Михаил Константинович Лемке

250 дней в царской Ставке. Дневники штабс-капитана и военного цензора, приближенного к высшим государственным и военным чинам

Михаил Константинович Лемке

© «Центрполиграф», 2025

© Художественное оформление, «Центрполиграф», 2025

О дневнике

О времени пребывания моего в строю (с августа 1914 по сентябрь 1915 г.), до перевода в Ставку, рассказано совсем вкратце, в той мере, которая, кажется мне, необходима, как некоторое введение. Детали заурядной жизни и работы в составе обыкновенной ополченской пешей дружины, а потом – одного из сотен третьеочередных пехотных полков в данный момент не заслуживают, конечно, особого внимания. Сейчас важно, во-первых, широкое ознакомление и специальное изучение основных явлений недавней и все еще не затихшей беспримерной войны, во-вторых, понимание всех пружин правившего тогда нами механизма, в-третьих, усвоение характеристики, с одной стороны, главных героев и персонажей, с другой – типичных черт общей физиономии бесчисленных статистов трагедии «Падение Российской империи».

Получив назначение в Ставку Верховного главнокомандующего, в этот сложнейший узел нервной системы армии и страны, я дал себе слово во что бы то ни стало использовать там свое положение прежде всего аккуратным и систематическим ведением детального личного дневника при пристальном наблюдении всего происходящего вокруг. Помимо моего будущего служебного положения, в котором, при всей его иерархической незначительности, я предвидел, однако, непосредственные сношения с высокими чинами, этому решению способствовало также сознание лежавшего на мне долга – долга человека, по специальности историка, понимавшего громадную важность задуманного им живого исторического документа и знавшего, как ограничено в конце концов число подобных письменных отражений лихорадочной деятельности и суеты военного времени. Наши предыдущие войны были лучшим тому доказательством: мемуарное их описание крайне скудно.

И действительно, с первого дня прибытия в Ставку я был верен своему слову и с систематической аккуратностью и точностью ежедневно записывал все, что удавалось узнать за день.

Материалами для меня служили прежде всего бесчисленные документы, проходившие через или около меня, чаще же (и в очень большом числе) попадавшиеся мне под без устали искавшую их руку. Все они тщательно копировались, когда на месте, в Управлении же, когда дома, когда в театре, в ресторане, на дежурстве в аппаратной секретного телеграфа (больше всего) и т. п. Вторым источником были ежедневные беседы с самыми различными по своему положению людьми, хорошо знавшими то, что ставилось предметом умышленно направлявшегося мною разговора, причем я видел и знал – знаю и теперь, – что говорившие со мной никогда и не подозревали, с какою целью я затрагивал ту или другую тему. Каждая беседа (часто после все-таки необходимой проверки) записывалась мной по возможности немедленно по ее окончании, причем иногда сначала лишь наскоро, в наиболее существенной части, с различными пометками и особыми значками, развертывавшимися уже позже, вечером или ночью, когда преимущественно и писался дневник.

Все такие записи, которыми иногда были буквально переполнены мои бесчисленные офицерские карманы, расшифровывались дома, на покое, за несколькими запорами входных дверей, и вместе с копиями документов вносились в очередную тетрадь. А так как я твердо поставил себе за правило не ложиться спать раньше, чем кончу запись всего истекшего дня, то утром моя незагроможденная память была опять готова к восприятию новых сведений и впечатлений. Заполненные тетради отсылались в Петербург, где и хранились в надежном месте.

Вполне ясно понимая весь риск такого своего неслужебного занятия, я в самом же начале основательно пригляделся к мерам наблюдения за каждым из нас и, когда понял, что и в Ставке все делалось по-русски, спустя рукава и только формально, стал смелее, чем достиг возможного максимума в выполнении своей цели, увеличивая, конечно, степень риска и тяжесть грозившей мне кары.

Обе революции сделали теперь возможным осуществление мысли об издании дневника, которое при Николае II было так невероятно в России. Шипящие враги социализма и «историки» особого типа, занятые не столько наукой, сколько более или менее искусно замаскированным протестом по адресу русской революции вообще, а также все те, кому лично неприятна будет эта книга, найдут, конечно, несвоевременным такое «раннее» ее появление на свет; им так хотелось бы выдержать подобные материалы в надежных подвалах безгласия, дав книге время потерять всякую остроту бьющейся жизни. Но я полагаю, что единственным мерилом срока такой выдержанности дневника должна быть первая возможность опубликования его без каких бы то ни было сокращений и искажений.

Я, впрочем, не преувеличиваю значение своей книги. Это – только материал для истории, но тот весьма разнообразный, пульсирующий и достоверный материал, без которого ни один историк великой европейской войны, да и всякий другой, захотевший изучить жизнь России за последние годы царского владычества, не сможет осознать многого, не отразившегося в документах мирных и военных архивных хранилищ, – тем более что, как известно, в периоды Февральской и особенно Октябрьской революций 1917 г. немало важных документов общегосударственного и чисто военного характера было «предусмотрительно» уничтожено и в Петербурге, и в армии и, следовательно, исчезло бы навсегда для истории, если бы некоторые из них не были своевременно мною скопированы.

Тщательно избегая субъективизма, я, конечно, не мог не отразить в известной доле своего внутреннего «я» на страницах собственного дневника, потому что он, как и всякий вообще дневник, есть отражение фактов, мыслей и чувств в сознании и сердце живого человека. Важно только, чтобы и такой вполне естественный субъективизм не диктовался личными отношениями, не был данью привязанности или вражды, симпатии или антипатии. Последнего я избежал без всяких, как мне кажется, усилий, потому что смотрел на свой труд как на отчет перед собственной совестью. Большей объективности, вернее – отсутствию излишней субъективности, немало способствовало и мое весьма скромное и притом совершенно стороннее положение в армии. Оставив военную службу, по убеждению, молодым офицером в 1898 г. и будучи затем в течение почти двадцати лет человеком, по своим склонностям и деятельности совершенно чуждым всему военному миру, я, естественно, не мог иметь в нем ни соперников, ни врагов, ни друзей.

Я ни на минуту не забывал, что моя роль – преимущественно роль фотографа и фонографа, и только иногда не чувствовал сил отказаться от роли ретушера и даже публициста. И если все-таки Дневник является сплошным обвинительным актом самодержавия и бюрократизма; если он выявляет преступную негодность всех их сознательных и бессознательных слуг; если темное заслоняет в нем светлое и если, наконец, надежды буржуазии, в прямом значении этого слова, на некоторые переделки в политическом и социальном строе России представляются беспочвенными до полной очевидности, – то могу уверить читателя, что, относясь вполне трезво к своей задаче, я весьма внимательно следил за собой и всегда соблюдал основное требование к такого рода историческим источникам – правдивость и искренность.

Здесь, как и в жизни, важное перемешано с мелочами, значение которых не всегда и не сразу может быть оценено тем, кто смотрит на них предвзято или недостаточно широко. Для истории нет лишних или ненужных фактов; каждый из них проливает свет на ту или другую сторону вопроса или мысли, лица или события и, будучи не замеченным или не оцененным десятью читателями, будет важен для одиннадцатого.

Документы, приведенные в кавычках, совершенно точно соответствуют подлинникам. Когда мною сокращались некоторые места, которые, не имея фактического содержания, были в подлиннике гораздо пространнее и требовали купюр при снятии мною копии (если я оказывался в такой обстановке, что должен был успеть сделать ее в несколько минут), то такие сокращения производились преимущественно за счет многоэтажных канцелярских форм, повторений и т. п. В каждом подобном случае я очень внимательно относился к сохранению основного содержания и тона документа, хотя и не приводил его в кавычках. Очень пространные документы, данные (без кавычек) под особым заглавием, приведены, разумеется, не менее точно.

Масса данных мной материалов иногда все-таки не исчерпывает затронутых ими вопросов; мною не всегда даны даже все самые важные и интересные, но зато дано все, что я мог достать – иногда с громадными усилиями и всегда с большим риском лично для себя.

Решив принять предложение об издании дневника, я не счел возможным вносить в него какие бы то ни было изменения или поправки, кроме простого иногда переноса записей из одного дня в другой, без чего и вообще нельзя было бы обойтись, имея в виду более позднее иногда получение некоторых сведений о ранее происшедших фактах, изложенных мной в своем месте короче и с меньшей точностью. То же надо сказать и о стиле. Он вообще неровен, часто неладен, почти весь требовал бы литературной отделки, но и к ней я прибег только там, где торопливая запись могла остаться вовсе непонятной стороннему читателю. Во всем остальном стиль дневника должен, кажется мне, остаться неприкосновенным.

Многие из названных мной лиц сошли теперь в могилу, многие умерли в моих глазах граждански, бросившись в разные «патриотические» попытки «спасения» России от совершенно неизбежной для нее социальной революции, но в отношении тех и других я все-таки не посягнул на перелицовку своих записей, добросовестно и по крайнему разумению сделанных в другое время и при других исторических условиях. Дневник, кажется мне, должен остаться отражением именно своих дней, не претерпевая перемен соответственно пережитому в последующие годы автором и русским народом. По тому же убеждению я не вступил и на путь заманчивых, казалось бы, позднейших примечаний, которые можно было бы сделать в громадном числе, особенно в отношении характеристики лиц: мне опять-таки хочется добросовестно предстать перед историей с теми самыми записями, которые, верно ли, нет ли, были сделаны в 1914–1916 гг. на основании документов или личных свидетельств, не доверять которым у меня не было тогда никаких оснований.

Наконец, последнее замечание. Я жду особого шипения со стороны жрецов дореволюционного Генерального штаба, которые будут аргументировать (преимущественно, вероятно, в заграничной печати) свое весьма критическое отношение к настоящей книге моей недостаточной подготовкой в военном деле, не давшей-де автору возможности понять многое из наблюдавшегося, читанного и слышанного. Но элевзинские таинства этой всенародно обанкротившейся касты, кажется, уж достаточно скомпрометированы в общем мнении всеми событиями нашей внутренней войны 1917–1920 гг. Наглядная история «патриотических» вождей и их вдохновителей и сподвижников ясно показала, что стоит их «достаточная» военная подготовка на весах жизни и здравого смысла страны. Неизбежность вывода после внимательного прочтения дневника в целом о приближавшейся русской революции – лучшая, мне кажется, защита «профана», искренно, глубоко и убежденно любящего свою родину.

Мих. Лемке 25 августа 1920 г.

1914 год

Июль

12-е, суббота

Сегодня с известием о вчерашнем австрийском ультиматуме стало ясно, что Европа и Россия вступают на путь кровавой войны народов, подобной которой мир еще не видел.

Забастовки в Петербурге принимают характер совершенно неопределенный. Они проходят вяло и очень недружно. Рабочие, сознательные и, казалось бы, осведомленные, говорят, что ничего не понимают и не знают, откуда все диктуется. Очевидно, организаторы вынуждены сидеть в глубоком подполье, и это мешает их понять.

16-е, среда

В обществе настроение двойственное: все крайнее левое не ждет от нашей армии ничего доброго и поэтому склонно приготовляться к приему войск Вильгельма в столицу не позже 1 сентября – это не преувеличено; все остальные преисполнены надежд на быстрый и решительный успех, особенно если оправдаются надежды на активное союзничество Франции и Англии. Я полагаю, что тогда в полгода война будет кончена на погибель Германии. Народ настроен еще более оптимистически и рад свести счеты с немцем, которого давно ненавидит; именно народ знал его всегда с самой неприглядной стороны, как управляющих имениями или помещичьих приказчиков, мастеров и администраторов на фабриках и т. п. Еще со времен крепостного права, когда немцы-управляющие угнетали крестьян, ненависть эта таится, а временами и обстоятельствами то росла, то проявлялась.

17-е, четверг

Вчера Австрия начала бомбардировку Белграда… Каждому ясно, что надежды на мирное урегулирование уже нет. Сегодня столица манифестирует в честь сербов; петербургские немцы, особенно из привилегированных кругов, чувствуют себя на угольях.

18-е, пятница

Вчера в «Собрании узаконений», сегодня в газетах напечатан высочайший указ о приведении на военное положение части армии и флота… Это – ответ Австрии на ее частичную мобилизацию, начатую 15 июля.

Манифестации на улицах местами имеют величественный характер. Все, кроме крайних левых, принимают в них то или иное участие. Царь-немец боится войны и упорно стоит против нее, в особенности в военном совете. В.А. Сухомлинов пугает его возможностью эксцессов в армии и уверяет, что Россия вполне готова. Он сам, по словам одного большого военного, высказал это в статье: «Россия хочет мира, но готова к войне», анонимно напечатанной в услужливых «Биржевых ведомостях» 27 февраля этого года.

Заношу ее, как документ, которому, несомненно, предстоит стать историческим: в случае победы – как прогноз и доказательство знания дела, в случае поражения – как доказательство полной непригодности царских слуг и систематического обмана народа и будущих союзников империи.

«Россия хочет мира, но готова к войне

Мы получили из безупречного источника сведения, не оставляющие сомнения, что Россия, по воле своего верховного вождя поднявшая боевую мощь армии, не думает о войне, не готова ко всяким случайностям.

С гордостью мы можем сказать, что для России прошли времена угроз извне. России не страшны никакие окрики.

Русское общественное мнение, с благоразумным спокойствием отнесшееся к поднятому за последние дни за границей воинственному шуму, было право: у нас нет причин волноваться.

Россия готова!

За последние пять лет в печати всего мира время от времени появлялись отрывочные сведения о различного рода мероприятиях военного ведомства в отношении боевой подготовки войск. И мы не сообщаем здесь ничего нового и неизвестного. В полном сознании великодержавной мощи нашей родины, так нелепо оскорбляемой зарубежной печатью, мы только группируем главнейшее из сделанного по указаниям монарха за это время.

Всем известно, что на случай войны наш план носил обыкновенно оборонительный характер. За границей, однако, и теперь знают, что идея обороны отложена и русская армия будет активной.

Не составляет также секрета, что упраздняется целый ряд крепостей, служивших базой по прежним планам войны, но зато существуют оборонительные линии с весьма серьезным фортификационным значением.

Оставшиеся крепости у России есть полная возможность усилить и довести их оборонительные средства до высшего предела. Некоторые крепости сохранены только для обеспечения известных стратегических и тактических пунктов Западного края.

Офицерский состав армии значительно возрос и стал однородным по образовательному цензу, весьма поднятому сравнительно с прежним. Нынешний офицер получает не только военные знания, но и военное воспитание. Законопроект о прапорщиках запаса решает вопрос о качестве запасных офицеров. Прапорщики запаса на практике исполняют обязанности и нижнего чина, и младшего офицера.

Русская полевая артиллерия снабжена прекрасными орудиями, не только не уступающими образцовым французским и немецким орудиям, но во многих отношениях их превосходящими. Осадная артиллерия сорганизована иначе, чем прежде, и имеется при каждой крупной боевой единице. Уроки прошлого не прошли даром. В будущих боях русской артиллерии никогда не придется жаловаться на недостаток снарядов. Артиллерия снабжена и большим комплектом, и обеспечена правильно организованным подвозом снарядов.

Техника военного инженерного дела за последнее время сильно развилась, и кто же не знает, что военно-автомобильная часть поставлена в России весьма высоко. Военный телеграф стал достоянием всех родов оружия. У самой маленькой части есть телефонная связь. Русская армия в изобилии снабжена прожекторами. Офицеры и солдаты показали себя мастерами в железнодорожном деле и могут обойтись без обычного железнодорожного персонала. Не забыто и воздухоплавание. В русской армии, как и в большинстве европейских, наибольшее значение придается аэропланам, а не дирижаблям, требующим весьма многого, в особенности в военное время. Тип аэропланов еще окончательно не решен, но кто же не знает о великолепных результатах аппаратов Сикорского, этих воздушных дредноутов русской армии. Это именно дредноуты, а не маленькие разведчики.

Русская армия — мы имеем право на это надеяться – явится, если бы обстоятельства к этому привели, не только громадной, но и хорошо обученной, хорошо вооруженной, снабженной всем, что дала новая техника военного дела.

Русская армия, бывшая всегда победоносной, воевавшая обыкновенно на чужой территории, совершенно забудет понятие „оборона“, которое так упорно прививали ей в течение предпоследнего периода нашей государственной жизни. Русская армия, уже в мирное время выросшая на одну треть, состоящая из полков однородного состава, с улучшенным корпусом офицеров и нижних чинов, является первой в мире по количественному составу кавалерии и с пополненной материальной частью.

Русскому общественному мнению важно сознание, что наша родина готова ко всяким случайностям, но готова исключительно во имя желания мира, который провозвестил монарх – великодушный инициатор Гаагской конференции.

Конечно, если какая-нибудь держава питает агрессивные замыслы против России, то наша боевая мощь ей неприятна, ибо никто уже не может теперь питать вожделений о какой бы то ни было части русской земли.

„Si vis pacem, para bellum“. „Если хочешь мира, готовься к войне“. Россия в полном единении со своим верховным вождем хочет мира, но она готова…»

Вексель очень большой, и не о двух же головах военный министр, подписавший его на виду у всей Европы еще полгода назад…

Сегодня начался призыв запасных. Какая разница с картиной призыва в 1904 году! Общий подъем, бодрость, серьезность настроения, отрешенность от личных переживаний горя, полная трезвость – на общую радость, водка не продается. Простые женщины как-то не решаются следовать своей привычке «повыть» и «поголосить» – слишком определенно общее настроение провожаемых ими завтрашних воинов.

19-е, суббота

Указом Вильгельма вся Германия объявлена на военном положении, России ею предъявлен ультиматум.

Когда германский посол граф Пурталес приехал сегодня в последний раз к министру иностранных дел Сазонову, то был так взволнован, что отдал ему обе дипломатические ноты: и ту, в которой было объявление войны, и другую, в которой говорилось о мерах к улаживанию конфликта. И когда они обе уже были в руках нашего министра, Пурталес овладел собой и попросил вернуть вторую бумагу, на что получил отказ. Сазонов сказал, что вторая нота имеет для России чисто историческую ценность, и не возвратил ее… Итак, до последнего момента Берлин не допускал мысли, что мы осмелимся на войну, все еще надеясь на нашу уступчивость.

20-е, воскресенье

Все решено.

Вызов Германии нами принят.

Во Франции вчера объявлена всеобщая мобилизация. Бельгия сделала то же самое. Германия также ответила мобилизацией и уже заняла Бендин и Калиш.

Сегодня подписан манифест об объявлении военных действий между Россией и Германией. В 4 ч в Николаевском зале Зимнего дворца состоялось торжественное молебствие о ниспослании победы русскому оружию. Царь с членами своей фамилии прибыл из Нового Петергофа на яхте к Николаевскому мосту, пересел там на катер и подъехал к дворцу. Толпа забывшего все его зло народа кричала «ура». При прохождении царя к Иорданскому подъезду густые толпы стали на колени, кричали «ура» и пели «Боже, царя храни». В это время стоявшим в Николаевском зале был слышен громкий голос великого князя Николая Николаевича: «…А главнокомандующим VI армией назначен Фан-Дер-Флит»[1]. Военные поняли, что сам он назначен Верховным главнокомандующим всей нашей армии, и не ошиблись. Царь вошел в запруженный сановниками зал в начале пятого часа. Его духовник прочел манифест, затем начался молебен, после которого царь с большим волнением произнес следующую речь, обращенную к военным и морским чинам: «Со спокойствием и достоинством встретила наша великая матушка-Русь известие об объявлении нам войны. Убежден, что с таким же чувством спокойствия мы доведем войну, какая бы она ни была, до конца. Я здесь торжественно заявляю, что не заключу мира до тех пор, пока последний неприятельский воин не уйдет с земли нашей (заимствование у Александра I. – М. Л.). И к вам, собранным здесь представителям дорогих мне войск гвардии и Петербургского военного округа, и в вашем лице обращаюсь я ко всей единородной, единодушной, крепкой, как стена гранитная, армии моей и благословляю ее на труд ратный». Громовое, действительно громовое, «ура» было ответом растроганных сановников, один из которых, член Военного совета П.А. Салтанов, мне все это и рассказал. Царь благословил присутствующих, все опустились на колени… Старики плакали, молодые едва сдерживали рыдания… Царь с семьей удалился и затем вместе с Александрой Федоровной вышел на балкон… Толпа ревела всей грудью, опустилась на колени, склонила национальные флаги и запела гимн. Царь и царица кланялись на все стороны, а затем с семьей вернулись тем же порядком в Петергоф.

Впереди толпы были видны флаги, плакаты с надписью «Боже, царя храни». Беспрерывно, то в одном месте, то в другом поют гимн и «Спаси, Господи, люди твоя». То здесь, то там слышны возгласы: «Долой Германию!», «Да здравствует Россия!», «Да здравствует Франция!»…

Через толпу проводят запасных. Они под командой нескольких офицеров, в сопровождении жен и матерей. Громкое «ура» несется за ними все время, пока они видны на площади.

Громадная площадь живет; толпы сменяются, – народ считает долгом побыть на ней хоть несколько минут. Крест, которым увенчана Александровская колонна, – этот символ первой Отечественной войны, теперь символизировал настроение столицы перед началом второй, во много раз, вероятно, более трудной… Кто был на Дворцовой площади 9 января 1905 г., тот поймет глубокое значение этой манифестации. Тогда простодушные люди шли молить царя об обуздании произвола возглавляемого им правительства; сегодня они все еще верили в своего так долго обманывавшего всех царя; тогда думали, что, нарушая полицейское запрещение о сборищах и став рядом с царем, услышат от него слово освобождения… Сегодня, забыв тогдашний гром пушек и свист картечи, преисполненный веры в лучшее близкое будущее, надеявшийся на немедленные реформы, которым не помешала бы свора придворных немцев, гордый сознанием своего единения, – народ опять шел туда же… Салюты с верков Петропавловской крепости если и напоминали гром орудий 1905 года, то радостное и светлое настроение сияющих лиц говорило о другом.

Как легко править таким народом! Каким надо быть тупым и глупым, чтобы не понять народной души, и каким черствым, чтобы ограничиться поклонами с балкона… Да, Романовы-Голыптейн-Готторпы не одарены умом и сердцем.

Весь день гудят колокола. У всех церквей толпы молящихся. Настроение праздничное и приподнятое; ни тоски, ни равнодушия. Мало кто может не поддаться общему порыву; так и тянет на улицу. Бахвальства тоже нет, «шапками закидаем» не слышно; каждый понимает, что враг серьезен, но верит в близкий и полный успех.

Сейчас (вечером) можно уже получить подробности: экстренные выпуски газет опубликовали манифест, назначение Верховного главнокомандующего и созыв законодательных палат.

«Божиею милостию, мы, Николай Второй, император и самодержец всероссийский, царь польский, великий князь финляндский и прочая, и прочая, и прочая. Объявляем всем верным нашим подданным:

Следуя историческим своим заветам, Россия, единая по вере и крови с славянскими народами, никогда не взирала на их судьбу безучастно. С полным единодушием и особою силою пробудились братские чувства русского народа к славянам в последние дни, когда Австро-Венгрия предъявила Сербии заведомо неприемлемые для державного государства требования.

Презрев уступчивый и миролюбивый ответ сербского правительства, отвергнув доброжелательное посредничество России, Австрия поспешно перешла в вооруженное нападение, открыв бомбардировку беззащитного Белграда.

Вынужденные, в силу создавшихся условий, принять необходимые меры предосторожности, мы повелели привести армию и флот на военное положение, но, дорожа кровью и достоянием наших подданных, прилагали все усилия к мирному исходу начавшихся переговоров.

Среди дружественных сношений союзная Австрии Германия, вопреки нашим надеждам на вековое доброе соседство и не внемля заверению нашему, что принятые меры отнюдь не имеют враждебных ей целей, стала домогаться немедленной их отмены и, встретив отказ в этом требовании, внезапно объявила России войну.

Ныне предстоит уже не заступаться только за несправедливо обиженную родственную нам страну, но оградить честь, достоинство, целость России и положение ее среди великих держав. Мы непоколебимо верим, что на защиту Русской земли дружно и самоотверженно встанут все верные наши подданные.

В грозный час испытания да будут забыты внутренние распри. Да укрепится еще теснее единение царя с его народом, и да отразит Россия, поднявшаяся, как один человек, дерзкий натиск врага.

С глубокою верою в правоту нашего дела и смиренным упованием на Всемогущий Промысел мы молитвенно призываем на Святую Русь и доблестные войска наши Божие благословение.

Дан в Санкт-Петербурге, в двадцатый день июля, в лето от Рождества Христова тысяча девятьсот четырнадцатое, царствования же нашего двадцатое.

Николай».

Именной высочайший указ, данный Правительствующему сенату 20 июля:

«Не признавая возможным, по причинам общегосударственного характера, стать теперь же во главе наших сухопутных и морских сил, предназначенных для военных действий, признали мы за благо всемилостивейше повелеть нашему генерал-адъютанту, главнокомандующему войсками гвардии и Петербургского военного округа, генералу от кавалерии великому князю Николаю Николаевичу быть Верховным главнокомандующим».

Именной высочайший указ, данный правительствующему сенату 20 июля:

«Ввиду ниспосланных отечеству нашему тяжких испытаний, желая быть в полном единении с народом, признали мы за благо созвать Государственный совет и Государственную думу. Вследствие сего, на основании статьи 99 основных государственных законов, повелеваем: возобновить занятия Государственного совета и Государственной думы 26 сего июля. Правительствующий сенат не оставит к исполнению сего учинить надлежащее распоряжение».

Думаю, что это не столько от ума и воли, сколько из приличия, хитрости и давления союзников. Впрочем, жизнь все покажет.

21-е, понедельник

Пресса настроена единодушно, хотя, может быть, и не совсем искренно, боясь того же, что уже сделано великим князем Николаем Николаевичем с «Речью», – она закрыта.

Италия объявила нейтралитет. Англия и Япония определили свое положение, – Россия может быть спокойнее.

Мелкие манифестации на отдаленных от центра улицах носят несколько иной характер: дружно поют многое, кроме «Боже, царя храни», которое редко допевается толпой до конца… Это уже знаменует кристаллизацию самосознания в большей мере, чем в предыдущие дни.

Министерство иностранных дел телеграфно предписало всем русским дипломатическим представителям при государствах германского союза немедленно выехать в Россию со всем составом миссий. Вчера выехали:

Из Берлина: посол С.Н. Свербеев, советник посольства А.Н. Броневский, секретари: В.В. Ионов, Васильчиков и П.А. Языков; из Мюнхена (Бавария): посланник Н.И. Булацель и секретарь М.М. Бибиков; из Карлсруэ (Баден): министр-резидент граф Н.А. Бреверн-де-ла-Гарди и секретарь Г.Н. Кутепов; из Штутгарта (Вюртемберг): министр-резидент С.А. Лермонтов и секретарь И.И. Дмитров; из Дармштадта: поверенный в делах Рощаковский; из Гамбурга: посланник Н.Н. Демерин; из Дрездена: министр-резидент бар. А.В. фонВольф и секретарь Г.Л. Тонашевский.

23-е, среда

Вчера германская армия фон Эммиха перешла границу Бельгии и двинулась к Льежу… Англия тогда же предъявила ультиматум Германии. Возмущению общества и народа нет границ. Трудно было думать, что мы до такой степени больно почувствуем приближающийся разгром нейтрального государства.

24-е, четверг

Вчера Англия объявила войну Германии. Соединенные Штаты объявили себя нейтральными. Сегодня Австрия объявила войну нам.

26-е, суббота

Сегодня опубликован манифест о войне с Австрией:

«Божиею милостию мы, Николай Второй, император и самодержец всероссийский, царь польский, великий князь финляндский и прочая, и прочая, и прочая.

Объявляем всем нашим верным подданным:

Немного дней тому назад манифестом нашим оповестили мы русский народ о войне, объявленной нам Германией.

Ныне Австро-Венгрия, первая зачинщица мировой смуты, обнажившая посреди глубокого мира меч против слабейшей Сербии, сбросила с себя личину и объявила войну не раз спасавшей ее России.

Силы неприятеля умножаются: против России и всего славянства ополчились обе могущественные немецкие державы. Но с удвоенною силою растет навстречу им справедливый гнев мирных народов, и с несокрушимою твердостью встает перед врагом вызванная на брань Россия, верная славным преданиям своего прошлого.

Видит Господь, что не ради воинственных замыслов или суетной мирской славы подняли мы оружие, но, ограждая достоинство и безопасность Богом хранимой нашей империи, боремся за правое дело. В предстоящей войне народов мы не одни: вместе с нами встали доблестные союзники наши, также вынужденные прибегнуть к силе оружия, дабы устранить наконец вечную угрозу германских держав общему миру и спокойствию.

Да благословит Господь наше и союзное нам оружие, и да поднимется вся Россия на ратный подвиг с железом в руках, с крестом в сердце.

Дан в Санкт-Петербурге, в двадцать шестой день июля, в лето от Рождества Христова тысяча девятьсот четырнадцатое, царствования же нашего двадцатое.

Николай».

28-е, понедельник

В газетах помещено следующее извещение от петербургского губернского по воинской повинности присутствия:

«Разъяснение об офицерах ополчения

Именным высочайшим указом Правительствующему сенату 18 июля 1914 г., между прочим, призываются на действительную военную службу офицеры ополчения, т. е. лица, уволенные в отставку с действительной военной службы и из запаса армии, которым еще не исполнилось – генералам и штаб-офицерам 55 лет и обер-офицерам 50 лет.

Означенное высочайшее повеление распространяется также и на тех отставных офицерских чинов, которые по объявлении о мобилизации еще не получили от губернских воинских присутствий именных призывных листов, ввиду лишь того, что они не были приняты своевременно на учет губернскими воинскими присутствиями за не-розыском сих лиц. Поэтому для надлежащего обеспечения укомплектования ополченских частей офицерским составом существенно необходимо, чтобы указанные выше не призванные на военную службу офицеры исполнили свой гражданский долг и немедленно сами явились по месту своего жительства в губернское воинское присутствие или же прислали последнему письменное заявление о месте своего проживания с приложением указа об отставке, дабы присутствие могло принять их на учет в ополчение».

Ясно, что в учете царит хаос, но еще яснее, что каждый из нас, отставных офицеров, немедленно должен явиться и зарегистрироваться. Сделаю это завтра, не потому, что рвусь в бой, как «верный подданный Николая», а просто потому, что, в противоположность 1904 году, не имею оснований считать эту войну исключительно делом рук царя и его присных; она во многом народна.

29-е, вторник

Присутствие переполнено массой явившихся отставных офицеров и генералов. Порядка никакого. Сесть и стать негде, духота, теснота. Секретарь хамски-олимпийски, через час по столовой ложке, принимает людей, добровольно явившихся на защиту родины. Я был взбешен до последней степени этой первой, опять за много лет, встречей с подлой русской канцелярией, ушел и послал свой указ об отставке по почте.

«Правительственное сообщение

(От Военного министерства)

Сим объявляется населению империи о необходимости общих усилий к сохранению в полной тайне всего, что касается выполняемых ныне военных мероприятий. Неосторожность в разговорах, письмах и телеграммах может способствовать распространению за пределами России сведений о расположении, передвижениях, составе и численности наших вооруженных сил, чем будет нанесен нашей родине трудно поправимый вред и что может потребовать от нашей армии лишних жертв.

Залогом доверия к мощи армии должна служить спокойная сдержанность общества ко всякого рода непроверенным слухам, которые часто могут быть недостоверными и даже злонамеренными.

Осведомление населения в пределах возможности в переживаемых и предстоящих военных событиях исторической важности возложено на главное управление Генерального штаба.

„Общество должно мириться с краткостью и вероятною скудостью тех сведений, которые будут сообщаться, находя удовлетворение в том, что приносимая таким отношением жертва вызывается военною необходимостью, пред которой должны преклониться все в годину посылаемого родине испытания“.

Японская война, по-видимому, не прошла даром…

Вот первые военные телеграммы от 20 июля:

Нанси. Сегодня утром германские войска открыли огонь против приведенного на военное положение таможенного поста в Птикруа.

Лондон. Агентство Рейтера узнало, что в 3 ч 30 мин вечера была получена официальная телеграмма, сообщающая о вторжении германских войск во Францию, перешедших границу около Силей.

Брюссель. Немцы вошли в Люксембург, захватили здания правительственных учреждений и перерезали телефонные провода.

Лондон. Действия Германии в нейтральном Люксембурге вызывают величайшее негодование англичан».

Август

2-е, суббота

Сегодня опубликовано первое воззвание Верховного главнокомандующего:

«Поляки!

Пробил час, когда заветная мечта ваших отцов и дедов может осуществиться.

Полтора века тому назад живое тело Польши было растерзано на куски, но не умерла душа ее. Она жила надеждой, что наступит час воскресения польского народа, братского примирения его с Великой Россией.

Русские войска несут вам благую весть этого примирения.

Пусть сотрутся границы, разрезавшие на части польский народ. Да воссоединится он воедино под скипетром русского царя.

Под скипетром этим возродится Польша, свободная в своей вере, в языке, в самоуправлении.

Одного ждет от вас Россия – такого же уважения к правам тех народностей, с которыми связала вас история.

С открытым сердцем, с братски протянутой рукой идет к вам навстречу Великая Россия. Она верит, что не заржавел меч, разивший врагов при Гринвальде.

От берегов Тихого океана до Северных морей движутся русские рати.

Заря новой жизни занимается для вас.

Да воссияет в этой заре знамение креста – символ страдания и воскресения народов.

Верховный главнокомандующий, генерал-адъютант Николай.

1 (14) августа 1914 г.».

Вексель выдан большой; правда, бланк на нем не поставлен, однако платить в свое время надо… Искренность векселедателя и сочувствие царя-бланконадписателя и правящих сфер вызывает общее сомнение.

6-е, среда

Недоверие к первому векселю, очевидно, побудило великого князя Николая Николаевича выдать второй и этим показать, что первый принят правительством как обязательство.

«Воззвание Верховного главнокомандующего к русскому народу

Братья!

Творится суд Божий.

Терпеливо с христианским смирением в течение веков томился русский народ под чужеземным игом, но ни лестью, ни гонением нельзя было сломить в нем чаяний свободы.

Как бурный поток рвет камни, чтобы слиться с морем, так нет силы, которая остановила бы русский народ в его порыве к объединению.

Да не будет больше подъяремной Руси. Достояние Владимира Святого, земля Ярослава Осмомысла, князей Даниила и Романа, сбросив иго, да водрузит стяг единой, великой, нераздельной России.

Да свершится промысел Божий, благословивший дело великих собирателей земли Русской.

Да поможет Господь царственному своему помазаннику императору Николаю Александровичу всея России завершить дело великого князя Ивана Калиты.

А ты, многострадальная братская Русь, встань на сретение русской рати.

Освобождаемые русские братья!

Всем вам найдется место на лоне матери России. Не обижая мирных людей, какой бы они ни были народности, не полагая своего счастья в притеснении иноземцев, как это делали швабы, обратите меч свой на врага, а сердца свои – к Богу с молитвой за Россию, за русского царя.

Верховный главнокомандующий, генерал-адъютант Николай.

5 августа 1914 г.».

Отношение общества к этому документу недоверчивое, не все убеждены в искреннем нежелании захватить чужую территорию… Что-то не по-романовски. Чувствуется подлая игра, и при том за спиной главнокомандующего.

11-е, понедельник

Война идет своим ужасным полным ходом. Настроение всюду одно: партии затихли, но и шовинизма нет; все, как один. Если первые дни крайние левые держались в стороне, осуждали многое, происходившее на периферии народной жизни, то очень скоро они поняли глубину народного движения и присоединились к нему с горячностью чувства и честностью мысли. Да, мы переживаем громадный исторический момент своего бытия, и его трудно будет понять тому, кто о нем будет только читать, не пережив лично. Благо и счастье России – вот девиз, который сейчас объединяет всех. Каждый почувствовал себя прежде всего русским, все решили отложить внутреннюю борьбу, поняв, что в такой момент – место усилиям только одной общей борьбы. Если бы правительство было хоть сколько-нибудь умно, оно поняло бы свой сегодняшний долг. Сейчас все, содеянное десятилетиями, охотно и навсегда, со слезами было бы прощено и забыто, все отошло бы в прошлое, за которое не хотелось бы мстить. Дав народу твердые элементарные гражданско-политические гарантии, из России можно было бы выковать такого гиганта, который заставил бы преклониться весь мир! Но разве в правительстве есть для этого люди? Разве кто-нибудь из них понимает, какую исповедь все они должны были бы принести на той же Дворцовой площади… Они не в состоянии понять ни своей роли, ни переживаемого великого момента. Верхи правительственных кругов просто поражены преображением общества и готовы допустить, что… пожалуй, левые партии – не враги родины… Это все, на что их хватает, да и то далеко не всех. Вот когда всякому слепому стало ясно, что вся эта гнусная камарилья ни при каких обстоятельствах не в состоянии повести страну к лучшему, что всегда и везде место его позорно, а все самодержавие – проклятие, которое Россия будет нести, пока верит в сердце «отца»; раз она увидит, что это – изверг, проклятие будет сброшено, и тогда… тогда Россия станет единственной в мире страной, которая никогда не помирится на меньшем, чем полное забвение о всяком едином лице, будь он президент демократической республики.

13-е, среда

Вечером получил призывной лист. Исполню свой долг до конца, честно и без компромиссов, как исполняет его народ.

14-е, четверг

Верный своему решению, отправился в управление воинского начальника. Там чиновник Николаев предложил мне, в очереди, на выбор несколько воинских частей в различных городах Петербургского округа. Я просил его самого назначить мне одну из них. «Как желаете. Тогда вот город Новая Ладога, 312-я пешая дружина». – «Хорошо…» Итак, я – штабс-капитан 312-й пешей Петроградской дружины. Больше мне ничего не известно, ничего не ясно.

18-е, понедельник

Вечером, после сборов и окончательного устройства дел, выехал по Николаевской дороге на станцию Званка, чтобы оттуда отправиться на лошадях в неведомый городишко. Прощание с женой и детьми было тяжело: материальное их положение очень меня беспокоит. Морально вся семья солидарна со мной, мы все, как один.

19-е, вторник

Прибыл в Новую Ладогу. Маленький захудалый провинциальный городок, где куры на счету у местного городового. Явился в уже начинавшую формироваться дружину; в канцелярии застал двух офицеров за раздачей ротам, которыми они командовали по две, шинелей и прочего. Вскоре пришел командир дружины Константин Иванович Педашенко, бывший правитель дел Геологического комитета. Я назначен командиром 3-й роты; сразу принялся за дело. Познакомился с дружинным адъютантом, прапорщиком А.В. Винбергом, небезызвестным петербургским присяжным поверенным, в недавнем прошлом не утвержденным градоначальником в должности члена городской управы.

22-е, пятница

Выступили в направлении на Петербург; куда – неизвестно; можно думать, что в Тапс по Балтийской железной дороге.

24-е, воскресенье

Прибыли в Ревель и расположились в казармах Беломорского полка, где пока и обосновываемся. Ничего не устроено, все надо создавать самим.

Подробности службы в дружине не могут быть интересны для широкого общества, значительная часть которого сама прошла всю подобную будничную жизнь, а потому я и не буду останавливаться на них, точно так же, как на характеристике товарищей офицеров. Заурядное служебное положение не делает их ответственными за службу в ополчении, о котором в военных верхах ровно никто не подумал еще в мирное время. По-видимому, и органы Военного министерства склонны были разделять общее убеждение всех числившихся в ополчении, что они пойдут в дело одновременно с бабами, вооруженными вилами и косами. Ровно ничего не было подготовлено, ровно ни о чем никто не позаботился, и экстренный, небывалый призыв ополчения был еще одним экзаменом для наших военных бюрократов и их канцелярий. Каждый из нас, призванных отставных офицеров, был творцом своей роты, своей дружины, учился сам у себя, редко – у товарища, делал, что и как мог, и, повторяю, не ответствен ни за один промах и дефект, – все это дело рук мирных кабинетов военного министра и начальника Генерального штаба.

О наших нижних чинах надо сказать прежде всего со стороны их общего взгляда на свою внезапную военную службу. Убеждение, что перечисление из запаса в ополчение есть уже, в сущности, чистая отставка, царило в народе всегда, и никто никогда не позаботился разрушить эту прочную, перешедшую десятками лет в нечто реальное иллюзию.

Прежде всего народ был удивлен призывом ополчения, и удивлен глубоко. Так с вопросом на лице он и явился не только к воинскому начальнику, но и в воинские части. Если спрашиваешь «крестоносца»: «Ты рядовой?», он неизменно отвечает: «Никак нет, ратник». – «Ну да, рядовой или унтер-офицер?» – «Никак нет, ратник…»

И это ратничество глубоко запало в его сознание. Офицеры тоже разделяли его, но значительно слабее и поэтому скорее отделались от прежнего предрассудка.

Самые исполнительные и надежные люди, которые являлись действительными помощниками офицеров по организации рот в дружинах ополчения, были всегда убеждены в том, что так фигурально выражал мой приятель фельдфебель Иван Александров: «Какие мы солдаты, ваше высокоблагородие! Разве только для тылу, – бревна носить да хлеб печь».

Борьба с этим сознанием стоила нам немало нервов, энергии и упорства. А она и морально была совершенно обязательна, потому что каждый из нас знал, что некоторые ополченские части пошли в бой сейчас же после своего сформирования, больше того – иногда в период формирования. Надо было подготовить людей к возможному близкому боевому будущему, ободрить их, вселить в них совершенно другое убеждение.

Молодой элемент ополчения, то есть зачисленные в него по льготам и семейному положению, в понимании своей роли не отставал от «стариков». Они считали себя освобожденными от всякой военной службы навсегда. И «старики» и молодые сначала думали, что их призвали только на несколько месяцев… Месяцы проходили, их не распускали по домам, работа в дружинах шла, известия о больших потерях давали основание предполагать, что роспуска вовсе не будет. Но никто из них не был еще способен на боевое дело.

Наш народ, как известно, своеобразно толкует бороду и семью. Кто оброс бородой или обзавелся детьми, тот уже «старик», человек, которому дай бог справиться с своим личным хозяйством, – что, разумеется, и фактически верно. Солдаты – молодежь лет 21–27, не старше. Страх за жизнь жены, детей покрывает в «старике» сознание долга перед родиной в пролитии последней капли крови.

И жизнь во многом оправдывает это убеждение, – каждый из них знает, что такое нужда, что такое оставленная семья.

В этом отношении по прошествии нескольких месяцев войны большую услугу оказал паек. Получение его на местах успокоило ополченцев, они с большей верой относились к будущему своих семей.

Положение отставных офицеров было крайне трудно. Каждый из нас понимал, к чему нас обязывал долг, но никто ни от кого не мог получить указаний о современных приемах обучения и тактике боя, хотя бы чисто пехотного. Все, что теоретически проходилось нами 10–20 лет назад и было так же годно к переносу в дружины, как обучение во времена Крымской кампании. Военное дело 1905–1914 гг. круто свернуло с прежнего пути, далеко ушло вперед, и мы все остались с растерянным видом. Работали дома ночами, днем непременно учились, но все это была теория, все это было непрочно, наносно, неглубоко. И ни от кого никакой помощи, руководства, совета.

Наша дружина стояла в Ревеле до 5 марта 1915 г., и за полгода никто не дал нам не только никаких указаний по плану занятий и по размерам необходимой для этого программы, но никто даже не выяснил, хотя бы кратко, к чему именно надо было готовиться.

Начальник нашей 58-й бригады государственного ополчения генерал-майор Осипов был совершенно не на месте, ровно ничего не знал, кроме ряда хозяйственных вопросов в пределах крючкотворства с интендантством. Грубое существо, преисполненное петушиной важности своего звания, ушедший в мелочи старых уставов, совершенно незнакомый с уставами последнего времени, крайне мало развитой, надменный – таков был наш гроза-начальник, от которого мы должны были ждать направления.

Комендант ревельской морской крепости императора Петра Великого вице-адмирал Александр Михайлович Герасимов, занятый постройкой крепости и гражданским управлением района, не обращал на нас никакого внимания и тоже не знал, что и когда мы должны будем делать в будущем. Командиры дружин ревельского гарнизона буквально терялись от его странных вопросов, видели, что он ровно ничего не понимал, старались уяснить себе хотя бы ближайшее будущее Ревеля, но возвращались от него ни с чем…

1915 год

В марте нас перевели из Ревеля на охрану Балтийской железной дороги от Ревеля до Нарвы и от Тапса до Юрьева. Тогда мы познали всю хаотичность организации штаба VI армии и его отдела военных сообщений в частности. Ровно никто ничего не обдумал, никаких инструкций, никакого наблюдения, еще меньше – руководства. Все и тогда опять приходилось высасывать из своих отставных пальцев.

Еще 7 августа 1914 г. главнокомандующий VI армией приказал: «Начальникам ополченских бригад, немедленно по их сформировании, организовать их применительно к полевым войскам. Каждую ополченскую бригаду составить из трех полков, образовав каждый из двух дружин. О назначенных командирами полков донести в штаб округа»… Но мы узнали об этом приказе год спустя; ни округ, никто не потрудился проверить исполнение приказа, и в Ревеле стояли дружины, о которых в бестолковом штабе VI армии просто забыли.

В июне 58-ю и 68-ю ополченские бригады свели в трехбатальонные полки; наша дружина вместе с 320-й образовала 436-й пехотный полк, вскоре получивший название Новоладожского. Это слияние нас очень опечалило, так как, благодаря командиру 320-й дружины подполковнику Тромповскому и заведующему ее хозяйством бывшему полицейскому капитану Задарновскому, дух дружины был очень несимпатичен, а моральная распущенность нижних чинов превосходила все возможное в этом отношении даже в ополчении.

Заключительный пункт последнего приказа по нашей 312-й дружине от 9 июня, написанный мною и по моему совету, был, в сущности, замаскированным протестом по адресу начальника бригады, соединившего нас в такой конкубинат.

«В заключение последнего приказа моего считаю своим долгом выразить чинам 312-й пешей Петроградской дружины мою сердечную благодарность: офицерам, врачам и чиновникам за труды, понесенные ими по формированию дружины, за умелое и отличное воспитание нижних чинов и за командование и управление вверенными им частями, а нижним чинам – за примерное отношение к службе и за добросовестное исполнение своего долга, которое всегда ценилось мною и создало славное имя 312-й пешей Петроградской дружине.

Тверд надеждой, что, влитая в 436-й пехотный полк, дружина сумеет внести в эту новую часть сложившиеся традиции доброй службы и поможет создать полк, который покажет себя истинно славным в ратном деле».

В мае 1915 г., при преследовании появившегося около Тапса, в охраняемом моей ротой участке, шпионского аэроплана, я упал с лошади на сквозном железнодорожном мосту, ударился поясницей о рельс и тогда не обратил на это особенного внимания. Вскоре, однако, я заболел острым воспалением почек. Не подавая рапорта о болезни, я исполнял службу, пользуясь помощью своих младших офицеров. Вдруг приказом по полку 2 июля я был назначен начальником полковой учебной команды. Хорошо понимая смысл этого лестного назначения, я, однако, очень боялся, что почки не дадут мне возможности исполнить свой ответственный перед полком долг. Полковник очень просил не отказываться. 6 июля я переехал в Ревель и приступил к формированию команды, которое было по плечу только очень опытному офицеру действительной службы.

31 июля весь полк был стянут в Валк. Работа в команде шла очень дружно, требовала громадного напряжения сил и нервов, но давала порядочные результаты.

Здесь я снова должен остановиться на нижних чинах.

По опыту своему в прежней действительной офицерской службе в течение 1893–1898 гг. я знал, что из нашего солдата можно сделать что угодно, если только заручиться его полным доверием и уважением за заботливость, справедливость и любовь к людям. Строгость и требовательность ему не страшны, он хорошо переносит их, лишь бы они не мешали ласке и вниманию к его домашним и личным делам и душевным переживаниям.

На этот путь я стал сразу в дружине, не изменил линии своего поведения и в полку. Много надо было работать над собой, чтобы всегда выдержать это теоретически просто формулируемое отношение к солдату, но, раз эта внутренняя работа совершена, успех обеспечен.

Солдат вовсе не ищет распущенности; он впадает в нее, если не видит сопротивления начальника. Он также не ищет случая полодырничать, словом, несет службу вполне добросовестно, если видит целесообразность предъявляемых ему требований и, главное, пример самого начальника. Редкие качества русского человека открываются в лице солдата каждому начальнику, который искренно любит народ и солдата, который честно и любовно относится к своему долгу. Трогательность поистине изумительная выявляется со стороны солдата иногда в таких формах, которые заставляют вас плакать от испытываемых высоких эмоций.

Однако состояние моего здоровья в течение двухмесячного заведования учебной командой не улучшалось; часто вечером я лежал с сильными болями. Делалось ясно, что после стольких лет упорной кабинетной деятельности строевая служба кончится для меня если не катастрофически, то все-таки плохо, и приходилось искать другой, штабной, где бы, будучи полезным по своим знаниям и способностям, я мог быть менее физически утомляем.

Генерал-квартирмейстер штаба Северо-Западного фронта генерал-майор Михаил Саввич Пустовойтенко решил перевести меня к себе для работы в журнале «Наш вестник», издававшемся для армий этого фронта. Между тем в августе 1915 г. Пустовойтенко, по приглашению генерала М.В. Алексеева, принял должность генерал – квартирмейстера штаба Верховного главнокомандующего. Я ждал назначения в «Наш вестник». 18 сентября пришла телеграмма дежурного генерала VI армии о переводе меня в штаб Верховного… Я не знал, на что иду, но, не задумываясь, решил ехать, так как слишком заманчиво было попасть в центр военной жизни страны, туда, откуда шло все биение пульса нашей жизни. Почти годичная служба в армии порядочно расхолодила мое настроение в июле 1914 г., я увидел слишком ясно, что представляла наша армия, насколько нас превосходил противник, как развращалась страна, как нищи мы были военными талантами и как справедливо несли наказание за подданство Романовым и преступное хвастовство и бахвальство обманувшего страну Сухомлинова.

8 сентября было кануном экзаменов первого выпуска учебной команды. В этот день я дал солдатам полный отдых, а вечером устроил им развлечение, которое удобно было организовать, пользуясь нашим пребыванием в здании немецкого клуба, где была сцена и пр. С участием офицеров солдаты украсили большой зал гирляндами и флагами и вообще горячо приняли к сердцу свой собственный праздник. Вот

Программа

литературно-музыкального вечера по случаю выпускного праздника учебной команды 436-го пехотного Новоладожского полка

8 сентября 1916 г.

Отделение I

1. Народный гимн – исп. вся команда.

2. «За Уралом, за рекой» – исп. хор команды.

3. Собственные сочинения – исп. ряд. Григорьев.

4. «Пожарный марш» – исп. на рояле вольноопред. Данненберг.

5. Русская пляска – исп. ряд. Воробьев.

6. «Хаз-Булат удалой» – исп. хор команды.

7. «Василий Шибанов» гр. А.К. Толстого – прочтет поручик Корсак.

Отделение II

8. «Вечерний звон» – исп. хор команды.

9. «У приказных ворот» гр. А.К. Толстого – прочтет прапорщик Лукьянов.

10. «Коробочка», «По дорожке зимней, скучной» и др. на гармонии – исп. ряд. Васильев.

11. «Тары-бары» – исп. хор команды.

12. «Внимая ужасам войны» – прочтет ефр. Кованский.

13. «Барыня», пляска – исп. ефр. Смольников и ряд. Воробьев.

14. «С нами Рузский, с нами генерал» – исп. хор команды.

15. Народный гимн – исп. хор команды.

Подготовка «артистов» велась офицерами команды. После пополнения программы, на которое были приглашены офицеры полка, были уже беспрограммный пляс, веселье, рассказы и прочее. Если к этому прибавить пряники, сласти и пироги, розданные солдатам днем и вечером, то вы поймете, как они были одушевлены, с каким подъемом провели этот необычный день.

9-го был экзамен, сошедший очень успешно.

Когда команда вернулась с поля домой, чтобы назавтра с утра разойтись по ротам, я сердечно попрощался с людьми, искренно поблагодарил офицеров за совместную работу и пошел в канцелярию. Через некоторое время фельдфебель доложил мне, что выстроенная команда просит меня к себе. Я, удивленный, пошел. Один из вчерашних исполнителей, Кованский, выступил из фронта, вынул из патронной сумки бумажку и прочел мне по ней приветствие, которое привожу, как один из самых драгоценных документов личного архива:

«Ваше высокоблагородие! По окончании нами учебной команды желаем выразить вам нашу искреннюю благодарность за ваше отеческое отношение и за ваше наставление по отношению службы солдата. И мы всем чувством приняли ваше наставление, которое будет служить нам путем для нашей солдатской жизни. Почерпнув новые силы за короткое время, придя в роты, мы, в свою очередь, окажем помощь своим товарищам и научим их тому, что приобрели от вас в это время, и оно должно послужить для лучшего исполнения долга службы, для защиты Родины, в особенности в настоящее тяжелое время, когда вся Россия, как один человек, встала на защиту дорогого отечества. И, расставаясь с вами, еще раз благодарим за ваше наставление и просим принять на память от нас неценный подарок».

Его соседи подали мне художественный серебряный портсигар с монограммой «М. Л.» и надписью: «Е. В. Б. штабс-капитану М.К. Лемке на память от учебной команды 436-го пех. Новоладожского полка. 19. IX. 15».

Надо ли говорить, как я был растроган и взволнован… Затем солдаты повзводно благодарили своих офицеров и тоже поднесли им по серебряному портсигару.

Второе прощание наше носило особенно теплый, задушевный характер.

Разумеется, с точки зрения закона все, начиная с меня, совершили его нарушение, так как офицерам вообще запрещается принятие каких-либо подарков от нижних чинов, но уверен, что ни у кого не хватит смысла обвинять нас. Как было отказать этим людям, отдавшим, может быть, последние гроши, плакавшим при поднесении? Да разве русский человек мог бы понять это подчинение закону иначе, как за горькую обиду от гордого холодного человека?

10 сентября в приказе по полку было объявлено:

«9 сентября комиссия под моим председательством произвела поверочное испытание нижним чинам, окончившим курс полковой учебной команды. Все подвергнутые испытанию выдержали его хорошо, многие отлично и удостоены выдачи установленного законом свидетельства. Как теоретическая, так и практическая подготовки в объеме положенной программы, а равно и гимнастики, не включенной в программу, показали, что дело обучения и воспитания было поставлено в команде на должную высоту. От лица службы выражаю свою сердечную благодарность начальнику учебной команды штабс-капитану Лемке и младшим офицерам команды прапорщикам Еси-повичу, Лукьянову, Бебришу и Каяку, а также и младшему врачу Станчулову, постоянному же составу команды и всем окончившим ее курс – мое спасибо. Уверен, что они внесут в свои роты твердую дисциплину, порядок и сознательное отношение к службе».

Через несколько дней я стал формировать второй курс учебной команды, в которую не было отбоя от скучавших в ротах развитых солдат. В этой работе меня застала телеграмма из штаба VI армии.

Вечером 20 сентября офицеры полка, в числе 42 человек, давали мне прощальный ужин. До того я был на трех таких ужинах в том же Валке и потому немного тяготился обстановкой предстоявших наполовину неискренних проводов, когда часть присутствующих думает больше о долге приличия, чем сожалеет об уходящем. Но я был сердечно обрадован тем, что наблюдал и слушал.

Командир полка полковник Сергей Михайлович Леонтьев искренно был опечален моим переводом; за последнее время он привык обращаться ко мне за советами по массе дел и находил во мне отклик но долгу службы, далекий от каких-либо личных видов. Таков смысл его речи. Вслед за ним говорили другие. Ценно было, что говорили многие из тех, с кем я вовсе не был близок. Все они отметили самое для меня дорогое: я был хорошим товарищем, и хотя часто негодовал, сердился, нервничал и желчничал, но всегда не за себя, всегда из-за службы и ее долга. Это – общее содержание речей, произнесенных со слезами. Но что меня тронуло еще больше, это горячий панегирик со стороны молодежи, приветствовавшей во мне своего воспитателя и учителя тому, как надо любить солдата и народ, из которого он вышел. Моя служебная строгость была оценена младшими так, как я и сам понимал ее. Двое прапорщиков, С. и А., рыдали, клялись мне, что первый бросит пить, а второй – распутничать, и оба покажут, что они действительно помнят мои немногие отрывочные с ними беседы. Характерно, что А. я почти не знал, но извлек его из рук дурной компании и, жалея его молодость (18 лет), взял к себе во вторую команду, в которой провел всего три дня. Был период за ужином, когда многие плакали и рыдали; то же было, конечно, и со мной. Старший врач Ш., остряк, плохо говоривший по-русски, отметил, что мои проводы открыли ему глаза на русского офицера; он понял, что можно не пьянствовать с офицерами, не играть с ними в карты и не развратничать, а все-таки пользоваться их общим, и притом глубоким, уважением и любовью.

Вот что на другой день было отдано в полковом приказе, которого я уже не застал:

«С грустью расстаюсь с штабс-капитаном Лемке.

Выдающийся педагог, прекрасный строевой офицер, глубокий знаток солдата, его жизни и интересов, он вкладывал в дело обучения нижних чинов все свои физические и нравственные силы. Недавно законченный под руководством штабс-капитана Лемке курс полковой учебной команды показал и плоды его деятельности. Прекрасные знания учеников, привитая им способность быстро ориентироваться в вопросах и задачах, бодрый и ясный взгляд на службу и долг ее были живым аттестатом штабс-капитану Лемке. Считаю своим приятным долгом принести от лица службы столь выдающемуся офицеру мою искреннюю благодарность и пожелания сил и бодрости на новом месте служения».

21 сентября я уехал из Валка, сердечно провожаемый многими офицерами.

Сохраняю краткое содержание всех этих личных записей исключительно для лучшей обрисовки ополченского офицерства и доказательства, как оно ценило серьезную работу на благо страны, хотя бы и в очень маленьком масштабе.

Прибыв в Петроград, я отправился, конечно, в Главный штаб узнать, где же, собственно, находится место моей новой службы – Ставка Верховного. Писарь при дежурном по приемной комнате офицере авторитетно и громогласно доложил мне, что Ставка в Смоленске, а на мое замечание, что мне надо более авторитетное указание, рекомендовал отправиться в военно-топографический отдел, где и спросить полковника Генерального штаба Жукова. Последний сказал, что мне надо ехать в Могилев-губернский. Это же подтвердила жена М.С. Пустовойтенко. Замечу, что, хотя Ставка никогда не была в Смоленске, но тогда почти весь Петроград называл именно его и мало кто знал о Могилеве.

24 сентября я выехал по Московско-Виндаво-Рыбинской железной дороге. В вагоне были все офицеры. Выяснившееся в разговоре место моей службы вызывало у них некоторую зависть, и мне оказывалось какое-то незаслуженное почтение.

Сентябрь

25-е, пятница

В 8 ч 15 мин вечера я прибыл в Могилев, а в Ставку был любезно доставлен фельдъегерским поручиком Александровым на казенном автомобиле, куда он усадил и моего денщика, сроду не ездившего так помпезно. Вещи были уложены в казенный же грузовик.

В конце девятого часа я входил в дом, где помещалось управление генерал-квартирмейстера штаба Верховного главнокомандующего. Это – дом губернского правления, выселенного на какую-то частную квартиру. Рядом, после ворот и двора, находится дом губернатора, отведенный для царя; там же помещаются: министр императорского двора, гофмейстер, дворцовый комендант и дежурный флигель-адъютант; все остальные чины свиты живут в ближайших гостиницах. Невдалеке, через площадь с садом, помещаются управления дежурного генерала, начальника военных сообщений, морское управление и квартира директора дипломатической канцелярии. Ставка – это весь штаб, но самое главное, центральное, самый нерв ее – управление генерал-квартирмейстера; там живут начальник штаба генерал от инфантерии Михаил Васильевич Алексеев, генерал-квартирмейстер Пустовойтенко и несколько полковников Генерального штаба, ведающих различными делопроизводствами управления.

Бравый полевой жандарм у вешалки при входе снял с меня пальто и предложил пройти наверх. Там я явился дежурному по управлению штаб-офицеру Генерального штаба, которым в этот день как раз был мой будущий непосредственный начальник, полковник Александр Александрович Носков.

Он встретил меня очень любезно, прочитал предъявленное мною предписание полка и, сказав, что очень занят срочной работой, рекомендовал прийти через час, когда генерал-квартирмейстер вернется с обычной своей вечерней прогулки. Явившись в управление коменданта главной квартиры, я поехал в отведенный мне номер гостиницы «Метрополь», помылся, переоделся и через час был опять у Носкова, проводившего меня к Михаилу Саввичу Пустовойтенко.

► Меня радушно встретил генерал-майор, когда-то поручик 15-го стрелкового полка, которым я знал его с 1891 г. Бывая в доме отца моего товарища по 2-му кадетскому корпусу, генерала от артиллерии Павла Алексеевича Салтанова, я познакомился там с Пустовойтенко, как женихом его дочери, Ксении Павловны, вскоре затем по окончании академии Генерального штаба и женившегося на ней. До войны Пустовойтенко считался ординарным офицером Генерального штаба, ничто не выдвигало его; против обыкновения, он и полком (182-м пехотным Гроховским) командовал пять лет, стоя с ним в такой дыре, как Рыбинск. Незадолго до войны, в начале 1914 г., он был произведен в генерал-майоры с назначением на должность начальника штаба одного из сибирских корпусов. Он отправился туда дальним морским путем и прибыл на место уже в конце весны. В это время Янушкевич был назначен начальником Генерального штаба. Тесть Пустовойтенко Салтанов пользовался глубоким его уважением; Янушкевич хотел сделать ему приятное и сказал генерал-квартирмейстеру Генерального штаба Ю. Данилову, что хотел бы видеть Пустовойтенко в Петербурге. Данилов исполнил это желание, но назначил генерал-майора на полковничье место 2-го обер-квартирмейстера. Пустовойтенко возвращался обратно. В это время была объявлена война. Предназначавшийся еще раньше на место генерал-квартирмейстера штаба Юго-Западного фронта генерал-майор Лукомский, женатый на дочери Сухомлинова, отказался от этого поста. Алексееву неожиданно пришлось выбирать новое лицо. К составленному им списку кандидатов Янушкевич рекомендовал прибавить Пустовойтенко. Кончилось тем, что, не зная его лично, Алексеев на нем и остановился. Вот обстоятельства, которые способствовали такой быстрой карьере моего старого знакомого.

Я передал ему письмо его жены, приветы Салтановых и ждал служебных указаний.

► Михаил Саввич вкратце посвятил меня в предстоящую мне работу, сам, однако, не отдавая себе ясного в ней отчета. Как и предупредила меня Ксения Павловна, знавшая о моем переводе из писем мужа, я понял, что буду работать под руководством Носкова по созданию более нормальных отношений Ставки с периодической печатью. Общая мысль добрососедского единения с печатью принадлежит Алексееву, а ему подсказана отчасти генералом Эвертом. Затем Пустовойтенко рассказал кое-что из жизни штаба.

Прежняя Ставка, при Николае Николаевиче и Янушкевиче, только регистрировала события; теперешняя, при царе и Алексееве, не только регистрирует, но и управляет событиями на фронте и отчасти в стране. Янушкевич был совсем не на месте, и прав кто-то, окрестивший его «стратегической невинностью». Расстроенность разных частей армии значительна и вполне известна. Царь очень внимательно относится к делу; Алексеев – человек прямой, глубоко честный, одаренный необыкновенной памятью. Михаил Саввич считает его недосягаемо высоким для всех, не исключая и самого себя. Его доклады царю очень пространны. Новый штаб хочет отдалить себя от дел невоенных и стоит совершенно в стороне от придворных интриг; Алексеев и Пустовойтенко ничего не добиваются, ведут дело честно, не шумят, пыль в глаза никому не пускают, живут очень скромно. Собственно штаб, не по форме, а по существу, составляют: Алексеев, Пустовойтенко, генерал-майор Вячеслав Евстафиевич Борисов и Носков. Это – его душа, все остальное – или исполнители их воли и решений, или мебель…

Во время такого посвящения, когда я или молчал, или только спрашивал, дважды входил Алексеев, которому я и был тут же представлен. Он очень просто подал руку, но ничего не спросил. Тон его разговора с Пустовойтенко дружеский. Он был озабочен чем-то; нужны были какие-то справки, за которыми он сам и пришел из своего кабинета, не желая, по своей манере, беспокоить подчиненного.

► Михаил Саввич живет в одной комнате, где стоят: походная кровать, какой-то убогий стол, три чемодана, повешен маленький рукомойник, вот и все. В соседней комнате его служебный кабинет, где тоже никакой обстановки; на столах разложена масса военных карт. При мне ему и Борисову денщик принес ужин: глиняная крынка с простоквашей и по кусочку черного хлеба.

► Вернувшись к Носкову, я получил от него распоряжение отправиться домой и прийти к нему на следующий день, после 2 часов дня. Прощаясь, Носков показал мне следующую телеграмму, посланную сегодня Пустовойтенко генерал-квартирмейстеру Генерального штаба генералу Леонтьеву и главнокомандующим фронтами: «Адмирал Эбергардт просит распоряжения всем газетам империи воспретить писать о появлении и действии подводных лодок неприятеля в Черном море, кроме данных официальных сообщений».

26-е, суббота

Завтракал в штабном собрании. Оно устроено из кафешантана, бывшего при гостинице «Бристоль», где теперь живут чины военных миссий дружественных нам держав. Довольно большой зал с небольшой сценой, занавес спущен. Вот план столовой (см. чертеж).

План столовой штабного собрания

За столом А весь генералитет штаба; здесь же сажают приезжающих по разным случаям министров, сановников и генералов, если они не приглашены к царскому столу. Место 1 – Алексеева, 2 – Пустовойтенко, 3 – дежурного генерала Петра Константиновича Кондзеровского, 4 – начальника военных сообщений Сергея Александровича Ронжина, 5 – начальника морского управления контр-адмирала Ненюкова, 6 – генерала Борисова.

Стол Б – члены военных миссий и прикомандированных к ним наших офицеров;

В – дипломатическая канцелярия, место а князя Кудашева;

Г – отдельные столы, за которыми сидят по четыре человека. Мой стол 1, мое место 2; со мной: капитан топограф Александр Васильевич Кожевников, поручик 14-го гусарского полка Николай Иванович Давыдов и корнет 15-го уланского полка Сергей Михайлович Крупин.

Весь штаб завтракает и обедает в две смены: первая в 12 ч дня и 6 ч вечера, вторая в 1^1/2 ч дня и 7^1/2 ч вечера; вся генерал-квартирмейстерская часть во второй смене, дежурство и прочее – в первой. Смена смену не видит иногда по целым дням, если не встречаются по службе или где-нибудь в свободное время. Кто опоздал к началу стола, опускает 10 коп. в благотворительную кружку; кто поздоровался в зале с кем-нибудь за руку – тоже 10 коп. Таковы обычаи еще со времени Николая Николаевича. Придя, каждый занимает свое место, и все стоят в ожидании начальника штаба, а если его нет, то Пустовойтенко или Кондзеровского. Когда садится старший, все садятся. Когда кончают, встают вслед за старшим и дают ему выйти; одеваются офицеры после генералов и никогда не вместе с начальником штаба.

Во время завтрака было очень просто. Кормят отлично и очень обильно. Каждый, кроме Алексеева, платит в месяц 30 рублей и 3 рубля на прислугу (солдаты), а штаб приплачивает за каждого еще по 40–50 рублей; Алексеев платит за себя всю стоимость. Сегодня, например, давали: кулебяку с рыбой и капустой, ростбиф с салатом и огурцами, кофе, чай, молоко, виноград. Легкое вино за особую плату, водки нет.

В собрании есть два бильярда, почти всегда занятые, и небольшая читальня с несколькими газетами, «Сатириконом», «Столицей и усадьбой» и т. п. – почти всегда пустая.

► Генерал-майор свиты Борис Михайлович Петрово-Соловово производит впечатление бесталанности, но несомненной порядочности, держится просто, служит для поручений при главнокомандующем, выезжая для разбора каких-нибудь каверзных дел, жалоб и т. п.

► После завтрака отправился на службу. Носков живет в доме управления. Он тоже не отдает себе ясного отчета в новом порученном ему деле и ждет моего мнения. Я, в свою очередь, воздержался от формулирования своего мнения, ожидая его взглядов и решив сначала осмотреться и все обдумать. Зная более или менее о моем образе мыслей, который Пустовойтенко известен давно и довольно определенно, Носков прежде всего предупредил меня, что все управление всегда настороже, особенно в отношении дворцового коменданта, генерал-майора свиты Воейкова, везде толкающегося и все желающего знать и слышать.

► Курьезно, что министр двора граф Фредерикс, тесть Воейкова, женатого на его дочери, предупреждал Алексеева, чтобы он и его подчиненные не рассказывали ничего стратегического Воейкову… Это было сделано из ревнивого желания старика лишить зятя темы для беседы с государем, в которой сам Фредерикс, по незнанию, участвовать тоже не может.

► Генерал Борисов, товарищ Алексеева по Казанскому пехотному полку, служил по Генеральному штабу; после японской войны он написал какие-то статьи в «Новом времени», вследствие которых должен был выйти в отставку. Алексеев ценит его, как умного человека, имеющего серьезное стратегическое образование, вытащил его с началом войны из отставки в штаб Юго-Западного фронта, а затем и сюда. Там, как и здесь, Борисов почти целый день занят изучением создающейся стратегической обстановки, подготовляет материалы для истории – тогда фронта, теперь всей армии – и молча трудится до позднего вечера.

► Надзор здесь везде и за всеми при помощи всякой полиции: дворцовой, жандармской, общей, тайной и явной; полевые жандармы при вешалке и входных дверях управления и при кабинете Алексеева.

► Живущий в Полтаве генерал Николай Николаевич Четыркин заваливает Алексеева письмами, в которых подает ему всякие советы, особенно по внутренней политике. Сегодня надо было составить любезный, как всегда, но по существу бессодержательный ответ на последнюю серию писем, что-то штук пять или шесть. Носков, по-видимому, хотел испытать мое канцелярское перо и поручил это мне… Разочаруется.

Для иллюстрации приведу одно из писем этого проектомана: «Глубокоуважаемый Михаил Васильевич.

Из прилагаемой при сем вырезки из № 12970 газеты „Южный край“ видно, что, как и следовало ожидать, особое совещание по обороне не могло иначе поступить, как признать нежелательным прием на военную службу рабочих, изготовляющих военные предметы, так как промышленность уже мобилизовалась. Если промышленность частью и мобилизовалась, то, во всяком случае, не вся и очень неудачно. Признание рабочих в положении военнообязанных, при условии оставления их совершенно в том же положении, в котором они находятся сейчас, с обязательством их носить кокарды и ополченские кресты или гербы на головных уборах, не может нарушить хода работ заводов. Зачисление рабочих на военную службу даст правительству возможность держать рабочих в повиновении и не позволять им устраивать сходки и забастовки. Затем время покажет, что следует изменить в положении рабочих, но всякие перемены должны прежде всего преследовать главную цель – обеспечение безостановочности и производительности работ заводов.

Странно, что проект милитаризации заводов, работающих для войны, составлен не Военным министерством, а Министерством торговли и промышленности.

Мне кажется, что главным недостатком военно-промышленной организации является сложность ее, вследствие привлечения в ее состав совершенно разнородных элементов, из которых участие, например, членов Государственной думы и Государственного совета является совершенно лишним. Эти последние могут иметь значение лишь контролеров, но никак не членов распорядителей, если они не имеют своих заводов и фабрик.

Вместо объединения фабрик и заводов в районных группах и создания таким образом военно-промышленных трестов Военному министерству следовало разделить всю территорию России на промышленные районы, назначить в каждый из них, как я писал уже, военных специалистов для заказов на заводах и фабриках районов и для наблюдения за исполнением заказов. В каждом районе чины государственного контроля, вместе с представителями военного ведомства, с фабричными инспекторами и с представителями фабрик и заводов выработали бы условия заказов. Представители военного ведомства следили бы за успехом работ и за количеством изделий, государственный контроль охранял бы интересы казны, фабричная инспекция – интересы рабочих и представители фабрик и заводов – интересы владельцев их. Все эти органы в каждом районе составляли бы комитеты: интендантские, артиллерийские и военно-технические, под председательством представителей военного ведомства, и эти комитеты сносились бы непосредственно с главными управлениями Военного министерства. Такая организация отличается простотой и совершенно обеспечивает интересы военного ведомства, казны, рабочих и владельцев заводов; кроме того, она гарантирует от злоупотреблений трестов и всех искателей легкой наживы.

Прошу принять уверения в моем глубоком уважении и искренней преданности.

Покорный слуга Н. Четыркин».

Не распечатывая писем Четыркина, Алексеев передает их Носкову, а тот отвечает уже гуртом. Мой ответ не удовлетворил новое начальство – и немудрено, потому что я хотел дать ясно понять, что Алексеев не имеет времени читать такую требуху.

► Носков рассказал свой инцидент с варшавским архиепископом Николаем. Быв на вокзале в Варшаве, он бежал по делу через комнату, в которой сидел этот монах, и вдруг слышит крик: «Невежа, не знает, что надо отдать честь!» Носков сдержался и подошел узнать, кто этот вежливый архипастырь. Произошел крупный разговор, в котором Николай кричал: «Нахал!» – и откалывал фразы вроде: «Вот они, настоящие-то наши враги! Пастырей Христовых в грош не ставят, вот они!» Свидетельницей всей этой сцены была многочисленная публика. Носков не оставил выходки монаха, после которой два часа лежал в истерике, и подал рапорт. Николай был запрошен официально и отвечал, что хорошо не помнит происшедшего… Носков энергично добивается конца и ищет поддержки в протопресвитере военного и морского духовенства Шавельском и Воейкове; оба они, по каким-то личным соображениям, на его стороне.

► После нашей в общем очень продолжительной беседы Носков сознался, что не может уважать службу в России вообще, а военную в частности и что уже давно задумал бросить все и надеть пиджак, но осуществить это ему помешала война.

27-е, воскресенье

► Протопресвитер Шавельский – по виду совершенный еврей, отдаленно он и есть его потомок. Все относятся к нему с большим внешним почтением; то же Носков настоятельно советовал делать и мне.

► Сегодня я наконец узнал, что все циркулировавшие в армии и обществе россказни об особой «секретной» комнате с специальными грандиозными картами, у которых сидят руководители штаба Верховного, а младшие чины в течение целого дня приходят и вставляют новые флажки и вынимают старые, – просто басня. Дело обстоит гораздо проще. Офицеры Генерального штаба, ведающие регистрацией хода военных действий на наших отдельных фронтах, по мере значительности перемен отмечают их, с помощью топографов и чертежников, на прежней карте и ежедневно утром, докладывая генерал-квартирмейстеру о происшедшем за сутки, по полученным штабом телеграммам из фронтов и армий, представляют ему эти карты. Затем они остаются в той же комнате; генерал-квартирмейстер докладывает о том же самом начальнику штаба (если он того пожелает), а последний – царю. В кабинете государя карты висят с утра до конца доклада, а потом, по его уходе, снимаются и поступают в соответствующие делопроизводства, где и хранятся. Эти карты могут видеть все офицеры нашего управления, и никакой особенной тайной они не ограждаются. У начальника штаба, генерал-квартирмейстера и генерала Борисова тоже лежат десятиверстные карты района всего нашего фронта, по которым они и справляются, читая оперативные телеграммы. Изредка на доклады представляются двухверстные карты, когда возбуждает интерес детальное изучение какой-нибудь сложной, но непродолжительной операции.

► Распределение офицеров нашего управления по различным делопроизводствам таково:

1-е делопроизводство – общие вопросы оперативного характера: полковник Иван Иванович Щолоков, капитаны Дмитрий Николаевич Тихобразов и Николай Федорович Протопопов, 2-е – Северный и Кавказский фронты: полковники Николай Алексеевич Кудрявцев и Николай Георгиевич Корсун, 3-е – Западный фронт: полковник Николай Евсеевич Щепетов и подполковник Александр Карлович Андерс, 4-е – Юго-Западный фронт: полковник Леонид Капитонович Александров и подполковник Георгий Александрович Муханов, 5-е – вооруженные силы Германии, Австро-Венгрии и Турции, сведения о ходе военных действий у Дарданелл, на сербской и итальянских границах и во Франции: полковники Владимир Евстафиевич Скалой, Борис Михайлович Стахович и Павел Александрович Базаров, 6-е – печать: Носков, 7-е – личный состав Генерального штаба всей русской армии: подполковник Владимир Яковлевич Пиковский и капитан А.В. Кожевников, 8-е – общее: полковник Петр Львович Ассанович и подполковник А.К. Андерс; журналисты управления: капитан Павел Ефимович Навоев и поручик Н.И. Давыдов.

► Пустовойтенко, Борисов и Носков часто вечерами ходят в кинематограф.

► С 1 мая по 1 сентября 1915 г. у нас сдалось в плен 2500 офицеров и 488 000 нижних чинов.

► Снова беседовали с Носковым о нашем деле; понемногу он воспринимает мои мысли, а я, зная слабость самолюбивых людей, больше всего боящихся внешне подпасть под чье-нибудь влияние, стараюсь убедить его, что все это проектируется им самим, чему он и верит.

► Я решительно протестовал против мысли Пустовойтенко об издании при Ставке большой политической газеты, которая взяла бы на себя задачу всестороннего, по мере возможности, освещения жизни армии, ее операций и т. д. Носков скоро понял, что такое издание не будет пользоваться доверием, как всякий официоз нашей предержащей власти. Да и практически эта затея была бы неосуществима: в Могилеве нет подходящей типографии, а производить самое печатание в Петрограде совершенно немыслимо. Сотрудников вовсе нет; нельзя же считать ими офицеров управления, совершенно не способных писать не суконным языком, да еще для публики. Дальше «соблаговолите», «в соответствии с вышеизложенным» и «полагал бы» дело у большинства не пойдет; нет и редактора, то есть человека, пользующегося определенной свободой действий в поставленном ему кругу, потому что круг этот должен точно означить Пустовойтенко, а он сам все еще не отдает себе отчета в пределах возможного для широкого опубликования.

Не менее решительно пришлось высказаться и против возложения основной задачи осведомления на «Русский инвалид»: это мертвящее издание положительно не годится на сколько-нибудь живое амплуа. Остановить же выбор на какой-нибудь из частных больших газет не представляется целесообразным прежде всего потому, что этим будет создана какая-то монополия, а с другой стороны – сужена аудитория, да, наконец, при таком исходе неизбежно было бы создано опять-таки нечто официозное, то есть тоже данная против, а не за.

► В прошлом Ставки уже были предложения основать особую газету. Редактор «Вечерних известий», «Голоса Москвы» и «Трудовой копейки» Борис Иванович Ивинский (псевдоним Борский), в 1905–1906 гг. разыгрывавший из себя радикала, прислал Янушкевичу докладную записку о том, что тыл требует «идейной организации» и энергичной борьбы с «духовным разбродом». «Бороться с духовным разбродом, призывать к пробуждению чувства благородного патриотизма, стремиться к экономическому и духовному освобождению России, укреплять веру в непобедимую мощь родины – вот какая задача выпала сейчас на долю русской печати. Но наша печать, к прискорбию, не выполняет своих обязанностей в этом отношении, каковая черта и до войны была отличительна для нашей интеллигенции». Нужен особый громадный орган, который не может создаться из названных газет редактора, так как он не в состоянии найти необходимые для того капиталы. «К сожалению, московские капиталисты до такой степени перероднились с немцами, что видные их представители после погрома немецких магазинов нашли возможным ходатайствовать перед главноначальствующим над Москвой о том, чтобы князь Ф.Ф. Юсупов разрешил австро-германским фирмам возобновить торговлю». Поэтому Ивинский просил Янушкевича устроить ему аудиенцию у великого князя для беседы о создании особого большого органа. 26 июня 1915 г. ему в аудиенции было отказано.

► Помогал Носкову в составлении очередного «сообщения» штаба Верховного для публики (№ 433), держал корректуру «сообщения», чего раньше не делалось, и… – о, ужас! – выкинул кавычки у даты, которой заканчивается каждое «сообщение». Заведующий штабной типографией обыкновеннейший из подполковников Иван Павлович Денисов был так поражен этим новшеством на 14-м месяце войны, да еще со стороны вновь прибывшего штабс-капитана, что настойчиво просил отменить чтение корректуры, ограничиваясь хорошо выправленным оригиналом. Я объяснил ему, что иначе нельзя, но кавычки уступил, – бог с ним. Ха-ха-ха! Так на один день была нарушена добрая канцелярская традиция, а затем экземпляры «сообщения», раздаваемые здесь в штабе, уже опять выходили с денисовскими кавычками…

► Журналист нашего управления капитан Навоев – горячая голова, составитель «патриотических» брошюр о героях войны, раненный в Японскую кампанию, бодрый, красивый, добродушный, детски-наивный; он получает большие деньги за свою литературу, чем вызывает зависть других.

► 15 сентября отсюда была отправлена в Калугу особая комиссия для осмотра и отвода помещений под Ставку. Наше управление предполагалось поместить там в дворянском собрании. Потом эта мысль была оставлена: и далеко от фронта, и моральное впечатление на народ от такого переезда было бы не из положительных, а от цеппелинов новой конструкции царя все равно не спасти.

28-е, понедельник

Вернулись с фронта, куда ездили на несколько дней, пользуясь отъездом царя в Царское Село, члены военных миссий Японии, Италии и Черногории. Здесь с ними все очень любезны. Кроме японца, все носят нашу форму.

► Носков больше и больше воспринимает мой план создания особого Бюро печати. Он очень безалаберный человек. Его сильно заботит вопрос об обеспечении семьи.

► 31 августа начальник Генерального штаба генерал Михаил Алексеевич Беляев писал начальнику штаба: «По имеющимся сведениям, в австрийском официальном сообщении от 19 текущего августа приведены цифры наших потерь пленными, достигающие якобы в последние дни в районе Владимира-Волынска 15 000 нижних чинов при 36 офицерах. В том же сообщении приводится, по-видимому, вымышленный подсчет взятых у нас в плен с начала мая месяца текущего года 2100 офицеров и 650 000 нижних чинов и упоминается о захваченных в боях за тот же период 394 орудиях и 1275 пулеметах. Передавший означенные сведения Министерству иностранных дел императорский российский посланник в Софии сообщает, что распространяемые в Болгарии преувеличенные данные о числе пленных производят весьма неблагоприятное впечатление, и находит желательным их опровергнуть. Кроме того, наш военный агент в Греции сообщает, что германский император сообщил по телеграфу своей сестре, греческой королеве, о том, что после овладения Новогеоргиевском германскими войсками взято в плен 90 000 пленных и 1500 орудий. Эти данные известны в придворных кругах и производят сильное впечатление. Вследствие этого полковник Гудим-Лев-кович полагает желательным принять возможные меры к ослаблению неблагоприятного впечатления, производимого означенными сведениями на общественное мнение Греции».

Справки дежурного генерала Ставки указывают следующие наши потери «без вести пропавшими» (здесь и все попавшие в плен) с 1 мая по 1 сентября 1915 г.:

Начальник штаба ответил Беляеву 13 сентября: «Значительность этих цифр, на мой взгляд, едва ли позволит успешно бороться с тем неблагоприятным впечатлением, которое производит в Болгарии распространение нашими врагами указанных вами данных о числе пленных, тем более что Болгария, видимо, уже определенно решила вступить на враждебный нам путь. Что же касается потерь наших пленными, взятыми в Новогеоргиевске, то, к сожалению, распространяемые немцами данные, вероятно, очень близки к действительности. Точных данных об этих потерях в моих руках не имеется, и я сужу о них, принимая в расчет общий состав гарнизона крепости и ее вооружение».

► Для лучшей ориентировки читателя в устройстве управления всем военным механизмом остановлюсь на этой стороне постольку, поскольку она может представить общий интерес.

Прежде всего, военный министр и все его министерство, как концентрационная канцелярия, продолжают функционировать и во время войны. Основа их деятельности, с одной стороны, укомплектование и снабжение, с другой – прохождение службы личного состава армии. Разумеется, во всем этом до некоторой степени участвует и армия.

Главный штаб – орган Военного министерства и, следовательно, также не оставляет своей работы. Управление армией, собственно, регулируется «Положением о полевом управлении войск в военное время», утвержденным 16 июля 1914 г.

Вот его основные общие положения.

