого понятия и динамике отношения к «народному театру» см.: Кларк К. Петербург, горнило культурной революции. С. 166–187.

408

Воспоминания Андреевой, вошедшие впоследствии в первый номер сборника «Дела и дни Большого драматического театра» (1919), цит. по: Блок А. А. Собр. соч. Т. 6. С. 532.

409

Блок А. А. Большой драматический театр в будущем сезоне [1919] // Блок А. А. Собр. соч. Т. 6. С. 348.

410

Кузмин М. Дневник 1917–1924. Кн. 1. С. 149–150.

411

В отличие от пути, обозначенного Г. Крэгом (в книге On the art of the theatre, 1911, русский перевод – «Искусство театра», 1912) и развитого Мейерхольдом («Балаган», 1912). И Крэг, и Мейерхольд выступали за изгнание со сцены актера и замены его куклой.

412

Слонимская Ю. Марионетка // Аполлон. 1916. № 3. С. 36, 38, 41.

413

«Условности [1]» (Жизнь искусства. 1920. № 341. 13 января. С. 1), «Условности [2]» (Там же. 1920. № 446/447. 8–9 мая. С. 1), «Условности: 3» (Там же. 1920. № 452/453. 15–16 мая. С. 2), «Условности: 4» (Там же. 1920. № 458/459. 22–23 мая. С. 1).

414

Движение к большей условности, театральности и разрыву с реалистической традицией определяло поиски «нового театра» в России с начала XX века. Вехой этого процесса стал выход книги «Театр. Книга о новом театре» (СПб.: Шиповник, 1908). Этот сборник создавался под непосредственным влиянием Вяч. Иванова и его взглядов, а редакционное заседание проходило на «башне», где в эти годы жил Кузмин (благодарим за это указание Геннадия Владимировича Обатнина).

415

Кузмин М. Условности: Статьи об искусстве. Пг.: Полярная звезда, 1923. С. 13.

416

Кузмин М. Дневник 1917–1924. Кн. 1. С. 124, 134, 136.

417

Панова Л. Г. М. А. Кузмин: Несоветский писатель в советском окружении. С. 24.

418

Кузмин М. А. Списки поэтических, беллетристических и музыкальных произведений и план сборника «Условности». 1890–1923 гг. Л. 12; Рабочая тетрадь М. А. Кузмина 1920-х гг. // РО ИРЛИ. Ф. 172. Оп. 1. Ед. хр. 319. Л. 188–208.

419

Кузмин М. А. Списки поэтических, беллетристических и музыкальных произведений и план сборника «Условности». 1890–1923 гг. Л. 11 об., 15.

420

В задуманном в издательстве Гржебина 11-томном Собрании сочинений Кузмина «Вторник Мэри» входил в последний том наряду с водевилями и небольшими пьесами: «1/ Куранты любви, 2/ Вторник Мэри, 3/ Голландка Лиза, 4/ Принц с Мызы, 5/ Алиса, которая боялась мышей, 6/ Снежный болван, 7/ Фея, фагот и машинист, 8/ Танцмейстер из Херестрита, 9/ Муж, вор и любовник, каких не бывало» (Кузмин М. А. Договоры с книгоиздательствами // ЦГАЛИ СПб. Ф. 437. Оп. 1. Ед. хр. 170. Л. 20), что отчасти проясняет жанр, в котором сам Кузмин мыслил свою пьесу.

421

Объявление см.: Жизнь искусства. 1920. № 462. 27 мая. С. 1.

422

Джикилль. Вечер М. А. Кузмина (Дом Литераторов) // Жизнь искусства. 1920. № 462. 27 мая. С. 1.

423

Работа над обложкой книги велась весной 1921 года. 4 июня Кузмин пишет: «„Вторник Мэри“ вышла 4<-мя> экземп<лярами> и это ни меня, ни Юр. не радует как-то», а днем позже, 5 июня: «На обратном пути встретили Кагана со „Вторником Мэри“. <…> Я ходил к Бурцеву с „Картинками“ и „Вторником“» (Кузмин М. Дневник 1917–1924. Кн. 1. С. 298).

424

Жизнь искусства. 1921. № 746–748. 8–10 июня. С. 2.

425

Мы исходим из предположения, которое, ввиду отсутствия автографов и черновиков, не представляется возможным ни подтвердить, ни опровергнуть: что «Вторник Мэри», написанный в 1917 году, и пьеса, опубликованная в 1921 году, – это идентичные (или хотя бы близкие друг другу в основных сюжетных линиях и реализованных творческих приемах) тексты.

426

Здесь и далее текст пьесы «Вторник Мэри» цит. по тексту первой публикации: Кузмин М. Вторник Мэри. Представление в трех частях для кукол живых или деревянных. Пг.: Petropolis, 1921.

427

В упоминании факта «Министру исповеданий опала!» можно косвенно усмотреть события октября 1917 года, когда министр нового министерства исповеданий Временного правительства А. В. Карташев подвергся аресту и последующему заключению в Петропавловскую крепость. Если видеть в этом упоминании реалию, а не простое совпадение, то это обстоятельство подкрепляет нашу догадку о времени написания «Вторника Мэри» – осень 1917 года.

428

Голлербах Э. [Рец. на: ] М. Кузмин. Вторник Мэри. Представление в трех частях для кукол живых или деревянных. Изд-во Петрополис. С. 37. Петроград. 1921. Ц. 1500 р. // Книга и революция. 1921. № 12. Июнь. С. 42, подп.: Г. Э.; Джикилль. Вечер М. А. Кузмина (Дом Литераторов). С. 1.

429

Винокур Г. О. [Рец. на]: М. Кузмин. Вторник Мэри // Новый путь. 1921. № 125. 6 июля. С. 4; подп. Л. К.

430

Голлербах Э. [Рец. на: ] М. Кузмин. Вторник Мэри… С. 1.

431

Ратгауз М. Г. Кузмин – кинозритель // Киноведческие записки. 1992. № 13. С. 52–86.

432

См.: «Миниатюрная пьеска Кузмина <…> – есть новое разрешение несложной, поверхностной, если хотите, ставшей даже пошлой сюжетной схемы: она любит другого, он стреляется» (Винокур Г. О. [Рец. на]: М. Кузмин. Вторник Мэри. С. 4).

433

О проблеме «Кузмин и Блок» см.: Шмаков Г. Г. Блок и Кузмин: (Новые материалы) // Блоковский сборник: Труды Второй научной конференции, посвященной изучению жизни и творчества А. А. Блока. Тарту, 1972. С. 341–364.

434

Блок А. А. Безвременье // Полн. собр. соч. и писем. Т. 7. С. 26. Согласно выводу К. Ф. Тарановского, зеленый свет появляется здесь неслучайно и отражает закономерности цветовой символики в творчестве Блока: часто этот цвет «связан с загадочными, пугающими образами и даже является деталью контекста, говорящего о смерти и вечном покое» (Тарановский К. Ф. Зеленые звезды и поющие воды в лирике Блока // Тарановский К. Ф. О поэзии и поэтике / Сост. М. Л. Гаспаров. М.: Языки русской культуры, 2000. С. 331).

435

Блок А. А. Безвременье. С. 26.

436

На связь двух Мэри указал и Голлербах: «Мэри Кузмина ничем не напоминает Мэри Блока и еще менее ту Мэри, за здоровье которой пил при закрытых дверях Пушкин. Кузминская Мэри – дама петербургская, всем слишком хорошо знакомая и уже потому не очень занятная» (Голлербах Э. [Рец. на: ] М. Кузмин. Вторник Мэри… С. 1).

437

Об этом см. комментарий Ю. К. Герасимова и Д. М. Магомедовой к пьесе «Незнакомка»: Блок А. А. Полн. собр. соч. и писем. Т. 6. Кн. 1. С. 515–516. См. также: Безродный М. В. Из комментария к драме Блока «Незнакомка» // Уч. зап. Тартуского гос. ун-та. Тарту, 1989. Вып. 857: Биография и творчество в русской культуре начала XX века. С. 58–70 (Блоковский сборник: IX).

438

Издательство задумалось Александром Ивичем (И. И. Бернштейном) в конце 1920 года и преследовало две цели – «пропагандировать творчество тех, чьим талантом восхищался издатель, и сберечь то, что подвержено исчезновению в годы гибели культуры» (Богатырева С. И. Памяти «Картонного домика» // A Century’s Perspective: Essays on Russian Literature in Honor of Olga Raevsky Hughes and Robert P. Hughes / Ed. by L. Fleishman, H. McLean. Stanford, Stanford University Press, 2006. P. 104). Марку издательства и обложку для «Эха» сделал художник А. Я. Головин, близкий знакомый Кузмина. Одним из первых и самых известных предприятий издательства стал сборник статей «Об Александре Блоке» (1921), лейтмотивом которого стала гибель поэта на фоне гибели культуры, что придавало «Картонному домику» определенную репутацию. Об истории издательства см. Богатырева С. И. 1) Памяти «Картонного домика». P. 81–122; 2) Хранитель культуры, или До, во время и после «Картонного домика»: К 110-й годовщине со дня рождения Александра Ивича (Игнатия Игнатьевича Бернштейна, 1900–1978) // Континент. 2009. № 142. С. 267–324, а также: Воскобоева Е. В. История издательства «Картонный домик»: Антология. СПб.: Петрополис, 2020. С. 7–42.

439

Рабинович Е. Подарок с другого берега // Голос России. 1921. № 736. 14 августа. С. 3; подп.: Е. Раич.

440

Кий. [Рец. на: ] М. Кузьмин. Вторник Мэри. Изд-во «Петрополис». Петроград, 1921 г. // Грядущее: Пролетарский лит. – худ. ж-л. 1921. № 7–8. С. 109.

441

Впервые указано: Селезнев Л. Михаил Кузмин и Владимир Маяковский. С. 86. Речь, по всей видимости, идет о выставке художников А. Е. Яковлева и В. И. Шухаева в парижской галерее Барбазанж в 1922 году. Яковлев, известный портретист, представил на выставке одну из своих работ – к сожалению, эта картина не обнаружена в дошедших до нас списках полотен и каталогах художника.

442

Ахматова и Кузмин в 1920-х годах нередко выступали на одних литературных вечерах (см., например, вечер 26 июля 1922 г.: Хроника // Жизнь искусства. 1922. № 29 (852). 25 июля. С. 5).

443

Блок А. А. Письма о поэзии. 3. «Сети» Кузмина. С. 47. Курсив наш. – А. П.

444

Гвоздев А. Литературная летопись // Северные записки. 1915. № 5–6. С. 138. Курсив наш. – А. П.

445

Датировка по: Кузмин М. А. Списки поэтических, беллетристических и музыкальных произведений и план сборника «Условности». 1890–1923 гг. Л. 5, 11. Рассказ был впервые опубликован в: Северные записки. 1917. № 1. С. 7–19.

446

Это отметили Дж. Шерон («The subtitle of Kuzmin’s melodramatic play, „a show in three parts for live or wooden puppets“ <…> underlines its affinity to Kuzmin’s vision of life as a show, a puppet play». – Cheron G. The Drama of Mixail Kuzmin. P. 193; см. также: Шерон Дж. Михаил Кузмин и кукольный театр: Хроника одного интереса // Кукарт. 2004. № 9. С. 46–48) и П. В. Дмитриев («…драматические артисты расцениваются тоже как куклы, но „живые“, и уравнены в правах с куклами „мертвыми“ (т. е. деревянными)». – Кузмин М. Вторник Мэри / Публ. и послесл. П. В. Дмитриева // Сорокопут (Lanius Excubitor): Санкт-Петербургский иррегулярный поэтический альманах. СПб., 2013. № 1. С. 41).

447

Несмотря на то что творчество Г.‑Х. Андерсена важно для культурного сознания эпохи, критическая рефлексия над творчеством датского сказочника не была характерна для Кузмина, хотя его имя встречается в статьях, всегда отсылая к сказочным темам (например, в статье «К. А. Сомов», 1916/1921). См. также рецензию «Андерсеновский Добужинский» (1919) на постановку сказок Андерсена К. К. Тверским и М. В. Добужинским в «Привале комедиантов», которую Кузмин помогал организовать. К сюжету сказки Андерсена «Соловей» Кузмин обращался в своем рассказе «Зеленый соловей» (1915) и в пьесе для детского театра «Соловей» (1922, см. о ней: Тимофеев А. Г. Неопубликованная пьеса М. А. Кузмина «Соловей» // Русская литература. 1991. № 4. С. 168–169).

448

Брянцев А. А. Опрощение театральной декорации: Опыты художественной схематизации в работах Общедоступного и Передвижного Театра. Изд. 2-е, испр. и доп. <Пг.>: Тип. М. А. Подружинского, 1919. С. 34, 36. Брянцев написал также заметку-предуведомление зрителям, в которой в сказочной манере описал свое сценическое решение: «Осторожно приоткрыли мы крышку ящичка и… вы только представьте наш восторг, – наша фантазия не обманула нас, – Китай, наш милый сказочный Китай, с его косоглазыми китайцами, снова ожил перед нашими по-детски изумленными взорами» (Брянцев А. А. М. Кузмин. «Счастливый день, или Два брата». Китайская драма, в 3-х действ. с прологом: (От режиссера) // Записки Передвижного Общедоступного театра. 1918. Вып. 16. Декабрь. С. 17; без подписи).

449

Это разделение не бесспорно, а только позволяет указать на две основные тенденции в трактовке Кузминым темы кукольности. При этом эпизод, когда персонажи «Вторника Мэри» видят собственную историю на кукольной сцене, явно отсылает читателя к сюжету сказки Андерсена «Пастушка и трубочист». В этой сказке сбежавшие возлюбленные-статуэтки попадают в ящик, где видят представление, дублирующее происходящее с ними: «В пьесе изображались страдания влюбленной парочки, которую разлучали. Пастушка заплакала: это была ведь точь-в-точь их собственная история» (Андерсен Х. К. Пастушка и трубочист // Андерсен Х. К. Сказки, рассказанные детям. Новые сказки. М.: Наука, 1983. С. 199).

450

Подробный анализ этого стихотворения см.: Богомолов Н. А. Тетушка искусств. Оккультные коды в поэзии Кузмина // Богомолов H. A. Русская литература начала XX века и оккультизм. М.: Новое литературное обозрение, 1999. С. 145–185.

451

Полный текст пьесы был впервые опубликован П. В. Дмитриевым в 1993 году: Переделки М. Кузмина из «Декамерона». «Все довольны», «Волшебная груша» // Дмитриев П. В. Михаил Кузмин: Разыскания и комментарии. С. 338–344.

452

Этот эпизод биографии Кузмина и Юркуна подробно проанализирован Г. А. Моревым: Морев Г. А. Из комментариев к текстам Кузмина («Баржи затопили в Кронштадте…») // Шестые Тыняновские чтения: Тезисы докладов и материалы для обсуждения. Рига; М., 1992. С. 25–30.

453

Кузмин М. Дневник 1917–1924. Кн. 1. С. 109, 136, 228. Курсив наш. – А. П.

454

Богомолов Н. А. Тетушка искусств. Оккультные коды в поэзии Кузмина. С. 158.

455

Аймермахер К. Политика и культура при Ленине и Сталине: 1917–1932 гг. М.: АИРО-XX, 1998. С. 29–32.

456

Троцкий Л. Д. Литература и революция. М.: Политиздат, 1991. С. 170.

457

См. подборку в: Власть и художественная интеллигенция: Документы ЦК РКП(б) – ВКП(б), ВЧК – ОГПУ – НКВД о культурной политике 1917–1953 гг. / Сост. А. Артизов и О. Наумов. М.: Междунар. фонд «Демократия», 1999. С. 11–40. В 1922 году впервые начали подниматься вопросы о «политически близких» партии писателях и о механизмах «определенного воздействия и влияния на <…> молодого литератора» – см., например, там же записку Л. Д. Троцкого в Политбюро ЦК РКП(б) и докладную записку заместителя заведующего Отделом агитации и пропаганды ЦК РКП(б) Я. А. Яковлева И. В. Сталину о ситуации в писательской среде (обе – лето 1922 г.).

458

Декреты по продовольствию: (Сборник руководящих, основных декретов, постановлений и распоряжений Центральных органов Советской власти по организации снабжения и распределения продовольствия и предметов массового потребления): С октября 1917 по 1 ноября 1918. Пг.: Изд-е информ. отдела Комиссариата Снабжения и распределения Союза Ком. Сев. области, 1918. Вып. 1: Организация снабжения и распределения продовольствия. Ч. 1. С. 83.

459

Историю создания Всероссийского союза поэтов см.: Крусанов А. В. Русский авангард 1907–1932. Т. 2. Кн. 1. С. 334–353. Наиболее обстоятельный обзор деятельности институции: Кукушкина Т. А. Всероссийский союз поэтов. Ленинградское отделение (1924–1929): Обзор деятельности // Ежегодник Рукописного отдела Пушкинского Дома на 2003–2004 годы. СПб.: Дмитрий Буланин, 2007. С. 83–139. В части фактов мы следуем за этими двумя работами.

460

Кукушкина Т. А. Всероссийский союз поэтов… С. 123.