Положение о полевом управлении войск в военное время применяется с объявлением мобилизации, не ожидая особых по сему распоряжений (ст. 3). Сухопутные вооруженные силы, предназначенные для военных действий, образуют высшие войсковые соединения – армии, в составе двух и более корпусов каждая. Армиям присваиваются номера или названия. Несколько армий, предназначенных для достижения одной стратегической цели и действующих на определенном фронте, могут быть объединены в еще более высоком войсковом соединении, образуя армии данного фронта. Армия, не входящая в состав армий фронта, получает название отдельной армии (ст. 4). Начальствование над каждой из армий вверяется командующему армией, начальствование над армиями данного фронта вверяется главнокомандующему армиями этого фронта (ст. 5). Высшее начальствование над всеми сухопутными и морскими силами, предназначенными для военных действий, вверяется, если государь не изволит предводительствовать войсками лично, Верховному главнокомандующему (ст. 6). При Верховном главнокомандующем для управления всеми сухопутными и морскими вооруженными силами, предназначенными для военных действий, формируется штаб Верховного главнокомандующего. При главнокомандующем армиями фронта и при командующем отдельной армией для управления армиями этого фронта и отдельной армией формируются: полевое управление главнокомандующего армиями фронта и полевое управление отдельной армии. При командующем армией, входящей в состав фронта, формируется штаб армии. При командире корпуса и начальнике дивизии формируются управления корпуса и дивизии, причем существующие уже в мирное время штабы корпусов и дивизий переформировываются в соответствующие управления одновременно с объявлением мобилизации (ст. 7). Занятые области противника или присоединяются к ближайшим военным округам, или же, по мере надобности, из этих областей образуются самостоятельные военные генерал-губернаторства. Для управления в гражданском отношении занятыми по праву войны областями неприятеля формируются особые учреждения (ст. 11).

Все местности и все гражданское управление театра военных действий с объявлением мобилизации подчиняются главным начальникам соответствующих военных округов или военным генерал-губернаторам; при этом в местностях, объявленных на военном положении, взаимоотношения гражданских и военных властей определяются «Правилами о местностях, объявляемых состоящими на военном положении», в местностях же, не объявленных на военном положении, гражданское управление подчиняется главным начальникам военных округов на правах генерал-губернаторов. В тех военных округах, в коих в мирное время звание командующего войсками округа соединено со званием генерал-губернатора, права и обязанности, сопряженные с этим последним званием, при мобилизации переходят к главному начальнику военного округа. В тех же округах, в коих должность генерал-губернатора в мирное время занята особым лицом, последнее, с объявлением мобилизации, оставаясь в должности, подчиняется главному начальнику соответствующего военного округа, сохраняя присвоенные ему права по отношению к подчиненным ему органам управления (ст. 14).

О Верховном главнокомандующем

Верховный главнокомандующий есть высший начальник всех сухопутных и морских вооруженных сил, предназначенных для военных действий. Он облекается чрезвычайною властью, и повеления его исполняются на театре военных действий всеми без изъятия правительственными местами и общественными управлениями, а равно должностными лицами всех ведомств и всем населением, как высочайшие повеления (ст. 17). Ему подчиняются члены императорской фамилии, если они находятся в пределах театра военных действий (ст. 18). Он предназначается по непосредственному избранию государя; с объявлением мобилизации он назначается высочайшим приказом и указом Сенату (ст. 19). Он исключительно и непосредственно подчиняется государю и за свои распоряжения и действия ответствует только перед ним; во всех случаях, когда он признает это полезным или нужным, он имеет право обращаться непосредственно к государю. Никакое правительственное место, учреждение и лицо в империи не дает Верховному главнокомандующему предписаний и не может требовать от него отчетов (ст. 20). Никакое правительственное место, учреждение и лицо в империи не имеет права непосредственно сноситься с Верховным главнокомандующим, за исключением министров, главноуправляющих отдельными частями и лиц, непосредственно ему подчиненных (ст. 21). Руководствуясь преподанными ему высочайшими указаниями, он распоряжается военными действиями по своему непосредственному усмотрению, направляет усилия всех подчиненных ему сухопутных и морских вооруженных сил к достижению общей цели всеми способами, какие признает нужными (ст. 22). Министр иностранных дел тотчас по объявлении мобилизации обязан поставить его в известность о важнейших и могущих иметь значение во время войны дипломатических договорах с иностранными державами (ст. 23). Он может собственной властью заключать с неприятелем перемирие, когда военные обстоятельства вынуждают к тому безотлагательно, донося тотчас государю; если же в перемирии не представляется безотлагательной необходимости, то предварительно испрашивает высочайшее соизволение как на перемирие, так и на условия оного. Теми же правами он пользуется и в отношении прекращения перемирия (ст. 25).

Он не может вступать в переговоры о мире без особого по сему повеления государя (ст. 26).

Штаб Верховного главнокомандующего

Штаб состоит из следующих управлений:

1) генерал-квартирмейстера;

2) дежурного генерала;

3) начальника военных сообщений.

В случае наличия в составе вооруженных сил флота включается еще военно-морское управление. Сверх того, в состав штаба входит чиновник для ведения переписки по дипломатической части (ст. 32). План формирования штаба разрабатывается главным управлением Генерального штаба еще в мирное время по непосредственным указаниям начальника Генерального штаба (ст. 33). Начальник штаба предназначается по непосредственному избранию государя (ст. 34). Генерал-квартирмейстер, дежурный генерал и начальник военных сообщений избираются в мирное время с доклада государю военным министром по представлению начальника Генерального штаба, прочие чины из лиц военного ведомства избираются начальником Генерального штаба; избрание начальника и чинов военно-морского управления исходит от морского министра; чины гражданского ведомства избираются подлежащими министрами, по соглашению с военным министром (ст. 35). С объявлением мобилизации начальник штаба, генерал-квартирмейстер, дежурный генерал, начальник военных сообщений и начальник военно-морского управления назначаются на должности высочайшим приказом и указом Сенату; о назначении на должности всех прочих чинов штаба объявляется, по общим правилам, в высочайших приказах и в приказах лиц, властью которых назначение сделано (ст. 36).

Разумеется, начальник Генерального штаба Янушкевич в мирное время «не успел» дать указаний, и штат штаба Верховного был поднесен для высочайшего утверждения в таком виде, который им самим считался уже забракованным. Конечно, виноват был стрелочник – полковник Александр Карлович фон Нерике, непосредственно ведавший штатами… 25 июля, еще в Петербурге, приказом Верховного главнокомандующего штат был уже значительно переделан.

Прежде всего, вместо одного чиновника для ведения дипломатической переписки была сформирована дипломатическая канцелярия из директора, вице-директора, старшего и младшего секретарей, юрисконсульта и пяти нижних чинов. Во-вторых, в управление дежурного генерала были добавлены для делопроизводства и поручений один генерал-майор Генерального штаба, три штаб-офицера Генерального штаба и один штаб-офицер инженерных войск, а число писарей увеличено почти вдвое.

Штат, конечно, громадный, при котором офицеры и чиновники не только не обременены делом, что давало бы им право считать себя выше нареканий за «устройство» в тылу, но даже иногда и вовсе его не имеют. То же самое творится и в младших штабах, но о них я не говорю.

В общем состав офицеров и чиновников штаба такой:

Начальник штаба

Он есть ближайший сотрудник Верховного главнокомандующего по всем частям и должен быть в полной мере осведомлен во всех его планах и предположениях (ст. 38).

Он обязан представлять Верховному главнокомандующему соображения о направлении военных действий и о мерах по их обеспечению (ст. 39). В соответствии с указаниями Верховного главнокомандующего он разрабатывает и передает подлежащим войсковым начальникам распоряжения относительно ведения военных операций, также своевременно осведомляет их об обстановке и происходящих в ней изменениях (ст. 40). Он присутствует при служебных докладах Верховному главнокомандующему всех лиц, непосредственно подчиненных Верховному, высказывая по этим докладам свои соображения и заключения (ст. 42). В ведении его состоят все офицеры Генерального штаба, занимающие штатные должности Генерального штаба на театре военных действии (ст. 43). Все распоряжения Верховного, объявляемые начальником штаба словесно или письменно, исполняются, как повеления Верховного (ст. 45). Он имеет право осматривать все войска, крепости, учреждения и заведения, входящие в состав действующих армий (ст. 46). В случае болезни Верховного управляет всеми вооруженными силами его именем, а в случае смерти Верховного немедленно заступает его место впредь до назначения государем нового Верховного, хотя бы главнокомандующие армиями фронтов и командующие отдельными армиями были старше его в чине (ст. 47). По сношению с министром финансов определяет и объявляет обязательную на театре военных действий для населения, войск и флота сравнительную ценность денежных знаков, русских и иностранных, обращающихся на этом театре (ст. 27 в последующем изменении). Он имеет право формировать во время войны части войск, управления, учреждения и заведения, не предусмотренные высочайше утвержденными штатами, утверждать для них временные положения и временные штаты, представляя об этом Верховному (ст. 28, то же).

Управления

Генерал-квартирмейстера. Здесь сосредоточиваются: 1) сбор, содержание и обработка сведений о неприятеле и о районах военных действий, 2) данные о расположении, действиях и степени обеспеченности высших войсковых соединений, непосредственно подчиненных Верховному, 3) разработка всех оперативных вопросов и распоряжений по выполнению военных операций, 4) организация службы связи и заведывание таковой, 5) вопросы по службе офицеров Генерального штаба, состоящих на театре военных действий.

Общие сведения о численности высших войсковых соединений и о степени обеспеченности их главнейшими видами довольствия получаются из управления дежурного генерала, а необходимые данные о путях сообщения и устройстве тыла – из управления начальника военных сообщений (ст. 49).

Генерал-квартирмейстер является ближайшим помощником начальника штаба по разработке военных операций. По общим указаниям начальника штаба, он составляет соображения и расчеты относительно группировки и действий высших войсковых соединений, непосредственно подчиненных Верховному, и подготовляет необходимые для них распоряжения по выполнению военных операций (ст. 51). Сосредоточивая в своем управлении сведения о неприятеле и районах военных действий, получаемые им от соответствующих штабов, принимает меры к организации сбора таковых, к общей обработке и своевременному сообщению их полевым управлениям и войскам. По общим указаниям начальника штаба, расходует ассигнуемые на разведку суммы и наблюдает за ведением отчетности по ним (ст. 53). В случае временного отсутствия, болезни или смерти начальника штаба вступает во временное исправление его должности, хотя бы прочие начальники управлений были старше его в чине (ст. 56).

Дежурного генерала. Здесь сосредоточиваются: 1) разработка общих вопросов по укомплектованию вооруженных сил и сношения по этим вопросам с главными управлениями Военного министерства; 2) сбор и содержание общих сведений о численности вооруженных сил, о степени обеспеченности войск главнейшими видами довольствия, а также о санитарном и ветеринарном их состоянии и об общем ходе эвакуации; 3) переписка по всем вопросам, касающимся личного состава, восходящая к Верховному; 4) исчисление необходимых штабу кредитов, заведывание ими и отчетность по ним; 5) казначейская и журнальная части штаба (ст. 57).

Дежурный генерал составляет общие соображения по укомплектованию вооруженных сил, подчиненных Верховному, личным и конским составом, наблюдает за содержанием в управлении в готовности общих сведений о численности высших войсковых соединений, непосредственно подчиненных Верховному, а также о степени обеспеченности их всеми видами довольствия в соответствии с операциями (ст. 59). Ведет учет экстраординарным суммам и наблюдает за ведением по их приходу и расходу установленной отчетности (ст. 62).

Начальника военных сообщений. Здесь сосредоточиваются: 1) общее руководство эксплуатацией всех путей сообщения театра военных действий; 2) соображения о распределении между высшими войсковыми соединениями, непосредственно подчиненными Верховному, железных дорог, водных и шоссейных путей, а также подвижного и судового состава; 3) общие распоряжения по усилению пропускной способности железнодорожных линий, по восстановлению испорченных и устройству новых искусственных путей сообщения, по использованию железных дорог и водных путей, захваченных у неприятеля; 4) разработка и преподание к исполнению соответствующим начальникам военных сообщений общих оснований для выполнения массовых перевозок, требующих объединенных указаний; 5) общее направление этапной, транспортной и почтово-телеграфно-телефонной служб на театре военных действий, распределение соответствующих средств между высшими войсковыми соединениями, непосредственно подчиненными Верховному (ст. 75).

Начальника военно-морского управления. Это управление служит органом начальника штаба по разработке и передаче повелений Верховного, касающихся флота; в нем содержатся в обработанном виде сведения об общем ходе морских операций, о положении неприятельских морских сил, о составе и нахождении подчиненных Верховному действующих флотов и их частей, о степени их снабжения и мерах, принимаемых для обеспечения их боеспособности (ст. 86).

Главнокомандующий армиями фронта

Он есть начальник армий, крепостей и флота, предназначенного для совместных действий с армиями данного фронта (ст. 90). Распоряжения его исполняются в пределах подчиненного ему района всеми правительственными местами, общественными управлениями, должностными лицами всех ведомств и всем населением (ст. 91). Он подчиняется непосредственно Верховному. Никакое правительственное место, учреждение и лицо в империи не могут давать ему предписаний или требовать от него отчетов (ст. 93). Сверх прав, предоставленных командующему армией, он имеет право:

1. Изменять состав подчиненных ему армий и флота, образовывать новые армии, не нарушая при этом существующей организации, а также расформировывать армии, немедленно представляя о сем Верховному с изложением причин, вызвавших эти меры.

2. Устранять от должностей всех должностных лиц всех ведомств, состоящих в подчиненных ему армиях и флоте, а также на государственной, земской или городской службе в подчиненном ему районе, без различия их чина и звания. 3. Устанавливать в занятых неприятельских областях подати и налоги, а равно налагать контрибуции и подвергать имущество жителей конфискации (ст. 97). Он имеет право непосредственно сноситься с министрами (ст. 99).

Командующий армией

Командующий армией есть начальник всех войск, крепостей, управлений, учреждений, заведений и чинов, входящих в состав армии, не исключая и находящихся в ней членов императорской фамилии (ст. 409); избирается и назначается по непосредственному избранию государя; с объявлением мобилизации он назначается высочайшим приказом и указом Сенату (ст. ст. 410 и 19); непосредственно и во всех отношениях подчиняется главнокомандующему армиями фронта; никакое правительственное место, учреждение и лицо в империи не могут давать ему предписаний или требовать от него отчета (ст. 411); в направлении военных действий руководствуется указаниями главнокомандующего армиями фронта, избирая по собственному усмотрению способы к достижению поставленной ему цели (ст. 412). Сверх прав, предоставленных командиру корпуса, командующий армией имеет право: 1) назначать во время войны ко временному исполнению должностей командиров корпусов, начальников дивизий и лиц, пользующихся одинаковыми с ними правами; 2) награждать собственною властью за военные подвиги и другие отличия: а) орденом Святого Георгия 4-й степени и Георгиевским оружием согласно со статутом и не иначе, как по удостоению думы, учреждаемой соответственно из наличных кавалеров сего ордена или лиц, имеющих Георгиевское оружие; б) медалями и другими наградами, для сего установленными, – милиционеров и лиц, оказавших заслуги армии; 3) устранять от должностей всех должностных лиц всех ведомств, состоящих в армии, без различия чина и звания; 4) высылать из района армии всех лиц, присутствие коих будет им признано нежелательным; 5) воспрещать в районе армии удаляться из мест жительства таким лицам, коих по знанию ими ремесел или по занятию предполагается привлечь к работам для достижения целей войны; 6) воспрещать в районе армии вывоз необходимых для работ орудий и материалов, а также продовольственных и перевозочных средств, фуража, дров и т. п. предметов, могущих потребоваться для войск; 7) издавать в пределах района армии обязательные постановления, относящиеся:

а) к предупреждению нарушений общественного порядка и государственной безопасности; б) к постовым, телеграфным и телефонным сношениям; в) ко всяким вообще торговым и промышленным заведениям; г) к типографиям и прочим заведениям тиснения; д) ко всем произведениям печати и тиснения; 8) устанавливать за нарушение изданных обязательных постановлений взыскания, не превышающие заключения в тюрьме или крепости на три месяца или денежного штрафа до трех тысяч рублей в один раз; 9) подвергать собственною властью виновных в нарушении обязательных постановлений, изданных на основании п. 7 сей статьи, взысканиям, означенным в пункте 8; 10) назначать в районе армии общие и частные реквизиции; 11) подвергать в районе армий имущество жителей секвестру; 12) уполномочивать подчиненных ему военных начальников на принятие мер, означенных в пп. 5 и 6.

О лицах, удаленных от должностей или высланных, штаб армии доносит штабу армий фронта, причем о лицах, высланных во внутренние области империи, сообщает и Министерству внутренних дел (ст. 415).

В случае несогласия командующего армией с указаниями, исходящими от главного начальника снабжений армий фронта и управлений, ему подчиненных, командующий армией, в части, касающейся войск, управлений, учреждений и заведений, ему подчиненных, приостанавливает выполнение таковых указаний, донося о принятом решении и причинах, его вызвавших, главнокомандующему армиями фронта и сообщая о том же главному начальнику снабжений армий фронта (ст. 417). В обстоятельствах чрезвычайных, когда в районе действий армии признано будет необходимым для охранения государственного порядка или успеха ведения войны принять меры, не предусмотренные «Положением», делает распоряжения о принятии сих мер собственною властью, немедленно донося о том главнокомандующему армиями фронта (ст. 418).

Управление армией

Штаб армии состоит из отделов: генерал-квартирмейстера, дежурного генерала и этапно-хозяйственного (ст. 422); он формируется, согласно мобилизационному плану, из состава штаба и военноокружных управлений того военного округа, в котором формируется данная армии (ст. 423). С объявлением мобилизации начальник штаба армии назначается на должность высочайшим приказом и указом Сенату; о назначении на должности всех прочих чинов штаба объявляется, по общим правилам, в высочайших приказах или в приказах лиц, властью коих назначение сделано (ст. 424).

Права и обязанности начальника штаба и генерал-квартирмейстера армии в основе аналогичны указанным для штаба Верховного, причем начальники штабов сносятся преимущественно с начальниками штабов высших инстанций, а генерал-квартирмейстеры – с генерал-квартирмейстерами.

Все распоряжения командующего армией, объявляемые начальником штаба словесно или письменно, исполняются, как приказания командующего армией (ст. 430). В случае болезни последнего начальник штаба управляет армией его именем, а в случае смерти – немедленно заступает его место впредь до назначения нового командующего армией, хотя бы командиры корпусов были старше его в чине (ст. 431).

29-е, вторник

Петроградское телеграфное агентство получило из штаба Юго-Западного фронта и разослало сведения о бое под Грайворонкой раньше получения «сообщения» о том нашего штаба. Немедленно натянули нос генерал-квартирмейстеру фронта, прося его установить виновного и впредь таких штук не дозволять. Оказалось, что сообщил начальник фронтового цензурного отделения. Очень извинялись. Для нас это важно принципиально: печати все будет сообщаться только отсюда, иначе с нашими штабными головами возможны явления, очень вредные для успешного хода военных действий.

► Начиная с сегодняшнего «сообщения» (№ 435), мною самим составленного и только выправленного Носковым, начали указывать карту, иначе публика не знает, где ей найти все упоминаемые пункты и пр. Не все редакции газет поняли эту деталь, а главное управление Генерального штаба, от которого газеты получают экземпляры передаваемого ему отсюда по прямому проводу «сообщения», конечно, не догадалось разъяснить этот азбучный, чисто военный прием.

► «Сообщения» требуют особого навыка и… ловкости, чтоб не сказать больше. Наставления Носкова я могу сформулировать в ряд таких положений:

а) начатая нами и незакончившаяся операция по возможности должна обходиться молчанием, чтобы не обнаружить нашего плана;

б) разгаданная нами операция врага не должна быть выяснена ему, чтобы обмануть противника своим неведением об его замысле;

в) всякий наш успех должен быть сообщен вполне;

г) всякий наш неуспех в отражении удара – только в общих, неясных выражениях;

д) наши потери и неудавшиеся операции и маневры обходить полным молчанием;

е) когда мы бьем немцев – писать «германцев», а если австрийцев – «противника»;

ж) фамилий нашего командного состава и названий частей не упоминать;

з) взятых нами пленных подсчитывать почаще, на разные даты, чтобы создавать иллюзию более значительного успеха;

и) результаты действия неприятельских аэропланов обходить молчанием.

Из этого наставления, записанного мною дословно, видно, насколько наши «сообщения» соответствуют правде… Готовую рукопись «сообщения» Носков носит Борисову, и тот окончательно его утверждает, делая иногда выкидки и изменения, после которых и Носков возвращается иногда негодующий. Для царя, Алексеева и Пустовойтенко текст «сообщения» делается известным только после напечатания и передачи по телеграфу военному министру, управлению Генерального штаба, печати и фронтам.

► Американский корреспондент The Times Стенли Вашбурн (Stanly Washburn), допущенный в Ставку, по просьбе министра иностранных дел Сазонова, 20 сентября 1915 г., а в 1914 г. получивший разрешение на объезд нашего фронта, побывал во многих штабах и многое видел. Небольшого роста, веселый, бравый, он хорошо знает свое газетное дело.

Он обставлен переводчиком Фред Грэ (Fred Gray) и фотографом Мьюз (Mewes). У него около 2000 фотографических военных снимков; есть великолепные, но все хороши и исполнены очень художественно; вклеенные в альбомы, они дадут прекрасную иллюстрацию будущей его книге о войне. Сазонов просил Алексеева выслушать проект Вашбурна о доставлении ежедневно на передовые позиции последних военных новостей, рисующих нашу и союзническую работу, и о разбрасывании с аэропланов и другими способами открыток с картин Верещагина и др. из эпохи 1812 г., чтобы напугать немецких солдат предстоящей им зимней кампанией. Министр приложил и несколько открыток с текстом, составленным Вашбурном. Алексеев принял его, дал себя сфотографировать и отпустил на фронт.

Сегодня, по приказанию Носкова, я отправился к Вашбурну в гостиницу, чтобы выслушать его пожелания.

Я записал все то, что его интересовало, и сказал, что по возможности постараемся удовлетворить его желания. Конечно, он хочет знать многое: и надежды на целость Петрограда, Москвы, Киева, Риги и Двинска, и расположение 42—46-го корпусов, и величину атмосферических осадков на Западном фронте осенью и зимой, и план недавней Вильно-Молодеченской операции, и многое другое. Все это надо предварительно обсудить.

► Телеграмма царя начальнику штаба от 29 сентября из Царского Села: «Глубоко обрадован блестящими действиями 11-го корпуса. Прапорщика Немилова теперь же произвести в подпоручики. Союзные нам правительства настаивают на посылке хотя бы одной бригады русских войск на помощь Сербии через Архангельск и на бомбардировке укреплений у Бургаса и Варны несколькими судами Черноморского флота. Я дал на это свое принципиальное согласие. В состав будущей сводной бригады мог бы войти Стрелковый полк офицерской стрелковой школы и затем морской батальон, стоящий в Керчи. Прошу ко времени моего возвращения, 2 или 3 октября, подготовить предположения по обоим вопросам. Николай».

► Оказывается, я прибыл сюда как раз в тот день (25 сентября), когда мы оканчивали ликвидацию сделанного немцами громадного прорыва на правом фланге Западного фронта в направлении Свенцяны – Глубокое, снова сомкнули свой фронт и таким образом ловко вышли из того ужаса, который готовил нам противник. А как Алексеев был спокоен…

Судя по официальным «сообщениям» штаба Верховного, «почин в действиях в частных боях понемногу переходил на нашу сторону» (28 августа); это в значительной степени успокаивало общество – оно не имело достаточных данных, чтобы судить о том, на чью сторону одно время перешел почин в общем положении нашей армии, которой грозила страшная беда. Вот что давали в этом отношении довольно пространные тогда «сообщения»:

«На путях к Вильне, в общем, без перемен, и противник сильно укрепляется»; «в общем наши армии твердо и точно выполняют свое планосообразное движение и уверенно смотрят в будущее» (27 августа).

«Значительные силы противника наступают в районе восточнее Ширвинты, общим направлением от Вилькомира на Свенцяны» (29 августа).

«Между Свентой и Вилией неприятель перешел в решительное наступление вдоль правого берега Вилии, в общем направлении на железнодорожную станцию Подбродзе. Наши войска, несмотря на крайнее упорство немцев, продолжали задерживать их огнем и контратаками». «В общем, мы продолжаем выполнять наш план, с каждым днем улучшающий положение наших армий» (30 августа).

«У ст. Ново-Свенцяны железная дорога прервана неприятелем. Под натиском неприятеля, перешедшего в решительное наступление в промежутке между районами Ново-Свенцян и Вильны, наши войска отошли в район железнодорожной станции Подбродзе». «В общем, действия австро-германцев направлены к стремлению сохранить за собой видимость наступательных действий, что стоит им несоразмерных с результатами потерь» (31 августа).

«Мелкие части германской конницы появились в районе железной дороги Молодечно – Полоцк. Северо-восточнее Вильны противнику удалось переправиться на левый берег р. Вилии» (3 сентября).

«В стычке севернее Свенцян, у дер. Давгелишки, эта деревня осталась в руках противника. В районе Вильны и к востоку от нее уже продолжительное время завязавшиеся напряженные бои заметно развиваются. Палевом берегу р. Вилии, между железнодорожными участками Вильна – Н. Свенцяны и Молодечно – Вилейки, части противника местами достигли железной дороги Ново-Вилейск – Молодечно. Во многих местах этого района и в районе оз. Мядзиол, Нарочь и Свирь, юго-восточнее Свенцян, происходят столкновения значительных кавалерийских частей. Немцы ведут стремительные атаки в Виленском направлении, юго-восточнее Мейшаголы» (4 сентября).

«Передовые части противника заняли станцию Вилейки. На левом берегу Вилии, западнее Вилейки, на многих переправах идут упорные бои. Столь же напряженно протекают бои на средней Вилии в ближайшем районе гор. Вильны. Противник настойчиво стремится ворваться в город» (5 сентября).

«Отряд противника пытался овладеть ст. Молодечно, но был отбит. В бою у сел. Солы, на железной дороге Н.-Вилейск – Молодечно, противник был выбит из селения. В нескольких местах средней Вилии и в районе гор. Вильны отряды германцев переправляются на левый берег реки» (6 сентября).

«В Виленском районе наши войска, после боев на переправах средней Вилии, отодвинулись несколько на восток. В районе с.-з. линии Вилейки – Молодечно во многих местах бои за переправы на реке Вилии продолжаются. Во встречных боях с германцами наши войска постоянно выказывают высокие боевые достоинства, действуя спокойно и уверенно в самых тяжелых обстоятельствах» (7 сентября).

«В районе восточнее Вильны бои продолжаются» (8 сентября).

«Из м. Вилейки наши войска выбили противника штыковым ударом. Пока в этом районе нами взято у немцев более 8 орудий; до настоящего времени выяснено, что в числе их имеются 4 гаубицы. Кроме того, взято 9 зарядных ящиков и 7 пулеметов. Взятые орудия во время боя были повернуты против немцев и заставили уйти немецкий бронированный автомобиль. В районе Ошмян и далее на юг до верхнего Немана, равно как и в районе восточнее железной дороги Лида – Молчадь, по всему фронту идут упорные бои. Особенного напряжения бой достиг в районе д. Субботники, на р. Гавья, где неприятелю удалось переправиться на левый берег реки, и в районе юго-восточнее Молчади, где противник был отбит с большими потерями и отхлынул назад» (11 сентября).

«В районе р. Вилии, выше Вилейки, упорные бои продолжаются; д. Нестерки взята нами. Немцы произвели ряд атак в районе Вилейки, доводя неоднократно их до штыков. Все атаки отбиты. В районе северо-западнее Вилейки наши войска штыковым ударом овладели укрепленной деревней Остров и вернули обратно д. Гиры. На фронте Сморгони и южнее бои продолжаются» (13 сентября).

«Дух войск, ярко обнаруживший свою высоту в бесчисленных арьергардных боях, получил новый подъем в успехах, одержанных нами над германцами за последние дни в жестоких рукопашных боях и в удачных переходах против них в наступление, особенно частых на фронте восточнее линии Свенцяны – Ошмяны» (17 сентября).

«Восточнее Свенцян наша кавалерия отбросила немцев и заняла с. Поставы. После штыкового боя нами занято кладбище уд. Черемшица и д. Стаховцы (южная оконечность оз. Нарочь) и д. Бережная (район оз. Вишневское). С занятием вышеназванных пунктов противник оттеснен значительно к западу из района железной дороги Вил ейка – Полоцк».

Дополняя общее свое заключение от 17 сентября, штаб сообщал, что в результате энергично выполняемых, более чем 20-дневных и ныне еще не законченных, операций в районе Вилейка почин действий был вырван нашими войсками из рук противника. «Удар германцев в направлении Вилейки был решительно отбит, и план их расстроен. В многодневных тяжелых боях, о напряжении которых свидетельствуют предшествовавшие сообщения, противник был последовательно остановлен, поколеблен и, наконец, отброшен. Глубокий клин германцев, примерно по фронту Солы – Мол од еч-но – Глубокое – Видзы, был последовательно уничтожен, причем зарвавшемуся врагу нанесен огромный удар. Планомерный переход наших войск от отступления к наступлению был совершен с уменьем и настойчивостью, доступными лишь высокодоблестным войскам» (19 сентября).

Кто по таким данным мог думать, что на самом деле происходило именно в этот период у нас на правом фланге Западного и левом Северного фронтов? Общество поняло только, что штаб Верховного так и не решился произнести слово о сдаче Вильны, ограничившись приведенной детской недосказкой в сообщении от 8 сентября.

Между тем вот что было на самом деле[2].

Немцы хорошо знали, что наше снабжение в августе и сентябре было в самом ужасном положении; они видели, что почин действий был всецело в их руках. Стык Западного и Северного фронтов в районе озера западнее Свенцян был занят только слабыми отрядами кавалерии. Главнокомандующим Западным фронтом был недавно назначенный (19 августа) генерал Эверт, стратегические способности которого они также знали… Естественно, что ими был предпринят прорыв в направлении железной дороги Вильна – Двинск, на Свенцяны. Нам поневоле пришлось загнуть вовнутрь обнажившиеся фланги. В образовавшийся коридор немцами была брошена вся масса кавалерии, заранее сосредоточенной у Вилькомира. 1 сентября она захватила ст. Свенцяны, а вскоре сеть ее разъездов, поддержанных конной артиллерией, была уже на железном пути Молодечно – Полоцк. Немцам очень хотелось захватить первый пункт, имевший понятную весьма большую важность для обеих сторон. Но не только захват, а и просто порча молодеченского узла немедленно очень тяжело отразилась бы на всем нашем Западном фронте. Мы, однако, успели занять Молодечно и, как бы игнорируя окружение этого узла с трех сторон и бомбардировку его немецкой артиллерией, задерживали их наступление и отстаивали занятое.

4 сентября немецкая кавалерия зашла в наш глубокий тыл в направлении к Минску, чтобы сзади нас войти в связь с армиями Макензена, бывшими в районе Полесья.

Глядя на прилагаемую карту[3], каждый понимает, что грозило армиям Западного фронта: они должны были бы пробиваться в узкий проход между Минском и Полесьем, неся страшные потери.

Алексеев, сидя в Могилеве, вовремя почуял приближавшийся ужас и властно принял энергичные меры, связав свое имя с операцией, так и оставшейся непонятой широкой публикой. Ввиду почти полного отсутствия резервов ему пришлось решить вопрос о переброске нескольких корпусов с позиций Западного фронта, закрыть ими путь противнику и податься назад по всему Западному фронту, одновременно задвигая прорыв вперед. Создана была новая армия, вверенная генералу Смирнову, который и выполнил все приказания начальника штаба Верховного, переданные ему в качестве приказаний Эверта. Армия (она сохранила номер II, которым именовалась армия Смирнова, переданная временно командующему I армией Литвинову) составилась из 36-го и 29-го корпусов; штаб ее перешел в Глубокое. На помощь главнокомандующему Северным фронтом (с августа 1915 г.) Рузскому был послан один корпус с Западного фронта.

Карта отлично поясняет все происходившее и в связи с приводимыми ниже документами вообще дает основание для оценки «сообщений» штаба Верховного за весь период операции, начавшейся 29 августа и кончившейся 25 сентября.

Привожу ряд документов, которые, помимо детализации описанной операции, дают массу и других интересных подробностей для иллюстрации тогдашнего периода кампании.

Ответная телеграмма Рузского Алексееву 30 августа:

«Усиление Двинского района за счет сил XII армии и Якобштадтской группы до сих пор не производилось по следующим причинам: 1) против участка Линден – устье ручья Пикстерн, по имеющимся сведениям, германцы усиливаются сосредоточением сюда пехоты и тяжелой артиллерии, а также сосредоточивают к Линдену средства переправы; 2) со стороны Бауска в направлении на тот же участок обнаружено движение около 10–12 батальонов германских подкреплений; 3) ввиду важности удержания Якобштадтского района для обладания нижней Двиной здесь развивались активные действия на левом берегу Двины, которые потребовали направления сюда прибывающего в Крейцбург 23-го корпуса и Кавказской стрелковой бригады. В настоящее время, с получением телеграммы № 3954, согласно повелению государя императора, указано принять следующие меры для усиления войск на Двинском направлении: 1) 79-й полк с двумя батареями 20-й артиллерийской бригады задержать и выгрузить в Двинске, но до сих пор полк еще не прибыл, и где он задержался в пути, неизвестно; 2) выясняется, какие части 23-го корпуса, находящегося в Якобштадтской группе, могут быть выведены из боя и приведены в Крейцбург для посадки и перевозки в Двинск; по исполнении этого от активных действий у Якобштадта придется отказаться и с прибытием подкреплений к германцам, быть может, придется отойти на правый берег Двины; 3) частям XII армии приказано перегруппироваться за счет 7-го Сибирского корпуса, занимающего Рижский укрепленный район, с таким расчетом, чтобы расположением резервов надежнее обеспечивался участок Двины от Линдена до устья ручья Пикстерн; при этом с уменьшением сил в Рижском укрепленном районе, весьма вероятно, придется сузить фронт, занимаемый частями 7-го Сибирского корпуса. Что касается Уссурийской бригады, входящей в состав конницы генерала Казнакова, то она задержана в отряде генерала Казнакова тем, что вместе с 1-й гвардейской Кавказской дивизией сдерживала наступление германцев на линии озер Плокис – Клики. Перевозка войск из Рижского района в Двинск по железной дороге невозможна, так как железная дорога в нижнем течении Двины, т. е. ниже Гингмундсгофа, находится под неприятельским огнем».

Телеграмма Эверта Алексееву 30 августа:

«Перевозка частей 3-й гв. дивизии задерживается неподачей в достаточной мере порожних составов. С 28-го, когда началась погрузка, до сего времени погружено всего 19 эшелонов, осталось погрузить 7 эшелонов этой дивизии, для чего необходимо усилить подачу порожняка. Для обеспечения своевременной перевозки 27-го и 29-го корпусов из Лиды и Барановичей необходимо принять меры для обеспечения перевозок составами, которых на фронте нет. Кроме перевозок корпусов, порожний состав в количестве до 200 вагонов ежедневно требуется в Барановичах для перевозки интендантских грузов и для подачи довольствия армиям, также крайне необходимых, не считая вагонов под погрузку вывозимого имущества. Для обеспечения в первую очередь перевозок войск на фронте запрещены впредь до отмены всякие перевозки, исключая интендантские грузы боевого значения. Вполне сознавая крайнюю необходимость скорейшей переброски 27-го и 29-го корпусов, прошу с вашей стороны содействия подачи подвижного состава, без чего своевременно она выполнена не будет».

Телеграмма начштаба IV армии генерала Баиова командирам 10-го, 24-го, 29-го, 3-го Кавказского, 3-го и 4-го конных корпусов 31 августа:

«Главные силы IV армии сегодня, в 8 ч вечера, начнут отход за реку Шару, а арьергарды в 5 ч утра первого сентября. Ввиду изложенного командующий армией приказал в 8 ч вечера начать отводить на правый берег части 10-го и 24-го корпусов, оставленные на левом берегу Шары. Отход произвести под прикрытием арьергардов, которым начать отход на правый берег Шары в 5 ч утра, после чего все мосты и переправы должны быть основательно взорваны и сожжены».

Телеграмма генерал-квартирмейстера Северного фронта генерала Бредова генерал-квартирмейстеру 31 августа:

«Начальник штаба V армии сообщает, что, по сведениям от офицера 2-го железнодорожного батальона, станция и местечко Ново-Свенцяны горят и заняты противником; паровоз, шедший из Игналино в Ново-Свенцяны с надсмотрщиком телеграфа, был обстрелян у блокпоста № 36 и вернулся в Игналино».

Телеграмма начальника штаба Северного фронта генерала Бонч-Бруевича Алексееву 31 августа:

«Генерал Баланин донес командующему V армией, что 27-й корпус сосредоточился для посадки в Лиде, но подвижного состава, по докладу коменданта станции, не имеется».

Телеграмма генерал-квартирмейстера Западного фронта генерала Лебедева генералу Пустовойтенко 31 августа:

«По сводкам штабов армий, представленным к утру 31 августа, выяснилось: Виленское направление железнодорожная станция Ново-Свенцяны занята противником, на направлении Вилькомир – Вильна неприятель энергично атаковал на участке Глинцишки – Мейшагола; на остальном фронте активности не проявлял; по показаниям пленных, на восточный берег Вилии, кроме обнаруженных частей, якобы переброшены 80-я резервная дивизия и 177-я бригада; таким образом, сосредоточение на правом берегу Вилии от 6 до 87 г Дивизии, т. е. целой армии, указывает на направление Вилькомир— Вильна, как на главное в настоящее время. В Лидском направлении противник продвигался за нашими отходящими частями, ведя атаки на левом берегу Немана в районе Неман – Пески. В общем за последний период на Лидском направлении из состава 8-й и

12-й германских армий не обнаружено до 8 дивизий, по-видимому оттянутых во вторую линию и, возможно, частью переброшенных на иные направления. На Слонимском направлении противник прекратил атаки к востоку пос. Зельва; судя по взятым пленным, существенных перемен в группировке его не обнаружено, и здесь по-прежнему развернуты в первой линии 8 дивизий пехоты; наступавшие к Пружанам четыре дивизии бывшей 4-й австрийской армии, давно не обнаруживаемые пленными, по-видимому, двинуты в иное направление. На Барановичском направлении противник вел наступление в районе к западу от пос. Косово, оставаясь совершенно пассивным к югу от Кобринского шоссе; судя по взятым пленным, 47-я германская резервная дивизия, бывшая в центре, передвинута на левый фланг 11-й германской армии, на участке Шкураты – Беловичи (к западу Косово), вдоль Кобринского шоссе наступает 41-я германская полевая дивизия, к югу – 25-я резервная; 35-я резервная дивизия, по всей вероятности, выведена в резерв; по-видимому, из 6 перволинейных дивизий 11-й германской армии к югу от Кобринского шоссе развернуто 5, а к северу только одна; в ближайшем тылу находится не менее двух дивизий, а считавшиеся в глубоком тылу армии входившие в ее состав 4 корпуса (гвардейский, 10-й и 22-й резервные германские и 6-й австрийский), по-видимому, двинуты в иное направление. На Пинском направлении противник вел атаки почти на всем фронте между Ясельдой и Пиной; судя по пленным, группировка противника в этом направлении без перемен: в первой линии находятся 4 германские дивизии, а во второй 22-я германская и 11-я баварская дивизии, причем последняя, давно не обнаруживаемая пленными, возможно, уведена в иное направление. Таким образом, на последних трех направлениях противником развернуто в первой линии и находится в ближайшем тылу 21-я дивизия пехоты, считавшаяся во второй линии; 13-я дивизия, давно не обнаруживаемая пленными, весьма вероятно, двинута в ином направлении, и Слонимское, Барановичское и Пинское направления, по-видимому, в общем ходе операций получают второстепенное значение».

Телеграмма Эверта генералу Радкевичу 31 августа:

«Обстановка в районе Двинска и Вильны за последние три дня сложилась следующая: около корпуса противника, наступавший на Двинск, занял 30 августа Догвели и Данейки; части, следовавшие южнее шоссе, заняли ст. Ново-Свенцяны; силы его здесь не определены: развернувшиеся против правого фланга X армии не менее 2 корпусов наступают на фронте Линцишки – Мейшагола – Лейцишки; район Янишки – Подбродзе занят противником, силы которого не определены. Под давлением противника части V армии отошли: 19-й корпус на фронте Ромейки, что 10 верст юго-восточнее Ганушишки, Лаше, 5 верст северо-западнее Крево, 3-й корпус, перешедший в наступление на Антолешки и встреченный контратакой немцев, отходит на двинскую укрепленную позицию; отряд генерала Казнакова Шукшты – Солоки – оз. Лодзи; в X армии

7-я Сибирская и 3-я гвардейская дивизии на фронте устье Жиляны – Рагуны, имея Кубанскую дивизию на правом фланге от Подбродзе до устья Жиляны; 8-й сибирский и гвардейский корпус на линии Бачуны – Глинцишки – Троки – Казимержево – Линдзиенишки. 7-й Сибирской и 3-й гвардейской дивизии приказано перейти в наступление на фронт Якубишки – Павлюканцы, а Кубанской казачьей дивизии на Подбродзе – Янишки. В район Свенцян направляются 36-й корпус (выступает 2 сентября из Вороново, прибывает: 2-го Кузники, 3-го Ошмяны, 4-го Солы, 5-го Жодзишки, 6-го Мухнишки, 7-го Ольшево), по железной дороге в район Докшицы перевозится 29-й корпус; высадка предполагается на станциях Кривичи, Парафьяново, сосредоточивается 8 сентября, откуда будет направлен на линию Поставь – Кобыльники в три перехода. Независимо от указанной задачи, через командующего II армией, действуя совместно с конницей генерала Тюлина и генерала Казнакова, прикрыть пути на Дриссу, через Глубокое на Полоцк и через Докшицу на Витебск, приказываю овладеть районом Свенцяны и, действуя в связи с 1-й Кубанской казачьей дивизией и поддерживая связь с отрядом генерала Казнакова, прикрыть сосредоточение 36-го и 29-го корпусов. До 7 сентября вы подчиняетесь мне и связь поддерживайте через X армию; кроме того, сегодня с вечера устанавливается телеграфный прямой провод моего штаба в Ошмяны, а с 7 сентября вы подчиняетесь генералу Смирнову, штаб которого предполагается к этому времени в районе Докшицы – Глубокое. Озаботьтесь заблаговременно установлением с ним связи. До 8 сентября довольствие от X армии, затем от II армии».

Телеграмма Эверта генералу Смирнову 31 августа:

«Обстановка, создавшаяся на правом фанге Западного фронта и на левом Северного, вам известна. По повелению государя императора в районе Докшицы – Глубокое – Свенцяны должна быть сформирована армия под вашим начальством. В состав ее первоначально поступают конный корпус генерала Орановского, 36-й и 29-й армейские корпуса. Конный корпус, направленный к Свенцянам, 1 сентября должен быть в Михалишках и получил задачу овладеть Свенцянами и, действуя в связи с конницей X армии на своем левом фланге и конницей генерала Казнакова на правом, задержать наступление противника и прикрыть развертывание 29-го и 36-го корпусов на линии Поставь – Кобыльники – Свирь и пути на Дриссу, Полоцк, Витебск; 36-й корпус, следующий походом, выступает 2 сентября из Воронова. Ночлеги намечены: 2-го Кузники, 3-го Ошмяны, 4-го Солы, 6-го Жодзишки, 6-го Мухнишки, 7-го Ольшево. 29-й корпус перевозится из Лиды по железной дороге; станции высадки назначены: Кривичи, Парафьяново. Головные эшелоны прибывают 4 сентября, сосредоточение заканчивается 8-го; дальнейшее движение намечается на фронт Кобыльники – Поставь:. В 12 ч ночи с 4 на 5 сентября все подчиненные ныне вам корпуса поступают в подчинение генерала Литвинова. 5 сентября должна быть произведена посадка вашего штаба в Лиде для перевозки по железной дороге в район Докшицы – Глубокое, в пункт по вашему выбору. Конный корпус до 12 ч ночи с 7 на 8 сентября будет подчинен непосредственно мне, а затем поступает в ваше распоряжение. 29-й и 36-й корпуса подчиняются вам с 12 ч дня 2 сентября. Об окончательном составе вашей армии и о времени прибытия корпусов, которые к вам будут назначены, последует указание. Задача вашей армии, согласно настоящей обстановке, намечается: овладеть Свенцянским узлом, а затем или оказать содействие своим наступлением X армии, или же, если к тому времени X армия остановит наступление на ее правый фланг, оказать решительное содействие V армии, оперируя на фланг противника, наступающего на Двинск. Окончательная задача будет определена 7 сентября в зависимости от обстановки. Разграничительная линия с 8 сентября ваша с V армией: Вилькомир – Уцины – Видзы – Друя – Себеж, с X армией: Неменчин – Михалишки – Докшицы – Ула – Городок – Велиж. До окончательного сформирования вашей армии в полном составе она будет в составе Западного фронта, а затем войдет в состав Северного».

Телеграмма Эверта Алексееву 3 сентября:

«Противник, оставаясь пассивным на Западном и Северном фронте, против X армии развивает наступление на крайний ее правый фланг с большой энергией. Конный корпус генерала Орановского в течение 2-го числа вел с большим упорством и самоотверженностью бой на левом берегу Вилии от Симанели (севернее Ворняны) до Шатерники (к северо-востоку от Гервят); боем выяснено, что противник успел перебросить на левый берег Вилии, на участке Тартак – Маркуны, не менее пехотной дивизии. Определенно выяснено, что не менее дивизии конницы проследовало от Жодзишки на Данюшево. Имеются сведения о движении сильной пехотной колонны от местечка Свирь на юго-восток. Из сводки Северного фронта № 173 видно о наступлении из Свенцян на Годуцишки не менее 2 батальонов с 3 эскадронами. Принимая во внимание нерешительное наступление немцев на Двинск, возможно предположить, что в этом направлении наступают две-три дивизии, много – два корпуса, а что главный удар направляется в обход правого фланга Западного фронта в общем направлении на Сморгонь – Молодечно. Высланный генералом Орановским для разведки в восточном направлении 9-й эскадрон проникнуть за густую завесу не мог, и силы противника, направленные в район оз. Свирь и Нарочь, не выяснены. Для парирования этого наступления, кроме конного корпуса, выслано 4 армейских корпуса и одна кавалерийская дивизия, из них два корпуса могут развернуться в районе Жодзишки не ранее 6 сентября, а 14-й корпус подойдет в Молодечно лишь 10-го. Принимая во внимание энергичное и беспрепятственное движение противника к востоку от Вилии, возможно допустить, что к тому времени значительные его силы будут южнее оз. Свирь и Нарочь. Кроме того, надо иметь в виду и слабый состав высланных корпусов: из них лишь один 36-й имеет до 15 тысяч, 14-й корпус – 9, 27-й корпус – 8, а 4-й Сибирский – 7 тысяч. Противник же, по обстановке, вполне сознавая, что перейти в решительное и продолжительное наступление мы не можем, ускоренно подтягивает против нашего правого фланга войска не только с нашего ближайшего Западного фронта, но и отведенные ранее в тыл более отдаленных участков. Наконец, нельзя вполне рассчитывать и на стойкую и упорную оборону занятой I армией в ее новом составе позиции к западу от Лиды. Протяжение фронта этой позиции 100 верст. Общий состав армии около 90 000. 21-й, 35-й, 38-й корпуса имеют всего около 2т/2 тысячи штыков, 1-й армейский – около 3½ тысячи. При отходе I армии, при одновременном нажиме на правый фланг X армии и при выдвинутом положении последней на ее Западном фронте, она может быть постановлена в крайне тяжелое положение. Поэтому я считаю необходимым сегодня в ночь отвести X армию на виленские позиции до г. Белая Вака и далее на Сорок Татар, оз. Полис, Ейшишки, одновременно выдвинуть весь гвардейский корпус на ее правый фланг. Вместе с тем надо иметь в виду и будущее положение. Подвоз для X армии через Молодечно прерван, и рассчитывать на прочность подвоза через Барановичи нельзя, Вильна потеряла для нас значение, положение армий фронта весьма серьезное. Дабы вывести армии фронта из опасного положения, полагаю необходимым теперь же решить вопрос относительно дальнейшего отхода или на линию Свенцяны— Ошмяны – Новогрудок, или на линию Свенцяны – Сморгонь – Несвиж. Вместе с тем, усиливая, насколько возможно, II армию и развивая ее наступление в северном направлении, имея в виду, что с нашим отходом противник, весьма вероятно, разовьет параллельное преследование на Глубокое – Докшице и далее на Дисна – Полоцк – Лепель, полагал бы необходимым перевозимый в Двинск 29-й корпус остановить в районе Полоцка. К этому считаю нужным прибавить, что генерал Леш донес, что попытка заболотить долину Шары взрывом Выгановского и всех прочих шлюзов не привела к серьезным результатам, вода спала, долина во многих местах проходима, и положение армии на длинном фронте при слабом составе он не считает прочным, а на мое настойчивое требование о более стойких и упорных действиях 31-го корпуса генерал Леш ответил, что в 4 дивизиях корпуса осталось лишь 13 тысяч штыков и что, по его мнению, удержать позиции перед Пинском корпус был не в силах. Сообщая об этом, прошу ответа по изложенным соображениям».

Телеграмма Рузского генералам Плеве и Горбатовскому 4 сентября:

«Германская пехота переправилась через реку Вилию в районе Михалишки – Быстрица. По данным 2 сентября, отряд неприятельской конницы силой, видимо, не менее дивизии действует в районе Жодзишки и Данюшева, выслав части для нападения на наши железные дороги между Молодечно – Вильно и Молодечно – Полоцк; другой конный отряд противника, поддержанный пехотой, двигается от Свенцян на Глубокое. По некоторым сведениям, можно предполагать, что в районе Свирь 2 сентября были значительные силы неприятельской пехоты, двигавшиеся отсюда в юго-восточном направлении вдоль оз. Свирь и Вишневское. Государь император повелел указать, что успех при настоящем положении дела может быть достигнут только энергичными и быстрыми ударами возможно большими силами Северного и Западного фронтов от Двинска и Неменчина совместно с наступлением II армии, сосредоточиваемой в районе Ошмяны – Молодечно. Для сосредоточения более значительных сил в районе Двинска наш 29-й корпус кружным путем через Оршу перевозится в Двинск. Во исполнение повеления государя императора, приказываю V армии: 1) прочно закрепить и удерживать за собою Двинский район; 2) с целью еще большего накопления сил в районе Двинска немедленно перевезти в этот район 78-й пехотный полк, чтобы вся 20-я пехотная дивизия была здесь сосредоточена; 3) для обеспечения района Двинска от обхода с севера прочно удерживать плацдарм на левом берегу Двины впереди Якобштадта и Глазманки и не допускать переправы германцев между Якобштадтской и Двинской группами; для обеспечения района Двинска от обхода с юга удерживать переправы и наблюдать левый берег Двины на участке от Двинска до Дриссы включительно; 4) с целью противодействовать накапливанию сил противника против Двинского района и отвлечения на себя двигающихся в этот район германских подкреплений XII армии возможно скорее перейти в одновременное, связное, решительное наступление возможно большими силами 7-го и 2-го Сибирских корпусов, обеспечив за собою Рижский укрепленный район, и не допускать переправы германцев на правый берег Двины на участке между Рижским укрепленным районом и правым флангом 2-го Сибирского корпуса. Разграничительные линии между армиями остаются прежние. 28-й корпус и конница князя Трубецкого остаются в подчинении командующему V армией. Время перехода в наступление Двинской группы будет указано дополнительно».

Телеграмма Эверта генералу Лешу 5 сентября:

«С доводами вашими согласиться не могу. Допускаю возможность, что позиция на массиве у сел. Былазы более удобна, но зато перед покинутой позицией была Ясельда, через которую переправляться под огнем трудно, подступы же к новой позиции, ввиду общей проходимости болот, доступны; отход 31-го корпуса от Ясельды обнажил фланг Хелмицкого, и весьма вероятно, что он не удержится на Супрасли и вынужден будет отходить за Стырь; отход его не может не оказать влияния на положение левого фланга 31-го корпуса; уже поэтому одному генералу Мищенко следовало упорно удерживаться на Ясельде; отход генерала Эрдели и 27-й дивизии тоже считал бы преждевременным, так как на линии Барановичи— Липск вы должны держаться не менее 3 дней, а может быть, и гораздо больше; приказания о дальнейшем отходе вы не получали, а дальнейшие рубежи намечены лишь для ваших общих соображений; во всяком случае, если бы потребовался ваш отход на линию Ляховичи – Медведичи, то отводить к тому времени 27-ю дивизию в Синявку нет никаких оснований, она могла остановиться в Хотеничи или, наконец, в Ганцевичи, прикрывая ваш левый фланг. К этому должен прибавить, что вам следует обратить особое внимание на положение отряда Хелмицкого и пути по правому берегу Припяти; в поддержке Хелмицкого всего только один батальон; если он не удержится на Супрасли и отойдет за Стырь и не удержится за ней, то это повлечет безостановочный отход 31-го корпуса под угрозой обхода его левого фланга. Позиции на Стыри и у Столина ему надо удерживать крепко, только при этом условии генерал Мищенко в состоянии будет удержаться на позиции у Лунинец, с дальнейшим же его отходом открывается и левый фланг остальных корпусов вашей армии; необходимо спешно усилить Хелмицкого, на что обратите внимание генерала Мищенко; при настоящей обстановке рассчитывать на возврат 3 полков 83-й дивизии трудно и, в случае отхода 31-го корпуса на меридиан Горыня, согласно директиве Ставки, 4-й конный корпус перейдет в состав Юго-Западного фронта. Дорога Барановичи – Лунинец должна удерживаться возможно дольше для проводки подвижного состава».

Телеграмма генерала Смирнова командирам 27-го, 14-го, 36-го армейских, 4-го Сибирского, 1-го конного корпусов и начальникам 6-й и 13-й кавалерийских, Уральской казачьей и 45-й пехотной дивизий 6 сентября:

«Государь император повелел: 1) Развить шире разведку как войсковую, так и агентурную, особенно через местное население и чинов полиции, для выяснения сил противника в районе озер Свирь и Нарочь, Поставь! и положения дел у Глубокое. 2) Возможно скорее сменить конный корпус генерала Орановского пехотными частями, возложив на него разведку, обеспечение правого фланга II армии и установление связи с Двинскою группою V армии. 3) Ускорить всеми способами прибытие в Полоцк 21-го корпуса, дабы образовать в этом пункте достаточно сильную группу как для обеспечения направления на Витебск и Невель, так и для содействия II армии наступлением на Глубокое. Для сего приказываю: 1) 1-му конному корпусу, 6-й и 13-й кавалерийским и Уральской казачьей дивизиям форсированными переходами выйти на правый фланг армии, отбросить конницу противника к западу от линии Придруйск – Поставы – Кобыльник, очистив от его разъездов все пространство к югу от этой линии, прикрыть железную дорогу Вилейка – Полоцк, восстановить связь с V армией и развить самые энергичные действия в тыл противника, наступающего на фронт р. Вилии и против Двинска. Для выполнения этих задач всем перечисленным частям армейской конницы, следуя кратчайшими путями в направлении на Молодечно – Речки, выйдя в район Кривичи – Будслав, куда прибыть 6-й кавалерийской дивизии 3 сентября, Уральской казачьей дивизии 11 сентября, 13-й кавалерийской дивизии в два перехода и 1-му конному корпусу в три перехода, после смены 13-й дивизии 1-й отдельной кавалерийской бригадой и конного корпуса частями X армии. 2) Начальствование над всеми частями армейской конницы возлагаю на генерала Орановского, а до его прибытия в район Кривичи – Буд слав на старшего из начальников кавалерийских дивизий. 3) Частям армейской конницы, по мере прибытия в район Кривичи – Буд слав, немедленно приступать к выполнению поставленных задач, обратив особое внимание на скорейшее выяснение сил противника в районе озер Нарочь и Свирь и местечка Поставы. 4) 27-му армейскому, 4-му Сибирскому, 36-му и 14-му армейским корпусам продолжать выполнение моей директивы № 1003, в частности: 27-му корпусу 6 сентября решительным энергичным наступлением отбросить противника к северу от Молодечно, дабы совершенно обеспечить этот важный железнодорожный узел от артиллерийского огня противника, 4-му Сибирскому корпусу 6 сентября выйти за линию Сморгонь – Заскевичи, войти в связь с соседними корпусами и оказать содействие продвижению правого фланга 36-го корпуса. Распоряжением командира 4-го Сибирского корпуса сменить первою отдельною кавалерийскою бригадою 13-ю кавалерийскую дивизию, которой немедленно после этого двинуться на правый фланг армии. 5) Напоминаю войскам армии исключительную важность выполняемых ими задач и требую от всех чинов полного напряжения сил и безостановочного стремительного наступления для нанесения врагу решительного удара. 6) О получении директивы донести».

Телеграмма генерала Эверта командующим I, II, III, IV и X армиями 6 сентября:

«Действия немцев отличаются энергией и дерзостью до нахальства. Наши наступательные действия вялы и нерешительны. Забыт суворовский завет: „быстрота и натиск“. Прошу внушить начальникам, что побеждает только тот, кто страстно к этому стремится и умеет внушить это своим подчиненным. Таких начальников буду высоко ценить».

Телеграмма генерала Рузского Алексееву 7 сентября:

«Повеление государя императора передано. Считаю долгом сообщить для доклада его величеству, что по занятии войсками Двинского района новых позиций, после отхода их вчера, 6 сентября, эти позиции также следует считать по своему протяжению не соответствующими силе занимающих их войск, так как общее протяжение, за выключением озер, не менее 50 верст, для обороны которых имеется в Двинском отряде 36 тысяч штыков, не считая около 3 тысяч ополченцев. В резерве генерала Плеве только два батальона. При таких условиях признаю положение Двинской группы неустойчивым и вновь ходатайствую о скорейшем прибытии в Двинск предназначенных туда подкреплений».

Телеграмма генерала Литвинова генералам Артемьеву, Плешкову, Шейдеману, Рещикову, Душкевичу и Ванновскому 8 сентября:

«При докладе общего положения дел и событий на фронтах армии государь император обратил внимание, что мы вообще утратили постепенно способность к свободному маневрированию, стали признавать возможность боя лишь плечо к плечу длинными растянутыми линиями. Опасаемся до болезненности прорыва и охвата и потому прорыв роты или батальона считаем законным предлогом для отступления корпуса. Его величество ожидает от всех начальников действий смелых, решительных и предприимчивых, проникнутых в то же время пониманием общей обстановки и согласованных с нею. Главнокомандующий приказал потребовать от всех начальников точного исполнения повеления государя императора».

Телеграмма Эверта генералу Орановскому 17 сентября:

«Государь император повелел на ближайшее время операции, впредь, до дальнейшего распоряжения, объединить под начальством генерала Орановского действия 1-го кавалерийского корпуса, сводного корпуса кн. Туманова, конного отряда генерала Казнакова, 3-й Донской дивизии и отряда генерала Потапова. Задача коннице: отбросить действующие против нее силы немцев, прорвать их расположение на Свенцяны – Подбродзе для последующих действий или в тыл Двинской группы противника или более глубокого вторжения на Поневеж – Вилькомир. Генерал Орановский подчиняется непосредственно мне. Обстановка: противник, начиная с 14 сентября, перед правым флангом и центром.

Вторая армия противника спешно отходит в северном и северо-западном направлениях, причем, видимо, стремится задержаться у Мядзиол, укрепляя этот район, и упорно задерживает за собой фронт Нарочь – Сморгонь. В Двинской группе наши 19-й, 23-й и 3-й корпуса, 1-я кавалерийская дивизия и бригада 5-й кавалерийской дивизии занимают фронт от Двины через Иллукст – Б. Гринвальд – оз. Свенто – Дрисвяты – Богиньское. В 1 ч дня 16 сентября отряд Казнакова должен был двинуться на Кобыльник, отряд князя Белосельского – на Слободку и Гули и далее в направлении на Мядзиол; конница князя Туманова 16-го была в районе Волколата. Корпуса нашей II армии вечером 16 сентября вышли на линию Калиновка (10 верст юго-восточнее ст. Мядзиол) – Лужи – Илжа – Половцы – Родзевичи – Кулеши – Перевоз, имея передовые части на линии Черемшица – Макаричи. К ночи на 17 сентября прибыли: 1-й армейский корпус в район верхнее оз. Вышнянское, 1-й Сибирский корпус в район Парафьяново; корпуса эти объединены под начальством генерала Плешкова, имеют задачей 17 сентября перейти на линию Кейзики – Дуниловичи – Петровичи – Мал – Петрелево; 14-й корпус к вечеру 17 сентября перейдет в район Бояра (16 верст южнее Дуниловичи).

II армия 17 сентября продолжает решительное наступление с фронта Калиновка – Перевоз на линию Черняты – озеро Нарочь— озеро Вишневское – Жодзишки. Во исполнение высочайшего повеления приказываю генералу Орановскому направить дружные усилия всей массы вверенной ему конницы, чтобы, разбив конницу противника, прорваться в направлении на Свенцяны – Подбродзе, развивая действия в тыл Двинской и Виленской групп противника. Напоминаю, что у хорошей конницы нет ни флангов, ни тыла; что остановки конницы из-за угрозы флангу недопустимы; что конницу отнюдь нельзя расходовать на фронтальную борьбу с пехотой; что ее поле действий – фланги и тыл противника, его обозы и что первым средством для производства беспорядка в тылу противника является густая сеть сильных разъездов. Связь держать через штаб 1-го Сибирского корпуса, с которым устанавливается от штаба фронта прямой провод до станции Крулевщизна. Примите все меры протянуть к ней проволоку, кроме того, держите связь по искре также через штаб генерала Плешкова. О получении этой директивы донесите. Ожидаю частых и полных донесений».

Телеграмма генерала Смирнова генералам Орановскому, князю Туманову, Душкевичу, Плешкову, Жилинскому, Иевреинову, Баланину, Короткевичу и Алиеву 17 сентября:

«Главнокомандующий сообщил мне: 1) что горячего и назойливого преследования неприятеля корпуса армии, несмотря на мои неоднократные требования, не проявили, причем 20-й корпус и группа генерала Жилинского продвигались по местности, уже оставленной противником, как бы потеряв с ним соприкосновение, и только в группе генерала Короткевича соприкосновение с противником не утеряно, но на этом участке противник не только удерживает свои позиции, но и сам переходит в наступление и потеснил сибирские полки; 2) что о деятельности конницы донесения самые смутные и главные силы князя Туманова к 12 ч дня только что выступили с места сбора. Вновь требую энергичного преследования неприятеля на всем фронте армии, особенно напоминаю об этом генералу Иевреинову, наступление которого должно быть решительнее и быстрее остальных корпусов. Нахожу действия 20-го корпуса до крайности вялыми, наступление крайне медленным и излишне осторожным. Ввиду указаний главнокомандующего приказываю: 1) 4-му армейскому корпусу завтра, 17 сентября, перейти не в Речки – Осовец, а в район Церешки – Лосевичи, 2) генералам Орановскому и князю Туманову развить самые энергичные действия в тыл противника между озерами Нарочь и Свирь и р. Вилией, 3) корпусам 4-му и 14-му армейским и 1-му Сибирскому, по выходе на указанные директивой № 1260 им фронт и район, вывести свои тылы на Полоцк, где для них подготовляется база».

Телеграмма генерала Рузского генералу Плеве 24 сентября:

«Дальнейшее усиление V армии за счет XII в настоящее время невозможно, усилить армию 21-м корпусом также нельзя, потому что этот корпус не укомплектован и не сколочен. Рассчитывать на усиление V армии из других фронтов при сложившейся там обстановке нет оснований. В вашем распоряжении пять корпусов такого же состава и другие корпуса соседнего фронта; из числа этих корпусов четыре в районе Двинска. На днях вам присланы полк офицерской стрелковой школы и бригада 110-й дивизии, последняя полного состава, и сегодня отправлено в Двинск 7 тысяч винтовок. Таким образом, в состав армии прибыло около 11–12 тысяч штыков. Имея в виду, что общее протяжение по фронту занимаемых нами под Двинском позиций, вследствие постепенного отхода частей к Двине, значительно сократилось и что его следует признать соответствующим общему количеству войск, собранных у Двинска, полагаю, что для удержания Двинского плацдарма необходимо побудить командиров корпусов и начальников отрядов управлять боем подчиненных им частей, не ограничиваясь лишь постановкой первоначальных задач, усилить войсковую и воздушную разведку, дабы знать своевременно сосредоточение сил германцев для удара на том или ином участке, что приведет к своевременному введению в бой наших резервов и сделает наши атаки более решительными и контратаки своевременными. Вместе с тем надлежит обратить большее внимание на усиление занимаемых войсками районов, потребовав более вдумчивой и энергичной работы от корпусных инженеров и подчиненных им саперных частей; необходимо создавать преграды наступлению противника, применяя всякого рода искусственные препятствия и закладывая по ночам фугасы. Борьбу за удержание Двинского плацдарма войскам необходимо вести более искусно и более упорно, так как удержание этого плацдарма необходимо безусловно. В частности, в последнее время, после каждой атаки германцами 38-й дивизии, мы уступали противнику 2–3 версты в глубину, что, конечно, вредно отразилось на обороне Двинского плацдарма. Наши контратаки в районе этой дивизии каждый раз запаздывали, вследствие чего германцы успевали закрепить за собой отнятое у нас. Эти факты совершенно определенно указывают на недостаточное управление боем со стороны командира 19-го корпуса; надо предложить генералу Долгову проявить больше энергии и внимания к управлению корпусом в бою, тем более что германцы, видимо, сосредоточивают на нем в значительной степени свое стремление прорвать наше расположение».

Телеграмма Эверта генералу Литвинову 24 сентября:

«Вы доносите, что и вами и командирами корпусов были приняты все меры для нанесения удара сосредоточенными силами и сосредоточенным артиллерийским огнем. Охотно верю, что необходимые распоряжения были сделаны, и тем не менее остаюсь при убеждении, что должного управления боем в минувшие дни не было. Из сводок вижу, что 158-й полк, накануне выбивший немцев из окопов севернее г. дв. Головск, 23-го числа атаковал этот пункт, прошел два ряда окопов, но затем был вынужден отойти. 22 сентября 158-й полк, пройдя три ряда немецких окопов с проволокой, ворвался в местечко Козяны, но затем тоже был вынужден отойти.

23-го числа кутаисцы и гурийцы при атаке Козин были встречены контратакой и вынуждены отойти. На участке Ракиты – Москалишки две роты, переправившиеся вброд и закрепившиеся на берегу р. Мядзиолка, не поддержанные вовремя, на следующий день должны были отойти. В I Сибирском корпусе части, занявшие г. дв. Загач, тоже вынуждены были к отходу. Все это указывает, что, несмотря на доложенное вами сосредоточение сил корпусов, удары наносились отдельными частями, разновременно, без поддержки, достигнутые успехи не развивались, а самоотверженно дравшиеся перечисленные части несли лишь большие, но бесплодные потери и вынуждены были оставлять то, чем овладели с большим трудом. Всякий бой, а тем более наступательный, даст действительные результаты лишь тогда, когда достигнутые успехи будут развиваться с величайшей энергией. Отсутствие этого, при условии требований с моей и с вашей стороны решительного наступления, указывает, что должного управления боем не было или таковое было с дальних мест по телефону, и противник успевал подводить свои резервы и выбивать наши части раньше, чем подходили наши подкрепления. Придавая управлению боем первостепенное значение, приказываю вам выяснить, почему и по чьей вине, несмотря на указанное вами сосредоточение сил, хотя бы в районе Козян, перечисленные выше части не получили своевременно поддержки, а достигнутый ими успех не был развит. Относительно артиллерийского огня обращает на себя внимание указание сводки за 23-е число, что в 1-м Сибирском корпусе за этот день велся лишь артиллерийский огонь. Мы не так еще богаты снарядами, чтобы вести бесполезную артиллерийскую перестрелку. Неоднократно указывалось, что артиллерийский огонь приносит громадную пользу лишь в том случае, если непосредственно за ним и под его прикрытием ведется наше наступление или отражается атака противника. 23-го числа корпус атаки не производил, а противник вел себя пассивно. Снаряды расходовались даром, в результате чего ко времени своей атаки или при отражении атаки противника снарядов могло и не хватить, как это случилось в том же корпусе 22-го числа. Прошу обратить на разумно-бережный расход снарядов самое серьезное внимание всех начальников».

Думаю, что Эверт просто забыл свой же собственный приказ от 20 сентября. Там все объяснено:

«Требую, чтобы начальствующие лица не ограничились управлением при помощи телеграфа и телефона, а избирали бы для себя такие места, с которых они могли бы следить за ходом боя на важнейших участках, могли бы не с чужих впечатлений управлять его развитием. Войска должны чувствовать присутствие начальника. Вместе с вводом последнего резерва начальники должны быть среди своих войск и личным примером вносить в ряды их мужество и энергию…»

Но мало ли что писалось и приказывалось, особенно, зная, что и выше будут часто судить именно по написанному, а не по сделанному… Каждый военный видит и понимает, что, не будь мелочного руководства со стороны Алексеева, вся операция должна была кончиться катастрофой.

На этом кончаю приведение документов, иллюстрирующих ход Вильно-Молодеченской операции, – этой, как я уже сказал, лебединой песни не только Алексеева, как стратега, но и русской армии: после она уже не знала ни побед, ни удачных выходов из трудных положений; царь ходил именинником, глубоко убежденный, что и его тут капля меду есть…

► Телеграмма царя начальнику штаба Верховного 24 сентября: «Разделяю соображения генерала Эверта о сборе частей гвардии в районе Вилейка – Молодечно. Николай».

► Телеграмма начальника штаба Западного фронта генерала Квецинского Алексееву 24 сентября: «Генерал Леш, по соглашению, с генералом Брусиловым, вошел с ходатайством об изменении разграничительной линии между III и VIII армиями, наметив ее по линии Чарторыйск – Сарны – Любяч. С вопросом разграничительной линии между фронтами связан вопрос, на какой фронт отойдет 4-й конный корпус с присоединенными к нему крупными пехотными частями, в случае нашего отхода за р. Горынь. До сего времени действует указание о переходе в этом случае конного корпуса на Юго-Западный фронт. Главнокомандующий признает более желательным, чтобы конный корпус не отделялся от Западного фронта и чтобы Полесье осталось в районе III армии; в этом случае многочисленная конница, поддержанная сильною пехотой, пользуясь возможностью скрытного передвижения, может появляться как на Сарненском, так и на Пинском направлениях. С удержанием 4-го конного корпуса на Западном фронте главнокомандующий признает возможным даже еще более уклонить разграничительную линию между фронтами к югу, однако, при условии сохранения Овручского района в районе Юго-Западного фронта».

► Телеграмма генерала Смирнова генералам Иевреинову, Балуеву, Баланину, Короткевичу, Вебелю и Регульскому 24 сентября: «Государь император повелел: II армии утвердиться в занятом районе, занять выгодные и удобные позиции, с полной энергией подготовиться к предстоящему переходу в наступлению, для чего широко и надежно укрепить свои позиции, чтобы положить действительный предел дальнейшему вторжению в нашу землю врага; по мере укомплектования войск образовать сильные резервы; начальствующим лицам и штабам обратить особенное внимание на подробное и основательное изучение местности настоящего театра действий, особенно по условиям осеннего и зимнего времени, дабы своевременно и умело воспользоваться степенью труднодоступности некоторых районов для наиболее расчетливого расходования войск и образования сильных резервов, в частности – изучить условия широкого наступления к Висле. Во исполнение этого повеления приказываю: 1) надежно и прочно закрепить за собой занятые позиции, развивая их в глубину, выбивая противника из тех пунктов и районов, которые будут необходимы для приобретения более выгодного положения, как в целях будущего наступления, так и на случай отражения наступательных попыток неприятеля; 2) постепенно увеличить полковые, дивизионные, корпусные и групповые резервы; путем регулярной смены дать возможность всем частям заняться обучением и воспитанием нижних чинов и прибывающих укомплектований, приведением в порядок материальной части и пр.; 3) укрепление позиций производить с полным напряжением сил, не успокаиваясь на достигнутых результатах. До какой бы степени совершенства усиление позиций доведено ни было, нужно продолжать работать с одинаковым напряжением, стремясь к созданию все новых улучшений как в отношении усиления препятствий для неприятеля и улучшения способов его поражения, так и в отношении мер, способствующих упорству обороны; 4) при укреплении позиций обратить особенное внимание на точное выполнение всех указаний главнокомандующего и моих приказов, копии которых высылаются одновременно с сим, и указаний, почерпнутых из опыта войны на французском фронте; 5) при занятии позиции группам, корпусам и дивизиям быть в самой полной, боевой связи; 6) начальникам групп и командирам корпусов о данных ими в развитие этого приказа войскам указаниях донести и доносить ежедневно в нечетные числа месяца о выполненных за отчетный период работах по укомплектованию и развитию в глубину позиций».

Не думаю, чтобы войска выполнили хоть половину из предписанного: уйдут в землю и будут там отогревать огнем костров ноги, разутые интендантством, желудки, им уже вовремя не согретые, и руки, нагреваемые им, но только свои собственные. Уверен, что к весне мы будем обставлены оборонительными средствами не лучше, чем теперь.

► Телеграмма генерала Дитерихса Пустовойтенко 24 сентября: «В настоящее время работы по заболочению Полесья к югу от р. Припяти в полном ходу, и, по свидетельству инженеров, окончание их можно ожидать через три недели. Но уже теперь более детальное исследование распространения заболачивания в связи с поставленными руководителями работ задачами может дать некоторые предварительные подробности, что будет представлять из себя район в пределах: на севере Припять, на восток железная дорога Мозырь— Коростень – Новград-Волынск, на юге р. Случь и на западе р. Случь до Сарн и далее железная дорога Сарны – Лунинец. Участок между Припятью и р. Мовства и Ствига затопляться не будет, почему дорога Столин – Давид Городок – Туров останется пригодной для всех родов оружия, причем мост на Горыни восстановлен для движения обозов и артиллерии. Дорога Стрельск – Клесово – Томашгрод – Ракитно – Олевск останется незалитой. Дорога Тынно – Чабель-Кисоричи – Олевск на участке Тынно – Кисоричи для обозов и артиллерии, вероятно, будет трудно проходимой. Дорога Березно – Воняча— Емельчин останется проходимой для всех родов оружия и обозов. Дорога вдоль реки Уборть будет сохранена годной для движения обозов и артиллерии, но при отсутствии потребности в этой дороге закрытие устроенных ныне плотин на мертвую в три дня зальет всю долину Уборти. Заболочение, по-видимому, распространится: 1) почти сплошным пространством между р. Льва, Мовства и Ствига, начинаясь на юге от дороги Рудня – Томашгрод; далее, на севере сплошная полоса заболочения распространится по правому берегу Ствиги и Припяти до нижнего течения р. Уборть. Дороги от устья Ствиги до устья Уборть по правому берегу реки Припяти, по-видимому, будут непроходимыми. Почти сплошные полосы заболочения пройдут с запада на восток от среднего течения реки Уборть с участка Осинец – Копище на Лученки – Скородное и далее по течению р. Славечна, полоса эта разовьется примерно шириной верст двадцать. Железная дорога Коростень – Мозырь будет сохранена. С севера на юг почти сплошная полоса заболочения пройдет с линии Осинец – Конище на оз. Коржа – Белокоровичи – Кривотин, ширина полосы между 10 и 20 верстами. В остальном районе южного Полесья, вследствие недостатка воды, заболочение разойдется только участками преимущественно по течению речек, южнее линии Березно – Емельчин – Коростень; в устье р. Уж, по-видимому, заболочение не разовьется. Более подробное исследование заболочения будет произведено по окончании работ».

Последующие операции на Юго-Западном фронте, надеюсь, докажут, что инженеры обманывали штаб фронта, а его генерал-квартирмейстер верил им и вводил Ставку в глубокое заблуждение.

► Телеграмма Эверта командующим I, II, III, IV и X армиями 25 сентября: «Я уже указывал, что, вследствие недочетов управления, постоянно повторяются случаи, что войска наши, занявшие позиции противника, затем огнем его или контратаками принуждаются к отходу. Необходимо добиться, чтобы войска умели прочно удерживать раз занятое; для этого нужно, чтобы наступающие не только продвигались вперед, а и принимали бы меры к закреплению пройденного; их начальники должны зорко следить за ходом дела и не упускать времени поддержать резервами развивающийся успех, подкрепить наступающего пулеметами, снабдить артиллерией для сопутствования продвигающейся пехоты, сосредоточить огонь другой части артиллерии по противнику, переходящему в контратаку, или по его артиллерии, взявшей под обстрел наступающего. Наконец, соседи успешно продвигающихся частей также обязаны помогать им всем, чем возможно: огнем артиллерии, пулеметов, своим наступлением и даже, если необходимо, своими резервами. Только при условии, что все начальники и войска проникнутся сознанием необходимости сделать все для развития и закрепления успеха, возможно достижение крупных и прочных результатов».

Снова и снова все азбука и азбука. Как Эверт не поймет, что поздно преподавать ее теперь, когда надо уметь читать a livre ouvert.

30-е, среда

Дал Вашбурну все возможные разъяснения; он был доволен, очень благодарил и подарил мне на память несколько своих снимков.

► Есть полки всего в 300 штыков и дивизии – в 800, например 14-го корпуса. Вообще, численный состав армии очень невелик сравнительно со штатами, что уже и было видно из приведенных телеграмм войсковых начальников. Управление прежней Ставки не жалело людей и мало заботилось о своевременном пополнении частей.

► Сегодня окончательно сформулировали с Носковым путь и способ совместной деятельности с печатью. Разумеется, печать левая совершенно исключена; работа с ней представляется настолько «не соответственной достоинству военной власти и Верховного главнокомандующего», что Носков не разрешил мне даже и заикаться о ней в проекте записки, которую он хотел представить Пустовойтенко. Я понимаю, что борьба с этим невозможна. Вот главные основания:

1. Ни одна сторона (штаб и печать) не делает этим одолжения другой.

2. Новые формы общения создаются в виде опыта.

3. Корреспонденты «Речи», «Русских ведомостей», «Биржевых ведомостей» и «Русского слова» живут в месте расположения штаба по одному от каждой газеты.

4. Ежедневно они получают от Бюро все те сведения, которые возможно сообщить печати. Носков или другой офицер Генерального штаба будут бывать в Бюро один час и давать темы, указания, разъяснения и т. п. Обработка сведений в любую форму предоставляется усмотрению самих корреспондентов.

5. Зная нелепость местных военных цензоров и вмешательство в военную цензуру гражданской власти, Бюро помогает пропускать в печать материал корреспондентов, ставя на нем особый разрешительный штемпель.

6. Придавая серьезное значение освещению некоторых вопросов и фактов под углом зрения штаба, чтобы таким образом влиять на общественное мнение нейтральных держав, которое, в свою очередь, оказывает иногда значительное влияние на общественное мнение противника, наши газеты не могут отказываться помещать подобные инспирированные статьи, но Бюро обязуется не только указать им в каждом отдельном случае на степень недостоверности допущенного освещения, но и каждый раз представить достаточную мотивировку самой необходимости такой инспирации.

7. Корреспонденты должны быть русскими подданными, без «политики» в прошлом и настоящем, скромны, корректны, осторожны.

8. Бюро оставляет за собой право просить редакцию заменить присланного корреспондента другим.

9. Вся их корреспонденция, при желании, посылается в СПб. с фельдъегерями штаба и таким же путем привозится им сюда.

10. Денежная чистота и неприкосновенность ни к суммам штаба их, ни к суммам редакций Бюро.

11. Корреспонденты живут здесь, как частные лица, на полном своем иждивении.

Понятно, что в эти условия кое-что пришлось ввести по настоянию Воейкова, имевшего продолжительную беседу с Пустовойтенко и Носковым, а кое-что по соображениям осторожности, внушенным Алексеевым, знающим горячую любовь Николая II к печати…

Завтра я еду в СПб. и Москву для личных переговоров с названными редакциями, предоставив «Новое время» и «Вечернее время» для Носкова; он там сотрудничает и сам будет вести переговоры. Пока обе эти «честные» газеты, опираясь на ссору их с Воейковым, я умышленно не включил в наш договор. Пустовойтенко одобрил нашу программу. Мне выдано на расходы 100 р.

Октябрь

1-е, четверг

Алексеев отправил всем главнокомандующим фронтами следующую очень характерную телеграмму:

«В данную минуту нам более, чем когда-либо, важно знать действительную силу и распределение находящихся перед нами австро-германских войск, имея в виду вероятность и возможность более или менее существенного ослабления их, как результат неудачи во Франции и нового предприятия против Сербии. Размеры ослабления и переброски вдоль нашего фронта остаются неизвестными; может случиться, что во многих местах мы стоим против обозначенного противника, особенно XIV, IV и III армии. До настоящего времени наша разведка не дает необходимых сведений, опросы пленных недостаточно тщательны и настойчивы, не выясняется число батальонов в полках, число людей в ротах и батальонах, что часто ведет к преувеличенным выводам о силе противника. Необходимо сосредоточить опрос большинства пленных в штабах армий, произвести тщательную поверку всех имеющихся сведений и устроить более энергичный захват пленных. Работу эту нужно выполнить в течение ближайшей недели, чтобы к 10 октября иметь результаты».

► Рузский, командуя армией в Галиции на Юго-Западном фронте, проделал штуку, которая очень характерна вообще для наших больших военных: во-первых, забыл об интересах русской армии и очень помнил об интересах генерала Рузского; во-вторых, не исполнил отданного ему приказания, сознательно его нарушив. Положение войск в Галиции перед взятием Львова см. схему.

Главнокомандующий фронтом Иванов, вернее, Алексеев, бывший его начальником штаба, долго подготовлял план охвата австрийцев и наконец достиг того, что главную их армию можно было захватить в ножницы. Наш фронт состоял из двух частей под углом; Иванов требовал, чтобы Рузский шел в направлении А во фланг и тыл главной австрийской армии, наседавшей на Люблин – Холм, в количестве 600 000 человек, на ходу оттесняя австрийский заслон, стоявший восточнее Львова, в количестве 200 000 человек. Рузский отказался, считая это громадной ошибкой, и продолжал идти прямо на Львов (В). Так как, по «достоверным» сведениям, имевшимся еще в мирное время и не проверенным Рузским, Львов представлял собой сильно укрепленный пункт с временными профилями, усиленными кое-где бетоном, Рузский будто бы боялся оставить эту крепость в тылу, тем более что тогда он уже связался боем с наступавшими на его фланг австрийцами. Следуя дальше, чем было приказано, он хотел отрезать пути сообщения австрийской армии, действовавшей против наших правых сил. Иванов не разделял всех этих его соображений и вторично приказал ему исполнить свое приказание. Тогда Рузский донес, что исполнит его… «в меру возможности», а сам все-таки пошел на Львов. Начальник его штаба генерал Владимир Драгомиров находил этот шаг громадной ошибкой и отказался писать приказ войскам о наступлении на Львов. «Хорошо! – сказал Рузский. – Я сам напишу!» – и написал и издал свой приказ. О взятии совершенно пустого города, а не о занятии его, как бы следовало, Рузскому и Ставке донес вошедший туда генерал Щербачев (его корпус). Ставка узнала об этом раньше, чем Рузский, сообщение с которым было «случайно» не вполне налажено…

В официальных «сообщениях» штаба Верховного вся львовская операция, случайная и по существу крайне вредная, изложена была так, что Рузский сразу сделался героем войны. «После семидневного боя наша армия овладела передовыми сильно укрепленными позициями Львова, вынесенными на 15–20 верст к востоку от города, и приблизилась к главным львовским фортам» (20 августа 1914 г.). «Отступление австрийской армии после поражения у Львова обратилось в бегство, и в наши руки попало около 200 орудий, обозы и масса пленных, число коих выражается в десятках тысяч». «Уже 20 августа наши войска подошли на пушечный выстрел к Львову, форты коего не остановили нашего натиска. 21 августа, в 11 ч утра Львов было охвачен нашими войсками и взят. Вместе с ним в наши руки попала большая военная добыча» (21 августа). Была и просто ложь: «Наши войска ворвались во львовский вокзал на плечах отступавших австрийцев» (23 августа): их там давно уже не было…

Один намек на суть задуманной, но неудавшейся громадной операции сделан лишь в «сообщении» от 21 августа: «Наши войска двинулись в направлении на Львов, чтобы разбить высланный здесь австрийский заслон и действовать во фланг и тыл главным силам австрийцев», – но заслон проскочил совершенно нечаянно; видя неудачу, штаб отдал все краски на описание львовской авантюры, а общественное мнение, ожидавшее результатов исхода операции, только намеком изложенной 21 августа, успокоил глухим указанием 25 августа: «Австрийская армия, действовавшая в Холмском направлении, отступает под натиском наших сил», усилив это успокоение 27 августа: «Австрийская армия, преследуемая нами, отступает в полном беспорядке».