461

См., например, в очерке 1967 г.: «Главной своей задачей Союз ставил «пропаганду и самое широкое распространение творческих идей пролетарского искусства среди трудящихся масс» (Косолапов П. Как был создан Всероссийский Союз поэтов // Литературная Россия. 1967. № 11 (219). 10 марта. С. 15).

462

Блок А. А. <Выступление на первом собрании поэтов> // Собр. соч. Т. 6. С. 433.

463

См. об этом: Кукушкина Т. А. Всероссийский союз писателей (Петроградское отделение): Период становления. 1920–1923 гг.: Автореф. дисс. … канд. филол. наук. СПб., 2008. С. 10–11.

464

Шершеневич В. Г. Великолепный очевидец: Поэтические воспоминания 1910–1925 гг. // Мой век, мои друзья и подруги: Воспоминания Мариенгофа, Шершеневича, Грузинова: Сб. / Сост., указ. имен С. В. Шумихина и К. С. Юрьева. Вступ. ст., коммент. С. В. Шумихина. М.: Моск. рабочий, 1990. С. 607.

465

[Б. п.] Союз поэтов // Дом искусств. 1920. № 1. С. 74.

466

Миндлин Э. Л. Необыкновенные собеседники: Литературные воспоминания. М.: Сов. писатель, 1979. С. 220.

467

[Б. п.] Союз поэтов. С. 74.

468

См. заполненное Кузминым заявление в правление Петроградского отделения Всероссийского профессионального союза писателей и приложенный к нему список опубликованных произведений, в который включены также поэтические сборники: Заявления (42) о вступлении в ЛО Союза писателей. Иванов – Любош. Подлинники. 1920 // РО ИРЛИ. Ф. 291. Оп. 1. № 420. Л. 28. Кузмин был принят в Союз писателей 27 июля 1920 г.

469

Блок А. А. <Выступление на вечере С. Городецкого и Л. Рейснер> // Собр. соч. Т. 6. С. 435.

470

См. Инструкцию Петроградского отдела ВСП в: Кукушкина Т. А. Всероссийский союз писателей. Ленинградское отделение (1920–1932): Очерк деятельности // Ежегодник Рукописного отдела Пушкинского Дома на 2001 год. СПб.: Дмитрий Буланин, 2006. С. 129.

471

Медведев П. Н. Неопубликованные рецензии // Памяти Блока: Сб. материалов / Под ред. П. Н. Медведева. Пг.: Полярная звезда, 1923. С. 64.

472

[Б. п.] Союз поэтов. С. 74.

473

Причины роспуска первого состава Союза поэтов, долгое время остававшиеся непроясненными, убедительно истолковал О. А. Лекманов*: Лекманов О. А. «Жизнь прошла. А молодость длится…»: Путеводитель по книге Ирины Одоевцевой «На берегах Невы» / Под общ. ред. Н. А. Богомолова. М.: АСТ, 2020. С. 541–543. Кратко их можно суммировать как соперничество между «блоковской» и «гумилевской» партиями (последнюю представляли в основном члены третьего «Цеха поэтов»), в котором сами Блок и Гумилев принимали лишь косвенное участие.

474

Гумилев Н. С. Наследие символизма и акмеизм [1913] // Гумилев Н. С. Письма о русской поэзии. С. 58.

475

Павлович Н. Воспоминания об Александре Блоке / Вступ. заметка З. Г. Минц, коммент. З. Г. Минц и И. Чернова // Блоковский сборник: Труды научной конференции, посвященной изучению жизни и творчества А. А. Блока. Май 1962 г. Тарту, 1964. С. 469.

476

Сохранившиеся отзывы опубликованы в: 1) Блок и Союз поэтов. I. Блок в архиве Вс. А. Рождественского / Предисл. и публ. М. Вс. Рождественской, коммент. Р. Д. Тименчика // Литературное наследство. М.: Наука, 1987. Т. 92: Александр Блок. Новые материалы и исследования. Кн. 4. С. 687–691; 2) Блок и Союз поэтов. II. Отзывы, сохранившиеся в других архивах / Публ. Р. Д. Тименчика // Литературное наследство. М.: Наука, 1987. Т. 92: Александр Блок. Новые материалы и исследования. Кн. 4. С. 694–695. Далее при цитировании отзывов в скобках указывается порядковый номер публикации в этом списке и страница; курсив везде наш. К сожалению, поданные в комиссию в этот период стихи не сохранились, поэтому мы не имеем представления о том, что именно удостоилось той или иной оценки.

477

Гумилев Н. С. Письма о русской поэзии. Письмо 19 (XI), 1911 // Гумилев Н. С. Письма о русской поэзии. С. 122. Об оценке Гумилевым произведений участников «Цеха» поэтов см.: Лекманов О. А.* Книга об акмеизме. С. 42–43.

478

Блок А. А. Сергей Кречетов. «Летучий голландец» [1909] // Там же. С. 653.

479

Кузмин М. Условности: Статьи об искусстве. С. 154.

480

Говоря о поэте, обладающем «подлинной поэтической силой», члены «приемочной» комиссии использовали риторику, отсылающую не только к эпохе господства символизма («Я – Бог таинственного мира…» (Ф. Сологуб, 1896); «Хоть всё по-прежнему певец / Далеких жизни песен странных / Несет лирический венец / В стихах безвестных и туманных, – / Но к цели близится поэт, / Стремится, истиной влекомый…» (А. А. Блок, 1900)), но и потенциально – к романтическим прецедентам (прежде всего, к пушкинскому «Пророку»).

481

См. «Протокол заседания Петербургского <sic!> отделения Всероссийского Союза поэтов от 7 сентября 1920 г.» (Блок и Союз поэтов. I. Блок в архиве Вс. А. Рождественского. С. 691–692).

482

Голлербах Э. Юбилейный вечер М. А. Кузмина // Жизнь искусства. 1920. № 574. 5 октября. С. 2. Другие свидетельства о вечере см.: Дом искусств. Пг., 1921. [Вып.] 1. С. 74; Оношкович-Яцына А. И. Дневник 1919–1927 / Публ. Н. К. Телетовой // Минувшее: Исторический альманах. 1993. Т. 13. С. 384.

483

Блок А. А. <Юбилейное приветствие М. А. Кузмину> // Собр. соч. Т. 6. С. 439.

484

Кузмин охотно принимал участие в юбилейных торжествах других писателей. Так, в марте 1920 года он опубликовал в «Жизни искусства» панегирическую статью «К. Д. Бальмонт», посвященную 30-летию литературной деятельности поэта. В ней он актуализировал идею «настоящего поэта», на которую позже в том же году будет опираться в своей работе в «приемочной» комиссии: «Бальмонт, к счастью, остается всегда поэтом, даже когда магия его менее чувствуется. Эту силу поэзии, может быть, больше, чем кто-либо, он сознает и сам, утверждая поэзию как волшебство» (Критика, с. 247).

485

Жизнь искусства. 1920. № 566–567. 26–27 сентября. С. 1. Также анонс с перечислением выступающих см.: Жизнь искусства. 1920. № 568. 28 сентября. С. 2.

486

Эйхенбаум Б. М. О прозе М. Кузмина. С. 348; впервые: Жизнь искусства. 1920. № 569. 29 сентября.

487

Асафьев Б. В. Музыка в творчестве М. А. Кузмина // Жизнь искусства. 1920. № 580. 12 октября. С. 1; подп.: И. Глебов.

488

Жирмунский В. М. Поэзия Кузмина // Жизнь искусства. 1920. № 576. 7 октября. С. 1.

489

Пущин Я. Необходимый парадокс: (М. А. Кузмин и «Жизнь искусства») // Жизнь искусства. 1920. № 569. 29 сентября. С. 1.

490

Асафьев Б. В. Музыка в творчестве М. А. Кузмина.

491

Жирмунский В. М. Поэзия Кузмина.

492

Там же.

493

Тезис о связи творчества Пушкина с литературой XVIII века разрабатывался Жирмунским с 1917 года. В 1924 году вышла работа «Байрон и Пушкин»; далее проблема усвоения Пушкиным литературы предшествующего периода была развита в книге «Пушкин и западные литературы» (1937): «Культура XVIII в. влияла на молодого Пушкина в двух своих аспектах. С одной стороны, он воспринимал еще живые традиции салонной аристократической культуры старого режима, сохраняющей свою сословную исключительность и изысканность, но подточенной изнутри влиянием буржуазной критической мысли. <…> С другой стороны, Пушкин унаследовал от XVIII в. „вольнодумство“ буржуазного Просвещения, рационализм и материализм, который проповедовали накануне французской революции» (Жирмунский В. М. Байрон и Пушкин. Пушкин и западные литературы. Л.: Наука, 1978. С. 361).

494

Жирмунский В. М. Поэзия Кузмина.

495

Эйхенбаум Б. М. О прозе М. Кузмина. С. 350.

496

Жирмунский В. М. Поэзия Кузмина.

497

Голлербах Э. Радостный путник: (О творчестве М. Кузмина) // Книга и революция. 1922. № 3 (15). С. 44.

498

Мочульский К. Классицизм в современной русской поэзии. С. 373.

499

Паперно И. Пушкин в жизни человека Серебряного века // Cultural Mythologies of Russian Modernism: From the Golden Age to the Silver Age / Ed. by B. Gasparov, R. P. Hughes, and I. Paperno. Berkeley, Los Angeles, Oxford, 1992. P. 55. См. также: Gasparov B. The «Golden Age» and Its Role in the Cultural Mythology of Russian Modernism // Ibid. P. 1–16.

500

Корниенко С. Ю. Цикл в журнале: Михаил Кузмин в периодике начала XX в. С. 213.

501

Ладьин Л. Литературные заметки: М. Кузмин. (Нездешние вечера) // Художественная мысль (Харьков). 1922. № 2. 25 февраля – 4 марта. С. 11–12.

502

Пиотровский Адр. [Рец. на: ] «Нездешние вечера» // Жизнь искусства. 1921. № 767–769. 2–5 июля. С. 2.

503

Жирмунский В. М. Композиция лирических стихотворений. Пб.: ОПОЯЗ, 1921. С. 86.

504

Соловьев С. М. [Рец. на: ] М. Кузмин. Сети… [1908]. С. 64.

505

Соловьев С. М. [Рец. на: ] «Остров»… [1909]. C. 100–101.

506

Иванов Вяч. И. О прозе М. Кузмина. С. 48.

507

Деген Ю. Поэт прекрасной ясности. С. 2. См. подробнее о «прекрасной ясности» как эстетической программе: Duzs E. B. Fragmentariness as unity: Mixail Kuzmin’s aesthetics. Phd Diss. Manuscript. Ohio State University, 1996. P. 67–85.

508

Лопатто М. Опыт введения в теорию прозы. (Повести Пушкина). 2-е изд. Пг.; Одесса: Омфалос, 1918. С. 26.

509

О пушкинских и «квазипушкинских» проектах Кузмина 1900-х годов, среди которых, например, написание собственного романа в стихах (цикл «Любовь этого лета») см.: Корниенко С. Ю. В «Сетях» Михаила Кузмина. С. 114–126.

510

Богданов А. А. Искусство и рабочий класс. М.: Тип. Т-ва И. Д. Сытина, 1918. С. 53.

511

Ляшко Н. Пролетарская литература // Кузница. 1922. № 10. С. 6. Об истоках и процессе формирования эстетической программы Пролеткульта см.: Левченко М. Индустриальная свирель: Поэзия Пролеткульта 1917–1921 гг. СПб.: Свое изд-во, 2007.

512

О сути дискуссии см.: Мазаев А. И. Концепция «производственного искусства» 20-х годов: Ист. – критич. очерк. М.: Наука, 1975. С. 71–74; Добренко Е. Формовка советского писателя: Социальные и эстетические истоки советской литературной культуры. СПб.: Академический проект, 1999. С. 191–194; Белая Г. А. Дон Кихоты революции – опыт побед и поражений. 2-е изд., доп. М.: РГГУ, 2004.

513

Ленин В. И. Полн. собр. соч. 5-е изд. М.: Политиздат, 1970. Т. 45. С. 389.

514

Асеев Н., Арватов Б., Брик О. и др. За что борется ЛЕФ? // ЛЕФ. 1923. № 1. С. 6.

515

В кого вгрызается ЛЕФ? // ЛЕФ. 1923. № 1. С. 8.

516

Эйхенбаум Б. М. Проблемы поэтики Пушкина // Эйхенбаум Б. М. О поэзии. Л.: Сов. писатель, 1969. С. 25. Впервые эта статья прочитана как речь на Пушкинском вечере в Доме литераторов. Опубликована: Пушкин. Достоевский. Пб.: Изд. Дома литераторов, 1921. С. 76–96.

517

См. об этом: Мочульский К. Классицизм в современной русской поэзии.

518

О репутации Ахматовой как наследницы классической традиции русской поэзии пишет Р. Д. Тименчик: «К 1917 году среди читателей складывается мнение о специфическом „пушкинизме“ Ахматовой (В. М. Жирмунский, А. Л. Слонимский, Д. П. Якубович, К. В. Мочульский и др.). <…> После выхода в сентябре 1917 года сборника „Белая стая“ <…> укорененность поэтики Ахматовой в классических традициях русской лирики стала общепризнанной» (Тименчик Р. Д. Анна Ахматова: 1922–1966 // Ахматова А. А. [Соч.: В 5 кн.] М.: Изд-во МПИ, 1989. [Кн. 5:] После всего. С. 8). В начале 1920-х годов восприятие Ахматовой как наследницы Пушкина также стало массово развиваться в критике: «Если бы у нас не было Анны Ахматовой, мы были бы гораздо беднее. Ее поэму „У самого моря“ мог написать только великий поэт. На каждой ее странице незримо присутствует Пушкин», «Ахматова есть бережливая наследница всех драгоценнейших дореволюционных богатств русской словесной культуры. У нее множество предков: и Пушкин, и Боратынский, и Анненский» (Чуковский К. И. Ахматова и Маяковский // Дом искусств. 1921. № 1. С. 28, 41).

519

Ходасевич В. Ф. Колеблемый треножник // Собр. соч.: В 4 т. М.: Согласие, 1996. Т. 2. С. 80–81.

520

Голлербах Э. Радостный путник (О творчестве М. Кузмина). С. 44.

521

Мочульский К. Классицизм в современной русской поэзии. С. 376.

522

Эйхенбаум Б. М. Проблемы поэтики Пушкина. С. 34.

523

Ходасевич В. Ф. Колеблемый треножник. С. 85.

524

Об этом см.: Кларк К. Петербург, горнило культурной революции. С. 238–243.

525

Пушкин. Достоевский. Пб.: Изд. Дома литераторов, 1921. С. 10–11.

526

См. об этом: Malmstad J. E. Mixail Kuzmin: A Chronicle of His Life and Times. S. 256–260; Hughes R. P. Pushkin in Petrograd, February 1921 // Cultural Mythologies of Russian Modernism: From the Golden Age to the Silver Age. P. 204–213. Кузмин был членом президиума собрания 11 февраля: (Пушкин. Достоевский. С. 12), о чем оставил запись в дневнике: «Я очень волновался относит<ельно> Пушкинского вечера. Все было торжественно и тепло. Масса знакомых. Очень было приятно. Кажется, стихи понравились» (Кузмин М. Дневник 1917–1924. Кн. 1. С. 268).

527

Блок А. А. О назначении поэта // Блок А. А. Собр. соч. Т. 6.

528

Блок А. А. <Юбилейное приветствие М. Кузмину>. С. 440.

529

Блок А. А. О назначении поэта. С. 162. Идеи «гармонии» и причастности художника музыке «мирового оркестра» составляла одно из центральных положений воззрений Блока: «В контекст „музыки мира“ Блок помещает образность пути художника, стремящегося быть причастным „мировой гармонии“…» (Блюмбаум А. Б. Musica mundana и русская общественность: Цикл статей о творчестве Александра Блока. М.: Новое литературное обозрение, 2017. С. 119, 120). См. там же о «мировой гармонии» в творчестве Блока (с. 116–143).

530

Блок А. А. О драме // Собр. соч. Т. 5. С. 183. Курсив автора. – А. П.

531

Беленсон А. Врата тесные: Вторая книга стихов. Пб.: Стрелец, 1922. Цит. по: Михаил Кузмин: Венок Поэту: Антология / Сост., автор предисл. А. Бурлешин. СПб.: Вита Нова, 2007. С. 35.

532

Голлербах написал три статьи о Кузмине в 1920–1922 годах: 1) М. А. Кузмин // Вестник литературы. 1920. № 8 (20). С. 7; 2) Юбилейный вечер М. А. Кузмина // Жизнь искусства. 1920. № 574. 5 октября. С. 2; Радостный путник: (О творчестве М. Кузмина) // Книга и революция. 1922. № 3 (15). С. 42–45.

533

Голлербах Э. Ф. Письмо М. А. Кузмину от 23.07.1920 // РГАЛИ. Ф. 232. Оп. 1. Ед. хр. 162. Л. 1 об.

534

Вестник литературы. 1921. № 3 (27). С. 17; Пушкин. Достоевский. Пб., 1921. С. 13–14.

535

Морев Г. А. Еще раз о Пастернаке и Кузмине // Лотмановский сборник. М.: РГГУ, 1997. [Сб.] 2. С. 369.

536

Разборы стихотворения см.: Hughes R. P. Pushkin in Petrograd, February 1921. P. 204–206; Duzs E. B. Fragmentariness as unity… P. 72–75.

537

Разговор о литературных группах неизбежно приходит к необходимости разграничить их типы. Отвергая очевидно не подходящие эмоционализму определения «союз» или «организация», мы встаем перед задачей разделения «группы» и «кружка». Структурной доминантой эмоционалистского круга были дружеские отношения: это, а также камерность публичных выступлений и декларируемый элитизм свидетельствуют о том, что первоначально эмоционализм склонялся к форме кружка.

538

Вишняков Н. Забытые поэты: П. Д. Бутурлин // Жизнь искусства. 1922. № 6 (829). 7 февраля. С. 6.

539

Несмотря на непростые условия для книгоиздательства в начале 1920-х годов, количество выходивших в эти годы альманахов и сборников стремительно увеличивалось. По данным Н. П. Рогожкина, в 1918 году вышло в свет 32 альманаха и сборника, в 1919 году – 20, в 1920-м – 28, в 1921-м – 64, в 1922-м – 77, в 1923-м – 83, и число их росло до 1926 года (Рогожкин Н. П. Литературно-художественные альманахи и сборники: Библиографический указатель: [В 4 т.] М.: Изд-во Всесоюзн. книжн. палаты, 1960. Т. 3. С. 6). Форму альманаха выбрали «Серапионовы братья», «Островитяне», «Цех поэтов». Пик изданий альманахов выпадает как раз на время издания «Абраксаса», который предстает в этом свете как типичное порождение «альманашного» периода.

540

Цит. по: Литературная жизнь России 1920-х годов. События. Отзывы современников. Библиография. М.: ИМЛИ РАН, 2006. Т. 1. Ч. 2. С. 129.

541

Об этом. см.: Там же. С. 287.

542

Цит. по: Никольская Т. Л. Эмоционалисты // Russian Literature. 1986. Vol. 20. Iss. 1. P. 61.

543

Несмотря на то что объединение эмоционалистов существовало недолго и не оставило после себя значимого следа в историко-культурном процессе эпохи, оно парадоксальным образом остается одним из самых изученных событий творческой жизни Кузмина, и не только 1920-х годов. Приведем беглый обзор наиболее заметных исследований. Биографы Кузмина рассматривали эмоционализм как реализацию многолетней мечты писателя о литературной группе, в которой формальные принципы объединения были бы заменены дружескими связями (см.: Богомолов Н. А., Малмстад Дж. Э. Михаил Кузмин. С. 253). Г. А. Морев считал, что, создавая новую группу, Кузмин был больше всего заинтересован в публикации и продвижении произведений Юркуна (Морев Г. А. Казус Кузмина. С. 17). Т. Л. Никольская, впервые обнародовав манифесты, воспоминания и другие тексты эмоционалистов, сосредоточилась преимущественно на связи программы объединения с экспрессионизмом, показав, что для отдельных участников группы период «эмоционалистского» творчества совпал со временем их интереса к экспрессионизму (Никольская Т. Л. 1) Эмоционалисты; 2) К вопросу о русском экспрессионизме // Тыняновский сборник: Четвертые Тыняновские чтения. Рига, 1990. С. 173–180). Как «кузминский вариант» европейского экспрессионизма рассматривали эмоционализм В. Н. Терехина (Терехина В. Н. Экспрессионизм в русской литературе первой трети XX века: Генезис. Историко-культурный контекст. Поэтика. М.: ИМЛИ РАН, 2009). Оригинальный, но оставшийся единичным подход к рассмотрению эстетики объединения предложил В. К. Кондратьев, посмотрев на «Декларацию эмоционализма» как на явление, типологически родственное французским сюрреалистам и американским имажистам (Кондратьев В. К. Предчувствие эмоционализма: М. А. Кузмин в мире «новой поэзии» // Звезда Востока (Ташкент). 1991. № 6. С. 142–145). Связь эстетической программы эмоционализма с критическими и творческими принципами раннего Кузмина разработала Е. Дуж (Duzs E. B. Fragmentariness as unity…). На первое место в работах И. Н. Шатовой выходит заключающееся в программе эмоционализма противопоставление процессу формализации и идеологизации искусства, набиравшему силу в 1920-х годах (Шатова И. Н. М. Кузмин и русский эмоционализм 1920-х годов (проблема преодоления кризиса искусства): Дисс. … канд. филол. наук. Симферополь, 2000). Основные источники фактической информации о группе см.: Никольская Т. Л. Эмоционалисты; Тимофеев А. Г. Вокруг альманаха «Абраксас»: (Из материалов к истории издания) // Русская литература. 1997. № 4. С. 190–205.

544

Сам Кузмин объединял составы «Часов», «Абраксасов» и эмоционалистов, о чем писал в автобиографии: «Последние годы группа друзей и единомышленников объединилась под названием „эмоционалисты“, и мы издали альманах „Часы“ и три выпуска „Абраксаса“» (цит. по: Никольская Т. Л. Эмоционалисты. С. 61).

545

См. об этом в дневниковой записи Кузмина от 11 февраля 1923 года: «Был Майзельс, говорил будто бы цензура выбросила стихи Анны Радловой и Пиотровского. Такое совпадение подозрительно» (Кузмин М. Дневник 1922–1924. Кн. 2. С. 126).

546

Там же. С. 82, 91.

547

Альманахи «Абраксас» цит. по: Русский экспрессионизм: Теория. Практика. Критика / Сост. В. Н. Терехина. М.: ИМЛИ РАН, 2005. С. 282–401.

548

Тиняков А. Критические раздумья. I // Последние новости. 1922. № 14. С. 4.

549

Альманах к началу XX века сохранял память о своем происхождении: выпуск альманахов с начала XIX века был почти исключительно прерогативой небольших писательских кружков: «Одна из типологических особенностей альманаха <…> заключается в том обстоятельстве, что альманах чаще инициирует, издает или редактирует неформальная группа, дружеский коллектив» (Балашова Ю. Б. Эволюция и поэтика литературного альманаха как издания переходного типа. С. 67). Применительно к альманахам начала XIX века В. Э. Вацуро подчеркивал переходный характер создающей его среды: «Альманаху нужен был узкий дружеский кружок, уже переставший быть салоном и еще не ставший редакцией» (Вацуро В. Э. «Северные цветы»: История альманаха Дельвига – Пушкина. М.: Книга, 1978. С. 251).

550

Подробнее о других стратегиях репрезентации см.: Пахомова А. С. Стратегии репрезентации литературной группы (на примере объединения эмоционалистов) // Летняя школа по русской литературе. 2018. Т. 12. № 2. С. 135–137.

551

См.: Литературная хроника // Записки Передвижного театра П. П. Гайдебурова и Н. Ф. Скарской. 1922. № 42. 12 декабря. С. 7.

552

Мандельштам Н. Я. Вторая книга // Собр. соч.: В 2 т. Екатеринбург: Гонзо; Мандельштамовское общ-во, 2014. Т. 2. С. 143. Мандельштам не соблазнился предлагаемыми благами – во втором номере «Абраксаса» появились только два его небольших стихотворения.

553

Кузмин М. Дневник 1917–1924. Кн. 2. С. 95, 101.

554

См. характерный отзыв: ««…нео-классики, имажинисты и экспрессионисты, акмеисты, презентисты, интимисты, и даже фуисты, и даже ничевоки – и еще, и еще, без конца. <…> Большинство этих „измов“ и „измиков“, „истов“ и „истиков“ не несут с собою какого-либо цельного и своеобразного мироощущения» (Медведев П. Лирический круг // Записки Передвижного театра П. П. Гайдебурова и Н. Ф. Скарской. 1922. № 34. 17 октября. С. 3).

555

Эмоционалисты, использовавшие для метаописания язык «эмоционального» и заявлявшие об объединении в группу на основании следования эмоциям, были, вероятно, единственным случаем существования «идеального» эмоционального сообщества (в терминах Барбары Розенвейн, см.: Rosenwein B. H. Emotional communities in the early Middle Ages. Ithaca; London: Cornell University Press, 2006) в русской литературе.

556

Записи в рассказе датированы: «Отрывки из тетрадки. Дат нет, но, по-видимому, все написано в 1918–21 годах» (Проза, т. 9, с. 306) – отметим, что этот временной промежуток совпадает с выделенным нами периодом кризиса и внутреннего упадка Кузмина.

557

См. краткий разбор этого рассказа: Панова Л. Г. М. А. Кузмин: Несоветский писатель в советском окружении. С. 35.

558

Кузмин М. Условности: Статьи об искусстве. С. 7. Далее статьи из книги цит. по этому изданию с указанием номера страницы в круглых скобках.

559

Stites R. Revolutionary Dreams: Utopian Vision and Experimental Life in the Russian Revolution. New York, Oxford: Oxford University Press, 1989. P. 39–40.

560

Кларк К. Петербург, горнило культурной революции. С. 53.

561

М. А. Левченко, анализируя поэзию Пролеткульта, указывает на превращение текстов в механизмы, управляющие делами и в целом «самой жизнью», что отливается в формулу «слово – дело». Построение художественного произведения становится, таким образом, изоморфно строительству новой культуры (Левченко М. Индустриальная свирель… С. 69).

562

Добренко Е. А. Метафора власти: Литература сталинской эпохи в историческом освещении. München: Verl. Sagner, 1993. S. 17 (Slavistische Beitraege; Bd. 302).

563

Плаггенборг Шт. Революция и культура: Культурные ориентиры в период между Октябрьской революцией и эпохой сталинизма / Пер с нем. И. Карташевой. СПб.: Журнал «Нева», 2000. С. 43.

564

Так, Д. С. Мережковский, называя свою статью «О причинах упадка и о новых течениях современной русской литературы» (1892), или Н. С. Гумилев, выпуская «Антологию современной поэзии» (1921), не привносили в слово «современный» ничего, кроме указания на временной отрезок.

565

Маяковский В. В. Выступление на первом вечере «Чистка современной поэзии», 19 января 1922 года // Маяковский В. В. Полн. собр. соч. Т. 12. С. 460.

566

Цит. по: Литературная жизнь России 1920-х годов… Т. 1. Ч. 2. С. 215.

567

Ляшко Н. О быте и литературе переходного времени // Кузница. 1921. № 8. С. 31.

568

«Среди многочисленных формул, определяющих существо поэзии, выделяются две, предложенные поэтами же, задумывавшимися над тайнами своего ремесла. Формула Кольриджа гласит: „Поэзия есть лучшие слова в лучшем порядке“. И формула Теодора де Банвиля: „Поэзия есть то, что сотворено и, следовательно, не нуждается в переделке“» (Гумилев Н. С. Анатомия стихотворения [1921] // Гумилев Н. С. Письма о русской поэзии. С. 65). Отметим, что полемический настрой по отношению к Гумилеву и его предприятиям пронизывал альманахи эмоционалистов. Статья О. Тизенгаузена «Салоны и молодые заседатели петербургского Парнаса» содержала упрек «Звучащей раковине» в бездумном копировании технических приемов своего основателя: «„Звучащая раковина“, как и Цех поэтов, находится под сильным влиянием Гумилева, которому они обязаны своей технической чистотой и, кроме немногих исключений, полной безличностью».

569

Само слово «эмоционализм» в форме отвлеченного существительного, по всей видимости, являлось неологизмом Кузмина – примеров более раннего его использования в работах других авторов нам найти не удалось. В первых трех частях «Условностей» это слово встречается один раз – в рецензии «„Орфей и Эвридика“ кавалера Глюка» (1911), однако с измененным значением – как негативная характеристика чересчур пылкого оперного исполнения.

570

Кузмин М. Голос поэта: (Анна Радлова. «Корабли») // Жизнь искусства. 1921. № 702/705. 26–29 марта. С. 1.

571

Лунц Л. Почему мы Серапионовы братья? // Лунц Л. «Обезьяны идут!»: Проза. Драматургия. Публицистика. Переписка. СПб.: Инапресс, 2003. С. 332.

572

Там же. С. 333.

573

Серапионовы братья. 1921: Альманах. СПб.: Лимбус-Пресс, 2013. С. 24, 25. См. там же вступительную статью Бена Хеллмана об истории этого несостоявшегося издания (с. 7–28).

574

Отметим также намеренно «актуальную» датировку – 29 мая 1921 года – в альманахе «1921», которая в «Часах» исчезла, уступив место другому маркеру правдоподобия – авторской приписке: «Извиняюсь, что фамилия доктора – Горбенко похожа на фамилию раненого – Горбань, но ничего сделать не могу, так и было».

575

Лунц Л. Почему мы Серапионовы братья? С. 334. См. также чуть более позднее воспоминание М. Л. Слонимского о появлении группы: «…десять человек <…> сдружились, выяснив, что все они – одинаково, но каждый по-своему – любят литературу и хотят работать в ней» (Слонимский М. Л. Восемь лет «Серапионовых братьев» // Жизнь искусства. 1929. № 11. С. 5).

576

Список статей, в которых намечались литературные традиции в творчестве «серапионов», см.: Обатнина Е. Р. «Серапионовы братья»: Хроника творческой деятельности (1921–1926) // «Серапионовы братья» в собраниях Пушкинского Дома: Материалы. Исследования. Публикации / Авт. – сост. Т. А. Кукушкина, Е. Р. Обатнина. СПб.: Дмитрий Буланин, 1998. С. 123.

577

Шкловский В. Б. Серапионовы братья // Книжный угол: Критика. Библиография. Хроника. 1921. № 7. С. 20–21.

578

См. в статье Кузмина «Как я читал доклад в „Бродячей собаке“» (1914 г.): о «русской цветистости и пышности (Гоголь через Лескова)» (Критика, с. 390).

579

«Нетерпимость», по воспоминаниям О. Гильдебрандт-Арбениной, входила в число любимых фильмов Кузмина: «Кино он любил – особенно немецкий экспрессионизм. „Мабузо“, „Инд<ийская> гробница“, не говоря уж о „Калигари“. Фейдт, В. Краус, – больше, чем Яннингс, Пауль Рихтер в роли Гуля – несколько похожий на Льва Л<ьвовича>, – которого он окрестил „Новым Гулем“. Нравился режиссер Гриффитс („Интолеранс“)» (Гильдебрандт О. Н. М. А. Кузмин // Кузмин М. Дневник 1934 года. С. 150).

580

См. об этом: Цивьян Ю. Г. Становление понятия монтажа в русской киномысли. 1986–1917 гг. Автореф. дисс. … канд. филол. наук. Л., 1983. С. 7; Ратгауз М. Г. Кузмин – кинозритель. С. 52–86.

581

В фильме четыре основные сюжетные линии: события происходят в Вавилонии времен правления царя Валтасара (IV в. до н. э.); в последние дни жизни Иисуса Христа; в момент Варфоломеевской ночи во Франции в 1572 году; в Америке 1914 года.

582

Duzs E. B. Fragmentariness as unity… P. 110–111.

583

Голлербах Э. Радостный путник: (О творчестве М. Кузмина). С. 42.

584

Там же. С. 43–44.

585

Асеев Н. Поэзия наших дней // Авангард. 1922. № 1. С. 14–15.

586

Оксенов И. // Книга и революция. 1921. № 1 (13). С. 30.

587

Адамович Г. Об М. Кузмине // Звено (Париж). 1924. № 89. 13 октября. С. 2. Цит. по: Адамович Г. Собр. соч.: В 18 т. М.: Дмитрий Сечин, 2015. Т. 2. С. 64, 68.

588

Захаров-Мэнский Н. Н. Письмо М. А. Кузмину. 19.01.1924 г. // ЦГАЛИ СПб. Ф. 437. Оп. 1. Ед. хр. 48.

589

Кукушкина Т. А. Всероссийский союз поэтов. С. 87–88.

590

Кобринский А. А. Материалы Григория Шмерельсона в Рукописном отделе Пушкинского дома // Ежегодник Рукописного отдела Пушкинского Дома на 2001 год. СПб.: Дмитрий Буланин, 2006. С. 69–83.

591

Письма М. А. Кузмину от читателей // ЦГАЛИ. Ф. 437. Оп. 1. Ед. хр. 167. Л. 13 об. – 14.

592

Адамович Г. В. <А. А. Блок> // Собр. соч. Т. 2. С. 183; впервые: Звено (Париж). 1925. № 132. 10 августа.

593

Адамович Г. Русская поэзия // Жизнь искусства. 1923. № 2. С. 3.

594

Тимофеев А. Г. Материалы М. А. Кузмина в Рукописном отделе Пушкинского Дома: (Некоторые дополнения) // Ежегодник Рукописного отдела Пушкинского Дома на 1991 год. СПб.: Академический проект, 1994. С. 53–55.

595

Кукушкина Т. А. Всероссийский союз поэтов. С. 87.

596

Кузмин М. Дневник 1917–1924. Кн. 2. С. 178. После цензурных препятствий к выходу третьего сборника «Абраксас» в феврале 1923 года основная деятельность эмоционалистов переместилась на театральную сцену.