…Но и до сих пор русский народ не знает, что австрийская армия в 600 000 человек преблагополучно выскользнула из приготовлившихся ей ножниц, не сжатых своевременно Рузским, который и виноват в ее спасении.

Между тем, стоило ему начать заходить левым флангом, слегка осаживая правый, – и план Алексеева, при поддержке Брусилова, был бы выполнен. Но это был бы триумф Иванова и Алексеева… Николай Николаевич грозил Рузскому преданием суду (эту телеграмму генерал тщательно скрывал), а тот продолжал выполнение своего ненужного, но дешевоэффектного движения.

Только после «взятия» Львова, в котором не было ничего подобного описанному услужливым корреспондентом «Киевлянина», Рузский повернул свой фронт и принял вместе с Брусиловым всю тяжесть боев отступавшей австрийской армии, которая, скользя своим левым флангом по их армиям, правый увела. Во время такого отхода австрийской армии очень хорошо работал корпус Радко-Дмитриева, никому не показавшего приказа Рузского об отступлении и так и не отступившего. Когда потом «триумфатор» Рузский уходил главнокомандующим на фронт, Драгомиров в присутствии офицеров штаба «сознался», что был не прав, отказавшись подчиниться Рузскому, удивлялся его мужеству и взятию на себя такой ответственности…

Когда через несколько дней, во время общего обеда, в штаб III армии фельдъегерь привез Рузскому от государя Георгиевский крест, Рузский сделал вид, что был удивлен, расстроен, вышел из столовой к себе и долго не решался надеть отличие…

Он сознательно раздувал дело в Галиции и сумел его раздуть, а когда мы стали отступать, он же говорил всюду и всем, что всегда советовал вовсе не ходить в Галицию.

Рузский умеет быть популярным, и только в этом действительно его большое искусство, особенно если послушать разговоры о его простоте и скромности. Он всегда умел поддержать выгодные для себя отношения с печатью, особенно с Немировичем-Данченко наших нетурецких дней – с Брешко-Брешковским… Немецкая пресса тоже отводила ему внимание. Вот, например, недавнее ее сообщение (12 сентября):

«Одновременно с принятием царем Верховного командования генерал Рузский занял выдающееся положение в русской армии. Он считается наиболее талантливым из русских генералов. Рузский был смещен великим князем, видевшим в нем опасного соперника. Теперь снова настало благоприятное для него время. Можно думать, что государь принял на себя Верховное командование исключительно чтобы получить возможность сместить великого князя, так как он не мог заменить Николая Николаевича никаким другим генералом, чтобы не повредить престижу царствующего дома. Среди всех генералов наибольшей любовью царя пользуется генерал Рузский. Собственно, надо видеть в Рузском нового Верховного главнокомандующего».

О прославленном генерале общество вообще имеет совершенно превратные представления. После Львова его знают еще и как героя Варшавы, но эта удача его была делом простого случая. Алексеев подготовил там все до мелочей, все предусмотрел, а затем левый фланг его фронта отделили на другой фронт, и таким образом варшавская операция прошла по его плану, случайно осуществленному не им, а Рузским, как командующим армией. Он и в выборе людей всегда держится правил брать все серенькое, чтобы выделяться на этом фоне, и не имеет около себя ничего заметного. Один его начальник штаба М.Д. Бонч-Бруевич чего стоит.

► Товарищ министра внутренних дел Джунковский уволен по личной, совершенно неожиданной для всех записке царя министру внутренних дел князю Щербатову: «Генерала Джунковского уволить от всех должностей». Обиженный, Джунковский подал прошение, в котором указал, что после такого увольнения он не может оставаться и в свите; царь пометил на прошении: «А в свите оставить»… Логика не очень-то дружна с Романовыми. А ларчик просто открывался: как только Джунковский вступил в должность товарища министра и командующего корпусом жандармов, он сейчас же стал подбирать документы о роли и влиянии Гришки Распутина. Когда их собрано было достаточно, Джунковский составил доклад и через министра двора Фредерикса представил его царю. (Умный Воейков не захотел участвовать в этом деле, где ему, кстати, могло очиститься место тестя.) Ответом на его одновременную просьбу о личной аудиенции для дополнительных к докладу сообщений и была записка князю Щербатову.

► Обер-прокурор Синода Самарин очень определенно выражался о прикосновенности Распутина к церковным сферам и тоже кончил карьеру французской запиской на блокноте Горемыкину: «Самарина уволить; нельзя служить человеку, так настроенному против императрицы и ее друга»…

► Все россказни о том, что здесь бывает и живет Гришка Распутин, официально именуемый Григорием Новых, что царь пьет и т. п., – сплошной вымысел. Не больше правды и в легендах о Николае Николаевиче и о том, как он неистово кричал на некоторых генералов, срывал с них погоны, убивал их и офицеров из револьвера; как на него покушались молодые отпрыски немецких (прибалтийских) фамилий; как он бил хлыстом офицеров, собравшихся в ресторане, и т. п. Великий князь знал обо всех этих баснях и, прощаясь с чинами штаба Верховного, сам указал, что, зная, чего от него ждали с первого дня назначения, он рад, что за 13 месяцев ни на кого ни разу даже не повысил голос. За все время своего верховного командования он кричал только один раз, и то на своего личного адъютанта Владимира Ивановича фон Дерфельдена. Он как-то долго вызывал его, а тот спал; искали, искали, наконец явился. Вот тут Николай Николаевич и разразился: «Я научу служить!» и т. д.

Это подтверждает мысль, как вообще складываются народные легенды. Объяснение очень простое. Народ и общество знают, какая масса мерзости делается и должна делаться при самодержавии в командном составе нашей армии. Все слышали в свое время о горячем, порывистом и несдержанном характере Николая Николаевича. Теперь ему придали благородные черты реформатора армии, ярого сторонника правды, решительного искоренителя лжи, удовлетворяя этим свой запрос на подобные положительные качества, – отсюда легенды не о том, что было и есть, а о том, что так хотелось бы, чтоб было.

До войны отношение к Николаю Николаевичу было двойственное: армия относилась к нему довольно сдержанно, особенно те части, в которые он в свое время приезжал не в духе, прогонял их с матерною бранью с места смотра и т. п., но ценила его элементарную честность, знание службы, умение подчиняться долгу, прямоту и серьезное отношение к своим обязанностям, порицая, однако, распущенную крикливость, несдержанность и неумение выслушать объяснение признанного виновным в нарушении порядка службы. Общество в лучшей своей части знало, что великий князь был деятельным членом черносотенных организаций и вдохновителем ряда реакционных мер, и этого было вначале достаточно, чтобы отношение к нему создалось совершенно отрицательное.

Между тем, по уверению небольшого, близкого к нему кружка лиц, в психологии Николая Николаевича произошел серьезный перелом после женитьбы на Анастасии Николаевне Черногорской. Этот брак сгладил якобы его характер, сделал его более вдумчивым в свою роль – роль старшего из всех родственников царя, и заставил взяться за изучение русской политической жизни.

С 20 июля 1914 г., когда великий князь был поставлен в то положение, в котором лицо делается предметом общего серьезного внимания, Николай Николаевич стал очень быстро приобретать симпатии сначала армии, потом народа и общества. Тут, говорят его апологеты, он шире обнаружил все то, что таилось в его изменившейся натуре; он показал, что старается понять нужды народа, что уже хорошо знаком с политикой нашего правительства, которой, под влиянием жены, сочувствовал-де все меньше и меньше. Прошло три-четыре месяца войны – и Николай Николаевич стал уже просто популярен. В армии о нем говорили не иначе как с восторгом, и часто с благоговением; всепрощающее общество охотно дарило ему свое искреннее расположение, правительство… правительство Горемыкина и К° вело интригу, делая вид внешнего преклонения, – это знаю и я.

Незадолго до выезда Ставки из Барановичей Распутин прислал великой княгине Анастасии Николаевне телеграмму в 80 слов, содержание которой сводилось к тому, чтобы она не была горда, а была бы покорна и смиренна. Великая княгиня пришла в аппаратную, серьезно спросила, с какого аппарата принята эта депеша, и, смеясь, предложила хорошенько его продезинфицировать…

Я не буду повторять все то, что известно читавшим газеты во время войны и следившим по ним за всевозможными приказами и распоряжениями первого Верховного главнокомандующего, а приведу лишь несколько неизвестных документов, рисующих фигуру русского полководца.

Из приказа по I армии от 23 августа 1914 г.: «Августейший Верховный главнокомандующий повелел: ввиду случая в Нейденбурге, когда жители, при вступлении наших войск в город, открыли по ним стрельбу, принять к руководству, чтобы в подобных случаях такие города сжигались и уничтожались совершенно. Все имущество, пригодное для военных целей, секвестровать и отвозить, остальное сжигать. Предварительно сего следует предупредить о том жителей и дать возможность женщинам и детям покинуть город. Однако к этим действиям надлежит приступать не иначе как по приказанию старшего из находящихся в данном месте начальников, и только после того, когда действительно установлено, что жители обстреливали наши войска».

Из приказа по III армии 28 февраля 1915 г.: «На донесение главнокомандующего о том, что командующие австрийскими армиями угрожают за каждого австрийского солдата, пойманного с разрывными пулями и за это нами расстрелянного, расстреливать двух русских пленных, Верховный главнокомандующий повелел за каждого невинно расстрелянного нашего пленного расстреливать четырех австрийцев, добавив, что у нас австрийских пленных на это хватит. Вышеизложенное повеление Верховного главнокомандующего принять к точному исполнению и при посредстве летчиков и разведчиков довести до сведения неприятеля».

16—18 августа 1914 г. VIII армия (Брусилова) выдержала бои и провела их очень успешно. Верховный главнокомандующий прислал телеграмму: «Государь император, получив телеграмму с донесением о ходе боев последних дней и больших потерях, повелел мне ответить: „Да будет воля Божья. Вечная слава павшим в бою. Поблагодари и ободри моим именем геройские войска, – сердцем и душою с ними и с тобой. Будь тверд, Господь нас не оставит милостью своей. Претерпевший до конца, спасен будет“. Государю императору, державному вождю нашему, „ура!“, а врагам его поражение! Воодушевленные царским словом, с новыми силами смело вперед и порадуем его новыми победами! Генерал-адъютант Николай».

8 ноября 1914 г. Николай Николаевич послал телеграмму командующему III армией: «В наступившие решительные дни военных действий взываю к вашей твердости. Необходимо, чтобы вверенные вам войска были осведомлены о важности ведущихся боев и напрягли все свои силы и энергию, дабы победа была нашей. Не сомневаюсь, что раз герои наши будут об этом знать, то в сознании, что с нами Бог, они с полным воодушевлением и самоотверженностью пополнят свой долг и оправдают надежду на них царя и России. Верую, что Бог нам в этом поможет. Передайте сегодня же вверенным вам войскам об изложенном и о том, что я горячо благодарю их за самоотверженную боевую их работу последних дней».

Внимание к работе войск действительно отличало первое Верховное командование. Я видел до сотни телеграмм, в которых великий князь, чаще собственноручно, спешил поблагодарить ту или иную войсковую часть за совершенную работу, и всегда с той теплотой и подъемом, которые так действуют на войска. Чаще случалось, что на великого князя действовало первое впечатление, что внимательный анализ, и притом спустя некоторое время, указывал ошибочность его восторженности, но ошибки в этом направлении вполне простительны, как диктует военная наука, когда имеется в виду плохая организованность армии…

► Военное счастье Н.И. Иванова поколебалось с уходом от него Алексеева, сейчас у него неудачи.

► Царь с наследником поехал из Царского Села в Псков к Рузскому.

► Недавно при обыске в Петрограде в квартире Генриха-Андрея Фишера найдены следующие документы, устанавливающие, как иногда принималось русское подданство.

1. Телеграмма из Москвы в Коканд Фишеру от 3 июня 1914 г: «Должность оплачивается вознаграждением несколько тысяч. Телеграфируйте, согласны ли перейти в русское подданство. Кланяюсь».

2. Письмо Г.-А. Фишера брату Людвигу Фишеру на немецком языке: «Дорогой Леля, меня выбирают на днях директором пивоваренного завода „Соловьев и К°“ и мне для этого надо сделаться русским подданным, а потому похлопочи мне следующие документы (время не терпит): а) метрическое свидетельство или выпись о крещении, б) свидетельство об отбывании воинской повинности и в) еще документ (не знаю, как он называется), чтобы я снова мог без затруднений вернуться в германское подданство. Мои матрикулы в СПб. генеральном консульстве, № 5386, 28/10 августа 1907 г., на 10 лет».

3. Из письма Л. Фишера Г.-А. Фишеру от 27 сентября 1911 г. из Петербурга по-немецки: «Любезный Андрюша, вследствие твоего письма посылаю тебе ответ, вложив в него твою метрику, которую я приобрел из кирхи. В консульстве мне сказали, что там не выдают особого удостоверения, чтобы вновь вступить в германское подданство; ты остаешься германцем настолько времени, насколько указано в матрикулах, хотя бы ты в промежуток этого времени был русским подданным, и ты можешь возобновить матрикулы, когда срок их истечет, еще на 10 лет. Поэтому для безопасности сними с них нотариальную копию, так как, вероятно, их у тебя отнимут, когда получишь русский паспорт. Воинское свидетельство ты из консульства получил, а когда потребуется тебе новое, то тебе надо написать об этом самому не в консульство, а в комиссию округа 15-й пехотной бригады, и можешь сослаться на прежнее свидетельство, которое помечено 26 октября 1888 г.».

Я выехал в Петроград.

2-е, пятница

Был у редактора «Речи» Иосифа Владимировича Гессена. Он очень заинтересовался моим предложением и вполне его приветствует. Просит дать ему несколько дней подумать о деталях осуществления и пригласил позавтракать 7 октября, когда я вернусь из Москвы. Гессену принадлежит мысль об устройстве собеседования редакторов с Алексеевым для взаимного ознакомления и для получения сведений, могущих уяснить обоюдные надежды и планы. Общением с Алексеевым необходимо, по его мнению, поднять доверие общества к печати, которая, следуя за «высокоавторитетными источниками» главного управления Генерального штаба, поневоле изолгалась.

3-е, суббота

Фактический редактор «Биржевых ведомостей» Михаил Михайлович Гаккебуш (по новой моде – Горелов) принял меня у себя на дому с подчеркнутой любезностью и мещанской деликатностью. Он похож на человека, который во время помпезного обеда жует из рук колбасу, веря больше в то, к чему привык с нищего детства, чем в семиблюдный обед, который готов глотать только для поддержания тона, ему совершенно чуждого. Вся его небрежная фигура, костюм, повадка не согласуются с грубой роскошью обстановки его квартиры, где все кричит нежилой расставленностью приготовленной сцены и вдруг разбогатевшим parvenu. Он не преминул сказать мне, что получает от Проппера 30 000 р. в год. Шумский (псевдоним Константина Марковича Соломонова, военного обозревателя) получает у них по 3000 р. в месяц и еще в «Ниве» 1000 р. за четыре обзора в месяц. Заведующий хроникой в «Биржевке» получает 1000 р. в месяц, средний репортер – 500, порядочный – 800. Да, за десять лет после революции 1905 г. газетное дело стало выгодным, обратилось в доходную профессию неучей и окончательно выкинуло за борт мечты об общественной кафедре, с которой еще недавно люди моего времени работали за вдесятеро меньшие гонорары и были горды своей деятельностью.

Проппер получает с газеты 300 000 рублей в год чистого.

Приведенную статью, написанную с одобрения Сухомлинова, отказались напечатать даже такие падкие на всякую рекламу газеты, как «Русское слово», а «Биржевка» напечатала и этим обеспечила себе поддержку Сухомлинова. Гаккебуш просил меня о сотрудничестве, говоря, что и раньше часто напоминал об этом А. Измайлову, но тот все как-то не удосуживался поговорить со мной.

► Назначенный недавно министр внутренних дел Хвостов имел особый разговор с Борисом Сувориным и Гаккебушем и сделал им визиты. Он обещал убрать Катенина (что и сделал) и назначить на его место начальником главного управления по делам печати того, кого ему укажут газеты. Вообще, Хвостов заигрывает с печатью.

4-е, воскресенье

Был у меня петроградский представитель «Русского слова», маг и чародей, Аркадий Вениаминович Руманов, ловкий делец, говорящий одновременно языком чиновников центральных учреждений и залихватского провинциального адвоката. Казалось, он давно со мною на дружеской ноге и глубоко меня уважает, а на деле просто я им нужен, потому что оказался в положении, которого им нельзя не проэксплуатировать. Военный министр Поливанов, ухаживая за «Новым временем» и «Русским словом», недели две назад уже обещал устроить их корреспондентов в Ставке и организовать там же и цензуру их статей.

6 сентября, при докладе его царю, в присутствии Алексеева, «была установлена необходимость более широкого осведомления отечественной печати и прессы дружественных России иностранных государств о ходе военных действий». Поэтому Поливанову тогда же и было дано разрешение предложить более значительным органам послать своих корреспондентов в Ставку. Когда начальник штаба вдумался в этот вопрос, он и решил организовать непосредственное общение с печатью без вмешательства военного министра.

► Из 90—100 человек, служащих в Ставке (считая сверхштатных, фельдъегерей, конвой и т. д.), только служащие в управлении генерал-квартирмейстера, значит, не больше 22 человек, знают содержание телеграмм с фронтов и из армий, а все их и ежедневно читают только Алексеев, Пустовойтенко и Борисов, часть же, и значительную, – Носков и я. Все служащие в остальных управлениях не знают и двадцатой доли оперативного материала, но им известны назначения, переводы, укомплектования и т. п., словом, все то, что не составляет нерва и души военных событий. Военный министр знает то, что Ставка сообщает для публики, и еще не более 100–200 слов, составляющих дополнительную к нему телеграмму, в которую Носков включает только такие вещи, которые должны побуждать его к энергичной доставке укомплектований и военных припасов и снаряжения. Главное управление Генерального штаба, Главный штаб и вообще все петроградские канцелярии и штабы знают войну только по «сообщениям». Между тем полковник Александр Михайлович Мочульский, служащий в управлении Генерального штаба и ежедневно рассылающий по редакциям наше «сообщение», все еще собирает репортеров и диктует им сведения «из высокоавторитетного источника», высасывая их теперь одновременно из своего пальца, своей фантазии, из запаздывающих фронтовых «сводок» и частью из слухов, которыми Петроград всегда так богат. При Николае Николаевиче, особенно в первую половину первого года войны, Генеральный штаб почти ежедневно получал еще текст особых сообщений, которые ему надо было развить и затем инспирировать печать, обнаруживавшую колоссальное невежество в военных вопросах, теперь хоть немного уменьшившееся. Ныне такое осведомление Ставкой совершенно прекращено. Как пример прежних особых сообщений, приведу лишь одно.

14 июля 1915 г. генерал-квартирмейстер Ставки Ю.Н. Данилов писал начальнику Генерального штаба Беляеву, что необходимо неофициальными статьями подготовить русское и заграничное общество к возможности оставления нами Варшавы и линии р. Вислы. «Против нас огромные силы, почти вся австро-венгерская армия и 70 германских дивизий почти со всей германской кавалерией. Запас огнестрельных припасов у врага неистощим. В несколько часов он выбрасывает по одному пункту много тысяч снарядов». «Нашей основной линией обороны, еще до войны, была избрана линия среднего Немана и на юг до Бреста. Случайно армия оказалась сначала гораздо западнее, но теперь, когда противник собрался с силами, нам приходится стать в это положение». Развитие этого лживого откровения и было в разных газетах около 20 июля 1915 г.

Подобная инспирация в штабе Верховного была возложена на полковника Свечина, в Петербурге – на полковника Мочульского. Поэтому, когда последний, оставаясь в пределах особого сообщения штаба, говорил такое, чему никто потом не верил, он только исполнял свой служебный долг и приказ высшего начальства. Печать на практике изверилась в этот источник, но и до сих пор не порывает с ним связи; естественно, что общество изверилось в печать. Теперь надо поднимать это доверие – работа не маленькая.

► 23 июля начальник цензурного отделения Юго-Западного фронта полковник Попов запрашивал Ассановича: «Прибыли из Варшавы корреспонденты английских газет и просят разрешить протелеграфировать в свои газеты о взятии Варшавы немцами. Благоволите срочно уведомить, можно ли разрешить такую телеграмму и когда предположено объявить о взятии Варшавы в телеграммах Ставки?»

► Кстати, о варшавской эпопее. Приведу выдержку из письма санитара резерва санитаров Красного Креста С. Лебедева от 9 июля: «В окрестностях Варшавы жгут деревни, фабрики, взрывают мосты. У нас в резерве все казенные вещи погружены в поезд, ждем только приказа отправляться. И между тем в такое тревожное время наши офицеры, и в особенности заведующие, проводят почти все время в ресторанах, и все с дамами. Днем процветает пьянство, езда на автомобилях, а ночью офицеры проводят время с сестрами. Водки и вина достают сколько угодно. Спирт они получают бочками. Бочонок разобьют и говорят, что в дороге пропало. Упомяну и о передовых отрядах. Нет такого отряда Красного Креста, где бы не было веселого дома, на который тратят наши трудовые гроши, пожертвованные на Красный Крест».

► Выехал в Москву.

5-е, понедельник

Приехав в Москву, позвонил о своем адресе Сытину, и не дольше как через полчаса, он уже сидел у меня в номере грязного «Гранд-отеля»; нигде ничего лучшего, благодаря туче беженцев, достать нельзя, и то я плачу 9 рублей. Очень мил, учтив, словом, – Сытин, чующий поживу на рознице газеты.

Он рассказал мне, между прочим, что Прохоров нажил на своей мануфактуре за год войны столько, что покрыл банковых обязательств на 6 миллионов рублей и еще 7 милионов припрятал.

► В редакции «Русских ведомостей» виделся с редактором Александром Аполлоновичем Мануйловым, Владимиром Александровичем Розенбергом и Александром Николаевичем Максимовым. И здесь полное сочувствие к моему предложению. Розенберг все подшучивал, на что я променял своего мирного «Герцена». Максимов – этнограф, теперь их военный обозреватель, человек совершенно и глубоко штатский, но, после некоторой, хотя и не очень продолжительной, подготовки к новому делу, немного ознакомлен со стратегией и тактикой, – гораздо лучше, чем «стратег» «Русского слова» Михайловский. Разумеется, многие его замечания просто потешны, особенно когда они высказываются с авторитетностью самоучки в специальном деле.

6-е, вторник

Встретил приехавшего к своей жене Василия Петровича Денисенко, дивизионного контролера 7-й кавалерийской дивизии. Рассказывает, что в полевой контроль армии никто никаких сведений не представляет, стараются его обойти, что наши грабили везде, что и как только могли, особенно казаки, которые вообще, по отзывам многих участников войны, потеряли все свое прошлое обаяние и превратились просто в «вольницу». В приказах по Северо-Западному фронту можно найти документальное подтверждение словам Денисенко. Так, 8 октября 1914 г. было объявлено, что «части войск не всегда сообщают управлениям полевого контроля сведения об отбитом у неприятеля имуществе»; 7 декабря 1914 г.: «войсковые части продают казенное имущество тоже без уведомления полевого контроля»; 6 апреля 1915 г.: «при ревизии чинами полевого контроля внутреннего хозяйства некоторых войсковых частей обнаружены значительные остатки сумм, отпущенных при мобилизации по особым бланкам из наличных фондов казначейств, достигающие в некоторых корпусах сотен тысяч рублей».

► Приезд царя в Галицию был так обставлен, что всем видевшим его порядочным людям просто было обидно за этот гнусный водевиль.

► Обедал с Сытиным, его зятем Федором Ивановичем Благовым и секретарем редакции «Русского слова» Николаем Федоровичем Пономаревым. Благов вспомнил наш обед в апреле 1902 г., когда они с Сытиным приглашали меня редактировать «Русское слово», но я отказался от этой чести, не получив согласия их товарищества на немедленное удаление из редакции всех сотрудников, не исключая, конечно, Кугеля и в первую голову беспринципного Власа Дорошевича. Теперь Благов – призванный военный врач в окружном санитарном управлении. Он констатирует глупость инспектора Миртова, хаос, полный упадок настроения среди раненых, воровство и все подобное, всем уж хорошо теперь знакомое…

О деле сговорились быстро.

► Вечером выехал обратно в Петроград.

► Ехал в одном купе с горным инженером Мечиславом Альбиновичем Буйневичем, главноуправляющим Выксунскими горными заводами в Нижегородской губернии. Человек дела, он сообщил мне очень много интересного о положении рынка, создавшемся благодаря преступной нелепости министра путей сообщения Рухлова.

7-е, среда

Почти прямо с вокзала поехал завтракать к И.В. Гессену. Меня внимательно слушают, – к этому надо привыкать, сами говорят мало, чтобы не потерять возможности узнать еще что-нибудь интересное из первых рук.

Были у меня приехавший сюда Мануйлов и петроградский представитель «Русских ведомостей» Константин Васильевич Аркадагский с намеченным ими корреспондентом Панкратовым. Я дал им все практические указания.

8-е, четверг

Выехал в Ставку.

► Об Алексееве в России все говорят немного, но хорошо, что, однако, многим не мешает смешивать его с адмиралом, так позорно наместничавшим в Японскую войну на Дальнем Востоке.

► Сегодня в «Петроградском листке», «Петроградской газете» и «Вечернем времени» появилась фотография царя, принимающего доклад Алексеева в присутствии Пустовойтенко. До этого царь подарил обоим генералам по небольшому снимку на открытках, а придворный фотограф дал им по два больших снимка.

9-е, пятница

Вернулся в Ставку. Носков очень доволен удачным исходом моей поездки. Он не был уверен в нем: настолько армия старалась порвать связь с печатью, чем пользовались Рузские и прочие господа, падкие на рекламу.

► Алексеев получает по должности 40 000 р. в год, Пустовойтенко – 25 000.

Из приводимой ниже телеграммы генерал-квартирмейстера VI армии генерала Бориса Петровича Баженова к генерал-квартирмейстеру Северного фронта генералу Николаю Эмилиевичу Брелову узнал участь своей дивизии:

«В районе VI армии без перемен. Боевых столкновений не было. Последние эшелоны 109-й дивизии отбыли со станции Валк: вчера в 7 ч вечера 2-й эшелон дивизионного обоза, в 11 ч вечера 2-й эшелон 434-го полка и в 6 часов утра сегодня третий эшелон 434-го полка. 109-й парковый дивизион со станции Юрьев отбыл: первый парк двумя эшелонами: в 11 ч вечера и в 2 ч ночи сегодня, и третий эшелон, пушечное отделение второго парка в 5 ч утра сегодня. Таким образом, все части 109-й дивизии, за исключением ружейного отделения второго парка, из района армии выбыли. Ружейное отделение второго парка по окончании формирования выступит из Царского Села 14 октября».

10-е, суббота

Носков дежурит сегодня по управлению. Как юнкер на свидание, собирался молодой полковник к царскому завтраку, – дежурный штаб-офицер Генерального штаба нашего управления приглашается всегда. После завтрака он рассказывал, что наследник сыпал соль в сладкое великому князю Георгию Михайловичу, мазал ему нос маслом и вообще вести себя не умеет. Все, конечно, очень рады его шалостям, все пресмыкаются, а царь останавливает недостаточно твердо. Разговор за столом не общий и пустяковый. Алексеев и Пустовойтенко завтракают у царя через день; он хотел, чтоб ежедневно, и притом завтракать и обедать, но они отговорились, потому что вся эта процедура требует немало времени. Придворные не понимают таких людей и таких решений.

► Рузский прислал начальнику штаба большую телеграмму, в которой, видимо недовольный, но имеющий право быть им после высочайшего проезда, указывает на важность своего фронта и просит заменить второочередные полки первоочередными.

► Видел дворцового коменданта свиты его величества генерал-майора Владимира Николаевича Воейкова, бывшего командира л. – гв. гусарского полка, хозяина «Куваки», носящего громкий титул «главнонаблюдающего за физическим развитием народонаселения Российской империи»… Из-за этого-то титула он и ходит к Носкову. Алексеев и Пустовойтенко не хотят решительно оттолкнуть его проекты о «мобилизации спорта» и передали их Носкову для умасливания и всяческой оттяжки в проведении их в жизнь. Вот копия доклада, представленного Воейковым Алексееву:

Общие соображения о значении физической подготовки для молодежи, долженствующей быть призванной в ряды действующей армии

Цель допризывной подготовки – создать материал, наилучше приспособленный для усвоения специальных знаний и требований военно-походной жизни и службы, а потому допризывную подготовку долженствующих быть призванными необходимо начать интенсивной, разумной физической выработкой (гимнастикой) и тренировкой, хотя бы в самом необходимом для будущего солдата, то есть в ходьбе и беге. Кроме прямой очевидной практической пользы от этого, известно, что всякий нормально физически развитый, подготовленный (здоровый) человек гораздо быстрее усваивает и требования теоретического курса, ибо в здоровом теле здоровый дух. Не следует смущаться никаким сроком, как бы краток он ни был. Тренировка должна быть только разумно ведена, чтобы и в самый короткий срок дать необходимые результаты. Последовательная нормальная тренировка для пробегов даже на самые дальние дистанции ведется всего около месяца; ясно, что необходимое в этом отношении нашему солдату потребует и времени значительно меньшего, польза же и преимущество в получении укомплектований, умеющих свободно, ловко и уверенно владеть своими членами, легко, быстро и неутомимо ходить и бегать, правильно дышать, живо и смело соображать при всякой обстановке, – говорят сами за себя. Необходимость подобной тренировки даже в маршевых запасных батальонах действующих армий создана из указаний горькой практики, так как укомплектования прибывали до сих пор физически совершенно не приготовленными; это сказывалось, очевидно, и на их общей подготовке, начиная с внешнего вида, вялости, неуверенности в своих действиях, а потому в самих себе, быстрой утомляемости физической и нравственной и на общем состоянии духа. Несомненно, эти качества в бою не могли вести за собою уверенности в победе, а потому и дать самую победу. Исходя из этого запасные бригады сами ввели у себя тренировку в беге во время движения на занятия и возвращаясь с таковых; успех не замедлил сказаться в последних укомплектованиях. Дополняя этим столь существенный пробел предварительной подготовки, запасные батальоны предпочитали, ради сознанного значения тренировки, жертвовать для нее даже специальным временем, столь ценным в маршевых батальонах.

Предлагаемая мобилизованным спортом программа даст возможность заполнить этот важный пробел нашей военной подготовки предварительным допризывным обучением и тренировкой на местах молодых людей, имеющих быть призванными, не отнимая на нее специального времени от работы в запасных батальонах и тем оказывая неоценимую услугу общей подготовке нашей армии. Указанные в ней также отделы и строевой подготовки дадут молодым людям те необходимые основные знания, наличность которых представит возможность в запасных батальонах заниматься лишь их практическим боевым применением, тем колоссально облегчив, а потому и улучшив работу запасных батальонов.

20 сентября 1915 г.

Из приложенной при записке программы занятий ясно, что досрочный призыв требует полутора месяца. Алексеев очень сократил этот аппетит и придал своему докладу в этом отношении мягкость необязательности учения и притом по возможности на своих местах и по желанию призываемых. Царь согласился.

При Воейкове по делу мобилизации спорта состоят начальник офицерской фехтовальной школы полковник Мордовии и Вячеслав Измайлович Срезневский. Оба пресмыкаются, чтоб создать себе еще по лишнему жизненному благу, а он с ними – очень покровительственно. Как дико все это видеть мне, совершенно не бывшему в атмосфере какой бы то ни было «службы».

► Слышал из соседней комнаты доклад начальника штаба царю. Он очень ясно и громко читает по заранее изготовленному конспекту; царь переспрашивает и интересуется не делом, а мелочами, фамилиями близких и т. п. Доклад делается Алексеевым в присутствии Пустовойтенко только в первой, оперативной части, а потом тот выходит и ждет конца, чтобы вместе с начальником штаба проводить царя вниз. В соседней комнате идет штабное безделье, только все ходят тихо и разговаривают шепотом.

► Получена шифрованная телеграмма о крайней растерянности сербского Верховного командования и об отчаянном положении сербской армии. Да, это так…

► Никогда еще в мировой истории не выступали такие колоссальные армии, как в нынешнюю войну. Все цифры прошедшего побледнели. Наполеоновская «великая армия», представлявшаяся современникам такой громадной, насчитывала 600 000 человек. Самая большая, по числу участников, битва XIX столетия была под Кенигрецом, где сражалось 200 000 австрийцев против немного большего числа пруссаков. По окончании войны 1870–1871 гг. на французской земле находилось 569 000 человек. Теперь же небольшая армия болгар состоит из 300 000. Генерал Френч имеет под своей командой армию в 1 000 000 англичан. Наша армия потеряла только одними пленными около 2 миллионов.

Современная война дала и другое новое: позиционную войну, войну окопов. Если представить себе, что на европейском фронте, уже более года, от Северного моря до швейцарской границы тянутся две беспрерывные параллельные друг другу линии окопов, мало изменяющиеся от обоюдных атак, то нужно сказать, что и в этом отношении до сих пор не было ничего подобного. То же самое мы видим на нашем фронте, но только в более колоссальном масштабе: от Риги до румынской границы тянется изрытый окопами боевой фронт. Следствие – беспрерывная борьба на коротких дистанциях, дающих возможность каждой из сторон поразить снарядами как пехоту в ее окопах, так и артиллерию в ее несколько удаленном от окопов расположении. Редко приостанавливающийся ружейный огонь по всей линии, ручные гранаты и взрывы неприятельских окопов минными галереями – вот обычная картина этой борьбы. Постоянное напряженное состояние нервов, вызванное угрозой ежеминутной возможности смерти в передовой линии, сделало войну значительно более возбуждающей и истребительной, чем прежде.

Чем же вызвано такое широкое применение окопов, дающее войне в тактическом отношении еще небывалый характер? Очевидно, это – реакция против современного огневого эффекта, скорострельного ружья и пулемета, могущих в течение короткого срока смести тысячи бойцов, против необыкновенно увеличившейся скорости и точности стрельбы артиллерии и разрушительного действия ее тяжелых снарядов. В первый раз окопы получили широкое применение во время Маньчжурской войны, под Ляояном и Мукденом, где Куропаткин, в «терпеливом» ожидании подкреплений, углублял свои войска в землю. То же самое сделали и японцы. Прежняя маневренная война исчезла по недостатку места как для тактического, так и стратегического охвата. При наличии таких обширных театров войны, как современные, это может показаться парадоксальным, но оно так. Начиная с октября 1914 г. на Западе никакое тактическое предприятие не может вестись иначе, как только фронтальным напором, имеющим целью вдавить фронт противника; натиск, при удаче, поведет к прорыву. В таком же положении находится дело и на нашем фронте. Этот недостаток пространства – явление, никогда еще не имевшее места в военной истории, – одна из величайших для нас неожиданностей, принесенных настоящею войною. Он тесно связан с системой окопов, потому что только их применение дает возможность как бы герметически закупорить фронты на таком громадном протяжении.

И в этом отношении наша армия оказалась приспособленной хуже других. Военное дело вообще хромало у нас всегда; обучение ему велось преимущественно словами, а командный состав не был приготовлен к пониманию его неизбежности и важности. Все наше военно-инженерное искусство ушло в постройку крепостей, бросив поле, а крепости, как доказала война, – зарытые в землю миллионы рублей, взятые в плен десятки тысяч людей. Военные инженеры оказались лишними в армии, их знания никому не нужны, а нужное в них совершенно отсутствует.

До какой степени вся полевая фортификационная работа была нова для нашей армии, насколько она нуждалась в азбучном толковании, видно из двух приказов Иванова по Юго-Западному фронту. Каждый военный будет поражен, если вдумается, насколько элементарны все данные там указания, насколько они просто повторяют «Наставление к самоокапыванию» и горько подчеркивают нашу преступную неподготовленность в мирное время.

«I. Предписываю во всех армиях фронта, при занятии и укреплении позиций, придерживаться следующего порядка выполнения фортификационных работ:

1. Всегда начинать с расчистки впереди лежащей местности, чтобы открыть по всему фронту обстрел, по возможности, на версту и никак не менее, как на полверсты вперед, потому что впоследствии неприятель может не позволить того сделать.

2. Окопы и укрепления тщательно применять к местности, имея в виду наибольший обстрел, настильность его, маскировку с поля, взаимную поддержку перекрестным огнем и отвод воды из внутренних рвов, обращая при этом внимание, чтобы окопы не подвергались анфиландному огню противника. Пехотные окопы строить каждый на роты и только в частных случаях на части роты.

3. Одновременно с постройкой окопов возводить, шагах в 50— 150 впереди них, под своим фронтальным, лучше фланговым огнем, искусственные препятствия и располагать их укрыто (маскированно), по возможности в треугольных рвах, чтобы препятствия не выдавали нашего расположения; лучше, как показал опыт, исполняет свое назначение маскированный проволочный забор, чем широкая полоса искусственного препятствия, устроенного на горизонте и ясно видимого противнику. Срубленным лесом пользоваться и для устройства засек, перепутывая их колючей проволокой. Если время и обстановка позволяет, следует сразу же доводить полосу препятствия до трех саженей ширины, потому что впоследствии удастся, быть может, только по ночам, постепенно и с трудом уширить эту полосу до требуемой ширины.

4. На позиции вдоль и поперек разрабатывать пути сообщения, укрытые (хотя бы масками) с поля, и по открытым местам ходы сообщения, для подвода во время боя резервов, подноса патронов и выноса раненых.

5. Укрепленной позиции в плане придавать групповой характер, с промежутками; подступы к группам и промежутки должны обязательно обстреливаться перекрестным ружейным огнем.

Обращать внимание на подготовку опорных пунктов в группах, использование с этой целью местных предметов и особенно на образование второй линии обороны за слабыми участками позиции, обязательно в огневой связи с первой, но опорных пунктов не обносить полосой искусственных препятствий со всех сторон, чтобы не обращать их этим в „ловушки“ для гарнизонов, а продолжать препятствия за линию горжи и подводить под фланговый огонь из специально для того устроенных окопов.

6. Затем, с течением времени, окопы, укрепления и ходы сообщения усовершенствовать доведением их до полных профилей, устройством козырьков и блиндажей, для уменьшения потерь от шрапнельного огня, а там, где этого избежать нельзя, устройством добавочных траверсов, покрытий и убежищ для отдыхающих людей вблизи окопов и опорных пунктов и отхожих мест (по возможности блиндированных). Отхожие места чаще засыпать землей и отрывать новые (7 февраля 1915 г.)».

«II. Не во всех корпусах фронта при укреплении позиций придерживаются указаний, изложенных в моем приказе от 7 февраля с. г. за № 171, и, видимо, до многих начальников, особенно младших, приказ этот не доходит и сейчас.

Местность перед фронтом укрепленных позиций не всегда расчищается для должного обстрела, а ограничиваются подчас 100–150 шагами. Окопы не располагаются группами, как требуется, а часто вытягиваются в длинные и непрерывные линии.

Также нередко вдоль всего фронта можно наблюдать и сплошную полосу искусственных препятствий почти исключительно применяемой проволочной сети, почему, при таком взгляде на дело, приходится ограничиваться шириной полосы препятствия в одну, много в полторы сажени, так как при этих условиях для более широкой полосы никаких запасов проволоки не хватит; между тем при этом затрудняется переход в наступление обороняющегося и занятие заблаговременно укрепленной позиции отходящими с боем войсками.

Часто укрепленная позиция не имеет глубины и состоит из одной линии окопов; между тем следует группы окопов, рощи и местные предметы, приведенные в оборонительное состояние, комбинировать так, чтобы в плане эти группы располагались в две линии в уступном или шахматном порядке и в расстоянии взаимной действительной ружейной (прямым выстрелом), преимущественно перекрестной и фланговой поддержки.

О маскировке забывают, а между тем при нынешней губительной силе артиллерийского огня на маскировку в широком смысле и на приемы, заменяющие ее, надо обращать самое серьезное внимание.

К таковым приемам надо отнести передвижение резервов с места на место и вывод гарнизонов из укреплений в убежища, специально для этой цели устраиваемые сзади и несколько в стороне от укреплений, соединяя их ходами сообщения и обучая войска по сигналу быстро занимать банкет.

При малейшей возможности окопы доводить до полных профилей, устраивать бойницы и козырьки, ходы сообщения, а также и прочие усовершенствования, указанные в приказе № 171, не жалея труда и пота работающих, чтобы сберечь впоследствии много человеческих жизней и обеспечить успех доблестной службы войск.

Предписываю начальникам дивизий обходить свои укрепленные позиции и требовать от подчиненных знания и исполнения всех имеющихся указаний неукоснительно, а командирам корпусов – лично наблюдать за целесообразным применением „Наставления“ и этих указаний и тщательным и своевременным осуществлением инженерного усиления позиции, прибегая, когда то потребуется, к законным мерам воздействия на нерадивых.

Командирам же корпусов проверять учет действительного прихода, расхода и хранения проволоки, нередко разбрасываемой войсковыми частями по разным хранилищам, а при уходе даже оставляемой неприятелю или раскрадываемой жителями» (22 мая 1915 г.).

► Помогая Носкову, как дежурному, дешифрировал телеграммы наших послов. Все шифры хранятся в дежурной комнате, в железном ящике, прикрепленном к столику, в свою очередь прикрепленному к полу.

► Дворцовая полиция окружает дом царя, солдаты гвардейского сводного полка стоят тоже кругом него; особый пропускной пост дворцовой полиции и жандармов при калитке сада, через которую только и можно ходить и к царю, и к нам в управление. Всякое новое лицо должно быть кем-нибудь проведено; на пропускном посту должно быть о нем известно заранее.

► Видел, как царь и наследник катались в автомобиле; сзади них еще несколько автомобилей с великими князьями и свитой; в последнем сидит матрос разухабистого вида, с нахальной рожей; это – «дядька» наследника Деревенько. Он спас его во время крушения «Штандарта». Когда раздался треск судна и все подумали, что сели на мину, матрос яхты Деревенько схватил мальчика и бросился с ним в воду… С тех пор он – персона; с ним все очень внимательны, заискивают, одаривают, угощают папиросами и т. п. Наследник – уже большой мальчик, ходит с палочкой. И царь и он в солдатских шинелях. Народ стоит возле выезда, но не в очень-то большом числе.

► На доклад начальника штаба царь ходит к нам из своего подъезда, мимо нашего дома, в наш подъезд. Его сопровождают дворцовый комендант, дежурный флигель-адъютант и казак конвоя. Когда он выходит от себя, там звонят; наш дежурный штаб-офицер встречает его снаружи у нашего подъезда, рапортует и провожает наверх. Алексеев и Пустовойтенко, при оружии, встречают его на верхней площадке. Николай Николаевич, Янушкевич и Данилов встречали его у подъезда. Когда царь идет, уж никто не попадается ему навстречу, – не принято, чтобы не ставить царя в «неловкое» положение, когда он не будет знать, как отнестись к встретившемуся вне установленного для всех случаев церемониала…

► Насколько мы бедны оружием, видно из приводимых телеграмм.

Телеграмма начальника штаба Северного фронта генерала Бонч-Бруевича начальнику штаба 10 октября:

«6-й Сибирский корпус прибыл в состав Северного фронта без тяжелой артиллерии, и в настоящее время на 12 корпусов фронта имеется всего 8 полевых (и осадных) тяжелых дивизионов. В Рижском укрепленном районе тяжелых дивизионов нет, а во всей XII армии таковых имеется всего два, в составе V армии состоят остальные 6 дивизионов, из которых 5-й тяжелый, вооруженный японскими орудиями, не имеет снарядов и, согласно телеграмме генерала Кондзеровского, 12-сантиметровые гаубицы дивизиона подлежат сдаче после израсходования снарядов, запас которых для них очень невелик. Во всех 8 тяжелых дивизионах по списку числится 16 скорострельных 42-линейных пушек, но налицо из них имеется всего 11, из которых некоторые сильно поношены. Таким образом, снабжение армий Северного фронта тяжелой артиллерией оставляет желать многого, а между тем наступать без тяжелой артиллерии невозможно. Ввиду изложенного и принимая во внимание, что наступление с нижней Двины, благодаря нашему выгодному охватывающему положению, весьма желательно, главнокомандующий приказал вновь ходатайствовать о спешной присылке тяжелой артиллерии».

Телеграмма начальника штаба Кавказской армии генерала Болховитинова дежурному генералу Ставки 10 октября:

«Кубанский казачий атаман донес, что седьмые маршевые сотни собраны окончательно и будут готовы к выступлению 25 октября, при условии своевременного получения винтовок. В настоящее время, после выкомандирования шестых маршевых сотен, у войска остается всего 293 винтовки казанского склада. 7 октября получено 1178, ожидается из Москвы 322, но этого количества винтовок достаточно для вооружения запасных пеших сотен, седьмые же маршевые сотни остаются невооруженными. Возбуждено ходатайство мобилизационным отделом о спешном отпуске в распоряжение кубанского атамана не менее 3000 винтовок, так как, помимо вооружения седьмых маршевых сотен, крайне необходим некоторый запас оружия для высылаемых войском пополнений на Кавказский фронт, а также для обеспечения большого количества эвакуированных, скопляющихся при запасных пеших сотнях».

К этому положению наша армия велась систематически и давно. Ни артиллерийское ведомство великого князя Сергея Михайловича, ни отдел по устройству войск главного управления Генерального штаба, как будто даже не предвидели явление, совершенно обычное у нас в каждую войну: никто не ценит своего оружия, его бросают где попало, а в критическую минуту тысячи людей сдаются в плен с голыми руками. Ни то ни другое учреждение совершенно не позаботилось в мирное время настойчиво и глубоко провести в воспитание армии бережливость оружия, которая так нужна именно нам. Только русский человек не может осознать собственность, если она принадлежит казне. Казенное – ничье.

Когда началась война, схватились, но было уже поздно: бережливость не создается приказами вдруг, а между тем ими-то только и пробовали бороться.

13 августа 1914 г. Верховный приказал собирать винтовки после убитых и раненых.

20 сентября в приказе по V армии сказано: «Выяснилось, что много русского и австрийского оружия, патронов, предметов артиллерийского имущества, одежды, обуви и снаряжения находится у местных жителей и в складах торговцев. Главнокомандующим Юго-Западным фронтом приказано объявить, чтобы теперь же все лица, имеющие у себя указанные вещи, представили их в месячный срок местным военным и гражданским властям, причем будет выплачиваться вознаграждение: наша винтовка 6 р., без затвора – 4р., австрийская – 5р., без затвора – 3 р., патрон – 1 коп., орудия или лафеты – по 1 р. за пуд, ранец – 1 р., патронная сумка – 30 коп.».

17 октября в приказе по I армии сказано уже, что «укомплектования, направляемые в войска, будут приходить впредь частью невооруженными и без снаряжения; обязываю принять самые решительные меры к сбору на полях сражений ружей и снаряжения».

22 октября главнокомандующий Северо-Западным фронтом приказал привлечь обывателей к сбору оружия на полях сражений с платою по 5 р. за неприятельскую винтовку и по 6 р. за нашу.

Из приказа по IV армии от 16 декабря 1914 г.:

«Установленный приложением 10 к ст. 536 Положения о полевом управлении войск в военное время сбор винтовок мало достигает цели, оружие задерживается в госпитальных и этапных складах и поэтому поздно попадает по назначению, а между тем нужда в оружии, для снабжения им укомплектований и выздоровевших, настоятельна.

Ввиду изложенного, по приказанию главнокомандующего армиями Юго-Западного фронта, приказываю все имеющееся в госпиталях и в этапных складах оружие и снаряжение с получением сего приказа сдать заведующему артеллерийскою частью этапно-хозяйственного отдела, которому указать место сдачи собранного оружия и организовать починку его.

На будущее же время приказываю командирам корпусов установить постоянный и тщательный сбор оружия и снаряжения на полях сражений и все собранное безотлагательно отправлять с порожними повозками обозов и с зарядными ящиками парков.

Госпиталям оставлять самое минимальное количество оружия для выздоровевших, а все остальное сдавать в склады оружия».

23 февраля 1915 г. главнокомандующий Северо-Западным фронтом объявил: «За истекший период войны войсковыми частями было утеряно весьма значительное количество винтовок, причем в будущем, в случае непринятия соответственных мер в отношении правильного сбора оружия, нельзя будет рассчитывать на надлежащее пополнение утери, так как для этого уже недостает имевшихся запасов винтовок и не будет достаточно тех, которые вновь изготовляются».

А месяцем позже Сухомлинов и его помощник Вернандер заверяли в частном собрании членов Государственной думы, что вот-вот все снаряжение придет в полный порядок…

Тем же приказом по тому же фронту дано обширное наставление по сбору винтовок, еще раз доказывающее, как эта мысль была нова. Помимо самого сбора и его очень сложной организации, предписаны были еще следующие общие меры:

«1. Установить строжайшие наказания за каждую утерянную нижним чином винтовку, в особенности при нахождении нижних чинов в различных командировках в тылу.

2. Установить, чтобы легко раненные отправлялись на перевязочные пункты или лазареты со своими винтовками. Легко раненные, не принесшие винтовок, должны быть отправляемы обратно за винтовкой. Об изложенном должно быть поставлено в известность начальство перевязочных пунктов и лазаретов.

3. Установить, чтобы санитары, вынося тяжело раненных, захватывали бы и их винтовки.

4. Установить выдачу денежного вознаграждения в размере 50 коп. за каждую исправную винтовку тем легко раненным нижним чинам, которые, кроме своей винтовки, принесут на перевязочный пункт еще винтовки своих убитых или тяжело раненных товарищей. Такое же вознаграждение, в случае если по обстоятельствам командир полка признает это возможным, может быть выдаваемо и при позиционной войне, когда винтовки после атак остаются впереди наших окопов и сбор их связан с известным риском».

► 10 февраля 1915 г. Янушкевич писал начальнику главного артиллерийского управления генералу Смысловскому: «Крайне заинтересован в выяснении фактического успеха принятых мер. Время идет. Ждать нельзя. Убежден, что содействие прибывших должно дать реальный толчок интенсивности работ. Все иностранное бесконечно запутывается. Лорд Китчнер категорически заявляет, что официально, определенно, твердо ему ничего не сообщено. Нет знающего и, главное, полномочного представителя артиллериста. Тимченко совершенно бесполезен, если не больше, хотя в своей отрасли мог быть незаменим. В данном случае универсальность представительства только вредна. Необходимо кончить так или иначе с винтовками, усилив производство наших хотя бы до 100 000, равным образом усилить производство пулеметов и легких пушек. Возможность доказывается результатами противников и союзников. Постоянное искание лучшего только вредит. Происходящие события вызывают усиленный расход пушечных патронов. Прошу срочного ответа».

► 25 марта 1915 г. к приказу по Северо-Западному фронту была приложена следующая инструкция по укомплектованию пехоты в армиях фронта:

«§ 1. Недостаток материальной части вызывает необходимость установить особый порядок укомплектования войсковых частей.

§ 2. Опыт бывших боев показал крайнюю необходимость тотчас же после боя немедленно пополнять войсковую часть, неимение же под рукою укомплектования вызывает нежелательную приостановку боевых действий.

§ 4. Это делает желательным, чтобы при каждом пехотном полку состояло известное число безоруженных, всегда готовых заполнить ряды полка.

§ 7. Кроме вышеозначенного полкового запаса безоружных, в каждой армии состоит армейский запас безоружных при запасных батальонах».

Из приказов по тому же фронту видно, что при контрольном осмотре оружия в некоторых частях войск обнаруживалось до 30 % с неисправной подачей патронов, невыбрасыванием гильз, заржавевших и вообще негодных к употреблению. «Замечено мною, – писал командующий IV армией, – что оружие в частях войск находится в крайне запущенном виде – винтовки не чистятся, и, благодаря такому обращению, большинство их побито и поцарапано и сплошь покрыто ржавчиной» (приказ 19 декабря 1914 г.). И опять-таки в корне вина не солдата, вина в убеждении, сложившемся в армии еще со времен Суворова: «Пуля – дура, штык – молодец», вина в крайне ненормальной постановке обучения стрельбе в мирное время, в отсутствии в войсках достаточного числа офицеров, теоретически и практически хорошо знакомых с ружейным огнем. Солдат палит, иногда закрывши глаза, потому что совсем не обучен как стрелок.

► Стрелковое дело проходилось у нас в мирное время настолько неудовлетворительно, что боевая обстановка сразу выяснила все недочеты смотрового обучения. Все смотровые «проценты» остались где-то далеко, далеко сзади. В ноябре 1914 г. в приказе по IV армии было объявлено, что «наш ружейный огонь малодействителен, так как пули летят через головы»; в декабре главнокомандующий Юго-Западным фронтом объявил, что «по сведениям, полученным от вашего военного агента в Бельгии, немцы, указывая на отличную действительную стрельбу нашей артиллерии, говорят, что стрельба пехоты слишком высока, по-видимому, вследствие того, что люди при перебежках не переставляют прицелов или же стреляют из окопов без прицеливания».

30 марта 1915 г. в приказе по IV армии объявлено: «В целом ряде перехваченных секретных документов противника упоминается о том, что пехота наша стреляет слишком высоко, то есть стреляет через головы противника, не прицеливаясь, причиняя германцам сравнительно с расходом патронов небольшие потери. То же говорится и про нашу артиллерию, стреляющую главным образом на высоких разрывах, причем артиллерия даже систематически обстреливает все участки местности, где она только предполагает появление артиллерии или пехоты, и доходит до того, что обстреливает одиночных людей противника».

С самого же начала войны выяснилось также, что пехотные и кавалерийские начальники имели весьма примитивное представление об артиллерийской подготовке атаки, а между тем и до настоящего времени эта простая, казалось бы, вещь все еще не усвоена ими сколько-нибудь прочно. В этом отношении очень симптоматичен секретный приказ по II армии от 5 апреля 1915 г., который я привожу буквально, именно как серьезный исторический документ, доказывающий, какой азбуке приходилось учить высших начальников по истечении почти года беспрерывной войны. Ясно, что не знали даже складов боевого дела.

Приказ № 175

Несмотря на вполне ясные, точные и обоснованные указания «Наставления для действия полевой артиллерии в бою», среди войсковых начальников разных степеней до настоящего времени существует довольно сильное разномыслие об использовании артиллерии в бою, особенно по вопросу об артиллерийской подготовке атаки.

Дабы раз навсегда положить этому конец, считаю необходимым, в дополнение и разъяснение приказания по войскам армии от 8 февраля сего года за № 26, объявить нижеследующее:

I

Пушенная дистанционная шрапнель назначается и действительно очень хороша для поражения исключительно открытых живых целей.

Пушечная ударная шрапнель производит лишь ничтожное и весьма капризное действие, и рассчитывать на нее как на надежное средство для поражения даже слегка укрытых живых целей (за плетнями, дощатыми заборами и т. п.) трудно.

Пушечная граната назначается для разрушения легких построек, отчасти земляных сооружений и по щитовой артиллерии (комбинированная стрельба); хорошо действует по селениям и людям, находящимся в закрытых помещениях. На необстрелянные войска производит значительное моральное действие.

Для достижения ощутительных результатов во всяком случае требует точной пристрелки и, следовательно, большого расхода.

Таким образом, трехдюймовая полевая скорострельная пушка отлично бьет всякого рода открытые живые цели, по закрытым же (даже слегка) живым целям, щитовой артиллерии (даже открытой), земляным сооружениям и проволочным заграждениям действие ее очень слабо, и необходим громадный расход снарядов, чтобы по целям такого рода получить хотя бы только несколько ощутительные результаты. Моральное действие гранаты значительно, но только на необстрелянные войска (п. 75 Наставлений для действия полевой артиллерии в бою).

Навесная шрапнель легкой полевой гаубицы (12-см, 48-лин. калибра), благодаря сравнительно малой меткости, слабой окончательной скорости, малой глубине поражения и трудности хорошей пристрелки ею, – тоже не может служить надежным средством для поражения живых целей, укрытых окопами.

Стрельба фугасной бомбой легкой полевой гаубицы по целям мелким, представляющим небольшую поверхность, как отдельные полевые окопы, небольшие их группы, отдельные строения и т. д., благодаря незначительной вероятности попадания, потребует для получения необходимого числа удачных выстрелов слишком много снарядов, почему, прежде чем решиться на такой их расход, следует хорошо рассчитать, «стоит ли игра свеч».

Посему главными задачами легкой полевой гаубицы будут: разрушения всякого рода построек и земляных сооружений (в том числе искусственные препятствия), имеющих сравнительно значительные размеры (фугасная бомба), и обстреливание войсковых масс (напр., накапливающиеся резервы), укрытых крутыми скатами высот, берегами оврагов и т. д. (навесная шрапнель, п. 85 Наставлений…).

Кроме того, хотя в этом направлении опытов в мирное время и не производилось, но можно с уверенностью полагать, что, благодаря своим баллистическим качествам, полевая легкая гаубица может огнем своей навесной шрапнели значительно ближе подвести атакующие войска к противнику (до 40 сажен).

Для устройства дымовой завесы тоже, очевидно, значительно выгоднее огонь легких полевых гаубиц, нежели 3-дюймовой пушки.

Главное назначение орудий тяжелой артиллерии: разрушение прочных построек и сооружений всякого рода, борьба с тяжелой артиллерией противника и вообще цели, находящиеся вне досягаемости 3-дюймовой скорострельной пушки и легкой полевой гаубицы.

Причем тяжелая пушка значительно метче и дальнобойнее гаубицы, гаубица же значительно разрушительнее пушки.

Ко всему этому в заключение необходимо еще прибавить: огонь, не наносящий поражения, кроме громадного расхода патронов, имеет еще тот серьезный минус, что подбадривает противника.

II

Сражения выигрываются пехотой. Единственная задача артиллерии – помочь пехоте быть победоносной. Следовательно, согласование действий обоих родов оружия всегда сводится к поддержке пехоты артиллерией.

Главнейшая обязанность полевой артиллерии в бою – самая решительная поддержка своей пехоты. Ее действия должны быть строго сообразованы с действиями пехоты как во времени, так и в пространстве (§ 304 Германского устава легкой артиллерии 1907 г.).

Основное назначение артиллерии – содействие в бою войскам других родов (п. 1 Наставлений…).

И наконец, общая задача артиллерии в наступательном бою – проложить путь пехоте и облегчить ее боевую работу (п. 127 Наставлений…).

Основываясь на всем этом и сказанном выше о свойствах снарядов разного рода орудий полевой артиллерии, каждому войсковому начальнику необходимо твердо себе уяснить, что пехота может потребовать от артиллерии и что, когда и при каких условиях артиллерия может и обязана дать пехоте в главнейших фазисах наступательного боя.

При сближении с противником (авангардный бой), для выяснения обстановки, артиллерия обязана открыть огонь частью своих батарей – иногда отдельными взводами.

Части эти часто меняют позиции, стараются ввести противника в заблуждение; сфера их деятельности обязательно вне важных направлений будущей атаки и подальше от главного ядра артиллерийских позиций; общий характер действий – энергичный, смелый, решительный (п. 129 и 130 Наставлений…).

Если противник не выдержит и откроет огонь – он обнаружит себя, то есть все, что и требовалось; если нет – единственным побудительным к тому средством может быть только начатое одновременно с артиллерийским огнем наступление нашей пехоты.

Это последнее рано или поздно, но уже обязательно заставит противника раскрыть свои карты, чтобы не позволить нашей пехоте водвориться без потерь вблизи позиции.

Где бы и чем бы противник ни высказался, необходимо сейчас же открыть по нему огонь, но огонь этот должен быть скорее характера демонстрации, чем серьезного действия: намерения его – принудить войска обороняющегося, и особенно его артиллерию, ввязаться в дело.

Наконец, под прикрытием действия авангарда выдвигается артиллерия главных сил. Наша пехота вступает в сферу действительного артиллерийского огня – задача нашей артиллерии потушить артиллерийский огонь противника.

Артиллерийской дуэли, как это понималось ранее, то есть когда в борьбе участвовала лишь одна артиллерия, а пехота безмолвно созерцала эту борьбу, не принимая в ней активного участия, в настоящее время нет и быть не может, так как такая борьба ощутительных результатов не может дать, и благоразумная артиллерия уклонится от такого состязания, побережет свои силы и снаряды для более интересных эпизодов, которые наступят, как только пехота начнет движение.

Остановить наступление пехоты, маневрирующей вне сферы ружейного огня, может только артиллерия противника, а чтобы она этого не делала, надо подавить ее огонь, привлечь на себя: артиллерия противника станет отвечать – завяжется артиллерийский бой, жестокий, упорный, усиливающийся в зависимости от того, насколько артиллерия противника мешает наступательному движению нашей пехоты (п. 136 Наставлений…).

При современных условиях (щиты, окопы) уничтожить артиллерию противника невозможно, – щитовая батарея, хотя и умеренно укрытая окопами, не должна опасаться полного уничтожения даже под самым бешеным ураганом огня.

Ввиду всего этого «артиллерийская дуэль, ведущаяся из-за закрытий, вызывая огромный расход боевых припасов, будет приводить, по всей вероятности, к весьма незначительным результатам…» и, во всяком случае, «не должна начинаться преждевременно, но лишь весьма незадолго до настоящего решительного действия» (генерал Ланглуа).

«Если можно подавить неприятеля артиллерийским огнем, то наступление пехоты совершается беспрепятственно. Но так как трудно своевременно добиться действия артиллерийского огня против неприятеля, благоприятствуемого местностью и занявшего укрепленную позицию, то пехоте не следует выжидать успеха артиллерийской борьбы. Ей следует наступать уже во время артиллерийской борьбы – тогда лишь она может рассчитывать на содействие артиллерии» (японский устав для пехоты).

Ввиду всего этого главнейшая забота артиллерийских начальников заключается в том, чтобы в течение всего боя поддерживать правильную соразмерность между действиями по неприятельской артиллерии и неприятельской пехоте и соответственно сему распределять задачи своих частей (п. 137 Наставлений…).

Характерная черта деятельности артиллерии в период подготовительного боя – прерывчатость огня. Действительно, противник избегает показываться, особенного упорства не проявляет, дабы сэкономить свои силы, а потому и артиллерии наступающего не приходится поддерживать непрерывного интенсивного огня, открывая его лишь по мере необходимости, чтобы придавить артиллерию или пехоту противника к земле. Ту же прерывчатость вызывает и вопрос о необходимости экономить снаряды, дабы в решительную минуту иметь их достаточный запас.

Вторая характерная черта – некоторая разбросанность. Протяжение фронта слишком велико, чтобы можно было сплошь обстрелять последний во всю его ширину; сосредоточивать же по определенным меньшим участкам рано, так как еще не выяснено, где главные усилия обороны и куда будет направлен решительный удар.

По мере развития операций и втягивания в бой все большего и большего количества войск обстановка станет все больше выясняться и начнет назревать момент решительного удара, который состоится, очевидно, не по всему фронту, а только против известного участка неприятельской позиции.

Раз этот участок окончательно определен, необходимо против него и ближайших к нему подступов сосредоточить огонь превосходящего над противником числа орудий. Кроме того, ввиду особого морального и материального действия флангового огня необходимо стремиться не только к приобретению количественного перевеса на намеченном для удара участке, но и придать своим батареям охватывающее расположение, стараясь расположить их по объемлющей дуге.

Вместе с тем время притянуть и тяжелую артиллерию для действия по укреплениям, разрушения закрытий, уничтожения искусственных препятствий и т. п. (п. 138 и 139 Наставлений…).

К этому времени безусловно вся артиллерия вводится в бой, но, как и во все время сражения, ведет свой огонь одновременно с движением вперед пехоты.

Только угроза удара пехоты вновь оживит некоторые из уже подавленных батарей противника, откроет новые, до сих пор скрытые, и вызовет его пехоту на банкеты, – и тем даст нашей артиллерии благодарные цели для огня (п. 142 Наставлений…).

Иначе артиллерия может стрелять целые часы и целые дни, и в результате будет только опустошение зарядных ящиков, причем если после такой артиллерийской подготовки наша пехота, – сочтя такую подготовку достаточной, – и двинется вперед, то ее ожидает то же, что случилось с нашей пехотой при атаке Плевненских редутов, когда ее встретил ружейный огонь свежего противника, не тронутого ни материально, ни нравственно и ободренного безрезультатной стрельбой нашей артиллерии.

Не точно ли то же повторилось с австрийцами при последней их вылазке из Перемышля, когда артиллерийская подготовка опередила движение пехоты на целые сутки?

Необходимо твердо помнить, что преждевременная бомбардировка влечет лишь к колоссальной трате снарядов и раскрытию своих намерений.

Характеристика артиллерийского огня во время решительного периода боя: а) малая прерывчатость и б) полная сосредоточенность громадного числа орудий по сравнительно небольшому пространству, являющемуся объектом удара.

Во время самого удара, когда дальнейшее сопровождение пехоты огнем уже становится опасным, все усилия артиллерии должны быть направлены в тыл и на фланги атакуемого участка, чтобы отвратить всякую попытку подкрепления или помешать отступлению (п. 147 Наставлений…).

Успешно действующую артиллерию следует на все время атаки, т. е. пока не произойдет где-либо прорыв, оставить на первоначальных позициях.

Наилучшее действие шрапнели в 800—1500 саженей и начинает заметно уменьшаться лишь с Зх/2—4 верст, почему передвижение артиллерии вперед не только делу не поможет, но может его и значительно ухудшить, так как поведет к обнаружению ее взорам обороняющегося, который, очевидно, не преминет это использовать.

Но раз только пехота наша заняла какое-либо сравнительно значительное пространство у противника, сейчас же необходимо части артиллерии податься вперед, чтобы помочь закреплению выигранного пространства за нами. Надо твердо помнить, что пехота может надежно утвердиться в захваченном пункте лишь при помощи артиллерии (п. 148 Наставлений…).

С прибытием этих батарей у наступающего создается исходный пункт для дальнейшего развития действия. Необходимо торопиться, не давать обороняющемуся опомниться и с помощью подходящих резервов врываться в новые позиции и, таким образом, перейти к последнему акту наступательного боя – преследованию.

Здесь от артиллерии требуется лишь не отставать от других, быть смелой, дерзкой, не брезговать любой позицией, лишь бы скорее сняться с передков и открыть огонь; грубая пристрелка – и сейчас же несколько очередей беглого огня, цель которого не столько материальный ущерб, сколько моральное воздействие (п. 149 и 150 Наставлений…).

Из всего изложенного выше ясно, что артиллерийской подготовки атаки, как особого периода боя, предшествующего наступлению и атаке, т. е. периода, когда артиллерия ведет огонь, а пехота еще не наступает, нет и быть не может за все время боя, с самого его начала и до конца.

Даже термина – «артиллерийская подготовка атаки» – при всем желании не отыскать ни в одном из пунктов «Наставлений для действия полевой артиллерии в бою».

И если исключение возможно, то лишь при особых обстоятельствах, подобных тем, в каковых находятся войска армии в настоящее время, и то только по отношению орудий больших калибров, т. е. возможно, что на некоторых участках батареям мортирных и тяжелых дивизионов (или их части) придется открыть огонь до удара пехоты, с целью разрушения местных предметов, окопов, укреплений, закрытий, порчи искусственных препятствий, производства пожаров и т. п.

Огонь этот (имеющий только что указанные цели) должен быть веден с места с полной интенсивностью, возможно более кратковремен и начат обязательно с таким расчетом, чтобы его заключительный период (а не окончание) слился с начальным периодом (а не началом) атаки, то есть не только не может быть речи о малейшем перерыве между окончанием огня и началом удара, но даже и о прекращении огня в момент начала удара.

Командующий армией, генерал от инфантерии Смирнов.

► Ручные гранаты были для нас тоже неведомой новостью, хотя и употреблялись еще в Крымскую кампанию. В декабре 1914 г. командующий IV армией издал такой приказ (вообще, Эверт писал больше других, не стесняясь обнаружить недостатки организации, за которую, конечно, часто сам не мог не отвечать):

«Из получаемых мною донесений видно, употребление ручных гранат совершенно не налажено, причем в корпусах их возят в обозах или при саперных батальонах, а потому это новое средство (!!!) к отражению неприятельских и поддержке своих атак, как ручные гранаты, может остаться неиспользованным до конца войны. Приказываю ручные гранаты выдать в полки и иметь в ротах офицеров и нижних чинов, обученных употреблению ручных гранат, причем при обороне или атаке опорных пунктов таковых снабжать ими в достаточном количестве. Случаи неожиданных взрывов, имевшие место в пехотных частях, всецело отношу к неумелому снаряжению и обучению, а потому и то и другое предписываю производить под руководством саперных офицеров».

► Когда с начала второго года войны нашу армию стали вооружать японскими винтовками, войска приняли на веру официальное «Наставление» для стрельбы из них, полное самых грубых ошибок в отношении баллистических свойств ружья. Я утверждаю это на основании полигонного испытания, которое сделал в учебной команде 436-го пехотного полка. Мною были собраны все поправки и изменения и представлены генерал-квартирмейстеру Ставки Пустовойтенко в сентябре 1915 г., но еще в июле 1916 г. моя рукопись мирно покоилась в артиллерийской части нашего дежурства, а Северный фронт стрелял себе и стрелял в воздух… Я утверждаю, что только сознательные преступники могли выпустить такое «Наставление», которое совершенно гарантировало неприятеля от прицельной, а не шальной стрельбы из японских винтовок. Сухомлинов, конечно, подмахнул его на докладе соответствующего «специалиста».

► Что сказать о современном Могилеве на Днепре (губернском)? Из многих вымирающих губернских городов (Смоленск, Калуга, Пенза) он не лучший. Небольшой, грязный, лишенный примитивных удобств, с четырьмя (!) вагонами одноконной тяги, идущими не шибче молодца-солдата из стрелкового полка, пыльный, населенный еврейской беднотой, управляемый разнузданной полицией под предводительством солдафона, сгибающегося перед каждым придворным лакеем, – вот и все. Теперь, при Ставке, грязь немного повычистили, полиция подтянулась и приоделась, но это и все. Интеллигенция как-то совершенно невидна, да, судя по хроническим крахам драматических трупп, даже при Ставке, по отсутствию библиотек и книжных магазинов, надо думать, что ее и вовсе нет. Зато усиленно работают два кинематографа. Торговля самая жалкая, местной промышленности никакой. Учебные заведения поставлены на опереточную ногу, с какими-то допотопными учителями, а педагогическое начальство – все из разряда самого серого чиновничества 20-го числа. Учащаяся молодежь шляется по улицам, развратничает и хулиганствует.

В прошлом Могилев видел тоже несколько царственных особ. Здесь был с своей армией Карл XII; земляные валы говорят о былых боях. В «Карловой долине» он обедал. В 1780 г. в Могилеве произошло свидание Екатерины II с австрийским императором Францем I, в память чего ими двоими и произведена закладка кафедрального собора. В 1839 г. здесь провел несколько недель наследник, впоследствии император Александр II. Заболев, он не мог продолжать своего путешествия, пока не поправился.

► Мне удалось подобрать несколько отзывов разнородных газет наших противников, союзников и нейтральных по поводу вступления царя в Верховное командование. Приведу их в наиболее интересных отрывках.

«Великого князя Николая Николаевича удаляют потому, что он, несмотря на несомненно проявленные им способности при отступательном движении, отвечает за русские катастрофы в Польше и Галиции, а также потому, что после этих неудач его влияние сломлено». «Ни для кого не секрет, что царь и многие члены царской семьи неохотно подчинялись воле великого князя. Его терпели, его не могли удалить, так как он пользовался авторитетом и имел много сторонников в армии и в политических кругах. Теперь слава его исчезла, и явилась возможность удалить его» (Berliner Tageblatt).

«Падение великого князя Николая Николаевича произведет сильное впечатление и вне России, особенно в Париже, где его обожали. Мы не можем не признать, что наш бывший противник был храбрым и честным врагом. Может быть, и он был лишь жертвою отсутствия системы и царящих в России беспорядков, последствия которых, вероятно, сказались сильнее, чем несомненная энергия великого князя. Судьба его незавидная. Когда-то всеми чествуемый любимец и национальный герой, он ныне с глубокой горестью покидает европейский театр военных действий, чтобы стать во главе Кавказа. Может быть, в глубине его души таится надежда вернуться когда-нибудь в роли спасителя отечества от внутреннего врага» (Berliner Local-Anzeiger).

Та же газета характеризует великого князя как полководца. «Он обладал не только огромной энергией, но доказал свою талантливость в составленных, не без его участия, военных планах. Его план – вступить в Пруссию с двумя армиями и соединить их в одну неотразимую силу – был так же умен, как план нашествия на Восточную Галицию, чтобы парировать удар, направленный против русской территории. Но великий князь обладает и большим упрямством, которое и заставило его вцепиться в идею взять Карпаты». «Его престиж достиг апогея, когда армия заняла почти всю Галицию и Буковину и когда он, к удивлению всего мира, пожертвовал тысячами людей в Карпатах. Вместе с тем тайный ужас охватил союзников. В газетных статьях чувствовалось, что великий князь внушал им страх. Он – идеальный тип для драм Шекспира. После его ухода поля сражений очистятся, но удастся ли царю найти человека, который мог бы заменить энергию великого князя, сомнительно. Не следует забывать, что русская армия привыкла к его железной руке».

«У него не было друзей, многие боялись его, и многие относились к нему с пренебрежением. К числу людей, отрицавших его стратегические способности, принадлежал и г. Сазонов. В начале войны он добивался назначения двух главнокомандующих. Эти старания чуть не привели к министерскому кризису. Великий князь велел передать г. Сазонову, что он чувствует себя вне сферы власти министра иностранных дел и не желает влияния дипломатии на ведение войны». «Когда поражения участились, английская и французская дипломатия заявили г. Сазонову, что Франции и Англии грозит быть втянутыми в эти поражения, если не удастся убедить великого князя согласовать свою тактику с планами французов и англичан. Великий князь, в конце концов, согласился посоветоваться с выдающимся французским генералом, но оставил за собою свободу действий и на будущее время. После этого ему прислали генерала По. Великий князь водил его в театры, устраивал балетные спектакли, обеды, но не пускался в обсуждения общих операционных планов. Генерал По предостерег великого князя от настойчивого штурма Карпат, но великий князь обиделся и, говорят, обошелся с генералом очень резко. После последних событий на русском театре военных действий Англия и Франция предприняли новый шаг, чтобы добиться ухода великого князя, причем поставили в зависимость от этого открытие новых кредитов. После этого царь стал во главе армии и назначил великого князя на Кавказ» (Schlesische Zeitung).

Hamburger Nachrichten указывает на политические причины удаления. Когда начались либеральные преобразования, великий князь пытался выступить против них. «От него исходят все стремления образовать черный блок, объединивший реакционные силы. Всем известно, что в последнее время великий князь хотел выступить против Думы». «Знаменательно, что теперь, после ухода великого князя, открыли заговор на его жизнь. 50 человек арестованы».

«Великий князь видел в генерале Рузском опасного соперника. Как неохотно царь отпустил Рузского, видно из того, что он написал ему письмо в самых теплых выражениях, благодаря Рузского за оказанные услуги. В Петрограде Рузский, помимо своей воли, стал центром враждебных великому князю кругов. Когда началось беспрерывное бегство русских, настал час генерала Рузского.

«Что происходило на совещаниях верховного военного совета, мы, вероятно, никогда не узнаем. Есть основание предполагать, что царь вступил в Верховное командование лишь для того, чтобы удалить великого князя. Среди новых полководцев генерал Рузский командует самой важной группой войск на линии от Риги до Гродно; он состоит доверенным лицом царя и – самый влиятельный из его советников». «Нам нечего бояться будущего, так как генерал Рузский уже показал, что он стоит ниже наших полководцев» (Post).

«Едва ли перемена в Верховном командовании изменит исход войны. Выступление самодержца всея России скорее является доказательством предстоящего развала армии и государства. Падение великого князя, довольно удачно руководившего в течение года армиями царя и достигшего некоторых успехов, нельзя объяснить одними военными соображениями. Правительство было вынуждено уступить все более и более настоятельному требованию видеть новых людей прежде всего во главе армии. Политическая роль, которую играл великий князь, вероятно, облегчила решимость царя на такой шаг». «Немецкие военные писатели избегали говорить о русском Седане. Теперь же, когда смещение великого князя – совершившийся факт, политики имеют полное право упоминать о Седане, ибо это событие единственное, с которым можно сравнить уход великого князя. Последний, несомненно, был представителем системы, которая на четвертом месяце наступления австро-германцев пала, как пала наполеоновская система под Седаном» (Vossische Zeitung).

«Великий князь Николай Николаевич был убежденным панславистом и ярым ненавистником немцев. Уже в 1913 г. он находил политику Сазонова слишком слабой. В течение первых 6 месяцев войны германофильская партия, с графом Витте во главе, действовала против великого князя, причем Витте, говорят, рассчитывал на влияние государыни. Но великий князь взял верх; в России говорили, что двор – в Петрограде, а Россия – в главной квартире великого князя. Он был истинным руководителем политики, даже внешней. К нему ездили г. Сазонов и французский посол перед каждым важным решением».

«В качестве панслависта великий князь был против планов Италии относительно Далмации. Бывший хорватский депутат Супилло и сербский посол Сполайкович на коленях умоляли царя защитить Сербию против Италии; их поддерживал великий князь. Г. Сазонову и г. Палеологу лишь с трудом удалось добиться согласия великого князя на союз с Италией».

«Бывший вице-губернатор в Черновцах, Геровский, уговорил великого князя не соглашаться на уступку Румынии Северной Буковины. Изгнав полмиллиона евреев из русской Польши, великий князь разрешил Геровскому изгнать их и из Буковины. Такие же полномочия получил и граф Бобринский в Галиции, но воспользовался ими лишь в ограниченных размерах» (там же).

«Великий князь в нынешнюю войну был не только Верховным главнокомандующим всеми русскими армиями: его считали фактическим повелителем России, перед которым совершенно стушевывалась личность его племянника, царствующего императора. В качестве победителя, он после войны, быть может, захватил бы в свои руки верховную власть, которой он фактически уже обладал. Ныне, когда судьба отвернулась от него, он пал жертвой не столько собственных ошибок, сколько вечного расстройства и беспорядка во всей государственной организации России» (Dziennik Berlinski).

Matin называет решение царя началом «священной войны», в течение которой произойдут чудеса. Такие же надежды питает и Temps.

«Принятие царем Верховного командования означает, что немцы должны оставить навсегда надежду на тот мир, который они собирались заключить, до зимы, с Россией. Немцы теперь знают, что этот торжественно обещанный кайзером мир они могут получить, только уничтожив всю Европу, потопив английский флот, прорвав линию французского фронта и взяв Лондон, Москву, Рим и Париж, что кажется несоразмерным с талантами маршала Гинденбурга и адмирала Тирпица. Отступление русской армии нисколько не повлияло на уверенность союзников в окончательной победе» (Figaro).

Corriere della Sera говорит, что это – не отчаянный жест или последняя карта России. «Царь чувствует себя обязанным прекратить войну лишь после победы. Обновление русской армии не может произойти сразу; могут наступить и критические минуты, но улучшение положения заметно уже теперь».

Times уверяет, что царь отправляется в армию с целью устранить внутренних и внешних врагов и освободить народ от немецкого засилья.

«Неизвестно в точности, чем вызвана эта перемена в командовании. Можно только думать, что в настоящий момент, когда не только от русской армии, но и от русского народа требуются огромные жертвы, место царя во главе своих войск. Великий князь Николай Николаевич был искусным стратегом; ему удалось соединить северную и центральную армию. Вся Англия верила в него».

Та же газета описывает любовь солдат к великому князю Николаю Николаевичу, которую он приобрел как в мирное время, так и на войне. Она говорит, что Николай Николаевич был железным человеком и отличался необычайным умением присутствовать именно в тех местах, где это требовалось. «Войне была посвящена вся жизнь великого князя. Никто не сделал для русской армии более, чем Николай Николаевич».

«С прозорливостью, делающей честь высокому политическому разуму государя и его трезвому взгляду на положение вещей, он счел, что наступил час уничтожить средостение между царем и народом, созданное бюрократической камарильей. Царь понял, что для спасения России необходимо единение его с народом. Русский народ будет благодарен своему повелителю за то, что он разделил с ним опасность и принял на себя тяжелую ответственность защищать священную территорию родины. Русский народ так же, как и мы, увидит в этой благородной решимости лишнее подтверждение несокрушимой веры в окончательную победу. Принятие государем Верховного командования доказывает, что стратегическое положение не только не безнадежно, но и находится накануне перемены к лучшему. Действительно, положение русской армии улучшается с каждым днем, благодаря увеличению количества боевых припасов и постоянному притоку подкреплений» (Gaulois).

«На днях пришла приятная новость, что сам царь стал во главе своих войск с намерением сохранить за собой командование до тех пор, пока поражение не превратится в победу. Моральное и военное значения решения, принятого императором, различны; легче оценить первое, чем второе. Присутствие царя в рядах сражающихся армий и сосредоточение Верховного командования в его руках преисполнит Россию доверием, воодушевлением и решимостью, причину которых вряд ли в состоянии постичь англичане. Нельзя больше сомневаться в единении и решимости, повсюду царящих в России.

«Новый начальник Генерального штаба, генерал Алексеев, в течение настоящей воины уже доказал, что достоин репутации, приобретенной им в Турецкой (?!) и Японской кампаниях. Сейчас, впрочем, еще неуместно сравнивать его способности со способностями великого князя» (Daily News).

«Принятие царем Верховного командования еще более придаст решимости его храбрым солдатам отстаивать родину. До сих пор русские крестьяне считают особу царя священной, а потому сознание, что он разделяет их судьбу и, до некоторой степени, лишения, вызовет сильное впечатление» (Daily Telegraph).

«Государь принял на себя тяжелую ответственность Верховного командования армиями не в качестве военачальника или любителя-специалиста. Для исторического романа достаточно присутствия на поле сражения одного такого государя. Между Николаем II и Вильгельмом II нет ничего общего. Последний постоянно прибегает к театральным эффектам и нуждается в одобрении галерки; о первом, избегающем всех феерических эффектов, у многих современников сложилось, вероятно, совершенно ошибочное мнение. Но Николай II может быть уверен, что приговор нелицеприятной истории будет в его пользу. Желание германцев исполнилось: великий князь не руководит более армиями, выставленными против них. Известно, что немцы несколько раз покушались на жизнь великого князя; эти покушения лучше всего характеризуют тевтонскую „культуру“» (Morning Post).

«Царская власть обладает какими-то мистическими и отеческими свойствами, неотразимо действующими на душу русского народа. Решение царя вновь свидетельствует о тесных узах, существующих между народом и царем-батюшкой. Принимая на себя Верховное командование, царь ясно доказал, что не может быть сомнения в решимости России довести войну до конца» (Daily Chronide).

«Уход великого князя наводит на печальные размышления. Берлин, вероятно, будет ликовать, а весь мир сочтет это доказательством абсолютной неудачи бывшего Верховного главнокомандующего. Но такая точка зрения глубоко ошибочна: великий князь не потерпел неудачи; наступление и отступление русских не было стратегической ошибкой. Причина русских неудач кроется в недостатке боевых припасов» (там же).

«Перемена Верховного командования указывает на серьезность положения. Великий князь Николай Николаевич оказал союзникам огромные услуги. Он внушал доверие всем, с кем встречался. Его искренность, простота и отвага снискали ему симпатии и преданность русских армий и восхищение русского народа. Его уважение к Англии и Франции сравнимо лишь с ненавистью, которую он питал к германским влияниям, причинившим России столь много зла. Цивилизация должна быть ему признательна за то, что он в течение долгих месяцев сдерживал немецкие полчища, особенно за вторжение в Восточную Пруссию, которое в самом начале войны оказало заметное влияние на ход военных действий на Западном фронте. Если впоследствии ему пришлось отступить, это объясняется двумя факторами, в которых он неповинен: недостатком боевых припасов и мало развитой железнодорожной системой» (Daily Mail).