597

Протоколы (29) заседаний ЛО Правления Союза поэтов, 1924, апр. 12 – 1925, нояб. 27 // РО ИРЛИ. Ф. 291. Оп. 2. № 14. Л. 1–1 об.

598

Двенадцатый съезд РКП(б): 17–25 апреля 1923 года: Стенографический отчет. М.: Политиздат, 1968. С. 710.

599

Кукушкина Т. А. Всероссийский союз писателей. Ленинградское отделение (1920–1932): Очерк деятельности. С. 98–99.

600

Схожие процессы происходили и в Союзе писателей, что позднее описал В. Ф. Ходасевич: «До сих пор пролетарские, то есть коммунизированные литературные организации существовали параллельно с организациями иного характера. Таков прежде всего Всероссийский Союз Писателей, до 1924 г. вовсе не принимавший в свою среду коммунистов, якобы не признающих свободы печати. Правда, после 1924 г. большевикам удалось проникнуть в Союз и отчасти разложить его изнутри. Но все-таки известный оттенок независимости в Союзе сохранился, вместе с духом попутничества, цитаделью которого он оставался до самых недавних пор» (Ходасевич В. Ф. Литературная резолюция ЦК // Возрождение (Париж). 1932. Vol. 7. № 2526. 2 мая. С. 1; выделено автором. – А. П.).

601

Кукушкина Т. А. Всероссийский союз поэтов… С. 96–97. Курсив наш. – А. П.

602

Цит. по: Кукушкина Т. А. Всероссийский союз поэтов… С. 99.

603

Особое мнение председателя ревизионной комиссии по докладу ревиз<ионной> ком<иссии>. Апрель 1923 г. Цит. по: Там же. С. 128–129.

604

Наказ вновь избираемому правлению Ленинградского отдела Всероссийского союза поэтов, принятый общим собранием членов Союза 23 апреля 1925 г. Цит. по: Там же. С. 134.

605

Калинин Ф. Диктатура пролетариата в искусстве [1920] // Памяти Ф. И. Калинина: [Сб.]. Пг.: Петрогр. Пролеткульт, 1920. С. 80.

606

Богданов А. А. Пути пролетарского творчества [1920] // Богданов А. А. О пролетарской культуре: 1904–1924. Л.; М.: Книга, 1924. С. 196.

607

О движении «ударников» в литературе, культурных и социальных предпосылках этого процесса см.: Калинин И. Угнетенные должны говорить: Массовый призыв в литературу и формирование советского субъекта, 1920-е – начало 1930-х годов // Там, внутри: Практики внутренней колонизации в культурной истории России: Сб. статей. М.: Новое литературное обозрение, 2012. С. 587–663.

608

См. выпады из противоположного лагеря – ЛЕФа: «Писатель, видите ли, особенный, неповторимый, несоизмеримый с другими, ясновидец, пророк и прочая, и прочая, и прочая. <…> Писательский кустарный индивидуализм неизбежно порождает, таким образом, недоверие к отчетливому общественно-политическому мышлению, недоверие к директиве и пытается право на это недоверие оправдать и защитить» (Третьяков С. Продолжение следует // Литература факта: Первый сборник материалов работников ЛЕФа / Под ред. Н. Ф. Чужака. М.: Федерация, 1929. С. 264).

609

См.: Заявления (22) разных лиц в ЛО Правления Союза поэтов о вступлении в Союз и переписка ЛО Правления с разными лицами по этому же вопросу. 1924, мая 30 – 1929, июня 21 // РО ИРЛИ. Ф. 291. Оп. 2. Ед. хр. 58. Л. 8 (Титов А.), 9 (Заводчиков В.), 10, 23 (Синельников И.).

610

Протоколы (25) заседаний ЛО Правления Союза поэтов. 1926, фев. 5 – 1927, дек. 2 // РО ИРЛИ. Ф. 291. Оп. 2. № 15. Л. 4–4 об.

611

Кузмин М. Дневник 1917–1924. Кн. 2. С. 207, 275, 277. Несмотря на неудачи, Кузмин в 1924–1925 годах продолжал посещать собрания Союза. В мае 1925 года Союз устроил вечер поэтов-эмоционалистов. В протоколе заседания правления Союза поэтов от 9 октября 1925 года (Протоколы (29) заседаний ЛО Правления Союза Поэтов, 1924, апр. 12 – 1925, нояб. 27. Л. 28) в числе предстоящих мероприятий значится подготовка к проведению юбилейного вечера Кузмина по поводу 20-летия его литературной деятельности. В это же время Кузмин стал почетным членом созданной при Союзе «Ленинградской ассоциации неоклассиков», принимал участие в изданиях Союза (Поэты наших дней (1924); Костер (1927); Новые стихи (1927)). Не играя решающей роли в жизни Союза, Кузмин, как и многие другие поэты старшего поколения, нужен был для демонстрации лояльности и поддержания определенного статуса: «Все крупнейшие поэты Ленинграда: Сологуб, Ахматова, Кузмин состоят членами ВСП и организуют в Ленинграде отделение, в которое входят и все пролетарские поэты Ленинграда» (Захаров-Мэнский Н. Н. Письмо в редакцию // Вечерняя Москва. 1924. № 84. 10 апреля. С. 3). Последнее упоминание о Кузмине в архиве Союза относится к январю 1929 года – накануне расформирования организации.

612

Перипетии отношений Кузмина с Кузнецовым и «Красной газетой» по материалам дневника проследил С. В. Шумихин: Шумихин С. В. Роман с газетой: Е. М. Кузнецов на страницах Дневника М. А. Кузмина // Михаил Кузмин: Литературная судьба и художественная среда. С. 203–225.

613

Тимофеев А. Г. Михаил Кузмин и издательство «Петрополис»: (Новые материалы по истории «русского Берлина» // Русская литература. 1991. № 1. С. 189–204. Об отношениях с Блохом см. также: Харер К. «Верчусь, как ободранная белка в колесе»: Письма Михаила Кузмина к Я. Н. Блоху (1924–1928) // Шестые Тыняновские чтения: Тезисы докладов и материалы для обсуждения. Рига; М., 1992. С. 222–242. Несколько более подробную историю издания сборника см. в комментарии А. Г. Тимофеева к: Кузмин М. А. Арена: Избранные стихотворения / Сост., вступ. ст., подгот. текста, коммент. А. Г. Тимофеева. СПб.: Северо-Запад, 1994. С. 403–406.

614

Тимофеев А. Г. Михаил Кузмин и издательство «Петрополис»… С. 194, 196.

615

Их было так мало, что о новой книге Кузмина долгие годы ничего не знали даже ученые и критики, о чем пишет Дж. Э. Малмстад: It was his only book of verse to be brought out exclusively abroad (in Berlin); while many copies were sent to Soviet Russia, it is the rarest of all Kuzmin`s verse collections there. (During a visit to Leningrad in 1969, I was surprised to meet several well-known critics and scholars who, although admires of Kuzmin`s verse, had never seen this collection) (Malmstad J. E. Mixail Kuzmin: A Chronicle of His Life and Times. Р. 265).

616

Letter of M. A. Kuzmin to Ja. N. Blox / Publ. of J. E. Malmstad // Studies in the Life and Works of Mixail Kuzmin / Ed. by John E. Malmstad. Wien, 1989. P. 174–176. Из строчек этого письма явствует, что к 1924 году контакты Кузмина с Блохом (как и контакты оставшихся в Советской России с диаспорой) стали относительно редки. Так, Кузмин начинает письмо словами: «…Вы думаете, наверное, что меня нет уже в живых» – и продолжает: «Вообще, существует ли еще Petropolis, и что он собирается делать в частности с моими книгами?» Посвященное выяснению судьбы издания книг Кузмина за рубежом, письмо демонстрирует, что писатель не имел никакого контроля за распространением своих произведений за границей. О немецких изданиях Кузмина см. исследование и материалы к библиографии, подготовленные А. Г. Тимофеевым: Тимофеев А. Г. «…У дорогих моему сердцу немцев…»: Материалы к библиографии прижизненных немецких изданий М. Кузмина // Русская литература. 2007. № 1. С. 183–203.

617

Тимофеев А. Г. Прогулка без Гуля? (К истории организации авторского вечера М. А. Кузмина в мае 1924 г.) // Михаил Кузмин и русская культура XX века. С. 181.

618

Там же. С. 189. «Новый Гуль», сборник Кузмина, вышел в свет в середине мая 1924 года.

619

Обратим внимание также на попытку А. Г. Тимофеева восстановить состав предполагаемого переиздания «Парабол» в Берлине, для которого Кузмин, по его собственным словам, «выкинул бы треть стихотворений и заменил бы их новыми, так что были бы „Берлинские Параболы“ и „Ленинградские Параболы“» (письмо Блоху от 15 октября 1924 года, см. комментарий А. Г. Тимофеева в: Кузмин М. А. Арена. С. 405). Публикатор при составлении «Ленинградских парабол» дополнил текст сборника «реконструкцией» из нескольких стихотворений 1920–1923 годов, указанных в списке произведений в рабочей тетради Кузмина, следуя авторской воле включить в книгу стихи, написанные между «Лесенкой» и «Новым Гулем». Г. А. Морев раскритиковал механистический подход Тимофеева, справедливо указывая на гипотетичность кузминского плана, «не оформленного в деталях» (Морев Г. А. По поводу петербургских изданий М. А. Кузмина // Новое литературное обозрение. 1995. № 11. С. 326–335).

620

Подробнее об этом: Харер К. «Верчусь, как ободранная белка в колесе»… С. 222.

621

Там же. С. 231.

622

Богомолов Н. А., Малмстад Дж. Э. Михаил Кузмин. С. 269–270.

623

Волынский А. Л. Амстердамская порнография // Жизнь искусства. 1924. № 5. С. 15; подп.: С. Э.

624

См., например, появление на первой полосе журнала, в предыдущие годы поддерживавшего любые частные инициативы, подобной риторики: «Наш книжный рынок в настоящее время обильно снабжается новой литературой, издаваемой в большом количестве многими, весьма интенсивно работающими частными издательствами. Само собою напрашивается вопрос, насколько приложима к этой литературе та идеологическая мерка, которая обуславливается нашей революционной эпохой, временем созидательного строительства возрожденного, нового пролетарско-революционного быта» (Жизнь искусства. 1924. № 4. С. 1).

625

А. Т. [Рец. на: ] М. Кузмин. Новый Гуль. Изд-во Academia. Стр. 32. Ц. 60 коп. // Жизнь искусства. 1924. № 23. С. 22.

626

См. комментарий М. О. Чудаковой: Тынянов Ю. Н. Поэтика. История литературы. Кино / Изд. подгот. Е. А. Тоддес, А. П. Чудаков, М. О. Чудакова. М.: Наука, 1977. С. 472.

627

Тынянов Ю. Н. «Петроград». Литературный альманах, I // Там же. С. 142.

628

Тынянов Ю. Н. «Промежуток // Там же. С. 169.

629

Оксенов И. Литературный дневник. 2. «Абраксас» // Литературная неделя: Приложение к газете «Петроградская правда». 1922. № 24. С. 7.

630

В постановке были задействованы Пиотровский (перевод пьесы), В. В. Дмитриев (декорации и костюмы), Кузмин (музыка), С. Э. Радлов (режиссер).

631

Анкеты (38) членов ЛО Союза поэтов. Дмитриев – Нельдихен. Подлинники. 1924–1927 // РО ИРЛИ. Ф. 291. Оп. 2. Ед. хр. 61. Л. 17–17 об.

632

Здесь и далее дневниковые записи Кузмина 1925–1927 годов цитируются по материалам, подготовленным к печати Н. А. Богомоловым и К. В. Яковлевой в 2012–2015 годах.

633

Приуроченные к этой дате события детально осветил Г. А. Морев: Морев Г. А. К истории юбилея М. А. Кузмина 1925 года // Минувшее: Исторический альманах. 1997. Вып. 21. С. 351–375.

634

К XX-летию литературной деятельности Михаила Алексеевича Кузмина. Л.: Изд-во ЛОБ, 1925.

635

См. об этом эпизоде: Московская литературная и филологическая жизнь 1920-х годов: Машинописный журнал «Гермес» / Публ. М. О. Чудаковой, А. Б. Устинова, Г. А. Левинтона // Пятые Тыняновские чтения. Тезисы докладов и материалы для обсуждения / Отв. ред. М. О. Чудакова. Рига: Зинатне, 1994. С. 167–210.

636

Морев Г. А. К истории юбилея М. А. Кузмина 1925 года. С. 364, 366. Курсив автора. – А. П.

637

Там же. С. 371. Курсив автора. – А. П.

638

См. о нем: Морев Г. А. К истории юбилея М. А. Кузмина 1925 года. С. 360–361, а также: Усов Д. С. «Мы сведены почти на нет…»: В 2 т. / Сост., вступ. статья, подгот. текста, коммент. Т. Ф. Нешумовой. М.: Эллис Лак, 2011.

639

Шамурин Е. И. Основные течения в дореволюционной поэзии XX века // Ежов И. С., Шамурин Е. И. Русская поэзия XX века: Антология русской лирики от символизма до наших дней / Вступ. ст. В. Полянского. М.: Новая Москва, 1925. С. XXXIV.

640

Представление о театральной работе Кузмина рубежа 1920–1930-х годов дает обстоятельная статья П. В. Дмитриева: Дмитриев П. В. «Академический Кузмин»… // Russian Studies: Ежеквартальник русской филологии и культуры. 1995. Т. I. № 3. С. 142–235.

641

См. об этом: Дмитриев П. В. М. Кузмин «под маской». Статьи в «Красной газете» 1926–1929 гг. // Дмитриев П. В. Разыскания и комментарии. С. 391–436.

642

Перцов В. По литературным водоразделам. 1. Затишье // Жизнь искусства. 1925. № 43. С. 5–6.

643

Морев Г. Oeuvre Posthume Кузмина: Заметки к тексту // Russian Literature. 2000. Vol. XLVI. С. 469. См. там же наиболее полный на настоящий момент анализ этой прозы.

644

Цит. по: Кузмин М. Пять разговоров и один случай // Там же. С. 483–493.

645

Впервые отмечено Г. А. Моревым: Морев Г. Oeuvre Posthume Кузмина: Заметки к тексту. С. 471–472.

646

См. хотя бы два прочтения стихотворения 1926 года «Олень Изольды» (Гаспаров Б. М., Гаспаров М. Л. К интерпретации стихотворения М. Кузмина «Олень Изольды» // Михаил Кузмин и русская культура XX века. С. 47–49; Шмаков Г. Михаил Кузмин и Рихард Вагнер // Studies in the Life and Works of Mixail Kuzmin. P. 31–46).

647

Стихотворение «Не губернаторша сидела с офицером…» опубликовано: Русская мысль. 1987. № 3/4. 5 июня. Лит. приложение; Родник. 1989. № 1; «Переселенцы» опубликованы: Литературная газета. 1967. № 12; «Пять разговоров и один случай» опубликованы: Митин журнал. 1997. Вып. 54; поздняя проза «Печка в бане» опубликована: Аполлонъ-77. Париж, 1977.

648

Анализ цикла см.: Синявский А. «Панорама с выносками» Михаила Кузмина // Синтаксис. 1987. № 20. С. 58–71.

649

Анализ стихотворения см.: Malmstad J. E. The Mystery of Iniquity: Kuzmin’s «Temnye ulitsy rozhdaiut temnye mysli» // Slavic Review. 1975. Vol. 34. Iss. 1. P. 44–64; Богомолов Н. А., Малмстад Дж. Э. Михаил Кузмин. С. 316–319.

650

Синявский А. «Панорама с выносками» Михаила Кузмина. С. 65.

651

Богомолов Н. А., Малмстад Дж. Э. Михаил Кузмин. С. 319.

652

См. характерную цитату: «В России сейчас большая мода на диспуты об искусстве: мало одаренные литераторы объясняют, на основании своего опыта, в чем сущность литературы и какой должна „психология творчества“. Вот этим-то нэпманам от искусства и отвечает Михаил Кузмин» (Мочульский К. В. Кузмин об искусстве // Звено (Париж). 1926. № 153. 3 января. С. 6).

653

Творческую и издательскую историю книги восстановили биографы Кузмина: Богомолов Н. А., Малмстад Дж. Э. Михаил Кузмин. С. 308–313.

654

Кузмин М. Дневник 1929. Март – июнь / Публ. и коммент. С. В. Шумихина // Наше наследие. 2010. № 95. С. 80.

655

Последние новости. 1930. № 3473. 25 сентября. Цит. по: Адамович Г. В. Собрание сочинений. Литературные заметки. СПб.: Алетейя, 2002. Кн. 1: «Последние новости». 1928–1931 / Предисл., подгот. текста и примеч. О. А. Коростелева. С. 379–380.

656

Оцуп Н. О поэзии и поэтах в СССР // Числа. 1933. № 7/8. С. 238.

657

Звезда. 1929. № 5. С. 171–172.

658

В споре о жанровой природе заглавной части книги «Форель разбивает лед» мы придерживаемся точки зрения В. Ф. Маркова, Р. Д. Тименчика, А. В. Лаврова и Н. А. Богомолова, предложивших считать ее циклом.