«Для всех русских война сделалась национальной, и поэтому неудивительно, что царь, по примеру героя Альберта Бельгийского, стал во главе своих армий. Двух Верховных главнокомандующих не может быть. С того момента, когда ход событий потребовал присутствия императора во главе войск, уход великого князя Николая Николаевича стал неизбежным» (Gazette de Hollande).

«Великий князь доказал свои военные способности, руководя в чрезвычайно трудных обстоятельствах отступлением русских армий. Ныне окончательно исчезла надежда австро-германских полководцев охватить или уничтожить русскую армию. Она сохранила свою неприкосновенность, и огромные жертвы, принесенные австро-германцами, были тщетны. Этот блестящий результат достигнут великим князем» (Journal des Balkans).

Другая бухарестская газета La Politique говорит: «С самого начала военных действий великий князь Николай Николаевич сумел одержать верх над оппозиционным течением, которое его политика встречала в высших придворных сферах и в лоне правительства, но его противники не сложили оружия. Неудачный ход военных событий в течение последних 4 месяцев способствовал торжеству противников великого князя». «В настоящее время положение г. Сазонова окрепло; последние перемены в высшем командовании подтвердили то, о чем говорили с самого начала войны. Антагонизм между великим князем Николаем Николаевичем и г. Сазоновым кончился торжеством последнего. Некоторые хорошо осведомленные круги утверждают, что к довольно неожиданным для посторонних людей переменам причастны и союзнические дипломатические круги. Как бы то ни было, нельзя отрицать, что великий князь впал в немилость по чисто политическим причинам, ибо поражения русских нельзя приписывать всецело высшему командованию, так как недочеты в организации могут свести к нулю лучшие распоряжения верховного начальника».

► Царь с наследником поехал на Юго-Западный фронт.

► Приехал полковник л. – гв. Семеновского полка Семен Иванович Назимов, когда-то нашумевший и снискавший высочайшее благоволение организацией «потешных»; сейчас он комендант этапного пункта. Какой-то развинченный, с мягкой чувствительностью, с женскими манерами и голосом и, видимо, добрый человек, что не мешает ему быть типичным карьеристом. Приехал, как выразился, в наше «святое святых»; это действительно общее на словах ощущение приезжающих. Рассказывал, как грабят казаки, как нелепо был обставлен наш совершенно неожиданный для него отход от Ново-Свенцян. Никто ничего не знал, не знал и он сам, этапный комендант! Бывшие у него казаки, по обыкновению, доносили, что все обстоит благополучно, а к вечеру пришлось бросить все это благополучие и стремительно удирать.

Привожу дословно привезенную им «записку», которую он представил начальнику штаба.

Оборона и эвакуация ст. Ново-Свенцяны

«29 августа сего года, находясь с двумя ротами вверенного мне этапного батальона и управлением в местечке при станции Ново-Свенцяны для открытия того же числа сборного этапа, согласно распоряжению этапно-транспортной части штаба X армии, я около четырех часов дня совершенно случайно узнал от сотника, прибывшего в местечко с сборной сотней 1-го Нерчинского полка, что Кукинишки заняты противником, который, двигаясь вперед, находится уже верстах в 15–20 от станции Ново-Свенцяны, причем, по словам казаков, на всем своем пути до станции Ново-Свенцяны они не встретили ни одного нашего солдата. Сам сотник с двумя офицерами и 80 казаками оторвались от своего полка, входившего в состав отряда генерала Казнакова. Получив данное сообщение, я, во избежание могущей произойти паники и в целях предупреждения опасности, угрожающей станции, немедленно задержал казаков и привлек все находившиеся в районе станции и местечке военные силы для совместного действия против надвигающегося неприятеля, организовав из них оборону станции. В моем распоряжении оказалось: 1) две этапные роты вверенного мне батальона, в числе около 300 человек, вооруженных японскими винтовками, с 60 патронами на каждого солдата, 2) 3-я рота 367-й пешей Минской дружины, находившаяся в распоряжении начальника жандармского полицейского управления железной дороги, в числе около 200 человек, вооруженных берданками, 3) взвод от 2-й роты 390-й пешей Минской дружины, находившийся в том же ведении, числом 50 человек, из них: 30 вооруженных берданками, остальные без винтовок, 4) три взвода от 4-й роты 382-й пешей Минской дружины, обслуживавших тыловой этап фронта, в числе около 100 человек, вооруженных карабинами, 5) 80 человек казаков 1-го Нерчинского полка Забайкальского войска. Всем означенным частям отряда мною были даны указания о мерах обороны станции, выставлены от рот полевые заставы и караулы по обе стороны станции, как это видно из прилагаемого при сем плана, и высланы вперед казачьи разъезды, причем, ввиду заявления командира сборной сотни, сотника Жуковского, о невозможности произвести должную разведку из-за чрезмерного утомления лошадей, мною было приказано заведующему, прибывшему в Ново-Свенцяны с конским запасом гвардейского корпуса, предоставить казакам 15 лошадей из этого запаса, которые и были на следующий день ему возвращены обратно. Одновременно мною были даны распоряжения об отправке этапного имущества по узкоколейной дороге в Свенцяны и эвакуации находившихся в местечке госпиталей, казенных учреждений и местного населения. Поручику 4-го понтонного батальона, присланному накануне и начавшему с утра 29-го, по приказанию начальника штаба гвардейского корпуса, постройку моста через реку Женманы, протекающую близ станции с западной стороны, я приказал приостановить постройку впредь до выяснения создавшегося положения. С ночи на 30-е стали поступать донесения о движении неприятеля, из коих выяснилось следующее: около 12 ч ночи в 8 верстах от станции в сторону Подбродзе на блокпосту № 37 (южнее Ново-Свенцян) неприятельский разъезд силою около 40 человек пытался перейти речку с целью подойти к полотну железной дороги, но вовремя был обнаружен, обстрелян и принужден был отступить, оставив на берегу: бикфордов шнур, 14 пик, немецкий мундир и одну пару сапог. К утру 30-го возвратился посланный на Маляты и Лабонары казачий разъезд, который донес, что он был обстрелян значительной кавалерийской частью неприятеля у деревни Стырленко, отчего не мог продвинуться дальше и отошел на Лабонары, где узнал от ночевавшего там разъезда л. – гв. Конного полка, что этот разъезд сжег у деревни мост, отступая под давлением больших неприятельских сил, направляющихся на линию железной дороги в сторону Ново-Свенцян, в числе около двух полков кавалерии и пехоты с артиллерией. В 12-м ч дня другой казачий разъезд по дороге на Маляты атаковал конный разъезд неприятеля из пяти человек, зарубив трех из них и захватив трех оседланных лошадей, с притороченными к седлам шинелями, на погонах которых стояла цифра «10». В том же часу в 4 верстах от ст. Ново-Свенцян неприятельский разъезд обстрелял шедший на Ново-Свенцяны паровоз с двумя вагонами, на паровозе были видны следы пуль; этот разъезд был казаками отогнан. В час дня было сообщено об обстреле поезда, шедшего из Ново-Свенцян на Подбродзе у блокпоста № 37, причем в вагоне 1-го класса оказалась пробита стена, а у паровоза колпак. Около 3 часов дня телефонное и телеграфное сообщение в направлении к ст. Подбродзе прекратилось. Эвакуация станции шла весьма успешно, и управление станции к 3 ч дня перешло в ведение 2-го железнодорожного батальона. В 4 ч ушел со станции Ново-Свенцян последний поезд с железнодорожным батальоном, к каковому времени вполне закончилась и эвакуация обеих станций Ново-Свенцяны: все аппараты телеграфов, телефонов и сигналов сняты, медные котлы и фонари вывезены. В 5-м часу наши цепи вошли в соприкосновение с неприятелем, обстреливая появившуюся германскую конницу, а около 5 ч на нашем правом фланге заметно стало приближение германской пехоты и артиллерии, которая открыла огонь. Одновременно с левого фланга начальник заставы донес, что хотя своим частым огнем ему и удалось слегка оттеснить наступавших спешенных германских кавалеристов, числом около 100 человек, но, заметив, что противник предпринял обход фланга с целью зайти в тыл и тем самым угрожал совершенно отрезать его взвод, он вынужден был начать отход по заранее намеченному направлению к узкоколейной дороге. Сообразуясь с этими донесениями, принимая во внимание совершенно законченную эвакуацию станции и местечка и видя, во-первых, наступление весьма значительных неприятельских сил из трех родов оружия и созданную начавшимся охватом нашего левого фланга угрозу преградить отряду путь отхода к г. Свенцяны, во-вторых, отсутствие телеграфной и телефонной связи и полную неизвестность, подойдет ли поддержка строевых частей, и, наконец, в-третьих, явный недостаток в патронах при совершенной невозможности их пополнения, – я был вынужден для спасения вверенных мне этапных рот и всего отряда, плохо и разнотипно вооруженного, начать отход в направлении на Глубокое, согласно ранее данному мне указанию штабом армии. Начав отход под прикрытием казаков, все роты с мерами охранения двигались в полном порядке под сильным огнем неприятеля. Германская батарея, меняя позицию, все время обстреливала дорогу по пути следования рот; шрапнели и гранаты рвались шагах в тридцати, но, к счастью, безрезультатно, благодаря удобной местности, дававшей людям возможность укрываться. С правой стороны дозор указал на неприятельский разъезд в лесу у деревни Кохановки, в одной версте от дороги, который был отогнан нашим взводом, вступившим в перестрелку. Дальнейшее движение рот продолжалось походным порядком по указанному направлению до местечка Глубокое».

Так X армия охраняла и обеспечивала одну из главных станций…

► «Армейский вестник», орган штаба Юго-Западного фронта и «Наш вестник» – Западного фронта, более или менее известны. Но в армии есть еще издания, например «Известия штаба XI армии», «Боевые новости» X армии, «Последние армейские известия» III армии, которые почти никому не известны, и комплекта их не имеется даже в Ставке, потому что здесь ими ровно никто не интересовался и не интересуется. Я хотел наладить это дело, но его окунули предварительно в такую канцелярщину, что я сразу же устранился.

Вопрос о том, что армию нужно занять чтением, обратил на себя внимание еще в самом начале войны. 8 августа 1914 г. Янушкевич сообщил главнокомандующим фронтами, что Верховный приказал озаботиться скорейшим снабжением войсковых частей газетами, конечно, «патриотического», направления и бюллетенями о событиях на всех театрах военных действий. 16 декабря 1914 г. начальник штаба Северо-Западного фронта выпустил объявление: «В городе Москве издается патриотическая газета „Голос русского“. С разрешения главнокомандующего (ген. Рузского) все части войск, входящие в состав фронта, могут получать эту газету бесплатно». К чести и уму частей войск надо прибавить, что эта слякоть не была ими принята, а где выписывалась, лежала нетронутой, получая потом чисто бумажное употребление…

► 24 июля 1915 г. начальник Генерального штаба Беляев просил Янушкевича разрешить распространять «Московские ведомости» в армии без просмотра их нумеров в цензуре фронтов и был поддержан начальником главного управления по делам печати Катениным. Янушкевич, просветленный все-таки годом войны, 17 августа ответил, что не находит возможным делать исключение для газеты, так как указываемое ее патриотическое направление отличает и многие другие органы.

► Царь, беседуя с Алексеевым и Пустовойтенко, часто говорит о своей жене, давая понять, что она участвует в жизни страны и интересуется ею.

► Начальник штаба держится при дворе очень скромно, но с большим достоинством.

► Опять приехал генерал д’Амад и скоро уезжает домой; он будет заменен генералом По, как постоянным представителем французской армии в Ставке. На такую же роль во французской главной квартире от нас посылается генерал Яков Григорьевич Жилинский, бывший начальник Генерального штаба, варшавский генерал-губернатор и главнокомандующий Северо-Западным фронтом; он приехал сюда, чтобы получить все необходимые сведения. Все встречают его со злобой, вполне им заслуженной и по командованию фронтом, и по его неумению быть человеком. Рассказывают, что на фронте он обставлял себя всей той роскошью и недоступностью, до скороходов включительно, какая окружала его в Варшаве до войны. Его надменность, важность и петушиная надутость рельефно подчеркиваются простотой Алексеева, который, однако, сохраняет всю видимость большого гостеприимства и некоторой доли почтительности (Все такие приезжие завтракают и обедают с нами, если не приглашены к царю.) Надо же было царю догадаться послать этого индейского петуха во Францию, где так ценят ум.

► Здесь еще и второй отставленный – бывший командир гвардейского корпуса генерал Владимир Михайлович Безобразов. Е(арь очень расположен к нему. Это – развалина (род. в 1857 г.), едва таскающая свои ноги-бревна, с тупым взглядом гурмана, снисходящего ко всему окружающему. Когда у него на фронте были столкновения с командующим армией Лешем, Алексеев, зная близость Безобразова ко двору, просто посылал копии телеграмм их обоих в штаб Верховного и таким образом остался в стороне при устранении его от корпуса, происшедшем в середине июля этого года; впрочем, Безобразова командировали в распоряжение Верховного.

► По словам Носкова, состав нашего управления таков, что Пустовойтенко готов всех выгнать, кроме него и полковника Щепетова, но это не так-то просто, потому что у некоторых из них есть связи, которых нельзя игнорировать, желая сохранить свое собственное положение.

► Чтобы оформить все наше с Носковым новое дело, написал для Пустовойтенко следующий его доклад начальнику штаба. Поправки сделаны самим генерал-квартирмейстером.

«В последнее время от редакций газет „Русское слово“, „Русские ведомости“, „Биржевые ведомости“ и „Речь“ поступили ходатайства о разрешении их корреспондентам прибыть в штаб Верховного главнокомандующего.

До настоящего времени русская печать относилась к армии и войне с чувством истинного патриотизма. Между тем целым рядом условий она поставлена в такое положение, при котором совершенно не имеет возможности удовлетворить запросов общества, вследствие крайней скудости, туманности и неверности даваемых ею сведений и освещения всего, относящегося к ходу военных действий. Главная причина такого положения печати – отсутствие необходимого руководительства, а это последнее происходит, в свою очередь, вследствие полного отсутствия какой бы то ни было связи между печатью и единственным компетентным для нее органом – штабом Верховного главнокомандующего.

Развитие и поддержание интереса к войне в широком обществе настоятельно побуждают принять возможные меры к тому, чтобы[4] печать не оставалась неиспользованною, и притом наиболее интенсивно и широко. Пример наших противников в этом отношении заслуживает серьезного внимания, как давший исключительно благоприятные результаты.

Исходя из изложенного казалось бы не только возможным дать разрешение на прибытие в штаб указанным корреспондентам, но и попытаться войти через них в постоянную связь с названными выше большими и влиятельными газетами для возможно более широкого ориентирования общества в ходе военных действий, которое, при соблюдении военной тайны, было бы, однако, в состоянии поддерживать в нем все время живой интерес к войне и рассеивать те неверные сведения, которые распространяются в обществе частью по невежеству, частью по злонамеренности [5]. Подобная постановка дела могла бы пригодиться штабу и в таком, например, случае, когда оперативные соображения потребовали бы отвлечения внимания противника в определенную сторону, в целях демонстративных.

Наиболее подходящим способом осуществления такой задачи представляется нахождение в месте расположения штаба нескольких корреспондентов наиболее влиятельных газет столиц и провинции, руководимых в области оперативной самим штабом. Избранные своими редакциями и ими же вполне оплачиваемые, такие корреспонденты пользовались бы наибольшим доверием своих читательских кругов, и с их помощью можно рассчитывать побороть недоверие, неизбежное всегда, когда какой-либо официальный орган берет на себя опубликование данных, излагаемых для всех газет в одних и тех же выражениях под видом „неофициальных^ или сообщаемых из „высокоавторитетных“ источников.

Организация всего дела могла бы быть осуществлена на следующих основаниях, детали коих будут подсказаны уже на опыте:

1. Руководство всеми корреспондентами вверяется особо избранному и соответственному лицу.

2. Все корреспонденты живут в месте пребывания штаба как совершенно частные лица и отнюдь не входят в его состав, находясь на полном иждивении своих редакций.

3. Корреспонденты, допускаемые в район штаба, должны удовлетворять необходимым требованиям корректности, осторожности и сдержанности, и за штабом остается право просить редакцию о замене их другим лицом, в случае нарушения ими указанных условий своей деятельности.

4. Все совещания, выдача материалов и сведений, обсуждение необходимых шагов в печати и т. п. производятся по усмотрению лица, руководящего корреспондентами, в назначенные им часы и дни, но, как правило, обязательно вне помещения штаба.

5. Все статьи находящихся при штабе корреспондентов подлежат окончательной цензуре штаба Верховного главнокомандующего, и на разрешаемых к печатанию ставится штемпель: „Штаб Верховного главнокомандующего препятствий к напечатанию этой статьи не встречает“. Разрешение подписывается лицом, руководящим корреспондентами, и лежит на его ответственности».

11-е, воскресенье

Привожу полученные сегодня телеграммы. Первая интересна своей описательностью, вовсе не отразившейся в очередных «сообщениях» 11 и 12 октября, – и таких бывает немало, – треплют все еще здорово; вторая да послужит документом, который впоследствии, при сравнении с данными германцев и австрийцев, по всей вероятности, докажет, какими мы были плохими разведчиками.

Телеграмма начальника штаба V армии генерала Миллера генералу Бонч-Бруевичу 11 октября:

«Бой 10 октября в 19-м корпусе протекал при следующих условиях: с 10 ч утра немцы начали развивать огонь по участкам 67-го, 150-го и правого фланга 151-го полков (дача Затишье, дом рабочих западнее мызы Шлосберг); к часу дня артиллерийский огонь противника, в котором участвовали многие тяжелые орудия калибров 18, 21 и 30 сантиметров, достиг необычайной силы; окопы 150-го Таманского полка были сметены, защитники их уничтожены, и в образовавшийся южнее мз. Шлосберг прорыв проникла пехота противника, стремившаяся распространиться в направлении на Танненфельд и обойти в направлении на Иллукст левый фланг 17-й дивизии. Для противодействия распространению противника на восток были направлены из корпусного резерва сначала 149-й, а потом 152-й полки, которые задержали противника на линии речки Иллукст. В это же время густые колонны немцев повели наступление на 66-й и 67-й полки, занимавшие окопы западнее Иллукста, охватывая их левый фланг, и на участок 151-го полка, на фронт Нейласен – Катринка. Части 17-й дивизии не могли сдержать немцев на своих позициях и отошли к Иллуксту, на улицах которого завязался штыковой бой, но сдержать натиск противника 17-й дивизии не удалось, несмотря на самоотверженную поддержку артиллерии, стрелявшей под ружейным огнем противника, и полки дивизии были последовательно вытеснены из Иллукста и из окопов нашей второй линии обороны; бой завязался на опушке большого леса восточнее Иллукста. 151-й Пятигорский полк также не сдержал натиска противника и отошел за дорогу из Иллукста к оз. Сасали, где занял участок между железной дорогой и первым домом лесника; севернее этой дороги противник к этому времени занял м. Иллукст и всю дорогу к югу до правого фланга 151-го полка, захватил здесь дом лесника и окопы нашей второй линии; двинутым на поддержку 2-м стрелковым полком противник был выбит из занятых им окопов и из дома лесника, и к 12 часам ночи дальнейшее распространение противника было остановлено. К этому времени положение корпуса было таково. 17-я дивизия: 65-й полк – состав 1200 штыков, в 66-м полку осталось всего 70 человек, 67-го полка не было совсем и в 68-м полку насчитывалось 400 штыков. Этими людьми и учебной командой 150-го полка была занята позиция по линии Борская – мз. Казимиришки – Мунде, шоссе на Двинск. Для артиллерии позиции совершенно нет, вследствие чего часть ее отведена на правый берег реки и может поддерживать пехоту, лишь стреляя на пределе. К противнику подошли значительные подкрепления и усилена тяжелая артиллерия. В 38-й дивизии осталось: в 149-м полку до 900 человек, в 150-м полку 30 человек, в 151-м полку около 370 человек, в 152-м полку 650 человек; дивизия занимала линию: кладбище юго-восточнее Иллукста – излучина р. Иллукст под надписью Танненфельд и далее вдоль большой дороги до линии железной дороги. В 4 ч ночи генералу Долгову было передано следующее приказание: государем императором было приказано удержать двинскую позицию во что бы то ни стало. Ввиду сего командующий армией приказал: задерживать дальнейшее продвижение противника с помощью тех поддержек, кои к вам подтянуты от соседей, и упорно шаг за шагом отстаивать свои позиции до последнего человека, впредь до прибытия ожидаемых подкреплений. Волю государя императора вновь напомнить войскам. В крайнем случае, в зависимости от слагающейся обстановки, частям 17-й дивизии отходить на предмостные укрепления у мостов 19-го корпуса, отнюдь не теряя связи с частями 38-й дивизии и подготовляя и поддерживая отражение атак противника возможно более сильным артиллерийским перекрестным огнем. Вам надлежит поддерживать непрерывно самую тесную связь с генералом Лисовским. С утра 11 октября противник перешел в наступление от Иллукста на учебную команду 150-го полка и 68-й полк, занимающие позицию от Козлишки до шоссе Иллукст – Двинск, а также на правофланговые полки 38-й дивизии; атака противника отбита ружейным и пулеметным огнем с большими для него потерями; противник окапывается в 600 шагах от наших окопов. В районе железной дороги спокойно. У дома лесника, севернее оз. Сасали, взято два пленных 18-го резервного полка».

Телеграмма начальника штаба Северо-Западного фронта генерала Квецинского генералу Пустовойтенко 11 октября:

«Принятыми за последнюю неделю мерами для поверки данных о противнике выяснилось следующее.

На фронте оз. Деммен – Мядзиол в первой линии установлены: на участке Деммен – оз. Дрисвяты 88-я дивизия и 33-й полк 2-й дивизии; на участке оз. Дрисвяты – Видзы 177-я бригада Ценгера, 2-я кавалерийская и 87-я дивизии; на участке Видзы – Тверчь 4-я кавалерийская дивизия и бригада Эзебека; на участке Тверечь— Поставь: 3-я дивизия, баварская кавалерийская и 42-я дивизия, на участке Поставь – оз. Мядзиол 58-я дивизия. Во второй линии предполагаются бригада 2-й пехотной дивизии и 1-я, 3-я и 9-я кавалерийские дивизии. Кроме бригады Эзебека, оба полка которой имеют лишь по два батальона, все остальные полки нормального трехбатальонного, 12-ротного состава; число штыков в ротах, в зависимости от прибытия последних укомплектований, колеблется от 100 до 200, например, в ротах 88-й дивизии 150 штыков, в 177-й бригаде 100–120 штыков, в 87-й дивизии 150 штыков, в бригаде Эзебека 170 штыков, в 3-й дивизии 150 штыков, в 42-й дивизии 80— 200 штыков; таким образом, в среднем состав роты около 150 и батальона около 600 штыков. Число сабель в эскадронах также ниже нормального: в эскадронах 2-й кавалерийской дивизии от 80—120 сабель, в эскадронах 4-й кавалерийской дивизии около 130 сабель, в эскадроне баварской кавалерийской дивизии около 90—100 сабель. Всего на фронте оз. Деммен и Мядзиол в первой линии установлено 6½ пехотной и 3 кавалерийских дивизии, или 70 батальонов и 72 эскадрона, во второй линии предполагается бригада 2-й пехотной дивизии и 3-я кавалерийская дивизия; считая батальон в 600 штыков и эскадрон в 120 сабель, на этом фронте будет 42 000—45 000 штыков и 8500—17 000 сабель.

На фронте от оз. Мядзиол до реки Вилии в первой линии установлены: в промежутке между оз. Мядзиол и Нарочь 62-я бригада

31-й дивизии, между оз. Нарочь и Вишневское 75-я резервная дивизия и 9-я ландверная бригада, между оз. Вишневским и Вилией 10-я ландверная и 3-я резервная дивизии; полки нормального состава, число штыков в ротах неодинаково; в ротах 31-й дивизии около 175, в 75-й дивизии от ПО до 200, в 10-й ландверной дивизии 115, в 3-е резервной дивизии 180–200, в среднем, вероятно, не выше 150, так что в батальоне можно считать около 600 штыков. Всего на фронте оз. Мядзиол – Вилия в первой линии установлено 4 дивизии, или 45 батальонов, во второй линии предполагается 32-я бригада 31-й дивизии; всего в среднем 27 000—30 000 штыков.

На фронте между Вилией и Неманом в первой линии установлены: на участке Перевоз – Крево 79-я резервная дивизия, бригада Пфейля, 76-я резервная, 80-я резервная и Кёнигбергская ландверная дивизия; на участке Крево – Букатов 89-я дивизия, 11-я ландверная и 83-я дивизии; от Букатова до Неровы 169-я бригада 85-й дивизии и далее до Делятичи 86-я дивизия; все полки нормального состава, число штыков в ротах колеблется от 120 до 200, так что в среднем в роте нужно считать около 170 штыков, а в батальоне 700. Всего между Вилией и Неманом в первой линии установлено до 9 дивизий, или около 93 батальонов, во второй линии предполагаются 21-я ландверная бригада и 170-я бригада 85-й дивизии, всего в среднем 65 000— 73 000 штыков.

В более глубоком тылу у противника можно предположить только 50-ю и 77-ю резервные дивизии, так как условно считавшиеся во второй линии 115-я, 54-я, 37-я, обе гвардейские дивизии и обе дивизии 17-го корпуса, судя по агентурным данным, переброшены на французский фронт, а 1-я ландверная дивизия, по-видимому, обнаруживается на Северном фронте (пленные 49-го ландверного полка).

На Минском направлении 9-я германская армия, из состава которой в первой линии развернуты: на участке Делятичи – Пегневичи 84-я германская дивизия, далее к югу до Корелицы включительно

5-я резервная германская дивизия, от Корелицы до Кайшовка 49-я германская резервная дивизия, Кайшовка – Скробов германская ландверная дивизия Бредова без 19-го ландверного полка, передвинутого в район к югу от Барановичей; к югу дивизии Бредова до Тарчицы, южнее которой до Одоховщизна 4-я германская ландверная дивизии. Во второй линии считается условно 119-я германская дивизия, по агентурным данным отправленная на французский фронт. Таким образом, всего на Минском направлении на фронте Делятичи – Одоховщизна 80 верст находится от 6 до 7 дивизий пехоты, или 64–73 батальона; состав полков и батальонов в полках нормальный, в ротах 100–160 штыков; так, в 3-й ландверной 100 штыков, в 4-й ландверной 125 штыков, в 5-й резервной – 120, в ландверной Бредова и 49-й резервной по 150 и в 84-й германской дивизиях 160 штыков на роту, всего же на Минском направлении сосредоточено от 34 000 до 41 000 штыков.

На Бобруйском направлении развернуты в первой линии части бывшей 11-й германской армии: на участке Одоховщизна – Лабузы 35-я, а южнее до Ганцевичи 16-я австрийская дивизия с 51-м австрийским ландштурменным полком; в полках указанных дивизий по 6 батальонов, за исключением 50-го пехотного и 51-го ланд-штурменного полков, имеющих по 3 батальона; число рот в батальонах нормальное, в ротах 140–150 штыков, но необходимо принять во внимание потери, понесенные 12-м австрийским корпусом в только что прошедших боях, и состав его не превысит, по-видимому, 13 000 штыков; в резерв за 12-й корпус в район Барановичей были передвинуты 9-й и 19-й ландверные полки 35-й германской резервной и ландверной дивизии Бредова; на участке Ганцевичи— Залужье развернута 47-я германская резервная дивизия; состав германских полков и батальонов нормальный, в ротах по 140 штыков. Таким образом, на Бобруйском направлении на фронте Одоховщизна – Залужье всего развернуто 37 г пехотной дивизии, или 49 батальонов, до 24 000 штыков.

На Мозырьском направлении продолжают действовать части бывшей армии Лиизингена, и в первой линии находятся: к югу от Шары по Огинскому каналу до Телеханы 35-я резервная германская дивизия без 9-го ландверного полка, передвинутого в район Барановичей; от Телехан на юг по каналу Ясельда – Припять до Невельских переправ развернуты 81-я и 82-я резервные дивизии 41-го резервного германского корпуса и 4-я германская дивизия; во второй линии считаются условно давно не обнаруживаемые пленными 107-я германская и гвардейская германская кавалерийская дивизии, по-видимому двинутые в иные направления. Всего на Мозырьском направлении на фронте в 120 верст развернуто противником от 4 до 5 пехотных и одной кавалерийской дивизии, или 37–47 батальонов, 24 эскадрона; состав полков и батальонов нормальный; в ротах, по показаниям пленных 35-й резервной дивизии, 130, а в остальных 150 штыков, в эскадронах по 100 сабель, следовательно, всего на указанном направлении действует 21 000— 29 000 штыков и 2400 сабель.

На Сарненском направлении части армии Пухалло: от Нобель до оз. Белое развернуты 5-я германская, 11-я и 9-я австрийские кавалерийские дивизии, поддержанные батальонами 22-й германской дивизии; от оз. Белое до Оптово части 11-й австрийской пехотной дивизии, к югу от которой до железной дороги Ковель— Сарны у Медвежка 1-я германская дивизия и, наконец, во второй линии условно считается 106-я австрийская дивизия и 1-я бригада польских легионеров. Таким образом, на Варненском направлении на фронте Нобель до указанной выше железной дороги в 70 верст действуют 2—37 г пехотной и 3 кавалерийских дивизии, или 30–50 батальонов и 72 эскадрона; состав германских пехотных полков и батальонов нормальный, в ротах 100–150 штыков, в австрийских дивизиях: в 11-й – в полках 15 и 55 по 4 батальона, в 58-м и 95-м полках по 3 батальона, в 106-й дивизии в 80-м пехотном, 6-м, 31-ми 32-м ландверных полках по 3 батальона, в 30-м пехотном 2 батальона, в полках польских легионеров по 2 батальона, в ротах австрийских частей, по показанию пленных, до 130 штыков, в кавалерийских дивизиях состав полков нормальный, в эскадронах германских по 100, а в австрийских по 80 сабель; учитывая только что изложенное о боевом составе, на Сарненском направлении действует от 15 000—26 000 штыков и 6240 сабель».

► Вчера я узнал, что вопрос о корреспондентах в армии вообще, а в штабе Верховного в частности имеет уже свою историю, которую можно исследовать по делам, находящимся в общем делопроизводстве нашего управления, у полковника П.Л. Ассановича. Мое сообщение об этом не тронуло Носкова; ему хотелось отдалить от Пустовойтенко даже мысль о том, что раньше что-нибудь делалось в этом же направлении, и таким образом держать его в убеждении, что, претворяя полученную общую директиву, он затевает нечто совершенно новое, а для этого не надо было ни ворошить старых дел, ни побуждать Ассановича напоминать об этом генерал-квартирмейстеру.

Я был иного мнения и взял эти «дела» для прочтения. Теперь вижу, что там хранится если не очень большой, то очень важный по своему историческому значению материал.

Прежде всего надо остановиться на анализе того взгляда на печать и корреспондентов, который создался в нашем Генеральном штабе за два года до войны. Он прекрасно выявляется из «Положения о военных корреспондентах в военное время», которое и воспроизвожу почти полностью.

Положения общие

Ст. 1. Военным корреспондентом на театре военных действий считается лицо, особо уполномоченное редакцией издания или телеграфным агентством, для сообщения сведений с театра войны и утвержденное в этом звании начальником Генерального штаба порядком, в настоящем Положении указанным.

Ст. 2. Кроме утвержденных начальником Генерального штаба военных корреспондентов, ни одно лицо не имеет права посылать с театра войны какие-либо сведения, предназначенные для печати.

Ст. 3. Число военных корреспондентов, допускаемых на театр военных действий, ограничивается десятью русскими и десятью иностранными. Таким образом, всего на театр военных действий может быть допущено лишь двадцать военных корреспондентов.

Ст. 4. Военным корреспондентам разрешается пользоваться ручными фотографическими аппаратами.

Ст. 5. Кроме военных корреспондентов (ст. 3), на театр военных действий могут быть допущены три русских военных фотографа (из профессионалов), утверждаемых в этом звании начальником Генерального штаба порядком, в настоящем Положении указанным.

Ст. 6. Военным фотографам безусловно воспрещается корреспондирование; им разрешается лишь помещать под фотографиями (иллюстрациями) краткие подписи-разъяснения.

Ст. 8. Взыскания и наказания, налагаемые на военных корреспондентов и фотографов за нарушение установленных для них правил, а равно порядок наложения на них взысканий и предания их суду определяется настоящим Положением.

Ст. 9. Военные корреспонденты и фотографы утверждаются в этих званиях лишь после выдачи ими подписки в том, что содержание настоящего Положения им в точности известно и что они обязуются беспрекословно подчиняться всем его требованиям, а также и соответствующим взысканиям, в случае нарушения этих требований.

Ст. 10. Утвержденные в своем звании военные корреспонденты и фотографы получают от главного управления Генерального штаба особые о том удостоверения и нарукавные повязки. Ношение последних для них безусловно обязательно в тех местностях, в которых действует Положение о полевом управлении войск.

Ст. 12. Список военных корреспондентов и фотографов распубликовывается главным управлением Генерального штаба во всеобщее сведение и сообщается начальнику штаба главнокомандующего (начальнику штаба отдельной армии) для отдания его в приказе.

Список должен заключать в себе:

1) Имя, отчество, фамилию военного корреспондента (фотографа).

2) Номер его нарукавной повязки, соответствующий тому номеру, за которым военный корреспондент (фотограф) занесен в список главного управления Генерального штаба.

3) Представителем какого издания (агентства) является военный корреспондент (фотограф). Если издание иностранное, то также название страны, в которой выходит издание.

Ст. 13. Время отправления военных корреспондентов и фотографов на театр военных действий, а также лица и учреждения, коим они должны явиться тотчас по прибытии на театр военных действии, устанавливаются начальником Генерального штаба.

О военных корреспондентах

Ст. 14. Военный корреспондент должен быть подданным того государства, в коем издается представляемое им издание (агентство).

Ст. 15. Лица, желающие быть утвержденными в звании военных корреспондентов, подают в главное управление Генерального штаба прошение на имя начальника Генерального штаба, оплаченное двумя гербовыми марками 75-копеечного достоинства.

При прошении должны быть приложены:

1. Удостоверение редакции (агентства) о том, что соискатель на звание военного корреспондента действительно уполномочен на сие редакцией.

2. Документ, удостоверяющий личность просителя.

3. Три фотографические карточки с собственноручной подписью просителя, надлежащим образом засвидетельствованные.

4. Свидетельство о благонадежности для русских подданных, а для иностранных – рекомендация нашего дипломатического представителя и военного агента в соответствующем государстве.

5. Залог в виде денежной наличности в размере:

1) для русских военных корреспондентов – двадцати пяти тысяч рублей и 2) для иностранных военных корреспондентов – семидесяти пяти тысяч франков.

Примечание. В случае утверждения просителя в звании военного корреспондента представленный им залог хранится при суммах главного управления Генерального штаба для удержания из него штрафов, если таковые будут налагаемы на военного корреспондента. В случае же неутверждения просителя залог возвращается ему вместе с остальными документами, приложенными при прошении.

6. Нотариальное обязательство редакции (агентства) в том, что, в случае уменьшения залога путем удержания из него штрафных сумм до половины первоначального размера редакция немедленно доводит залоговую сумму до нормы, указанной в пункте 5 сей статьи.

7. Нотариальное заявление просителя о том, что настоящее Положение в точности ему известно и что он беспрекословно подчиняется указанным в нем требованиям, а также и наказаниям, положенным за их нарушение, если таковые нарушения им будут допущены.

Ст. 16. Лицам, утвержденным в звании военного корреспондента, выдаются от главного управления Генерального штаба, за подписью начальника Генерального штаба, особое удостоверение, заключающее в себе сведения согласно ст. 13, нарукавная повязка, а также из числа представлявшихся документов: а) документ, удостоверяющий личность военного корреспондента, и б) две посвидетельствованные главным управлением Генерального штаба фотографические карточки.

О военных фотографах

Ст. 17. Военный фотограф должен быть русским подданным.

Ст. 18. Военный фотограф избирается и утверждается в этом звании начальником Генерального штаба.

Ст. 19. Лицо, желающее быть утвержденным в звании военного фотографа, обязано подать в главное управление Генерального штаба прошение на имя начальника Генерального штаба, оплаченное двумя гербовыми марками 75-копеечного достоинства.

При прошении должны быть приложены документы, перечисленные в пп. 2, 3, 4 и 7 статьи 15 сего Положения, а также залог в размере десяти тысяч рублей денежной наличностью.

О пребывании военных корреспондентов и фотографов на театре войны

Ст. 21. Военные корреспонденты и фотографы на театре военных действий состоят в ведении начальника военно-цензурного отделения при штабе главнокомандующего, коему они обязаны явиться немедленно по прибытии на театр войны и предъявить ему документы, полученные от главного управления Генерального штаба.

Ст. 22. Из числа документов возвращаются, по их проверке, военному корреспонденту: 1) удостоверение главного управления Генерального штаба об утверждении военным корреспондентом (фотографом),

2) документ, удостоверяющий личность, 3) одна фотографическая карточка, посвидетельствованная начальником военно-цензурного отделения при штабе главнокомандующего.

Все эти документы должны быть всегда при военном корреспонденте и немедленно предъявляться им для контроля по первому требованию военного начальства.

Ст. 23. Военные корреспонденты могут начать корреспондировать или работать ручным фотографическим аппаратом, а военные фотографы – начать работу по съемке сюжетов лишь по получении на то разрешения от начальника военно-цензурного управления при штабе главнокомандующего.

Примечание. Нарушение сего требования карается как нарушение правил, установленных Положением о военной цензуре.

Ст. 24. Военные корреспонденты (фотографы) для отвода им помещений обращаются к коменданту главной квартиры.

Ст. 25. Военные корреспонденты (фотографы) могут иметь при себе для личных услуг прислугу, но не более, как одного человека на каждого. Свидетельство для прислуги на право проживания в районе расположения штаба главнокомандующего выдается комендантом главной квартиры по наведении им соответствующих справок.

Ст. 26. Военным корреспондентам (фотографам) и их прислуге воспрещается отлучка за пределы района расположения штаба главнокомандующего.

Примечание. Границы района расположения штаба главнокомандующего указываются военным корреспондентам (фотографам) комендантом главной квартиры.

Ст. 27. Военные корреспонденты (фотографы), допущенные на театр военных действий, могут сложить с себя звание военного корреспондента (фотографа) лишь по особому о сем ходатайству перед начальником штаба главнокомандующего. Прошение о желании сложить с себя звание военного корреспондента (фотографа) подается через начальника военно-цензурного отделения при штабе главнокомандующего.

Сложивший с себя звание военный корреспондент (фотограф) обязательно высылается с театра военных действий, причем до перехода им границы театра военных действий он подлежит действию правил сего Положения.

Правила корреспондирования для военных корреспондентов (фотографов)

Ст. 28. Военные корреспонденты (фотографы) осведомляются о ходе дел начальником военно-цензурного отделения при штабе главнокомандующего.

Ст. 29. Военные корреспонденты, при составлении корреспонденции, и военные фотографы, при составлении иллюстраций, обязаны в точности руководствоваться «Положением о военной цензуре» и одновременно опубликованным «Перечнем сведений, не подлежащих оглашению во время действия военной цензуры».

Ст. 30. Нарушение военными корреспондентами (фотографами) правил военной цензуры карается на основании Положения о военной цензуре.

Ст. 31. Вся корреспонденция, предназначенная военными корреспондентами к отправке с театра войны для печати, представляется предварительно начальнику военно-цензурного отделения при штабе главнокомандующего для цензурования.

Примечание. 1) Представляемая для цензурования корреспонденция должна быть написана четко и разборчиво; 2) каждая отдельная корреспонденция должна представляться в двух экземплярах, один из коих остается при делах отделения; 3) иностранные военные корреспонденты должны представлять свои корреспонденции лишь на французском, немецком или английском языке. Корреспонденции на иных языках не пропускаются.

Ст. 32. Все фотографии, рисунки и прочее, предназначенное для изображения в печати, представляются военными корреспондентами и военными фотографами также в двух экземплярах, один из коих остается при делах отделения.

Примечание. При каждом изображении обязательно должна быть четко написанная объяснительная надпись. Иностранными корреспондентами надписи делаются лишь на французском, немецком или английском языках.

Ст. 33. Отправление военными корреспондентами (фотографами) какой-либо корреспонденции или изображений, предназначенных для печати, без предварительного предъявления их начальнику военно-цензурного отделения при штабе главнокомандующего безусловно воспрещается.

О взысканиях, налагаемых на военных корреспондентов и фотографов

Ст. 34. Кроме общих взысканий, налагаемых за нарушение правил военной цензуры, на военных корреспондентов (фотографов) могут быть налагаемы особые взыскания за нарушение требований настоящего Положения, в размере и порядком ниже сего указанными.

Ст. 35. Военный корреспондент (военный фотограф), замеченный в неимении на левом рукаве присвоенной ему повязки, подвергается за сие штрафу: в первый раз в размере от 25 до 100 р., во второй раз от 100 до 300 р., в третий и последующие разы штрафу 500 р.

Ст. 36. Военный корреспондент (фотограф), отправивший без предварительного представления начальнику военно-цензурного отделения при штабе главнокомандующего корреспонденцию или иллюстрацию, предназначенную для печати, или хотя для печати не предназначенную, но затем напечатанную, подвергается за сие: в первый раз штрафу в 300 р., во второй раз лишению звания военного корреспондента (фотографа).

Ст. 37. Военный корреспондент (фотограф), отлучившийся без соответствующего на это разрешения начальника военно-цензурного отделения при штабе главнокомандующего за пределы района расположения штаба главнокомандующего, пробывший в отлучке не более трех суток и затем возвратившийся в район расположения штаба, подвергается за сие: в первый раз штрафу от 3000 до 5000 р., во второй штрафу от 5000 до 10 000 р. и в третий раз лишению звания военного корреспондента (фотографа).

Ст. 38. Военный корреспондент (фотограф), отлучившийся без соответствующего на это разрешения начальника военно-цензурного отделения при штабе главнокомандующего за пределы района расположения штаба главнокомандующего и пробывший в отлучке более трех суток или же совсем не явившийся обратно, подвергается за сие: лишению звания военного корреспондента (фотографа) и сверх сего: 1) если он во время отлучки будет пребывать в местностях, на кои распространяется действие Положения о полевом управлении войск, – заключению в тюрьму гражданского ведомства на срок от шести месяцев до одного года, 2) если он будет пребывать во время отлучки вне местности, на которую распространяется действие Положения о полевом управлении войск, – заключению в тюрьму гражданского ведомства на срок от трех до шести месяцев.

Ст. 30. Если военный корреспондент (фотограф) умышленно передастся на сторону противника, то подлежит за сие заключению в тюрьму гражданского ведомства на срок от 3 до 5 лет, если же, умышленно передавшись противнику, военный корреспондент (фотограф) даст ему какие-либо из сведений, перечисленных в опубликованном «Перечне сведений, не подлежащих оглашению во время действия военной цензуры», то предается суду на основании 108, 111, 111^1, 111^4, 112, 118^2 и 119 ст. Уголовного уложения.

Примечание. Наказанию, установленному настоящей статьей, виновный может быть подвергнут не иначе как по приговору военного суда. Предание виновного военному суду производится распоряжением начальника штаба главнокомандующего, по представлению о сем начальника военно-цензурного отделения при штабе главнокомандующего.

Ст. 40. Военный корреспондент (фотограф), уличенный в шпионстве, предается на основании ст. 108, 109, 110, 111, 111^1, 111^2, 111^4, 112, 112^1, 113^1, 118, 118^2 и 119 Уголовного уложения, военному суду распоряжением начальника штаба главнокомандующего.

Ст. 41. За преступления общие военные корреспонденты (фотографы) ответствуют на основании общих или исключительных законов, действующих в местности, в которой преступление совершено.

Ст. 42. Взыскания за нарушение требований военной цензуры, указанные Положением о военной цензуре, а также взыскания, перечисленные настоящим Положением, за исключением наказаний, указанных в ст. 39 и 40 сего Положения, налагаются на военных корреспондентов (фотографов) в административном порядке властью начальника штаба главнокомандующего, по представлению начальника военно-цензурного отделения при штабе главнокомандующего.

Ст. 43. Наложенные на военных корреспондентов (фотографов), согласно статье 42 сего Положения административные взыскания обжалованию не подлежат.

Ст. 44. О каждом взыскании, наложенном на военного корреспондента (фотографа) и сопряженном с денежным штрафом, начальник военно-цензурного отделения при штабе главнокомандующего обязательно сообщает Главному управлению Генерального штаба для удержания соответствующей суммы из залога виновного корреспондента.

Ст. 45. Штрафные суммы (ст. 44), удержанные из залогов военных корреспондентов (фотографов), вносятся главным управлением Генерального штаба в государственное казначейство в доход казны.

Ст. 46. Лишение военного корреспондента (фотографа) его звания (ст. 36, 37 и 38) сопряжено с высылкой с театра войны в одну из внутренних губерний России и с отдачей под гласный надзор полиции до прекращения действий военной цензуры.

Ст. 47. С прекращением действий военной цензуры военные корреспонденты (фотографы) должны лично явиться в главное управление Генерального штаба для получения залогов полностью, если из них не производилось удержания штрафных денег, или в сумме, оставшейся за вычетом из залога штрафных денег.

Примечание. 1) При обратной выдаче залогов проценты на залоговую сумму или часть ее не причитываются. 2) Залог возвращается не военному корреспонденту (фотографу), а соответствующей редакции, если при внесении залога была сделана соответствующая о сем оговорка.

Ясно, что Генеральный штаб 1912 г. не сумел подняться даже до высоты, на которой стоял штаб главнокомандующего нашей армией в Турецкую кампанию 1877–1878 гг., с генералом Непокойчицким во главе… Не могу удержаться от исторической справки, которую делаю, благодаря привезенной мною сюда книге М. Газенкампфа «Мой дневник 1877–1878 гг.».

Вот основные положения тогдашней постановки дела в полевом штабе главнокомандующего:

1) потребность общества в постоянном получении свежих известий с театра войны нельзя не признать подлежащею удовлетворению;

2) устранить корреспондентов фактически невозможно;

3) чем дальше они от армии, тем более недостоверный материал ими сообщается;

4) предварительная цензура их корреспонденций, равно как и требование дружественного тона последних, будут вредны: то и другое получит немедленную огласку и положит прочное основание недоверию публики к допущенным корреспондентам;

5) каждый корреспондент обязуется не сообщать никаких сведений о передвижениях, расположении, численности наших войск и о предстоящих действиях;

6) словом, так как общественное мнение – такая сила, с которою нельзя не считаться, корреспонденты же влиятельных органов – могущественные двигатели и даже создатели этого мнения, то вообще лучше постараться расположить их в свою пользу, не ставя им таких требований, которым не согласятся подчиниться именно самые влиятельные и талантливые.

Вот как здраво и просто сорок лет назад смотрели на вопрос, теперь принявший такую нелепую форму. Конечно, изменились способы и методы войны, приемы разведки, оживился телеграф, везде пробежали железные дороги и пр., и пр., все это значительно меняет дело, но, в сущности, оно остается тем же.

А нынешние военные верхи уже в Японскую войну 1904–1905 гг. пошли по пути полного игнорирования печати и запросов общества. Нынешним Генеральным штабом вполне одобрен нелепый и грубо ретроградный опыт Куропаткина с тем привнесением «своего», которое должно было создать протекшее десятилетие страшной русской реакции. Это привнесение прекрасно формулировано в телеграмме начальника штаба Верховного от 20 июля 1914 г. (то есть в первый день фактического вступления Янушкевича в свою должность), посланной начальникам штабов военных округов: «Корреспонденты в армию допущены не будут…»

16 августа 1914 г. главнокомандующий Юго-Западным фронтом генерал Иванов «приказал принять к исполнению, чтобы ни в какие штабы и войсковые части не допускались никакие посторонние лица, особенно корреспонденты».

Печать, конечно, не могла примириться с таким положением «постороннего», если не в армии, то в стране; она хорошо понимала, что военное начальство вправе и даже должно фильтровать личный состав корреспондентов с фронта и таким образом гарантировать честное соблюдение военной тайны, но никак не могла примириться с мыслью о своей «посторонности» вообще.

13 августа 1914 г. просился в армию известный нововременец Николай Александрович Демчинский, сообщив, что в Турецкую войну он состоял корреспондентом при Николае Николаевиче Старшем, был принят им с полным доверием, умел держать все известные ему по штабу секреты, мучается в данное время бездействием и хочет на седьмом десятке послужить родине пером военного корреспондента, как сыновья послужили в Японскую войну своей жизнью, и пр. Письмо длинное, очень «патриотически» приподнятое (и удивительно безграмотное, не говоря уже об умышленном неписании «Г»). Разумеется, генерал-квартирмейстер Верховного Ю.Н. Данилов отказал.

16 августа 1914 г. Михаил и Борис Суворины, как редакторы «Нового времени» и «Вечернего времени», просили великого князя о допущении в армию их корреспондента Кравченко. На их телеграмме Янушевич пометил: «Отклонить в самых мягких выражениях, с указанием, что великий князь, высоко ценя значение прессы, и особенно „Новое время“, и понимая руководившие Сувориными побуждения, тем не менее в настоящую минуту признал это еще несвоевременным и поэтому не подлежащим удовлетворению ходатайство. При первой к тому возможности Кравченко будет вызван».

Вскоре поступили просьбы от «Вестника Европы», «Нивы» и других изданий, но также были отклонены. Курьезна телеграмма, полученная в Ставке 28 августа 1914 г.: «Разрешите корреспонденту лучшей народной газеты выехать в действующую армию. Одесская почта». 31 августа просился, также телеграммой, Василий Иванович Немирович-Данченко, но и он не удостоился. Издатель «Газеты-копейки» Михаил Городецкий просил дать редакции право иметь своего корреспондента в армии, так заканчивая телеграмму: «Беззаветно служа всеми силами высоким идеалам, одушевляющим все доблестное русское воинство и весь русский народ, мы берем смелость просить высокомилостивого внимания вашего императорского высочества к нашему всепредданнейшему ходатайству, диктуемому горячим желанием послужить всеми своими силами царю, непобедимому русскому воинству и великой нашей родине». Напрасно Городецкий дал такой документ в архив будущей России…

Гони природу в дверь – она влетит в окно… Корреспонденты, конечно, нашлись в изобилии среди самих офицеров и разного рода тыловых работников. 7 сентября 1914 г. в приказе по I армии было объявлено: «В некоторых газетах появляются телеграммы и заметки под рубрикой: „От собственных корреспондентов из действующей армии“. Ввиду того что, по повелению Верховного главнокомандующего, корреспонденты в действующую армию не допущены, появление в печати корреспонденций из армии недопустимо. Подтверждаю всем офицерам, под строгой ответственностью и угрозой расследования, не посылать из армии никаких корреспонденций и писем о военных действиях. Равным образом раненые и больные участники кампании не должны помещать в газетах своих воспоминаний, не имея на то разрешения от соответствующих начальствующих лиц. Печатание корреспонденций из действующей армии должно быть совершенно прекращено».

18 сентября князь Павел Николаевич Енгалычев просил Янушкевича предоставить служащим Николаевской главной физической обсерватории А.А. Фридману и М.М. Рыкачеву, находящимся при наших авиационных отрядах, право сноситься с обсерваторией о своих метеорологических наблюдениях помимо цензуры, и притом по специальному шифру. Усмотрев и здесь «корреспондента», Ставка ответила отказом…

Очевидно, недовольство общества плохо понятой военными государственной тайной, под мраком которой творилась, например, «экспедиция» в Восточную Пруссию, дошло до военных властей. В приказе по той же I армии от 20 сентября 1914 г. находим уже нечто совершенно другое: «Вследствие выяснившейся острой необходимости в сообщении печати не только сухих отчетов о передвижениях наших войск и взятых трофеях, но и описаний подвигов наших частей и отдельных лиц и других материалов, дающих картинное представление о деятельности войск, приказываю во всех штабах корпусов и отдельно действующих отрядов назначить особых офицеров, которым был бы поручен сбор соответственных материалов и присылка их в штаб армии для дальнейшего представления этих материалов в штаб армий Северо-Западного фронта в целях официального или неофициального помещения этих данных в печати». Ясно, что давление было сделано из штаба фронта.

Тогда же великий князь Николай Николаевич разрешил отправить в армию десять корреспондентов, из них трех русских (!), по выбору начальника главного управления по делам печати гр. Татищева, указав, что в числе последних могли бы быть просившиеся особенно настойчиво: Немирович-Данченко, Кравченко и Демчинский. В конце концов поездка была составлена из С.Ф. Бельского, Н.И. Кравченко, В.И. Немировича-Данченко, К.Н. Соломонова (Шумский), С.Н. Сыромятникова («Сигма» от «Правительственного вестника»), А.М. Федорова, японского журналиста Оба, английских Вильтона, Перса и Мьюза, американского Вашбурна и французского Нодо (Демчинский незадолго до этого умер). Они выехали из Барановичей, где была Ставка, под руководством полковника Ассановича, 26 сентября 1914 г. и совершили в 14 дней следующий маршрут: Ровно, Броды, Львов, Рава-Русская, Оскаль, Владимир-Волынский, Ковель, Сарны, Барановичи, Варшава, Козеницы, Варшава и Петроград. Стоимость казне всей поездки – 1150 рублей.

Заслуживает внимания формальная сторона этой затеи.

26 сентября генерал-квартирмейстер Данилов представил Янушкевичу переработанные Ассановичем «правила» Генерального штаба, которые в тот же день и были утверждены.

Правила для русских и иностранных корреспондентов, допущенных в действующую армию

1. По прибытии в штаб Верховного главнокомандующего корреспонденты представляют документы, удостоверяющие их личность, и удостоверение от редакции тех периодических изданий, корреспондентами коих они являются.

2. Корреспондентами даются подписки в том, что во все время пребывания их в районе действующей армии они будут строго соблюдать настоящие правила и подчиняться всем требованиям, которые могут быть сверх того предъявлены через назначенного состоять при корреспондентах штаб-офицера Генерального штаба.

3. Поездки совершаются всеми корреспондентами вместе по заранее разработанному в штабе Верховного главнокомандующего маршруту и по указаниям состоящего при корреспондентах штаб-офицера Генерального штаба.

4. Отделяться во время поездок и следовать отдельно строго воспрещается.

5. Назначается состоять при корреспондентах Генерального штаба подполковник Ассанович, в помощь ему корнет князь Тундутов.

Кроме того, при корреспондентах состоит от Министерства иностранных дел титулярный советник Солдатенков.

6. Каждый корреспондент получает от штаба Верховного главнокомандующего удостоверение, которое должен всегда иметь при себе; корреспонденты обязаны иметь нарукавную повязку, ношение которой обязательно во все время пребывания в пределах театра военных действий. Нарукавная повязка представляет собою полосу белой материи. Посредине полосы нашиваются из тесьмы буквы: В. К. (военный корреспондент) или В. Ф. (военный фотограф).

7. При каждом корреспонденте может состоять мужская прислуга – по одному человеку на каждое лицо. На прислугу представляются документы, удостоверяющие их личность.

8. Корреспонденты дают подписку не писать ни в настоящем, ни в будущем ничего, могущего быть использованным нашими противниками во вред нашей армии; все свои записки, заметки, фотографии, чертежи, рисунки, художественные эскизы и тому подобные собранные ими во время поездки материалы, касающиеся действий наших войск или войск противника или вообще касающиеся вопросов, имеющих военный характер, они обязаны представить по окончании объездов на просмотр в управление генерал-квартирмейстера при Верховном главнокомандующем через состоящего при корреспондентах штаб-офицера Генерального штаба.

9. Все отправляемые корреспонденции – письма и телеграммы должны сдаваться штаб-офицеру Генерального штаба и подвергаться его цензуре. Решениям в этом отношении штаб-офицера Генерального штаба корреспонденты должны беспрекословно подчиняться и после его цензуры могут или вовсе не отправлять корреспонденций, писем и телеграмм, или отправлять таковые лишь в том виде, в каком посылка их будет разрешена. Все письменные материалы, представляемые корреспондентами для просмотра, могут быть написаны только на одном из трех языков: русском, французском или английском.

Употребление шифра безусловно воспрещается.

Все сделанные во время поездок фотографии, по их проявлении лично корреспондентом-фотографом или фотографом штаба Верховного главнокомандующего, подвергаются цензуре в этом штабе.

10. При составлении корреспонденций, записок, заметок, рисунков, художественных эскизов, фотографий и других материалов военного характера, предназначающихся для опубликования или распространения, корреспонденты и фотографы обязаны руководствоваться опубликованным в № 203 Собрания узаконений и распоряжений правительства от 26 июля 1914 г. «Перечнем сведений и изображений, касающихся внешней безопасности России и ее военно-морской и сухопутной обороны, оглашение и распространение коих в печати воспрещается на основании ст. 1-й отдела II закона 5 июля 1912 г.», копия какового перечня выдается каждому корреспонденту вместе с экземпляром настоящей инструкции.

11. В случае нарушения сих правил или других требований, предъявленных через штаб-офицера Генерального штаба, корреспондент, по представлению названного штаб-офицера, подлежит немедленной высылке из пределов театра военных действий и, сверх того, подвергается ответственности по закону.

12. Расходы по передвижению, квартирному размещению и продовольствию корреспондентов во время их поездок, в размере не свыше 10 р. в сутки на каждое лицо, штаб Верховного главнокомандующего принимает на себя, причем все хозяйственные заботы возлагаются на состоящего при корреспондентах штаб-офицера Генерального штаба.

А вот и копия коллективной «подписки»:

«Я, нижеподписавшийся, согласно правилам для русских и иностранных корреспондентов, допущенных в действующую армию, утвержденных 26 сентября 1914 г. начальником штаба Верховного главнокомандующего, даю подписку:

По п. 2 правил: во все время пребывания в районе действующей армии строго соблюдать настоящие правила и подчиняться всем требованиям, которые могут быть, сверх того, предъявлены через назначенного состоять при корреспондентах штаб-офицера Генерального штаба.

По п. 8 правил: не писать ни в настоящем, ни в будущем ничего, могущего быть использованным нашими противниками во вред нашей армии; все свои записки, заметки, фотографии, чертежи, рисунки, художественные эскизы и тому подобные собранные во время поездки материалы, касающиеся действий наших войск или войск противника или вообще касающиеся вопросов, имеющих военный характер, обязан представить но окончании объездов на просмотр в управление генерал-квартирмейстера при Верховном главнокомандующем через состоящего при корреспондентах штаб-офицера Генерального штаба.

Stanly Washburn. Константин Сололгонов.

Bernard Pares. С. Сыромятников.

Mewes. Ludovic Naudeau.

Н. Кравченко. А. Федоров.

К. Оба. С. Бельский».

Вас. Немирович-Данченко.

Редактор «Правительственного вестника» князь Урусов, уже во время поездки, просил Янушкевича поставить «Сигму» в условия работы, «которые вполне справедливо выдвигали бы его из ряда корреспондентов других газет»; письмо было послано из Ставки Ассановичу для сведения; никаких преимуществ Сыромятников не получил. Вскоре в письме на имя гр. Татищева он очень неодобрительно отзывался о поездке, называя ее «военным пикником русской и иностранной печати», «пансионом благородных девиц» и т. п. Письмо это было… перлюстровано и подшито к делу о поездке.

Bernard Pares уже на пути просил выделить его из общей поездки, но получил отказ. Корреспондент «Русского инвалида» поручик В.В. Даманский (тоже поехавший) самовольно съездил на автомобиле в Перемышль и чуть не понес за это серьезного дисциплинарного взыскания, которое потом было отменено.

Отмечу характерную деталь, на которую в Ставке было обращено внимание: единственный из всех участвовавших в поездке А.М. Федоров прислал Ассановичу 150 р. для лазарета, как бы в благодарность за расходы казны во время поездки.

1 октября генерал Беляев, по просьбе редактора «Русского инвалида», просил допустить корреспондентом в действующую армию уже известного нам полковника А.А. Носкова. Янушкевич отказал, сославшись, что газета уже имеет Даманского. Беляев отметил, что не считает последнего подходящим для этой роли, – статьи его не подходят к тону казенной газеты, – а Носков все-таки допущен не был.

После общей поездки корреспондентов директор дипломатической канцелярии князь Кудашев выхлопотал Вашбурну право быть хронологически первым корреспондентом в армии. Это не помешало ответить отрицательно генералу Минкевицу на запрос его о командировании в армию английских корреспондентов.

27 ноября Е.А. Ганейзер просился от редакции «Русских ведомостей» в армию Радко-Дмитриева, указав, что он сам – с детства обруселый поляк, любящий Россию и Польшу; отказано.

В феврале 1915 г. в штабе Кавказской туземной дивизии при великом князе Михаиле Александровиче состоял английской службы капитан Симпсон, делавший бытовые фотографии.

Корреспондент-художник журнала London Illustred News Сепинг Райт просил у великого князя Михаила разрешение прибыть в дивизию для зарисовывания эпизодов, иллюстрирующих ее боевую жизнь и быт. Великий князь согласился, если он представит разрешение, но таковое Ставкой дано не было.

Кстати, о корреспондентах. 1 апреля 1915 г. генерал Беляев писал Янушкевичу, что просьба Брянчанинова о прикомандировании его к нашей военной агентуре в Лондоне отклонена; был против этого и Сазонов, находя, как и Беляев, «совершенно несовместимым для названного публициста какое-либо официальное положение при нашем дипломатическом представительстве в Англии с прикосновенностью к организации какой-либо пропаганды в названном государстве».

► В мае 1915 г. на фронты, не исключая и Кавказского, был отправлен особый военно-художественный отряд, сформированный с высочайшего соизволения. Начальник отряда – делопроизводитель военно-походной канцелярии гвардии полковник В.К. Шенк, состав: профессор батальной живописи Н.С. Самокиш, ученики высшего художественного училища при академии Петр Котов, Петр Митурич, Петр Покаржевский, Карп Трофименко и Рудольф Френц, фотограф А. Штюрмер, матросы А. Герасин и П. Линник, ратники А. Селиверстов и А. Молодцов.

В июне 1915 г. была организована вторая поездка корреспондентов из Ставки на фронт, но сведений о ней я почерпнуть из дела не успел.

12-е, понедельник

6 октября в «Собрании узаконений» был опубликован манифест об объявлении войны Болгарии, фактически подписанный только 7 октября.

5 октября Горемыкин телеграфировал царю в Ставку: «Долгом поставляю всеподданнейше испросить всемилостивейшего соизволения вашего императорского величества на опубликование во всеобщее сведение с пометкой от 5 октября сего года одобренного Советом министров и одновременно с сим препровождаемого почтой нижеследующего проекта манифеста об объявлении войны Болгарии». Дальше следовал известный всем теперь текст манифеста.

Царь одобрил его содержание, о чем и телеграфировал председателю Совета министров вечером того же дня.

► Изложу собранные мною сведения о начальнике штаба Верховного генерала от инфантерии Михаиле Васильевиче Алексееве. Он родился 3 ноября 1857 г. в трудовой, небогатой семье. Окончив тверскую классическую гимназию, поступил в Московское юнкерское училище, откуда был выпущен в 64-й пехотный Казанский полк; 1 декабря 1876 г. произведен в прапорщики. Вскоре молодой офицер получил и боевое крещение, пройдя в рядах своего полка весь тяжелый поход Турецкой кампании. Девять лет он нес службу субалтерн-офицера, а в 1885 г. стал ротным командиром. Тогда тридцатилетний штабс-капитан решил готовиться в Академию Генерального штаба, в которую и поступил в конце 1887 г.

Служа 11 лет в строю пехотного армейского полка, Алексеев считался отличным офицером, товарищи знали его как человека большой энергии, выдающейся трудоспособности и твердости воли в преследовании поставленных – тогда, конечно, небольших – военных задач.

За долголетнюю службу обыкновенного строевого офицера Алексеев хорошо изучил русского солдата, сознательно и глубоко воспринял своей чуткой и простой душой богатство его духовных качеств, отлично узнал и русского офицера, убедившись на деле в его большой потенциальной силе. На себе самом и около себя Алексеев испытал и увидел недочеты военной организации, отражающиеся на спине солдата и на шее офицера совсем иначе, чем это кажется в штабных кабинетах. Таким образом перед профессорами академии Алексеев предстал во всеоружии опыта и знания, которых так недостает громадному проценту молодежи, поступающей в академию сразу по истечении обязательного трехлетнего строевого стажа.

Окончив курс академии по первому разряду в 1890 г., Алексеев пошел уже по обычной дороге офицеров Генерального штаба, но вскоре же стал занимать положения, уготованные судьбой далеко не для всех из них. С 1898 по 1904 г. был любимым офицерами профессором той же академии, а ныне состоит почетным членом ее конференции.

В Японскую войну Алексеев показал свои способности, будучи генерал-квартирмейстером 3-й Маньчжурской армии, а окончательно убедил в них в 1912 г., когда, при известии о мобилизации Австрии, в СПб. была устроена «военная игра» созванных туда командующих пограничными военными округами и их начальников штабов. Его решение поставленной тогда задачи показало, насколько он выше других, и тогда же было решено, что, на случай войны с Австрией, Алексеев будет начальником штаба фронта армий, направленных против нее. Он деятельно стал готовиться к этой роли. Таким образом, назначение в июле 1914 г. не застало его врасплох – за эти годы им все было изучено, все было подготовлено. Жена его, Анна Николаевна, помогла ему собрать вещи обихода, а диспозиции, директивы, документы и карты неожиданно для нее оказались приготовленными и уложенными в нескольких чемоданах, скрыто стоявших в кабинете. Алексеев выехал из Смоленска, где командовал 13-м армейским корпусом, через 3 часа после получения телеграммы о своем назначении.

В год смерти Столыпина государю хотели показать маневры под Киевом. Командующий войсками Киевского округа Н.И. Иванов и бывший у него начальником штаба (1908–1912 гг.) Алексеев выбрали место в 40 верстах от города. Приехал Сухомлинов, основательно занялся вопросами о парадах и торжествах, и потом поинтересовался все-таки районом маневров. Узнав, что это «так далеко», военный министр возражал и предложил Иванову ограничиться наступлением на Киев, начав его с 5–6 верст. Иванов, поддержанный Алексеевым, тут же заявил министру: «Ваше высокопревосходительство, пока я командую войсками округа, не допущу спектаклей, вместо маневров» – и сделано было по его настоянию и выработанной Алексеевым программе.

Как командир корпуса, Алексеев вел себя также необычно; например, за два года командования корпусом он ни разу не пропустил мимо себя войск церемониальным маршем, боясь, что иначе на подготовку этой театральной стороны дела будет отрываться время боевого обучения. Приезжая в полки, Алексеев никогда не прерывал текущих занятий и смотрел то, что делалось до него по имевшемуся в полку расписанию занятий.

Среди людей, понимавших, что из себя представляет мало известный тогда широкому обществу Алексеев, на него не раз указывали как на кандидата при высоких военных назначениях. Так было и тогда, когда генерал Жилинский был назначен командующим войсками Варшавского военного округа, освободив пост начальника Генерального штаба. Редактор «Русской старины» генерал Воронов поехал к Сухомлинову и сказал ему:

– В настоящее время освободился пост начальника Генерального штаба, и все знающие русское военное дело люди просят, чтобы был назначен генерал Алексеев, который вполне этого достоин и имеет на то все права.

На это был получен следующий ответ:

– Генерал Алексеев не может быть назначен!

– Почему?

– Он не знает языков. Ну, как же он поедет во Францию на маневры и как он один будет разговаривать с начальником французского Генерального штаба?

На эти слова Воронов возразил: «Никак не полагал, что назначение начальника Генерального штаба зависит от языка». Слова его были прерваны Сухомлиновым, резко заявившим: «Вопрос решенный, и назначение генерала Алексеева не состоится». Был назначен Янушкевич… («Русская старина», 1915, XII).

17 марта 1915 г. Алексеев был назначен главнокомандующим Северо-Западным фронтом, а с 18 августа фронт был разделен: Северный отдали Рузскому, а Западный – оставлен Алексееву.

20 августа 1915 г. Алексеев был уже на своем новом посту, сдав фронт Эверту, и принимал доклады. Генерал-квартирмейстером при нем несколько дней был еще Данилов; он не хотел, как предполагалось, быть назначенным в распоряжение военного министра и добивался корпуса. Пришлось это устроить, чтобы поскорее поставить на дело приехавшего уже Пустовойтенко, который гулял себе по городу.

При внимательном знакомстве с формулярным списком этого талантливого стратега нельзя не остановиться прежде всего на мысли, что, за отсутствием во всю свою службу какой бы то ни было «руки» или протекции, Алексеев обязан всем своим положением исключительно самому себе: у него оно действительно «заслужено», он выделился исключительно своим упорным трудом в избранной специальности, обладая природными военными способностями.

Когда беседуешь с людьми, видящими Алексеева 15 месяцев войны изо дня в день, вполне понимаешь, какая гигантская рабочая военная сила заключена в этом среднего роста человеке. Многие годы неведомый широким кругам общества, Алексеев работал над вопросами стратегии, приобрел в этой области выделяющую его компетентность и – война родит героев – явил себя России в роли главнокомандующего армиями самого серьезного нашего фронта.

И теперь все время Алексеев работает неутомимо, лишая себя всякого отдыха.

Скоро он ест, еще скорее, если можно так выразиться, спит и затем всегда спешит в свой незатейливый кабинет, где уже не торопясь, с полным, поражающим всех вниманием слушает доклады или сам работает для доклада. Никакие мелочи не в состоянии отвлечь его от главной нити дела. Он хорошо понимает и по опыту знает, что армии ждут от штаба не только регистрации событий настоящего дня, но и возможного направления событий дня завтрашнего.

Удивительная память, ясность и простота мысли обращают на него общее внимание. Таков же и его язык: простой, выпуклый и вполне определенный, – определенный иногда до того, что он не всем нравится, но Алексеев знает, что вынужден к нему долгом службы, а карьеры, которая требует моральных и служебных компромиссов, он никогда не делал, мало думает о ней и теперь. Дума его одна: всем сердцем и умом помочь родине.

Если, идя по помещению штаба, вы встретите седого генерала, быстро и озабоченно проходящего мимо, но уже узнавшего в вас своего подчиненного и потому приветливо, как-то особенно сердечно, но не приторно улыбающегося вам, это – Алексеев.

Если вы видите генерала, внимательно, вдумчиво и до конца спокойно выслушивающего мнение офицера, это – Алексеев.

Если вы видите пред собой строгого, начальственно оглядывающего вас генерала, на лице которого написано все величие его служебного положения, – вы не перед Алексеевым.

Е(арь немало мешает ему в разработке стратегической стороны войны и внутренней организации армии, но все-таки кое-что М.В. удается отстоять от «вечного полковника», думающего, что командование батальоном Преображенского полка является достаточным цензом для полководца. Многое Алексеев делает и явочным порядком, то есть докладывает царю уже о совершившемся факте, и поневоле получает одобрение – иногда с гримасой, иногда без нее. Иное дело – личный состав: здесь царь имеет свои определенные мнения, симпатии и антипатии и сплошь и рядом решительно напоминает, что назначениями хочет ведать сам. Разумеется, такое вмешательство в значительной степени мешает и меняет все дело, всю мысль, а результаты получаются плачевные.

Алексеев понимает, что при царе, как главнокомандующем, он не может рисковать, так как неудача задуманного им риска сделает ответственным за него самого царя. Последнее время Николай становится особенно упрям и подозрителен.

Янушкевич и Алексеев – это два полюса и по характеру, и по темпераменту, и по своему отношению к делу. Янушкевич – человек гостиной, мягкий до корня, где такой же воск и безволие, как на поверхности; веселый, оживленный собеседник на темы салонов Петербурга, человек внешних радостей легко складывавшейся для него жизни; военный и администратор по случаю, который толкнул его туда, а не в Министерство двора, финансов или департамент герольдии; без проникновения в чуждое ему по существу дело, знающий его постольку, поскольку оно освещено соответствующим докладчиком; теоретик до ногтя, типичный офицер нашего Генерального штаба, преисполненный внешней недоступности, заботы о декоруме своего высокого положения, по существу лентяй и, разумеется, как это должно быть при всех указанных качествах, – человек, ведущий не всегда заметную политику по адресу своих возможных заместителей.

Алексеев – человек рабочий, сурово воспитанный трудовой жизнью бедняка, мягкий по внешнему выражению своих чувств, но твердый в основании своих корней; веселье и юмор свойственны ему скорее как сатирику; человек, не умеющий сказать слова с людьми, с которыми по существу не о чем или незачем говорить, военный по всей своей складке, природный воин, одаренный всем, что нужно руководителю, кроме разве умения быть иногда жестоким; человек, которого нельзя себе представить ни в какой другой обстановке, практик военного дела, которое знает от юнкерского ранца до руководства крупными строевыми частями; очень доступный каждому, лишенный всякой внешней помпы, товарищ всех подчиненных, неспособный к интригам.

В моем распоряжении имеются копии небольшой переписки этих двух разных людей, и, по-моему, она удивительно рельефно рисует обоих в отношении к делу, которому они служат. В нее надо только вчитаться, войти в тон – и тогда все станет ясно.

Главнокомандующий армиями Северо-Западного фронта, генерал Алексеев – начальник штаба Верховного главнокомандующего генералу Янушкевичу 13 июня 1915 г.:

«Милостивый государь Николай Николаевич. Приведение в исполнение намеченных преобразований по обращению пехотных полков в трехбатальонный состав и по обращению ополчения в боевые части обусловливается:

а) соблюдением ст. 28 Положения о полевом управлении войск по утверждению штатов Верховным главнокомандующим, и

б) необходимостью согласовать нумерацию вновь формируемых частей в общем порядке по всей русской армии, что может быть указано лишь штабом Верховного главнокомандующего.

При всем сознании крайней необходимости намеченных преобразований выполнение их в присутствии противника, особенно ныне, после законченной им львовской операции, требует особого внимания, особых предосторожностей и последовательности в действиях, чтобы не быть застигнутым во время передвижений, ничего общего не имеющих с оперативными целями.

Отсюда ясно, что предварительное представление окончательного проекта по ст. 28 Положения и затем ожидание выхода приказа и вытекающей из него неизбежности действовать в точно определенных рамках – все это затруднит приведение намеченного в исполнение и потребует многих, может быть временных, отклонений от утвержденного.

Вследствие этого и крайней необходимости теперь же, без замедления приступить к исполнению прошу:

1) смотреть на представляемые соображения как на намеченную программу действий, отдельные пункты которой, по мере приведения их в жизнь, будут представляемы на утверждение в приказах Верховного главнокомандующего;

2) установить по прилагаемой ведомости общую номерацию формируемых частей;

3) разрешить теперь же переименовать и переномеровать, в порядке допущения, впредь до утверждения Верховным главнокомандующим, ополченские части в пехотные. Это даст возможность теперь же направить офицеров на упрочнение ополченских частей, находящихся в боевой линии, – иначе офицеры неохотно идут в ополчение;

4) разрешить, не теряя времени и периода временного затишья, приступить к намеченной программе.

Обстановка ныне, в присутствии деятельного противника, настолько сложна, что всякая формальность, не вызываемая сущностью дела, может повести ко вреду, а потому ходатайствую о предоставлении полной свободы работы по переформированию, в пределах намеченных программой, с условием представления принятых мер на утверждение Верховного главнокомандующего.

Вопрос об артиллерии будет разработан в зависимости от утверждения основных положений настоящего доклада. Нужно перейти к батареям четырехорудийного состава и из полученного излишка материальной части и личного состава формировать новые бригады».

При этом был приложен подробный план, выработанный самим Алексеевым, при проведении которого в жизнь наша армия, в частности – армии Северо-Западного фронта, незаметно для противника была бы приведена в порядок без новых сколько-нибудь больших расходов и практически, в административном отношении дала бы большую гибкость и подвижность воинским частям.

Янушкевич – Алексееву 18 июня 1915 г.:

«Предложенная Верховным главнокомандующим мера перехода к трехбатальонным полкам имелась в виду главным образом в целях экономии офицеров и винтовок, ибо как некомплект офицеров, так и недостаток винтовок, особенно в армиях всего бывшего Южного фронта, заставляют признать в этих отношениях положение критическим; между тем предположенная вами мера перехода к трехбатальонным полкам в связи с созданием большого количества новых полков требует прежде всего значительного числа новых командных лиц и увеличения числа офицеров, из коих весьма много уйдут на штабы. В то же время эта мера отнюдь не даст экономии в винтовках. Поэтому Верховный главнокомандующий, признавая предположенную вами реорганизацию пехоты весьма желательной в будущем, не находит возможным осуществление ее в настоящее время в отношении увеличения числа полков и дивизий. На переход к четырехорудийным батареям Верховный главнокомандующий не находит возможным согласиться, считая, что этим артиллерия, несомненно, потеряет в могуществе. Реорганизацию гвардейского корпуса Верховный главнокомандующий не находит желательной, но признает крайне необходимым переход стрелковых полков в трехбатальонный состав как гвардейских, так и всех прочих. Резюмируя это, казалось бы, намечается следующее: полки III и XIII армий, пришедшие в крайне незначительный личный состав, укомплектовать не до четырехбатальонного, а лишь до трехбатальонного состава; полки, находящиеся ныне в четырехбатальонном составе, хорошо укомплектованными, оставить так и лишь при необходимости использовать четвертые батальоны некоторых для развертывания всех двухбатальонных стрелковых полков, а равно и отдельной бригады в трехбатальонные полки; что касается ополчения, то мера эта, конечно, вполне желательна в отношении частей, вооруженных трехлинейными винтовками, что же касается вооруженных берданками, а также японскими, которые не обеспечены патронами, то на переформирование их, казалось бы, следует смотреть с осторожностью, ибо такие части вряд ли могут признаваться вполне боеспособными».

Телеграмма Алексеева Янушкевичу 20 июня 1915 г.:

«Те или другие меры очень необходимы для скорого образования полевой, наиболее боеспособной части крепостных гарнизонов шести, с Брестом – семи крепостей, для чего нужно не менее 108 или 156 полевых батальонов. Из них не менее 48 полевых батальонов требуется неотложно предназначить для Новогеоргиевской крепости, каждый момент могущей подвергнуться изолированию при предусматриваемом сокращении длины фронта. В этом случае, который всегда будет внезапен, придется или включить крепость в целый боевой организм, именно 27-й корпус, с придачею ему еще одной, вероятно, 50-й полевой дивизии, что образует 48 батальонов, или набрать 48 отдельных полевых батальонов. Последнее всегда считал и считаю наносящим меньший ущерб боевой годности вверенного мне фронта, чем запирание в крепости столь трудно создаваемых боевых маневренных организмов. Только крайность или положительное повеление Верховного главнокомандующего побудят принять последнее решение и лишиться полутора корпусов из живой столь необходимой силы фронта. В той же мере я лишусь 68-й, 63-й, 73-й, 79-й, 57-й дивизий и еще трех для Бреста. Всего лишусь в поле 11 полевых дивизий. Недостаток винтовок и пополнений не позволяет рассчитывать на восстановление силы войсковых организмов III и XIII армий. Отсюда ясно, какого громадного количества боевых организмов в поле лишается вверенный мне фронт. Вот главный мотив переформирования. Что касается ополчения, то, повторяю, один факт переименования в полевые полки поставит все дружины фронта на путь улучшения в связи, конечно, с тем, что через два-три месяца волью в их ряды до 400 подготавливаемых собственным попечением молодых офицеров. Французы ведут всю войну четырехорудийными батареями, не жалуясь на недостаток могущества; германцы теперь постепенно переходят к таким же батареям. Могущество скорострельной артиллерии зиждется на количестве снарядов, а не на числе орудий в каждой батарее. В конечном выводе передо мною стоит неотложный важный вопрос предназначения почти всем крепостям гарнизонов. Разрешайте вопрос, или фронт лишится примерно пяти корпусов из шести своих основных армий, не считая растрепанных III и XIII армий, или же создаст эти гарнизоны из четвертых батальонов, сохраняя все боевые организмы. Решение это не допускает промедления».

Все на время было исполнено по проекту Алексеева, который и не считал предлагавшуюся им организацию постоянной. Не надо забывать, что, имея на своем фронте 8 армий из 12 и 7 крепостей, Алексеев, в сущности, был наполовину фактическим Верховным главнокомандующим.

И при всем том, что я сказал об Янушкевиче, он заслуживает все-таки меньшего презрения, чем высказанное общественным мнением. Он сам всегда говорил, что стратегии не знает и оперативная часть – не его специальность. Когда ему дали Георгиевский крест, он созвал штаб и повторил это во всеуслышание, указав, что всеми оперативными успехами (?) обязан Ю. Данилову и помогавшим ему офицерам управления генерала-квартирмейстера, а потому считает себя награжденным незаслуженно. Конечно, он должен бы был категорически отказаться от своего ответственного поста, а не только часто «отказываться», но только за это его и нужно судить. Когда Янушкевич покидал Ставку для Кавказа, он сказал собравшимся недавним подчиненным: «Во всем происшедшем я один виноват» – и дважды повторил свои слова.

Великий князь Николай Николаевич ценил Алексеева, как глубокого знатока военного и стратегического дела, подчеркивал свое к нему расположение, называл его на «ты», что в их обстановке значит много. Когда надо было распутывать лодзинскую операцию, Николай Николаевич вызвал Алексеева с Юго-Западного фронта в Варшаву и, устранив своих «стратегов», Данилова и Щолокова, принял весь его план.

Николай Николаевич несколько раз ездил сам или отправлял Янушкевича и Данилова (или ездил с ними же) на Северо-Западный фронт к Алексееву за советами и потом писал царю, что, благодаря ему, поступили так-то или так-то, вышли из такого-то положения. Николай Николаевич послушал бы Алексеева и позже, весною 1915 г., когда он был так нужен для благополучного окончания галицийской авантюры, и просил не давать ему Северо-Западного фронта раньше ее окончания, но фронт надо было взять у Жилинского и возможно скорее передать наконец в надежные руки, чтобы хотя с весны сохранить его армии.

Не произошло бы даже и этого назначения, если бы Николай Николаевич не был так преступно церемонен в отношении людей, с которыми он связывает свою судьбу. Великий князь уже на пятом-шестом месяце войны хорошо понял, насколько неверна была его оценка Янушкевича, как трагически обманулся он в его знаниях и понимании существа военного дела; ему стала ясна и вся стратегическая безграмотность Данилова, заменявшего Янушкевича во всех оперативных вопросах. Не раз, выслушивая соображения этого «стратега», Николай Николаевич говорил ему: «Вздор, Юрий, вздор…» И великий князь в любви к России не нашел сил для немедленной ликвидации опереточного состава Ставки. Он знал, что начальник штаба Юго-Западного фронта Алексеев – единственный настоящий заместитель Янушкевича, но не имел сил разрубить затянутый временем узел. И когда царь, не высказав еще всего своего решения, под давлением Государственной думы потребовал удаления Янушкевича, Николай Николаевич внутри себя легко вздохнул, – узел был разрублен без его участия, нравственной ответственности перед Янушкевичем не существовало. Ну а нравственная ответственность перед страной? Они к ней все еще не привыкли.

► В Петрограде, этом кладезе всяких сплетен, салонных и политических, уже и об Алексееве начали распространять анекдоты, столь же правдоподобные, как и о многих других. Например, завтракая у царя, Алексеев будто бы не дождался кофе, потому что не знал, что таковой всегда полагается, встал из-за стола раньше хозяина и т. п. Салонная сторона его жизни, конечно, самая слабая – он не человек тонкого общества, которое не может простить ему его плебейского происхождения и никогда не простит искренности. Начальник его штаба на Северо-Западном фронте, генерал Арсений Анатолиевич Гулевич (бывший командир Преображенского полка), говорил, что, когда Алексеева лишат его высокого поста, он станет ничто, а он, Гулевич, даже и после отставки останется Гулевичем… Все это очень характерно для России, где высокие посты в тяжелые моменты народной жизни занимали люди не из дворцовых сфер, а после своего падения они как бы вычеркивались из списка больших людей, не имея поддержки в верхах, с которыми не связаны воспитанием и прошлым.

Кстати, о Гулевиче. Алексеев с ним почти ни о чем не советовался, а с Пустовойтенко был связан постоянным телефоном, по которому иногда они беседовали целыми ночами.

Алексеев глубоко религиозен; он всегда истово крестится перед едой и после нее, аккуратно по субботам и накануне больших праздников ходит к вечерне и т. д. Глубокая и простая вера утешает его в самые тяжелые минуты серьезного служения родине. Отсюда же у него неспособность всегда предвидеть чужую подлость; он готов в каждом видеть хорошее. Это не мешает ему часто в разговоре с близкими называть кого следует «скотами», «мерзавцами», «сволочью» и т. п.

Жена его очень симпатична, проста, деятельна и внешне до сих пор красива и моложава. Единственный их сын, Николай Михайлович, корнет л. – гв. Уланского его величества полка, все время в строю. Этот вопрос разрешен тоже по-алексеевски: он не хочет, чтобы его сын подал пример «устройства» при безопасных штабах, а сын понимает это еще лучше.

Алексеев неприхотлив и обходится тем, что есть. Если ему подают за столом что-нибудь плохое, он говорит, что плохо, но ест. В мелочной повседневной жизни он нуждается в опеке, которая всегда была на обязанности жены, а теперь – Сергея Михайловича Крупина.

Как умный человек, Алексеев отнюдь не разделяет курс современной реакционной политики, чувствует основные ошибки правительства и ясно видит, что царь окружен людьми, совершенно лишенными здравого смысла и чести, но зато преисполненными планами устройства личной своей судьбы. Он не раз высказывал, что манифест об устройстве самостоятельного Е(арства Польского должен был быть опубликован не тогда, когда вся Польша уже была отдана немцам, а в самом начале войны.

Память Алексеева изумительна. Как главнокомандующий Северо-Западным фронтом, он, бывало, сидел и часами изучал карту и получаемые телеграммы. Затем садился к письменному столу и, уже не глядя ни на карту, ни в телеграммы, писал своим бисерным почерком директиву на трех-четырех листах, точно означая место каждого корпуса и дивизии, все пункты и т. п.

Имея орден Белого орла, вернее – право на него, он не носит его, потому что сам еще не купил, а казенного не прислали. Он глубоко презирает всех, кто не знает, что служит родине, но хорошо знает двор и помнит свою карьеру. И он убежден, что когда, к весне 1916 г., дела должны поправиться, его удалят, чтобы дать закончить войну людям из «своих». А так как он ничего не добивается, то и служит по совести, пока нужен.

► Адъютант Алексеева поручик граф Петр Ипполитович Капнист – человек очень несдержанный, нервный, совершенно не подходящий к занимаемому им месту, даже при Алексееве, который совсем не дает ему никаких поручений и вообще не нуждается в адъютанте, как это принято понимать, не зная, собственно, что он должен делать. Капнист попал к нему адъютантом еще в начале войны, будучи призванным из запаса, когда Алексеев был начальником штаба фронта. Он постоянно жил в Париже и совершенно не приспособлен к какой бы то ни было службе и работе. Преданность Алексееву – единственное, что связывает последнего по рукам всегда, когда он наконец хочет отделаться от графа. С Капнистом было несколько инцидентов.

Раз на Северо-Западном фронте Алексеев слышал, как он в соседней комнате кричал на какого-то офицера, позвал Капниста и приказал немедленно ликвидировать эту историю. Офицер, однако, не согласился покончить так просто. Тогда Алексеев, встретив его на улице, сказал, что все знает, советует ему не придавать значения выходке Капниста и сам просит извинения за своего адъютанта.

Кстати, расскажу случай, характеризующий Алексеева как человека и начальника.

Он послал командующему какой-то армией приказание быть самому на месте и смотреть, чтобы офицеры в бою были тоже там, где надо, а не придерживались задов. Командующий армией отдал соответствующий приказ. Тогда командир одного из корпусов, который по своему и своих офицеров поведению в бою имел право не принять такого приказа, донес об этом Алексееву. Михаил Васильевич ответил телеграммой, что в пылу горячности сделал ошибку, не выделив чинов этого корпуса, и просил его извинить.

► Не желая сближаться с дворцовой челядью, Борисов несколько раз, под предлогом болезни, уклонялся от приглашений к высочайшему завтраку. Наконец государь спрашивает Алексеева, действительно ли Борисов по болезни не может ходить к нему. Алексеев искренно ответил, что, конечно, болеть долго нельзя, иначе Борисов не ходил бы с Пустовойтенко и Носковым гулять по городу (что государь видит из окон), но что он дикарь и просто боится незнакомого общества. «А вы можете меня уверить, что это не чувство, направленное против меня?» – «Могу, ваше величество». На этом пока и кончилось.

► Увольнение великого князя от должности Верховного главнокомандующего произошло совершенно для него неожиданно. Хотя в именном высочайшем указе о его назначении от 20 июля 1914 г. и было сказано: «Не признавая возможным, по причинам общегосударственного характера, стать теперь же во главе наших сухопутных и морских сил, предназначенных для военных действий, признали мы за благо всемилостивейше повелеть нашему генерал-адъютанту великому князю Николаю Николаевичу быть Верховным главнокомандующим», и таким образом царь тогда же подал надежду на личное командование войсками, и хотя, с другой стороны, при первом разговоре его в начале августа 1915 г. о смене Янушкевича можно была догадаться о предстоящей смене и самого Николая Николаевича, – но тогда великий князь все еще думал, что царь ограничится сменой Янушкевича, тем более что приезжавший в начале августа в Ставку военный министр Поливанов говорил только с Янушкевичем и ездил в Волковыск для переговоров с Алексеевым.

Потом через несколько дней Николай Николаевич понял, что царь лично вступит в Верховное командование, но предполагал, что оно будет только внешне и до известной степени фикцией, что вызывалось, как ему говорили, соображениями чисто политического характера и желанием стать ближе к армии в момент наибольших ее неудач. Когда великий князь попросил царя назначить Янушкевича на Кавказ, он вовсе не думал, что создавал там помощника именно себе. Он полагал, что останется при царе фактическим главнокомандующим, и очень радовался назначению Алексеева, как своего непосредственного сотрудника. Полученные им две телеграммы не опровергали этих предположений.

1. 16 августа 1915 г., 10 ч 38 мин дня из Царского Села: «До моего приезда прошу тебя распоряжаться всеми войсками по-прежнему. Перерыва в этом быть не может. Желаю, чтобы генерал Эверт вступил немедленно в командование Западным фронтом, а генерал Алексеев отбыл в Могилев для занятия должности начальника штаба. На назначение генерала Янушкевича помощником по военной части на Кавказе согласен. Николай».

2. 18 августа, 3 ч 50 мин дня из Петрограда: «Государь император соизволил подписать сегодня указы о назначении генерала Янушкевича помощником по военной части наместника на Кавказе и генерала Алексеева начальником штаба Верховного главнокомандующего. Определение времени для отбытия генерала Янушкевича по сдаче им должности государь император предоставляет вашему императорскому высочеству, изъявляя желание принять генерала Янушкевича, если он поедет через Петроград. Генерал Поливанов».

Алексеев прибыл в Ставку вечером 19-го и тоже, будучи уверенным, что фактически ему придется работать с великим князем, находил эту комбинацию очень удачной для пользы дела.

Царь приехал в Ставку 21 августа. На этот раз свой разговор с великим князем он начал странным вопросом:

– А когда же ты уезжаешь?

Николай Николаевич изменился в лице и, поняв все сразу же, ответил:

– Когда прикажете, хоть завтра.

– Нет, завтра не надо, поезжай позже.

– Слушаю. А быть мне завтра при докладе?

– Да, завтра будь.

На следующий день, 22 августа, царь уже не звал его на доклад 23-го числа. За эти дни и Николай Николаевич, и главным образом Алексеев очень отговаривали государя от принятия на себя Верховного командования, но их доводы не изменили его упрямого решения.

26-го великий князь выехал вместе с Янушкевичем.

Истинная причина его удаления – внушенная обеими императрицами и Горемыкиным боязнь, что при надвигающейся революции чрезвычайно популярный в армии и народе великий князь неожиданно для всех займет первенствующее положение. Каждый его шаг давно рассматривался именно под этим углом будущей узурпации трона; немало масла подлила в тлевший огонек интриги и известная телеграмма Николая Николаевича, в которой он, благодаря за поздравления с днем ангела, на первом месте поставил рабочих… Лишенная ума Александра Федоровна, вся ушедшая в болезненный разврат, и боящаяся потерять свое небольшое влияние Мария Федоровна, очень не любящая великую княгиню Анастасию Николаевну, не поняли, что великий князь из всего их дома единственный принципиальный и глубокий монархист, который именно поэтому никогда не займет трона незаконным образом. Тупоумный Горемыкин психологом не был, а логикой также никогда не отличался.

Кстати, приведу телеграмму, отправленную Николаем Николаевичем наследнику 30 июля 1915 г.: «От всего сердца и всей души поздравляю с днем рождения. Горячо молю Бога ниспослать на тебя великие радости. Дядя Николаша».

► По проекту главнокомандующего Северо-Западным фронтом Эверта из многочисленного состава безоружных людей в пехоте создаются особые гренадерские взводы с саперным инструментом и ручными гранатами. До сих пор все эти безоружные болтались в обозах и только увеличивали их беспорядочность и малую подвижность.

► Генерал Безобразов скоро получит командование над образуемыми 1-ми 2-м гвардейскими корпусами. Николаю Николаевичу надо было удалить его от командования одним корпусом, чтобы царь дал два… Алексеев возражал, но был убит великолепной царской характеристикой: «Ну что вы, Михаил Васильевич! Он такой милый и такой веселый рассказчик и анекдотист!»

► Жилинский все еще здесь, получает от Алексеева всякие сведения и наставления. Он многого не понимает, и его просто насвистывают, как военно-дипломатического скворца. Воображаю, что он там натворит, если только ему дадут большую самостоятельность.

13-е, воскресенье

Приезжал командир л. – гв. Семеновского полка генерал-майор Пороховщиков; так, бесцветность.

► Назимов был очарован приемом Алексеева и говорил, что всюду и везде будет твердить о том, что здесь у нас атмосфера совсем другая, чем была прежде.

► Князя Трубецкого и генерала В.А. Орановского, которые командуют большими конными отрядами, в армии называют «истребителями пехоты», но не неприятельской, а своей собственной, с ними действующей. Лестная репутация…

► Для устройства помещения под Бюро печати мне пришлось иметь дело с комендантом главной квартиры жандармским генерал-майором Саханским и… «агентом» Краюшкиным, который состоит еще и в должности вахтера комендантского управления и, по выражению Саханского, одновременно «наблюдает и приобретает». Саханский молод, любезен, но очень мало развит.

► 15 октября будет призвано под ружье 400 000 человек.

1 декабря будет призвано под ружье 600 000 человек.

1 января 1916 г. будет призвано под ружье 400 000 человек.

1 февраля будет призвано под ружье 700 000 человек.

► Представитель итальянской военной миссии Марсенго приходил узнать у Носкова о роли генерала Борисова – она для них все еще непонятна. Разъяснили. Сербский представитель полковник Леонткиевич глуповат. Вчера хотели поместить в «сообщении» сведения о действиях сербской армии, но, посоветовавшись с ним, решили запросить их правительство, что и сделано. Ждем ответа.

► Французский представитель Д’Амад опять поехал на наш фронт, а потом через Архангельск на французском крейсере едет домой. С ним «ловчится» (армейское выражение) ехать Жилинский.

14-е, понедельник

Жилинский получил большой пакет всяких инструкций и сведений, который с важностью носит сегодня целый день при себе. Завтра он едет. Надоела эта фигура.

► Сегодня начальник штаба положил резолюцию на приведенном мною докладе Пустовойтенко о нашем Бюро: «Согласен. При дальнейшем развитии и ознакомлении с личностями работающих корреспондентов можно разрешить и поездки на фронты».

► В управлении Генерального штаба Ю.Н. Данилов был душителем всего живого, человеком, развратившим все около себя. Отсюда и такой состав его сотрудников в управлении генерал-квартирмейстера.

► Сегодня долго беседовали с Пустовойтенко. Чего не знает этот человек!

► На фронт к Алексееву приезжало еще больше народу, чем здесь, ищущего мест и повышений, потому что все назначения делаются по представлению главнокомандующих фронтами, но часто ничего не получали и уезжали, скрипя зубами.

Уже в Ставку к Алексееву приезжал князь Енгалычев, бывший варшавский генерал-губернатор, просить места «не меньше» начальника штаба фронта. Когда ему сказали, что эти места несвободны, он нашелся: «Так прогоните кого-нибудь, ну, хоть Бонч-Бруевича. Государь обещал поговорить об этом с Рузским…» Объяснили, что так не делается.

Когда он ушел, Алексеев его обругал. Этот молодец-князь все еще получает жалованье по прежней должности (а за ним – и все подчиненные) и даже выпросил себе 6500 р. на представительство в 1916 г…

► Воейков был недоволен назначением Пустовойтенко; они хотели провести кого-нибудь из своих. Пустовойтенко как-то сказал ему, что не дорожит этим постом, знает, что Алексеева и его прогонят, что ничего не ищет и совершенно удовлетворится дивизией, о которой и мечтает. Он хочет послужить еще два года и затем выйти в отставку, чтобы пожить еще для себя, то есть сделать то, чего не мог сделать раньше.

► При докладе начальника штаба о том, что такой-то начальник испортил боевое дело или обнаружил свою преступную нераспорядительность и пр., когда, казалось бы, надо было возмутиться, царь выслушивает все совершенно спокойно, как будто осенью говориться о пошедшем дожде.

► Скажу о С.М. Крупине. До войны он был прапорщиком кавалерийского запаса и служил чиновником особых поручений при смоленском губернаторе Кобеко, живя в Смоленске и часто наезжая в имение в Рославльском уезде, принадлежащее его родителям. Это – молодой человек, очень прямой и честный, получивший образование в Лицее, сохраняющий внешний лоск, но не зараженный фанфаронством и самомнением. Он давно знаком с семьей Алексеева и друг его сына. Алексеев держал его при себе на фронте, перевел и сюда. Фактически Крупин исполняет обязанности адъютанта по очереди с графом Капнистом, гуляет с Алексеевым после завтрака, пьет у него днем чай и т. п. Человек провел меньше года в боевом строю, но производит впечатление знающего кавалерийского офицера. Он как-то сразу понравился мне, и симпатия наша, по-видимому, взаимна. По нему видно, что сделала эта война. По его собственным словам, до войны он был настоящим чиновником, националистом, человеком, не особенно глубоко задумывавшимся над условиями русской жизни. Теперь он понял, что общество и правительство – два полюса, что в новейшей истории России был единственный момент, когда умное правительство, сохраняя свое внешнее достоинство, могло подать руку народу и создать страну, подобной которой не было бы в мире. Этого сделано не было, все упущено, правительство без созидающей власти, без творческой программы, но с большой злой волей; революция совершенно неизбежна, но она будет дика, стихийна, безуспешна, и мы снова будем жить по-свински. Во всем этом он признался мне, видя, что до известной степени я могу разделить его мысли, иначе, однако, представляя себе революцию: она создаст настоящую жизнь, пройдя тяжелый путь болезненного процесса… Да, и таких Крупиных теперь десятки тысяч. Он говорит, что сам знает многих, уму и сердцу которых ничего не сказал 1905 г., но все сказали 1914 и 1915 гг… Страшно думать о будущем, но и приятно, что можно его ждать.

► Сегодня написал Д.И. Багалею, харьковскому профессору и городскому голове, чтобы он помог нам войти в сношения с редакцией «Южного края». Я считаю совершенно необходимым привлечь в наше Бюро либеральных представителей Харькова, Киева и Одессы, а Носков очень боится большого числа корреспондентов, и потому решено пока ограничиться Харьковом, который, по его мнению, представляет из себя значительно больший центр, чем другие. Выбор газеты сделан им, несмотря на мои протесты.

► Отказали редакции нотовичевского «Петроградского курьера» в присылке сюда корреспондента. Решено пока не выходить за пределы больших газет.

► Натянули нос военному обозревателю «Русского инвалида» полковнику Клерже за включение в «обзоры» сведений, которые именно у него-то, в официальном источнике, и неуместны.

► Японский и черногорский военные представители, оба генералы, только что вернувшиеся с фронта, по словам сопровождавшего их графа Замойского, ходили в атаку вместе с нашими войсками и вообще держали себя очень храбро, за что и получили по Владимиру на шею.

► На телеграмму от 9 октября Рузскому сообщено, что больше ему ничего дано быть не может. Отсюда его сегодняшнее распоряжение по войскам, обороняющим Ригу – Двинск:

«По уведомлению начальника штаба Верховного, на дальнейшее усиление Северный фронт рассчитывать не может. Необходимо собственными силами наилучшим образом выполнить поставленную нам государем императором задачу. Обстановка не позволяет, до укомплектования армий всем необходимым, задаваться планом общего наступления армиями фронта. До этого времени предписываю принять все меры к удержанию занимаемых позиций, предпринимая частичные активные действия, где нужно, для занятия более выгодного положения, и вообще при каждом удобном для сего случае. Для сего необходимо образовать в каждом участке боевого расположения достаточные резервы, а также и армейские резервы с целью нанесения коротких ударов для занятия выгодных в интересах обороны участков или с целью своевременной поддержки атакованных противником участков нашего расположения. Первую из этих задач надо выполнить по основательно выработанному плану. В частности, при разработке этих планов обращаю внимание:

В V армии на необходимость коротких ударов в районе Двинского плацдарма для постепенного расширения его и для занятия более выгодного расположения впереди ныне занимаемого, на необходимость также выработать меры воспрепятствования попыткам противника переправиться через Двину между Якобштадтским и Двинским плацдармами; расположенная здесь конница, поддержанная пехотными частями, приданными к ней, должна дать первый отпор противнику до подхода резерва, который должен быстро передвигаться к угрожаемым пунктам.

В XII армии необходимо обратить внимание на расширение Рижского плацдарма на тех же основаниях, как и Двинского плацдарма, обратив в этом отношении особое внимание на район около Икскюль; короткие удары должны быть направлены в сторону железной дорога Митава – Крейцбург, дабы немцы не могли ею пользоваться как линией подвоза боевых и продовольственных запасов, а также войск и артиллерии, в целях переброски их вдоль фронта своего расположения. Ожидаю от командующих армиями представления мне разработанных планов действий на вышеуказанных основаниях».

15-е, четверг

В 12 ч дня приехал царь с Александрой Федоровной, наследником и тремя дочерьми. Выйдя из автомобиля у губернаторского дома, наследник скатал снежок и побежал в прихожую – запустить кому-нибудь из своих за шиворот.

► Командир корпуса генерал Владимир Александрович Ирманов прислал начальнику штаба проект: невзирая на некомплект, послать в Болгарию десантом 24 корпуса и все уничтожить… Так они, крупные начальники, прошедшие кампании 1877–1878, 1900–1901 и 1904–1905 гг., понимают обстановку!.. А бедный Алексеев не знает, можно ли свободно располагать хотя бы двумя корпусами.

► Ординарец Верховного корнет граф Адам Станиславович Замойский исполняет довольно низменные обязанности, часами находясь на площадке в том же выжидательном положении, что и дворцовая полиция.

► Положение сербской армии становится очень критическим. Расположение ее противника на сегодня – см. схему.

► Почти в самом начале войны немецкая печать уверенным тоном заявляла, конечно не без надежды быть прочтенной в России, что война требует не только геройства воинов и талантов руководителей, но и граждан – устроителей мирной жизни. Она предрекла нам то, в чем Россия уже имела мужество сознаться и что случилось на деле: Россия будет иметь все у себя дома и нуждаться во всем этом каждый день и в каждом углу. Немецкая печать хорошо знала, что мы не готовы к мобилизации нашей промышленности, знала, что мы не готовы к мобилизации своих путей сообщения. Так и случилось.

Народ знает все это по своему домашнему хозяйству, он страдает от недостатка в обиходе самых насущных продуктов вроде муки, сахара, соли и т. п. Люди не столь широкой массы, но стоящие у русла производительных сил России знают еще и многое другое.

Известно, что берлинская биржа совершенно игнорирует теперь массу наших коммерческих и промышленных предприятий, еще так недавно привлекавших ее постоянное внимание. Известно зато и другое: она высоко котирует некоторые наши предприятия, и в том числе акции товарищества Нобель. Знатоки финансов утверждают, что такая котировка может служить бесспорным признаком заинтересованности в этих предприятиях немецких финансистов.

Министр торговли и промышленности принял своевременно меры, чтобы русская нефть не поднималась чрезмерно в своей цене. Баку ответил на это распоряжение видимой покорностью: пуд нефти на месте стоит только 42 коп.

Но перевозкой нефти по Волге занимаются сами же нефтяники – товарищества Нобель, «Мазут» и Черноморско-Каспийское. Доставка нефти удорожилась на 400–500 % и, например, в Нижнем Новгороде, вместо прежних 12 коп. с пуда, теперь поднялась до 70 коп. Таким образом, в Нижнем Новгороде нефть стоит уже не 56–55 коп., а 1 р. 12 коп.

Требование министра торговли соблюдено так же точно и неуклонно, как петроградские дровяники не смели ослушаться таксы градоначальника. Потребитель нефти познакомился с фрахтом, потребитель дров – с содержателями ломового извоза.

Земства озабочены сейчас созданием возможности изготовить к лету 1916 г. нужный запас полевых кос и ничего не могут сделать за отсутствием в Центральной России чугуна, так мощно прослаивающего уральский район.

Россия вступает, пока не очень остро и не для всех заметно, в железный голод. Чугун на Урале стоит без движения, обычное добывание его значительно сократилось. А ведь это всегда значит, что и старое железо стоит в таком же количестве без употребления: в новый хороший продукт оно идет вполовину с новым чугуном.

Благодаря этому возможны такие факты, что, например, пуд подковочных гвоздей стоит теперь 40 рублей, а еще недавно цена его не превышала 3 р. 50 коп. Недаром ковка лошади стоит теперь вместо 1 р. 75 коп. – 5 р. 50 коп. или 6 р. (Петроград, Москва). Гвозди эти и теперь, в сущности, не стоят дороже, но немногие заводы, делающие этот, казалось бы, простой, а на самом деле очень капризный продукт, знают, как мало их осталось для торгового рынка – все остальное закуплено в производстве казной для военных надобностей.

Недавно нашумевшая история с лопатами, прославившая имя г. Сироткина, получает еще более пикантный характер, если знать, что один из заводов Нижегородской губ. предлагал изготовить лопаты по 45 коп., вместо 75, не скрывая большой еще выгоды и при такой цене, но… получил отказ.

В промышленных кругах называют имена фабрикантов и заводчиков, получивших за год войны, при неувеличившемся производстве, в пять – восемь раз большую против обычного прибыль. А уж о таких, которые могли увеличить производство, и говорить нечего. Называют фабрикантов, поднявших цены на прежде, до войны изготовленный товар, считавшийся подлежащим бухгалтерскому списыванию в убыток, на 300–400 %…

И эти самые Минины 1915 г. несут «на алтарь отечества» сотые части своих лихвенных прибылей, выражая свои высокие чувства суммами вроде 32 351 рубля, где самое отсутствие круглых цифр надо понимать как сбор всего своего достояния…

Кстати, надо отметить явление, совершенно ускользающее от внимания общества: промышленные синдикаты, немало повинные в мирное время, показали себя неизмеримо выше выступивших из них, под разными предлогами, отдельных предприятий; я знаю много случаев, когда синдикаты категорически воспрещали своим членам неестественно поднимать цены и твердо держатся прежних цен с надбавкой лишь 10–15 %.

В Сибири стоят овес, рожь, масло и многое другое.

На 1 октября под жилье беженцев было занято 120 000 товарных вагонов.

На каждой сколько-нибудь значительной станции стоят неделями порожние товарные составы.

Города, не исключая Петрограда и Москвы, не могут добиться подвоза съестных продуктов.

Широкое русское общество и тем более народ с каждым днем все острее и острее ощущают полную дезорганизацию в ведомстве путей сообщения. Они знают, что Россия богата всем: что в ней есть все, притом в громадном изобилии; они знают, что постепенное материальное разорение растет; они же понимают, что истинная любовь к родине сейчас обязывает к молчаливому перенесению тяжелых материальных невзгод… Они все это знают и, сколько могут, молчат, но – будем говорить правду до возможного конца – они начинают страшиться одной действительно страшной мысли, понимая, как она ужасна для родины.

Мысль эта уже созревает, она близка к претворению в сознании и тем болезненнее в нем нарождается. Нашим врагам она является хотя и невооруженным, но верным и чрезвычайно сильным союзником. Велико преступление перед родиной людей, которые заставят ее стремиться к возможно скорому приближению конца народной войны, – ведь эти мерзавцы знали бы и раньше позорный конец, если бы хотели знать и не хотели спекулировать.

Но люди, дела которых я представил здесь лишь в беглом перечне, думают другое. Для них война выгодна, она рождает не только героев, но эксплуататоров; она создает богатства, которые оплачиваются кровью воинов и слезами мирных обывателей. Однако, боясь за свое будущее, они и сами готовы отречься от этого завета и толкают страну на пагубный шаг. Вот эти-то воротилы жизни, закупившие сотни людей, всегда будут страшиться конца войны, – им надо быть оборонцами до безумия, до полного потопа в нищете.

Преступление министров и окружающих их негодяев страшно, им всем – виселица на Марсовом поле.

16-е, пятница

Весь наш штаб снимался группой с царем и наследником. Сегодня я мог близко рассмотреть их обоих и долго наблюдать. Царь некрасив, цвет бороды и усов желто-табачный, крестьянский, нос толстый, глаза каменные. Наследник – очень женственный лицом, довольно красивый мальчик, походка его с заметным припадением на одну ногу; он все время молчал. После фотографирования царь пошел принять доклад от Алексеева, а Воейков – к нам в комнату. Он просил допустить в Бюро печати представителя «Петроградского курьера», издаваемого Николаем Александровичем Нотовичем. Когда последний просил его вообще о покровительстве возникающей газете, Воейков спросил его: «А мне что будет? Какая гарантия, что я что-нибудь от этого выиграю? Напишите о том, что мне надо, – о „Куваке“, и я пойму, что вы не будете травить меня в компании с „Новым временем“…»

Вообще, взгляд дворцового коменданта на прессу очень нагл: «Все это без исключения мерзавцы, кто больше, кто меньше, и никому нельзя верить, пока не получишь печатную черным по белому гарантию, после которой обратный поворот уже менее возможен». Выступающее против «Куваки» «Новое время» он характеризует как газету, которая подрывает законность власти государя… Да уж подлинно: Суворины не знают, на какую ногу припадают. Если бы мы захотели пустить в Бюро их корреспондента, то он не пустил бы или потребовал бы, чтобы сначала газета напечатала статью, в которой все, прежде сказанное о «Куваке», было бы опровергнуто…

Воейковское определение наших администраторов: «Гучков в корню, Поливанов и Барк на пристяжке; что первый хочет, то последние и делают. Когда пристяжные на всем галопе сломают шею, коренник подхватит других. Эти люди сейчас делают то, о чем мечтали большевики и меньшевики…» Какое глубокое понимание общественной группировки!

«Я, знаете, большой психолог; я всегда и каждому могу сказать такое, после чего человек поймет, что меня не проведешь, нет! Я давно занимаюсь психологией, и прав генерал Газенкампф, который говорил, что вся разница между умным и дураком состоит в том, что дурак повторит глупость, а умный не повторит…»

Такой разговор мы с Носковым выдерживали молча, иначе нельзя, надо вести политику для спасения своего нового дела, к которому сей лакей-психолог начинает очень присматриваться, заподозревая Алексеева в каких-то кознях против двора и царя.

► Приехали в Бюро первые корреспонденты: Константин Маркович Соломонов (псевдоним К. Шумский) и Григорий Григорьевич Перетц (псевдоним Г. П.).

Первый – отставной подполковник, носит форму офицера действительной службы, как имеющий золотое оружие за Порт-Артур; усики в унтер-офицерскую стрелку, сальная улыбочка; говорит очень авторитетно и сам смеется, что ежедневно должен писать две статьи – для утреннего и вечернего выпусков «Биржевки». Малый ловкий, умело учел момент, а статьи печет как блины.

Перетц – полковник военно-юридического ведомства в отставке, ходит в штатском, – сотрудник «Речи».

Оба поначалу довольны. Что будет дальше?

► Послали телеграмму начальнику Генерального штаба, чтобы сообщил, откуда Клерже взял сведения, использованные в № 226 и 229 «Русского инвалида». Он опять пишет о том, о чем писать нельзя и что неверно, а публика, видя это в официальном органе, конечно, придает значение. С этим органом Военного министерства и раньше были неприятные столкновения. В июле 1915 г. между Янушкевичем и Беляевым шла переписка о несуразностях в обзорах «Инвалида», составлявшихся тогда редактором полковником Анатолием Дмитриевичем Шеманским. Он был отставлен и смещен на должность помощника редактора, редактором же назначен генерал Алексей Иванович Звонников, председатель Петроградской военно-цензурной комиссии. Но Шеманский не внял этой мере и не унимался. Тогда военный министр Поливанов решил вовсе прекратить обзоры впредь до приискания более подходящего лица. Этим последним и явился теперь полковник Клерже.

► Прибывший сюда командир л. – гв. Уланского его величества полка Павел Александрович Офросимов завтракал сегодня с нами полковником, а обедал уже генерал-майором свиты, – царь произвел его лично.

► Какой-то тенью ходит симпатичный Генерального штаба генерал-майор Евгений Андреевич Искрицкий, состоящий для поручений при начальнике штаба.

► Сегодня я перевез Бюро печати из здания штаба в духовную семинарию и сам переехал из грязного «Метрополя». Моя квартира там же, в двух особых комнатах. Завтра начинается работа.

Вот уже который день в телеграммах с фронта констатируют, в сущности, переход противника к положению, которое так понятно для всех формулируется словами «без перемен». «Без перемен» и на нашем фронте. Можно надеяться, что пройдет еще несколько дней, максимум недели две, – и мы станем свидетелями начала периода той тишины, которая так продолжительно отмечалась в свое время в полосе франко-германского фронта.

Не буду анализировать существо причин этого «без перемен», не буду гадать, кто и когда создаст повод заговорить о той или другой степени активности. Здесь это «без перемен» заставляет задумываться с другой стороны.

Родина напрягала свои нервы, свои силы и свою бодрящую нервность в течение пятнадцати месяцев. Нервы поистрепались, силы поизносились, но их много – и еще как много! – в потенциале русской мощной души; бодрое настроение имеет шансы на возрастание.

И однако, не знаю, как другим, но мне делается жутко, да, именно жутко.

Русский человек не в состоянии слишком долго поддерживать в себе то или другое настроение, сказывающееся в подъеме или упадке нервной чувствительности. Это – и наш плюс, и наш минус в одно и то же время. Когда мы непосредственно не видим всех ужасов войны; когда мы начинаем видеть меньше раненых, – когда списки убитых уже не так многочисленны, а нужда в сестрах милосердия и санитарных поездах слабеет, – когда, словом, мы можем, хоть немного, «отдохнуть» от пережитых ужасов, зная, конечно, что волна их, и не одна еще, впереди, – мы инстинктивно, в силу именно своей русской природы, проявляем меньшую нервность творчества, меньшую энергию в самоотверженной работе, меньшую, наконец, щедрость в отчуждении от себя материальных благ.

Между тем долг каждого русского, больше или меньше затронутого настоящей войной, – использовать наступающий сравнительный нервный покой на наибольшую продуктивность личной и общественной работы по содействию армии.

И прилив пожертвований для улучшения и расширения довольствия армии теплой одеждой, санитарной помощью и т. п., и участие личным трудом, и напряжение общественной, не говоря уже о промышленной, деятельности – все это должно быть развито и ведено с крайним напряжением энергии, с полной безостановочностью в эксплуатировании всех наших сил и средств.

Настанет время, когда все сделанное в полосу затишья пойдет в дело, и тогда мы все с гордостью скажем: тыл работал, когда армия так или иначе отдыхала.

И вот хочется крикнуть: «Не складывайте рук, работайте во всю ширь, враг не дремлет, не отдыхает, он умело пользуется каждой минутой затишья и непрерывно, всесторонне и активно заботится о своей армии!»

С радостью нужно признаться, что этот призыв не может быть обращен ко всему русскому обществу, нет, он адресован только к тем, кто очень устал, кто много переиспытал, кто очень уж многое отдал… А с каким бы невыразимым чувством радости встречена была бы мною весть о прекращении войны! Ясно, что наши шансы на победу очень слабы, а на разорение – уже все налицо.

17-е, суббота

Быв на днях на Юго-Западном фронте, царь и наследник находились в 3–4 верстах от передовых линий, видя около себя артиллерийский огонь противника. Иванов просил разрешить наградить наследника Георгиевской медалью. Сегодня мальчик пришел с отцом на доклад Алексеева и, как рядовой, получил в его присутствии медаль. Очень довольный, он в восторге побежал домой, ну а царю – развлечение в его ничегонеделании.

► Дежурный по управлению полковник Корсун рассказывал, что сегодня за завтраком великий князь Дмитрий Павлович наводил серебряной тарелкой зайчиков на сидевших за столом великих княжон и других. Все принимали это молча, наследник очень смеялся, а японский военный представитель (все они едят у государя) отвечал зайчиками же своей тарелки и делал это очень оживленно. После завтрака, когда царь и его жена обходили присутствующих, наследник нетерпеливо повторял: «Мама, пойдем» – и тянул ее к себе в комнату.

► Курьезную иллюстрацию русской бюрократической жизни нарисовал генерал Борисов. Садится писарь с машинкой на площади у Александровской колонны и пишет во все военные учреждения: «Сего числа я сел у колонны». Получив такой входящий, все учреждения выпускают по исходящему с запросом, зачем сел такой-то и почему он уведомил об этом. При массе полученных входящих писарь просит уже дать ему помощника для подшивки бумаг, отвечает всем, что все будет сообщено дополнительно, и т. д. Опять получает запросы: предполагается ли своевременное оповещение в скором времени?.. Снова отвечает, прося уже второго помощника. Словом, скоро писарю прибавляют нескольких писарей с машинками, дают помещение, а года через три строят каменный дом для создавшегося таким образом нового департамента.

► Сегодня Бюро печати начало функционировать. Корреспонденты работали; я уже просматривал их писания с точки зрения весьма неопределенной и увилистой военной цензуры Носкова. Дикое ощущение для историка общей российской цензуры, но его выкупает цель учреждения и обстановка войны.

18-е, воскресенье

Вчера царь приказал генерал-лейтенанту барону Юлию Эдуардовичу фон-дер-Роопу осмотреть дороги «для выяснения причин неправильного движения и способов их устранения, согласовав на месте все необходимые распоряжения с подлежащими управлениями железных дорог». Сюда вошли участки дорог: Риго-Орловской, Либаво-Роменской, Полесских, Николаевской, Московско-Виндаво-Рыбинской, Московско-Киево-Воронежской, Рязанско-Уральской, Александровской, Сызрано-Вяземской и Московско-Курской. Ясно, что положение Рухлова пошатнулось.

► Для угрозы Балканскому театру и одновременно на случай присоединения Румынии к нашим союзникам в районе Бессарабии сосредоточивается VII армия, задачи которой пока точно мне неизвестны; состав ее значительно обновлен и пополнен.

► Телеграмма начальника штаба Юго-Западного фронта генерала Саввича командующим VIII и IX армиями от 17 октября:

«Государь император повелел из состава войск фронта назначить бригаду конницы, начав немедленно посадку по подводе к избранным станциям и направляя эту бригаду в район Бендер, откуда дальнейшее назначение будет указано своевременно. Бригаде придать конную батарею. Перевозку производить, используя возможно полнее ныне существующие средства железных дорог. Главнокомандующий приказал назначить 2-ю отдельную Донскую казачью бригаду из состава VIII армии и 21-ю Донскую казачью батарею из состава Терской казачьей дивизии IX армии. О времени прибытия к станциям посадки донести».

Телеграмма Эверта начальнику штаба от 17 октября:

«Предназначаю 2-й армейский корпус в составе: 26-й и 43-й пехотных дивизий, 2-го мортирного артиллерийского дивизиона,

4-го саперного батальона, 31-го Донского казачьего полка и 27-й отдельной Донской казачьей сотни. Состав дивизий, по сведениям на 12 октября, 10 933 вооруженных, 1350 безоружных и 61 пулемет (в обеих), более точные сведения дополнительно. Прошу сообщить, требуется ли посадка 2-го корпуса вслед за строевыми частями

5-го Кавказского корпуса с их полковым и дивизионным обозом или же после полной погрузки 5-го Кавказского корпуса со всеми его обозами. Гвардейский корпус оставляю на занимаемых местах и выдвижение его к югу считаю нежелательным. Ввиду же ослабления X армии в резерве за ней временно задержку 3-ю гвардейскую дивизию».

Телеграмма генерал-квартирмейстера Западного фронта генерала Лебедева штабу VII армии:

«Сообщаю боевой численный состав частей, отправляемых с Западного фронта в Одесский округ: 1) 3-я Туркестанская стрелковая бригада: 99 офицеров пехоты, 2890 штыков, 10 пулеметов и 8 легких орудий; 2) 16-й армейский корпус: 41-я дивизия – 9 батальонов, 161 офицер пехоты, 4919 штыков, 24 пулемета и 33 легких орудия; 47-я дивизия – 8 батальонов, 157 офицеров пехоты, 5026 штыков, 19 пулеметов и 32 легких орудия; 2-й дивизион 5-й тяжелой артиллерийской бригады – 12 тяжелых орудий, и 16-й мортирный дивизион – 12 гаубиц; 3) 5-й Кавказский корпус: 2-я Финляндская дивизия – 8 батальонов, 117 офицеров пехоты, 5834 штыка, 27 пулеметов и 15 легких орудий; 4-я Финляндская дивизия – 6 батальонов, 122 офицера пехоты, 5619 штыков, 35 пулеметов и 11 легких орудий, и 3-й Туркестанский артиллерийский дивизион – 12 легких орудий; 30-й мортирный дивизион – 12 гаубиц; Сводная казачья бригада – 12 сотен, 30 офицеров, 1098 шашек; 4) 2-й армейский корпус: 26-я дивизия – 7 батальонов, 139 офицеров пехоты, 6532 штыка, 38 пулеметов, 28 орудий; 43-я дивизия – 11 батальонов, 158 офицеров пехоты, 6140 штыков, 20 пулеметов и 34 легких орудия, 2-й мортирный дивизион – 12 гаубиц».

19-е, понедельник

Поливанов, приезжая в Ставку, был у Алексеева; они в хороших отношениях; да и все министры, приезжая, бывают у начальника штаба; каждому из них, помимо разнообразного дела, хочется увидеть человека, который играет такую большую роль.

► Сегодня Воейков долго развивал теорию, как нам держать в руках корреспондентов. Например, через месяц надо инсценировать приход к ним околоточного с требованием немедленно выехать из Могилева. Они, конечно, прибегут в Бюро; мы скажем Воейкову, а он милостиво оставит их в покое, – вот они и будут дорожить своим положением… и, пожалуй, окажут поддержку «Куваке», как думает ее ловкий хозяин.

► Вчера начальник штаба написал «Главнонаблюдающему за физическим развитием народонаселения Российской империи»:

«Ознакомившись с высочайше одобренным всеподданнейшим вашим докладом по вопросу о мобилизации спорта, я, со своей стороны, могу только еще раз, в дополнение моего всеподданнейшего доклада 12 сентября сего года № 4422, подтвердить крайнюю необходимость всех мер, ведущих к развитию допризывной подготовки мужского населения России. Следующим шагом должна быть общеобязательность допризывной подготовки. Всякая организация, увеличивающая число инструкторов, облегчающих трудную работу запасных батальонов, может быть только приветствуема, как существенно усиливающая боевую готовность наших армий».

► Когда вчера царская семья садилась в автомобиль, чтобы ехать на вокзал, наследник все вертелся снаружи и шалил; когда влезала Ольга Александровна, он шутя ткнул ее кулаком в задние мягкие части…

► Командующий V армией генерал Павел Адамович Плеве полез 18-го на немцев под Двинском; Эверт поставил его в известность о своем отрицательном отношении к такой затее, справедливо на этот раз указывая, что результатов ждать нечего. Потом Плеве его разубедил. Чем-то кончится эта операция?

Телеграмма Эверта начальнику штаба 17 октября:

«Генерал Плеве предполагает 18 октября перейти в наступление для оттеснения немцев от Двинска. Генерал Литвинов приказал группе генерала Жилинского[6] также перейти в наступление в связи с V армией и овладеть районом Ниткелишки, Шилнишки, Ужвертыни, озеро Дрисвяты. Не препятствуя этому распоряжению генерала Литвинова, считаю необходимым высказать следующие соображения. Ведущие наступление на Двинск немцы достаточно сильны, чтобы выдержать натиск ослабленных войск V армии вместе с группой генерала Жилинского. Неоднократный опыт показал, что частные переходы в наступление без должной подготовки и сбора превосходных сил приводят лишь к бесплодным жертвам людьми и трате снарядов. Если даже допустить, что намеченная атака будет вначале иметь успех, то, во всяком случае, на развитие его сил не хватит, и приобретенное небольшое пространство не улучшит нашего положения настолько, чтобы окупить потраченные на него силы. По этим соображениям, а также имея в виду, что главную задачу настоящего времени составляет восстановление наших сил и средств, я полагал бы более целесообразным отказаться от намеченного наступления. Если же положение V армии требует оттеснения противника во что бы то ни стало, то для этого необходимо собрать для удара свежие силы, например подвести в район генерала Жилинского гвардию в составе 3½ дивизии, 78-ю дивизию и 1–2 дивизии от V армии, подтянуть туда сильную артиллерию и этой группой, почти армией, нанести удар в связи с наступлением V армии».

Телеграмма начальника штаба V армии генерала Миллера генерал-квартирмейстеру Северного фронта Бонч-Бруевичу 17 октября:

«Завтра, 18 октября, части Двинской группы V армии, а также 4-й и 14-й корпуса перейдут в наступление с целью разбить противника, расположенного перед Двинской укрепленной позицией, и отбросить его от Двинска. Для главного удара в направлении между озерами Свентен и Ильзен назначаются 21-й корпус в полном составе, два полка 53-й пехотной дивизии и 1-я кавалерийская дивизия; артиллерия для подготовки атаки – 80 легких, 23 тяжелых орудия и 10 гаубиц – установлена: пристрелка батарей произведена сегодня. 4-й и 14-й корпуса будут атаковать на фронте Ниткелишки – Ф. Грезенталь в связи с левым флангом 23-го корпуса; на остальную часть 23-го корпуса, а также 19-й и 29-й корпуса возложена пассивная задача удерживать занимаемые позиции и содействовать атакующим частям артиллерийским огнем и поисками разведчиков».

Телеграмма генерала Одишелидзе генералу В.М. Жилинскому 17 октября:

«Генерал Плеве считает, что успех наступления завтра, 18 октября, во многом зависит от решительности наступления войск, подчиненных генералу Жилинскому, во фланг и, по возможности, в тыл немцам, стоящим против Двинской позиции. Командующий армией требует от вас особенной решительности действий и напоминает вам важность задачи, которая выпадает в предстоящих боях на войска вашей группы».

► В Яссах 16 октября было тайное совещание городского магистрата; решено предложить городские помещения под русские лазареты… Ясно, что лукавые румыны пойдут с нами в самый последний момент.

► Генерал-лейтенант Муррей, начальник приехавшей сюда на днях особой английской военной миссии, имеет лицо умного человека и удивительно штатскую наружность, по виду это – что-то ужасно невоенное. Алексеев с ним очень почтителен и любезен, но искренно, не так, как с Жилинским. Цель миссии – ознакомление с размерами и силами русской армии и устройством ее тыла.

20-е, вторник

Третьего дня председатель Государственной думы Родзянко прислал Алексееву печатную копию обращения некоего Арди о том, чтобы распространить среди болгар в десятках миллионов краткое, но сильное воззвание, для чего прибегнуть к помощи французских летчиков. «Спешите, спешите, пока не задушена Сербия!» – заканчивает свое обращение Арди. Начальник штаба написал: «Мысль правильная, хотя на богатые результаты рассчитывать нельзя. Прошу разработать порядок осуществления». Генерал-квартирмейстер запросил мнение командующего VII армией.

21-е, среда

Великий князь Борис Владимирович, устроивший себе через мать место походного атамана при царе, отнятое для него у войскового наказного атамана казачьего войска Василия Ивановича Покотило, назначенного 8 марта 1915 г., явился недавно к Алексееву и заявил, что царь приказал отпускать ему на представительство 25 000 рублей в год. Алексеев спросил у царя, – оказалось, ничего подобного. Конечно, теперь это – враг… Ну и семейка.

► Генерал Борисов, человек очень властолюбивый в смысле влияния на стоящих на виду людей, в последнее время в несколько колких отношениях с Алексеевым, который не дал ему возможности простирать далеко свое влияние на ход здешних дел. Он слишком заметно для всех влиял на Алексеева на Северо-Западном фронте, и потому последний, перейдя сюда, решил отбросить это влияние, ставившее его иногда в очень неудобное положение; помогла еще и жена, которая боится, что влияние Борисова будет создавать мужу неприятности с царем. В результате Борисов сразу был отдален; так, он хотел жить рядом с комнатами Алексеева, а пришлось поселиться рядом с Пустовойтенко; утром он пил чай с Пустовойтенко, но все добивался пить кофе с Алексеевым; наконец последний сказал Пустовойтенко: «Ничего с ним не поделаешь, – говорит, что не может не пить кофе; ну, пусть приходит ко мне». А Борисов, не зная об этом разговоре, уверяет Пустовойтенко, что начальник штаба просил его бывать по утрам… Все эти мелочи мало кто знает и замечает, но Борисов остро и больно чувствует охлаждение, никуда не показывается и никого не видит.

► Полковники Генерального штаба нашего отделения Скалой и Базаров не берут полков, которые им предлагали уже несколько раз, как самым старшим в нашем управлении. Обвинять их, именно их двоих, было бы, однако, несправедливо: оба совершенно незнакомы с строевой службой, потому что все время были вне ее. Виноваты те устроители русской армии, которые создали тысячи таких невоенных военных, и те, которые не могут понять, что такие люди не должны быть привлекаемы в строй во время войны, когда поздно учиться на чужой крови.

► Корнет Н.М. Алексеев имел разговор с Пустовойтенко, который, по совету Борисова и Носкова, решил сам переговорить с ним. Пустовойтенко убеждал молодого человека выйти из строя, чтобы успокоить отца, который нервничает и тем иногда, может быть, портит дело государственной важности. Он все выслушал, очень достойно заявил, что из строя не уйдет, и вчера же отправился в свой полк.

► Непонятная слабость великого князя Николая Николаевича, начальник военных сообщений Ронжин искусственно раздул свое управление, преобразованное теперь в главное управление военных сообщений; он получил помощника в лице генерал-майора Николая Михайловича Тихменова, сотню чиновников и т. д.; оклады громадные, словом, помпа полная, а дело все-таки не двинется, потому что в основе сконструировано глупо и кабинетно.

► Бюро наше не скоро наладится, благодаря Носкову, который идет уж очень ощупью и с излишней осторожностью и боязливостью. Пустовойтенко сам уже заметил это и хочет, чтобы как-нибудь начальник штаба поговорил прямо со мной; конечно, это было бы полезно. Разумеется, и в конструкции Бюро есть существенные дефекты: боязнь печати, как таковой, непонимание права страны знать в значительной мере истину положения и неумение поставить Бюро вполне искренно; выделение крайней левой печати вовсе за пределы общения с нею – еще более горшая ошибка, но этого здесь уж просто некому усвоить, даже и с поправками, оговорками и т. п.

► Помощник нашего журналиста поручик Николай Иванович Давыдов женат на родной сестре жены Алексеева. Человек очень скромный, он никогда не говорит об этом и вообще держит себя относительно товарищей отлично и корректно. Он написал много стихотворений из военной жизни и одно дал мне на просмотр. Я посоветовал исправить размер и отдать в печать, – очень недурно.

► Шумский – типичный газетчик нашей пореформенной эпохи, когда идеи стали дешевы, а информация, сенсация и наглое, но авторитетное невежество заполонили прессу. Это – фокусник-китаец, который как-то на моих глазах в Екатеринославе тянул изо рта бесконечную телеграфную ленту, тянул, тянул и напутал такие ее клубы, что заполнил всю громадную сцену городского театра… Так пишет Шумский, типичный водолей, сдабривающий свою воду таким количеством просто выдуманных цифр, соотношений, «фактов», «законов стратегии» и т. п., что назавтра сам верит, как Хлестаков, в свои 30 000 стратегических доказательств. Промышленник от начала до конца, человек вполне стоящий, по нашим временам, своего министерского оклада. Данное ему конфиденциально, сказанное только для его личного сведения – все идет в дело…

Перетц пока вполне корректен, добросовестно относится к своим обязанностям, но, по-видимому, под влиянием нужды часто в одной и той же статье повторяет одни и те же длинные слова… Он печатает свои «обзоры» и в «Дружеских речах» Бафталовского…

Корреспондент «Русских ведомостей» Николай Андреевич Панкратов, чистый человек, мало понимающий военное дело, очень тоскует в вовсе для него непривычной обстановке.

Константин Владимирович Орлов от «Русского слова» – ремесленник, редакционный газетчик, человек, прошедший огонь, воду и медные трубы, но сохранивший живую душу, которую так мало ценят у Сытина, что, в противоположность Суворину, даже и не покупают.

► Комендант Ковенской крепости генерал Владимир Николаевич Григорьев отдачей под суд обязан Алексееву.

► Замечательно, что и наша и германская главные квартиры одновременно создают Бюро печати; мой проект, как оказывается, почти полностью осуществлен немцами, но с той их грубостью и прямолинейностью, которые делают их бюро властным и давящим всю печать.

► В организации штаба до Алексеева и Пустовойтенко царил ужасный хаос, не велось даже журналов для записи всех бумаг и телеграмм, а записывалось только то, что поступало до 9 ч вечера… На Северо-Западном фронте они застали те же порядки. Однако и теперь, как при Данилове, нет людей, назначенных ведать сколько-нибудь самостоятельно тем или другим делом; все получают только поручения и состоят именно делопроизводителями. Благодаря этой системе ни один вопрос не получает быстрой и основательной разработки или даже подготовки; Пустовойтенко самому думать некогда; дела об одном и том же предмете часто поручаются разным лицам (например, иностранные корреспонденты и у Ассановича и у Базарова). При этом соседство кабинета Пустовойтенко с одной стороны через дверь с Борисовым, с другой – через тонкую переборку с Носковым многим затыкает рот, и важные вопросы остаются невыясненными. Как только кто-нибудь начинает какой-нибудь серьезный доклад, оба соседа, особенно Носков, ревниво оберегающий генерал-квартирмейстера от всех наших полковников, сейчас же появляются в кабинете… Сплошь да рядом я заставал Носкова сидящим у своего стола и напряженно слушавшим, что говорится у Пустовойтенко, взятого им под гнетущую опеку.

► Пользующийся расположением царя генерал Дмитрий Григорьевич Щербачев получает, вместо своей XI, VII армию, как более значительную по размеру и получившую более серьезные задачи. Царь хотел назначить его в августе генерал-квартирмейстером Ставки, но, по настоянию Алексеева, назначил Пустовойтенко.

► Н.И. Иванов начинает терять все свои симпатичные стороны и обращается в дипломата, притворяющегося мужичком. Он так дорожит сохранением своего положения, что уж совсем перестал рисковать, без чего боевого фронта вести нельзя.

► Приказ по штабу Верховного главнокомандующего 21 октября: «Государю императору благоугодно было осчастливить меня сего числа телеграммой следующего содержания:

«Благодарю вас и всех чинов моего штаба за молитвы, благопожелания и за готовность служить и впредь, не щадя сил и здоровья. Передайте вашим сотрудникам, что я глубоко ценю их ревностное служение в нынешнюю небывалую войну. До скорого свидания. Николай».

Телеграмма эта явилась ответом на посланную мною всеподданнейшую телеграмму следующего содержания:

«Государю императору. Сегодня, в высокоторжественный день восшествия вашего императорского величества на всероссийский престол, чины штаба вашего величества, вознося Господу Богу горячие молитвы о даровании здравия и многолетия вашему величеству, ее величеству государыне императрице и его императорскому высочеству наследнику цесаревичу, всеподданнейше повергают к стопам вашего императорского величества их верноподданнические поздравления и заверения работать, не щадя сил и здоровья, на благо вашего величества и Родины. Генерал от инфантерии Алексеев».

22-е, четверг

Телеграмма генерала Александра Ивановича Литвинова по I армии: «Приказываю: завтра, 23 октября, генералу Жилинскому продолжать наступление, дабы решительными и полными напряжения действиями содействовать развитию успеха, достигнутого войсками Двинской группы V армии, и сломить сопротивление упорного, но уже сильно поколебленного неприятеля. Наступление вести в тесной связи с войсками V армии. Остальным корпусам армии выполнять прежние задачи».

Телеграмма генерала Плеве командирам корпусов V армии:

«Приказываю: завтра, 23 октября, Двинской группе V армии и войскам, подчиненным генералу Жилинскому, продолжать выполнение поставленных им задач. Ожидаю от войск полного напряжения энергии для того, чтобы развить завтра достигнутый успех и окончательно сломить сопротивление упорного, но уже сильно поколебленного врага».

► Телеграмма генерал-квартирмейстера Юго-Западного фронта Дитерихса Пустовойтенко:

«Число и организация партизанских отрядов указаны в телеграмме начальника штаба фронта от 28 августа № 1768 на имя генерала Алексеева. Ввиду плохого знания чинами туземной конной дивизии местного языка в Полесье сформированный из состава этой дивизии партизанский отряд расформирован, почему в настоящее время имеется всего 11 партизанских отрядов. Присвоение означенным отрядам определенных штатов представляется нежелательным: кратковременный опыт действия этих отрядов выяснил необходимость постоянного видоизменения их состава; условия местности и обстановки заставляют действовать то исключительно конных, то исключительно пеших, то тех и других вместе; в партии и отряды выделяются соответствующие лучшие офицеры и нижние чины; присвоение определенных штатов не отвечало бы идее организации партизанских отрядах, делая их как бы регулярною частью».

► Мне поручено Пустовойтенко оценить значение рукописи «Существует ли русская опасность», присланной начальником штаба инженером путей сообщений Николаем Борисовичем Емельяновым. Резолюция Алексеева на объяснительной записке автора: «Брошюру изучить. Готов дать средства для отпечатания на шведском языке и широкого распространения, если она может рассеять страх опасения шведов в отношении России».

В мае 1915 г. Ставка издала на шведском языке брошюру «Svar på» «Ett varnin gsord» af Sven Hedin. Ryssalard framträngande t ill Atlanten och de Rysk-Svenska relationernas framtid», Ingeniör Nicolaj Emeljanoff, 1915 (Ответ на «Слово предостережения» Свена Гедина), в количестве 30 000 экземпляров. Теперь автор написал вторую, по-моему совершенно ненужную; написана она очень хлестко, но без серьезных данных, а в отношении Финляндии и вовсе неблагоприятно. Я так и высказался в своей записке генерал-квартирмейстеру.

► В апреле 1915 г., по повелению Верховного, штабом VI армии была напечатана на средства военного фонда брошюра «Кайзер без маски» и вскоре после того переведена на шведский и французский языки. Этим же летом Военный совет, по представлению отдела по устройству и службе войск управления Генерального штаба, отпустил известному издателю В.А. Березовскому 1000 р. на издание на немецком языке «Воюющей Германии», которую имелось в виду распространить продажей в нейтральных государствах. Позже Ставка уведомила Березовского, что брошюра будет разбросана в Германии. К сентябрю 1915 г. было отпечатано 11 000 экз.

► Шумский показывал мне доверенность американского оружейного завода А. Вейса на имя его и какого-то «князя Михаила Михайловича» (кажется, грязного афериста Андроникова) на принятие ими от русского правительства заказа на ружья. Это дело провалилось, потому что теперь, после поездки министра финансов Барка, все заказы пойдут в Англию, а до того дело тянулось. Шумский очень жалеет, что сорвался хороший куш за такую «литературную» комиссию…

► Встретил того Владимира Михайловича Черемисинова, ныне полковника, с которым в 1895 г. мы поручиками держали в Москве предварительные экзамены для поступления в Академию Генерального штаба. Вспомнили гостиницу «Брест», где жили вместе пять дней. Я не мог тогда вынести атмосферы, созданной съехавшимися будущими «моментами»; мне были глубоко противны их разговоры о личной карьере, о баллах, их подсиживания друг друга во время диктовок и сочинений и т. п.; я как-то вдруг прозрел тогда и, несмотря на прекрасные баллы, полученные мною на первых трех экзаменах, решил бежать из этого омута, экстренно подал рапорт и вернулся в полк. Велико было удивление полковых товарищей, а я сам был рад, как удачно бежавший от степного пожара. Начальник штаба VII армии генерал Головин привез его сюда, как будущего помощника генерал-квартирмейстера VII армии.

► Очень приятное впечатление производит главный интендант генерал Дмитрий Савельевич Шуваев.

► Какая везде и во всем стройная система лжи! И как она постигается в своем центре – в штабах больших единиц. Все, положительно все основано на лжи. Лжет начальник отряда, когда доносит, что с боем взял такой-то населенный пункт, – он был очищен неприятелем еще за двое суток раньше и взят без всякого сопротивления, а стреляли только для вида, чтобы написать об этом и не получить подвоха от артиллерии… Лжет генерал, когда сообщает о подвиге в своем присутствии рядового Иванова, беззаветно храбро бросившегося в немецкий окоп и там заколовшего с десяток немцев, – генерал не был на месте, но тонкое указание на свое присутствие на передовых позициях уже гарантирует ему боевую награду, как находившемуся у окопов неприятеля… Лжет захвативший 1000 пленных, а фактически сдавший всего 500, – 500 недостающих не были и взяты, а показываются как убитые во время сражения при неизбежной суматохе… Лжет тот, кто трижды в течение двух суток сообщает о постепенном взятии такой-то позиции, желая этим обратить внимание на трудность своего положения и на свою решимость и твердость, – позиция была взята сразу, хотя, может быть, и не без некоторого сопротивления… Лжет тот строевой начальник, который представляет штабного офицера за отличие при передаче приказания или при выработке плана атаки, – надо помочь штабному, чтобы заручиться его помощью по проведению своей собственной награды… Словом, все систематически врет… И все это знают, многие осуждают, некоторые смеются и сами врут… Нескончаемая цепь лжи и подлости! Не врет только рядовой Иванов – тот делает свое дело молча и никому не доносит о своих подвигах, а они громадны, сказочны, потрясающе безумны в этом хаосе неустройства, голода, босоножия, болезней.

Такое тяжелое обвинение, конечно, надо подтвердить документами. Вот их несколько из сотен мне известных.

«Часто получаю, – писал командующий IV армией Эверт в приказе от 10 июля 1915 г., – преувеличенные сведения о силах противника и интенсивности боя. Такие донесения дают совершенно неправильное представление об обстановке и могут повлечь за собой несоответственные распоряжения. Было, например, донесение о наступлении значительных сил противника на якобы открытый фланг корпуса; в действительности оказалось, что никакого наступления не было, и это сведение получено от проезжающего казака».

Приказ не подействовал – сделали вид, что не поняли его. Эверт пишет другой (24 июля 1915 г.):

«Последнее время замечается частное повторение выражений „яростные атаки“, „адские атаки“, „адский огонь“ и т. п., между тем как в результате были случаи, когда одна-две роты отбивали эти атаки одним огнем. Такие выражения излишне затемняют обстановку. Мужественная стойкость наших войск не нуждается в сгущении красок; между тем все эти выражения заполняют телеграммы, делают их многословными и перегружают телеграф, на что уже обращалось внимание».

Человек правды, Алексеев писал в приказе по Северо-Западному фронту 27 июня 1915 г.: «В войсковых донесениях очень часто умалчивается о потерях, понесенных во время боев в людях, и особенно в материальной части. Иногда говорится, что „потери выясняются“, но только в виде исключения я получал результаты этого выяснения. И только спустя месяц, даже более, из требовательных ведомостей, отправляемых начальникам снабжений, приходится уяснять размер утраты, иногда трудно объяснимой. Требую, чтобы в будущем от меня не были скрываемы потери. Неудачи всегда возможны, и, если часть честно выполнила свой долг, потеря в людях и утрата материальной части не могут лечь на нее пятном. Зная истинное состояние части, можно составить своевременно соображение о пополнении. Рассчитываю, что более не повторятся случаи умолчания о потерях и утратах от начальников, на обязанности и ответственности которых лежит решение вопросов о боевом применении частей. В основе отношений должна быть положена полная откровенность частей и полная осведомленность начальников».

► Сегодня у нас было совещание с начальниками цензурных отделений трех фронтовых штабов о том, какие сведения печатать во фронтовых и армейских периодических изданиях, как их передавать сюда, не давать помимо Ставки петроградскому телеграфному агентству и пр. Сумбурный, развинченный Носков поразил всех своей бестолочью, полной неосведомленностью и явным непониманием цели организованного им самим совещания. Во всяком случае, эта беседа дала мне еще очень ценные новые сведения. Везде видна полная неорганизованность, как будто вся армия живет первый месяц. Нигде ни в чем нет устройства, никакой взаимной работы. Как пример укажу лишь на одно. «Боевые эпизоды» в газетах Юго-Западного и Западного фронтов излагаются так, что при сопоставлении двух-трех номеров каждой из них с другой делается ясен стык фронтов; а так как это, конечно, самое слабое место, то немец туда и бьет. Начальникам цензурных отделений все это известно, они сами и рассказывают, но и из них никто до сих пор не догадался сговориться с редакцией газеты соседнего фронта и нарочно печатать у себя некоторые эпизоды соседнего фронта, чтобы сбить с толку противника. А между тем из беседы видишь, что бывшие у нас на совещании подполковники Смирнов, Терехов и Сахаров и подпоручик Дашкевич – еще лучшие офицеры, не погрязшие в тине. План издания фронтовых и армейских газет точно так же не выработан; на Юго-Западном фронте «Армейский вестник» издается более года, а еще теперь штаб никак не может решить, для какого, собственно, читателя он печатается… Это видно и из каждого номера.

► С принятием Алексеевым нашего штаба началась реорганизация работы штабов вообще. Для иллюстрации приведу телеграмму Пустовойтенко генерал-квартирмейстеру Западного фронта от 9 сентября: «По соображениям оперативного характера, начальник штаба Верховного нашел нужным повременить с оглаской в печати данных о боевых действиях в районе верхней Вилии, исключив таковые из сообщения для печати 8 сентября. Между тем эти данные появились в обзоре „Нашего вестника“ 7 сентября, а оттуда проникли в другие газеты. В том же обзоре есть выражения и фразы, слишком неосторожные при известной близости этой газеты к первоисточникам, как, например: „Немцы против Якобштадта пассивны, продолжают укреплять свои позиции; на линии Ворняны— Сморгонь развивается встречное сопротивление“. Во избежание дальнейших несогласованностей начальник штаба приказал, чтобы в печатных изданиях штаба фронта помещались лишь данные из сообщений штаба Верховного, без всяких толкований к ним. Мелкие эпизоды и подробности могут быть печатаемы, строго, однако, сообразуясь с духом и сущностью сообщений штаба Верховного».

23-е, пятница

Сегодня наше продолжавшееся совещание было посвящено вопросу о военной цензуре на театре военных действий. Здесь хаос и неурядица прямо потрясающи! Все приехавшие единогласно констатировали, что совершенно не понимают своей задачи и вместе с тем лишены всякого надлежащего руководительства.

► Граф Д.А. Олсуфьев присылает начальнику штаба Юго-Западного фронта Саввичу воззвание правых организаций, прося оказать содействие через цензоров к напечатанию; правый Саввич возвращает его, говоря, что не знает теперь ни левых, ни правых. Губернаторы, начальник Главного управления по делам печати и многие другие предписывают военным цензорам всякие стеснения, ежедневно отменяют закон и пр. Начальники цензоров, бывшие у нас, сразу согласились со мной, что гражданские власти явно прячутся за их спину в массе своих беззаконий, и потому вполне одобрили мою мысль организовать при Ставке центральный по управлению военной цензурой орган, который точно проводил бы закон о военной цензуре, но ничего больше, не входя ни в какие политические соображения.

► О генерале Михаиле Дмитриевиче Бонч-Бруевиче рассказывают как о человеке совершенно невоспитанном, крикуне, дерзком, не пользующемся репутацией умного человека. Начальник штаба Западного фронта Михаил Федорович Квецинский – молодец, человек с инициативой и очень вдумчивый.

► Подполковник Сахаров хвалит Щербачева, говорит, что он из тех немногих, которые и сейчас еще готовы идти вперед; было время, когда его XI армия очень растянулась и ей угрожал прорыв; Щербачев стоял, стоял на позициях, наконец донес: «Не имея сил стоять, вынужден атаковать». Сегодня Щербачев был у нас на завтраке – худой, выше среднего роста, скромный.

► Второй день корреспонденты (Шумский уехал на Северный фронт) сидят почти без материала; Носков в своей бездельной суете и интригах не успевает подумать о них, а мою помощь в приготовлении достаточного материала как-то систематически устраняет. Человек постепенных мер, он совершенно не склонен делать что-нибудь решительно и до конца, он все понемножку, – ну, и материал хочет давать им понемножку. Ругаюсь я с ним целыми днями, говорю, что так делать нельзя, что если ему все еще неясен общий план нашей работы, то не надо было и приглашать людей, давая редакциям обещания, и пр.; говорю, что нельзя прятать по-страусовски свою голову от немецкого шпионажа, не желая обнаружить существование Бюро тем, чтобы не разрешать представленным у нас четырем газетам одновременно говорить об одних и тех же фактах, если сами корреспонденты ничего не имеют против такого совпадения их сообщений, совершенно к тому же отказываясь делить их между собою или получать разное поодиночке, в каких-то «полусекретных» беседах. Носков твердит свое: «Нельзя в видах военных обнаруживать одновременное снабжение нескольких газет одним и тем же материалом». Потом он сразу же переходит в тон начальника и говорит, что этот вопрос решен им без каких бы то ни было уступок корресподентам. Вместе с тем его уже «утомляет» чтение их корреспонденций, занимающее у меня, а значит, и у него не более… часа в сутки. Он нервничает и ничего не додумывает до конца. Причина ясна: он весь ушел в личное дело. Он сознался мне, что хочет спихнуть полковника Скалона с занимаемого им места генерала для делопроизводства и поручений при генерал-квартирмейстере и сесть на него, чтобы больше получать и увеличить таким образом свою пенсию, теперь определяемую для него, если бы оказалось нужным, из оклада 100 р. в месяц, получаемого им в мирное время в качестве преподавателя военного училища. (Весь гонорар его по преподаванию был до 500 р. в месяц; а это только штатный.) Вот это-то спихивание и заставляет его ежедневно лакейски ходить с Пустовойтенко в кинематограф от 8½ до 10½ вечера, а днем от 2½ до 4½ гулять с ним или с Алексеевым и затем в течение дня несколько раз ловить время, чтобы забежать к Пустовойтенко и убеждать его, что на месте штаб-офицера для делопроизводства и поручений, на котором ему приходится дежурить по управлению и не иметь в своем распоряжении офицеров Генерального штаба (Скалой не дежурит и имеет таких офицеров), он не в состоянии, по неимению времени, вести Бюро печати как следует… Все это меня возмущает до крайности. Как сметь говорить такие вещи, имея свободными 23 часа в сутки… Видит все это и Пустовойтенко, от которого я слышу о Носкове самые нелестные отзывы.

С сегодняшнего прочтения ставлю на одобренных Носковым корреспонденциях и статьях штемпель:

«Штаб Верховного главнокомандующего препятствий к печатанию этой статьи не встречает. «__»__________191_ г.

Генерального штаба полковник».

На более решительное одобрение Носков не пошел. Вообще, все боятся обнаруживать Бюро. Скромный аншлаг о нем продержался на дверях во дворе семинарии только… три дня: Воейков не очень-то одобряет…

Сегодня корреспонденты так были обескуражены неожиданным предложением Носкова последовать примеру Шумского и поехать на фронты или в… Петроград, что решили выяснить свое положение вообще. После ухода Носкова они обратились ко мне за советом, говоря, что думали написать ему коллективное письмо, но отложили эту мысль до переговоров со мной.

Мне ценно доверие, которое я заслужил своим вниманием к их профессиональным интересам и сообщением им целого ряда таких сведений, которые крайне важны и сами по себе, и для последующей их здесь сознательной работы. Я посоветовал приготовить тезисы для беседы и пригласил Носкова в Бюро, куда он и пришел в 11 ч вечера из… кинематографа. Как я и думал, увидев, что эти люди не будут долго молчать, он сразу же струсил. Уполномоченный ими Перетц говорил спокойно, и в конце концов Носкову были поставлены «пожелания»: 1) осведомлять их ежедневно, и не на лету в столовую собрания, о ходе событий, подробно комментируя «сообщение» штаба; 2) давать материал для очерков операций, уже отошедших в прошлое, и 3) не предлагать им уезжать, так как в свободе своего передвижения они и не сомневались… Он говорил много, эти разговоры – просто болезнь его, но обещал все исполнить.

► Пользуюсь «сводками сведений о противнике» на 21 октября, присланными из штабов фронтов.

Северный фронт. Против него расположена неманская армия Белова (почему-то фронт везде пишет «Белов») в составе 149–171 батарей и 95 эскадронов; из них около 53–57 батарей и 23 эскадрона стоят от Рижского залива до п. Сетнен и около 96—114 батарей и 72 эскадрона от п. Сетнена до оз. Дрисвяты; штаб Белова в Шавли, причем ближе к озеру расположены дивизии Бекмана и Ценгера.

Западный фронт. От оз. Дрисвяты до оз. Нарочь стоит 10-я германская армия (72 батальона и 71 эскадрон); от оз. Нарочь до Вселюба 8-я германская армия (126–147 батальонов); от Вселюба до оз. Выгоновского 9-я германская армия (116–117 батальонов и 24 эскадрона); от оз. Выгоковского до Любашева армейская группа Гейдельброка (31 батальон и 24 эскадрона); от Любашева до железной дороги Ковель – Сарны части 4-й австрийской армии Пухало (17–29 батальонов и 72 эскадрона).

Юго-Западный фронт. От железной дороги Ковель – Сарны до Нового Почаева 190–200 батальонов, от Нового Почаева до Подгайца 115 батальонов, от Подгайца до Черновиц 125–130 батальонов и 80 эскадронов; между всеми этими австрийскими войсками кое-где вкраплены германские части.

Высшее командование немецкими армиями распределено так: от Рижского залива до Вселюба – фронт Гинденбурга, от Вселюба до Любашева – фронт принца Леопольда Баварского, от Любашева до Черновиц – фронт Линзигена.

24-е, суббота

К.В. Орлов сегодня уехал в Москву, поняв, что ему, репортеру, у нас дела гораздо меньше, чем обозревателю военных событий «Русского слова» Михайловскому, который, однако, сюда не приедет. Панкратов написал о своем сомнении в редакцию. То и другое, конечно, правильно.

Орлов рассказывал, что Дорошевич за последние годы держит себя вдали от сотрудников, но их материальные интересы всегда отстаивает перед Сытиным, который его побаивается, и притом его одного. Никакой единоличный редактор в «Русском слове» невозможен, потому что с каждым приездом Дорошевича в Москву он должен будет стушевываться: Дорошевич не терпит ничьего мнения и всех заставляет делать все по-своему.

«Волшебник» наживает большие деньги не только потому, что, получая от Москвы крупные суммы, сам расплачивается со всеми неизвестными Москве петроградскими сотрудниками, но и потому, что имеет еще всякие другие ресурсы, неизбежные при малой разборчивости популярной газеты. В делах «политики» он вообще ведет дело так, что Москва вполне в его руках, и, уйди он сегодня, завтра газета надолго останется без «большой политики».

► Начальник штаба III армии писал 21 октября начальнику штаба Западного фронта, что при опросе в плену наших нижних чинов они очень охотно рассказывают немцам все, что знают «о недостатке снарядов, о месте, где обучались, и т. д.». «У многих нет сознания позорности плена, и по пути в места постоянного содержания редко у кого возникает желание бежать; наиболее пассивным элементом являются ратники старших возрастов, которые открыто говорят: «Слава богу, что попались в плен, теперь останемся живы». На предложение бежать из сотни находится один, и то после долгих уговоров и доказательств о том, что безразлично, умирать ли от голода или от неприятельской пули. Пользуясь отсутствием патриотизма и сознанием долга у наших солдат, германцы и австрийцы широко комплектуют пленными свои тыловые учреждения. Многие из бежавших из плена показали, что видели обозы от 200 до 300 повозок, где исключительно были наши пленные; для присмотра за ними назначалось по одному германцу на 10–15 человек… Все этапы, хлебопекарни, кухни, как полевые, так и местные, обслуживаются нашими пленными. Доходит до того, что немцы переодевают наших пленных, ездящих при полевых походных кухнях и обозах, в германскую форму, на что те безропотно соглашаются».

Больно приводить эту бумагу; но одна правда должна руководить мною. Зло сознанное – уже половина зла. Да, сдача была, и иногда позорная, не имевшая никаких извинений для армии в целом. Приведу несколько документов из прошлого.

В конфискованном военной цензурой письме из 3-го парка I гренадерской парковой артиллерийской бригады от 3 ноября 1914 г. находим: «Киевский полк отличается бегством, иногда без серьезного повода; соседние полки просили даже заменить Киевский полк другим, так как они таким поведением открывают фланг соседей. А надо просто убрать командира полковника Веревкина, фаворита начальства».

В письме неизвестного от того же дня: «Я поднялся из окопа, и моим глазам представилась невероятная картина: роты справа и слева, подняв белые флаги, сдаются немцам. Нечто невероятное! Из другого полка, сидящего рядом с нами, также попало в плен 8 рот».

Из письма служащего в 5-й Сибирском мортирном дивизионе на имя Н.Н. Ч.: «Потери у нас громадные. 14-я Сибирская дивизия в составе 16 000 человек ввязалась в бой 2 ноября 1914 г., 11-го в ней было 2500. 13-я Сибирская вступила в бой 2 ноября, 16-го в ней оказалось, вместо 64 рот, всего 3 роты; некоторые роты состоят всего из 15 человек. Почти одна треть сдалась в плен. Идет усиленный обстрел пулеметами, много убитых. Вдруг какой-то подлец кричит: „Что же, ребята, нас на убой сюда привели, что ли? Сдадимся в плен! “, и моментально чуть ли не целый батальон насадил на штыки платки и выставил их вверх из-за бруствера».

Из приказа по IV армии от 21 ноября 1914 г: «Мною усматривается из полученных донесений слишком большое количество без вести пропавших нижних чинов, из числа которых большая часть, несомненно, попавших в плен. Приказываю произвести и впредь производить в полках строжайшие расследования об обстоятельствах, при которых могли иметь место подобные недопустимые случаи, и по данным расследований составлять списки всех нижних чинов, сдавшихся, не использовав всех средств к сопротивлению, до штыков включительно, для предания их, по окончании войны, суду по законам военного времени. Копии списков препровождать в штаб армии для надлежащего направления, в случае если по возвращении из плена эти нижние чины не попадут в свои части, а также сообщать на родину о позорном поведении не исполнивших свой долг перед царем и родиной».

Из приказа по II армии от 19 декабря 1914 г.: «Стойкость, мужество и геройская храбрость русского воина была всем известна с самых древних времен, и имя русского чтилось и уважалось даже нашими врагами. За полтораста лет до этой войны мы также дрались с немцами, но тогда о сдаче не было речи, напротив, немецкий король говорил тогда: „Русского солдата мало убить, надо еще повалить“. Такова была русская стойкость. К великому стыду, теперь замечается, что в эту войну русские сдаются в плен. Неужто мы, сыновья и внуки героев, дошли до того, что, забыв присягу, забыв позор, который пленные приносят своему полку, армии, родной матери, святой Руси, измалодушествовались до страха перед врагом? Не может этого быть! И этого нет: главная масса армии – честные солдаты, и они свято несут свой долг перед родиной. Попадаются же только отдельные трусы, забывающие, что они носят честное русское имя, и позорящие его. Не будет же им ни пощады, ни милости! Предписываю начальствующим лицам разъяснить всем чинам армии смысл статьи 248 кн. XXII Свода военных постановлений. Предписываю подтвердить им, что все, сдавшиеся в плен, какого бы они ни были чина и звания, будут по окончании войны преданы суду и с ними будет поступлено так, как велит закон. Требую, сверх того, чтобы о всяком сдавшемся в плен было объявлено в приказе по части с изложением обстоятельств этого тяжкого преступления – это упростит впоследствии разбор их дела на суде. О сдавшихся в плен немедленно сообщать на родину, чтобы знали родные о позорном их поступке и чтобы выдача пособия семействам сдавшихся была бы немедленно прекращена. Приказываю также: всякому начальнику, усмотревшему сдачу наших войск, не ожидая никаких указаний, немедленно открывать по сдающимся огонь орудийный, пулеметный и ружейный».

Через полгода Смирнов дает новый секретный приказ II армии (4 июня 1915 г.):

«Величайший позор, несмываемое пятно, гнуснейшее предательство, перед которым блекнут самые низкие, чудовищные преступления, это – измена отчизне.

Солдат – защитник Престола и Родины.

Солдат – мощь и гордость отчизны.

Кто из нас, от первого генерала и до последнего рядового, смеет даже мыслить о бегстве перед врагом, уступая ему наши цветущие поля и города с родным, близким нам населением?

Какой честный воин может дойти до низкого, гнусного малодушия и добровольно сдаться в плен, имея еще силы сражаться?

Ни одной минуты мы не можем, не должны забывать, что наше малодушие есть гибель для святой, для единственной по глубине и силе материнского чувства матушки-России.

В настоящей войне с вековым врагом славянства – с немцами, мы защищаем самое великое, что только когда-либо могли защищать, – честь и целость Великой России.

А тех позорных сынов России, наших недостойных братьев, кто, постыдно малодушествуя, положит перед подлым врагом оружие и сделает попытку сдаться в плен или бежать, я, с болью в сердце за этих неразумных, безбожных изменников, приказываю немедленно расстреливать, не давая осуществиться их гнусному замыслу; пусть твердо помнят, что испугаешься вражеской пули – получишь свою, а когда, раненный пулей своих, не успеешь добежать до неприятеля или когда после войны, по обмене пленных, вновь попадешь к нам, то будешь расстрелян, потому что подлых трусов, низких тунеядцев, дошедших до предательства родины, во славу же родины надлежит уничтожать.

Объявить, что мира без обмена пленных не будет, как не будет его без окончательной победы над врагом, а потому пусть знают все, что безнаказанно изменить долгу присяги никому не удастся.

Предписываю вести строгий учет всем сдавшимся в плен и безотлагательно отдавать в приказе о предании их военно-полевому суду, дабы судить их немедленно по вступлении на родную землю, которую они предали и на которой поэтому они жить не должны.

Приказ сей прочесть во всех ротах, батареях, сотнях и отдельных командах с подробным разъяснением и приложить специальное старание, дабы смыслом его особенно прониклись ратники ополчения, поступившие в ряды армии».

21 января 1915 г. главнокомандующий Северо-Западным фронтом Рузский, идеал начальника штаба: «К прискорбию, случаи добровольной сдачи в плен среди нижних чинов были и бывают, причем не только партиями, как сообщаете вы, но даже целыми ротами. На это явление уже давно обращено внимание, и предписано было объявить всем, что такие воинские чины по окончании войны будут преданы военному суду; кроме того, о сдавшихся добровольно в плен сообщается, если это оказывается возможным, на их родину. Указания Верховного главнокомандующего будут вновь подтверждены. Хотя после принятых мер число случаев добровольной сдачи в плен значительно уменьшилось, и были даже примеры, когда пытавшиеся сдаться расстреливались своими же в спину, но тем не менее случаи эти будут повторяться и в будущем, пока не устранится главная причина их – отсутствие офицерского надзора, являющегося следствием крайнего недостатка офицеров. Необходимо принять самые энергичные меры к возвращению вылечившихся офицеров, находящихся ныне во внутренних губерниях России. Об этом я просил уже несколько раз, но офицеров до настоящего времени возвращают очень туго. Войсковые части, случайно узнававшие о своих офицерах, которые, будучи здоровы, медлят возвращением в строй, от себя принимают посильные меры, побуждая к возвращению путем угрозы представлять их в будущем к увольнению без пенсии и мундира».

Приказ по IV армии от 4 июня 1915 г.:

«Одна из женщин-врачей, вернувшаяся из германского плена, привела в своих показаниях случай массовой сдачи в плен нижних чинов одного из полков, главным образом ратников, которые в разговоре с ней объяснили причину сдачи тем, что им „надоело сидеть в окопах и они измучились“. Главнокомандующий, сообщая мне об этом позорном факте, приказал поставить о нем в известность всех войсковых начальников, с тем чтобы они использовали этот случай для своих приказов и соответствующих бесед с нижними чинами.

Пора нам, наконец, откровенно признаться, что рядом с примерами высокого мужества, высокоразвитого чувства долга и самоотверженности замечаются примеры малодушия, отсутствие преданности долгу и любви к Родине, что и сказывается на числе без вести пропавших. Необходимо добиться, во что бы то ни стало развития у нижних чинов сознания, что сдача, до использования всех средств борьбы с противником, представляет с их стороны измену, а наряду с этим необходимо также пресечь возможность сдачи в плен людей с недостаточно развитым чувством долга, укоренив у всех нижних чинов убеждение, что сдающиеся добровольно будут уничтожены огнем собственных пулеметов, ибо к трусам и изменникам другого отношения быть не может. Приведенный выше эпизод имел место не во вверенной мне армии, но и среди частей IV армии случаи преждевременной сдачи также, к сожалению, бывали.

Так, во время майских боев в окрестностях Опатова в одном из полков произошло следующее. Наступавший на неприятельскую укрепленную позицию батальон залег перед проволочными заграждениями в ожидании приближения соседей. Когда выяснилось, что соседи не подойдут, батальону приказано было отходить назад. Но так как отход приходилось совершать под огнем противника, то часть отошла, а часть предпочла, вместо этого, остаться лежать на местах и сдалась в плен неприятелю. Все это произошло на глазах нижних чинов 300-го пехотного Заславского полка, находившихся под начальством штабс-капитанов Ильичевского и Кочкина, которые, будучи возмущены столь очевидным нарушением сдававшимися своего долга, приказали открыть по ним огонь. Штабс-капитанам Ильичевскому и Кочкину, проявившим вполне правильный взгляд на дело и необходимую для данного случая решительность, объявляю от лица службы благодарность. Такими же правильными взглядами, а равно твердостью и решительностью приказываю проникнуться и прочим войсковым начальникам и, отбросив в сторону всякие гуманные соображения, совершенно недопустимые при условиях настоящей войны, безмилосердно расстреливать забывших присягу. Наряду с этим приказываю пользоваться каждым удобным случаем для ознакомления нижних чинов с такими эпизодами из боевой жизни войсковых частей, которые могут послужить примером для остальных.

К числу последних может быть отнесен, например, случай с батальоном 187-го пехотного Аварского полка, который в бою 8 и 9 ноября 1914 г. у с. Льгота Мала и Виклов, действуя под командой полковника Заря и будучи окружен австрийцами, не только не сложил оружия, но перешел в наступление, отбросил неприятеля, взял в плен 27 офицеров, 826 нижних чинов, 8 пулеметов и захватил более 1500 винтовок».

Истинные причины этого позорного и ужасного явления, по моему мнению, не совсем те, на которые указано в приведенных документах.

Все базируется на страшном общем народном недовольстве своей жизнью, на сознании, что все равно никакими жертвами во время войны не купить новой жизни, нового ее строя; в России человек потерял себя и сделался крайним индивидуалистом, не видя ничего от общества и ближних; совершенно атрофировал он в себе сознание связи общего блага с огромным целым, он сознает, что в этом целом им никто не дорожит, что он стоит только в счету вагонов пушечного мяса… Ведь любовь к родине отходит в нашем внутреннем сознании все дальше и у многих миллионов совершенно атрофировалась, заменившись самым свинским эгоизмом. Если бы не это ужасное отмирание высокого чувства, у нас не было бы повального воровства, повального игнорирования общих интересов, повального устройства своих собственных личных благ, чего бы они ни стоили родине.