659

Гаспаров Б. М. Еще раз о прекрасной ясности: Эстетика М. Кузмина в зеркале ее символического воплощения в поэме «Форель разбивает лед» // Studies in the Life and Works of Mixail Kuzmin. P. 83–114.

660

Паперно И. Двойничество и любовный треугольник: Поэтический миф Кузмина и его пушкинская проекция // Ibid. P. 57–82.

661

Cheron G. Kuzmin’s «Forel’ razbivaet led»: The Austrian Connection // Wiener Slawistischer Almanach. 1983. Bd. 12. P. 108–111.

662

Malmstad J. Е., Shmakov G. Kuzmin’s «Тhe Trout Breaking Through the Ice» // Russian Modernism: Culture and the Avant-Garde. 1900–1930. Ithaca: Cornell University Press, 1976. P. 132–164; Шмаков Г. Михаил Кузмин и Рихард Вагнер. P. 31–46.

663

Богомолов Н. А. 1) «Отрывки из прочитанных романов» // Богомолов Н. А. Михаил Кузмин: Исследования и материалы. С. 153–173; 2) Вокруг «Форели» // Там же. С. 174–178.

664

Из многочисленных статей выделим лишь несколько: Панова Л. Г. 1) «Форель разбивает лед» (1927): Диалектика любви. Статья 1. Сюжет, структура, эстетика // Седьмая международная летняя школа по русской литературе. Статьи и материалы. СПб.: Свое издательство, 2011. С. 111–129; 2) «Форель разбивает лед» (1927): Диалектика любви. Статья 2. Жанровое многоголосие // Toronto Slavic Quarterly. 2011. Vol. 37. P. 7–35; 3) «Форель разбивает лед» (1927): Диалектика любви. Статья 4. О балладе и балладности // М. Л. Гаспаров: О нем. Для него / Сост. М. Тарлинской. Под ред. М. Акимовой и М. Тарлинской. М.: Новое литературное обозрение, 2017. С. 587–630; 4) Война полов, гомосексуальное письмо и (пост-)советский литературный канон: «Форель разбивает лед» (1927) // Russian Literature. 2017. Vol. 87–89. P. 61–122; 5) «Форель разбивает лед» (1927): Диалектика любви. Статья 6. Кузмин-легалист // Профессор, сын профессора: Памяти Н. А. Богомолова / Под ред. Н. А. Богомоловой, О. Л. Довгий, А. Ю. Сергеевой-Клятис. М.: Водолей, 2022. С. 322–376.

665

См. дневниковые записи от 13 сентября 1923, 15 декабря 1924, 4 августа 1926 и 17 июля 1927 г.

666

Паперно И. Советская эпоха в мемуарах, дневниках, снах: Опыт чтения. М.: Новое литературное обозрение, 2021. С. 229.

667

Шайкевич А. Петербургская богема (М. А. Кузмин) / Вступ. заметка и примеч. Г. А. Морева // Русская литература. 1991. № 2. С. 109.

668

Мемуар Орлова цитируется в: Богомолов Н. А., Малмстад Дж. Э. Михаил Кузмин. С. 307.

669

Для количественного анализа нами были взяты дневники за 1923–1927 годы. Лемматизация была осуществлена при помощи программы MyStem, частотный анализ – при помощи программы AntConc. Допускаем некоторые погрешности в подсчетах (связанные с повторением фамилий и имен, а также невозможностью в ряде случаев установить, имел ли место факт личного общения или речь идет о косвенном контакте – например, через письмо или воспоминание); которые, однако, не повлияют существенно на итоговую картину.

670

Granovetter M. S. The Strength of Weak Ties // American Journal of Sociology. 1973. Vol. 78. № 6. P. 1360–1380. Анализ сетей и связей на материале русской литературы см.: Майофис М., Кукулин И. Анализ социальных сетей в исторической социологии культуры (на материале советской детской литературы 1954–1957 годов). 2017. Препринт SSRN. URL: https://papers.ssrn.com/sol3/papers.cfm?abstract_id=2981561; Орехов Б. В., Успенский П. Ф., Файнберг В. В. Цифровые подходы к «Камер-фурьерскому журналу» В. Ф. Ходасевича // Русская литература. 2018. № 3. С. 19–53.

671

Кузмин М. Дневник 1917–1924. Кн. 1. С. 333; Кн. 2. С. 83, 282.

672

Курсив наш. – А. П.

673

Кузмин М. Дневник 1917–1924. Кн. 2. С. 363.

674

Malmstad J. E. «You Must Remember This»: Memory’s Shorthand in a Late Poem of Kuzmin // Studies in the Life and Works of Mihail Kuzmin. P. 116.

675

Тимофеев А. Г. «Память» и «археология» – «реставрация» в поэзии и «пристрастной критике» М. А. Кузмина // Уч. зап. Тартуского университета. Тарту, 1990. Вып. 881. А. Блок и русский символизм: Проблемы текста и жанра (Блоковский сборник: Х). С. 110.

676

Димитриев В. М. Концепции памяти в прозе младшего поколения русской эмиграции (1920–1930 гг.) и роман Ф. М. Достоевского «Подросток». Дисс. … к. ф. н. СПб.: ИРЛИ РАН, 2017. С. 19.

677

Степун Ф. А. Пореволюционное сознание и задача эмигрантской литературы // Новый град. 1935. № 10. С. 19. См. о полемике вокруг категории памяти в эмиграции в: Димитриев В. М. Концепции памяти в прозе младшего поколения русской. С. 20–24.

678

Тименчик Р. Д. Анна Ахматова: 1922–1966. С. 11.

679

Осип Мандельштам. Египетская марка: Пояснения для читателя / Сост. О. Лекманов*, М. Котова, О. Репина и др. М.: ОГИ, 2012. С. 39.

680

Адамович Г. В. Человек в советской литературе // Последние новости. 1931. № 3795. 13 августа. С. 4. Цит. по: Адамович Г. В. Собрание сочинений. Литературные заметки. Кн. 1. С. 547.

681

Кузмин М. Дневник 1934 года. С. 72.

682

Там же. С. 47.

683

Duzs E. B. Fragmentariness as unity. P. 114–148.

684

Ibid. P. 132.

685

Синявский А. Панорама с выносками М. Кузмина. С. 60.

686

Кузмин остается верным своим принципам, сформулированным в статье 1914 года «Раздумья и недоуменья Петра Отшельника» (1914): «Судить его [произведение искусства] можно по тому, что оживляет, делает искусством мысли, чувства и фабулу, но может существовать и без них. Это – свой глаз. Глаз поэта, отличный от всех, не сделанный другим, а рожденный с этим отличием, которое можно развивать и забросить, но которого нельзя приобрести. Это и есть то зерно, та сердцевина, которая единственно важна и подлежит рассмотрению» (Критика, с. 362).

687

Malmstad J. E. You Must Remember This… P. 134.

688

Анализ стихотворения см.: Морев Г. А. Из комментариев к текстам Кузмина («Баржи затопили в Кронштадте…»). С. 25–30. Сердечно благодарим Г. А. Левинтона за указание на еще один возможный претекст строки «Дай Бог, чтоб Вы были восьмой» – сцену из «Идиота» Ф. М. Достоевского (часть I, глава V), рассказ князя Мышкина: «Этот человек был раз взведен, вместе с другими, на эшафот, и ему прочитан был приговор смертной казни расстрелянием, за политическое преступление. Минут через двадцать прочтено было и помилование, и назначена другая степень наказания; но однако же в промежутке между двумя приговорами, двадцать минут, или по крайней мере четверть часа, он прожил под несомненным убеждением, что через несколько минут он вдруг умрет. <…> Шагах в двадцати от эшафота, около которого стоял народ и солдаты, были врыты три столба, так как преступников было несколько человек. Троих первых повели к столбам, привязали, надели на них смертный костюм (белые, длинные балахоны), а на глаза надвинули им белые колпаки, чтобы не видно было ружей; затем против каждого столба выстроилась команда из нескольких человек солдат. Мой знакомый стоял восьмым по очереди, стало быть, ему приходилось идти к столбам в третью очередь» (Достоевский Ф. М. Идиот // Полн. собр. соч.: В 30 т. Л.: Наука, 1973. Т. 8. С. 51–52).

689

По воспоминаниям И. А. Лихачева, на сходный сюжет Кузмин написал поэму «Убийством усыновленный», «в центре которой были гомосексуальные отношения двух молодых людей. В результате один убивал другого, а на процессе мать убитого выступала защитницей юноши-убийцы» (Лихачев И. А. О Кузмине / Публ., вступ. заметка и примеч. Ж. Шерона // Звезда. 2014. № 9. С. 162).

690

См. в дневниковой записи от 6 апреля 1922 года: «Юр. притащил Вагинова» (Кузмин М. Дневник 1917–1924. Кн. 2. С. 29).

691

Этот год называет сам Лихачев: «С Кузминым я познакомился в 1922 году – кто меня к нему привел, не помню» (Лихачев И. А. О Кузмине. С. 161).

692

Впервые Раков упоминается в дневнике в записи от 9 октября 1923 года (Кузмин М. Дневник 1917–1924. Кн. 2. С. 207).

693

О контактах Кузмина с «чинарями», впоследствии – обэриутами, см.: Кобринский А. А. Об одном кузминском следе в записных книжках Даниила Хармса // Летняя школа по русской литературе. 2019. Т. 15. № 1. С. 55–69; Устинов А. «Чинари» в дневниках Михаила Кузмина // Литературный факт. 2021. № 1 (19). С. 200–252.

694

Первое упоминание Егунова см. в дневниковой записи от 7 апреля 1924 года (Кузмин М. Дневник 1917–1924. Кн. 2. С. 271).

695

См. об этом в мемуарах Петрова: Петров В. Н. Калиостро. С. 130.

696

Мы используем словосочетание «неофициальная культура» не в терминологическом смысле (объединение представителей неподцензурных искусства и литературы, лишенных публичной площадки в СССР и выработавших свою систему взаимоотношения с властью), а в бытовом – как объединение людей, интересующихся «несоветскими» искусством, литературой и бытом в широком смысле. Применительно к 1930-м годам затруднительно говорить о самоидентификации «неофициальной культуры», только о намечающемся расколе, который будет осмыслен и описан уже на следующем этапе сосуществования двух культурных пластов – в 1960-е.

697

Петров В. Н. Фонтанный дом / Вступ. ст. и публ. Я. Чехановец // Наше наследие. 1988. № 4. С. 105.

698

Петров В. Н. Калиостро. С. 131–132.

699

Гинзбург Л. Я. Мандельштам, Пастернак и читатель 1920-х годов [1988] // Гинзбург Л. Я. Записные книжки. Воспоминания. Эссе. СПб.: Искусство-СПб, 2002. С. 504.

700

Андреева Е. Ю. «Расширенное смотрение»: Искусство модернизма в Ленинграде середины 1920-х – начала 1950-х годов // Андреева Е. Ю. Мультиэкранное время: Искусство XX – начала XXI веков. СПб.: ДА, 2023. С. 20.

701

Юрьев О. А. Одноклассники: Почти повесть о последнем поколении русского литературного модернизма (Всеволод Петров и Павел Зальцман) // Юрьев О. А. Писатель как сотоварищ по выживанию: Статьи, эссе и очерки о литературе и не только. СПб.: Изд-во Ивана Лимбаха, 2014. С. 64.

702

Цит. по: Данько Е. Я. Воспоминания о Федоре Сологубе. Стихотворения / Вступ. ст., публ. и коммент. М. М. Павловой // Лица: Биографический альманах. 1992. № 1. С. 193–194.

703

Несколько более подробно о вечерах неоклассиков см.: Аверьянова-Дидерихс Л. И. Запись о «вторнике» неоклассиков 16 ноября 1926 года / Публ. М. М. Павловой // Ежегодник Рукописного отдела Пушкинского дома на 2003–2004 годы. СПб.: Дмитрий Буланин, 2007. С. 545–546.

704

Цит. по: Тимофеев А. Г. Материалы М. А. Кузмина в Рукописном отделе Пушкинского Дома: (Некоторые дополнения). С. 53, 54.

705

Anemone A., Martynov I. Towards the history of Leningrad Avant-Garde: «The Ring of Poets» // Wiener Slawistischer Almanach. 1986. Bd. 17. P. 139–140.

706

Аверьянова-Дидерихс Л. И. Запись о «вторнике» неоклассиков 16 ноября 1926 года. С. 555–558.

707

Данько Е. Я. Воспоминания о Федоре Сологубе. С. 214.

708

Борисоглебский М. В. Последнее Федора Кузьмича / Подгот. текста и примеч. М. М. Павловой // Русская литература. 2007. № 2. С. 109.

709

Там же. С. 107.

710

Данько Е. Я. Воспоминания о Федоре Сологубе. С. 215.

711

См. свод воспоминаний о «воскресеньях» в: Шруба М. А. Литературные объединения Москвы и Петербурга 1890–1917 годов… С. 222–223.

712

Петров В. Н. Калиостро. С. 130.

713

Басалаев Инн. Записки для себя / Предисл. А. И. Павловского; публ. Е. М. Царенковой; примеч. А. Л. Дмитренко // Минувшее: Исторический альманах. 1996. Вып. 19. С. 371.

714

Никольская Т. Л. Из воспоминаний об Иване Алексеевиче Лихачеве // Никольская Т. Л. Авангард и окрестности. СПб.: Изд-во Ивана Лимбаха, 2002. С. 253.

715

Басалаев Инн. Записки для себя. С. 443.

716

Кузмин М. Дневник 1929 года. Январь – март / Публ., предисл. и коммент. С. В. Шумихина // Наше наследие. 2010. № 93–94. С. 105.

717

Маурицио М. «Беспредметная юность» А. Егунова: Текст и контекст. М.: Изд-во Кулагиной, 2008.

718

Панова Л. Г. «Форель разбивает лед» (1927): Диалектика любви. Статья 1. Сюжет, структура, эстетика. С. 117.

719

Множество кузминских подтекстов учтено М. Маурицио: Маурицио М. «Беспредметная юность» А. Егунова… С. 17–18, 142, 158, 173, однако влияние на поэму цикла «Форель разбивает лед» осталось за рамками этого исследования.

720

Лев Львович Раков: Творческое наследие. Жизненный путь / Авт. – сост. А. Л. Ракова. СПб.: Изд-во Гос. Эрмитажа, 2007. С. 168.

721

Вагинов К. К. Песня слов / Сост., подгот. текстов, вступ. ст. и примеч. А. Г. Герасимовой. М.: ОГИ, 2012. С. 146–147.

722

Бреслер Д., Константинова К. Андрей Егунов в 1920–1930-е годы // Николев А. По ту сторону Тулы / Вступ. ст. Д. М. Бреслера и К. Е. Константиновой; коммент. А. А. Агапова, Д. М. Бреслера и К. Е. Константиновой. М.: Носорог, 2022. C. 145.

723

«Отвечая на просьбу прислать текст поэмы в 4-х песнях „В окрестностях любви“, написанной в 1930–1933 годах, Егунов писал: „Из «В окрестн<остях> л<юбви>» ничего не могу припомнить. Разве что эти вот строки…“» (Николев Андрей (А. Н. Егунов). Собрание произведений / Под ред. Г. Морева и В. Сомсикова. Wien, 1993. S. 351 (Wiener Slawistischer Almanach. Bd. 35).

724

Этот круг скреплял и общий статус хранителей кузминских текстов: ряд стихотворений пережили десятилетия в памяти людей (Лихачев запомнил «Переселенцы», Петров – «Не губернаторша сидела с офицером…», об этом см. ниже). Сохранились сведения и о бытовании у членов кузминского круга его дневников. В дневниковой записи от 17 февраля 1946 года Петров пишет: «Читал „Дневник“ Кузмина; очень сильная вещь, в отдельных местах, может быть, гениальная, при всем эстетизме и даже кое-где безвкусии, при небрежности стиля» (Петров В. Н. Дневники (1942–1958) // Петров В. Н. Из литературного наследия / Вступ. ст., подгот. текстов и сост. Н. М. Кавин. М.: Галеев-Галерея, 2017. С. 287–288). Дневник Кузмина в 1946 году не был опубликован и мог быть у Петрова только в виде рукописи, подаренной автором.

725

Хармс Даниил. Полн. собр. соч.: Записные книжки. Дневники. СПб.: Академический проект, 2002. Ч. 1. С. 129.

726

Петров В. Н. Калиостро. С. 170.

727

«Иван Алексеевич в молодости тоже писал стихи, которые иногда на „субботах“ читал друзьям. Два его стихотворения я записала. Одно, недатированное, – „Привезла с собой жена девичью мебель…“ – написано в духе „Александрийских песен“ Кузмина» (Никольская Т. Л. Из воспоминаний об Иване Алексеевиче Лихачеве. С. 254).

728

Впервые указано и проанализировано: Козюра Е. О. О литературном самоопределении Андрея Николева // Кормановские чтения. Ижевск, 2013. Вып. 12. С. 229–230.

729

Петров Вс. Н. Из литературного наследия: [Философские рассказы. Дневники. Проза. Стихи] / Вступит. ст., подгот. текстов и сост. Н. М. Кавина. М.: Галеев-Галерея, 2017. С. 342.