25-е, воскресенье

► Мнения о Щербачеве различны; Пустовойтенко, Носков и Давыдов отрицательного, Сахаров, Терехов и Крупин положительного. Терехов рассказывает, что Щербачев, будучи начальником Академии Генерального штаба, дал в ней свободу научным течениям, не душа молодое течение, которое отстаивало необходимость отказаться от детального изучения войн Юлия Цезаря и т. п. и обратить особенное внимание на войны 1870–1871, 1877–1878 гг. и Японскую. В числе молодых бунтарей против стратегической схоластики был и Головин, взятый теперь Щербачевым на должность начальника штаба армии, – кстати, она будет расположена около Одессы.

► Пустовойтенко очень хочет придерживаться закона, особенно в назначениях офицеров Генерального штаба, но видит, что вообще в России по этому пути идти не рекомендуется…

► Рузский ведет интригу против Алексеева, пользуясь для этого председателем Государственной думы Родзянко.

Кое-какие меры против интриги Алексеев принял – не знаю только пока, какие именно.

► Резолюция Алексеева на моем заключении о рукописи Емельянова: «Отклонить предложение г-на Емельянова и вернуть ему рукопись. Думаю, что не дело штаба искать подходящее лицо для составления труда, это дело Министерства иностранных дел. Если же будет предложение ценного труда, я готов дать средства на его издание».

Приведу, кстати, письмо какого-то сумасшедшего Вольфрида Унгера к великому князю Николаю Николаевичу от 5 сентября 1915 г. из Сердоболя, написанное на шведском языке вперемежку с английским, и притом довольно безграмотно на обоих. По его мнению, России нужен диктатор, которого он и видит в лице великого князя; против немцев надо использовать все русские войска, а потому следует вывести их из Финляндии и тем показать ей полное свое доверие; надо организовать в Финляндии производство военных предметов, провозгласить автономию страны. «Я хочу сообщить в. и. в. следующее: я люблю только ее королевское высочество принцессу Марию Английскую, и если ее высокие родители, их величества король Георг V и император и королева Мария дадут свое согласие на наш брак, то мы отдадим себя в распоряжение России и Финляндии». «Моя Мария – это победа для Англии, Франции, России, Италии и Бельгии! Ваше и. в., дайте Финляндии автономию под нашим и наших детей управлением на вечные времена, и мы сделаем все, чтобы на деле помочь союзным государствам добиться победы! Дайте мне власть принять меры, которые я признаю возможными в Финляндии, и я клянусь вам в верности как Финляндии, так и нас самих!»

► Носков уехал сегодня в Петроград по своим личным делам. Пользуясь этим, Пустовойтенко приказал мне составить проект доклада начальника штаба государю о том, что надо сделать для печати, чтобы поднять интерес к ней в обществе в области освещения военных событий. Я написал, кончив в 37 г ч ночи:

«Из бесед с разнообразными представителями русского общества за последнее время становится все яснее и яснее, что общество и народ начинают утомляться впечатлениями войны, впадая даже в некоторое к ней равнодушие. Между тем это обстоятельство не может не иметь серьезного значения для армии и для всей страны, так много делающей по собственной инициативе для борьбы с врагом. И утомление и равнодушие нельзя не отнести в значительной степени к малой осведомленности общества и народа в области, естественно, ему очень близкой и родной, – в области войны, ставшей народной и охватившей все классы и сословия империи без исключения.

Единственный широкий и наиболее надежный источник осведомления – печать – лишена возможности, с одной стороны, получать интересные, но совершенно верные сведения, с другой – предавать их гласности. Целым рядом условий печать поставлена в такое положение, при котором она совершенно не имеет возможности удовлетворить запросов общества, вследствие крайней скудости, туманности и неверности даваемых ею сведений и освещения всего относящегося к ходу военных событий. Главная причина такого положения печати – отсутствие необходимого руководительства, а это последнее происходит, в свою очередь, вследствие полного отсутствия какой бы то ни было связи между печатью и единственным компетентным для нея органом – штабом Верховного главнокомандующего.

Развитие и поддержание интереса к войне в обществе и в народе настоятельно побуждают принять возможные меры к тому, чтобы громадная сила печати не оставалась неиспользованной, и притом наиболее интенсивно и широко. Пример наших противников в этом отношении заслуживает серьезного внимания, как давший исключительно благоприятные результаты. Вместо сколько-нибудь правдивых и интересных для страны сведений в населении создается масса всевозможных слухов, часто очень нелепых и далеких от истины, а потому и крайне вредно отзывающихся на интересах армии и упорной борьбе с врагом.

Между тем до настоящего времени русская печать в течение пятнадцати месяцев, независимо от своих направлений, дружно и единодушно призывает общество и народ к борьбе до конца, к бодрости духа и к упорной работе на благо родины.

Для предоставления русской печати нового круга интересных и полезных сведений представляется целесообразным нахождение в месте расположения штаба нескольких корреспондентов наиболее влиятельных столичных и провинциальных газет, руководимых в этом отношении самим штабом.

Насколько выясняется из имеющегося в распоряжении штаба данных, в настоящее время интерес населения к войне мог бы значительно возрасти, если бы было найдено возможным предоставить печати, при основном условии, что все сообщаемое ею должно зависеть каждый раз от соображений военного характера и никоим образом не приносить какого бы то ни было вреда ходу наших военных действий, права помещения следующего рода сведений и материалов:

1. Опровержения лживых и злонамеренных измышлений иностранной печати о русской армии, отношениях к ней населения и т. п.

2. Упоминание в связи в современными событиями имен главнокомандующих армиями фронтов, командующих армиями и командиров корпусов, с приведением в некоторых случаях названия и номеров наиболее отличившихся подчиненных им частей войск, если есть полное убеждение, что эти сведения уже безусловно известны противнику.

3. Биографии и черты из боевой, прошлой и настоящей, жизни командного и руководящего состава нашей армии.

4. Описание подвигов наших многочисленных героев, которые, будучи известными народу, быстро поднимут его настроение и станут близки его сердцу.

5. Более подробные сведения о действиях нашего флота.

6. Сведения о действиях нашего воздушного флота и бронированных автомобилей, особенно интересующие общество.

7. Описание таких наших операций, которые отошли уже в прошлое, но все еще живо интересуют общественное внимание, независимо от своего положительного или отрицательного для нас результата.

8. Ознакомление с лживо составляемыми сообщениями штаба Верховного командования неприятельскими армиями.

9. Биографии и черты из боевой жизни неприятельского командного состава.

10. Указания фамилий неприятельских военачальников.

11. Указания на названия неприятельских частей войск, несущих большие потери от наших боевых действий.

12. Подробности внутреннего быта неприятельских армий.

13. Описание фактов, указывающих на расстройство неприятельских армий.

14. Указания на расстройство в хозяйственной и общественной жизни неприятельских стран.

15. Схемы фронтов расположения противников, обнаруженного в боевых столкновениях, но отнюдь не при разведке.

16. Сведения, которые могли бы поддержать русских людей в мысли, что наша армия хотя и понемногу, но, благодаря народу, снабжается всем тем, чего прежде была временно лишена.

17. Рисунки, чертежи и описания наших ружей, снарядов, орудий, понтонов и т. п., хорошо известных противнику, но совершенно незнакомых очень ими интересующемуся русскому читателю.

18. Ознакомление путем описаний и чертежей с приемами ведения войны (сторожевое охранение, боевая разведка, самоокапывание, служба связи, стрельба и пр.), которые также хорошо известны противнику и также незнакомы и очень интересны для общества и народа.

19. Элементарные сведения из стратегии и тактики, которые облегчили бы читателям сознательное понимание боевой обстановки, помещаемой в ежедневных сообщениях штаба Верховного главнокомандующего.

20. Статьи, в которых авторы, осведомленные о событиях в пределах, допускаемых военными соображениями, имели бы возможность высказывать свои личные мнения о возможном ближайшем будущем и тем создавали бы интерес среди любящих такого рода статьи читателей.

21. Обвинительные акты и приговоры военных судов в отношении всех должностных лиц, о привлечении и осуждении которых в обществе, и особенно в народе, ходят самые темные слухи.

Все эти сведения должны помещаться после одобрения их штабом Верховного и таким образом ни в коем случае не смогут принести вреда армии.

Для осуществления второй задачи – облегчения печати предавать гласности подобного рода сведения и материалы – необходимо коренное исправление особого „Перечня сведений и изображений, касающихся внешней безопасности России и ее военно-морской и сухопутной обороны“, рассмотренного Советом министров 24 июля 1915 г.

Уже 31 июля 1915 г. Верховный главнокомандующий обратил внимание на многочисленные случаи неправильных действий военной цензуры, зачастую допускающей произвол в своих отношениях в печати, и предложил военным цензорам осмотрительно пользоваться статьей 31 „Временного положения о военной цензуре“, предоставляющей цензорам право не допускать в печати сведений, вредных, по мнению самого цензора, для военных интересов, не переходить в произвол и проявлять в отношении печати особенно осторожное обращение (телеграмма начальника штаба Верховного главнокомандующего генерала Янушкевича от 31 июля 1915 г. главнокомандующим армиями фронтов и главнокомандующим и командующим отдельными армиями).

С значительно меньшей строгостью и большей разборчивостью военной цензуре следует относиться к пунктам 2, 3, 14, 19, 20 и 29 названного Перечня и тверже помнить примечание 2 к п. 30».

26-е, понедельник

Пустовойтенко одобрил этот проект, не согласившись только с 15-м пунктом, взятым мною – и притом единственным – из мыслей Носкова.

► Наконец-то вчера царь возложил на себя Георгиевский крест. Подробности получения его расскажу позже, когда сам хорошо узнаю.

Сегодняшняя телеграмма его главнокомандующему Юго-Западным фронтом Иванову: «Сегодня свиты моей генерал-майор князь Барятинский передал мне орден Святого великомученика и победоносца Георгия четвертой степени и просьбу Георгиевской думы Юго-Западного фронта, поддержанную вами, о том, чтобы я возложил его на себя. Несказанно тронутый и обрадованный не заслуженным мною отличием, соглашаюсь носить наш высший боевой орден и от всего сердца благодарю вас, всех георгиевских кавалеров и горячо любимые мною войска за заработанный мне их геройством и высокою доблестью белый крест».

► Наши полковники Генерального штаба получили уже 4-й раз за войну «пособие» в 800 р. При окладе в 800 р. в месяц это – пособие очень существенное. Зачем-то в больших штабах выдают его и в мирное время. Впервые утверждавший такую выдачу Алексеев отказался получить что-нибудь лично, и потому неудобно было получить и Пустовойтенко, и Кондзеровскому, а последний очень прицеливался на солидный куш. Янушкевич – не Алексеев, он не отказывался от пособия и, получая по 5000 р., давал Данилову, Кондзеровскому и Ронжину по 1200 р.

27-е, вторник

Уж который раз Пустовойтенко говорит мне о неприятном влиянии на Алексеева его жены, указывая, что, несмотря на свою близость, он бессилен бороться с ним. Это значит, что делается кое-что такое, чего сам Алексеев, человек излишне мягкий, не сделал бы, а потому вряд ли влияние отрицательное. Влияние Борисова падает очень заметно. Начальник штаба вообще не любит не чувствовать своей самостоятельности.

► Вот история получения царем Георгиевского креста. В день отъезда его отсюда, когда выяснилось, что на Юго-Западном фронте нами занято твердое положение, начальник штаба в своем докладе сказал, что такое командование дает царю право считать себя кавалером Георгия 4-й степени. Неимение им этого единственного ордена, бывшего у отца и деда, всегда было неприятно Николаю, что он очень непрозрачно, и притом несколько раз, давал понять Алексееву. Царь ответил: «Ну, полно! Что вы, зачем?» Иванов как-то узнал об этом (вероятно, через кого-нибудь из придворных), собрал фронтовую Георгиевскую думу, а та, конечно, постановила, и он, как старший из всех кавалеров ордена (2-ю степень имеют он и великий князь Николай Николаевич, получивший ее после него), донес об этом царю. Последний был очень доволен и 25 октября сам телеграфировал об этом оттуда Алексееву.

Вот и льстивое постановление думы, как один из типичных документов нашей военной среды:

«Георгиевская дума Юго-Западного фронта в заседании 21 октября 1915 г. сочла своим священным долгом иметь суждение о высоком значении изложенного в телеграмме Верховной ставки от 16 октября сего года события посещения 12 и 13 октября его императорским величеством и наследником цесаревичем Юго-Западного фронта, при сем Георгиевская дума усмотрела:

что присутствие государя императора на передовых позициях вдохновило войска на новые геройские подвиги и дало им великую силу духа;

что, изъявив желание посетить воинскую часть, находящуюся на боевой линии, и приведя таковое в исполнение, его императорское величество явил пример истинной воинской доблести и самоотвержения;

что, пребывая в местах, неоднократно обстреливаемых неприятельской артиллерией, государь император явно подвергал опасности свою драгоценную жизнь и пренебрегал опасностью в великодушном желании выразить лично войскам свою монаршую благодарность, привет и пожелания дальнейшей боевой славы.

На основании вышеизложенного Георгиевская дума Юго-Западного фронта единогласно постановляет:

повергнуть через старейшего георгиевского кавалера генерал-адъютанта Иванова к стопам государя императора всеподданнейшую просьбу: „Оказать обожающим державного вождя войскам великую милость и радость, соизволив возложить на себя орден Святого великомученика и победоносца Георгия 4-й степени, на основании ст. 7-й статута“».

Председатель – командир 12-го армейского корпуса генерал-лейтенант Каледин.

Состоящий в распоряжении главнокомандующего армиями Юго-Западного фронта генерал-лейтенант Баташев.

Командующий 15-й пехотной дивизией

генерал-майор Ломновский.

Командующий 10-й кавалерийской дивизией

генерал-майор Марков.

Командующий 2-й Заамурской Пограничной дивизией генерал-майор Ступин.

Свиты его величества генерал-майор князь Барятинский.

Генерал-квартирмейстер штаба VIII армии генерал-майор Стогов.

И. д. генерала для поручений при главнокомандующем армиями Юго-Западного фронта полковник Духонин».

Телеграммой на имя царя Иванов просил о награждении наследника серебряной медалью 4-й степени на Георгиевской ленте в память посещения им вечером 12 октября раненых в районе станции Клеван, в сфере дальнего огня неприятельской артиллерии, а также пребывания 13 октября в районе расположения корпусных резервов XI и IX армий. Но это было только оформлением той медали, которую, как я рассказывал, наследник уже носит.

► Закон 5 октября 1915 г. об особых преимуществах для строевых офицерских чинов действующей армии, состоящих в частях армейской пехоты, от начала до конца есть дело рук Алексеева, который говорил, что день 5 октября для него светлый праздник. Это делает ему большую честь; армейская пехота действительно несет на себе три четверти тяжести всей войны, особенно те батальонные и ротные командиры и младшие офицеры, о которых закон, в сущности, и позаботился.

► Автограф адъютанта начальника штаба Верховного главнокомандующего:

«Личный адъютант начальника штаба

Верховного главнокомандующего

27 октября 1915 г. № 41090.

Штабс-капитану Лемке.

С разрешения генерала Борисова покорнейше прошу Вас, господин капитан, соблаговолите наложить на две прилагаемые фотографии разрешительные надписи для напечатания их в приложении „Русского слова“ „Искры“.

Поручик граф Капнист».

Откуда такой громадный исходящий номер? Неужели граф Капнист пишет в день более 1000 бумаг? Нет. Он рассылает тысячи печатных воззваний о присылке подарков для армии, и каждый экземпляр имеет свой №…

► Царь спрашивает иногда у приходящих к его завтраку или обеду такие вещи, что люди теряются в ответах, чтобы не обнаружить незнания. Так, раз он спросил Пустовойтенко, на какую дистанцию стреляют немецкие 42-сантиметровые орудия. «На 15–18 верст…» Адмирал Нилов подбавил: «А под каким углом они стреляют?» – «Не знаю». Возможно, что это была легкая проверка знаний генерал-квартирмейстера. В таком случае он ее не выдержал.

28-е, среда

Прежняя Ставка «играла в войну», как здесь выражаются, живя в вагонах, помещая канцелярии в сараях и прачечных, когда можно было помещаться в удобных домах. Эта театральность – выдумка кабинетного Янушкевича, думавшего, что «походная» обстановка штаба придает ему больший военный характер. А на деле она только вредила ходу занятий и стоила немало денег; специально выстроенные железнодорожные ветки в Барановичах и Могилеве обошлись в несколько сот тысяч рублей; при этом могилевская так и стоит без всякого употребления, потому что решено было занять в городе казенные здания…

► Мой последний доклад о печати начальник штаба вполне одобрил; в субботу приедет царь, в воскресенье он будет ему доложен. По возможным от него результатам дело большое.

► Пустовойтенко говорит, что, когда он прибыл с Алексеевым на Северо-Западный фронт, в разведывательном отделении штаба уже служил и работал прапорщик Владимир Григорьевич Орлов, призванный из следователей по особо важным делам округа Варшавской судебной палаты. Он тогда же потребовал у него доклад по делу шпиона Мясоедова, и якобы оказалось, что во всем обширном деле не было ни одного документа, объективно доказывающего виновность повешенного. Все инкриминированное Мясоедову было таково, что никоим образом не доказывало чего-нибудь неопровержимого. Вместе с ним судили еще несколько человек и часть их принуждены были оправдать, а впоследствии члены суда узнали от поливановцев, что этот шаг не пройдет им даром. Дело Мясоедова, по словам Пустовойтенко, нужно было прежде всего именно Поливанову, чтобы утопить Сухомлинова.

Перетц говорит, что знает от своего товарища Потапова, бывшего членом суда, что действительно юридически дело было обосновано плохо и Поливанов вел сплошную интригу.

Орлов состоит теперь в прикомандировании к нашему управлению и работает в верховной следственной комиссии, где всячески ищет улик против Сухомлинова. Сегодня он приехал сюда – лицо белобрысого Мефистофеля. Когда Пустовойтенко прибыл в Ставку, он застал Орлова здесь и очень был рад откомандированию его в комиссию; пользуясь этим, он отчислил его от управления в распоряжение Западного фронта, где Орлов официально занимает должность переводчика при разведывательном отделении. Сегодня Орлов приехал, чтобы допросить Кондзеровского как свидетеля по делу Сухомлинова. Говорят, что Орлов из таких юристов, что если ему человек кажется виновным, то он не прочь и создать улики. Таково его убеждение. Честные штабы любят его присутствие: оно наводит страх на негодяев в области воровства.

► Рузский – ставленник Сухомлинова. Царь любит последнего и очень не симпатизирует Поливанову, назначение которого было уступкой Государственной думе, а таких министров самодержец, конечно, не жалует.

► Бонч-Бруевич выделился благодаря изданиям «Тактики» Драгомирова после смерти автора; вдова была ему очень признательна, ввела его к Сухомлинову, – отсюда его положение.

► Был сегодня генерал-майор Александр Михайлович Крымов, командир Уссурийской казачьей бригады. Человек большого роста и грузной комплекции, говорят, очень умный, дельный и ловкий. Алексеев относится к нему очень тепло и долго с ним беседовал у себя в кабинете.

► Телеграмма Рузского Эверту 28 октября:

«В телеграмме генерала Квецинского сказано, что ваше высокопревосходительство находите, что решительного содействия от правого крыла вашего фронта без перегруппировки ожидать нельзя; корпуса подойдут лишь к проволочному заграждению, понесут большие потери и не в состоянии будут сбить противника даже с первой его позиции. Генерал Квецинский заканчивает свою телеграмму общим выводом, что ваше высокопревосходительство считаете возможным оказать содействие на своем правом крыле только более сильными поисками команд разведчиков. Отсюда естественное заключение, что на решительное содействие со стороны Западного фронта рассчитывать было нельзя. По имеющимся сведениям, наступления значительными силами Жилинского проявлено не было, да и не могло быть, так как даже не было надежды, по словам генерала Квецинского, дойти до проволочного заграждения. По-видимому, вышло какое-то недоразумение».

Когда операция Плеве под Двинском, одобренная Рузским, провалилась, Рузский вдруг «недоразумевает»…

Это обыкновенно бывает, когда кто-нибудь захочет отличиться, не считаясь с другими. А столько народу погубили – около 15 000 человек!

► Вчера французский генерал де Лягиш одобрил план Арди обращения к помощи французских летчиков, посоветовал телеграфировать текст прокламации к болгарам нашему военному агенту во Франции и там же напечатать ее и сдать французской главной квартире для распространения; то же, что будет отпечатано у нас, – послать штабу Черноморского флота для наших гидропланов.

29-е, четверг

Начальник штаба разгорячился на докладе начальника военно-морского управления контр-адмирала Дмитрия Всеволодовича Ненюкова. По плану Алексеева, нужен десант для Сербии; Ненюков доложил ему, что в Черном море ходят три немецкие подводные лодки, которые совершенно аннулируют всякую десантную операцию… Тут начальник штаба стал раздражаться и очень повышать голос: «Что мне за дело до этих лодок, когда там целый флот! Что вы мне докладываете?! Если боятся и не умеют, я их сниму с кораблей и сформирую из Черноморского флота пешие бригады! Это бог знает что!» Ненюков примолк.

► Сегодняшняя телеграмма Рузского начальнику штаба:

«Для успешной борьбы с нашим противником, обильно снабженным пулеметами, я считаю необходимым иметь не менее 8 пулеметов на каждый пехотный полк. В настоящее же время в армиях Северного фронта на 105 пехотных полков состоит налицо всего 503 пулемета, то есть на 337 пулеметов менее необходимой нормы. Поэтому прошу не отказать в распоряжении об отпуске недостающего числа пулеметов, причем если невозможно отпустить теперь же все 337 пулеметов, то настоятельно необходимо возможно скорейшее снабжение полков, хотя бы до нормы по 6 пулеметов на полк, то есть отпуск недостающих до этой нормы 127 пулеметов. Прошу также распоряжений об отпуске Северному фронту японских винтовок для перевооружения частей, имеющих берданки, и австрийских или германских пулеметов».

Документ очень важный как потому, что бесспорно устанавливает количество наших полков на Северном фронте, так и потому, что доказывает, как Рузский, зная о приезде к нему царя, делает вид наивного прапорщика и просит того, чего вовсе нет в России, о чем и ему хорошо известно.

► Когда Пустовойтенко, поговорив с начальником штаба, решил сбывать здешних полковников Генерального штаба в полки, они обратились к кому-то во дворце; на днях на докладе царь, достав свой портсигар, вынул оттуда записочку, прочел ее и спросил о полковниках. Начальник штаба и Пустовойтенко доложили, что этот шаг надо сделать для пользы дела. «Ну, если для дела и без них никак нельзя обойтись, тогда конечно», – сказал царь и разорвал памятную записку.

► Телеграмма помощника военного министра Беляева начальнику штаба:

«Телеграммой 13 октября № 33273 я просил командующего VII армией сообщить мне общую потребность в недостающем имуществе для предназначенной к отправлению на Балканы войсковой группы с учетом того имущества, которое может быть для сего выделено из запасов Юго-Западного фронта и Одесского округа, с тем чтобы, на основании этих сведений, сделать распоряжение о высылке всего недостающего. В телеграмме 24 октября № 16531 главный начальник Одесского военного округа, приводя общую потребность войск балканской группы, без учета выделяемого из запасов Юго-Западного фронта и Одесского округа, независимо от пополнения недостающего в частях штатного имущества, возбуждает вопрос об образовании для балканской группы особых армейских запасов, принимая за основание нормы, указанные вашим высокопревосходительством в сношении 4 октября № 4901 и относящиеся к обеспечению 3-й Туркестанской бригады, предназначавшейся для отправки на Балканы через Архангельск. Исчисленная генералом Эбеловым в соответствии с этими нормами потребность представляется настолько значительной, что удовлетворение ее без существенного ущерба снабжению остальных фронтов произведено быть не может; так, например, потребность в ружейных патронах определена почти в 25 миллионов, что при ежемесячной выработке этих патронов в 105–110 миллионов должно повести к полному прекращению более чем на месяц подачи патронов на остальные фронты; равным образом удовлетворение заявленного требования на орудийные патроны сократить на 9 парков подачу таковых к прочим армиям. Если нормы снабжения в 1000 патронов на пехотную винтовку, 75 тысяч на пулемет и 1200 на орудие могли быть признаны соответственными для 3-й Туркестанской бригады, предназначавшейся для действий вне связи с тылом нашей действующей армии, то для балканской группы, имеющей общий со всей армией тыл, казалось бы, эти нормы должны быть признаны чрезмерными. Общая потребность в пулеметах генералом Эбеловым определена в 333, из коих 59 предназначаются для пополнения недостающих до штатов в полках, 224 для доведения до двойного против положенного числа пулеметов и 50 в запас группы. При ежемесячной производительности Тульского завода в среднем около 400 пулеметов удовлетворение означенной потребности повело бы к прекращению в течение месяца подачи пулеметов на остальные фронты. Свои соображения по снабжению балканской группы пулеметами я уже имел случай сообщить дежурному генералу при Верховном главнокомандующем. К изложенному присовокупляю, что даже отпуск балканской группе означенных пулеметов не решит вопроса об увеличении числа действующих пулеметов в полках, так как, кроме пулеметов, потребуются еще станки, двуколки, упряжь, вьюки и прочая пулеметная материальная часть, производство коей значительно отстает от изготовления пулеметов. По моему мнению, наилучшим решением этого последнего вопроса было бы придание полкам формируемых при Офицерской стрелковой школе кольтовских пулеметных команд; из них первые 10 уже сформированы распоряжением главного управления Генерального штаба и задержаны в Ораниенбауме до получения ответа на телеграмму № 34534; следующие же 20 команд будут готовы к выступлению в поход 6 ноября. Заявленная потребность в материальной части артиллерии весьма значительна и может быть удовлетворена немедленно лишь отчасти и то за счет имущества, высылаемого на фронты. Полевых 3-дюймовых орудий требуется 87, из них на пополнение некомплекта и замену негодных 35 и на образование 20 % запаса 42; немедленно могут быть высланы лишь 50 легких орудий с лафетами, передками и двумя зарядными ящиками. Кроме того, заявлено требование о высылке в запас группы гаубиц 48-линейных – 7, 6-дюймовых – 4, горных орудий – 5 и 42-линейных тяжелых – 2, в счет каковой потребности может быть назначено в ноябре 5 горных орудий и 4 шестидюймовые гаубицы. Что же касается отпуска зарядных ящиков, потребность в коих только на образование запаса заявлена в 105 штук, то таковые могут быть отпущены, но без колес, так как недостаток в последних настолько велик, что вновь разрабатываемыми штатами парков допускается замена зарядных ящиков повозками произвольного типа. Парные патронные двуколки, потребность в коих определена в 45 двуколок, могут быть назначены только в декабре. Сообщая об изложенном, прошу ваше высокопревосходительство не отказать поставить меня в известность, каким порядком предположено образовать запасы для балканской группы, а равно на каких нормах этих запасов будет решено остановиться. Принимая во внимание, что балканская группа составляется из войсковых частей, выделенных из существующих фронтов, с своей стороны, полагал бы соответственным образование запасов для этой группы произвести постепенно за счет как запасов прочих фронтов, так и имущества, высылаемого в армию из внутренних округов империи, изменив соответствующим образом процентное распределение этого последнего имущества между фронтами».

30-е, пятница

Приехал генерал-майор Петр Иванович Секретев, начальник всех автомобильных рот в России. Вылощенный, гладко выбритый, отлично бинтующий на ночь свои выхоленные усы, кругленький, но высокий, красивый, бравый молодец, однако слава о нем «интендантская». Об этом говорят уже месяц. Он приехал подготовить почву для благополучной ликвидации своей «истории». Это – ставленник Сухомлинова. По мнению Пустовойтенко, во всяком случае, он не отказался от «даяния» как блага и с кем надо хорошо поделился. Секретев очень осведомлен в веяниях петроградских сфер и многое рассказал Пустовойтенко. Поливанов в руках Гучкова, который вертит им, как хочет.

► Борисов обильно снабжается всякими документами и от Алексеева, и от Пустовойтенко, как материалом для будущей истории войны и доказательствами для опровержения массы сплетен, которые неизбежны после войны. Прежнюю Ставку Борисов критикует всесторонне.

31-е, суббота

Вернулся Носков. Снова говорит, что или примет полк, или пусть ему дадут здесь под начало пять офицеров Генерального штаба.

► Последнее время в Москве заметен фельетонист Альтус в «Раннем утре». Это – Гарвей, прославившийся лет двадцать пять назад «историей» в издательстве Девриена. Ему принадлежит блестящий фельетон «Прыжок влюбленной пантеры», написанный по поводу увольнения министра внутренних дел Маклакова.

► Приезжал генерал-лейтенант Гулевич, бывший при Алексееве начальником штаба Северо-Западного фронта. Принюхивает место, а сейчас состоит в распоряжении Рузского. Кабинетный военный, гостиный шаркун, верноподданная бесталанность.

► Был генерал-лейтенант Толпыго, знаменитый тем, что отдал немцам 10 пушек. Как он почтительно разговаривает с Кондзеровским и Ронжиным – навытяжку и руки по швам.

► Секретев очень любезен со всеми нами, маленькими людьми, понимая, что здесь всякий может пригодиться… Рабы, до мозга костей рабы, совершенно потерявшие уважение к себе!

► Вчера у Алексеева был очень долго, больше часу, майор французской службы Ланглуа, привезший пакет от Жоффра; после него был начальник штаба корпуса жандармов Владимир Павлович Никольский; потом Алексеев имел продолжительный разговор по прямому проводу из своего кабинета с Эвертом; позже был заведующий беженцами сенатор Зубчанинов. Прибавьте к этому еще человек двадцать генералов, офицеров и чиновников разного ранга – и вы получите самый обыкновенный день человека, который должен всех принять, со всеми побеседовать, всем дать определенные ответы на их часто весьма неопределенные вопросы и вести все дело самого управления армией.

► Царь с наследником приехал вечером 30-го.

► Носков снова пошел по линии интриги против Скалона и держится убеждения, что лучше распустить всех корреспондентов, чем вести дело одному с дежурствами по управлению и прочим, то есть с ничегонеделанием в лице своей персоны. Я опять ругаюсь с ним, но ясно вижу, что вообще на службе нет людей, которые думали бы о добросовестном выполнении дела; нет, все это чиновники 20-го числа и внеочередных «пособий». Какое ничтожество! Какой безвыходный круг! Кому из них дорога Россия? О ней все говорят не с большим одушевлением, чем о съеденной вчера плюшке (они еще есть у нас в собрании, и очень вкусные).

Да, кто после частного самостоятельного дела побудет в проклятом болоте казенной службы, тот поймет, как нелепы мечты о сколько-нибудь скором обновлении страны с этим подлым механизмом. Вот где школа жизни, вот где можно или стать революционером, или научиться презирать людей, или самому сделаться негодяем.

Одно можно сказать, что при всяком перевороте – разумеется, левее кадетского – все русские чиновники, исключая рядовой мелочи, и все военные генералы и штаб-офицеры должны быть заменены в самый короткий срок, иначе любому перевороту грозит быть аннулированным пассивным сопротивлением этой гнусной банды. Сила ее страшна, она может свести на нет все реформы любой революции. Единодушие этой саранчи поразительно.

Ноябрь

1-е, воскресенье

Вчера и сегодня все генералы Ставки, кроме Саханского и Тихменева, завтракали у царя.

► Завтра ждут неприятности на р. Стыри. Жаль, что я не видел документов об этом.

► Напуганный начальником штаба, Ненюков полетел в Петроград.

► Борис Суворин пользуется расположением генерала Борисова и Пустовойтенко, миросозерцание которых так же примитивно, как и его самого; понимания государственного дела нет ни у того ни у другого, как, впрочем, и у всех им подобных.

► Был начальник штаба 14-го корпуса генерал-майор Ромейко-Гурко; ранен в правую руку, – размазня.

► Поговорив с Пустовойтенко, Носков решил остаться здесь до Рождества и вести дело по-прежнему. В «Биржевых ведомостях» 31 октября напечатана длинная беседа Брешко-Брешковского с Рузским, которая пропущена цензурой Северного фронта и, значит, вполне верно воспроизводит слова ищущего популярности «героя». Воспроизвожу только самое бьющее в нос:

«В этом домике – штаб-квартира генерала Н.А. Рузского. Отсюда, из этой патриархальной глуши, с талантливой мудростью командует и управляет он с помощью телефонных и телеграфных проводов миллионами (??!) славных русских бойцов…»

«Генерал гипнотизирует вас, набрасывает желанные перспективы скорых побед, зажигает вас манящими надеждами, в которые так хочется верить? Ничуть! Наоборот, он – лаконичен, скуп на слова. И если можно так выразиться, веришь не в его слова, потому что „он ничего не обещает“, а веришь, глубоко веришь в него самого… Пожалуй, это – сильней, неотразимей…»

«Одно могу сказать, – я уверен, что теперь мы застрахованы от всяких неприятных „сюрпризов" со стороны врага. Их не будет уже, и не должно быть».

«Ободренный, окрыленный верою, покинул я этот деревянный двухэтажный домик. Через каких-нибудь двадцать часов там, на фронте у Двинска, я убедился, что генерал Рузский принадлежит к числу тех, которые мало говорят, но много делают. Нельзя не согласиться с этим, – факты всегда красноречивее слов…»

2-е, понедельник

Сегодня в городском театре в присутствии царя и наследника был один из многих сеансов кинематографа Скобелевского комитета. Ставились два комических номера и затем военные: кое-что из жизни Северного фронта, парады царя в Могилеве и наша группа с ним. Были великие князья Дмитрий Павлович, Георгий Михайлович и Борис Владимирович. Царь с наследником сидел в средней, губернаторской ложе, великие князья, Фредерикс, Воейков и другие – в ложах по сторонам; некоторые свитские были в партере. Алексеев был вдали, в стороне от свиты, но в том же ярусе, где ложа царя; с ним Пустовойтенко. Смешно смотреть, как Фредерикс, стоя за перегородкой, отделявшей его от царской ложи, все время заглядывал за нее и в ту ложу, где был Воейков. Как он стар и уродлив в своей припомаженной моложавости. Здесь же лейб-медик Федоров. У наследника есть гувернер-француз, который снят на фильме, изображающей домашнюю прогулку мальчика, вообще же его никогда не видно. Наследник шалит в саду, но как-то мертво, не живо. Наша группа хороша. Странно как-то видеть самого себя на экране. В антрактах мы все должны были вставать и становились лицом к царю, не получая приказа садиться до новой ленты.

Между прочими был генерал-губернатор Галиции генерал-адъютант граф Бобринский, красивый и на вид довольно симпатичный старик. Он, как и все его управление, продолжает «оставаться на своем посту», все они в России и получают жалованье; он даже хлопочет о наградах, очевидно не желая отставать от варшавского генерал-губернатора Енгалычева.

► Упомянув о Галиции, нельзя не вспомнить всей этой нашей политической авантюры и не испытать чувство глубокого стыда за руководителей гнусной русификации. Не знаю, что будет при нашем втором вступлении в эту землю, если оно состоится, но первое вряд ли скоро изгладится из памяти простодушных галичан. Мы сделали все, чтобы оправдать давнишние запугивания со стороны Австрии нашествием русских варваров. Туда хлынула грязная волна подлого чиновничества и жандармствующего сыска, уловляющего совесть духовенства и потирающих руки тыловых полицейских.

Армия неповинна во многом, что там произошло, но она всецело ответственна за полное предоставление края в руки всей этой опричнины, за свою неподготовленность к роли сдержанного завоевателя, за свое непонимание, куда и зачем она вступала.

«Поздравляю славные войска армии с переходом границы, – писал в приказе по VIII армии генерал Брусилов 7 августа 1914 г. – Приказываю объяснить нижним чинам, что мы вступаем в Галицию, хотя и составляющую теперь часть Австро-Венгрии, но это – исконная русская земля, населенная главным образом русским же народом, для освобождения которого война и ведется. Русская армия не ведет войны с мирными жителями. Русский солдат для мирного жителя, к какой бы он народности ни принадлежал, не враг, а защитник, а тем более он защитник для родного по крови галичанина. Я выражаю полную уверенность, что никто из чинов, имеющих честь принадлежать к армии, не позволит себе какого-либо насилия над мирным жителем и не осрамит имя русского солдата. С мирным населением каждый из нас должен обращаться так же, как это было в родной России».

Разумеется, эти слова не есть предварительная подготовка. Приказы по армии читаются в частях через два-три месяца, да и то не все и не везде. Приказать не значит сделать, а у нас этого-то и не могут никак понять. Мобилизационный план давно был готов, Генеральный штаб хорошо знал, какие части войдут в армии, предназначавшиеся для вступления в Галицию, их надо было заранее соответственно подготовить, еще с 1912 г., к пониманию того, что такое Галиция и ее население. Ничего этого сделано не было, даже боялись подать повод к мысли, что наши войска вообще воспитываются сколько-нибудь сознательно, чтобы этим как-нибудь не обидеть австрийского или германского родича и, чего боже сохрани, не напугать их призраком войны, к которой оба немецких императора готовились десятки лет, совершенно не скрывая от своих армий, с кем и где им придется бороться.

И вдруг при отсутствии всякой подготовки, да еще при систематическом отдалении офицерского состава от тени какой бы то ни было политики, кроме политики всемерного содействия домашнему черносотенству и угнетению народа с девизом «патронов не жалеть!», диким войскам пришлось вступать в благоустроенную переднюю Австрии…

Главнокомандующий Юго-Западным фронтом Иванов, разумеется, не без помощи своего начальника штаба (Алексеева) 10 августа издал приказ за № 40, который должен считаться одним из классических образцов нашей приказной литературы. Вот его полный текст:

«Обращаю внимание командующих армиями на отношения офицеров и нижних чинов всех частей и учреждений Юго-Западного фронта к населению Галичины и предписываю своевременно озаботиться необходимыми разъяснениями применительно к нижеследующему:

При сношениях с поселянами необходимо помнить, что крестьянское население Восточной Галичины представляет собой коренной русский народ. Поселянин в этих областях говорит на малорусском наречии, а интеллигент – на чистом русском языке.

Необходимо помнить, что если в Западной Галичине, населенной главным образом поляками, отношение наших войск к населению определится в зависимости от отношения к нам галицких поляков, – в Восточной Галичине, населенной русскими, отношение наших войск, особенно к крестьянам, должно быть доброжелательным и мягким, чтобы они могли видеть в нас действительно избавителей зарубежной Руси от австрийского гнета.

Доброжелательное отношение к населению Галицкой Руси может выразиться в следующем:

1. Особая осторожность при реквизициях.

2. Уважение к местным святыням. Необходимо помнить, что русские Восточной Галичины униаты, по духу и стремлениям весьма близкие к православию. Посещение униатских храмов и поддержка их нашими войсками рекомендуются. Желательна раздача населению крестиков и икон (бумажных) из Киева и Почаева, так как эти святыни особенно почитаются русскими галичанами[7].

3. При приветливом, без заигрывания, отношении необходимо усвоить некоторые местные русские обычаи, например приветствие при встрече «Слава Иисусу Христу» и ответ «Слава навеки».

4. В особо уважительных случаях войска должны прийти на помощь голодающему русскому населению, которое может встретиться, выдачей муки или хлеба.

5. Гуманное и предупредительное отношение к перешедшим на нашу сторону раненым и пленным русским галичанам, которые оказались в рядах австрийской армии.

Необходимо ознакомить всех офицеров армий с нынешним состоянием Галичины по разосланной в штабы всех армий брошюре «Современная Галичина», составленной при военно-цензурном отделении штаба главнокомандующего. Ознакомление командного состава всех армий с положением и значением в Галичине каждого из элементов (русского, польского, еврейского и немецкого) поможет разобраться и установить необходимые отношения к той или иной части населения.

Необходимо помнить основы австрийской политики в Галичине, опирающейся на чиновников из поляков и в последнее время (с 1907 г.) на так называемую «украинофильствующую» интеллигенцию («мазепинцы»), мечтающую об отторжении от России нынешней Малороссии и распространяющую свои идеи в части крестьянского населения.

Таким образом, нашим войскам придется встретиться в Галичине, наряду с пассивно-доброжелательным отношением к нам коренного русского населения с выжидательно-враждебным отношением «украинофильствующей» партии, особенно интеллигенции, и, наконец, с активным сопротивлением той части польского населения, которая заинтересована, как держатель власти в крае, и опирается на свои полувоенные сокольские организации (бойскауты), вооруженные австрийским правительством и обученные австрийскими офицерами. Активного сопротивления некоторой части населения (поляков, мазепинцев и социал-демократов) следует ожидать главным образом в городах: Тарнополе, Бережине, Львове, Стрые, Перемышле, Коломые, Станиславове, Черновцах, Борыславе, Драгобыче.

Во всех случаях рекомендуется опираться на русскую часть населения, сознательно идущую навстречу России.

К брошюре «Современная Галичина» приложена схема с показанием тех пунктов, в которых находятся стоящие «за Россию» члены галицкого Русского народного совета (необходимо отличать от Народного комитета «украинофильской» организации) и сознательные сторонники Русской народной партии. В числе последних на первое место надо поставить председателей читален имени Михаила Качковского (находятся во всех селениях с русским населением), а также «Русские дружины». Что касается духовенства, то часть униатских священников, бесспорно, идет навстречу России.

Католическое духовенство требует более осторожного к себе отношения. Особой бдительности и осторожности в отношениях к себе требуют монахи базилианских монастырей, являющихся в последнее время центрами мазепинской агитации в Жолкиеве, Крешове, Крестинополе, Драгобыче, Михайловке, Уневе (Золоческого уезда) и Львове.

При вступлении наших войск в Галицию мы во всех случаях должны смотреть на дружественное нам русское население как на родных братьев, сыновей единой Руси, от которой Галицкая Русь отпала в силу случайно сложившихся исторических условий.

Ныне при объединении славянства, теснимого германским миром, родная нам по крови Галичина с открытым сердцем и добрыми чувствами должна войти в лоно великой Матери-Руси».

Разумеется, как и должно было ожидать, брошюра «Современная Галичина» осталась неизвестной войскам, а выделенные ими из себя управители, занятые самой жизнью, не имели досуга на ее прочтение. Я не хочу этим сказать, что при знакомстве с брошюрой военно-цензурного отделения штаба фронта армия и ее отдельные представители были бы поставлены на правильный путь, – отнюдь нет, – но только констатирую, что, идя на охоту, кормили собак… А ведь Иванов, командуя войсками Киевского округа, задолго до войны знал о плане кампании в Галиции.

И началась позорная галицийская эпопея…

«Для временного гражданского управления в местностях, занятых по праву войны, приказываю, – писал генерал Брусилов 10 августа, – назначить в каждом корпусе энергичного штаб-офицера для исполнения должности земского правителя в пределах корпусного района. В помощь штаб-офицеру назначить необходимое число казаков. Временное управление в тыловом районе армии организовать распоряжением начальника этапно-хозяйственного отдела штаба армии, возложив исполнение обязанностей областного и окружного земских правителей на начальников этапных участков и этапных комендантов. Все местные гражданские власти должны продолжать действовать под наблюдением и руководством вышеуказанных штаб-офицеров и этапных комендантов. В случае же, если должностные лица местного гражданского управления удалились, по распоряжению своего правительства или самопроизвольно, то на обязанности земских правителей назначить для гражданского управления занятого края других лиц, наиболее благонадежных из местных жителей. Назначенные в корпусах штаб-офицеры и этапные коменданты немедленно по вступлении в исполнение своих обязанностей должны объявить во всеобщее сведение: а) что религиозная и гражданская свобода, жизнь, честь и имущество мирных жителей будут обеспечены и охранены во всей их неприкосновенности, если местное население будет воздерживаться от всяких враждебных отношений, попыток или действий против войск; б) что суд по делам гражданским и по тем из уголовных, кои не затрагивают интересов войск или не имеют политического характера, будет отправляться на прежних основаниях и по местным законам; в) что существующие в крае всякого рода местные учреждения, административные, хозяйственные, земские, городские и общественные и т. п., должны продолжать действовать под наблюдением и руководством назначенных земскими правителями лиц и уполномоченных ими должностных лиц и что состоявшие на службе в этих учреждениях лица оставляются на местах и будут продолжать получать присвоенное им содержание и г) что земледелие, торговля, народная промышленность и вообще всякого рода мирные занятия населения, безвредные для интересов армии, не будут подвергаться стеснениям».

Каково было это попечительное отеческое управление, видно из приказа того же Брусилова на следующий день:

«До сведения моего дошло о бывших случаях грабежа и насилий в различных пунктах, через которые проходили войска и обозы; так, казаками Терского и Кубанского казачьего войска произведены грабежи в с. Крогулец, 14-й парковой артиллерийской бригадой – в м. Гржималове и др… Замеченных в мародерстве беспощадно пороть, причем эту обязанность возлагаю на всех без исключения начальствующих лиц, хотя бы виновные и не были им подчинены» (11 августа 1914 г.).

В III армии (Рузского) было не лучше: казаки 1-го Кизляро-Гребенкского полка совершили открытый вооруженный грабеж (приказ 9 сентября 1914 г.).

Затем в ряде приказов по армиям видны положительно бесчисленные указания на мародеров, грабителей, воров, поджигателей, насилователей женщин и девочек… Культуртрегерская работа шла так успешно, что президент Академии наук великий князь Константин Константинович обратился к Верховному с ходатайством сохранить в Галиции в неприкосновенности хоть ученые учреждения и вообще памятники истории и науки. «Ввиду сего и по повелению Верховного главнокомандующего вновь подтверждаю всем начальствующим лицам необходимость ограждения казенного, общественного и частного имущества от всяких посягательств» (приказ по III армии 13 ноября 1914 г.). Рузский и дальше все писал…

Три дня спустя, 16 ноября, «народный герой» опять издает приказ: «Ко мне поступают сведения о случаях грабежа и насилии над мирными жителями в районе расположения армии и в ближайшем тылу (штаб армии в Бржеско. – М. Л.). Я обращаюсь к добрым чувствам русского солдата, который всегда, во все войны, отличался самым сердечным отношением к местному населению. Особенно ныне, в Галиции, где жители настроены к нам совершенно дружественно и видят в нас избавителей от австрийского ига, нашим войскам надо беречь свое славное русское имя и не нарушать права чужой собственности. Эти случаи насилия тем более прискорбны, что они производятся только отдельными лицами, которые между тем своими поступками набрасывают тень на целые войсковые части… Виновных в грабеже и насилии приказываю командирам корпусов предавать суду без всякого послабления, дабы первыми же примерами строгой по закону военно-уголовной кары удержать слабых от соблазна польститься на чужое имущество и в самом корне прекратить эти прискорбные для нашей славной армии случаи».

8 декабря главнокомандующий Юго-Западным фронтом приказал принять меры к водворению полного порядка во Львове, не допуская туда съезда офицеров, место которым должно быть не в тылу, а при своих частях. «Приказываю, – добавлял командующий III армией, приводя это распоряжение, – всем старшим строевым начальникам и начальникам частей вверенной мне армии следить самым бдительным образом за недопущением во Львов и другие города Галиции в тылу командирования без крайней надобности офицеров и нижних чинов».

К январю 1915 г. дружественное население родственной нам Галиции «поделилось» с нами уже всем, что имело… Раньше крестьяне лишились лошадей, теперь у них «покупали» коров, на которых они рассчитывали пахать с весны… «Приказываю, – властно писал командующий VIII армией 22 января, – не прибегать к такой покупке скота у тех крестьян, у которых осталось по 2 коровы без наличия лошадей или волов…»

6 марта 1915 г. Янушкевич телеграфировал главному начальнику снабжений Юго-Западного фронта генералу Маврину, чтобы тот оказал продовольственную помощь населению Галиции «не из принципа подачек», а требуя за нее продуктивную помощь армии по исправлению дорог и укреплений.

Какой-то досужий полицействующий администратор донес министру внутренних дел, что военная власть выселяет евреев из Галиции внутрь России. Министр поднял тревогу – и в результате приказ Верховного, заимствуемый мною из приказа по III армии от 30 марта 1915 г. «Принимая во внимание, что у нас в России евреев и так слишком много, прилив их к нам еще из Галиции не может быть допущен. А потому Верховный главнокомандующий повелел, при занятии войсками новых местностей, всех евреев собирать и гнать вперед за неприятельскими войсками, а в местностях, уже занятых нами, расположенных в тылу войск, отбирать из наиболее состоятельных, имеющих среди населения значение и влияние, евреев заложников, которых и выселять в Россию в район оседлости, но под стражу, то есть в тюрьму, а имущество их секвестровать. Имущество жителей, мало-мальски проявивших враждебность или заподозренных в шпионстве, конфисковать. Для выселения заложников министром внутренних дел назначены губернии Подольская и Черниговская, то есть уезды, находящиеся вне театра войны».

11 мая 1915 г. великий князь Николай Николаевич просил Кривошеина «сделать личную оценку предложенной графу Игнатьеву деятельности сравнительно с настоящей и лично решить, когда ему возможно выехать в Галицию». Привожу это обстоятельство, почерпнутое мною в документах, без всякой связи со всем остальным.

► К абрису графа Капниста. На Северо-Западном фронте у Алексеева было такое обыкновение: войсковые телеграммы доставлялись ему в портфеле, который приносил жандарм; ключи были в аппаратной телеграфа и у Алексеева; он открывал портфель и отсылал его пустой обратно. Любопытному Капнисту очень не нравился такой порядок, а ключа Алексеев ему не давал. Как-то граф решил прогнать жандарма, сказав, чтобы портфель принесли открытый. Журналист штаба князь Трубецкой послал жандарма доложить, что должен исполнять приказание главнокомандующего. Капнист вторично прогнал жандарма. Трубецкой пошел сам. Капнист встретил его, начал толкать из комнаты и кричать… Дальше – больше, наконец, он уже визжит и вынимает револьвер… В это время к графу подкрадывается один из состоявших при Алексееве для его личной охраны ингушей и выхватывает из руки револьвер, а Трубецкой отдает портфель присутствовавшему при всей этой сцене С.М. Крупину и просит вручить его главнокомандующему. Капнист выбегает на улицу, встречает у подъезда возвращающихся с прогулки Пустовойтенко, Борисова и Носкова и начинает плакать и кричать, что Трубецкой его оскорбил… На другой день, узнав обо всем этом, Алексеев приказал Капнисту извиниться пред Трубецким, а последний потребовал сделать это в присутствии всех тех офицеров и нижних чинов (писаря, жандармы, ингуши), при которых он был им оскорблен. Капнист скрепя сердце принес извинение.

► Несмотря на мои усиленные вчерашние отговаривания, Носков заявил корреспондентам, что теперь он вообще решил, что всеми ими надо управлять, нисколько не считаясь ни с их профессиональными и материальными интересами, ни с интересами представляемых ими газет, а исключительно с точки зрения интересов воинского дела, и потому он предлагает им «подчиняться его команде» и слушать ее… Так, если он, по военным соображениям, заявит кому-нибудь: «Поезжайте на фронт», надо ехать, если скомандует: «Поезжайте домой на столько-то времени» – надо уезжать и не возвращаться ранее определенного срока. Словом, «по особым соображениям», он будет регулировать число их при Бюро и доведет его до… двух, а остальные будут исполнять его команду…

Перетц заявил, что он согласен на это, считая интерес газеты выше личного самолюбия; Панкратов почти дал согласие подчиниться, и только Орлов всячески запротестовал. Когда Носков ушел, я разъяснил им, что, конечно, не может быть двух мнений – их считают за курьеров или прислугу, и им всем надо немедленно уехать и предложить редакциям решить вопрос о дальнейшей работе в таком Бюро. Все согласились, а Перетц тут-то и показал, что ему дороже всего 15 коп. гонорара со строки, вместо платимых в Петрограде 8, и 400 р. ежемесячного жалованья, которого в Петрограде он вовсе не имел… Вообще, он готов на всякие ограничения, лишь бы получать деньги; с точки зрения денег он уже показал себя в разных мелочах; товарищи его оценили. Он все прятался за спину И.В. Гессена, говоря, что за исполнение моего совета «Речи» может даже грозить новое закрытие. В конце концов Перетц был поставлен в такое положение, что должен был согласиться ехать в Петроград. Куда же выше в смысле самолюбия и гордости Орлов, этот сотрудник черносотенца Ф. Духовецкого, а теперь «Русского слова»…

Ясно, что не Носкову вести это дело.

Вчера я просил Пустовойтенко запиской дать мне срочную аудиенцию, предупреждая, что дело может осложниться, но он как-то уклоняется и бегает от меня… Их дело; моя совесть чиста, и я очень рад, что все корреспонденты поняли, как я старался организовать все иначе, как боролся с Носковым, как возмущался его нелепыми проектами и выходками. По его словам, Борисов совершенно солидарен с ним (Борисову же начальнику штаба дал просмотреть переписанный уже для царя мой доклад, еще в день приезда Носкова, 30 октября). Пустовойтенко тоже, кажется, боится решительно браться за Бюро; у него был начальник военно-походной канцелярии барон Штакельберг и сказал, что не одобряет нахождение здесь «разных корреспондентов»… О, люди, какое вы ничтожество! Один из-за генеральского места, другой вообще из-за придворной карьеры, словом, каждый из-за чего-нибудь готов отказаться от своего мнения и достоинства.

Когда, наконец, у меня пропадет желание делать дело? Когда я стану рабом всей этой подлости? Когда я буду ценить личный покой на даром платимом жалованье? Когда я забуду о родине?.. За службу в дружине и в полку в течение 13 месяцев я возмущался ежедневно, но перед тем, что приходится видеть и знать здесь, все полковое, дивизионное и ревельское – совершенный вздор.

Силами этого слоя Россия никогда не воскреснет, нет! Ей быстро не подняться! Так мало людей, которые хотели бы сделать честное дело и были бы сильны. Есть болтуны, есть «дельцы», есть карьеристы, есть покорные слуги всякой мерзости, но почти нет людей честного дела, а тем более – в таком количестве, чтобы прогнать всех остальных, занять их места, застопорить старую машину и пустить в ход новую. Тяжело убеждаться в этом, но это – убеждение всех, кто хоть отчасти солидарен со мной в оценке людей. Да, прав был Н.К. Михайловский, когда, выслушав филиппики против гнусностей нашей прессы на моем докладе в Союзе писателей в 1904 г., тяжело вздохнул, крепко обнял меня и сказал: «Да вы, батюшка, настоящий Дон Кихот».

► Товарищ министра внутренних дел Степан Белецкий писал начальнику штаба 30 октября 1915 г.: «С возникновением войны в Министерство внутренних дел стали поступать сведения о подозрительном поведении некоторых групп татарского населения и о возможности якобы с их стороны враждебных выступлений в случае успеха турецкого оружия.

Со своей стороны турецкое правительство, в связи с подготовлением к войне, было озабочено возбуждением против России племен, населяющих главным образом Кавказ и Туркестан, и с этой целью, по имеющимся сведениям, командировало туда турецких эмиссаров для пропаганды среди мусульманского населения идеи панисламизма. Под влиянием этой пропаганды среди некоторой части мусульман Кавказа и Туркестана действительно стало замечаться стремление к оказанию в той или иной форме активной помощи Турции.

«Симпатии к единоверной Турции среди проживающих в империи мусульман, по-видимому, и в настоящее время поддерживаются турецкими и афганскими эмиссарами, так как среди кавказских и туркестанских мусульман стало замечаться стремление к проявлению симпатий в более реальной форме, в виде денежных сборов на военные нужды Турции, а среди сартовского населения Туркестана образовались даже так называемые маджахиддины – тайные комитеты, имеющие своею целью ведение агитации за восстание против России и объединение всех мусульман под властью турецкого султана. Комитеты эти, по сведениям, вошли в сношение с афганским правительством, подстрекая его к выступлению против России и обещая свою помощь в случае открытия военных действий.

Вообще же некоторая часть мусульманского населения империи, сохраняя внешнюю лояльность, сочувственно относится к туркам и немцам и с интересом следит за действиями турецких и германских войск».

В известной степени все это верно. Немцы очень заняты противорусской пропагандой среди магометан и украинцев; с этою целью они создали у себя особые лагеря для наших пленных, где и обрабатывают их всякими способами, включительно до голодовок и побоев протестующих.

► Генерал-квартирмейстер Юго-Западного фронта писал Пустовойтенко 30 октября: «В последний период времени из г. Екатеринослава неизвестными лицами производится рассылка по почте в части войск преступного характера прокламации, по содержанию своему специально предназначенных для войск, от имени Областной организации РСДРП Южного горнопромышленного района. 29 сентября на имя командира 9-й роты Симферопольского полка прислана прокламация от имени указанной выше организации, по содержанию своему аналогичная с прокламацией, представленной вам при сношении моем от 20 октября».

3-е, вторник

Корреспонденты Бюро уехали…

Носков говорит, что рад отдохнуть, и уверен, что они вернутся, а редакции «примут его команду». Прав Гоголь, сказавший об отнятии разума как первом наказании человека…

► Я очень настойчиво искал хронологически первого указания, удостоверяющего недостаток снарядов. Оно сделано в приказе по I армии от 7 октября 1914 г.: «Запас снарядов для легких пушек в настоящее время ограничен. Еще раз обращаю внимание начальников всех степеней на необходимость относиться к расходованию снарядов с бережливостью, развивая огонь нужной силы только тогда, когда боевая обстановка этого требует, но избегая бесцельной или малопроизводительной траты патронов».

Этим именно объясняется переформирование батарей легкой артиллерии Северо-Западного фронта из 8-орудийных в 6-орудийные (приказ главнокомандующего Северо-Западным фронтом 19 октября 1914 г.).

Когда и где говорил об этом генерал Ренненкампф в первый раз, я так и не нашел.

4-е, среда

Борисов сострил: наши главнокомандующие фронтами требуют – один допинга (Иванов), другой советов (Эверт), третий вожжей (Рузский). Иванов совершенно обабился и осел. Эверт, остро страдая русской боязнью ответственности, действительно часто советуется с Алексеевым, пользуясь прямым проводом. Рузский же все не может уняться, что он не на месте Алексеева, а то и Верховного.

► Носков ходит гоголем, но в глубине души понимает, что сделал глупость; это ясно из того, что сегодня он назвал К.В. Орлова «бестией», поняв, что вчера тот нарочно вел с ним весьма определенный разговор, чтобы именно перед отъездом заставить наконец полковника поставить все точки над «i».

► Вчера приехал министр иностранных дел Сазонов. Он получает здесь в течение всех суток массу телеграмм. Союзники предполагают начать бомбардировку Афин за то, что греки заложили мины у Салоник, намереваясь взорвать их десант.

► Сегодня опять был сеанс в кинематографе в высочайшем присутствии. Шли пустые комические пьесы. Веселая жизнь…

► Иванов как-то узнал, что командир Туркменской конной бригады великий князь Михаил Александрович самовольно уехал в Петроград. Он послал запрос начальнику штаба бригады: от кого получено разрешение на отъезд?

5-е, четверг

Со всех фронтов сообщают, что полковники Генерального штаба отказываются от принятия полков… Вот военные, вот руководители армии, так радостно получающие полки в мирное время, чтобы скорее добиться генеральского чина! Казнить надо этих сынов и отцов карьеризма.

► Царь как-то спросил Алексеева: «Что, генерал Батьянов в отставке?» – «Никак нет, он в резерве и состоит почетным опекуном». – «A-а, значит, с заднего крыльца к моей матушке полез…»

► Прибыл адъютант генерала Щербачева с очень важными бумагами. Царь едет сегодня в Одессу до 13-го. Надо передать Щербачеву бумаги, а адъютант его уже уехал. Царь сказал Алексееву: «Я думаю отдать их „Куваке“ (то есть Воейкову), но, боюсь, еще потеряет…» Решено просто дать фельдъегерскому офицеру, который всегда ездит при царском поезде.

► Сегодня у Алексеева около 20 минут сидел министр внутренних дел Хвостов. Мужчина очень грузный.

► Всем нравятся здесь частые поездки царя к войскам; Николай Николаевич ездил только в штабы фронтов, а войск почти не видел. Очень непохвально для полуфактического главнокомандующего, но совершенно понятно для нынешней куклы, и было бы лучше, если б он поменьше носился, избавив боевые части от мирного лакейства.

► Вчера у Носкова был член Государственной думы Демидов и просил допустить в Бюро от «Русских ведомостей» Николая Александровича Максимова, пишущего под псевдонимом Оглин. Хотя Носков знает, что в политическом прошлом последнего, с его точки зрения, не все благополучно, но дал согласие, надеясь, что таким образом будет хоть один корреспондент. Я известил об этом Аркадагского, объяснив подкладку и добавив то, что добавил мне Носков: «Потом, вскоре же его можно и турнуть, а сейчас, пока нет царя, пусть побудет…» Вот так все и делается.

► По поручению Носкова читал секретный отчет о дарданелльской операции союзников, составленный капитаном 2-го ранга Медведевым, находившимся на «Аскольде», также, хотя и пассивно, участвовавшем в этой авантюре. По его словам, англичане и французы здорово влопались и все еще не сдвинулись с места. Совершенно непонятно, как и те и другие, особенно, казалось бы, основательные англичане, сунулись в воду, совершенно не зная броду. По самому же началу они потеряли около 30 000 человек. Начиная с высадки, все было не подготовлено и не обдумано, а общий план – форсирование Дарданелл, выход в Мраморное море и взятие Константинополя – оказался просто фарсом. Турки, с помощью немцев, так укрепили свои берега целой сложной системой искусно скрытых батарей, что союзники просто теряли голову от массы неожиданных на каждом шагу препятствий.

Прошло уже, считая с первого дня бомбардировки, 9 месяцев, а план не осуществлен и вполовине, несмотря на то что флот союзников, по силе артиллерии и по числу больших и мелких судов, во много раз превосходит силы турецкого флота. Береговые дарданелльские батареи вооружены таким старьем, которое совершенно бессильно с дальних дистанций. Мало того, входные батареи пролива обстреливаются союзниками и с Эгейского моря, и из самого пролива, а крупная артиллерия союзников свободно поражала внутренние форты просто поверх Галлиполийского полуострова… Англичане и французы всецело владели морем и были обеспечены в подвозе боевых и питательных припасов, и время было избрано ими очень удачное: весною и в начале лета в тех местах, если не всегда, то почти всегда очень тихая погода… Турки же, наоборот, были, казалось бы, в самом невыгодном положении, кончая хотя бы значительным недостатком снарядов, которые можно получать с трудом только через «нейтральные» страны. И при всех невыгодах своего положения они имеют одно: они ведут позиционную борьбу, имея для нее массу средств в своей гористой природе. Когда начатая 19 февраля н. ст. бомбардировка внешних фортов привела к тому, что все четыре серьезных укрепления: Седиль-Бар, Эртогрул, Кум-Каде и Орание – были снесены, предстояло двинуть флот по проливу и начать очищать его от батарей… Там-то союзники и поняли ошибку своего плана: отлично скрытые до того турецкие батареи заставили их очистить пролив и направиться с десантом на галлиполийский берег. Оказалось, что на эту операцию потребовалось почти столько же месяцев, сколько букв в самом слове д-е-с-а-н-т. И это не по оплошности наших союзников, а исключительно благодаря сущности самой операции. Ведь она состоит не только в подвозе и высадке войск, но и в большой, и весьма серьезной, подготовительной работе. Сначала идет разведка, потом подготовка силами морской артиллерии, которая постепенно приближается к материку. И вот разведка потребовала немало времени. А она очень разнообразна, до воздушной включительно… Вы идете смело на обстрелянное вами место берега, откуда вот уже целые сутки ни звука; вы сами видели, как оттуда бежал выбитый турок, подходите, начинаете высаживаться, – и вдруг все погибают в течение нескольких минут под градом пулеметов, искусно скрытых в совсем неожиданном месте и умышленно не обнаруживавших себя до времени. Во многих местах потери были громадные, и только стойкость англичан и настойчивость французов могли побороть первые неудачи. Теперь на их опыте и мы знаем, насколько сложна и опасна всякая десантная операция на вражеской территории, какое множество мелочей надо предвидеть и какая должна быть гибкость всего плана операции, несмотря на его детальную предварительную разработку.

► Начальник штаба сообщил сегодня фронтам о непринятии впредь в запасные батальоны только что призываемых без предварительного обучения их внутри империи.

► Сегодня были за обедом бывший командующий VII армией генерал от кавалерии Владимир Николаевич Никитин и генерал-адъютант Константин Клавдиевич Максимович, с которым судьба сводила меня в Варшаве в 1905 г. Первый – развалина и шляпа, второй держится, но тоже плохондрос. Никитин до войны командовал войсками Одесского округа, но фактически несла эти обязанности его жена, что и знал весь округ.

В феврале 1905 г. Максимович был назначен варшавским генерал-губернатором. На другой день своего приезда в Варшаву бравый казачий генерал в продолжение трех часов уже занимался важным очередным делом вверенного ему громадного края: стоя на дворе дворца, он подбирал себе выездных лошадей и коляску. Было приведено около 40 голов. Сначала он их осматривал, потом лошадей закладывали в экипаж, пускали разными аллюрами, а генерал делал свои замечания, которые немедленно передавались присутствовавшими при этой процедуре офицерами друг другу. Затем лошадей выпрягали, проводили мимо Максимовича, уводили в сторону, закладывали других уже в другой экипаж и т. д., пока наконец лошади и экипаж не были выбраны. Я, тогда поручик 2-го крепостного Варшавского полка, призванный из запаса в Японскую войну, был в тот день в карауле и изумленно наблюдал из гауптвахты за монтером конюшни.

7-е, суббота

Обращение генерала Борисова с своим денщиком иногда ужасно, тот совершенно им терроризован.

► При полковнике Щуцком, как командире полка, жила на фронте его жена Елена Константиновна, в солдатском платье, над ней солдаты всячески посмеивались. При «дикой» дивизии великого князя Михаила Александровича жила, в форме туркменца, madame фон Зон, ведавшая какими-то лошадьми, как дама известная в петроградском лошадином мире. Начальник штаба Ф.Д. Иозефович как-то изругал ее самыми неприличными словами; она жаловалась.

► Приехал член палаты Михаила Архангела, ныне прапорщик с боевыми наградами, Еленин, фанатический ненавистник евреев; в свое время смоленский губернатор Кобеко запретил ему лекции и за это был внесен Пуришкевичем в список подлежащих смене.

► Циркулярами министра внутренних дел от 3 ноября за № 174862 и 174863 предложено губернаторам, градоначальникам и начальникам жандармских управлений принять меры к изъятию из обращения полученных кооперативными учреждениями воззваний московского центрального кооперативного комитета и о недопущении впредь дальнейшего их распространения. 2 ноября состоялось постановление московского градоначальника о закрытии центрального кооперативного комитета.

► Сейчас был разговор с Пустовойтенко о Носкове. Я рассказал ему все вкратце. Он понял его раньше, а теперь, как говорит, окончательно утвердился в своем мнении и решил передать Бюро печати полк. Ассановичу, который будет точно следовать его указаниям и считаться с моим мнением. Перемена эта будет сделана исподволь. Подожду… Вряд ли, однако, выйдет толк: сам Пустовойтенко поразительно мало понимает дело, для которого вызвал меня сюда.

► Пользуясь отсутствием царя, к Алексееву приехали жена и младшая дочь.

► Сегодня Носков, у которого все вдруг, послал следующую телеграмму полковнику Мочульскому: «Белые столбцы в газетах и пустые места в строчках, являющиеся результатом цензуры, ведут к всевозможным догадкам, зачастую разгадываемым путем сопоставления. Это вредит делу и производит на общество нежелательное впечатление. Ввиду желательности устранения подобного недочета, на мой взгляд, необходимо, чтобы все газеты империи издавались без означенных пропусков, путем сдвигания текста. Не откажите сообщить, можете ли вы это провести в жизнь».

Мочульский ответил: «С начала войны много раз пытался бороться с белыми местами. В большинстве случаев это – результат работы на монотипе, из которого можно вырубать части отлитых столбцов при невозможности сдвигать остальные строки».

Носков временно успокоился.

8-е, воскресенье

Вчера начальник штаба получил следующее письмо от 6 ноября:

«Ваше высокопревосходительство, милостивый государь Михаил Васильевич, постановлением Совета министров я выслан из местностей, объявленных на военном положении, за „нарушение оказанного мне доверия“ и за „оглашение официально не обоснованного известия, касающегося военных интересов“ (слух о высадке десанта в Варне).

Между тем:

1) Ничьего доверия я не нарушал, так как среди других слухов сообщил редактору и этот слух, ходивший по городу и известный, между прочим, и генералу Струкову;

2) заметки об этом я не писал;

3) кто поместил эту заметку, я совершенно не знаю, так как выехал на следующее утро на фронт;

4) 14 месяцев нахожусь в действующей армии, вывозил из-под огня раненых, имею за это Георгиевскую медаль, был контужен и никогда никаких секретов не разглашал;

5) вменяемая мне в вину заметка, написанная не мною, была среди прочих заметок, тоже не моих, представлена в цензуру и цензурой разрешена;

6) возложение на меня ответственности за пропуск цензурой слуха, ходившего по городу и не мной распространенного, не могу считать справедливым.

Скорблю не столько о незаслуженной высылке, сколько о том, что без всяких оснований брошена тень на мою лояльность.

Сотрудник „Нового времени“ Алексей Ксюнин».

Носкову поручено узнать истину. На его запрос по прямому проводу Мочульский ответил: «Доверительно. Лично. Решению Совета министров предшествовало расследование. Насколько слышал, Ксюниным было разглашено сведение о Варне, несмотря на предупреждение генерала Струкова о невозможности его напечатания».

► Пустовойтенко ведет себя в отношении Носкова явно сухо – настолько, что тот уже сказал мне об этом. В своей политике в отношении печати Носков еще не разуверился. Я сообщил сегодня Пустовойтенко его переписку о «белых местах». Он очень возмущен, что Носков без его разрешения сует свой нос в чужое дело.

► Оказывается, мой доклад отдан был Алексеевым Борисову вовсе не для просмотра и внесения исправлении, а для хранения в особом архиве: только Алексеев и Пустовойтенко знают, что он отвергнут царем, сказавшим начальнику штаба: «Еще рано». Это было очень неприятно и для Алексеева, и для Пустовойтенко, но Борисов этого не знает; а Носков говорил мне, что он, Носков, отсоветовал Алексееву представлять подобный доклад и что начальник штаба вполне с ним согласился…

► Увидев, что Кондзеровский и Ронжин ездят встречать и провожать царя, и не желая ни лакействовать, ни давать почву для сплетен и интриг, что Пустовойтенко будто бы избегает царя, он просил Алексеева поставить эти поездки на вокзал явно и для всех определенно. Алексеев согласился с такой постановкой вопроса, и теперь официально будет сообщаться о присутствии на вокзале определенных лиц.

► К начальнику штаба обращаются разные высокопоставленные лица с просьбами взять на себя и то и се, чтобы привести в порядок страну, например, Родзянко просил его взяться за урегулирование вопроса о перевозке грузов. И постепенно, видя, что положение его крепнет, Алексеев делается смелее и входит в навязываемую ему роль особого министра с громадной компетенцией, но без портфеля.

► Какой здесь тихонький, скромный и очень простой Максимович, – совсем как в августе 1905 г., когда, завидев беспорядки на улицах Варшавы, он просто удрал в крепость Зегрже.

► Сегодня, в день своих именин, Алексеев получил икону Михаила Архистратига от… князя Михаила Михайловича Андроникова, прозванного в Петрограде «червонным валетом». Это – аферист высокой марки, придворный Хлестаков-Ноздрев; он сумел быть необходимым самым разнообразным людям и со всех и за все свои услуги получает хороший гонорар. Одному он помогает находить участников акционерного общества для эксплуатирования концессии, другому проводит устав промышленного товарищества или компании, третьему комиссионерствует по сдаче казенных заказов за границу и… удовлетворяя известную страсть Воейкова, постепенно приобретает популярность в определенном кругу и благоденствует. Еще воспитываясь в Пажеском корпусе, Андроников подавал надежды на дельца большой марки, не кончил курса и поселился в бедном отеле. Представляю себе положение Алексеева – икона ведь не подарок, ее и вернуть нельзя…

9-е, понедельник

В Новогеоргиевске мы потеряли более 100 000 человек и 700 орудий. Немцы стреляли из 10-дюймовых, а сами поражаемы не были, – вот основная причина. Вся армия отошла от крепости, предоставив ее самой себе. Немало объясняется паникой, охватившей гарнизон и население, все потеряли голову. Комендант генерал Николай Павлович Бобырь не внушал доверия к своим способностям, – послали генерала Шварца. Он ехал туда из штаба Северо-Западного фронта, как на верную смерть; когда он вышел из кабинета Алексеева, то много раз и тяжело прощался с окружающими, например с С.М. Крупиным – трижды; с дороги он дал телеграмму, что заболел. Этой болезни никто в штабе не поверил. В крепость он уже, таким образом, не попал и вернулся назад. Алексеев тревожно ждал исхода операции… Вдруг получается клок радиотелеграммы, посланной каким-то инженерным подполковником: «Мы погибаем, все сметено, все в панике…» Всякое сообщение прекратилось. Потом получилось сведение о сдаче… Алексеев был очень потрясен, сидел некоторое время, взявшись за голову, потом полтора часа молился у себя в комнате на коленях и вышел уже спокойный. Вообще, он укрепляет себя молитвой и молится истово, совершенно не замечая ничего окружающего; он всегда сожалеет, что вечерня такая коротенькая.

Блажен, кто верует, тепло тому на свете…

Когда крепость была уже на краю гибели, из нее вылетели восемь наших аэропланов. Один из них с летчиком Ливотовым попал в Барановичи, где и подвергся обстрелу из батареи при Ставке под командой капитана А.А. Савримовича…

► Теперь начальник штаба волнуется за исход операции VII армии, которая должна пройти через Румынию на помощь сербам; возможно, что она десантирует в Греции. Щербачев избран Алексеевым и царем из трех кандидатов. Наш генерал для поручений Искрицкий сейчас в VII армии и ежедневно доносит Алексееву о результатах своего осмотра войск и их материальной части.

Лорд Грей сообщил через нашего лондонского посланника графа А.К. Бенкендорфа телеграммой на имя начальника штаба, что такой его план об оказании помощи Сербии он вполне разделяет и находит лучшим из всех, бывших на рассмотрении союзников. Да, там надо ожидать событий в конце ноября, в начале декабря…

► Кондзеровский очень горд, что может распоряжаться кинематографом Скобелевского комитета в городском театре, и мягко-петушисто разыгрывает из себя театральное начальство.

► Вчера Пустовойтенко сказал мне: «Я уверен, что в конце концов Алексеев будет просто диктатором». Не думаю, чтобы это было обронено так себе. Очевидно, что-то зреет, что-то дает основание предполагать такой исход… Недаром есть такие приезжающие, о цели появления которых ничего не удается узнать, а часто даже и фамилии их не установишь…

Да, около Алексеева есть несколько человек, которые исполнят каждое его приказание, включительно до ареста в могилевском дворце… Имею основание думать, что Алексеев долго не выдержит своей роли около набитого дурака и мерзавца; что у него есть что-то связывающее его с генералом Крымовым, именно на почве политической, хотя и очень скрываемой, деятельности.

► Тут часто толкается генерал-майор Шидловский, по службе моряк, по образованию военный юрист, по деятельности заведующий «Ильями Муромцами», около которых он и кормится.

► Наша армия в начале войны была всего РД—2 миллиона и больше этого не была и потом; к весне 1916 г. она увеличится.

10-е, вторник

Царь и румынский король близ румынской границы. Ожидают их свидания, которое, однако, не входило в план поездки.

► Полученное мною письмо Н.А. Панкратова ясно показывает, что нашим газетам хоть в морду плюй, а они все будут просить сведений…

► Как я и думал, к Носкову приходил фельдъегерь спросить, знает ли он, что от меня ежедневно идут толстые пакеты на фельдъегерский корпус… Было отвечено утвердительно.

► Нейтральная печать в особом положении: группе ее представителей Ставкой платится 20 000 р. в год; они просили на обзаведение своих корреспондентов и пр. еще 50 000. Летом заплачено до 1 января… Пустовойтенко не видит в этой затее никакого прока, но расход сделан был еще при великом князе Николае Николаевиче и Янушкевиче.

► Пустовойтенко говорит, что в исходе всей войны в лучшем случае нам может удастся выгнать немцев из России, на что нужно не меньше года, и на этом громадном успехе и придется остановиться.

16-е, понедельник

С 12 по 15 ноября опять был в Петрограде, куда поехал по приказанию Пустовойтенко. Он поручил мне поговорить с редакциями, выяснить, что он не сочувствует тактике Носкова, не одобряет его поведение в отношении корреспондентов, просит опять послать корреспондентов и дает им право при первой же надобности обращаться к нему простой запиской, в которой и изложить все то, что они найдут нецелесообразным в распоряжениях и действиях Носкова, который к тому же скоро будет сменен.

13-го Гессен, Гаккебуш, Аркадагский и Руманов собрались у Донона за завтраком (конечно, с вином), показав, что они вполне понимают мою роль в злополучном Бюро и отделяют меня от Носкова. Должен был быть «сам господин Проппер», но не приехал. Переговорив, было решено никого больше не посылать в наше Бюро.

► Конституционное настроение в военных кругах растет; например, полковник гвардии, просто, сидя у генерала В., очень резко говорил о царе и т. п. Не думаю, чтобы все это было сколько-нибудь серьезно, – просто штабное гвардейское фрондерство. Без царя они себе жизнь не представляют и, во всяком случае, долго ее не вынесут. Рабам нужна палка, и притом непременно из Успенского собора, чтобы удары ее были крепче, а ласка теплее…

► Да, забыл как-то записать, что в Могилеве трется полковник Антон Станиславович Реут, командир польского легиона, кое-что сделавший в боях; он обвиняется в том, что при определении в армию представил подложный указ об отставке: он не полковник, а капитан. Сначала Реут присвоил себе чин подполковника, а позже уже и полковника. Начальник штаба хочет просить царя, чтобы дело прекратить, ввиду оказанной Реутом пользы армии.

► В Борисовском уезде Минской губернии почти вся земля принадлежит великому князю Николаю Николаевичу и Колодееву. Первый получил ее от отца, продал в казну и через много лет выкупил обратно за ту же сумму (сотни тысяч рублей), а она стоит миллионы – лес, какого нет во всей губернии. Колодеев был сначала становым, служил ссудной кассой помещиков, платил за них налоги и пр. и скупал их земли в большом числе. Потом он стал исправником, но земельную свою деятельность продолжал, и даже гораздо успешнее. Наконец, когда богатство стало так значительно, что в бессонные ночи совесть начала говорить, он решил послужить «культуре», вдруг ударился в культ Наполеона I и по этому пути быстро дошел до прямого маниачества в собрании всяких реликвий. Однажды он поставил у себя в имении, на берегу Березины, памятник Наполеону, но его заставили снять такое восхваление врага. Года два назад Колодеев умер.

► Сегодня в Орше к нашему поезду прицепили вагон только что назначенного министра путей сообщения А.Ф. Трепова. Прибыв в 11 ч 30 мин утра, он завтракал не во дворце, а у нас в собрании. Какая ужасная фигура, физиономия! Низкий, рыжий, без волос, усы торчат, губы плоские, лицо красное – словом, совершенный Держиморда в форме шталмейстера. Держится очень напыщенно. Не успел начальник штаба подвести его к стулу, как Трепов бухнулся в него, не дождавшись Алексеева. Руки почти никому не подает. Губернатор А.И. Пильц, с своей шансонеточно-нетрезвой физиономией, пресмыкается перед временщиком, как лакей; полицмейстер Евтодиев наготове подать ему калоши; вся полиция на улицах в позе ожидания… Рабство, пресмыкательство…

Если бы Треповы следовали обычаю булочника Филиппова, они могли бы писать на своих визитных карточках: «поставщики высочайшего двора». Филиппов поставляет туда калачи, Треповы – сановников первых трех классов. И как среди Филипповых публика уже перестала различать фактических владельцев фирмы, так среди Треповых широкое общество ориентируется не всегда точно: Трепов – ну и довольно, дальше все ясно.

Глава дома – генерал Федор Федорович Трепов, бывший в 1865–1866 гг. генерал-полицмейстером в Царстве Польском и начальник 3-го округа корпуса жандармов, в конце 1870-х гг. петроградский градоначальник, отличавшийся суровой борьбой с народовольцами. С его именем связано дело Веры Засулич.

«Трепова сыновья»: Дмитрий, Федор, Владимир и Александр. Дмитрий стал заметен на должности московского обер-полицмейстера, пользуясь особым покровительством московского генерал-губернатора великого князя Сергея Александровича. Поклонник жандармствующего проповедника социализма, Зубатова, он организовал московских рабочих, стараясь отвлечь их от левых партий; после неудавшегося покушения на его жизнь был командирован на Дальний Восток. С дороги его вернули и 11 января 1905 г. сделали петербургским генерал-губернатором, а в мае – и товарищем министра внутренних дел (Булыгина), предоставив ему фактическое управление министерством с необычным для товарища правом личного доклада царю. Девять месяцев его диктаторства зафиксированы в нашей памяти лозунгом «патронов не жалеть, холостыми не стрелять». Общественное негодование было сильнее патронных заводов – 26 октября 1905 г. Трепов был назначен дворцовым комендантом. Он стал главой «звездной палаты», избегнув покушения; вскоре (2 сентября 1906 г.) умер от перерождения сердца.

Федор Трепов был губернатором, потом сенатором и членом Государственного совета по назначению, начальником Юго-Западного края по гражданской части; с упразднением этой должности в 1914 г. он назначен в распоряжение принца Ольденбургского по санитарно-эвакуационной части.

Владимир Трепов – человек, прославивший себя сложной интригой в Государственном совете против Столыпина вместе с П.Н. Дурново, Кобылинским и др.

В 1905 г. черноморский губернатор, он вскоре перешел к делам торговли, избрав своей специальностью концессии, которые, как известно, прокармливают без труда и обильно даже таких нулей, как Андроников. Столыпин устроил ему и Дурново «отпуск». После смерти Столыпина Дурново вернулся в Государственный совет, а Трепова решили наказать огромной железнодорожной концессией в Сибири. Так он, несчастный, и мается с этими миллионными кандалами.

Александр Трепов был чиновником особых поручений при министре внутренних дел П.Н. Дурново и предводителем дворянства. Брат Дмитрий устроил его членом разных совещаний, где Александр был на виду у посещавшего их царя, а 1 января 1914 г. получил назначение в Государственный совет. Никакого отношения к путям сообщения, кроме брата-концессионера, он не имеет, что и послужило основанием для его нового назначения.

► Щербачев с непонятной для всех быстротой пожалован генерал-адъютантом. Это заставляет многих обижаться за Алексеева. Острят, что Эверт получил в свое время алексеевский Георгиевский крест, а Щербачев – алексеевское придворное звание. Между тем по всему видно, что царь очень ценит его и вполне на него полагается.

► Царь малодушен. Если он причиняет кому-нибудь неприятность, то до последнего момента скрывает ее. Так было с начальником Генерального штаба Ф.Ф. Палицыным. Подписав его отставку, он сказал во вторник, что в среду ждет, в среду говорил ему любезности, а в четверг тот узнал об отставке; так же дважды было с Ванновским: при оставлении поста военного министра и министра просвещения.

► Алексеев не в силах влиять на назначения, так как часто они делаются помимо него; он знает, например, сейчас, что отставка А.А. Поливанова решена, но царь ничего ему об этом не говорит, значит, и он должен молчать и делать вид, что ничего не слышал.

► Носкова Алексеев понимает теперь вполне, а Пустовойтенко лукавит. Оказывается, в мой последний отъезд у начальника штаба был разговор с ним о Носкове, и Пустовойтенко характеризовал его как выдающегося… Он просто не имеет маленького мужества сознаться, что ошибся в сотруднике. Если сюда присоединить утверждение Носкова, что он опять наладил отношения с Пустовойтенко, то можно ждать с уверенностью, что у нас все пойдет по-прежнему. Алексеев видит всю неподготовленность самого Пустовойтенко, но после своих настояний о его назначении уже не хочет от него отделаться. Алексеев знает, что такой генерал-квартирмейстер не помощник ему в оперативном деле, но терпит, благо тот ни в чем ему не мешает. Жена Алексеева говорила об этом близким. На ее вопрос, почему он так держится за Пустовойтенко, Алексеев ответил: «Больших людей нельзя брать с фронта, там они нужней, а я и с ним обойдусь». Я понял это как-то сразу в первый день своего приезда в Ставку, зная Михаила Саввича за человека честного, работящего, но ординарного. Все делает сам Алексеев; за все время своего генерал – квартирмейстерства Пустовойтенко не составил ни одной серьезной бумаги или телеграммы.

А по словам главного начальника снабжения армий Юго-Западного фронта генерала Маврина, теперь карьера Пустовойтенко обеспечена.

► В № 45 «Огонька» напечатано факсимиле приказа царя от 23 августа о вступлении в командование армиями. Подлинник был отправлен начальнику штаба Поливанову для хранения в архиве Главного штаба. Теперь приказано разыскать, кто дал снимок в печать. Все пропустили, что еще прежде факсимиле было напечатано в «Военном сборнике».

► 11 ноября Щербачев вернул начальнику штаба проект прокламации к болгарскому народу, составленный советом Петроградского славянского благотворительного общества, утвердив другой, составленный в штабе VII армии; это воззвание подписано: «Штаб русских войск». 13-го Алексеев телеграфировал ему о своем согласии на распространение воззвания в Болгарии разными способами и частью через румын.

17-е, вторник

Сегодня съехались главные начальники снабжения, главные начальники медицинской части на фронтах и представители фронтовых железных дорог для совещания об эвакуации раненых. Видел генерала Николая Александровича Данилова, называемого, в отличие от черного Ю.Н. Данилова, «рыжим», – постарел, потолстел. Я помню его капитаном л. – гв. Московского полка, только что блестяще окончившим Академию Генерального штаба и ради заработка в 300–400 р. половину лета преподававшим нам, юнкерам Константиновского военного училища, съемку в Красном Селе в 1892 г. Тогда он произвел на всех нас чарующее впечатление своей манерой держаться, интересными рассказами из военной истории и удивительной ясностью понимания дела. В 1911 г. я встретил его в театре уже после блестящего промежутка службы – генерал-лейтенантом, начальником канцелярии военного министра. Когда началась война, он сам попросился на дело – ему дали снабжение Северо-Западного фронта; незадолго до увольнения Янушкевича предполагалось назначить его главным начальником снабжения всей армии. Управление снабжением Западного фронта недавно переведено из Смоленска в Минск, где штабы фронта II и X армий. Он немало способствовал удалению генерала Ренненкампфа.

Будучи командиром Ахтырского гусарского полка, Павел Георг Карлович Эдлер фон Ренненкампф был изобличен в близости к казенному сундуку. Командовавший войсками Киевского округа Драгомиров предложил ему убраться; убрался в Сибирь. Там Ренненкампф стал известен в Китайскую войну, потом в Японскую и, наконец, получил корпус. Его карьеру считали конченой. Но в его корпус входил Смоленский драгунский полк, а им командовал князь Белосельский-Белозерский, человек со связями при дворе. Ренненкампф начал всячески расхваливать князя в приказах. Князь расплатился щедро: Ренненкампф получил Виленский военный округ, которым и командовал до войны, получив затем I армию. Лестным именем его не называют.

► Зенитных батарей для обстрела воздушного флота у нас нет совсем. В Минске стоит батарея Терновского, могущая стрелять по аэропланам под углом 65°, не выше.

► Царь уехал на Западный фронт, где еще не был.

► Беспроволочный телеграф у нас все еще не дело, серьезно на него никто не полагается; пока около него только кормятся военные инженеры.

► Чего только не возложили в тылу на губернские и уездные присутствия по Министерству земледелия: и дела Татианинского комитета, и урегулирование движения беженцев, и скупку у них, выкормку и продажу скота местному населению, и пр. и пр. И все это так, вдруг, без всякой предварительной подготовки и разработки в мирное время. Все это еще и еще показывает, что до войны тыл никем не был затронут, он никого не заботил, ни Сухомлинова, ни Рухлова, ни Коковцева, ни Маклакова, ни Куропаткина, ни Беляева, ни Жилинского… Вот предатели и преступники!

18-е, среда

Самый главный вопрос вчерашнего совещания начальников снабжения и др. по эвакуации раненых – необходимость изменить порядок передвижения санитарных поездов. Сразу же пришли к заключению, что это дело поставлено все еще ненадлежаще; пришлось, однако, констатировать, что на Западном фронте у Данилова порядок, вообще, больший или лучший, потому что он ведет себя самостоятельно; вчера, например, он заявил, что не может подчиниться всему, что, по-видимому, будет выработано совещанием, так как считает кое-что нецелесообразным. Он же поднял вопрос, которого никто не смел коснуться, но который, оказывается, всех давно волнует, – об именных санитарных поездах, то есть содержимых высочайшими особами и несколькими очень богатыми людьми. Таких поездов во всей армии 18; все они отлично устроены в смысле комфорта и роскоши обстановки, но с точки зрения железнодорожной, и притом эвакуационной, то есть вывозной, мало удовлетворительны: очень тяжелы, требуют двух паровозов, а поднимают раненых вдвое меньше обыкновенных санитарных поездов, потому что очень неэкономны с местом: каждая сестра имеет купе и т. д. Главное, что нервирует всех невоенных, – это полное нежелание заведующих поездами считаться с графиком и правилами движения; эти привилегированные поезда требуют себе пропуска всегда и всюду, значительно нарушают правильность движения вообще. Когда один заведующий передвижением войск попробовал не исполнить требования кн. Щербатовой, то получил за это нагоняй. Теперь в совещании решено, пользуясь поддержкой принца Ольденбургского, представить царю правила, которые будут уже обязательными для именных санитарных поездов. С точки зрения военной это тоже возмутительные учреждения. Наполненные высокопоставленными хозяевами и их приживалами, белоручками-сестрами и выслуживающимися врачами, они прежде всего не принимают тяжелораненых, предоставляя возню с ними и их трупами в дороге обыкновенным поездам. Затем, почти все эти поезда обслуживают гвардию и поэтому скопляются там, где дерутся ее части, не берут с ранами ниже пояса, чтобы не нарушить pudeur своих сестер и сиделок… и т. д. Княгиня Щербатова, как и другие, пошла на это дело, думая, как и все, что война кончится скоро, а теперь, тратя в месяц по 150 000 рублей, она становится злой и раздражительной. Ей, например, принадлежит распоряжение, чтобы санитары выбирали в поезд раненых полегче, оставляя остальных без всякой помощи. Вот за это-то ее и хотел арестовать заведующий передвижением войск.

На совещании решено не принимать эти поезда в счет, когда будут распределяться санитарные поезда по фронтам.

► По отзыву специалистов, половина общего беспорядка на железных дорогах объясняется неподготовленностью личного их состава, который меняется с каждым министром, и материальной необеспеченностью низшего персонала. Подъем, бывший среди них в начале войны, теперь схлынул, и все стали относиться к делу по-обывательски.

► У Н.А. Данилова в штабе снабжения служит знаменитый московский градоначальник Рейнбот (теперь Резвой) в качестве генерала для поручений… Охота пачкаться…

20-е, пятница

На зданиях, занятых нашим штабом и расположенных близ царской квартиры, в частности над комнатами начальника штаба, строят вышки для стрельбы по цеппелинам из пулеметов. Это просто излишняя заботливость, показ ее царю. Общий ежедневный расход людей по всем линиям охранения Могилева – 1500 человек; вторая линия охраны в 20 верстах, воинские части там и расположены.

► Интересно проверить в будущем, кто окажется прав в деле гражданского инженера П.И. Лазарева. С лишком два месяца ходила его докладная записка, поданная военному министру в конце августа 1915 г., о способе применения сырой нефти для нужд войны. От министра она пошла в Главное артиллерийское управление, оттуда – в Главное военно-техническое управление и теперь – в Центральный военно-промышленный комитет. Вот какой он получил ответ из Главного военно-технического управления:

«В ответ на вашу докладную записку, поданную на имя военного министра, с предложением способа применения сырой нефти в современной войне, Главное военно-техническое управление сообщает, что предложенный вами способ практического значения в военном деле иметь не может. Для использования предлагаемого вами способа потребуется громадное количество нефти, которую, при настоящих условиях подвозки, подать окажется невозможным. Организация устройства громадной сети нефтепроводов, необходимость устройства для сырой нефти герметических хранилищ, оборудование накачивательных станций – очень сложно. При перемене расположения войсковой части потребуется перекладка сети нефтепроводов.

Вследствие установленного ныне порядка все заявления изобретателей направляются в отдел изобретений Центрального военно-промышленного комитета, поэтому ваша докладная записка одновременно с сим также передана в отдел изобретений ЦВПК, с которым вам и следует впредь сноситься по вашему предложению.

В оплату гербовым сбором вашей докладной записки и настоящего ответа на нее вам надлежит доставить в ЦВПК (Петроград, Литейный, 46) гербовые марки на сумму 3 р. 50 коп.».

Приехав сюда, Лазарев подал Алексееву записку и в два дня получил право поездки на Северной фронт для производства опытов, причем Рузскому послано еще и особое письмо. Посмотрим, чем все это кончится и какова-то прозорливость технического комитета.

► Получил документы по делу коменданта Ковенской крепости генерала Григорьева. Разумеется, он виновен прежде всего в том, что оставил крепость (выехал за линию фортов), когда этого и в мирное время нельзя делать каждый раз без особого разрешения начальства; во-вторых, в том, что не принял всех мер если не к защите самой крепости, то хотя бы к более медленной и, следовательно, более губительной для врага ее сдачи; его оправдания неосновательны, потому что, как комендант, он не мог доверяться инженерам, должен был вопить и если бы не добился усиления крепости, то хоть бы имел оправдание своего вопля. Но, не оправдывая Григорьева, генерала довольно-таки никчемного, надо сказать, что его непосредственные подчиненные заслуживают сурового возмездия. Что там были второразрядные войска, это понятно: предвидя, что вообще крепость должна быть сдана, туда и не дали хороших войск, не они могли и должны были использовать их лучше. Картина жизни гарнизона и царящих в крепости порядков помрачающая.

Печатаю все полученное, как документы, весьма характерные для нашей армии вообще.

27 июля 1915 г. великий князь Николай Николаевич телеграфировал коменданту Ковно: «Сердечно благодарю персонал лазарета моего имени за молитвы и поздравление. Передайте доблестному гарнизону мою горячую благодарность за отбитие штурма. Уверен, что гарнизон с честью будет отстаивать крепость и, с помощью Божиею, отразит все штурмы. Твердо на вас надеюсь, что вы проявите необходимую твердость, спокойствие и энергию и, когда нужно, личным примером будете поддерживать в войсках гарнизона геройский дух. Генерал-адъютант Николай». Плохой пророк Верховный главнокомандующий…

Обвинительный акт о бывшем коменданте Ковенской крепости генерале от кавалерии Владимире Николаевиче Григорьеве

26 июля 1915 г. германские войска начали штурмовать передовые позиции первого отдела крепости Ковна, а 4 августа командующий X армией генерал от инфантерии Радкевич телеграммой, поданной из Гродны в 9 ч утра, донес главнокомандующему армиями Северо-Западного фронта, что гарнизон Ковны бросил крепость и в полном беспорядке бежит и что коменданта крепости генерала от кавалерии Григорьева «нашли» около 7 ч утра у Румшишек (12 верст от Ковны), откуда он едет в Жижморы (25 верст от Ковны). Далее, в той же телеграмме значится, что остатки гарнизона представляют беспорядочную толпу и, по заявлению коменданта, моральное их состояние исключает возможность не только перехода с ними в наступление, но даже и удержание ими какой-либо позиции. Вследствие этой телеграммы комендант крепости Ковно генерал от кавалерии Григорьев был немедленно отрешен от должности, и на произведенном затем по сему поводу дознании выяснилось следующее.

Ко времени штурма крепости Ковно (см. схему) германцами она состояла из центральной ограды по обоим берегам р. Неман, через который перекинуто было несколько мостов, линии фортов, линии предфортовых охранительных и передовых позиций, разделенных на четыре отдела обороны: на левом берегу Немана I отдел с фортами № 1, 2 и 3, от дер. Пипле до оврага р. Еси и II отдел с фортами № 4 и 5 от сего оврага до р. Немана против Пожайского монастыря; на правом берегу Немана III отдел с фортами железнодорожным, № 6 и 7 к востоку от р. Вилии и IV отдел с фортом № 9 западнее р. Вилии, между которой и рекой Неманом расположен город Ковно. В частности, укрепления I отдела обороны, на который обрушился главным образом удар германской атаки, состояли из линии фортовых укреплений в 7 верст длины, укреплений охранительной позиции по линии форт Марва, – фольварк Януце, Телянцы, Загрода, Марвиль – длиной 11 верст, отстоящей от фортовой линии на одну или полторы версты; передовой линии укрепленных групп Рингвальдишки, Доманиканка, Германишки, д. Януце, на расстоянии от 1 до 2½ версты от предыдущей, и сторожевой позиции по линии Пипле, Ольшаны, Годлево и Рынкупы, на расстоянии 1½ до 3 верст от предыдущей (длиной 10 верст). Как видно из приказа по крепости Ковно за № 7 от 26 июля 1915 г., гарнизон ее был распределен следующим образом: в I отделе, под общим начальством генерал-майора Транковского[8], 1-й и 4-й пограничные полки, 6 дружин 90-й ополченской бригады, 2 батальона 495-го полка, 68-й и 71-й запасные батальоны, 2 конных Таурогенские сотни и 6 орудий артиллерии Стрелковой школы. Во II отделе, под начальством генерал-майора Верховского, 5 дружин его 102-й ополченской бригады, 73-й запасный батальон и 1-я рота 72-го запасного батальона. В III отделе, под начальством зауряд-полковника Гейслера, один батальон 496-го полка и 72-й запасный батальон. В IV отделе, под начальством генерала от инфантерии Лопушанского [9], по три батальона 493-го и 494-го полков, один батальон 495-го полка, 2 батальона 496-го полка, морской батальон, 14-я ополченская и 3-я Таурогенская сотни, 6 орудий Сибирской скорострельной батареи и 7 орудий 14 ополченской батареи. В резерве: в п. Понемон (за II отделом) генерал-майор Кренке с 2-м и 3-м пограничными полками, на Горной Фреде (за I отделом) полк Стрелковой школы, на Зеленой Горе (на правом берегу Немана) 3 сотни 10-го конного Рыпинского полка и 7-я Ковенская рабочая дружина. Кроме того, на фронте ф. Эдварис-Елизенталь (по оврагу р. Еси, южнее II отдела) – отряд полковника Воронова из четырех дружин 31-й ополченской бригады, 42-й казачьей сотни и 4 орудий 2-й скорострельной батареи для обороны сей позиции и связи со II отделом и 3-м Сибирским корпусом, позиция которого начиналась южнее крепости от Люстберга (в 6 верстах к югу от II отдела и одной версте к югу от Елизенталя). Германцы заняли передовыми постами против IV отдела за рекой Невяжей линию Ларе Старыя, Бернатовиче, Ежишки (1–1½—2 версты от передовой позиции у Красного Двора) и окопались против I отдела на линии Дзевальне, Подеришки, Дембово, Дворжишки, Мостойцы, Рашково и Длуга (в 3–4 верстах от сторожевой линии и отдела). Как видно из журнала военных действий и приложений к нему за № 270, 271, 272 и 265, в период времени с 26 по 31 июля против I отдела атаки вели 261-й, 262-й и 263-й полки 79-й резервной германской дивизии и 165-й пехотный полк, а на опросе пленных 1 августа обнаружено появление в окопах третьей линии новых частей, – по показанию одних – 251-й и 254-й, а по показанию других – 258-й и 259-й резервные полки, части 2-го егерского батальона, 1-го Инстербургского ланд-штурменного батальона и 1-го драгунского резервного полка. 25 июля германцы делали попытку три раза наступать на фронт Стангвинишки – Таборишки (правый фланг I отдела), но были отбиты артиллерийским и ружейным огнем и стали окапываться на линии Мостойцы – перекресток железной дороги и Пренского шоссе и до деревни Поесе, ведя редкий артиллерийский огонь. В час ночи на 26-е германцы открыли огонь по правому флангу I отдела, доведя его до ураганного, и в 3 ч ночи пошли на штурм передовых позиций по всему фронту I отдела от Стангвинишки до Ольшан. Отброшенные к 4 ч утра огнем повсюду, кроме участка Дыгры на высоте 44,6, они заняли только эту высоту, но атакой 498-й дружины были к 5 ч утра выбиты оттуда. С 10 ч утра и до 8 ч вечера 26-го германцы громили своей артиллерией весь фронт I отдела, причем сильно повредили форт № 3 и разрушили окопы у Дыгр, после чего штурмом заняли позицию у Дыгр и стали распространяться во фланг и тыл позиции у Доминиканки, но подошедшими резервами были отброшены к Дыграм. В то же время отряд полковника Зеленского (2-я и 7-я Ковенские дружины, 2 сотни пограничников и рота моряков), находясь под перекрестным огнем с обоих берегов Немана и опасаясь обхода со стороны Доминиканки, не выдержал направленной на него с фронта атаки и отошел от Пипле на передовые позиции, но в 4 ч утра выбил германцев из 3-й линии Пипленских окопов. 27 июля прибыл в Ковну 415-й полк 104-й дивизии. В полдень 27-го числа 508-я дружина выбила германцев из Кантелишек и Таборишек, но к 2 ч дня Пипленский отряд под напором немцев отошел на позиции у Марвы, а с вечера германцы открыли огонь и повели яростные атаки по всему фронту I отдела. На правом фланге германцы были отбиты при помощи вовремя подведенных резервов, и генерал Кренке контратакой занял потерянную 26-го позицию у Ольшан; на левом фланге I отдела войска генерала Карпова отошли на охранительную позицию Януце – Ражишки, и контратака здесь не имела успеха; также безуспешна была контратака сего отряда на Годлево и в ночь на 28 июля. Опросом пленных установлено, что за эти три дня противник понес большие потери (журнал военных действий, л. 247). К ночи на 28 июля сильно поврежден был форт № 2, но несколько частичных атак были отражены, и 28 июля противник вперед не продвинулся. 29 июля прибыл в крепость 416-й полк 104-й пехотной дивизии, причем оказалось, что 415-й и 416-й полки вооружены были японскими винтовками и имели по 315 патронов, каковых могло хватить, по мнению коменданта, лишь на два дня упорного боя, а в крепости таковых патронов не было (л. 250 об. журнала военных действий). Днем 29-го неприятель открыл по I отделу ураганный огонь и причинил им большую убыль войскам и повреждения батареям. После энергичного ураганного огня днем 30 июля германцы вечером повели атаку по всему фронту I отдела, особенно на Доминиканку— Германишки. Штурм повторился в ночь на 31 июля, но немцы были отбиты: через промежутки в 20 мин штурм повторился трижды, и немцы ворвались в окопы, но были подведенными резервами выбиты из них штыками. Получив подкрепление, немцы в 5 ч снова бросились на штурм, но были снова отбиты. К этому времени войска первого отдела понесли огромные потери. Из приложения № 265 к журналу военных действий видно, что уже 29 июля в I отделе были 2 батальона 495-го полка (700 человек), за ними в резерве один батальон 493-го полка (700 человек), 403-я дружина (500 человек), за ней в резерве 504-я и 386-я дружины (800 человек), 404-я и 508-я дружины и первый батальон 493-го полка (всего 1000 человек), имея резервом полк Офицерской школы (1000 человек). От Германишки до Януце 490-я дружина, 67-й и 68-й запасные батальоны (1400 человек) и за ними резерв: 71-й запасный батальон и 1-й батальон 3-го пограничного полка (всего 900 человек). От Януце по железной дороге 3-й и 4-й пограничные полки (1800 человек) с резервом в 2 роты 73-го запасного батальона (400 человек) и 1-м пограничным полком (до 400 человек). Наконец, в общем резерве I отдела 509-я дружина (800 человек), 2-й пограничный полк (400 человек) и 1-й батальон 415-го полка (800 человек). Во II отделе 512-я, 499-я, 489-я и 510-я дружины (3200 человек). В III отделе 1-й батальон 496-го полка и 72-й запасный батальон (1600 человек). В IV отделе два батальона 490-го полка и 1-й батальон 495-го полка (2400 человек), три батальона 494-го полка (2400 человек) и один батальон 493-го полка (800 человек). Четыре моста у Вершвы 2 роты морского батальона (270 человек) и в общем резерве у Фреды – 2-й батальон 415-го полка и 3-й батальона 416-го полка (4000 человек). В общем войска I отдела обороны, по донесению коменданта, к 29 июля понесли потери от 50 до 75 % в людях, а из приложения к журналу 267 видно, что результатами бомбардировки 29 июля было следующее: на всех батареях были снесены козырьки, закрытия, развалены расходные погребки, подбита 42-линейная пушка и завалены 2-я, 35-я, 36-я, 37-я, 38-я, 27-я и 26-я батареи. Вместе с тем из приложения к тому же журналу № 270 от 1 августа видно, что, по показаниям пленных, потери у них незначительны (15–20—30 человек на роту и только в 166-м полку до 80 человек на роту), ибо, по их словам, наша пехота не наступала и не задерживала их на одном месте, и потому они наступали, не ведя ружейного огня, предпочтительно прикрывались складками местности. По их же словам, до штыкового удара дело ни разу не доходило, и русские кидают окопы при подходе к ним на 1000 метров. Вечером с 31 июля на 1 августа немцы перешли в наступление по фронту от Немана до Януце. Две атаки были отбиты огнем, третью атаку отбили штыками подошедшие резервы. В 8 ч утра 1 августа противник опять дважды штурмовал окопы у Доминиканки и занял их. За эти штурмы мы потеряли до 1300 человек. К 11 часам вечера германцы с боя заняли Германишки и, перейдя овраг р. Еси, заняли позицию Павице – Рынкуны – Павице – Погермонек. В 4 ч дня 1 августа противник открыл ураганный огонь и вновь повел атаку на фронт Доминиканка – Загрода, но контратакой полка Стрелковой школы штурм был отбит. Далее журнал военных действий прерывается, по донесениям же 2 августа видно, что в 6 ч утра противник штурмом захватил позиции Доминиканка – Германишки – Януце и Загрода. По донесению начальника I отдела, 7-я Ковенская дружина (батальон 496-го полка) в отряде генерала Кронке, посланная на помощь, бросила оружие и сдалась. Под непрерывными атаками германцев к 4 ч дня войска левого фланга I отдела отошли с фронта Януце – Марвиль. В 6 ч вечера немцы стали прорываться к форту № 2, а к 11 ч вечера 2-го августа наши войска отошли на линию фортов. По показанию командира 90-й ополченской бригады полковника Тол бузина, когда немцы стали снимать нашу охранительную линию, обходя ее со стороны Януце, то, кроме двух рот и 7-й Ковенской дружины, сдались части 71-го и 67-го запасных батальонов, а остатки его бригады: дружина 386-я (150 человек), 580-я (около 100 человек), 404-я (около 300 человек) и 490-я (50 человек) – отошли в убежище за фортовую линию. Вслед за сим немцы зашли в тыл фермы Марвы, и из бывших там 403-й и 508-й дружин его бригады и 6-й Ковенской дружины 403-я почти вся погибла, а остальные в ночь с 2 на 3 августа отступили берегом р. Немана (в 508-й осталось 174 человека, а в 403-й всего 50 человек). По показанию генерал-майора Кренке, начальника правого фланга I отдела, у него к 3 августа из 9000 человек осталось всего 3000. До 5 ч утра 3 августа крепостная артиллерия его отдела работала энергично; но, по мере того как орудия подбивали, огонь ее все слабел и 3 августа совсем прекратился, 3 августа начальником I отдела вместо генерала Транковского был назначен начальник 104-й дивизии генерал-лейтенант Цыцович. Далее, по показанию генерала Кренке, на правом фланге I отдела произошло следующее: генерал Цыцович выслал ему в 6 ч утра на помощь 72-й запасный батальон капитана Воронова и один батальон 413-го пехотного полка капитана Бимана. Куда прошел первый из них, свидетель не знает, он только видел толпу человек 300 нижних чинов всего батальона, бежавших в полдень от позиций к центральной ограде. Капитан Биман со своим батальоном занял участок позиции от форта № 1 до реки Неман, но засим донес, что якобы форт № 1 разрушен и брошен гарнизоном, а потому он, Биман, держаться на позиции не может. Ввиду сего свидетель разрешил Биману отходить к центральной ограде и донес о сем генералу Цыцовичу, но вслед за сим с форта № 1 прибежал к нему телефонист с просьбой поддержать форт, в котором держатся три прапорщика с одним взводом, двумя орудиями и двумя пулеметами, и свидетель направил туда отошедшую с фортовой линии 1000 человек с капитаном Биманом и подполковником Питкевичем, о чем и донес генералу Цыцовичу полевой запиской, ибо телефон не действовал. Затем он получил от генерала Цыцовича письменное приказание за подписью начальника штаба полковника Ростовского отходить на правый берег Немана, что его поразило, ибо он полагал, что, имея в резерве подошедшие полки 104-й дивизии, войска будут еще отстаивать если не линию фортов, то, по крайней мере, центральную ограду I отдела. Приказав войскам своего фланга отходить с линии фортов за реку, он поехал с докладом о сем к коменданту крепости генералу от кавалерии Григорьеву, который приказал ему немедленно занять центральную ограду левого берега, но по дороге свидетель от только что полученной контузии потерял сознание и был увезен каким-то прапорщиком в деревню Кормилово, где все время находились 8000 новобранцев его пограничной дивизии, из которых только 2000 были вооружены винтовками, да и то без штыков. По показанию полковника Тол бузина, остатки дружины его 96-й бригады были отведены на правый берег Немана еще в ночь со 2-го на 3 августа на Зеленые Горы, а оттуда, по приказанию штаба крепости, в деревню Довальговичи. О том, что делалось на левом фланге I отдела, свидетельствует пограничной дивизии генерал-майор Карпов, который показал, что 2 августа от сдал командование войсками этого фланга генерал-майору Федорову и со своим 4-м пограничным полком занял позицию у Есинского оврага и впереди форта № 3. В 4 ч дня 3 августа он получил приказание (за чьей подписью, не помнит) отвести полк за Неман, что и выполнил еще засветло через постоянный Поменумский мост в полном порядке, а засим, согласно полученному приказанию, отвел полк в деревню Кормилово, построенным в колонны при офицерах. Как отступали другие части, он не знает.

В отношении II отдела обороны начальник его генерал-майор Верховский показал, что немцы только раз пытались штурмовать его укрепления, но были отбиты; когда же 3 августа неприятель ворвался в I отдел и обошел по берегу Немана позиции II отдела с фланга и тыла, а кроме того, кто-то за спиной у его дружинников, расположившихся на берегу реки Еси, взорвал форт № 4, то он вынужден был отвести свои войска сперва на позицию к Застанскому оврагу, а засим часть их отошла за Неман по понтонному мосту выше комендантской дачи, часть переправилась на лодках, а часть воспользовалась мостом еще выше по Неману, и засим 3–4 роты собрались к нему в деревню Румшишки. Из приложенного к его показанию донесения его к коменданту крепости 4 августа из Бичуна видно, что германцы начали наступать на II отдел после захвата форта № 3, в 7 часов вечера 3 августа. По показанию коменданта форта № 4 подпоручика артиллерии Лукина, форт взорван не был, и он находился в нем со своими 20 артиллеристами и 100 пехотинцами (из 200) до 11 ч утра 4 августа, когда, забрав пулеметы и приведя в негодность орудия и боевой комплект и поджегши муку, он на лодках под огнем немцев переправился на правый берег. Он был свидетелем лишь того, как с 8 ч 3 августа, в то время как он, по приказанию начальника артиллерии отдела полковника Макарова, открыл огонь форту № 3, занятому, как ему сообщили, немцами, взорвалась сперва рядом с фортом № 4 батарея № 65, а засим начали взрываться все батареи между фортами № 4 и 5. В то время ни впереди, ни с фланга форта № 4 нашей пехоты уже не было, и разведкой обнаружена была лишь вправо от форта № 4 у Есинского оврага часть 509-й дружины (отряда полковника Воронова). Это показание подтверждается показаниями капитанов Эгдешмана и Кумакова, подполковника Биршерта и полковника Макарова. Согласно показанию Макарова, в 9 ч вечера подполковник Биршерт и капитан Эгдешман сообщили ему, что второму отделу приказано зарыть жизненные части орудий и отступить в III отдел, после чего будут взрывать мосты. Он передал это приказание на батареи, фортам же приказал защищаться. По показанию того же свидетеля, вечером 3 августа немцы, по занятии в 5 ч дня форта № 3, направили свои силы через Есинский овраг на форт № 4 (о чем показывает и предыдущий свидетель) и в обход II отдела, в тыл его мимо Наполеоновской горы к горе Лингема, куда они и вышли к 8 ч вечера, прорыв же фронта I отдела обороны ими был достигнут около 4 ч пополудни 3 августа. По показанию капитана Кумакова, в 5 ч вечера 3 августа форт № 3 был еще в наших руках, потому что, когда около 4 ч пополудни, по приказанию генерала Верховского, он открыл по этому форту огонь, через час получил записку с форта № 3 от штабс-ротмистра Барановского с просьбой не стрелять по форту, так как он находится в наших руках. Это показание подтверждается показанием подполковника Биршерта, а также показанием коменданта форта № 3 штабс-капитана Ласского, по словам которого, после убийственного обстрела этого форта артиллерией II отдела, бывшие в нем пограничники и батальон 104-й пехотной дивизии покинули его и ушли в III отдел, а за ними в 6 ч вечера покинул форт и он с оставшимися 5 артиллеристами. К этому времени форт № 3 был совершенно разрушен, орудия частью подбиты, частью засыпаны. По показанию полковника Федченко, в полдень 3 августа немцы развили сильнейший огонь по фортовой линии и центральной ограде I отдела, прорвали фортовую линию и частью пробрались за центральную ограду, покинутую нашей пехотой. Артиллерия ограды, руководимая штабс-капитаном Войцецким, работала до конца, расстреливая немцев в упор, пока они не забрались в тыл ограды. Штабс-капитан Войцецкий, раненый, был взят в плен. В 3 ч пополудни 3 августа центральная ограда I отдела пала. Не руководимая начальниками в должной мере, а в некоторых случаях совершенно оставшаяся без офицеров, истомленная многодневными переживаниями от ураганного огня крупнокалиберной артиллерии, от которого не имела никакой защиты, перемешавшаяся и подчас невооруженная или вооруженная винтовками без штыков (показания штабс-капитана Дембского), пехота I отдела к 3 августа потеряла всякую боеспособность и не отступала, а, по общему почти определению свидетелей, бежала в беспорядке за Неман.

Относительно оборудования защиты I и II отделов в инженерном и артиллерийском отношении свидетельскими показаниями установлено следующее: по показанию командира 96-й ополченской бригады полковника Толбузина (л. 44), бывшего первоначально начальником I отдела обороны, он по вступлении в должность сразу увидел, что некоторые участки требуют выдвижения окопов, чтобы увеличить обстрел и избежать мертвого пространства в линиях охранительных укреплений. Поэтому были вырыты заново окопы у Картишек, Януце, Загроды и Рамышек. Для обеспечения артиллерийских наблюдательных пунктов пришлось заново рыть окопы по линии Пипле, Сангвинишки, Таборишки, Дыгры, высота 44,6, Ольшаны, Годлево и Рынкуны, так как там были когда-то мелкие окопы. Пришлось вырубить лес пред Ольшанами, Годлевом и в тылу Пипле. Однако многое необходимое не было сделано. Не был укреплен Казимиржевский овраг, идущий впереди и вдоль фронта левого фланга отдела и, как видно из показаний свидетелей и журнала военных действий, им пользовались германцы, скапливаясь в его мертвом пространстве в 300–400 саженей от укреплений охранительной линии. Не были уничтожены отдельные дома и другие постройки перед фронтом укрепления, и остались невырубленными леса, мешавшие обстрелу и служившие укрытием для немцев (показания полковника Федченко, лист 59, генерал-майора Верховского, л. 51, капитана Кузичева, л. 190, полковника Дамич, л. 193 и капитана Штейнера, л. 194). Капитан Кузичев показал, что батареи на линии фортов I отдела были размещены очень близко одна к другой, из-за чего перелеты и недолеты по одной батарее давали поражения на соседних, прикрытия же для прислуги – землянки, казармы и козырьки – предохраняли лишь от пуль и мелких осколков. Эти землянки были покрыты одним или двумя рядами рельсов и землей; при попадании в них снарядов больших калибров они обрушивались и совершенно раздавливали рельсами находившихся в них людей, так что при сильном обстреле прислугу приходилось сводить с батарей и укрывать в канавах или прямо открыто. Бетонных помещений на третьем участке I отдела не было. О недостатке бетонных убежищ свидетельствует капитан Штейнер. По показанию капитана Штейнера, окопы были полевого типа и горели от огня противника. По показанию полковника Толбузина, ему пришлось отойти с Ольшанской передовой позиции вследствие того, что в окопах ее загорелись козырьки. По показанию генерал-майора Карпова (л. 37), козырьки окопов имели приподнятое над местностью положение и, выдавая противнику расположение окопов, облегчали пристрелку по ним. По показанию подпоручика Флоренского (л. 186), фортовые убежища пронизывались бронебойными снарядами, для прикрытия же прислуги на фортах были бетонные козырьки в 2–3 вершка толщиной, покрытые дерном. По показанию поручика Захарова (л. 189), в первой и пятой группе первого участка I отдела землянки были только на 27-й батарее, а остальные батареи укрытия не имели, и люди прятались под мостом через овраг. По показанию капитана Селицкого, позиции (передовые) стали укрепляться лишь за месяц до начала боев, и пехота сидела в окопах собственной постройки, лишенных даже проволочных заграждений (л. 197). По показанию капитана Смирнова, проволочные заграждения были устроены так, что в I отделе их колья свободно ломались немецкими автомобилями, а нижние чины перепрыгивали проволоку (л. 115). Капитан Кумаков показал, что все батареи оборонительной позиции первого участка II отдела расположены были на линии фортов тонкой линией, причем большинство тяжелых батарей примыкали друг к другу. Только три батареи были вчерне окончены, а остальные 5 начаты постройкой 13 июля 1915 г. и достраивались уже прислугой орудий. Форт № 4 кирпичный, бетонированный, батарея № 65 бетонная и батарея № 4 кирпичная. Укрытий для прислуги и боевого комплекта не было других, кроме землянок, покрытых бревнами, и ниш. Снарядные погреба протекали и заливались водой. Прислугу приходилось уводить для прикрытия от огня в овраги. Проволочные заграждения были частью из колючей, частью из обыкновенной проволоки, и колья, забитые на 1–1½ фута, были высоты 4–5 футов, а то и меньше, так что через заграждения свободно можно было шагать. Расположенные впереди артиллерии окопы и редуты были чрезвычайно слабой профили и не связаны ни между собой, ни с тылом ходами сообщений, почему приходилось к ним перебегать по совершенно открытому месту; взаимная поддержка окопов была крайне слаба. В неснесенных постройках перед участками до последнего времени жили обитатели (л. 128). По показанию подполковника Биршерта, в пехотных окопах пулеметов было мало или совсем не было, несмотря на горький опыт Козлово-Рудзских позиций. По показанию полковника Макарова, батареи фортовой оборонительной линии были построены наскоро, исключительно артиллеристами, и только покрытие и обшивка их досками производилась инженерным ведомством. Все батареи были слабой профили и заплывались в дождливое время грязью и водой. Форты были ниже всякой критики: казармы, убежища и капониры из кирпича, брустверы во многих местах обвалились и сползли вниз, во рвах железные решетки, затрудняющие их обстрел; контрэскарповые стенки выпучены. Большинство батарей имели малый обстрел впереди лежащей местности, так как расположенный в 1700 саженях перед фронтом лес затруднял целеуказания (л. 168). По показанию поручика Лукина, в головном капонире форта № 4 от ветхости постройки кирпич сам вываливался из потолка. Вследствие оползней земли с валов из 6 орудий капонира могли стрелять только два, да и то после того, как своими же снарядами разбита была бы решетка перед амбразурами. В таком же виде были и горжевые капониры. Проволочные заграждения были редки и так узки, что через них люди шагали свободно, колья в них шатались. Козырьки на форту были так низки, что из-под них нельзя было стрелять, а бетонные доски на них были поломаны и треснуты во многих местах (л. 172). Аналогичные показания дал штабс-капитан Минкевич относительно оборудования укреплений в районе форта № 5 (л. 176). По показаниям ряда свидетелей, связь телефонная была только воздушная, которая во время боя постоянно прерывалась, а подземной связи не было, хотя кабеля для сего было значительное количество. Вследствие слабости передовых и сторожевых позиций они были быстро очищены, и тогда артиллеристы, лишившись своих наблюдательных пунктов, остались без глаз. Наконец, освещение впереди лежащей местности по ночам было слабо. Эти обстоятельства имели последствием полную неосведомленность частных начальников о том, что кругом их происходило, а неосведомленность, в свою очередь, влекла за собою неоднократные случаи стрельбы по своим, подобные вышеописанному обстрелу форта № 3 с батарей II отдела. О таких саморасстрелах показывает генерал-майор Верховский (II отдел обстрелял отходивших со сторожевых позиций пограничников), прапорщик Богос (какая-то дружина 26 июля у Тылкилишек стреляла по пограничникам днем, а накануне ночью те же пограничные части обстреляны были дружинниками в спину; 25 июля 508-я дружина обстреляна была перекрестным огнем немцев и 490-й дружиной), штабс-капитан Ласский (атака утром 3 августа форт № 3 ополченцами, в результате которой оказалось, что форт занят не немцами, а своими). Отсутствием телефонной связи объясняется, между прочим, приказание генерала-лейтенанта Цыцовича отступать за Неман, когда II отдел еще не был обойден и даже атакован с фронта, форты № 3 и 1 еще не были заняты немцами, а на центральной ограде работала артиллерия и находились батальоны его же дивизии, еще не принимавшие участия в бою (показания генерал-майора Кренке, полковника Федченко, штабс-капитанов Минкевича, Гольского и Ласского и других). Как видно из показаний свидетелей, комендант крепости генерал от кавалерии Григорьев знал о недостатках как артиллерийской обороны, так и инженерного оборудования крепости из донесений и докладов начальствующих лиц и при личном объезде крепостных позиций за несколько недель до приближения немцев к крепости (показания полковника Федченко, подпоручика Лукина, генерал-майора Бурковского) и тем не менее не принял должных мер к устранению этих недостатков, леса разрешил рубить лишь перед самым появлением немцев у крепости, лучшую артиллерию крепости (скорострельную) держал без дела на Зеленой Горе и только 29 июля часть ее разрешил поставить на усиление I отделу. Ко всему этому надо добавить, что, по показанию начальника штаба крепости генерала Бурковского, комендант крепости всю оборону крепости вел единолично, и всякая попытка как свидетеля, так и прочих начальников крепостных управлений проявить частную инициативу или высказать свое мнение, не согласное с точкой зрения коменданта, встречалась или крайне недружелюбно и оставлялась без внимания, или вызывала нарекания и замечания – словом, принималась им как бы за личное оскорбление, так как он, прослужив 15 лет в крепостях, считал себя непогрешимым учителем крепостного дела, не терпел возражений. Предусмотренный (положением о крепости) совет обороны комендантом крепости ни разу не был созван на том основании, что мнение его коменданту не обязательно, но этим он лишил членов совета возможности открыто обсуждать более важные вопросы обороны и высказывать свое мнение по ним, которое, по закону, должно быть запротоколено в журнале совета. Точно так же, по показанию полковника Федченко, заведующего практическими занятиями артиллерии, он, руководитель артиллерии, совершенно был устранен от реального участия в артиллерийской обороне крепости и только 2 августа получил приказание коменданта отправиться в район I отдела для объединения огня этого отдела. Сам комендант вплоть до получения им извещения к 3 августа о том, что войска оставляют I отдел (по его показанию, это извещение он получил от начальника штаба 104-й пехотной дивизии в 12-м часу дня), находился в своей квартире в г. Ковно, откуда и сносился по телефону с начальниками отделов и начальниками отделов артиллерии, и только раз выехал в I отдел на форт № 3. Таким образом, воочию он не видел ничего и знал о происшедшем в I отделе только по телефонным докладам.

Спрошенный по обстоятельствам дела относительно событий, происшедших в крепости Ковно 3 августа 1915 г., генерал от кавалерии Григорьев объяснил, что, узнав в 12 ч дня 3 августа об отходе войск I отдела по мостам за Неман, он приехал к железнодорожному мосту и, встретив там генерал-лейтенанта Цыцовича с его начальником штаба, потребовал от них восстановления порядка в частях войск и занятия позиций на берегу и на высотах за вокзалом и за шанцами, на что начальник штаба 104-й пехотной дивизии заявил, что ввиду данной обстановки (под шрапнельным огнем) это сделать невозможно. После этого и генерал Цыцович, и его начальник штаба скрылись от него, и он один указывал, куда направляться ротам, скорее толпам, чтобы занять берег до моста у Алексот. Растерянные, обалделые солдаты исполняли приказания как автоматы, и, чтобы понудить их к сему, один из офицеров стрелял в своих солдат. Когда берег начал заниматься частью пехоты, а другая ее часть потянулась быстро на позицию у шанцев, он поехал к телефону и в 2 ч пополудни сообщил о происшедшем генералу Лопушанскому в III отдел с приказанием держаться в этом отделе до последней возможности, а в случае крайности отойти за Вилию в III отдел к форту № 7. Около 6 ч вечера начальник штаба доложил ему, что вся пехота, не выдержав огня, направленного на горы, самовольно оставила III отдел и ушла в тыл, что он, Григорьев, в городе один, ибо в нем нет ни одного солдата, и что все небоевое также самостоятельно покидает город. Тогда, не получая никаких донесений от генералов Цыцовича и Лопушанского, он, приказав артиллерии III отдела оставаться на месте и поддерживать огонь и зная, что мосты через Неман уже разрушены и потому форт № 6 безопасен, решил ехать в сторону форта № 7 к Корнилову, а засим и в другие пункты собирать войска. В это время он уже находился не у себя в квартире, а в убежище у Зеленых Гор, куда переехал по настоянию начальника штаба. Решился же ехать собирать пехоту самолично потому, что толпы нижних чинов не слушались жандармских унтер-офицеров, которых он пробовал посылать, чтобы установить уходивших, а из офицеров при нем только и были поручик Колюбакин и генерал Бурковский. Обгоняя обозы и кучки пехотинцев, главным образом пограничников, он, после тщетных попыток остановить их, доехал до Кормилова, где встретил генерал-майора Транковского (начальника пограничной дивизии), которому и приказал задерживать у Кормилова группы отходивших нижних чинов и офицеров, сорганизовать их и войти в связь с генералом Лопушанским, выслать разъезды в Ковно и готовиться к утру перейти в наступление. Оттуда он поехал в Давалговичи, где, по полученным им сведениям, собралась 96-я ополченская бригада. Там он нашел остатки этой бригады 330 человек, из коих не более 100 строевых, совершенно истомленных и к бою не способных. Узнав от жителей, что отступающие войска двигаются и по дорогам к пос. Румшишки, он поехал туда. По этим дорогам шли тоже группы нижних чинов вперемежку с обозами. Попутно он приказывал им идти к Румшишкам, чтобы там привести их в порядок и поставить на бивак. Там встретил он генерала Верховского и подполковника Грена, отдал письменную диспозицию и указал место для бивака за Румшишками и позиции для арьергарда и отошедшей из крепости полевой и гаубичной артиллерии. Так как генерала Цыцовича он не нашел по дороге к Румшишкам, то, предполагая найти его и остальные войска в III отделе, в районе форта № 6, он решил было ехать туда к этим войскам, образовав у Румшишек их резерв, но в 4½ часа утра 4 августа к нему явился офицер из штаба 34-го корпуса с запиской, в которой говорилось, что командующий X армией требует от него доклада о положении дела. Тогда он решился ехать для сего доклада лично в штаб 34-го корпуса во Владыкине, к аппарату Юза, рассчитывая вернуться оттуда не более как через два часа, к 8 ч утра 4 августа, через Румшишки, к форту № 6, и туда же подтянуть отошедшие и отдохнувшие за это время войска. Требование доклада, очевидно, вызвано было его телеграммой, посланной командующему X армией еще до выезда из убежища. Эта телеграмма гласила следующее: «После 11 дней упорных и непрерывных боев войска гарнизона не выдержали и под сильным артиллерийским огнем разными выходами покинули крепость в направлении Кормилова – Провонишки. Непривычные к крепостной войне начальники разнородных пехотных частей, не усвоивши себе крепостных правил, бросали крепостные позиции. Если удастся, задержу войска на линии Кормилово – Доволговичи – Провонишки, заставлю привести их в порядок и брошу на выручку Ковны, где первый отдел находится уже в руках противника. Сношение через Янов. 28001. Григорьев». Во Владыкине он доложил командующему X армией о положении дела и хотел вернуться к своим войскам, но получил уведомление, что отрешен от командования и что комендантом назначен генерал Лопушанский. Вышеприведенные объяснения генерала от кавалерии Григорьева, однако, не соответствуют данным, установленным на дознании. Начальник штаба крепости генерал-майор Бурковский показал, что видел коменданта около 5 ч вечера 3 августа, когда он собирался переезжать из своей квартиры в убежище, а засим в 8 ч вечера было получено донесение о прорыве немцев через центральную ограду и об отступлении войск I отдела за Неман, о чем вслед за сим доложил лично, приехав в убежище, генерал-майор Кренке. Тогда комендант передал через начальника штаба 104-й пехотной дивизии генералу Цыцовичу приказание занять опять центральную ограду. Следуя потом за уехавшим из убежища по дороге на Кормилово комендантом, свидетель полагал, что он едет на форт № 6, где была связь с остальными отделами, но комендант проехал на Кормилово. Лишь в штабе 34-го корпуса стало известно, что не все войска ушли из крепости и что генерал Лопушанский принял над ними командование. Посему и свидетель, и другие лица убеждали генерала Григорьева вернуться на 6-й форт, а когда комендант со штабом выехал из Кошедар (штаб 34-го корпуса), то свидетель полагал, что они едут на форт № 6, но комендант приказал остановиться в м. Жижморы, мотивируя это тем, что ему надо отдохнуть хоть несколько часов. В Жижморах комендант был арестован и отправлен в город Вильну. Генерал-майор Транковский показал, что он уехал из I отдела в 5 ч пополудни 3 августа, когда оттуда собирался уехать за Неман штаб генерала Цыцовича. Уже заметно было значительное движение частей войск из I отдела к мосту. В это время комендант подъехал к мосту, но, когда свидетель вышел со штабом из казармы, коменданта у моста уже не было. Засим он встретил коменданта в Кормилове в 2 ч ночи и тогда слышал, что он поедет на форт № 6. О том, что комендант собирается утром перейти в наступление, свидетель ни от кого не слышал. Из дивизии свидетеля в Кормилово собралось лишь 800 человек вооруженных; с ними он и остался там, а 8000 новобранцев отправил в 4 ч ночи в Кошедары. В 9 ч утра ему сообщили, что генерал Лопушанский вступил в командование войсками. Дежурный по штабу 3 августа штабс-капитан Карлштадт, комендантский адъютант штабс-капитан Вылажанин, жандармский ротмистр Рек, начальник автомобильной команды прапорщик Фанстиль, комендантские адъютанты прапорщик Губский и поручик Колюбакин и комендантский штаб-офицер подполковник Сидорович показали, что в 10 ч вечера 3 августа они, частью по личному приказанию коменданта или его начальника штаба, частью узнав, что комендант выехал на форт № 6, отправились туда, где и застали полковника Федченко и много артиллерийских офицеров. Первый из них спросил штабных: «А где же комендант? Мы его ждем уже целый час, и неизвестно, где он». Не дождавшись коменданта, штабные вместе с обозами направились в железнодорожный форт, куда прибыли в 2 ч ночи и там ночевали. Туда приехал в 4–5 ч утра помощник старшего адъютанта штабс-капитан Шнеур и сказал, что комендант приказал штабу ехать в Румшишки. В Румшишки они прибыли в 8 ч утра и там застали коменданта с начальником штаба и всеми офицерами оперативного отделения, интендантом и крепостным инженером. Через два часа комендант поехал в Кошедары и, приказав штабу и обозам отойти к Жижморам, куда приехал и комендант в 4–5 ч пополудни 4 августа. Штабс-капитан Шнеур показал, что, когда он прибыл вечером 3 августа на форт № 6, застал там обозы и офицеров штаба, а также инженеров; связь с фортами еще была, но никто не знал, где комендант. По фортовому шоссе в полном порядке двигались части 104-й дивизии и другие части гарнизона. Все говорили, что приказано отходить, но не могли указать, кто передал такое приказание. Тогда же мотоциклист привез донесение, что железнодорожный мост взорван. Переехав засим к железнодорожному форту, свидетель видел, как мимо его на рассвете прошли части II отдела обороны с генералом Верховским во главе и, кажется, 73-й запасный батальон. В 7 ч утра свидетель приехал в Румшишки, где застал и коменданта, пытавшегося остановить и привести в порядок войска, но они шли группами и в одиночку по нескольким дорогам, и старание собрать их оказались тщетными – большинство разбредшихся частей собралось только на следующий день, 5 августа в Жижморах. По показанию командира 73-го запасного батальона подполковника Грена, когда он встретился в Румшишках утром 4 августа с комендантом, то последний сказал ему, что оставил за себя Лопушанского. Комендант был сильно подавлен и не чувствовал себя начальником, его начальник штаба – тоже. От своего старшего в батальоне капитана он слышал, что когда батальон был еще на Зеленых Горах (около убежища коменданта) и снаряды стали ложиться около людей батальона, то этот капитан с адъютантом поехал к коменданту за указаниями, что им делать (полковник Грен был в это время в Вильне). Комендант тогда собравшимся начальникам на все вопросы только твердил: «Господа, вперед, вперед, вперед». Это показание в последней его части подтверждает прапорщик того же батальона, батальонный адъютант Богос.

Начальник 124-й пехотной дивизии генерал от инфантерии Лопушанский показал, что за все дни штурма он, находясь в IV отделе, никаких сведений о том, что делается в других отделах, из штаба крепости не получал. 3 августа в 3–4 ч пополудни по телефону комендант сказал ему, что дела плохи, но что к 9 ч вечера надо рассчитывать на поддержку атакой 3-го Сибирского корпуса. На вопрос же мой, какие он может дать указания свидетелю, комендант ответил, видимо рассердившись: «Какие я вам могу дать указания? Действуйте сообразно с обстоятельствами». Больше сношения он с комендантом не имел, а в половине 9 ч вечера начальник артиллерии крепости генерал-майор Данилов сказал ему по телефону, что коменданта нет, его не могут разыскать, и просил вступить в пополнение обязанностей коменданта. С тем же обратился к нему и крепостной инженер. Когда он через конных ординарцев стал разыскивать местонахождение частей гарнизона и, найдя в Кормилово пограничную дивизию, восточнее форта № 6 104-ю дивизию, вступил в командование ими и остатками своей дивизии, а именно: 2 батальонами, оставшимися в IV отделе, морским батальоном, бывшим у Алексотского моста, и двумя батальонами своей дивизии, занявшими, по распоряжению коменданта, еще в 3 ч пополудни, берег Немана вправо и влево от железнодорожного моста и державшимися там под орудийным и пулеметным огнем немцев с возвышенного левого берега Немана до 4 августа, когда они отошли к форту № 6. Никаких приказаний или диспозиции на 4–5 августа он от генерала Григорьева не получал. К 5 августа его войска расположены были так: на левом фланге от реки до форта № 6 – остатки 104-й пехотной дивизии (в каком количестве, не знает), в центре перед Довалговичами и к форту № 6 – остатки 125-й дивизии (4 батальона по 400 человек в каждом и еще кое-какие части, собранные из отступавших с левого берега Немана), на правом же фланге впереди Кормилова – части пограничной дивизии, две отдельные сотни, шесть сотен Рыпинского полка и три сотни войскового старшины Армейского. Была ли артиллерия при других дивизиях, не знает. Немцы в это уже время переправились через Неман у Алексоты, а может быть, и по железнодорожному мосту, так как в нем взорван был лишь один пролет. Показание это, в части, его касающийся, подтвердил генерал-майор Данилов. Начальник 102-й ополченской бригады генерал-майор Верховский показал, что у Румшишек собралось из его бригады 3–4 роты. В Румшишках он слышал разговор, но не от коменданта, что из II отдела немцы ушли, что туда подходит 3-й Сибирский корпус, что форт № 5 не занят и туда послан кем-то инженер сего отдела подполковник Врочинский для ознакомления войск Сибирского корпуса с позициями отдела. Из показаний офицеров артиллеристов I и II отдела видно, что после отхода с фортовой линии пехоты они, испортив орудия, отошли на форт № 6, где собравшиеся артиллеристы III отдела с полковником Федченко во главе тщетно с 9 ч вечера ждали коменданта на совет для определения, что же делать дальше и как организовать оборону III отдела. Не дождавшись коменданта, они с безоружными своими людьми пошли в Жижморы, а артиллерия III отдела осталась на фортовой линии оборонять ее. Эти показания подтвердил подполковник Федченко, добавив, что решение оборонять третий отдел он и его товарищи артиллеристы приняли в 2 ч ночи. К рассвету на форт № 6 прибыл генерал Цыцович. Батареи третьего отдела открыли огонь, и так как к ним стали поступать донесения о том, что немцы наступают, а у батарей нет пехотного прикрытия, то генерал Цыцович отдал приказание немедленно выслать для прикрытия батарей пехоту, укрывавшуюся за центральной оградой третьего отдела. В 6 ч утра прибежал нижний чин с докладом, что на форту № 5 в II отделе находятся 57 артиллеристов с прапорщиком Проктусом и не знают, что делать, так как там нет пехоты. Генерал Цыцович приказал тотчас же послать туда роту, но потом он передал свидетелю полевую записку прапорщика 413-го полка Богдановича, сообщавшего, что, идя на форт № 5, он встретил артиллеристов с форта, доложивших, что там орудия уже испорчены, замки брошены в колодцы и форт приведен в негодность. В 2 ч дня 4 августа положение артиллерии III отдела стало тяжелым, так как некоторые батареи расстреляли все снаряды. Об этом генерал Цыцович доложил генералу Лопушанскому по телефону и получил приказание портить орудия и отходить, что и было исполнено, и тогда около 3 ч дня свидетель вместе с генералом Цыцовичем и его штабом выехал в Петрушаны, приказав начальникам фортов держаться до последней возможности. По показанию прапорщика воздушной батареи Боровитинова, железнодорожный и деревянный мосты через Неман были взорваны лишь в 1 или 2 ч пополуночи на 4 августа. С позиции в III отделе он видел, что на правом берегу наша пехота была уже далеко от берега и отступала. В городе оставались лишь небольшие банды ополченцев и грабили винные магазины. В 7 ч утра немецкая пехота открыла огонь с левого берега по городу, но огнем своей батареи он заставил немцев отойти от берега и спрятаться в лес. Стрелял из двух орудий, и, выпустив за час времени до 600 шрапнелей, он дважды отгонял немцев от берега. Между тем немцы спустились по Веселевскому оврагу к Неману и на 6 лодках, поданных им какими-то вольными, и на 3 лодках, добытых ими у господского двора Марвы, переправились в IV отдел. Тогда, в 12 ч 30 мин дня 4 августа, он, сняв крепостной флаг и забрав раненых, отошел на форт № 7. Там люди с форта стали уже разбегаться, и получено было приказание начальника третьего участка капитана Чередова, по приказанию Домберга, взрывать все и уходить. Двинулся и он, увозя на руках орудия, и 7 августа в 5 ч дня привел полностью 1-ю воздушную батарею в Вильно. Из встретившихся по дороге ополченцев 5–6 согласились помочь его людям тащить орудия, а другие так даже издевались над его артиллеристами. Это показание подтвердили в отношении форта № 7 штабс-капитан Рогуля и капитан Смирнов. Показания подполковника Федченко подтвердили капитан крепостной артиллерии Бернацкий и капитан Домберг. Последний добавил, что вечером 3-го числа у него на форте № 6 был генерал Цыцович и по телефону в 8 ч давал слово коменданту вернуть назад, во что бы то ни стало, свою дивизию, а засим отправился исполнять это обещание. Потом из комендантского убежища телефонист сообщил, что генерал Григорьев уехал на форт № 6. Под утро 6 августа генерал Цыцович со своим штабом вернулся в убежище на форт № 6. В 3 часа дня 4 августа генерал Цыцович, по приказанию генерала Лопушанского, приказал отступать, что и было исполнено артиллерией III отдела. По показанию капитана Заушкевича (начальник первого участка III отдела), еще с утра 3 августа и пехота и артиллерия очистили I и II отделы обороны. Тем не менее, не имея пехотного прикрытия и обстрела на тыл и поражаемый ружейным огнем с тыла, с 6 складов (всего ½ версты), переправившимися немцами, он отошел со своими людьми лишь

4 августа к батарее № 93, где нашел подпоручика Павлова с пулеметами и противоштурмовыми пушками. Пехоты и там не было. Наступление неприятельской пехоты от 6 складов вынудило их отойти на форт № 6, который был уже оставлен. С этого форта он, не задерживаясь, в 6 ч вечера 4 августа отошел к железнодорожному форту, где узнал, что управление крепостью находится в Жестяных Бирилюшках, куда он и послал конного с донесением, но тот был остановлен казачьим разъездом, сказавшим ему, что в Бирилюшках уже немцы. С железнодорожного форта он со своими людьми (25-я рота крепостной артиллерии) ушел в 11 ч ночи с 4 на 5 августа в Кошедары, таким образом, рота его была последней ротой артиллерии (да, вероятно, последней частью войск), вышедшей из крепости Ковно (л. 112). По показанию начальника форта № 9 IV отдела штабс-капитана Демиденко, он, по приказанию начальника отдела, в 4 ч пополудни 4 августа, испортив орудия и взорвав боевой комплект, отошел с прислугой на Жестяные Бирилюшки. Во время движения видны были пожары фортов № 6 и 7. На берегу реки Вилии его встретил в 7 часов вечера начальник IV отдела полковник Ваграмов. За весь 1915 г. комендант крепости был на форте № 9 лишь один раз в июне или июле, сопровождая начальника Двинского военного округа, при сем не интересовался обороной форта, а спросил только, для чего стоят бочки с водой, на что свидетель доложил, что эта вода против газов (л. 141). В тетради приложений к журналу военных действий крепости Ковно, помеченной 3 августа, находятся 4 экземпляра приказа № 9 с датой 4 августа 1915 г., Румшишки, по показаниям генерала Григорьева и его начальника штаба, отданного войскам гарнизона крепости, но, судя по данным дознания, никем, кроме генерала Верховского, не полученного и оставшегося в делах штаба крепости. В этом приказе предписывается расположиться на ночлег авангарду генерала Цыцовича (104-я пехотная дивизия и все конные части и легкие батареи) в районе фольварка Цегемы – Коротевники – Шилины. Главным силам стать: 1) пограничной дивизии в деревне Владыкино, 2) 102-й и 98-й ополченским бригадам в районе Жижмор, 3) 124-й пехотной дивизии с полком Офицерской школы, запасными батальонами и всей артиллерией в Жижморах. Обозам восточнее Жижмор и штабу отряда в господском дворе Терлиниках, там же и всем не упомянутым выше частям. В приложениях к такому же журналу, помеченных 4 августа, находится телеграмма, озаглавленная так: «Разговор генерала Григорьева с командующим армией»: «Генерал Григорьев». – «Командующий армией скоро подойдет». – «У аппарата командующий армией». – «Генерал Григорьев. Специально приехал доложить о положении дела. Я в штабе 34-го корпуса получил вашу телеграмму с вопросами: все ли войска гарнизона оставили крепость? Почти все. Может быть, мелкие команды кое-где и остались. Занимавшие третий отдел обороны оставили крепость, что я видел по некоторым частям его, встреченным мною сегодня ночью за крепостью. Генералу Лопушанскому предоставил действовать по обстоятельствам, ибо ожидал, при канонаде города и окрестностей, что связь с ним может быть нарушена, что вскоре и случилось, прибавив при этом, что, если под давлением неприятеля войска покинут город, ему представляется покинуть IV отдел, где он имел всего 2 батальона, и уходить тоже по обстоятельствам или – через Зеленую Гору позади форта № 7 или правым берегом Вилии. Сегодня получил известие утром, что генерал Лопушанский со своими частями был у второго переезда железной дороги. Форты № 4 и 5 взорваны; № 1, 2 и 3 разбиты 16-дюймовыми неприятельскими снарядами. Сколько испорчено орудий, мне неизвестно, но знаю, неприятелем подбиты масса орудий или засыпаны, в остальных, наверное, вынуты замки. Что сделано с другими запасами крепости, сведений не собрал. Ночью было много сильных взрывов. С интендантскими не знаю. Гурты скота уведены. Госпиталя эвакуированы. Собирая и останавливая отходящие войска, головы некоторых частей я догнал уже в Румшишках, где остановил для приведения всех в порядок и подсчета оставшихся рядов». – «Здравствуйте, Владимир Николаевич. Что сталось с секретными ключами и делами крепости?» – «Все сожжены». – «Я вас прошу временно оставаться при штабе 34-го корпуса в видах лучшего сношения с вами. Возлагаю на вас приведение в порядок и устройство расстроенных частей крепости. Части же, сколько-нибудь сохранившие боеспособность, передайте в распоряжение и подчинение командиру 34-го корпуса. В настоящее время я получил руководящие указания главнокомандующего, для приведения которых в исполнение требуется некоторое время, по истечении которого вы получите от меня дальнейшие указания. Может быть, вы найдете необходимым что-нибудь сказать по поводу отданного вам сейчас приказания? Отступившие от крепости известные мне части расположены на большой привал к востоку от местечка Румшишек, где идет подсчет рядов, но на ночлег отвожу их в район м. Жижморы и к западу от него, где прошу дать надлежащий отдых после одиннадцатидневного беспрерывного боя (точка все)». – «Ваши распоряжения я вполне одобряю. Надо принять самые энергичные меры, чтобы накормить людей, в чем вам, вероятно, может оказать содействие интендантство 34-го корпуса. Штаб крепости должен оставаться там, где вы признаете наиболее соответственным при данных условиях (все). Если ничего не имеете еще сказать, то пока до свидания. Желаю вам всего хорошего». Из имеющегося в деле приказа по крепости Ковно от 23 июля 1915 г. за № 116 видно, какое значение генерал от кавалерии Григорьев придавал командному составу крепости. В приказе этом, между прочим, значится следующее: «По бывшим уже здесь, в крепостной борьбе, примерам можно утвердительно сказать, что вся сила заключается в начальниках-офицерах и командирах. Если в офицерах и том или другом начальнике погас долг перед присягой, царем и родиной, то кому такие деятели нужны? Они только вред. Кто же покажет пример нижним чинам? Кто ими будет руководить? Удирать с поля сражения, да еще с такой частью, подло, преступно. Кроме подвергания части опасности быть расстрелянной в спину, такая часть учится лишь бегать от врага, а не драться с ним. Стыдно господам офицерам заботиться о своей коже, когда царь и родина видят в них оплот нашей богатырской армии. Подумайте об этом все, господа офицеры и начальники, и докажите, что не в спасении нашей шкуры дело, а в том высоком и великом, что называется родиной».

На основании вышеизложенного генерал от кавалерии Григорьев, 64 лет, обвиняется: 1) в том, что, состоя комендантом крепости Ковна в течение нескольких лет до текущей войны и все время войны с Германией в 1914 и 1915 гг., он своевременно не принял должных власти его предоставленных законом мер к тому, чтобы привести вверенную ему крепость в инженерном отношении в состояние боеспособности и организовать целесообразно артиллерийскую оборону ее, вследствие чего передовые позиции крепости, сооруженные наскоро, оказались слабой профили, частью без проволочных заграждений, с легко воспламеняющимися от неприятельских снарядов защитными козырьками, без ходов сообщений и без укрытий, в должной мере предохраняющих от огня современной артиллерии, а долговременной профили сооружения фортовой линии запущенными, с оплывшими брустверами, выпученными контрэскарповыми стенками, плохо установленными проволочными заграждениями и без достаточного количества бетонных и других убежищ и укрытий, способных сохранить их гарнизон от огня даже осадных орудий средних калибров; не озаботился оборудовать крепость сетью подземной телефонной связи, не озаботился вовремя снести постройки перед укреплениями, устроить оборону оврагов и срубить леса, мешавшие обстрелу подступов к оборонительным сооружениям крепости и дававшие укрытие неприятелю; допустил размещение крепостных орудий на фронтовой линии столь скученно, что это способствовало успешному со стороны неприятеля обстрелу артиллерии крепости и быстрому приведению ее к молчанию, и вместе с тем не озаботился снабжением охранительной и передовой линии укреплений достаточным количеством артиллерии и пулеметов. Вследствие какового бездействия с его стороны власти при атаке германскими войсками вверенной ему крепости в конце июля и в первых числах августа 1915 г. гарнизон крепости, неся огромные потери в людях и материальной части, приведен был в расстройство и вынужден был покинуть первый и второй отделы обороны, что предусмотрено ст. 142 п. 2, ст. 144 и ч. 2 ст. 145 кн. XXII С. В. П. 1869 г., изд. 4; 2) в том, что 4 августа 1915 г., состоя в должности коменданта крепости в то время, когда во время боя с германскими войсками часть гарнизона крепости отошла за фортовую линию III отдела обороны к сел. Кормилово, Довалговичи и Румшишки, а часть пехоты и крепостная артиллерия IV и III отделов, оставаясь в укреплениях сих отделов, доблестно вели бой с германцами, заняв первый отдел обороны и город Ковно, он самовольно во время боя покинул вверенную ему крепость и войска ее гарнизона и в 9 ч утра 4 августа уехал в штаб 34-го корпуса в с. Владыкино для доклада по телеграфу о положении крепости командующему X армией, имея полную возможность доклад этот сделать через одного из чинов своего штаба, после какового доклада не вернулся немедленно в район крепости к войскам ее, а остался ночевать около м. Жижморы и таким образом оставил командование вверенными ему войсками во время боя без уважительных причин, что предусмотрено ст. 245 кн. XXII С. В. П. 1869 г., изд. 4.

За изложенные преступные деяния генерал от кавалерии Григорьев предан главнокомандующим армиями Западного фронта, согласно высочайшему соизволению, суду особого присутствия Двинского военно-окружного суда в порядке 4 п. 334 и 1347 и на основании ст. 43, 1335, 1368 кн. XXIV С. В. П. 1860 г., изд. 4. Обвинительный акт составлен 7 сентября 1915 г. в гор. Витебске. Подлинный подписал и. д. военного прокурора полковник Колоколов.

Свидетели: 1) командир 96-й бригады государственного ополчения полковник Дмитрий Алексеевич Толбузин, 2) заведующий практическими занятиями Ковенской крепостной артиллерии полковник Николай Дмитриевич Федченко, 3) начальник 102-й ополченской бригады генерал-майор Сергей Захарович Верховский,

4) Ковенской крепостной артиллерии капитан Николай Николаевич Кузичев, 5) той же части подполковник Николай Арсеньевич Дамич, 6) той же части капитан Владимир Сергеевич Штейнер, 7) командир 4-го Неманского пограничного пешего полка генерал-майор Янурий Федорович Карпов, 8) Ковенской крепостной артиллерии подпоручик Николай Михайлович Флоренский, 9) той же части поручик Николай Никодимович Захаров, 10) той же части капитан Николай Иванович Селицкий, 11) той же части капитан Николай Петрович Смирнов, 12) той же части капитан Федор Петрович Кумаков, 13) той же части подполковник Федор Владимирович Биршет, 14) той же части полковник Тимофей Петрович Макаров, 15) Ковенской крепостной артиллерии поручик Федор Петрович Лукин, 16) той же артиллерии капитан Александр Федорович Минкевич, 17) 71-го маршевого запасного батальона прапорщик Дмитрий Богос, 18) Ковенской крепостной артиллерии штабс-капитан Иван Иванович Ласский, 19) командир бригады сводной пограничной дивизии генерал-майор Александр Константинович Кренке, 20) Ковенской крепостной артиллерии штабс-капитан Гаевский, 21) начальник штаба крепости генерал-майор Владимир Константинович Бурковский, 22) Ковенской крепостной артиллерии штабс-капитан Константин Константинович Карлштадт, 23) и. д. комендантского адъютанта штаба Ковенской крепости штабс-капитан Александр Ильич Вылаженин, 24) начальник Ковенской крепостной жандармской команды ротмистр Сергей Геннадиевич Рек, 25) начальник Ковенской крепостной автомобильной команды прапорщик Сергей Георгиевич Фанстиль, 26) и. д. комендантского адъютанта крепости прапорщик Иван Максимович Гукский, 27) комендантский адъютант Ковенской крепости поручик Борис Сергеевич Колюбакин, 28) комендантский штаб-офицер штаба Ковенской крепости подполковник Валериан Валерианович Волынцев-Сидорович, 29) 9-й конно-артиллерийской батареи исполняющий должность помощника старшего адъютанта штаба крепости штабс-капитан Александр Константинович Шнеур, 30) командующий 71-м маршевым запасным батальоном подполковник Николай Николаевич Грен, 31) начальник 124-й пехотной дивизии генерал от инфантерии Николай Яковлевич Лопушанский, 32) командир Ковенской крепостной артиллерии генерал-майор Михаил Павлович Данилов, 33) Ковенской крепостной артиллерии прапорщик Александр Константинович Боровишинов, 34) той же артиллерии штабс-капитан Борис Николаевич Рогуль, 35) той же артиллерии капитан Вячеслав Александрович Бернацкий, 36) той же артиллерии капитан Вадим Александрович Домберг, 37) той же артиллерии капитан Георгий Андреевич Заушкевич, 38) той же артиллерии штабс-капитан Федор Владимирович Демиденко, 39) штаба Ковенской крепости Генерального штаба капитан Игнатий Иванович Авчинников, 40) состоящий при штабе Двинского военного округа генерал-лейтенант Николай Алексеевич Пашкевич, 41) судебный следователь 2-го участка Мариампольского уезда Ковенского крепостного района Михаил Андреевич Подмешальский. С подлинным верно: Председатель суда генерал-лейтенант Толубаев. Исполняющий дела помощника секретаря, зауряд-прапорщик Сульнев.

Объяснения Григорьева, данные им на суде

По 1-му пункту обвинения

1) «…Передовые позиции, сооруженные наскоро, оказались без ходов сообщения».

На предъявленном суду штабом крепости плане ее видно, что там, где ходы сообщения были нужны, они сделаны и показаны. Не ясно, про какие передовые позиции говорится, но наскоро не могли быть сделаны даже окопы для застав сторожевых охранений в сторожевых позициях I отдела обороны, то есть в шестой (6-й) линии, считая от центральной ограды, линии обороны дер. Пипле, Дыгры и Станайцы, так как у нас на все времени было достаточно.

Вопрос мог быть поднят о типах окопов, но ближе к противнику они были, как полагается, полевой профили с ходами сообщения. По крепостной терминологии, передовые позиции (пятая линия обороны от ц. ограды) сделаны основательно, не наскоро, под руководством инженеров, и на них было сделано все, что полагается. Я лично видел эти ходы сообщения и указывал еще дополнительные. В числе отпавших обвинений указывается, что передовые позиции сделаны хорошо, почему же здесь говорится, что они сделаны «наскоро»?

2) «…Без укрытий, в должной мере предохраняющих от огня современной артиллерии».

Главный инженерный комитет не выработал еще чертежа защиты от современной могучей артиллерии (10", 12" и 16,8"), которую немцы подвезли к крепости. Хотя такую артиллерию мы ожидали, но сделать ничего не могли, в особенности я, как не инженер, за неимением не только чертежей, но и главным образом материалов. Наконец, разве возможно построить такие убежища по всей крепости, в особенности в шести линиях обороны (по мобилизационному плану полагалось только 2 линии, остальные крепость сделала по своему почину), I отдела в военное время, когда Главное инженерное управление в мирное время отказывало в кредите даже на капитальную починку старых фортов? Почему я один должен отвечать за все упущения главных военных управлений, в руках которых удерживались все заботы о крепостях?

Несмотря на это, убежищ разных типов и укрытий от пуль, осколков и снарядов от 6", 8" и даже 11" мортир было сделано в крепости за военное время очень много, почти на 2/3 гарнизона. Также в военное время были сделаны 18 бетонных казарм (в общем на 400 человек каждая) на главной фортовой линии; больше сделать не могли за отсутствием камня, цемента и других материалов, израсходованных на устройство восьми армейских, не принадлежащих крепости, полевых позиций.

3) «…а) долговременной профили сооружения фортовой линии – запущенными, с оплывшими брустверами, выпученными контрэскарповыми стенками и без достаточного количества бетонных и других убежищ и укрытий, способных охранить их гарнизон от огня даже осадных орудий средних калибров».

С начатой постройкой новых фортов на старые форты за два последних года не давали кредита даже на сносный ремонт. Повторяю опять, почему же меня (одного) делают ответственным за старую крепость, которую я не строил и в течение войны, конечно, не мог перестроить заново? Это обвинение остается, очевидно, по незнакомству с крепостным положением в Киеве. Да и возможно ли говорить о выпученной где-то стенке или выпавшем кирпиче, когда от действий 12" и 16,8" снарядов бетон превращался в порошок.

4) «…Не принял меры к оборудованию сетью подземной телефонной связи».

Принял все зависящие от меня меры: в крепости составлен был проект сети в 2 800 000 р., с работой на несколько лет, и проект этот был отправлен в Главное техническое управление на утверждение, где он, при объявлении войны был затерян, но затем зимою найден и возвращен, но кабели и разные аппараты (станционные, контрольные и др.), что Главное техническое управление должно было заказать за границей, не выслали с объявлением войны; при приближении в конце августа 1914 г. противника к крепости надо было управлять ее войсками и артиллерией по телефону, а потому раскатали воздушный кабель (как предполагалось и по мобилизационному плану): телеграфного около 800 верст и артиллерийского 1800 верст, которым и работали до последнего дня и часа, что подтверждают многие свидетели. Правда, воздушный телефон портился, но зато быстро и чинился, чего нельзя сделать под ураганным огнем с подземным телефоном, который, кстати сказать, и по проекту прокладывался от центра крепости лишь до фортовой линии, с выпуском концов до охранительной позиции, а далее все равно прокладывался воздушный телефон.

Из изложенного видно, что неустройство подземного телефона, как от меня не зависящее, не может быть поставлено мне в вину.

5) «…Не сделал распоряжения: а) вовремя снести постройки перед укреплениями».

Кто-то из младших артиллерийских офицеров заявил, что у него перед батареей в 1½—2 верстах была оставлена постройка. Нельзя же обобщать один случай в общий, как сделал составитель обвинения. Вообще же, не понят факт о наличии отдельных домов, небольших рощиц, отдельных деревьев и других одиночных предметов, специально оставленных на очищенной от деревень, садов, лесов эспланаде для ориентировки на местности, – без них стрелять трудно. На артиллерийских полигонах, в мирное время, специально строят декорации разных местных предметов (дома, мельницы, прожектора противника и проч.) для ориентировки, если нет естественных.

6) «…б) устроить оборону оврагов».

Там, где было нужно, овраги приведены в оборонительное положение, но, конечно, не все, в чем не было и надобности. Почему считается необороненным один из оврагов (кажется, Казимиржевский), когда нижняя его треть была укреплена, а на две остальные было направлено много мортир, и укрывшийся в них противник неоднократно выбивался оттуда огнем! Переспросите очевидцев.

7) «…в) срубить леса, мешавшие обстрелу подступов к оборонительным сооружениям крепости и дававшие укрытие неприятелю».

Все подступы были открыты, так как все леса, предназначенные по плану обороны к уничтожению, были срублены. Если в 1915 г. в крепости еще задались желанием расширить эспланаду, ввиду выдвижения вперед линий обороны, то и этот проект был почти выполнен, ибо в I отделе обороны, где шел главный бой, в направлении железной дороги и шоссе к границе, остались только небольшие рощи, простреливаемые насквозь крепостной артиллерией, и остались лишь потому, что крепость, по приказанию свыше, обязана была построить своими инструментами, материалами, рабочими и инженерами восемь армейских, не принадлежащих крепости, позиций: 1) у Вержболово, 2) поперек шоссе на Волковишки, 3) Козлово-Рудскую (на 2 корпуса), 4) у Вильки, 5) Мунишканцы, 6) Бобты, 7) Вендлягола, 8) у Янова и даже 9-ю у Крони (инженеры и инструменты). Многие из этих позиций строились на дивизию, отчего крепость, тратя свои средства на других, сама часто и надолго оставалась без инструментов и материалов, но не жалела, так как работала на общее боевое дело. Я с готовностью шел на общее дело и помогал, чем мог, меня же теперь обвиняют в бездействии.

8) «…Допустил размещение крепостных орудий на фортовой линии столь скученно, что это способствовало успешному со стороны неприятеля обстрелу артиллерии крепости и быстрому приведению к молчанию».

Это обвинение – какое-то недоразумение. Очевидно, речь идет о батареях, так как орудия устанавливаются во двориках батарей, возводимых точно по чертежу.

Батареи размещались артиллерийскими комиссиями и по существующим положениям и масштабам ожидаемой крепостной борьбы – вполне правильно, то есть если батареи ставились в две линии (например, перед широким оврагом и позади его, что тактически необходимо), то не ближе 250 саженей, что вполне обеспечивает от перелетов. Кроме них, еще возводились запасные батареи, пока невооруженные, на случай разрушения первых. Вообще, и это обвинение основано на показании лишь одного-двух свидетелей, которые не могли оценить применение германцами массового огня многочисленной и могучей артиллерии, стрелявшей не прицельно, а по площадям, где все встречаемое сносилось без разбора.

9) «…Не принял мер к снабжению охранительной и передовой линий укреплений достаточным количеством артиллерии».

В крепости не положено, но мною, что подтверждено свидетелями, было запряжено 30 крепостных орудий, имелось еще 30 полевых орудий и, кроме того, семь разных платформенных батарей (28 орудий), а всего 88 орудий. Все эти орудия были выдвинуты вперед на передовые и охранительные позиции в I отделе (а частью во II и IV отделах для стрельбы во фланг I отдела). Это обвинение и в обвинительный акт и в приговор попало по какому-то недоразумению и должно было отпасть вместе с отпавшими обвинениями о недостаточности пулеметов.

По 2-му пункту обвинения

В 8 ч вечера, 3 августа, по получении мною сведения, что вся пехота из крепости ушла в тыл, вызванный мной по телефону на форт № 6 начальник 104-й пехотной дивизии генерал-лейтенант Цыцович дал мне клятву, что он вернет всю ушедшую из крепости его пехоту (показание капитана Домберга, см. с. обв. акта 29). У меня же оставалось тогда: в IV отделе обороны, у начальника 124-й пехотной дивизии, генерала от инфантерии Лопушанского – 2 батальона (дружина тоже еще не сформированной 124-й дивизии) и у разрушенных мостов на р. Немане оставленные мной 2 батальона, с целью воспрепятствовать немцам устроить где-либо переправу, причем генерал Лопушанский получил от меня приказание перейти в III отдел обороны для занятия позиции позади форта № 7, что он утром 4 августа и исполнил. Для всего же остального фронта обратной позиции – до форта № 6 и далее по Шанцевской горе до р. Неман у поселка Понемунь – не осталось ни одной пехотной части, что и подтвердили своими показаниями: подполковник крепостной артиллерии Макаров, искавший и не нашедший пехоту утром 4 августа в соседних деревнях, и прочие артиллеристы III отдела обороны, показавшие, что они испортили орудия и окончательно отступили 4 августа, в 4 ч дня только потому, что для их прикрытия не было ни одного пехотного солдата. Окончив у своего блиндажа разные распоряжения, я через Зеленую Гору в 9 ч вечера 3 августа поехал на форт № 6, во-первых, как на центральный пункт III отдела обороны и, во-вторых, чтобы удостовериться, насколько успешно генерал Цыцович возвращает свою ушедшую пехоту, и, при выезде из города на Вилькомирское шоссе (поворот на форт № 6 по шоссе), уже в сумерках увидел по всему полю и по обочинам шоссе массу отходящей пехоты, а по самому шоссе – обозы. У меня сразу явилось убеждение в том, что или пехоту увели их начальники по чьему-то приказанию (что дознанием и подтвердилось, так как говорили, что кто-то приказал), или она, истомленная 11-дневным беспрерывным боем, вышла из рук своих начальников, а потому остановить и вернуть ее есть мой долг, как старшего начальника. Решив остановить пехоту во что бы то ни стало и желая при этом узнать, какие части здесь отходят, в темноте уже я проехал до первого дефиле (мост через р. Зверцу у пос. Кормилово), где и задержал голову идущих частей пограничной дивизии и разные команды ополченских дружин, приказав им становиться на привал. Из пос. Кормилово через пос. Янов в 12 ч ночи с 3 на 4 августа я послал свое донесение за № 28001, в обвинительном акте приведенное. Передав дальнейшие приказания явившемуся ко мне начальнику пограничной дивизии генерал-майору Транковскому и приказав ему с рассветом идти в Ковну и выслав разъезды к р. Вилии к генералу Лопушанскому для связи, я поехал назад к Ковне и свернул к югу на фольварк Довалговичи, где нашел остатки 96-й ополченской бригады. Затем, получив сообщение, что от форта № 6 и из II отдела обороны войска отходят к поселку Румшишки, я ночью же поехал на форт № 6, но в темноте запутался в проволочных заграждениях, выехал к рассвету на обрыв к долине р. Неман, близ полустанка ж. д. Неверовичи, откуда и увидел войска и обозы, идущие к пос. Румшишки. Если на Вилькомирском шоссе оказалась вся пограничная дивизия, то здесь по дороге в 10 верст длиной двигалась не иначе как вся 104-я пехотная дивизия генерала Цыцовича, и он ее, следовательно, не остановил и не вернул к форту № 6, что свидетелями и подтверждается. Желая спасти положение дела в ожидании на 4 августа помощи извне, к форту № 4 (3-й Сибирский корпус), видя тем более, что на форте № 6 мне без войск пришлось бы играть лишь пассивную роль, я, во имя долга службы и памятуя о значении на войне частной инициативы, решил и здесь остановить отходящих лично, не надеясь на начальника 104-й дивизии. Доехав до пос. Румшишки, я приказал останавливать и ставить на бивак части, так как здесь было заметно большое утомление в людях. По дороге я здоровался с ротами и батальонами 413-го и 415-го полков 104-й дивизии и командами прочих отходящих частей, что дало мне право думать об отходе всей 104-й дивизии по чьему-то приказанию. Указанным приемом я остановил почти все части пехотного гарнизона, хотя отдельные части успели пройти до поселка Яново, ст. Кошедары и пос. Жижморы, куда ушли бы и остальные, если бы я их не остановил. В пос. Румшишки меня встретил офицер с запиской от штаба 34-го корпуса, каковой запиской командующий X армией требовал от меня доклад о положении дела. Писать подробное донесение и послать его назад через пос. Кормилово в пос. Янов потребовало бы 4–5 ч времени, и на мое замечание, что я не в состоянии этого скоро сделать, приехавший офицер сказал, что это исполнить быстрее можно через их штаб 34-го корпуса в фольварке Владыкино, близ ст. Кошедары, где есть аппарат Юза, и что езды туда 30–45 мин. Поэтому я и решил сам съездить во Владыкино и, доложив лично о положении дела, просить у командующего X армией указаний и помощи в данном случае, так как ему я был вновь подчинен.

Действуя в своем крепостном районе, куда входят ст. Кошедары, фольварк Владыкино и прочие места, где я останавливал войска, и не имея в крепости определенной точки моего безотлучного пребывания, тем более что я везде оставлял ответственных начальников для дальнейших распорядков, я думал лишь о пользе дела и не подозревал, что за эту отлучку буду предан суду. Из разговора с командующим X армией видно, что во Владыкине я был задержан; следовательно, и возвратиться к войскам я не мог, а это невозвращение в обвинительном акте главным образом и определяет мою вину, наказуемую по ст. 245.[10]

Все мною сказанное, как искреннейшая исповедь и подтверждаемое многими свидетелями, указывает на то, что ничего позорного или преступного мною содеяно не было и я неповинен в том, что пехотные части гарнизона, помимо физической их слабости, не были обучены, воспитаны и стойки и что начальники их не были авторитетны между ними и самовольно уходили с ними в тыл. Все эти войска недавно прибыли в крепость (за 10–15 дней до штурмов, даже за сутки, как 413-й, 414-й полки) и с похода или из поезда шли прямо на позиции в бой. Что сама крепость была слаба против современных могучих орудий и что она не могла противопоставить ураганному огню многочисленной артиллерии германцев такого же ураганного огня и по количеству и по разрушительной силе снарядов, должно быть вам известно более, чем другим. Также, я думаю, вы не откажетесь подтвердить, как специалисты дела, что никакая крепость не может защищаться долго без помощи пехоты. Столь несчастливо сложившаяся обстановка дала и печальные результаты. Но разве я один виноват? А Ковна упорно сопротивлялась отчаянным атакам двух с половиною корпусов германских войск и могучей артиллерии двенадцать дней, без какой-либо помощи извне и заставила немцев потерять при штурмах массу своих войск, в чем они сами сознавались и о чем сообщалось в иностранных газетах.