730

Петров В. Н. Калиостро. С. 150.

731

Там же. С. 133.

732

Искусство и печать // Жизнь искусства. 1925. № 4. С. 3.

733

Николев Андрей (А. Н. Егунов). Собрание произведений. С. 335.

734

Вагинов К. К. Бамбочада // Вагинов К. К. Полн. собр. соч. в прозе / Сост. А. И. Вагиновой, Т. Л. Никольской, Вл. И. Эрля. СПб.: Академический проект, 1999. С. 293–294.

735

Кузмин М. Дневник 1934 года. С. 51.

736

Цит. по: Ландер И. Г. Лев Львович Раков (1947–1950) // История библиотеки в биографиях ее директоров. 1795–2005. СПб.: Российская национальная библиотека, 2006. С. 388.

737

См. характерный пассаж из доноса на руководство Публичной библиотеки: «После Революции библиотека была и остается прибежищем для вышибленных из советской жизни, социально чуждых и враждебных нам людей – осколков вражеских классов и групп. Дети дворян, <…> и всякие другие люди, не внушающие доверия, находят здесь себе тихий приют» (цит. по: Ракова А. Л. «…Любовь и слава»: Биографический очерк // Лев Львович Раков: Творческое наследие. Жизненный путь. С. 91).

738

Петров В. Н. Калиостро. С. 172.

739

Кузмин М. Дневник 1905–1907. С. 267–273. К. А. Сомов в письме Кузмину из Мартышкина 10 августа 1906 года писал: «Жду с нетерпением и уже написанное Вами – как скоро! – вступление к дневнику» (Там же. С. 496).

740

Кузмин М. Дневник 1931 года / Публ. и примеч. С. В. Шумихина // Новое литературное обозрение. 1994. № 7. С. 170.

741

На момент написания этой части книги (август 2024 года) дневник все еще не опубликован в полном объеме. Восстановим хронологию публикации дневника (без учета случаев выборочной публикации фрагментов). Записи с 1905 по 1915 год опубликованы Н. А. Богомоловым и С. В. Шумихиным (Кузмин М. Дневник 1905–1907. СПб.: Изд-во Ивана Лимбаха, 2000; Дневник 1908–1915. СПб.: Изд-во Ивана Лимбаха, 2005). Ими же опубликованы записи за 1921 год (Кузмин М. Дневник 1921 года // Минувшее: Исторический альманах. 1993. Т. 12. С. 423–494; Т. 13. С. 457–524). С. В. Шумихиным осуществлена публикация записей за 1929 год (Кузмин М. Дневник 1929 года. Январь – март // Наше наследие. 2010. № 93–94. С. 99–125; Март – июнь // Наше наследие. 2010. № 95. С. 80–109) и 1931 год (Кузмин М. Дневник 1931 года // Новое литературное обозрение. 1994. № 7. С. 163–204). Дневник 1934 года был издан Г. А. Моревым (Кузмин М. Дневник 1934 года / Ред., вступ. ст. и примеч. Г. А. Морева. СПб.: Изд-во Ивана Лимбаха, 1998. 2-е изд., испр. и доп. СПб.: Изд-во Ивана Лимбаха, 2011). Дневник 1917–1924 годов вышел под нашей редакцией: Кузмин М. Дневник 1917–1924: В 2 кн. / Под общ. ред. А. С. Пахомовой; Подгот. текста, коммент. А. С. Пахомовой, К. В. Яковлевой, Н. А. Богомолова, С. В. Шумихина; Вступ. ст. А. С. Пахомовой. СПб.: Изд-во Ивана Лимбаха, 2024.

742

[Богомолов Н. А., Шумихин С. В.] Предисловие // Кузмин М. Дневник 1905–1907. С. 10.

743

Богомолов Н. А. Дневник М. А. Кузмина: Текст и комментарий // Встречи с прошлым: Виртуальный журнал РГАЛИ. 2009.

744

Шумихин С. В. Дневник Михаила Кузмина: Архивная предыстория // Михаил Кузмин и русская культура XX века. С. 139.

745

Богомолов Н. А. [Преамбула к комментарию] // Кузмин М. Дневник 1917–1924. Кн. 1. С. 351.

746

Богомолов Н. А. Дневник М. А. Кузмина: Текст и комментарий.

747

Морев Г. Казус Кузмина // Кузмин М. Дневник 1934 года. С. 8. Выделено автором. – А. П.

748

Шумихин С. В. 1) Дневник Михаила Кузмина: Архивная предыстория; 2) Три удара по архиву М. Кузмина // Новое литературное обозрение. 1994. № 7. С. 163–169.

749

Несколько записей 1905 года сохранились в машинописной копии, сделанной в 1920-х годах (РГАЛИ. Ф. 232. Оп. 1. Ед. хр. 50а).

750

Ронен О. Символика Михаила Кузмина в связи с его концепцией книги жизни // Readings in Russian modernism: To honor Vladimir Fedorovich Markov. Moscow: Nauka, 1993. С. 291–298.

751

Иванов Вяч. И. Дневник. 1906 // Собр. соч. Т. 2. С. 780.

752

Кузмин М. Дневник 1905–1907. С. 136. Здесь и далее курсив наш. – А. П.

753

13 июня Иванов сделает в своем дневнике следующую запись: «Чтение было пленительно. Дневник – художественное произведение» (Иванов Вяч. И. Дневник. 1906. С. 749).

754

Кузмин М. Дневник 1905–1907. С. 171.

755

См. об этом, например: Creating Life: The Aesthetic Utopia of Russian Modernism / Eds. I. Paperno, J. D. Grossman. Stanford: Stanford University Press, 1994.

756

Подробнее об этих и других признаках дневника см.: Зализняк А. Дневник: К определению жанра // Новое литературное обозрение. 2010. № 6 (106). С. 162–180.

757

См. об этом: Богомолов Н. А. Автобиографическое начало в ранней прозе Кузмина // Богомолов Н. А. Михаил Кузмин: Статьи и материалы. С. 122–123.

758

Подробно эта история описана в: Богомолов Н. А. Петербургские гафизиты // Там же. С. 87–88.

759

См. комментарии Н. А. Богомолова: Там же. С. 265–266.

760

Кузмин М. Дневник 1905–1907. С. 261–262.

761

См. преамбулу к публикации дневника Блока: «…этот дневник для нас – драгоценнейший документ, существенное дополнение его [Блока] творческого наследия, важнейший источник биографии Блока и изучения его мироощущения, его творчества, его окружения, его эпохи» и ее название «Исповедь правдивой души» (Гришунин А. Л. Исповедь правдивой души // Блок А. А. Дневник / Подгот. текста, вступ. ст. и примеч. А. Л. Гришунина. М.: Сов. Россия, 1989. С. 5); дневников и прозы З. Н. Гиппиус: «…она создала мозаику крупного и мелкого, важного и случайного, словом, всего того, что является таким бесценным в глазах историка литературы, а для просто заинтересованного читателя создает неповторимый аромат эпохи» (Михайлова М. М. Духовная сила сопротивления // Гиппиус З. Н. Ничего не боюсь / Сост. М. Михайловой, вступ. ст. и примеч. Г. Евграфова. М.: Вагриус, 2004. С. 9 и др.). Необходимо подчеркнуть, что в обоих случаях здесь действительно можно говорить о достоверности записей и особой установке авторов дневников на фиксацию реально происходящего (что особенно характерно для дневников Гиппиус первых пореволюционных лет).

762

См., например: «…в исходном понятии дневник – еще не литература, разве что зачаточная ее форма» (Михеев М. Дневник в России XIX–XX века: Эго-текст, или пред-текст. М.: Водолей Publishers, 2007). По всей видимости, в этом представлении берет истоки традиция выделения писательских дневников в самостоятельные тексты, на основании того «служит ли [дневник], например, просто вспомогательным материалом для дальнейшей работы, как записные книжки Чехова, из которых, по мере использования, планомерно вычеркивались <…> сюжеты и фразы… или как рабочие тетради Достоевского (где, по мнению исследователей, просто многократно на-говаривалось и про-говаривалось то, что потом воплощалось в романы); <…> или дневник вполне самостоятелен и независим, будучи отделен от остального творчества – как было у Михаила Пришвина или у Льва Толстого» (Там же); «Для характеристики жанра дневника существенно еще и то, является ли его автор профессиональным писателем. Поскольку все, что пишет писатель, – это часть его профессиональной деятельности, любая запись в дневнике – любая запись в дневнике – потенциальный „пред-текст“, материал, из которого потом делается „текст“» (Зализняк А. Дневник: К определению жанра. С. 174), также см. разветвленную классификацию писательских дневников в: Егоров О. Г. Русский литературный дневник XIX века: История и теория жанра. М.: Флинта; Наука, 2003.

763

Гинзбург Л. Я. О психологической прозе. Л.: Худож. лит., 1977. С. 12–13.

764

Басалаев Инн. Записки для себя. С. 371.

765

Лукницкий П. Н. Acumiana: Встречи с Анной Ахматовой: В 2 т. Париж; М.: YMCA-Press, 1997. Т. 2. С. 24–25. Сам Лукницкий дает иную характеристику дневника: «А для самого Кузмина такая манера вести дневник – совершенно безболезненна, потому что он давал свои мнения о прочитанных книгах, о своей деятельности литературной, много читал, думал – его мысли читаются с интересом, – у него ко всему своеобразный подход, свой стиль…» (Там же. С. 24). Видимо, здесь мы сталкиваемся с двумя разными подходами к прагматике дневника и двумя разными уровнями пристрастности в оценке его автора.

766

Чуковская Л. К. Записки об Анне Ахматовой. Т. 1. С. 174.

767

Двухтомное издание «Записок» вышло в 1928 г.: Вигель Ф. Ф. Записки / Ред. и вступ. ст. С. Я. Штрайха. М.: Круг, 1928.

768

См. также относящееся к тому же 1940 году воспоминание: «Кузмин был человек очень дурной, недоброжелательный, злопамятный» (Чуковская Л. К. Записки об Анне Ахматовой. Т. 1. С. 173).

769

См., например: Тимофеев А. Г. Семь набросков к портрету М. Кузмина. С. 53.

770

См. об этом фундаментальное исследование Д. Хили: Хили Д. Другая история: Сексуально-гендерное диссидентство в революционной России. С. 375–415.

771

М. А. Кузмин в дневниках Э. Ф. Голлербаха / Предисл. и публ. Е. А. Голлербаха // Михаил Кузмин и русская культура XX века. С. 234.

772

См.: Морев Г. А. По поводу петербургских изданий М. А. Кузмина. С. 331–333.

773

Ерман Л. К. Интеллигенция в Первой русской революции. М.: Наука, 1966. С. 164.

774

Шмаков Г. Г. Блок и Кузмин: (Новые материалы). [1972]. С. 341. Шмакову были доступны только записи за 1905 год из машинописной копии дневника, хранящейся в архиве РНБ. Другие записи, в том числе за 1917 год, он цитирует по одному из первых упоминаний дневника в научной литературе – биографии А. Блока, написанной А. Турковым (Турков А. М. Александр Блок. М.: Молодая гвардия, 1969. С. 84, 268–269 («Жизнь замечательных людей»)). Исследователь не смог разобрать почерк Кузмина, поэтому цитаты, опубликованные в этой книге, неточны. Отметим, что Турков называет записи Кузмина «свидетельствами» и иллюстрирует с их помощью отношение к революции в среде художественной интеллигенции (Там же. С. 268).

775

Шмаков Г. Г. Блок и Кузмин: (Новые материалы). С. 346, 358.

776

Письма М. А. Кузмина к Блоку и отрывки из дневника М. А. Кузмина / Предисл. и публ. К. Н. Суворовой // Литературное наследство. М.: Наука, 1981. Т. 92. Кн. 2. С. 147.

777

Шумихин С. В. Из дневника Михаила Кузмина // Встречи с прошлым. М., 1990. Вып. 7. С. 234.

778

Швейцер В. Братская могила // Синтаксис. 1979. № 4. С. 141.

779

В 2024 году рукопись дневника все так же не выдается на руки. Исследователям предлагается работать с микрофильмами, изначально трудночитаемыми, а после прохождения через десятки рук и вовсе находящимися в плачевном состоянии.

780

Историки и архивисты давно ведут дискуссии о незаметном, но важном статусе архивов как институций, конструирующих определенное знание. По словам Ф. Блоуин и У. Розенберг, «хотя сам доступ к архивным материалам ставит исследователя, способного критически ими пользоваться, в привилегированное положение, он должен понимать, каким образом эти источники собирались, оценивались и каталогизировались, – в противном случае он сможет прийти только к тем выводам, ради которых, возможно, данные документы и были подобраны» (Блоуин Ф., Розенберг У. Споры вокруг архивов, споры вокруг источников / Пер. Е. Канищевой // Статус документа: Окончательная бумажка или отчужденное свидетельство?: Сб. статей / Под ред. И. М. Каспэ. М.: Новое литературное обозрение, 2013. С. 130).

781

Схожую ситуацию можно обнаружить в случае дневников А. А. Блока (РГАЛИ. Ф. 55. Оп. 1. Раздел систематизации «Автобиография и дневники»), А. Белого (РГАЛИ. Ф. 53. Оп. 1. Раздел систематизации «Рукописи, дневники» объединяет дневники, записную книжку и материалы к биографии) и др.

782

[Богомолов Н. А., Шумихин С. В.] Предисловие. С. 5, 6, 11.

783

Кузмин М. Дневник 1905–1907. С. 442.

784

Богомолов Н. А. [Преамбула к комментарию]. С. 352.

785

Характерно, что первые комментарии к дневнику обязался написать сам Кузмин: в договоре о продаже дневника Я. Н. Блоху и А. С. Кагану (1921 г.) особо оговорен пункт 4, согласно которому Кузмин обязуется «снабдить рукопись дневника примечаниями и указателем имен и вообще придать рукописи готовый к печати вид» (ЦГАЛИ СПб. Ф. 437. Оп. 1. Ед. хр. 170. Л. 22).

786

Мы используем понятие «жизненного мира» Э. Гуссерля (Гуссерль Э. Кризис европейских наук и трансцендентальная феноменология. Введение в феноменологическую философию / Пер. с нем. Д. В. Скляднева. СПб.: Владимир Даль, 2004. С. 209–211) для описания пространства взаимодействия человека с социумом и культурой, как актуальными, так и предшествующими.

787

См.: ЦГАЛИ СПб. Ф. 437. Оп. 1. Ед. хр. 170. Л. 4–5 об. (договор с изд. М. В. Сабашникова об издании «Изборника», 1917); Л. 5а – 6 об. (договор с издательством М. И. Семенова об издании восьмого и девятого тома Собрания сочинений, без даты); Л. 9–12 (договор с издательством «Прометей» о передаче в собственность Н. Н. Михайлова 66 стихотворений Кузмина, 1918); Л. 18–21 (договоры с З. И. Гржебиным об издании Собрания сочинений, 1919); Л. 23–25 (договор с «Петрополисом» об издании сборника стихов, 1920) и др. См. также договоры с издательством Сабашниковых на издание переводов: ОР РГБ. Ф. 261. К. 8. Ед. хр. 27. Л. 4–7.

788

Кузмин М. Дневник 1905–1907. С. 82.

789

Косвенным подтверждением этого наблюдения можно назвать характер пейзажных зарисовок в дневниках 1920-х годов – фиксируя изменения погоды или особенно красивое небо, Кузмин не отводил им много места в тексте, а сравнение делал менее подробным: «Небо как бирюза. В такую погоду писать, зная себя любимым» (5 сентября 1923 г.), «Какой день, какое небо, тепло, светло, не тает. Розовые на зелени неба облака. На них блестит молодой месяц» (14 января 1924 г.) (Кузмин М. Дневник 1917–1924. Кн. 2. С. 195, 237).

790

Басалаев Инн. Записки для себя. С. 395.

791

Кузмин М. Дневник 1908–1915. С. 383.

792

Кузмин М. Дневник 1917–1924. Кн. 1. С. 32.

793

Там же. С. 114.

794

Там же. С. 342.

795

Мы не учитываем здесь дневник 1934 года, прагматика которого выделяет его на фоне других томов дневника – он был задуман Кузминым как самоценное художественное произведение, что отразилось в тексте и его композиции.

796

Первое ее появление в качестве единственной записи за день – 22 октября 1909 года (Кузмин М. Дневник 1908–1915. С. 178).

797

Отметим, что в Дневнике 1905–1907 годов она также присутствует, но в распространенном виде. Впервые она появится в записи от 29 марта 1907-го в виде: «Пишу через день, плохо помня, что было» (Кузмин М. Дневник 1905–1907. С. 339). В Дневнике 1905–1907 годов эта фраза в разных видах («Что же было», «Не помню, что было», «Что было» и др.) встречается примерно 8 раз; в Дневнике 1908–1915 годов – около 80 раз; в Дневнике 1917–1924 годов – более 200; в Дневнике 1925–1927 годов – около 50.

798

Кузмин М. Дневник 1917–1924. Кн. 1. С. 23, 50, 170, 285, 34, 46, 136, 108; Кн. 2. С. 179, 175; Кн. 1. С. 185.

799

Гонкур Э. де. Предисловие к французскому изданию 1887 г. // Гонкур Э. де, Гонкур Ж. де. Дневник: Записки о литературной жизни: Избр. страницы: В 2 т. / Сост. и коммент. С. Лейбович, вступ. ст. В. Шор. М.: Худож. лит., 1964. Т. 1. С. 36.

800

Кузмин М. Дневник 1917–1924. Кн. 1. С. 84, 154, 160.

801

См., например, записные книжки, хранящиеся в РГАЛИ (Ф. 232. Оп. 1. Ед. хр. 44–49), и рабочую тетрадь 1920-х годов из собрания ИРЛИ РАН (РО ИРЛИ. Ф. 172. Оп. 1. Ед. хр. 319).

802

О появлении и развитии идеи «искренности» в русской поэзии XIX–XX вв. см.: Goldberg S. An Indwelling Voice: Sincerities and Authenticities in Russian Poetry. Toronto: University of Toronto Press, 2023.

803

Бабушкин А. «Подземные ручьи» Кузмина: Контекст и прагматика. Курсовая работа. НИУ ВШЭ (СПб), 2021. См. там же подробный анализ рассказа.

804

Сама по себе эта практика не была изобретением кузминского круга: можно вспомнить чтение в интимном кругу женских дневников XVIII–XIX веков (Вьолле К., Гречаная Е. Дневник в России в конце XVIII – первой половине XIX в. как автобиографическая практика // Автобиографическая практика в России и во Франции / Ред. К. Вьолле, Е. Гречаная. М.: ИМЛИ РАН, 2006. С. 61), чтение дневников на протяжении XIX века (Егоров О. Г. Русский литературный дневник XIX века: История и теория жанра. С. 5), известный случай взаимного прочтения личных дневников Л. Н. Толстым и С. А. Толстой. О чтении дневников на «башне» Вяч. Иванова мы упоминали выше.

805

Петров В. Н. Калиостро. С. 167–168.

806

Орлов В. Н. Письмо М. А. Кузмину. 01.09.1935 г. // ЦГАЛИ СПб. Ф. 437. Оп. 1. Ед. хр. 97. Л. 1.

807

Михайловский Б. Кузмин // Литературная энциклопедия. [М.]: Изд-во Комм. акад., 1931. Т. 5. Стлб. 702. В вышедшем в том же году «Кратком очерке истории русской литературы XIX и XX веков» Кузмин назван в числе «внешних и внутренних эмигрантов»: «Творчество внутренних эмигрантов в это время сводится к решительному отрыву от революционной действительности. <…> Писатели <…> вроде Ахматовой и Кузьмина тоже уходили в стилизацию давно прошедших времен, изображая быт и нравы, например, придворного общества екатерининского двора, эпохи итальянского Средневековья и т. п.» (Бродский-Краснов М., Друзин В. Краткий очерк истории русской литературы XIX и XX веков. М.; Саратов: ОГИЗ РСФСР, 1931. С. 83).

808

Волков А. А. Поэзия русского империализма. М.: Худож. лит., 1935. С. 71 и далее.

809

Там же. С. 87, 87–88, 89.

810

Там же. С. 102.

811

Иванов Г. В. Петербургские зимы. С. 98–99, 100, 105.

812

Одоевцева И. В. На берегах Невы. С. 96–97. Первая публикация – 1967 г.

813

Маковский С. На Парнасе «Серебряного века». Нью-Йорк: Орфей, 1986. С. 22. Первая публикация – 1962 г. См. в рецензии Блока на «Сети» (1908): «…как будто есть в Кузмине два писателя: один – юный, с душой открытой и грустной оттого, что несет она в себе грехи мира, подобно душе человека „древнего благочестия“; другой – не старый, а лишь поживший, какой-то запыленный, насмехающийся над самим собою не покаянно, а с какою-то задней мыслью, и немного озлобленный. Если развить первого из них – веет от него старой Русью, молчаливой мудростью и вещей скорбью; взорам предстоит прекрасный молодой монах с тонкой желтоватой рукою, и за плечами его, в низком окне, – Поволжье, приволье, монастырские главы за лесами, белые гребешки на синих волнах» (Блок А. А. Письма о поэзии. 3. «Сети» Кузмина. С. 46–47).

814

Тхоржевский И. Русская литература: В 2 т. Париж, 1946. Т. 2. С. 498.

815

Струве Г. Письма о русской поэзии // Русская мысль (Прага). 1922. № 6–7. С. 242.

816

Островская С. К. Дневник / Вступ. ст. Т. С. Поздняковой; послесл. П. Ю. Барсковой; подгот. текста и коммент. П. Ю. Барсковой и Т. С. Поздняковой. 2-е изд. М.: Новое литературное обозрение, 2018. С. 150–151.

817

Басалаев Инн. Записки для себя. С. 467.

818

Гинзбург Л. Я. Мысль, описавшая круг // Гинзбург Л. Я. Записные книжки. Воспоминания. Эссе. С. 542.

819

Петров В. Н. Калиостро. С. 176.

820

Цветаева М. И. Нездешний вечер // Собр. соч.: В 7 т. М.: Эллис Лак, 1994. Т. 4 / Сост., подгот. текста и коммент. А. Саакянц и Л. Мнухина. С. 282; впервые: Современные записки. 1936. № 61.

821

Адамович Г. В. Кузмин // Последние новости. 1936. № 5538. 22 мая. С. 3; подп.: Г. А.

822

Адамович Г. В. Умер поэт М. Кузмин // Последние новости. 1936. № 5463. 8 марта. С. 3; подп.: Г. А.

823

Адамович Г. Кузмин. С. 3.

824

См., например: «Если мы возьмем военные писания того же Сологуба, Кузмина, Ремизова, Городецкого, Андреева и ряда других сотрудников вышеуказанных органов, разве они не несут на себе все черты нововременства и черносотенства?» (Цехновицер О. Литература и мировая война (1914–1918). М.: ГИХЛ, 1938. С. 114). См. также критику военной лирики Кузмина в: Волков А. А. Поэзия русского империализма. С. 196.

825

Жданов А. Доклады о журналах «Звезда» и «Ленинград»: Сокращенная и обобщенная стенограмма докладов товарища А. А. Жданова на собрании партийного актива и на собрании писателей в Ленинграде. М.: Госполитиздат, 1952. С. 8.

826

Ахматова А. А. Собр. соч.: В 6 т. М.: Эллис Лак, 1998. Т. 3. С. 151, 192.

827

См. в балетном либретто «Тринадцатый год»: «Духи Rose Jaquemineau. Хромой и учтивый пытается утешить драгуна, соблазняя чем-то очень темным. («Башня» Вяч. Иванова) – [Лишняя Тень]. Хромой и учтивый дома. Античность» (Там же. С. 281); или более прозрачную отсылку в невошедшей в «Поэму без героя» строфе: «Пусть глаза его как озера… / От такого мертвого взора / Для меня он как смертный час. / Общий баловень и насмешник, / Перед ним самый смрадный грешник – / Воплощенная благодать…» (Там же. С. 205).

828

Эпизод подробно разобран: Тименчик Р. Рижский эпизод в «Поэме без героя» Анны Ахматовой // Даугава. 1984. № 2. С. 113–121.

829

Отношения Анны Ахматовой и Михаила Кузмина, развивавшиеся на протяжении более двух десятков лет с момента их знакомства в 1910 году, хорошо изучены и описаны в знаменитой статье: Тименчик Р. Д., Топоров В. Н., Цивьян Т. В. Ахматова и Кузмин // Russian Literature. 1978. Vol. 6. Iss. 3. P. 213–305.

830

Чуковская Л. К. Записки об Анне Ахматовой. Т. 1. С. 173, 192. См. также более ранний отзыв, зафиксированный в записных книжках Л. Я. Гинзбург 1930 года: «Я давала Ахматовой кузминскую „Форель“ (интересно, что ей пришлось прибегнуть ко мне). Возвращая книгу, она поморщилась:

– Здесь очень много накручено. Кроме того… очень буржуазная книга.

– Какая неожиданная с вашей стороны оценка.

– Совсем нет. Я сказала бы то же самое пятнадцать лет назад» (Гинзбург Л. Я. Записные книжки // Гинзбург Л. Я. Записные книжки. Воспоминания. Эссе. СПб.: Искусство-СПб, 2002. С. 92).

831

Согласно хронике создания «Поэмы без героя», составленной Н. И. Крайневой и Ю. В. Тамонцевой, создание текста первого фрагмента поэмы отнесено к 3 сентября – 13 ноября 1940 года: «Я не такой тебя когда-то знала…»: Анна Ахматова. Поэма без героя. Проза о Поэме. Наброски балетного либретто: Материалы к творческой истории / Изд. подгот. Н. И. Крайнева; под ред. Н. И. Крайневой, О. Д. Филатовой. СПб.: ИД «Мiръ», 2009. С. 937.

832

Чуковская Л. К. Записки об Анне Ахматовой. Т. 1. С. 177.

833

Герштейн Э. Г. Мемуары. СПб.: Инапресс, 1998. С. 466.

834

Отрывок // Ленинград. 1944. № 10–11. С. 8; Тысяча девятьсот тринадцатый // Ленинградский альманах. Л.: Лениздат, 1945. С. 211–212.

835

См. отрывок из справки начальника Управления МГБ по Ленинградской области Д. Г. Родионова (датирована 15 августа 1946 года, в дни, когда публично оглашалось постановление «О журналах „Звезда“ и „Ленинград“»): «В настоящее время в рукописи и списках среди научной интеллигенции и работников искусства Москвы, Ленинграда и Ташкента распространяется „Поэма без героя“, не допущенная к опубликованию в печати. Имя Ахматовой, окруженное ореолом „гонимой и непризнанной“, вызывает значительный интерес к ней со стороны литературной молодежи, вышедшей, главным образом, из семей старой интеллигенции и тенденциозно настроенной к советской действительности» (цит. по: Черных В. А. Летопись жизни и творчества Анны Ахматовой. Изд. 2-е, испр. и доп. М.: Индрик, 2008. С. 417).

836

В 1950–1960-е годы вышло минимум четыре переиздания романа.

837

Гильдебрандт-Арбенина О. Н. Письмо к Ю. И. Юркуну. 13 февраля 1946 г. // Кузмин М. Дневник 1934 года. С. 171.

838

Блюм А. В. Запрещенные книги русских писателей и литературоведов. 1917–1991: Индекс советской цензуры с комментариями. СПб.: СПб ГУКИ, 2003. С. 112.

839

См., например, рецензию на сборник в пролетарском журнале «Грядущее»: «Можно сказать, что и все творчество автора на всем протяжении сборника характеризуется какой-то туманной неудовлетворенностью, запросами и потугами удовлетворить что-то неосознанное. <…> Вообще же потуги на современное мастерство автора налицо, но этим и в сотой доле не окупается потраченное время на прочтение сборника» (Кий. [Рец. на: ] М. Кузьмин. Нездешние вечера. Стихи 1914–1920 г. Изд. «Петрополис». 1921 г. 129 с. Ц. нет // Грядущее. 1921. № 7–8. С. 111–112).

840

Приведем любопытный пример, демонстрирующий сдвиг восприятия Кузмина в 1960–1980-х годах. Если в первом издании хрестоматии Трифонова (1962) в краткой биографической справке был указан неверный год рождения Кузмина (1875-й), то в четвертом издании (1980) появился уже проверенный 1872-й. Во втором издании о послереволюционном периоде писателя говорится так: «После Октября выступал главным образом как переводчик» (с. 589); в четвертом издании формулировка была смягчена: «После Октября выступал часто и как переводчик» (с. 630). Кроме того, в четвертом издании в число определений деятельности Кузмина добавлено «драматург». К четвертому изданию из характеристики поэзии Кузмина исчезла «эротика», добавились «камерная ограниченность поэтического мира» и «историческая экзотика», а «безыдейность» приобрело шаблонную формулировку «поэтизация „веселой легкости бездумного житья“».

841

Орлов В. Н. На рубеже двух эпох: (Из истории русской поэзии начала нашего века) // Вопросы литературы. 1966. № 10. C. 111–143.

842

Корректуры хранятся в фонде В. Н. Орлова в Музее-квартире А. А. Блока под шифрами КП-364900/5194 (первая корректура) и КП-364900/10961 (вторая корректура). Выражаем большую признательность В. И. Антоновой за помощь в получении доступа к этим редким материалам.

843

См. об этом периоде истории «Библиотеки поэта»: Узилевский А. Дом книги: Записки издателя. Л.: Сов. писатель, 1990. С. 519–520.

844

См. о его замысле в письме Т. Ю. Хмельницкой от 29 июля 1967 года: «Принцип отбора авторов – только умершие и не вошедшие в отдельные сборники последних лет. Тут Олейников, Хармс, Введенский, Вагинов, Шершеневич, Софья Парнок, Эмиль Кроткий»: Семенов Г. С., Хмельницкая Т. Ю. Говорить друг с другом, как с собой: Переписка 1960–1970-х годов. СПб.: Журнал «Звезда», 2014. С. 343.

845

КП-364900/5194. С. 79.

846

Там же. С. 451.

847

См. в «Петербургских зимах» описание комнаты Кузмина: «Снимки с Боттичелли: нежно-грустные дети-ангелы на фоне мягкого пейзажа, райски-земного. Много книг. Если посмотреть на корешки – подбор пестрый. Жития святых и Записки Казановы, Рильке и Рабле, Лесков и Уайльд. На столе развернутый Аристофан в подлиннике. В углу, перед потемневшими иконами, голубая „архиерейская“ лампадка. Смешанный запах духов, табаку, нагоревшего фитиля» (Иванов Г. В. Петербургские зимы. С. 98); «Шелковые жилеты и ямщицкие поддевки, старообрядчество и еврейская кровь, Италия и Волга – все это кусочки пестрой мозаики, составляющей биографию Михаила Алексеевича Кузмина. <…> Бегство из дому в шестнадцать лет, скитания по России, ночи на коленях перед иконами, потом атеизм и близость к самоубийству. И снова религия, монастыри, мечты о монашестве. Поиски, разочарования, увлечения без счету…» (Там же. С. 105).

848

КП-364900/5194. С. 78. См. у Блока: «Там жалят они душу тонкими жалами, там легче всего попасть в их нежные сети, а там ведь – та же улица, тревожная и выжидательная, холодная и неприютная» (Блок А. А. Письма о поэзии. 3. «Сети» Кузмина. С. 45).

849

КП-364900/5194. С. 77.

850

Там же. С. 79.

851

Там же. С. 81.

852

КП-364900/5194. С. 455.

853

Вероятно, ошибка памяти Петрова: приведенное ниже письмо показывает, что подготовку тома и розыск кузминских стихотворений Орлов начал несколькими годами позднее.

854

Петров В. Н. Калиостро. С. 177–179.

855

Гильдебрандт-Арбенина О. Н. Письмо И. А. Лихачеву. 10 марта 1963 // ЦГАЛИ (СПб). Ф. 444. Оп. 1. Ед. хр. 134.

856

Богомолов Н. А., Малмстад Дж. Э. Михаил Кузмин. С. 307–308.

857

Орлов В. Н. Письмо М. А. Кузмину. 01.09.1935 г. // ЦГАЛИ. Ф. 437. Оп. 1. Ед. хр. 97. Л. 1.

858

См. изложение этой истории в мемуарной повести С. Д. Довлатова «Ремесло», где приведен текст доноса на редакцию (часть первая, глава «Директор Кондрашев»).

859

Об этом см.: Климова Д. М. Стихотворные произведения Тургенева в изданиях «Библиотеки поэта»: (К юбилею серии) // Спасский вестник. 2010. Вып. 18. С. 245. Искренне благодарим Д. М. Климову за бесценную информацию о работе редакции «Библиотеки поэта» в 1960–1970-е годы.

860

КП-364900/5194. С. 79.

861

Шмаков Г. Михаил Кузмин // День поэзии. Л., 1968. С. 193–196.

862

Письма М. А. Кузмина к Блоку и отрывки из дневника М. А. Кузмина. С. 147.

863

В хрестоматии Н. А. Трифонова «Русская литература XX века (дореволюционный период)» (1962) были напечатаны восемь стихотворений Гумилева. См. подробнее о возвращении произведений Гумилева во второй половине XX века: Тименчик Р. Д. История культа Гумилева. С. 381–434.

864

Волков А. А. Русская литература XX в.: Учеб. пособие для вузов. Изд. 2-е, испр. и доп. М.: Учпедгиз, 1960. С. 260–261.

865

При этом сам Жирмунский, помещая Кузмина в основание постсимволистского движения, отмечает: «Мы можем назвать Кузмина последним русским символистом» (Жирмунский В. М. Преодолевшие символизм. C. 280); в то же время филолог сближает Кузмина на дискурсивном уровне с поэтами «Гиперборея», акмеистами. Отметим, что статья Кузмина «О прекрасной ясности» не отмечалась современниками как значимый манифест: она не вошла, к примеру, в сборник Н. Л. Бродского и Н. П. Сидорова «Литературные манифесты: От символизма до „Октября“», первое издание которого вышло в 1924 году. Выделение «кларизма» как отдельного направления скорее следует связывать с повышенным вниманием исследователей рубежа веков к литературе начала XX века и общей увлеченностью «измами».

866

Гинзбург Л. Я. Встречи с Багрицким // Гинзбург Л. Я. Записные книжки. Воспоминания. Эссе. С. 472.

867

Тимофеева В. В. Поэтические течения в русской поэзии 1910-х годов. Поэзия акмеизма и футуризма. Н. С. Гумилев. А. А. Ахматова. О. Э. Мандельштам. В. Хлебников // История русской поэзии: В 2 т. Л.: Наука, 1969. Т. 2. С. 372.

868

Орлов В. Н. Перепутья: Из истории русской поэзии начала XX века. М.: Худож. лит., 1976. С. 113. Все цитаты, которые мы приводим в этом фрагменте, отсутствовали в варианте 1960-х годов и, по всей видимости, были дописаны Орловым специально для книжного варианта статьи.

869

Там же. С. 116.

870

Там же.

871

Орлов В. Н. Перепутья. С. 105.

872

Там же. С. 110.

873

Небольшая подборка стихотворений Кузмина вышла в хрестоматии «Русская поэзия конца XIX – начала XX века (Дооктябрьский период)» (сост. А. П. Авраменко, С. И. Базыленко, В. С. Бугров и др. М.: МГУ, 1979. С. 350–356). В сборнике «Русская литературная критика конца XIX – начала XX века» (сост. А. Г. Соколов, М. В. Михайлова. М.: Высшая школа, 1982) как акмеистический манифест републикована статья «О прекрасной ясности» – правда, анонимно (с. 338–342). В популярное издание серии «Классики и современники» «Чудное мгновенье: Любовная лирика русских поэтов» вошли четыре стихотворения Кузмина, представляющих в основном его раннее творчество (1906–1917); характерно, что выбраны стихотворения, в которых не уточняется пол адресата (Чудное мгновенье: Любовная лирика русских поэтов: [В 2 кн.] / Сост. Л. Озерова. М.: Худож. лит., 1988. Кн. 2). Два сонета Кузмина вошли в сборник «Русский сонет» (Русский сонет: Сонеты русских поэтов начала XX века и советских поэтов / Сост., вступ. ст., подгот. текстов и примеч. Б. Романова. М.: Советская Россия, 1987) и т. д.

874

Марков В. Ф. Поэзия Михаила Кузмина // Кузмин М. А. Собрание стихов: [В 3 т.]. München, 1977. Т. 3. С. 321–426.

875

Malmstad J. E. Mixail Kuzmin. A Chronicle of His Life and Times // Там же. С. 7–319.

876

Cheron G. The Drama of Mixail Kuzmin. Los Angeles: University of California, 1982.

877

Об отношениях Шмакова с академическим литературоведением в США рассказывал его близкий друг И. А. Бродский в одном из интервью С. Волкову. Несмотря на очевидную пристрастность этого мемуара, мы считаем нужным процитировать его. «Вы знаете, я тоже предполагал, что как только Шмаков приедет в Штаты, все сейчас же станет на свои места. И он начнет преподавать в каком-нибудь университете – как я надеялся, в Колумбийском. Но тут обстоятельства сложились крайне неблагополучно. Потому что ключевые позиции на славистских кафедрах в нескольких из ведущих американских учебных заведений оказались занятыми теми людьми, которые в прошлом Шмакова доили, в некотором роде. Когда они в свое время приезжали в Советский Союз, Шмаков давал им разнообразные материалы, на основании которых они в дальнейшем писали свои диссертации, при этом без всяких ссылок на Шмакова или его консультации. И для них появление Шмакова в Нью-Йорке было хуже второго пришествия. Мы оба знаем, о ком идет речь, поэтому можем обойтись без фамилий. То, что они повели себя как подонки, – это безусловно. Шмаков же, со своей стороны, когда его, по самому началу, приглашали на какие-то славистские конференции, усугубил ситуацию тем, что, слыша несшуюся с трибуны ахинею, таковой ее и называл. Такие номера он выкидывал несколько раз. Что ни в коем случае не помогло ему в приобретении друзей в академической славистской среде» (Волков С. Диалоги с Иосифом Бродским / Вступ. ст. Я. Гордина. М.: Изд-во «Независимая газета», 2000. С. 301).

878

Harer К. Michail Kuzmin: Studien zur Poetik der fruhen und mittleren Schaffensperiode. München: Verlag Otto Sagner, 1993.

879

Михаил Кузмин: «Высоко окошко над любовью и тлением…» / Вступ. ст. и публ. Н. Богомолова // Наше наследие. 1988. № 4. С. 71–78.

880

Ермилова Е. О Михаиле Кузмине. С. 22.

881

Куняев С. С. Жизнь и поэзия Михаила Кузмина. С. 5.

882

Расширенная версия биографии, объединившая работы Богомолова и Малмстада, вышла на русском языке в 1996 году в издательстве «Новое литературное обозрение». Англоязычная версия: Bogomolov N., Malmstad J. E. Mikhail Kuzmin: A Life in Art. Cambridge; London: Harvard University Press, 1999. См. дальнейшие издания: Богомолов Н. А., Малмстад Дж. Э. 1) Михаил Кузмин: Искусство. Жизнь. Эпоха. СПб.: Вита Нова, 2007; 2) Михаил Кузмин. М.: Молодая гвардия, 2013 («Жизнь замечательных людей»).

883

Бойм С. Будущее ностальгии / Пер. с англ. А. Стругача. М.: Новое литературное обозрение, 2019. С. 117.

884

Раков Л. Л. Les Promenades dans Les Environs de L’Amour (Прогулки в окрестностях любви) // Лев Львович Раков: Творческое наследие. Жизненный путь. С. 183.

885

Там же. С. 184.

886

Там же. С. 193.

887

Там же. С. 205.

888

Раков Л. Л. Les Promenades dans Les Environs de L’Amour. С. 205, 206.

889

См. у Петрова воспоминание о Кузмине как об «аббате XVIII столетия» (Петров В. Н. Калиостро. С. 166).

890

Ср. с записью С. К. Островской от 17 июля 1945 года: «Всеволод Николаевич Петров – „настоящий офицер“, как говорит Эдик. Почитатель Кузмина. Distinguè [изысканный. – фр.] до потери сознания» (Островская С. К. Дневник. С. 555).

891

Петров В. Н. Турдейская Манон Леско: История одной любви // Петров В. Н. Турдейская Манон Леско: История одной любви; Воспоминания. С. 75.

892

Петров В. Н. Турдейская Манон Леско… С. 94.

893

См. также размышления Кузмина о XVIII веке в прозе «Чешуя в неводе (Только для себя)» (1922).

894

Николаев Н. И. Воспоминания о поэзии Александра Миронова // Петербургская поэзия в лицах: Очерки / Сост. Б. Иванов. М.: Новое литературное обозрение, 2011. С. 380–381.

895

Никольская Т. Л. Из воспоминаний об Иване Алексеевиче Лихачеве. С. 256.

896

Никольская Т. Л. Из воспоминаний об Андрее Николаевиче Егунове // Там же. С. 262. О вечерах у Егунова см. также воспоминания филолога А. К. Гаврилова: Гаврилов А. К. Журфиксы на Весельной: [Встречи с А. Н. Егуновым] // Греко-латинский кабинет. М., 1997. Вып. 2. С. 84–88.

897

Тименчик Р. Д. История культа Гумилева. С. 392.

898

См. об этом: Бреслер Д. М. Советские «эмоционалисты»: Чтение Вагинова в 1960–1980-е // Новое литературное обозрение. 2020. № 4. С. 233–259.

899

См. об этом в мемуарах библиофилов: Берков П. Н. История советского библиофильства. М.: Книга, 1971. С. 201–202; Мартынов П. Н. Полвека в мире книг // Шилов Ф. Г. Записки старого книжника; Мартынов П. Н. Полвека в мире книг. М.: Книга, 1990. С. 403–404.

900

Волков С. Диалоги с Иосифом Бродским. С. 291.

901

Ахматова А. А. Поэма без героя // [Соч.: В 5 кн.] / Вступ. ст. Р. Д. Тименчика; сост. и примеч. Р. Д. Тименчика при участии В. Я. Мордерер. М.: Изд‑во МПИ, 1989. С. 353.

902

См. об этом воспоминания А. А. Вознесенского «Мне 14 лет» и описания камерных литературных чтений в доме Пастернака в Переделкине (Вознесенский А. А. Мне 14 лет // Пастернак Б. Л. Полн. собр. соч. с приложениями: В 11 т. М.: Слово/Slovo, 2005. Т. 11. C. 573–577).

903

Здесь уместно вспомнить не только близкий круг поэтов, сложившийся вокруг Ахматовой (Е. Рейн, А. Найман, Д. Бобышев, И. Бродский), но и мемуары о ее посещении начинающими литераторами, например Т. Л. Никольской в 1962 году (Никольская Т. Л. Спасибо, что вы были. СПб.: Юолукка, 2014. С. 3–4).

904

См. в воспоминаниях Л. Сергеевой: «С Надеждой Яковлевной дружили многие люди, знаменитые и не очень, старые и молодые, богатые и бедные – все толклись на ее кухне: появилась в Москве не только „ахматовка“, но и „мандельштамовка“. К ней стали приходить иностранцы, слависты из Европы и США…» («Посмотрим, кто кого переупрямит…»: Надежда Яковлевна Мандельштам в письмах, воспоминаниях, свидетельствах / Сост. П. М. Нерлер. М.: АСТ: Редакция Елены Шубиной, 2015. С. 402).

905

См. об этом в статье об А. Е. Крученых, подготовленной Г. Н. Айги для невышедшей антологии русского поэтического авангарда: (Айги Г. Н. «Творцы будущих знаков»: Русский поэтический авангард. Salamandra P. V. V., 2011. С. 79–84).

906

См. состав журнала «Транспонанс» (№ 9), в который включены стихи Гнедова, воспоминания Вл. Эрля о встрече с А. Е. Крученых, стихи А. Таршис «Памяти Крученых», а также статья С. Сигея «Изобретение Гнедова».

907

См., например, преамбулу М. Б. Мейлаха к «Вестникам и их разговорам» Друскина: «В середине 60-х годов, работая в доме Я. С. Друскина с архивом Введенского и Хармса, я заинтересовался ранними произведениями самого Якова Семеновича, который был настолько щедр, что в течении двух лет читал их со мною ex cathedra, сопровождая чтение своими пояснениями <…> Пояснения Якова Семеновича мною записывались – так был зафиксирован ценнейший автокомментарий к его философским сочинениям 20-х – 30-х годов» (Мейлах М. Яков Друскин: «Вестники и их разговоры» // Логос. 1993. № 4. С. 90).

908

См. об этом: Бреслер Д. М. Советские «эмоционалисты»: Чтение Вагинова в 1960–1980-е.

909

Андреева Е. Ю. «Расширенное смотрение»: Искусство модернизма в Ленинграде середины 1920-х – начала 1950-х годов. С. 40.

910

Волков С. Диалоги с Иосифом Бродским. С. 287.

911

Тимофеевский А. А. Книжка-подушка. СПб.: Мастерская «Сеанс», 2017. С. 429.

912

Никольская Т. Л. Петербургский мечтатель (А. Г. Сорокин) // Никольская Т. Л. Авангард и окрестности. С. 269.

913

См.: «Другим известным остроумцем был Лев Львович Раков… Интеллектуал и красавец, которому жена Эйзенхауэра сказала: „Мистер Раков, вы единственный мужчина в СССР, умеющий носить шляпу“, Лев Львович – прямая связь с кругом Кузмина, он живет в его стихах и дневниковых записях, ему посвящен „Новый Гуль“» (Тимофеевский А. А. Книжка-подушка. С. 435).

914

Там же. С. 443.

915

Шварц Е. Поэтика живого: (Беседа с Антоном Нестеровым) // Контекст 9. 2000. № 5. С. 314–326.

916

Шварц Е. Заметки о русской поэзии // Вопросы литературы. 2001. № 1. C. 187–194.

917

Цит. по: Бреслер Д., Константинова К. Андрей Егунов в 1920–1930-е. С. 133.

918

Никольская Т. Л. Из воспоминаний об Иване Алексеевиче Лихачеве. С. 253–254.

919

Петров В. Н. Калиостро. С. 147–148.

920

Р. Д. Тименчик, В. Н. Топоров и Т. В. Цивьян предлагают «считать Кузмина одним из главных адресатов полемического слоя „Поэмы“, на которого она в определенном смысле ориентирована» (Тименчик Р. Д., Топоров В. Н., Цивьян Т. В. Ахматова и Кузмин. С. 241).

921

Тимофеевский А. А. Книжка-подушка. С. 444.

922

Фрагмент пародии (первые две части) цитирует Р. Д. Тименчик, указывая лишь авторство Шмакова: Тименчик Р. Д. Об академическом комментарии к поэзии модернизма: (Случай Ахматовой) // Slavica Revalensia. 2023. Vol. 10. P. 319. Восьмая часть процитирована по машинописной копии, любезно предоставленной нам Г. А. Левинтоном – ему же выражаем сердечную благодарность за указание на этот сюжет и за необходимые комментарии. Отметим также, что в книге А. А. Тимофеевского создание пародии на «Поэму без героя» приписано Д. И. Орбели (Тимофеевский А. А. Книжка-подушка. С. 431).

923

Тимофеевский А. А. Книжка-подушка. С. 441.

924

Семенов Г. С. Письмо от 12 декабря 1967 г. // Семенов Г. С., Хмельницкая Т. Ю. Говорить друг с другом, как с собой. С. 380. Отметим, что поэт А. С. Кушнер в 1960-е годы был одним из главных защитников творчества Кузмина и поклонником его поэзии. О совете Кушнера молодому поэту «читать Кузмина» вспоминает В. Г. Перц в одноименом эссе: Перц В. Г. Читать Кузмина // Перц В. Г. Эпизоды: Воспоминания. Встречи. Статьи об искусстве. СПб.: Изд-во Ивана Лимбаха, 2020. С. 266–270.

925

Хмельницкая Т. Ю. Письмо от 16 декабря 1967 г. // Семенов Г. С., Хмельницкая Т. Ю. Говорить друг с другом, как с собой. С. 384.

926

Кривулин В. У истоков независимой культуры // Звезда. 1990. № 1. С. 186.

927

Петров В. Н. Калиостро. С. 160, 167.

928

Лихачев И. А. О Кузмине. С. 162.

929

Петров В. В порядке информации // Аполлонъ-77. Париж, 1977. С. 4.

930

Малмстед Дж., Шмаков Г. [Преамбула к публикации] // Там же. С. 189.

931

Бойм С. Будущее ностальгии. С. 119.

932

Толстой И. Один час в архиве свободы // Радио «Свобода»*. 30 марта 2011 г. URL: https://www.svoboda.org/a/3541093.html.

933

Петров В. Н. Калиостро. С. 137. Шмаков был первым публикатором воспоминаний Петрова «Калиостро» (Новый журнал. Нью-Йорк, 1988. Кн. 163. С. 81–116).

934

Морев Г. А. Комментарии // Кузмин М. Дневник 1934 года. С. 182.

935

Волков С. Диалоги с Иосифом Бродским. С. 286.

936

Письмо хранится в личном архиве семьи Сомсиковых.

937

См. письмо Егунова О. Н. Гильдебрандт-Арбениной от 1 декабря 1967 года: «Творчество М. А. Кузмина привлекает теперь внимание исследователей» (Маурицио М. Беспредметная юность… С. 17–18).

938

Кузмин М. Дневник 1934 года. С. 66.

939

Радио «Свобода» признано в России нежелательной организацией, доступ заблокирован.

Content

Александра Пахомова
Непрошеный пришелец: Михаил Кузмин. От Серебряного века к неофициальной культуре

От автора

Введение Три известности Михаила Кузмина

Становление литературной славы: Кузмин – александриец, порнограф, апостол?

Глава 1. В поисках перемен (1912–1917)

Невоенные рассказы

Кузмин – футурист и поэт революции

«Марсельские матросы» – революционный проект Кузмина

Глава 2. Пространство выбора (1917–1921)

«Враждебное море» и конец иллюзий

От современности к гностицизму: Кузмин осенью 1917 года

Куда пропали «Гонцы»? Три варианта пореволюционной судьбы Кузмина

Годы затишья: 1918–1920

Глава 3. Эмиграция и внутренняя эмиграция (1921–1924)

«Вторник Мэри»: Воображаемое путешествие в 1906 год

Кузмин – новый Пушкин

Начало конца: Объединение эмоционалистов и сборник «Условности: Статьи об искусстве»

«Радостный путник» на перекрестке эпох

Глава 4. Хроника угасания (1924–1936)

«Стружки» былой славы: Творчество 1924–1926 годов

«Форель разбивает лед» и возвращение в 1910-е годы

Формирование круга Кузмина в конце 1920-х – начале 1930-х годов

Глава 5. Подземные ручьи: История культа (1936–1989)

Дневник как жизнь, жизнь как дневник: К прагматике главного прозаического текста Кузмина

Два вида ностальгии: Кузмин как образ и Кузмин как культ

Эпилог. Выбор и последствия

Благодарности

Литература

Примечания