Пр и г о в о р

По указу его императорского величества, 1915 г. сентября с 19 по 26 дня Двинский военно-окружный суд, под председательством постоянного члена главного военного суда генерала от инфантерии Дорошевского, в открытом судебном заседании, в котором присутствовали: председатель суда генерал-лейтенант Толубаев, временные члены: генерал от инфантерии Сирелиус, генерал от артиллерии Лайминг, генерал-лейтенант Макеев и генерал-майор Шварц, при исполнении обязанностей военного прокурора генерал-майоре Быстрицком, при участии помощника военного прокурора полковника Колоколова и при секретаре статском советнике Делль и при помощнике секретаря зауряд-прапорщике Сулькевиче, слушал дело о подсудимом, бывшем коменданте Ковенской крепости генерале от кавалерии Владимире Николаевиче Григорьеве, преданном главнокомандующим армиями Западного фронта, согласно высочайшему соизволению, суду особого присутствия Двинского военно-окружного суда, по обвинению его в преступлениях, предусмотренных 142-й ст. 2 п. 144 2 ч., 145 и 245 ст. XXII кн. С. В. П. 1869 г., изд. 4. По послужному списку значится, что генерал от кавалерии В.Н. Григорьев родился 14 июля 1851 г., происходит из обер-офицерских детей, вероисповедания православного, в службу поступил в 1868 г., в офицерских чинах с 1872 г., в настоящем чине с 6 декабря 1912 г., имеет ордена Св. Владимира 2-й, 3-й и 4-й (с бантом) ст., Св. Анны 1-й, 2-й и 3-й ст. (с мечами и бантом), Св. Станислава 1-й и 2-й ст. (с мечами) и Белого орла; серебряную медаль за Шипку, в память войны 1877–1878 гг. на георгиевской и андреевской ленте, румынский Железный крест, серебряную медаль в память царствования императора Александра III.

По соображениям вывода обвинительного акта с обстоятельствами дела, разъясненными в судебном следствии и в заключительных на суде прениях, суд признал генерала от кавалерии Григорьева виновным: 1) в том, что, состоя комендантом крепости Ковна в течение нескольких лет до текущей войны и все время войны с Германией в 1914 и 1915 гг., он своевременно не принял должных мер к тому, чтобы привести крепость в инженерном отношении в состояние боеспособности и организовать целесообразную артиллерийскую оборону ее, вследствие чего передовые позиции крепости, сооруженные наскоро, оказались без ходов сообщения и без укрытий, в должной мере предохраняющих от огня современной артиллерии, о долговременной профили сооружения фортовой линии запущенными, с оплывшими брустверами, выпученными контрэскарповыми стенками и без достаточного количества бетонных и других убежищ и укрытий, способных охранить их гарнизон от огня даже осадных орудий средних калибров; не принял мер к оборудованию сетью подземной телефонной связи; не сделал распоряжения вовремя снести постройки перед укреплениями, устроить оборону оврагов и срубить леса, мешающие обстрелу подступов к оборонительным сооружениям крепости и дававшие укрытие неприятелю, допустил размещение крепостных орудий на фортовой линии столь скученно, что это способствовало успешному со стороны неприятеля обстрелу артиллерии крепости и быстрому приведению ее к молчанию, и вместе с тем не принял мер к снабжению охранительной и передовой линий укреплений достаточным количеством артиллерии, вследствие чего при атаке германскими войсками крепости Ковны в конце июля и в первых числах августа 1915 г. гарнизон крепости, неся огромные потери в людях и материальной части, приведен был в расстройство и вынужден был покинуть I и II отделы обороны; при этом суд признал, что, хотя генерал Григорьев и предпринимал некоторые меры к устранению вышеперечисленных недостатков крепости, тем не менее не вникал подробно в дело обороны крепости и не привлекал в должной мере подчиненных ему начальников управлений крепости Ковна к делу улучшения ее боеспособности и 2) в том, что, состоя в должности коменданта крепости Ковна в то время, когда во время боя с германскими войсками часть гарнизона крепости отошла за фортовую линию III отдела обороны в с. Кормилово, Довалговичи и Румшишки, а в крепости оставалась крепостная артиллерия и незначительная часть пехоты и саперов (так как остальная часть пехоты отошла) и часть пехоты и крепостная артиллерия IV и III отделов, оставаясь в укреплениях сих отделов, доблестно вела бой с германцами, занявшими I отдел обороны у г. Ковны, он, генерал Григорьев, самовольно во время боя сего 3 августа 1915 г., около 10–11 ч вечера, покинул вверенную ему крепость и оставшиеся в ней войска ее гарнизона и, вместо предположенной поездки форт на № 6, в действительности уехал в Кормилово, переезжая затем в Довалговичи, Румшишки, Жижморы, Кошедары и обратно в Жижморы, а затем 4 августа, в 9 ч утра из Жижмор уехал в штаб 34-го корпуса, в с. Владыкино для доклада по телефону о положении крепости командующему X армией, имея полную возможность доклад этот сделать через одного из чинов своего штаба, и вернулся затем в Жижморы в 11 ч утра того же числа, причем оставался все это время без связи с войсками оборонявшегося в крепости гарнизона и таким образом оставил командование вверенными ему войсками во время боя без уважительных причин с вечера 3 августа до 11 ч утра 4 августа. Обвинение же генерала Григорьева 1) в том, что при описанных условиях передовые позиции крепости оказались слабой профили, часть без проволочных заграждений с легко воспламеняющимися от неприятельских снарядов защитными козырьками, а долговременной профили сооружения фортовой линии с плохо установленными проволочными заграждениями и что он, генерал Григорьев, не принял мер к снабжению охранительной и передовой линий укреплений достаточным количеством пулеметов, суд признал недоказанным, так как передовые позиции были достаточной профили, все с проволочными заграждениями, с защитными козырьками обычного типа, на сооружениях фортовой линии были нормальные проволочные заграждения и, наконец, на передовой и охранительной линиях имелись пулеметы в количестве, которым располагала крепость, и 2) в том, что после доклада командующему X армией он, генерал Григорьев, самовольно остался в Жижморах и не вернулся немедленно в крепость Ковну к ее войскам, оставшись ночевать около м. Жижморы, суд признал недоказанным, так как установил, что в 11 ч утра 4 августа генерал Григорьев получил распоряжение оставаться на месте до дальнейших указаний, а затем в 4 ч дня того же числа был по телеграмме отрешен от должности и арестован, и по сим обвинениям признал генерала Григорьева невиновным. Засим суд признал наличность двух уменьшающих вину подсудимого обстоятельств, а именно: долговременную беспорочную службу и боевые отличия в сражениях (в войну 1877–1878 гг.), засвидетельствованные боевыми наградами.

Обращаясь засим к определению свойства деяний, в коих подсудимый признан виновным, и к назначению за них наказания по закону, суд нашел, что деяние, изложенное в 1-м пункте, по своим признакам составляет предусмотренное 142-й, 2 п. 144 ст. XXII кн. С. В. П. 1869 г., изд. 4, противозаконное бездействие власти, выразившееся в неучинении должных распоряжений к приведению крепости в оборонительное положение, за что виновные, в случаях особо важных, как в данном деле, подвергаются отдаче в исправительные арестантские отделения гражданского ведомства на сроки, определенные в 31 ст. Улож., суд, по обстоятельствам дела и ввиду признанных уменьшающих вину обстоятельств, не находя возможным назначить заключение в крепости, определил отдачу в исправительные арестантские отделения по низшей мере 5-й степени сроком на 1 год; деяние, изложенное в пункте 2, по своим признакам составляет предусмотренное 245 ст. той же XXII кн. самовольное оставление во время боя крепости, не вызывавшееся исполнением долга службы, за что виновные подвергаются: лишению всех прав состояния и смертной казни или ссылке в каторжные работы от 4 до 15 лет, причем суд, по обстоятельствам дела и ввиду признанных двух уменьшающих вину генерала Григорьева обстоятельств, признал возможным избрать низшее из указанных в законе наказаний, но в высшей мере, то есть каторжные работы на 15 лет. Сему последнему наказанию подсудимый подлежит по правилам о совокупности преступлений.

По всем изложенным соображениям и на основании высшей меры 3-й степени 14, 16, 142, 2 п. 144, 2 ч. 145, 245 ст. XXII кн. С. В. П. 1869 г., изд. 4 и 906 ст. XXIV кн. С. В. П. 1869 г., изд. 4, особое присутствие Двинского военно-окружного суда постановило: подсудимого, бывшего коменданта Ковенской крепости генерала от кавалерии В.Н. Григорьева, как признанного виновным: в противозаконном бездействии власти, выразившемся в неучинении должных распоряжений к приведению крепости в оборонительное положение и в самовольном оставлении во время боя крепости, не вызывавшемся исполнением долга службы, при уменьшающих вину его обстоятельствах, по лишении воинского звания, чинов, орденов, знаков и медалей, дворянства и всех прав состояния, исключить из военной службы и сослать в каторжные работы на 15 лет с последствиями в 22–26, 27 и 28 ст. Улож. о наказаниях указанными.

На подлинном имеется надпись: «Приговор утверждаю, 8 октября 1915 г. гор. Минск. Генерал от инфантерии Эверт».

► Начальник штаба никогда не ходит в частные кинематографы предоставляя это ежедневное удовольствие Пустовойтенко и Носкову. Пока они сидят там, он работает за двоих и несколько раз пройдет в конец коридора, где помещается генерал-квартирмейстер, чтобы спросить жандарма: «А генерала еще нет?»

► Генерал-майор М.К. Дитерихс, генерал-квартирмейстер Юго-Западного фронта, по аттестации Пустовойтенко, ужасный интриган. Мысль сделать «сумасшедшим» генерала Михаила М. Драгомирова принадлежала ему, чтобы занять его место начальника штаба фронта, что, однако, не удалось. Теперь и Иванов понял его.

► Сегодня был здесь генерал-лейтенант Абрам М. Драгомиров, командир 9-го армейского корпуса, с двумя Георгиями. Правда, им служится легко, благодаря памяти отца, но личные военные качества Абрама и без этого выдвинули бы его.

Сын своего отца, он знает военное дело, как свое ремесло, занимается им и интересуется. Гражданственности ни с него, ни с подобных ему спрашивать, конечно, не приходится: политическое невежество отличает всех военных, а выдающихся и особенно. Положительно, кажется, можно занести как аксиому, что эполеты с двумя полосками и диагональные – верное ручательство в политической безграмотности.

► Все ожидают, что 6 декабря Алексеев получит генерал-адъютанта. Не думаю. Разумеется, это не будет оценкой его работы, знаний и способностей, но не было бы лишним просто для того, чтобы в идиотском общем мнении подравнять его с теми (Эверт, Щербачев и др.), кого он неизмеримо выше.

► Недавно редактор «Правительственного вестника» князь Урусов обратился к начальнику штаба с просьбой о командировании в действующую армию сотрудника газеты Масловского. Беляев направил ее к Алексееву и приложил следующую «справку из дел отдела генерал-квартирмейстера главного управления Генерального штаба»:

«Московский градоначальник письмом от 22 июля 1914 г. на имя начальника Императорской Николаевской военной академии, но адресованным ошибочно бывшему уже в то время начальником Генерального штаба генерал-лейтенанту (ныне генералу от инфантерии) Янушкевичу, сообщил, что, по имеющимся у градоначальника агентурным сведениям, Сергей Дмитриевич Масловский состоит сотрудником, хотя и легальных органов, журнала „Заветы“ и газеты „День“, но крайне левого направления. Вслед за сим из Департамента полиции поступило добытое секретным путем письмо из Петрограда от редактора журнала „Заветы“ (легально издававшийся орган партии социалистов-революционеров, закрытый на все время войны), который рекомендовал С.Д. Масловского (псевдонимы коего С. Мстиславский и С. Димитриев) в орган конституционно-демократической партии и пацифистов „Русские ведомости“ для доставления ему обобщающих статей о событиях войны. Этот документ и послужил поводом московскому градоначальнику сделать вышеприведенное сообщение о Масловском генералу Янушкевичу, который на письме градоначальника положил такую резолюцию: „Генерал – квартирмейстеру и начальнику Императорской Николаевской военной академии. Это уже 2-й случай с г. Масловским. 1-й прошел благополучно. Если что-либо подобное повторится, придется уволить немедленно. Подобное направление в стенах академии недопустимо. 25 июля“. При сообщении согласно этой резолюции сведений о г. Масловском генерал-лейтенанту кн. Енгалычеву в письме было отмечено, что в 1910 г. из Министерства внутренних дел уже поступали указания о причастности г. Масловского к деятелям партии социалистов-революционеров».

Сегодня Алексеев телеграфировал генералу Беляеву: «Ходатайство о допущении в действ, армию, коллежского советника Масловского отклоняется, о чем, вследствие письма вашего высокопревосходительства от 15 ноября, уведомляю».

► 26 ноября здесь будет георгиевский праздник, из каждого корпуса приезжают по одному офицеру и по два нижних чина.

► Проект Воейкова о мобилизации спорта утвержден Советом министров.

22-е, воскресенье

К тону разговора Алексеева с царем. Как-то, сидя на докладе в той комнате, где он всегда происходит, царь спрашивает начальника штаба: «А в этой комнате занимается кто-нибудь без меня?» – «Никак нет, ваше величество». – «Почему?» – «Да так, какая-то она неуютная, неудобная…» Другой сказал бы: «Как можно, ваше величество, мы храним ее неприкосновенной и т. д.».

► Когда Пустовойтенко поздравил царя с Георгиевским крестом, он, махнув рукой, сказал: «Не заслужил, не стоит поздравлять»…

► Приезжающие из штаба Западного фронта удивляются нашей простоте во время обеда и завтрака. Прежде всего, там все стоят точно на своих местах и чинно ждут Алексея Ермолаевича Эверта. Он входит не по-алексеевски – не торопясь, важно проходит к генеральскому столу и становится на свое место. Тогда штабной поп читает молитву, благословляет на все стороны столы, и после того все садятся.

Замечательная черта нашей служилой братии: как только человек по своей фамилии может быть заподозрен в неправославии, так он усиленно подчеркивает свое православное благочестие.

23-е, понедельник

Мне удалось установить, что в телеграммах, получаемых нами с фронтов о «боевых эпизодах», Носков вычеркивает то, что сам по телеграммам и сводкам уже использовал для «Вечернего времени», и таким образом в этой газете появлялись подробности об эпизодах, совершенно запрещенных им под фирмой штаба Верховного даже для фронтовых газет; например, рассказ о партизанском набеге под Невелем в «Вечернем времени» 18 ноября… Кажется, это решило участь Носкова в отношении к Бюро печати – он будет заменен полковником Вандамом. Обнаружилась его проделка совершенно случайно. Во время его последнего отъезда я стал приводить в порядок телеграммы фронтов о боевых эпизодах и увидел вычеркнутым как раз рассказ о Невельском набеге, а по «Вечернему времени» помнил его хорошо, как один из заметных в период нынешнего затишья. Сличив вычеркнутое с напечатанным Носковым, я только тогда понял, почему ему так хотелось сосредоточить рассылку «боевых эпизодов» отсюда. Суворинская газета требует нового, а его нет, – Носков хочет денег, а их надо достать. Ну, вот предложение и ответило спросу. Возмущенный, я рассказал все это Пустовойтенко, – пусть он знает, кому доверил чистое дело Бюро.

► Сегодня Алексеев послал Иванову с фельдъегерем какой-то интимный пакетик от имени царя.

24-е, вторник

Сегодня Жилинскому во Францию пошла большая оперативная шифрованная телеграмма начальника штаба, им самим написанная. Очевидно, теперь они будут даваться время от времени, что и правильно, – только не в коня корм.

► Сегодня были: полковник фон Дрейер, выведший из боя уцелевшие части 20-го корпуса (прежде Генерального штаба, потом из него удаленный), и бывший бесталанный командир л. – гв. Семеновского полка генерал свиты Эттер. Вчера опять приехал В.М. Безобразов и о чем-то беседовал с начальником штаба. Он ходит как будто еще хуже, чем раньше.

► Рескрипты на имя Куломзина и Родзянко приняты здесь довольно равнодушно, но и съезд монархистов не возбуждает разговоров. Вообще, этих людей ничем не выведешь из сонного безразличия, разве внеочередным «пособием»…

25-е, среда

Сегодня прибыла комиссия с великим князем Александром Михайловичем. К большому неудовольствию, ему пришлось подождать в комнате Носкова возвращения Алексеева с репетиции завтрашнего георгиевского парада.

► Все приезжающие сюда в различные комиссии выражают свое удовольствие: дело на месте делается лучше, без прежнего моря бумаги, «давно бы, – говорят, – так прошлой Ставке».

► Уезжая, Носков просил полковника Бориса Михайловича Стаховича быть историографом парада для «Вечернего времени». Этот, думая, что на его долю выпало описание всей жизни России, потерял, бедный, голову и, преисполненный высокого понятия о данном ему «весьма ответственном и важном поручении», не ходит, а шествует.

► К возвращению Носкова Пустовойтенко приготовил ему подарок: больше он не будет получать никаких копий с телеграмм из фронтов и армий, а «сообщения», согласно его же собственному проекту, составленному еще в сентябре, будут писаться каждым делопроизводителем по своему фронту и суммироваться у генерал-квартирмейстера. Его фамилия вычеркнута из инструкции для дежурного по аппаратной офицера из числа пяти лиц, которым даются копии… Правда, это косвенно отразится и на мне – я не буду видеть этих копий, что очень жаль.

► Перед отъездом в Петроград Носков получил от начальника штаба поручение передать Родзянко конфиденциальное письмо и, кажется, сказать на словах об его участии в интригах Рузского. Если последнее верно, то Алексеев поступил крайне неосторожно.

► Сегодня громадный съезд всяких комиссий, что-то небывалое. Был помощник военного министра Беляев – маленькая головка, сухая корка, напыщенно важная канцелярская душа.

► Дело со снарядами стоит так, что сейчас их везде изобилие, во многих местах уже и не считают, а подойдет еще больше; у артиллеристов появляется опасение, как бы войска не стали бросать свои запасы; с другой стороны, и трубки на морозе портятся; поэтому думают о создании глубоких тыловых запасов, вместо распыления их по армиям. Письмо начальника главного артиллерийского управления Маниковского о том, что до сих пор (это было в октябре) ни один снаряд от военно-промышленных комитетов не поступил (оно было напечатано в «Новом времени»), сначала не было разрешено военной цензурой, – не хотели охлаждать общество, подчеркивая медленность работы общественных организаций, но Маниковский настоял, желая реабилитировать свое ведомство указанием, что получение снарядов есть продукт забот еще его. Одно время наши новые орудия стали рваться, но теперь этого почти не случается. Военно-промышленные комитеты, как и надо было ожидать, ведут дело не вполне добросовестно, в них много приязни своим; вот цифры: казне полевая пушка стоит 700 р., а военно-промышленные комитеты ставят за 12 000 р.

► Главный начальник снабжений Юго-Западного фронта Алексей Алексеевич Маврин – какой-то дикий человек, вроде Чингисхана. Петр Алексеевич Фролов – с Северного фронта, на вид очень бурбонистый. Шуваев вообще очень нервен. Как-то в V армии, говоря с инженерами, он разгорячился, побледнел, потребовал воды и потом сказал: «Нет, видно, мои годы уже не позволяют мне жить всем сердцем».

► На георгиевский праздник приехал англичанин, капитан подводной лодки, оперирующей в Балтийском море, потопивший немало немецких судов. Он привлекает общее внимание. Когда его представили Алексееву, тот сердечно жал его руку, англичанин отвечал тем же, но оба не произнесли ни слова – по незнанию языка друг друга.

► Все приезжающие поражаются простотой Алексеева и, сравнивая его с своими местными падишахами, просто не верят, что это – начальник штаба Верховного.

26-е, четверг

Царь поздравил всех приехавших георгиевских кавалеров строевых штаб- и обер-офицеров со следующим чином. Восторг и ликование.

► Алексеев отправил три собственноручные ответные телеграммы:

1. Командующему I армией генералу Литвинову: «Сердечно приветствую вас и доблестные корпуса I армии с праздником храбрых. Преисполнен в моей благодарной памяти чувствами глубокого уважения к доблести войск армии, проявленной в страдные дни, совместно пережитые».

2. Начальнику штаба Кавказской армии генералу Болховитинову: «Сердечно поздравляю всех офицеров Генерального штаба с нашим общим праздником, а удостоившихся награждения Георгием – с праздником храбрых. Общими дружными усилиями пойдем к великой цели»[11].

3. Командиру гренадерского корпуса генерал-адъютанту Куропаткину: «Такое же сердечное поздравление и чувства глубокого уважения моему боевому учителю и наставнику, к которому навсегда сохраню эти чувства и преданность».

► Председателю петроградской военно-цензурной комиссии генералу Звонникову Рузский приказал усилить цензуру вообще.

► Вечером царь получил шифрованную телеграмму от английского короля; она совершенно паническая: англичане думают бросать все в Турции и все силы устремлять на защиту Египта, где немцы хорошо ведут свое дело. Николай так был взволнован этой депешей, что около 11 ч вечера пришел в управление к Алексееву, чего ни разу не было, показал ее (тот уже знал) и просил действовать энергично. Хорошо еще, что не стал навязывать советов какого-нибудь Воейкова. Алексеев немедленно вступил в сношения, писал громадные депеши, и в результате, кажется, удалось убедить французов и англичан, бросив Дарданеллы, оставить за собой Салоники, – иначе их сейчас же займут немцы. Да, вот и не русские люди, а как все необдуманно, как все не подготовлено, как все через пень-колоду… А громадной важности стратегическое поражение англичан под Багдадом?

► В пришедшем сегодня номере «Русских ведомостей» (25 ноября) очень смелый фельетон Пругавина «Книга Илиодора». В нем не столько об Илиодоре, ныне С.М. Труфанове, сколько о «старце», имя которого не названо, но понятно всем, потому что навязло в зубах всей России.

Распутин – миф, это – человек, который получил необыкновенную популярность и по существу и по распространенности. Это – русская бытовая и политическая загадка. Желание знать о нем что-нибудь создало целые легенды; они растут, множатся, принимают иногда донельзя чудовищные формы и размеры. Как-то Распутин попал в Москве в компании к «Яру». Пьянство было великое – конечно, в отдельном кабинете. Позвали цыган. Разумеется, он стал держать себя с дамами и цыганками по-своему; те, особенно цыганки, отбивались, дрались и с помощью цыган, наконец, надавали ему тумаков. Тогда Распутин стал вопить: «Ах вы, сволочь черномордая, недотроги! Да как вы смеете, когда я саму царицу так же хватаю!» До какой степени все это становится известно народу, по крайней мере подгородному, видно из дела, разбиравшегося недавно при закрытых дверях в московском окружном суде. Серый мужичонка привлекался за оскорбление величества. Вызвали свидетеля обвинения, тоже серого мужика. Председатель спрашивает его: «Скажите, свидетель, вы сами слышали, как обвиняемый позволял себе оскорблять словом имя его императорского величества?» – „Да как же, вашество. И что только нес-то! Я и то уж ему говорил: „Ты все его, дурака, ругаешь, а лучше бы ее, стерву этакую…“» Tableau!

У Алексеева в самом начале сентября был разговор с царем о желании Распутина приехать в Могилев, и тогда же было решено не пускать его сюда ни в коем случае[12].

Распутин всегда и всем, в том числе и принцу Ольденбургскому, пишет без личного обращения, просто начиная словом «Милой», а на конверте означает имя лица, как сам его называет в разговоре, например, Белецкому – «Степану», Ольденбургскому – «Прынцу» и т. д. За свою протекцию он берет солидные куши, смотря по делу; за освобождение одного известного мне лица из политического заключения ему дали 5000 р., за устройство продажи дома, принадлежавшего неразделившимся и очень ссорившимся сонаследникам, – 20 000 р. и т. п. Деньги эти почти всегда вносятся фрейлине Анне Вырубовой, но иногда и ему лично.

Вырубова и ее родная сестра Александра Пистолькорс (обе урожденные Танеевы) в свое время были очень близки к царю. Вместе с графом Головиными они ближайшие к Распутину его поклонницы. Прибавить к ним княгиню О.П. Долгорукую, светлейшую княжну Е.Г. Грузинскую и вдову генерала Лохтину – значит назвать весь его главный штаб.

Доктор Греков был как-то, в сентябре 1914 г., приглашен к больному Распутину, с которым жил в одном доме. Тот встретил его как-то исподлобья, скоро заговорил о том, что, верно, трудно вести лазарет, что надо принять в него берлинских студентов из русских, которые просят Распутина вернуть их в Россию. Когда осторожный Греков ответил, что раньше надо посмотреть, чему их там научили, Гришка многозначительно повторял: «Да, да, надоть, чиму учили». На другой день в лазарет Грекова приехали царь, царица и их дочери. Они оставались там три часа, очень внимательно все осмотрели; царь был крайне любезен с Грековым.

Люди, умеющие вдумываться в массу известных им фактов, единогласно утверждают, что во всем культе Распутина, начиная с царицы и кончая сумасшедшей Лохтиной, с их стороны разврат и эротомания не играют первенствующей роли, это – несомненно, особый вид мистицизма, развившегося на почве модернизированной хлыстовщины. Все поклонницы Распутина искренно верят в его силу, в его проповедь и в основное ее правило: «Без греха нет покаяния; покаяние угодно Богу; надо грешить, чтобы каяться». Лохтина называет его «богом», говоря, что Христос – Илиодор. Люди, видевшие подлинные письма трех старших дочерей царя, говорят, что все они, даже Мария, преклоняются перед Распутиным и пишут о нем не иначе, как ОН – все большие буквы. Психоз зашел очень далеко, он глубок по своему уродству.

Сейчас Распутин принимает малознакомых в одном из номеров «Северной гостиницы», где приемом заведует какая-то француженка. За определенный гонорар пускается каждый, и – надо сказать правду – многие, кому удалось устроить через Распутина свои дела, разносят его имя по всей России, создают ему новых клиентов и т. д. Недавно в управление по ремонтированию кавалерии приезжают Распутин и две дамы. Он идет наверх и говорит писарю: «Доложи генералу, что Гришка Распутин». Дамы остались на лестнице; одна из них курила. Генерал Химец принял его. Распутин просил назначить знакомого офицера в харьковское отделение по ремонту. Химец сначала ответил, что это очень трудно, что приказано принимать только раненых, но Распутин сказал, что потому и приехал, что знает все это. «Уж ты обязательно оборудуй». Химец проводил его до лестницы и, увидев сопровождавших дам, в тот же день приказал дать телеграмму о назначении офицера.

► Гвардейский корпус на Юго-Западном фронте, но не в армии Щербачева.

► 23 ноября заведующий артиллерийскими приемками генерал Э.К. Гермониус послал из Америки в главное управление Генерального штаба такую телеграмму: «Доношу для сведения, что по сообщению Рутковского, ведающего кредитами, промедление в платежах вызывается сомнением в отношении коммерческой умелости генерала Сапожникова со стороны английского казначейства, ввиду высоких цен заказов, а в некоторых случаях и ненадежности фирм. Английское казначейство до перевода денег по таким заказам справляется в Соединенных Штатах о возможности расторжения контрактов для уменьшения убытков нашей казны, не нарушая в то же время срочности поставок…» Полагаю, что «коммерческая неумелость» должна быть легко расшифрована каждым.

28-е, суббота

Сегодня начальник штаба получил от главного редактора «Нового времени» Михаила Суворина просьбу «повергнуть к стопам е. и. в. всеподданнейшее ходатайство редакции о пересмотре дела о наложении тяжкой кары на сотрудника Алексея Ксюнина в связи с появлением заметки о нашем десанте. После рассказа, как он напечатан с разрешения цензуры, – идет: «Редакция позволяет себе обратиться через посредство вашего высочества со всеподданнейшим ходатайством к державному вождю российских войск в твердой уверенности, что, раз правда дойдет до его величества, она должна восторжествовать». Сегодня же Алексеев телеграфировал Суворину: «Государь император повелел освободить Ксюнина от дальнейшего наказания. Председателю Совета министров сообщено». Горемыкину послана другая: «Государь император повелел 28 ноября освободить теперь же сотрудника „Нового времени“ Алексея Ксюнина от наказания, наложенного на него Советом министров, предоставив ему обратиться к своей деятельности без каких-либо ограничений. О таковой высочайшей воле сообщаю вашему высочеству на распоряжение».

► Носков окончательно отставлен от печати. Он отказался сообщить генерал-квартирмейстеру свой псевдоним в «Вечернем времени»; там работает и полковник Корсун (псевдоним М).

► Сделано распоряжение о прекращении почтовых сношений с районом западнее Днепра, начиная южнее Киева, ввиду массовых секретных передвижений, перегруппировки войск и готовящихся операций. Это – способ спастись от излишней осведомленности неприятеля.

► Следствие по делу о Сухомлинове закончено; оно на 600 листах, – это еще не так много, как думалось, судя по разговорам; есть, как говорит прапорщик Орлов, достаточно данных для привлечения не только за получение «комиссий», благодарностей и т. п., но и за преступное бездействие в деле обороны страны. Скоро следственное дело будет доложено царю. Недаром я привел в самом начале своего дневника его гром-победную статью… И он не хуже других; судьба только выбрала его, а не другого. Если бы народ мог, он выставил бы еще тысячи предателей и негодяев.

30-е, понедельник

Приехал французский министр без портфеля Поль Думмер, представился царю и затем был им направлен к Алексееву. Еще не легче: французы просят нас дать им солдат – у них все людские запасы истощаются… Они не могут дать нам сюда своей техники, а потому просят нас дать туда наших людей. Алексеев говорил с ним долго, и они договорились, что, так как послать во Францию полки нельзя – это может быть очень чревато и внутренними у нас событиями, и по военным соображениям нежелательно, да и командный состав нам самим нужен, – то к нам приедут французские генералы и офицеры, мы дадим им для опыта один полк, составив его из небольшого числа знающих французский язык офицеров, и попробуем, выйдет ли что-нибудь из такой затеи. Если да, то можно будет сформировать несколько полков и дивизий и уже послать их во Францию. Как раз во время этого разговора Алексеев получил телеграмму от исполняющего должность начальника Генерального штаба Беляева, в которой тот высказал свой отрицательный взгляд на дело.

► Министерство внутренних дел не принимает никаких мер для эвакуации 40 000 беженцев, оставшихся на фронте, а между тем военные власти доносят, что они мешают армии, голодают. Армии приходится кормить и одевать их, что вовсе не ко времени и вообще не ее дело. Алексеев очень волновался сегодня по этому вопросу.

И было чем: у себя на Северо-Западном фронте он видел, что такое «беженство».

Слово это выбрано неудачно, но приобрело право гражданства. Бежали только достаточные классы, а масса гналась насильственно с своих земель и пепелищ, лишенная всего. «Беженцы» принесли в восточную часть России капиталы, на которые и жили на новом месте, «выгонцы» же доплетались иногда с половиной семьи, похоронив другую по дороге, с пустыми руками, голодные, больные, всем чужие. В этом ужасном явлении, которое наблюдала вся Россия до Уральского хребта, как нельзя полнее сказалась вся неспособность военной и гражданской власти и всего правительства предугадать последствия распоряжений, отдаваемых без сколько-нибудь вдумчивого к ним отношения. Военная власть, традиционно совершенно лишенная каких бы то ни было знаний экономической и бытовой жизни страны, не считала нужным вдумываться в отдаваемые ею приказы по очищению полей предстоящих сражений, а гражданская, видя приведение этих приказов в исполнение вне жизни, не сочла своим долгом приостановить его до основательной разработки. Говорить о такой разработке в мирное время у нас, конечно, смешно. Разве кто-нибудь, хоть в одном министерстве, не исключая, конечно, и военного, продумал возможность войны в реальных условиях ее Западного фронта?

Когда первые волны беженцев создали затор в железнодорожном движении и транспорте, а потоки выгонцев гнались плотной массой по всем другим дорогам и сама армия первая стала ощущать беспорядок в очередном подвозе довольствия и боевого снаряжения, только тогда шайка правительственных злодеев спохватилась и стала обсуждать «новый», непредвиденный вопрос.

20 июня 1915 г. великий князь Николай Николаевич телеграфировал главнокомандующему Северо-Западным фронтом Алексееву: «Прибывшие только что гофмейстер Нейдгард и граф (Владислав) Белопольский доложили об уничтожении целых селений на некоторых корпусных участках, о бессистемности эвакуационных распоряжений, о неправильно создавшемся, видимо, у населения и войск понятии, что это – меры репрессии. Уничтожение частного имущества без оценки и без права сохранения его владельцами порождают уныние, озлобление, смуту. Прикажите все это немедленно устранить». Год спустя после начала войны Верховному главнокомандующему глаза открыли два заинтересованных магната, – до тех пор он и не подозревал ужаса войны под своим предводительством…

А 21 июля начальник штаба Верховного, «видя разнообразие во взглядах и способах проведения в жизнь вопросов эвакуации», просил начальников снабжения фронтов прибыть на следующий день в Ставку на особое совещание.

Результатом последнего было приказание Верховного: «Уничтожать только то, что необходимо по военным требованиям, что мешает обстрелу; при уничтожении составлять акты, дабы население могло получать соответствующее вознаграждение; при уничтожении посевов на корню составлять также акты. Население не должно быть выселяемо со своих мест поголовно; только мужчины военнообязанные, от 18 до 45 лет, привлекаются работать у нас с организацией довольствия. Остающееся на месте население должно быть обеспечено запасом продовольствия. Широко привлечь все без исключения гражданские власти к выполнению этих мер, обратиться к населению с успокоительным объявлением чрез гражданскую власть. Последняя должна принимать все меры, работать не покладая рук, чтобы внести порядок в передвижение того населения, которое добровольно покидает свои места, и направлять в строго определенные районы, не загромождая тыла армии…»

Как все это понималось на практике, видно хотя бы из приказа генерала Леонида Вильгельмовича Леша по III армии (Северо-Западный фронт) от 9 августа 1915 г.:

«Объявляю для сведения, что главным начальником снабжений армий Северо-Западного фронта, для направления беженцев, указаны следующие дороги:

1) Белосток, Добжиневка, Великая Берестовица, Волковыск, Зельва, Яворская Руда, Дятлово, станция Новогрудок;

2) Вельск, Нарев, Свислочь, Волковыск, Зельва, Слоним, Полонна, Барановичи;

3) Клешели, Каменики, Беловеж, Пружаны, Рожаны, Слоним, Полонна, Барановичи;

4) Высоколитовск, Каменец-Литовск, Шерешев, Пружаны, Ворожбиты, Картузская Береза, Яглевичи, Чемалы, Маловиды, станция Русиновичи;

5) Брест, Кобрин, Запруды, Картузская Береза, Яглевичи, Чемалы, Маловиды, станция Русиновичи;

Теперь же безотлагательно должен быть очищен весь тыловой район армии; для этой цели у всего населения до линии Поддубное, Кобрин, Ливенец, Каменец-Коширск, начиная с передовых окопов, сначала в первой полосе, шириной 15 верст, потом во второй и далее в третьей должна быть произведена реквизиция скота у беженцев при оставлении ими своих жилищ, а реквизицию лошадей, повозок и сбруи – в конце маршрутов, при посадке на железную дорогу для следования внутрь империи.

У жителей, остающихся на своих местах, скот и лошади должны быть реквизированы теперь же. Возлагаю ответственность за очищение тылового района в должной полноте на корпусных командиров.

На каждом из вышеуказанных пунктов по дороге, указанной для беженцев из района армии, начиная с Кобрина, распоряжением губернатора должны быть поставлены: 1) полицейский пост для направления беженцев и поддержания среди них порядка, 2) питательный пункт и 3) амбулаторная лечебница».

Надо ли говорить, что такое преступное легкомысленное отношение к нуждам населения на территории в несколько десятков тысяч квадратных верст (генерал Леш думал, конечно, что этого короткого, не обработанного в деталях приказа вполне достаточно) было не только в III армии.

Прослежу меры III армии и дальше. 23 августа приказано: «Воспретить евреям скупать скот у населения. В оставленных нами районах осталось много скота, который попадает в руки противника. Ставлю это в вину интендантству армии и особенно корпусным интендантам, которые, заставляя, как сам убедился, жителей мотаться из одного пункта в другой за сдачей скота и получением денег, заставляют их или бросать скот, или продавать евреям за бесценок».

Распоряжение совершенно бумажное и, конечно, не имевшее никаких реальных последствий.

В тот же день генерал Леш издал еще и другой приказ: «Согласно телеграмме главнокомандующего, рубежом, до которого следует предложить жителям, желающим немедленно выехать, а у остающихся теперь же реквизировать крупный рогатый скот, лошадей и повозки, определяю реку Шару от Слонима исключительно до Огинского канала, Огинский канал, оз. Выгоновское, местечко Погост, село Горынь. Из этого района вывезти теперь же все колокола, медь, цинк и другие предметы, подлежащие реквизиции».

Занявшись колоколами, забыли про скот.

Генералу Лешу ежедневно доказывали, к чему ведет вся эта преступная гражданская безграмотность военных властей и военные замашки гражданских властей. Он сам видел половину переживаемых населением разорения и ужаса и 18 сентября издал приказ:

«Принимая во внимание крайне тяжелые для населения последствия сплошного уничтожения имущества на театре войны и поголовного выселения из района такового жителей, Государственный совет при рассмотрении законопроекта об обеспечении нужд беженцев выразил пожелание, дабы: 1) удалялось и уничтожалось лишь то имущество, которое может непосредственно послужить на пользу противнику или препятствовать нашим военным действиям; 2) при уничтожении, по распоряжению военных властей, имущества непременно составлялись бы требуемые законом акты; 3) население при отсутствии крайней необходимости не выселялось бы принудительно и не лишалось бы необходимых запасов продовольствия; 4) лицам, добровольно покидающим свой кров, облегчалась бы возможность выбора временного местожительства; 5) члены одной семьи не расселялись бы по различным пунктам. Объявляя о таковом пожелании, выраженном Г. советом, предписываю всем войскам вверенной мне армии вышеизложенное принять к руководству и исполнению».

Но было поздно: в районе III армии все уже было выметено или смертью, или ужасом бегства поневоле. Беженцы и выгонцы были далеко за пределами территории армии…

► Это все одна сторона жизни и нашей неподготовленности понимать интересы населения.

В беженстве и выгонстве немалую роль сыграло еще и мародерство, позорное явление, сопровождающее каждую войну и каждую войну обнаруживающее отсутствие надлежащего внутреннего воспитания армии и духовной дисциплины. Да они и невозможны там, где казенное является принадлежностью всех, где ворующие генералы и офицеры не имеют права твердо, с открытым сердцем всеми способами добиваться неприкосновенности не своего и воспитать людей в уважении чужой собственности.

Перечитывая приказы по всем нашим армиям за все время войны, особенно же за 1915 г., то и дело видишь указания на мародерство, грабежи, реквизиции без денег, уничтожение, поджоги… Какой-то кошмар овладевает при этом чтении.

Приказ главнокомандующего Северо-Западным фронтом Жилинского от 5 августа 1914 г.: «При занятии немецких городов брать от 6 до 10 заложников из числа обывателей (исключительно немецкого происхождения); кроме того, брать с них контрибуцию в размере по усмотрению командиров корпусов, для уплаты впоследствии пострадавшим от немецких зверств в наших городах. Контрибуцию раскладывать только на немецкое население, а не на польское. О размерах наложенной контрибуции командирам корпусов каждый раз доносить командующим армиями, а также и о том, насколько она выполнена. Деньги надлежит сдавать под квитанцию в полевые казначейства». Казалось бы, в обстановке войны это не так еще плохо. А что вышло…

Главнокомандующий Северо-Западным фронтом неоднократно предписывал «принять решительные и действительные меры к воспрепятствованию и прекращению расхищения у жителей имущества и домашней движимости, а также отобрания скота и кормов без оплаты таковых» (например, № 215, 223, 286 за 1914 г.).

«Предупреждаю, – писал Самсонов по II армии, – что я не допускаю никаких насилий над жителями. За все то, что берется от населения, должно быть полностью и справедливо уплачено» (25 июля 1914 г.).

Через десять дней Самсонов снова пишет: «Государь император призвал нас на защиту родных нам по крови славян. Поэтому все чины армии должны помнить, что, где бы ни находилась наша армия – в пределах ли нашей родины или в неприятельской стране, – славянское население и его имущество должно быть свято для русских войск. Особенно же это относится к полякам, с полной преданностью нашей родине ставшим грудью за общеславянское дело. Вместе с тем следует помнить, что русские войска воюют лишь с вооруженными силами неприятеля; мирное же его население, не причиняющее нам вреда, равно как и его имущество, должны быть неприкосновенны» (4 августа 1914 г.).

25 сентября 1914 г. главнокомандующий Северо-Западным фронтом «герой» Рузский приказал «скот, подводы, лошадей, фураж, вообще все необходимое нашим войскам у жителей неприятельской страны отбирать за деньги или квитанции, а при сопротивлении производить экзекуции». Разумеется, с нашей культурой поляки оказались в рядах неприятеля…

«В последнее время, – приказывал генерал Леш по III армии, – в районе расположения частей вверенной мне армии стали наблюдаться случаи появления в селениях казаков и других нижних чинов, отдающих самовольно приказания жителям выселяться из деревень, поджигающих усадьбы, производящих потравы и забирающих бесплатно сено, клевер, овес и т. д. (Приведу один из многих примеров: в имении Реповиц обозные и хлебопеки «выпустили воду из 13 искусственных прудов, выловили рыбу, лошадьми и скотом выпасли клевер и траву на 500 моргах, вытоптали во многих местах овес и другие хлеба».) «Нельзя забывать, – заканчивал генерал Леш, – что в настоящее время мы находимся на русской территории, населенный русскими людьми» (Холм, 2 июля 1915 г.).

Великий князь Николай Николаевич приказом от 26 июня 1915 г. повелел строжайше наказывать за все подобные поступки «до смертной казни включительно».

Реннекампф вешал солдат, грозил, что и «впредь так будет поступлено с каждым, кто будет заниматься мародерством» (7 августа 1914 г.), расстреливал мародеров в присутствии всего гарнизона (10 августа 1914 г.), – но так ничего добиться и не мог… Все эти меры скользили по верхам, а в глубине армии сидел вор и насильник.

Каплей, переполнившей чашу терпения великого князя Николая Николаевича, был дикий разгром. 26 июля летит телеграмма начальника штаба Верховного главнокомандующим фронтами. «Владелец Берестечка Дубенского у. Волынской губ. граф Рацыберовский заявил жалобу на уничтожение войсками зверинца без всякой надобности для военных целей. Верховный, ввиду непрекращающихся случаев бесцельного разгрома имений, повелел предавать военно-полевому суду командиров полков, чины которых будут изобличены в учинении погромов».

5 сентября 1915 г. генерал Алексеев телеграфировал главнокомандующим фронтами:

«Государь император повелел мне сообщить вам, что до его величества доходят многочисленные жалобы от разных слоев населения театра войны на чинимые войсками и особенно отдельными воинскими чинами обиды и угнетения населению: не редки грабежи, особенно часты поджоги, совершенно не вызываемые требованиями военной обстановки.

Бывшим Верховным главнокомандующим неоднократно отдавались приказы и повеления, требующие водворения строгого внутреннего порядка в войсках, устранения грабежей и поджогов. Невзирая на это, государь император с грустью убеждается, что до настоящего времени повеления эти не приведены в исполнение и некоторые чины пятнают себя деяниями, недостойными для русской армии. Этому особенно способствует большое число нижних чинов, находящихся в тылу или самовольно отлучившихся или командированных, даже уволенных под разными предлогами в отпуск.

Его величество повелевает не останавливаться ни перед какими мерами для водворения строгой дисциплины в войсках и перед суровыми наказаниями в отношений отлучившихся от своих частей чинов и в отношении грабителей, мародеров и поджигателей.

Указываемая государем императором цель должна быть достигнута во что бы то ни стало. По железным дорогам и тыловым путям корпусов, особенно вдоль шоссе, должны быть командированы офицеры, состоящие в резерве, с конвоями, для задержания отбившихся от частей. Эти люди должны понести быстрое и суровое наказание для примера другим.

Его величество повелевает начальствующим лицам, особенно командирам частей, обратить серьезное внимание на то зло, которое получило большое развитие в армии. Только неумолимою требовательностью, настойчивостью и заботами начальников и суровыми наказаниями виновных, как в деяниях, так и в послаблениях, могут быть устранены в значительной мере поступки, вызывающие справедливые жалобы и нарекания на войска. Чем менее воспитанными прибывают укомплектования, тем более строга должна быть дисциплина в частях и тем более неумолима требовательность начальников в отношении соблюдения внутреннего порядка.

Дабы облегчить достижение этой цели, государь император повелел указать на необходимость не ослаблять офицерский состав откомандированием в штабы, управления и тыловые учреждения и вернуть тех, кои уже взяты из частей, кроме признанных за ранами и болезнями могущими нести лишь нестроевую службу.

Его величество изволил выразить веру в то, что начальники всех степеней примут близко к сердцу все указанное и дружными усилиями вернут необходимый войскам порядок, устранят обиды населению, бессмысленные поджоги, уничтожение без нужд фабрик, заводов, грабежи; искоренят беспощадной рукой мародерство и бродяжество в тылу отбившихся от своих частей и забывших свой долг нижних чинов».

Когда, встречая приезжих с фронта, спрашиваешь, привело ли и это повеление к искоренению зла, получаешь ответ: «Да, стоя на месте, где все, что только возможно, разграблено, поневоле нельзя нарушить, ну а там видно будет…»

Замечательна на Руси эта вера в строгость наказания; недаром, говорит русский человек, в Финляндии чуть ли не казнят за воровство – там и не воруют… Никто из этих умников (не исключая Николая и Алексеева) не понимает, что воровство – лучшее доказательство отсутствия культуры, а у финна-то она и есть. Расстреляйте половину армии, а другая все-таки будет воровать – такова природа русского человека… Романовы развратили всю страну.

► Соседом мародера и вора является бродяжничество и распущенность в тылу.

Всякому побывавшему в армии хоть неделю бросалась в глаза ужасная распущенность в тылу. С объявлением войны дисциплина там была фактически отменена, то есть повторилось то же самое, что обращало на себя серьезное внимание в Японскую войну. За десять лет в воспитании армии не было принято никаких действительных мер, никто не подумал об организации тыла и с этой даже стороны, которая, казалось бы, так проста для понимания даже бесталанных наших военных.

20 сентября 1914 г. главный начальник снабжения армий Юго-Западного фронта издал следующий секретный приказ:

«В последнее время на военных дорогах и в населенных пунктах, входящих в тыловой район армий, замечается большое количество бродящих нижних чинов, одиночных и группами, ведущих себя крайне распущенно.

Нижние чины следующих на укомплектование армий маршевых команд, а равно и частей ополчения, направляемых к местам назначения, совершенно не имеют воинского вида и отличаются полным отсутствием среди них дисциплины.

Кроме того, зачастую означенные команды и дружины совершенно не обеспечены горячей пищей и хлебом, а между тем нижние чины не имеют иногда возможности приобрести необходимое продовольствие.

Эти обстоятельства порождают среди нижних чинов мародерство, понижают дисциплину и делают их непригодными к службе».

В приказе по IX армии от 10 марта 1915 г. читаем: «Встречаю маршевые роты укомплектований и отдельных нижних чинов с опущенными головами; вид у людей унылый; одеты небрежно и неряшливо; к строю относятся, очевидно, с полным пренебрежением, команды „смирно“ не исполняют, после нее шевелятся. Требую от всех начальствующих лиц постоянно внушать людям, что высокий воинский дух требует иметь такой же отличный наружный вид. Головы всем поднять и иметь вид победителей, так как победить мы должны во что бы то ни стало…»

Приказ главнокомандующего Западным фронтом 20 сентября 1915 г.: «В последнее время наблюдается скопление большого количества бродячих нижних чинов в тыловых районах армий фронта. Бродят партиями, бродят в одиночку, сосредоточиваясь в более крупных пунктах, где нередко производят различного рода беспорядки и даже грабежи…»

► Кроме всего этого, начинаются открытые бунты, которых довольно много. Так, командир 8-го армейского корпуса 25 сентября 1915 г. подал царю следующий рапорт: «Вашему императорскому величеству всеподданнейше доношу, что 18 сентября во время следования со ст. Озеряны на этап в Варковичи 78-й маршевой роты Кременчугского распределительного пункта произошло среди нижних чипов названной роты явное вооруженное восстание против начальника эшелона поручика 123-го пехотного Козловского полка Пряснова; по получении о сем донесения был образован при 37-м Донском казачьем полку военно-полевой суд, коим были признаны виновными по 110-й ст. XXII кн. рядовые Журавель и Новиков с присуждением к смертной казни через расстреляние и 13 нижних чинов, признанные виновными по пп. 3 и 7 ст. 144 и второй части 145 ст. кн. XXII и присуждены: 6 человек к четырем годам в исправительных арестантских отделениях, а 7 человек к двум с половиною годам в те же отделения; приговор приведен в исполнение в отношении рядовых Журавеля и Новикова 19 сентября; в отношении остальных приведение приговора в исполнение отложено до окончания войны; кроме того, мною подвергнуты 85 нижних чинов той же роты телесному наказанию от 70 до 80 ударов розог; казнь и наказание розгами были произведены для назидания в присутствии нижних чинов как 78-й, так и прибывшей с ней 79-й роты. Генерал-лейтенант Драгомиров». Царь приказал объявить это в приказах по всем армиям.

► Ввиду того что немцы очень ослабили наш фронт, бросившись на другие театры, решено наступление теперь же, особенно на Юго-Западном фронте, – там будут идти через Буковину и вплоть до Львова. Ох, что-то не верится в успех. Армия Щербачева теперь, наверное, на Балканы не пойдет. Греция очень подняла нос, да и Румыния пять раз подумает после стольких удач немцев, о которых у нас почти ничего не пишут, – Дарданеллы, Багдад, Сербия, сообщение с Константинополем, вывоз оттуда лошадей, а туда ввоз оружия и пр., – все это сильно меняет планы союзников, еще три недели назад бывшие, казалось, совершенно сбыточными.

Верящий в свои силы Алексеев совсем без помощников и без людей. Около него никого. А ему именно сейчас так нужна помощь. При царящей неразберихе во внутренней политике, когда никто не стремится ни к какой стройной системе, – если не считать ею угнетение и насилие, – когда все министры чувствуют себя гастролерами, так нужна власть человека, который повернул бы механизм хотя бы в сторону честной службы интересам армии и обороны страны, разоряемой царским произволом и тупостью и подлостью его прислужников. Алексееву именно сейчас нужен человек, который ознакомил бы его с внутренними вопросами вообще и с вопросами гражданского управления на театре военных действий в частности. Хороший военный, он сам крайне плохо понимает жизнь страны, не видит в ней главного, путается в массе основных вопросов, начиная с политики, которая втягивает его в себя с самого нелепого конца; еще трагичнее, что он сам совершенно не понимает, как нуждается в помощи именно с этой стороны. Начальник канцелярии штаба по гражданской части, член совета министров внутренних дел князь Николай Леонидович Оболенский, оставшийся по наследству от прежней Ставки, так еще и не был здесь при Алексееве. Вместо него – Александр Александрович Лодыженский, ровно ничего не знающий юнец, – и это все. Не проверят ведь… Суворов преследовал «немогузнайство» и добился того, что теперь, с его легкой руки, каждое военное ничтожество из академии мнит себя готовым администратором в любой области. И ведь есть умные люди, но и – они делят эту общую военную слабость.

Приехал генерал Шварц, «не доехавший» до Новогеоргиевска, но хорошо защищавший Ивангород; теперь он назначен в Карс. Невзрачный человек, совершенно не считающийся с внешностью.

Великий князь Александр Михайлович очень неодобрительно отзывается о Кондзеровском.

Алексеев считает отчисление неспособных генералов в резерв вредным для дела, но, к сожалению, не потому, что всех этих резервистов надо бы просто гнать со службы, и притом без пенсии и с волчьим билетом, а потому, что сейчас-де не время так часто менять начальников…

По-видимому, лейб-хирург профессоср Д.С. Федоров пользуется особым расположением Деревенко. Тот сегодня очень долго суетился: «Где профессор?» – кричал он, когда усаживал в автомобиль дворцовую челядь при выходе ее из штабного кинематографа. Федоров катается здесь как сыр в масле, ровно ничего не делает, получает массу, дамами весьма любим. Родной брат Деревенко состоит при нем в числе почетных лейб-хирургов.

Полковник Н.А. Базаров и капитан А.К. Андерс поехали с военными представителями союзников на осмотр московских заводов и фабрик, работающих на оборону. Кстати, вот их современный состав:

Французской армии генерал маркиз де Лагиш (до войны бывший в течение трех лет военным агентом Франции в России) с помощником капитаном Бюксеншютцем;

Великобританской – генерал Хендри-Вильямс (бывший командир одной из индийских дивизий, впоследствии прикомандированный к штабу лорда Китченера) с помощником полковником Робертсоном;

Итальянской – полковник Марсенго (до войны занимавший пост военного агента в Испании);

Бельгийской – генерал барон де Риккель (бывший начальник Генерального штаба бельгийской армии);

Сербской – полковник Лонткиевич (бывший военный агент во Франции).

В качестве представителей английского военного флота: адмирал Филлимор с помощником лейтенантом флота Парсонсом.

В поездке не принимают участие: представитель Японии генерал Накасима, уехавший на торжества коронации микадо, и представитель Черногории, находящийся на родине.

Поездка по заводам предложена Ставкой, чтобы показать, что мы делаем хорошо и чего нам недостает в производстве, и затем, при их содействии, получить от союзников помощь в слабых местах. Разумеется, после этого наши агенты, например граф Игнатьев во Франции, получат такое же предложение от французского штаба.

► Да, любопытно, что когда весной прибыли в Россию французские артиллеристы с рабочими для расширения нашего производства снарядов, то, по мнению наших специалистов, оказалось, что их способы производства медленнее и хуже наших. Им указали на это деликатно, но открыть свой завод не мешали… Свежо что-то предание…

► Пустовойтенко вводит в службу офицеров Генерального штаба новое правило: надо пробыть в штабе дивизии не меньше года; кто пробыл меньше, те, несмотря на уже бывшее командование полком, удостоение Георгием и производство в генералы, даже на командование бригадами, должны вернуться в штабы дивизий, где и отслужить установленный стаж. Конечно, недовольство общее. Сюда приезжал в одну комиссию командир бригады генерал-майор Иностранцев, говорил с Алексеевым и получил от него право не подчиняться новому правилу. Эта мера имеет серьезное значение: недостает офицеров Генерального штаба, а они столько стоили государству, что их надо использовать именно по их специальности, а не в строевом командовании полками и бригадами, для чего есть достаточный строевой элемент.

► Воейков старается ловить каждый взгляд наследника, каждую его улыбку и хоть в чем-нибудь быть ему полезным, – видит для себя вдали место министра двора, – а Фредерикс хранит бесстрашный вид человека, который сам больше других удивлен, что еще здесь, а не в могиле.

► Хорошее впечатление оставляет директор дипломатической канцелярии князь Николай Александрович Кудашев, держит себя просто, но достойно, ни перед кем не лебезит, не очень кичится своим положением и совсем не подчеркивает свой титул.

► Благодаря Тихменеву некоторым Ронжин кажется человеком, знающим свое дело. Его давно надо было гнать в три шеи; Алексеев этого и хотел, но так еще и не нашел подходящего заместителя. А не нашел потому, что и сам придерживается рутины – не брать из низших, а непременно непосредственных по линии кандидатов. Ох уж это кандидатство!..

► Кстати, я слышал от солдат, что командовавший 60-м пехотным Замостским полком Тихменев был очень ими любим.

► Полковник Стахович написал в «Вечернем времени» (29-го числа) превыспреннюю статью о георгиевском празднике и ходит гордый своим литературным «успехом»…

Декабрь

1-е, вторник

Завтра царь едет на фронт и 6 декабря свои именины проведет со «своей» гвардией.

► П. Думмер уехал в день своего приезда. Ожидаем генерала По.

► Начальник штаба Западного фронта генерал М.Ф. Квецинский сообщил Пустовойтенко, что из Лондона прибыла в Варшаву делегация «Дар Англии Польше» во главе с артисткой Л.Б. Яворской, состоящая большею частью из евреев; делегация имеет негласной целью выяснение «насилий» (кавычки Квецинского, конечно) и «несправедливостей», чинимых русской армией, администрацией и польским обществом над еврейским населением края. Начальник штаба написал на бумаге: «По-моему, такому человеку не следовало бы быть в районе армии, а если и допустить, то под строгим надзором. Деятельность Яворской была вполне враждебной России и армии. Люди, при ней бывшие, могли работать с нею только при единомыслии. Тенденция, пропитавшая насквозь всю деятельность Яворской, рисует вред ее пребывания в районе действий». Благодаря этой резолюции делегация не была допущена в польские районы, еще находящиеся у нас.

Что-то я начинаю сомневаться в уме Алексеева.

► Кстати, в июле 1915 г. министр внутренних дел князь Щербатов сообщил, что корреспондент «Нью-йоркского времени», адвокат из Чикаго Пиотровский, уроженец Соединенных Штатов, польского происхождения, приехал из Америки и просит разрешения отправиться в Варшаву, чтобы ознакомиться на месте с положением пострадавшего населения Царства Польского для привлечения в его пользу американских пожертвований. Его просьбу поддерживали наш посол в Вашингтоне и петроградское посольство Штатов. 4 июля последовало разрешение Янушкевича.

2-е, среда

Завтра ровно месяц, как уехали наши корреспонденты, и Бюро фактически не существует. Носков ждет рождественского «пособия» (800 р.), после чего хочет уехать в полк, который все еще выбирает. Если Вандам не приедет, значит, я по-прежнему буду без дела, но с необходимостью торчать здесь.

► Вот уже два месяца, как по всему нашему фронту замечают, что 30 % немецких снарядов не рвутся.

► Вчера у Алексеева долго сидел великий князь Георгий Михайлович, получавший указания относительно своей миссии в Японию, – он едет не только для поздравления японского микадо, но и для выяснения некоторых вопросов по заключенным нами договорам относительно заготовки японцами разного рода вещей и боевого снаряжения.

► Сегодня приехал главный начальник Двинского военного округа генерал Дмитрий Петрович Зуев, – у него в округе Виленская, Витебская и часть Псковской губернии. Приехал хлопотать об избавлении его от засилии «рыжего» Данилова, который при разделении снабжения Северо-Западного фронта забрал все лучшее для Западного фронта, а Фролову для Северного оставил так мало, что фронта не снабдишь. Теория простая – рви, что можешь, а то и своя часть будет голодать, законники же Зуевы все ждут, что им поможет какая-то общая власть и чье-то общее руководство… Все, все было забыто в мирное время, ни о чем предатели не подумали, – до того ли было с таким правителем в Царском Селе… А если и подумали, то вроде того, как сообразили штаты штабов или способы связи в частях армии и штабах, когда, например, на штаб фронта считали достаточным двух аппаратов Морзе, а на деле пришлось поставить по 10–12 Юза…

3-е, четверг

Вчера у нас в собрании обедал граф Татищев, командир корпуса жандармов. Томный взгляд, барская повадка и личная «порядочность» (последнее по определению Пустовойтенко). Думают, что он скоро сменит министра внутренних дел Хвостова.

► На днях – и уже окончательно – уйдет Рузский по фактической болезни. Преемник ему еще не найден, – не легко отыскать при безлюдье, да при желании Алексеева, чтобы был человек, а не придворная кукла.

► Сегодня на вокзале, когда уезжал царь с наследником, Фредерикс сказал Алексееву: «Государь еще юн, он не понимает, что мальчика не надо брать с собой всегда. Молодость…»

► На Балканах сейчас 250 000 сербов и 120 000 союзников. Юго-Западный фронт отправил в Сербию 54 000 австрийских винтовок.

► М.Д. Бонч-Бруевича из штаба Северного фронта уберут.

► Здесь живет с своим управлением попечитель Виленского учебного округа Николай Дмитриевич Чечулин и ежедневно шатается в оперетку или фарс. Видно, дела государственные оставляют времени довольно.

4-е, пятница

Вдруг совершенно неожиданно вернулся царь: наследник заболел, простуженный на богослужениях и парадах 26 ноября. Пробыв на могилевском вокзале около трех часов, царь не выходил из вагона; Алексеев ездил туда дважды, первый раз с Пустовойтенко; они там и завтракали. Царь отправился в Петроград. А Фредерикс – то, пожалуй, был прав…

► На фронте, где жизнь потеряла свою обстановочную сторону, где неумолимому режиссеру повседневной жизни – страсти – нет места, где зато кричит одна страсть – желание жить, хотя бы без руки, хотя бы с ампутированными по колена ногами, суетное желание тыловой жизни свелось к такой примитивности, что самому иногда приходится смеяться незатейливости своих потребностей. Все отлетело, все оставлено сзади, все как-то чуждо, непонятно. Припоминаю рассказ об одной молодой только что приехавшей сестре милосердия. Как ей, бедной, было неловко с тремя кольцами на руке, которые она никак не могла снять, благодаря временному отеку. И надо же было этому отеку совпасть именно с временем приезда ее на работу. Она так конфузилась своих колец, так прятала их под передник и в полотенце, так краснела, если замечала, что в работе забыла о руке, на которую смотрит больной… «Да разве здесь кольцам место! Разве это не ужасно?!» – повторяла она доктору, знавшему причину ее страданий, и, наконец, не выдержала, отправилась в ближайшее местечко, нашла какого-то «ювелира» и велела распилить свои украшения…

В тылу, где жизнь культивирует свою обстановочную сторону, где страсть ведет людей на страшнейшие преступления перед родиной, где кричит не страсть жизни, как таковой, а жизни разгульной, жизни упоения неожиданно доставшимся достатком, – там не знают высоких цен, которые не были бы готовы платить за бриллианты, женские туалеты и художественные ненужности будуара и гостиной…

Какой ужас совершается в районе мирной полосы России – ужас ограбления родины, ужас захвата всего, что плохо лежит, ужас спекуляции на нуждах родины, ужас набивания кармана перераспределенным богатством…

Конечно, и до войны каждый знал, что в моменты такого потрясения, как и вообще в моменты серьезных общественных осложнений, всегда находились тысячи людей, делавших себе материальную карьеру на эксплуатировании общей растерянности, нервного подъема и идейного стремления ко благу родины… Все это известно.

Жили ли вы в Петрограде и проходили, например, по 11-й линии Васильевского острова, в Москве ли – и проходили по Мясницкой, в Екатеринославе ли – и проходили по проспекту, в Орле ли – и проходили по Волховской, – вы всегда, подходя, проходя и минуя дом, занимаемый N., вспоминали с гадливым чувством: «Здесь живет негодяй, составивший себе состояние во время Японской войны…» И если вы проходили с своими детьми в возрасте, когда они понимают отвлеченный интерес родины, вы говорили и им об этом негодяе, как бы пользуясь случаем реализовать свои предыдущие беседы на тему о любви к родине…

А проходя мимо этих домов теперь, вам иногда представляется, что именно сейчас дети этого негодяя, прочитав рассказ о бедствиях Японской войны, бегут к отцу, бросаются к нему с приветом и, немного выждав, спрашивают:

– Папа, а что ты делал во время войны?

– Некогда мне, деточки, ступайте, я занят…

Это не тот ответ, который дают английские отцы, нарисованные на плакатах, призывающих в ряды армии:

«Я был в это время в родных рядах и сражался под знаменами Англии…»

Это не тот ответ, который дадут с гордостью исполненного долга тысячи русских отцов, дедов и братьев:

«Мы были в рядах армии и делали что могли…»

Это не тот ответ, который дадут тысячи русских достойных женщин:

«Мы были сестрами милосердия…»

Минины есть и сейчас, и их много, имена их знают если не во всей России, то в своих кружках; они не попадут в историю, но они-то именно и создадут безымянную историю святого общественного порыва на помощь родине… Если бы этих Мининых не было, жизнь потеряла бы всякую цену, потому что человек потерял бы всякую веру в самого себя.

Только при наличности Мининых и возможны подделывающиеся под их грим негодяи, которым еще не придумано нарицательное имя, – его даст история, его узнают наши дети.

И тихим ползком за этими гримирующимися Миниными идет, как саранча, туча людей, которым и грим не нужен; вчера они были никому не известны, а завтра станут известны своим богатством, которое всегда так располагает к снисходительной оценке его обладателей…

Разнузданность Митек Рубинштейнов и их наглость не знают границ, им не надо прятаться, они ничего не боятся, потому что ничем не рискуют: вчера они были ничто, сегодня – уже сила.

Вот сценка с натуры.

В кабинет одного из истинных Мининых, фабриканта, честно предоставившего свой завод на нужды родины и так организовавшего дело, что контроль каждого зарабатываемого им рубля производится без всяких затруднений избранной комиссией, является господин Б.

– Что вам угодно?

– Инженер Б.

– Пожалуйста, садитесь. Чем могу служить?

– Служить буду я: в этом мой долг, а вам предстоит лишь получить барыши.

– Не совсем вас понимаю…

– Изволите знать К., комиссионера по поставке литья?

– Встречался с ним как-то в конторе у М.

– Он предлагает вам принять заказ на партию литья в 1 500 000 пудов.

– На какой срок и каковы технические условия?

– Это не имеет значения. То и другое – по вашему предложению будет принято без возражений.

– Елена?

– Не ниже удвоенной цены вашего соседа.

– Почему удвоенной? Его заработок мне известен, и я мог бы сбросить с него около двадцати процентов.

– В этом нет никакой надобности. Гарантия заказа полная, и экономия не представляется желательной… Угодно ли вам принять заказ?

– Нет, на таких условиях не могу, это что-то близко граничащее…

– Как вам будет угодно. Считаю лишь долгом заявить от имени г. А., что в течение 1916 года вам не будет сдан ни один заказ.

– Но я их уже имею.

– Они будут оплачены неустойкой и взяты назад. Имею честь кланяться…

Комиссионер вышел и послал с человеком свою карточку, на которой были означены его номер в гостинице и час отъезда из города. Возмущенно бросил ее директор в корзину, стукнул кулаком по столу, сказал: «Мерзавцы!..» и в раздумье зашагал по кабинету. Через две недели он убедился, что комиссионер не прибавил ни одного слова, не оправданного последующими событиями: завод потерял все заказы, получил незначительную неустойку и теперь ищет работы…

Мало того – сосед получил его заказы, переписал все условия на удвоенную цену, отблагодарил Б. 75 000 р. и преуспевает…

Понятно, почему сказочные обороты делают ювелиры, меховщики, дамские портные – словом, все, кто может внешне облагородить негодяев, достойных виселицы.

5-е, суббота

По мнению генерала Борисова (кстати, он вовсе не выходит из своей комнаты), теперь каждый день приближает гибель Германии, усиление армии которой сравнительно с нашей выражается-де отношением 1:3. «Сумлеваюсь, штоб…»

► Уполномоченные по делам о беженцах получают и тратят бесконтрольно громадные суммы, очень часто сотни тысяч, а то и миллионы. Что там творится, трудно себе представить, особенно в «Северопомощи» слепого Зубчанинова, прозванной «Северонемощь» или «Себепомощь».

► Приехал генерал для поручений при штабе Северного фронта Батюшин и пугливо узнавал, что будет со всеми большими чинами штаба, не разгонят ли их.

6-е, воскресенье

Сегодня начальник штаба получил от царя телеграмму: «Теперь же командировать генерала Плеве в Псков. Николай». Это – на смену Рузскому. Никого другого не нашли, Плеве считается лучшим из командующих армиями. Брусилов пьет, Горбатовский и Леш требуют большого руководительства, остальные, говорят, и совсем не подходят.

► Из 1-го и 2-го гвардейских корпусов образован гвардейский отряд и дан-таки… Безобразову. Сейчас идет формирование штабов и пр.

► Сегодня начальник штаба Северного фронта генерал Бонч-Бруевич телеграфировал Алексееву: «2 декабря в штаб VI армии явились для допроса прибывшая из Австрии фрейлина государынь императриц Мария Александровна Васильчикова. По ее словам, она имеет около Вены, у ст. Клейн-Вартенштейн, имение Глогниц, где и была задержана с начала войны. Получив из России известие о смерти матери, Васильчикова добилась, при содействии великого герцога Гессенского (брат императрицы Александры Федоровны. – М. Л.) и за его поручительством, разрешения выехать в Россию сроком на три недели с тем, что в случае если она не вернется, то ее имение будет конфисковано; предполагает обратно выехать через 15–20 дней. Прошу указаний, надлежит ли допустить Васильчиковой выехать за границу и, в утвердительном случае, можно ли ее подвергнуть при выезде самому тщательному опросу и досмотру». Резолюция Алексеева: «Пропустить можно. Опрос учинить можно, а досмотр только при сомнениях. Нет надобности наносить лишнее унижение, если в этом не будет надобности». Зная язык Алексеева и его манеру писать резолюции, можно утверждать, что повторения и неладности этой резолюции свидетельствуют о волнении, в котором он был в то время.

► 11 ноября за управляющего Министерством внутренних дел С. Белецкий написал начальнику штаба, что, на основании п. 17 ст. 19 правил о военном положении, военной власти представлено право высылать отдельных лиц во внутренние губернии под надзор полиции. Министерство внутренних дел назначило для них сначала Томскую, затем Енисейскую и, наконец, Иркутскую губернии. Там скопилось свыше 4000 поднадзорных. «При ознакомлении, по ходатайствам высланных, с обстоятельствами, вызвавшими высылку, оказывается, что в числе водворенных в отдаленных сибирских губерниях попадаются лица, деятельность которых, являясь нетерпимой в районе военных действий и вызывая необходимость высылки их из этого района, не требовала, однако, применения к ним столь суровой меры, как высылка в Сибирь». Поэтому Белецкий просил, не признает ли начальник штаба Верховного возможным впредь установить такой порядок: передавать всех высылаемых военной властью гражданской власти с зачислением их за министром внутренних дел и сообщать Департаменту полиции все сведения, вызвавшие такую меру. Сведения эти будут рассматриваться в спешном порядке особым совещанием; образованным, согласно ст. 84 положения о государственной охране, причем заподозренные в шпионстве и вообще в проступках более серьезного характера будут высылаться совещанием в сибирские губернии на срок до 5 лет, а остальные – на неопределенный срок в избранные ими места жительства, но вне театра военных действий и военного положения. Этот порядок предпочтительнее еще и тем, что первая категория будет сослана на значительный срок, тогда как сейчас, при высылке в порядке п. 17 ст. 19, она может возвратиться, как только будет прекращено действие военного положения там, откуда они высланы».

1 декабря Алексеев сообщил главнокомандующим фронтами копию этой бумаги, прибавив, что «вполне разделяет соображения, изложенные сенатором Белецким»…

Письмо Белецкого по ошибке попало в дежурство, а там – к военно-судебным чинам, и они доложили его начальнику штаба, помимо генерал-квартирмейстера, не поняв, что предложение Степана есть ловкое занесение руки на контрразведку, довольно круто расправляющуюся с массой шпионов Департамента полиции и личными агентами охраны Белецкого и К°. Не разобрал этого при докладе и Алексеев. Узнав о деле из телеграммы его на фронты, я настрочил полковника Ассановича объяснить им суть дела; он беседовал с фронтами по прямому проводу и просил в их ответах одернуть Степана. Рузский же еще до этого разговора ответил начальнику штаба: «1. Особому совещанию могут подлежать только представления о высылке, сделанные властями, подчиненными Министерству внутренних дел; как учреждение гражданского ведомства, оно не только не может контролировать действий военных властей, но, на основании ст. 14 Положения о полевом управлении войск, вполне должно им подчиняться со времени объявления военного положения. 2. Военное ведомство, применяя п. 17 ст. 19, преследует цель удалить злонамеренное лицо из войскового района на значительное расстояние, лишить его возможности сноситься с единомышленниками и вредить армии. Министр внутренних дел видит в высылке лишь карательную меру. 3. Военные власти при высылке отдельных лиц руководствуются данными своей контрразведки, ведущейся согласно „Наставления“ под высшим руководством управления генерал-квартирмейстера штаба Верховного в тесной связи с боевыми операциями. 4. Военное ведомство лишено возможности сообщать особому совещанию имеющиеся у него сведения о заподозренных, так как этим оно должно было бы косвенно передавать сведения о свих боевых операциях, в зависимости от которых ведется контрразведка. Поэтому особое совещание, вероятно, принуждено будет завести для своего осведомления особую контрразведку, которая, не обладая необходимыми знаниями и опытом и не будучи ознакомлена с боевыми задачами войск, создаст ненормальную и вредную для русского дела обстановку». По-видимому, эта бумага составлена генералом Бонч-Бруевичем.

Таким образом, попытка Белецкого, конечно, не будет иметь успеха и Степан провалится.

7-е, понедельник

Я понял наконец, что Пустовойтенко не задумывается над участью Бюро печати, Алексееву оно почти совершенно неизвестно, а Носков рад, что может ровно ничего не делать, то есть пребывать в состоянии, которое он считает единственно естественным и желательным для каждого человека. Сидеть без дела и без твердой надежды на него в ближайшем же будущем я больше не в состоянии и поэтому просил Пустовойтенко дать мне какое-нибудь занятие или откомандировать в полк. Он приказал, чтобы я продолжал непосредственное заведование Бюро, в надежде, что скоро оно так или иначе возродится, а так как этого дела мне мало (его вовсе нет, по-моему), то и включить меня в число офицеров, специально состоящих у нас для дежурства по секретной телеграфной аппаратной, находящейся в нашем же управлении. Им троим действительно очень трудно, а дело очень интересное: оно ставит в курс всего, проходящего по телеграфу, и дает ценный материал для историка и автора дневника… Сегодня я вступил в первое свое суточное дежурство, являясь помощником дежурного по управлению штаб-офицера Генерального штаба.

► Надежда Алексеева на то, что Иванов сумеет ликвидировать свои неладные отношения к генералу Сергею Сергеевичу Саввичу, не осуществилась, и тот должен уходить как раз накануне операций. Алексеев послал Саввичу дружескую телеграмму, предлагая или Киев, или, если не хочет, один из корпусов, и обещал испросить согласие царя на сохранение за ним всего теперешнего содержания. Саввич ответил сердечной благодарностью и сообщил, что едет в Ставку для личных переговоров, не находя удобным даже шифрованную телеграфную переписку (телеграмму Алексеева я сам шифровал). Начальник штаба рекомендует Иванову генерала Владислава Наполеоновича Клембовского, умного и опытного по нынешней войне, обладающего одним недостатком: «наклонностью к упорному, усидчивому труду», и не советует брать Пареного, как человека, не могущего, по здоровью, выдержать штабной работы.

► Указ и рескрипт Рузскому подписаны 6 декабря и посланы ему 7-го с фельдъегерем. Плеве едет в Псков, сдав 7-ю армию временно Лисовскому, и ночью будет там.

► Рузский предлагал Гулевичу 42-й корпус, но тот отказался, так как корпус в Финляндии и не активен.

► Алексеев был очень нервно настроен вчера и сегодня, ожидая традиционного высочайшего приказа – но не для себя, а для Борисова. Он представил его в генерал-лейтенанты (считая с отставкой, 18 лет генерал-майор), а производство не прошло. Видя в этом невнимание к своему представлению и, конечно, толкуя его серьезнее, чем может показаться поначалу, Алексеев запросил через Кондзеровского Главный штаб, кем и на каком основании его представление не уважено. Разумеется, при такой постановке вопроса сегодня же царю был оттуда представлен дополнительный приказ, и Борисов произведен. Кондзеровскому очень не хотелось этого.

► Эмиль Смош – помощник главного австрийского шпиона Вольнера. Елена Стамати и мать ее Евгения Морари – австрийские шпионы; их приказано выследить около Румынии и арестовать. Таковы сведения нашего военного агента в Румынии Семенова.

► Рузский сегодня подтвердил свой приказ о том, чтобы без его приказания отнюдь не поднимали с мест население, то есть не создавали беженства.

► Сегодня Носков давал мне советы, как разговаривать с С.М. Крупиным, чтобы выставить его в лучшем свете перед Алексеевым. Вспоминаю, как на второй или третий день моего пребывания в Могилеве он советовал мне быть повнимательнее в отношении Шавельского, не гнушаться побывать иногда в церкви, поцеловать ему руку и побеседовать с ним на текущие темы, конечно не обнаруживая своих политических верований и симпатий.

► Сдал в Царское Село следующую телеграмму сербского Верховного главнокомандующего, наследника-королевича Александра из Скутари от 7 декабря ст. ст.: «С надеждой и верой, что мои войска на Адриатическом побережье могут быть спокойно снабжены и реорганизованы, в чем была мне обещана помощь со стороны союзников, я успел их перевести через бездорожные албанские и черногорские горы. Не найдя здесь ничего из того, что им нужно для существования и реорганизации, они ныне находятся накануне самого трагического конца. В эти самые тяжелые минуты я и на этот раз обращаюсь к вашему императорскому величеству, на которого всегда возлагал свои последние надежды, с просьбой о мощном содействии вашего императорского величества в том, чтобы я мог спокойно подготовить мою армию для новых усилий, которые предстоят как ей, так и союзным войскам. Дабы я мог это осуществить, необходимо, чтобы союзный флот перевез мою северную армию из Сан-Джиовани-ди-Медуа в какое-либо безопасное место недалеко от границ Сербии, лучше всего – в окрестности Салоник, ибо голодные и изнуренные войска после беспрерывных боев и маршей, будучи не обеспечены от неприятеля, не смогут сухим путем, двигаясь по козьим тропинкам, перейти из Скутари в Велону, куда союзные верховные команды предполагают ее отправить. Надеюсь, что эта моя мольба встретит отклик у вашего императорского величества, всегда отечески заботившегося о сербском народе, и что ваше императорское величество соблаговолите воздействовать на союзников в том, чтобы спасти сербскую армию от незаслуженной, но предстоящей ей катастрофы. Александр».

Передавая телеграмму царю на фронт, Алексеев не высказал своего мнения, – оно бесполезно: помощь невозможна, и сербы уже погибли… На днях он указал на это совершенно ясно.

► Наше наступление на Юго-Западном фронте что-то не предвещает ничего хорошего: у Иванова нет веры в него, что он всячески подчеркивает, ссылаясь на целый ряд неустройств и даже на недостаточную обдуманность этого шага со стороны Алексеева. Очень осложнено довольствие фронта, переданное Министерству земледелия и, в смысле заготовок, почти изъятое из рук интендантства. Закон 7 ноября о том, чтобы не запрещать вывоз продуктов из прилегающих губерний, лишил Иванова и местных уполномоченных Министерства земледелия надежды на пополнение запасов фронта; бестолковщина на железных дорогах, так блестяще руководимых Рожниным и Треповым, еще усиливает отрицательную роль этого закона. Все это Иванов изложил вчера в громадной телеграмме на имя министра земледелия. «Установленные мною нормы запасов иссякли, магазины почти пусты, и судьба армий фронта зависит только от правильности ежедневного подвоза суточного довольствия…» Он просит принять безотлагательно меры к пополнению на 1 января 1916 г. базисных магазинов фронта до нормы 30-дневного запаса, а мяса – на 2 месяца. Чтобы судить, что за цифры нужны ему на эти сроки, приведу их: муки 75 000 пудов, крупы 150 000 пудов, рису 38 000 пудов, томата 23 000 пудов, сухарей 300 000 пудов, овощных консервов 45 000 пудов, сала 200 000 пудов, мясных консервов 12 000 000 порций, табаку 31 000 пудов, зернового фуража 6 300 000 пудов, сена 2 100 000 пудов и соломы 2 100 000 пудов.

► Телеграмма Пустовойтенко генералу-квартирмейстеру Западного фронта Лебедеву: «В очередных эпизодах „Нашего вестника“ необходимо исключить описание результатов воздушной разведки и бросания бомб, а равно указания на безрезультатность артиллерийского огня противника в районе озера Дрисвяты. Вообще же необходима более тщательная редакция „эпизодов“, настоящая же редакция представляется опасной в том отношении, что при свежести сообщаемых данных последние могут давать противнику, вследствие передачи их по телеграфу за границу, ответ на многие интересующие их вопросы по обстоятельствам того или другого столкновения. Наблюдается также несогласованность данных „Вестника“ с ранее бывшими данными официальных сообщений Ставки; так, в сообщении Ставки указывалось, что „при столкновении у озера Дрисвяты взяты пленные“, причем число умышленно не указывалось, тогда как сегодня оно дается в „Вестнике“, что может повести к сличениям и нежелательным комментариям враждебной печати».

► Сегодня тихо заснул навеки в полном сознании генерал от артиллерии Павел Алексеевич Салтанов. Человек, имя которого мало было известно широкой публике, хорошо – многим, наглядно – всем военным: оно мелькало в числе членов военного совета, скрепляющего уставы, положения и разнообразные акты военного законодательства.

Родился Салтанов в 1839 г., первоначальное образование получил в 1-м Московском кадетском корпусе, в 1857 г. вышел прапорщиком в лейб-гвардии Финляндский полк, вскоре поступил в Михайловскую артиллерийскую академию, кончил ее блестяще и был оставлен при ней для усовершенствования в химии (1859 г.). В 1860 г. был переведен в гвардейскую артиллерию, в 1861 г. прикомандирован к главному артиллерийскому управлению, а в 1864 г. переведен в канцелярию Военного министерства, где и служил до 1899 г., быстро подвигаясь, благодаря своим выдающимся умственным способностям и редкой компетентности в каждом поручавшемся ему вопросе. В 1881 г. он был произведен в генерал-майоры, а в 1904 г. – в полные генералы, числясь все время по артиллерии.

Из всего сделанного им надо особенно отметить заведование эмеритальной кассой военного ведомства, которая реформирована и приведена в современное положение исключительно его заботами и кропотливым трудом в течение 1899–1904 гг. Салтанов был назначен заведовать благотворительным капиталом покойного баронета Виллье, которым и управлял безвозмездно более двадцати пяти лет, всегда сердечно относясь к вдовам и дочерям медицинского персонала, из его рук получавшим пособия. После того он был назначен членом военного совета, где явился одним из деятельных работников.

Военная служба не погасила в нем интересов к науке, особенно к истории, статистике и географии; он был очень давним и преданным членом географического общества, много читал, прекрасно владея иностранными языками, и еще больше беседовал с людьми самых разнообразных профессий и интересов. Таким образом он всегда, до самого конца своей жизни, был в курсе научной работы привлекавших его областей человеческого знания. Салтанов был гражданин, дорожил своим общественным миросозерцанием и не каменел в раз принятых убеждениях, если жизнь заставляла его сознаваться в их ошибочности. Он говорил об этом просто, как человек научного склада. Его работа в военном совете никогда не афишировалась, наоборот, не было человека, который бы так мало о ней говорил, часто, впрочем, и по сознанию долга перед службой, имевшей в его лице пример скромности и сдержанности.

Это было воплощение долга перед родиной, которую он любил больше всего на свете, воплощение идеальной, кристаллической честности, это была укоризна нескромности при мало-мальски большом уме и выдающемся служебном положении. Он был так же велик духовно, как грандиозен физически. Помню, когда я был маленьким кадетиком и генерал приезжал иногда к нам в корпус к своему сыну, мы все выскакивали смотреть на него откуда-нибудь из-за угла. Громадного роста, очень плотный, могуче сложенный, без неприятной полноты, румяный, русый, с блестящими добрыми глазами и очень приветливой русской улыбкой, – этот тогда молодой генерал был нашим классным идеалом.

Этот человек умел делать добро! Он искренно старался скрыть свое в нем участие и иногда был очень недоволен, если оно обнаруживалось и сопровождалось благодарностью. Вот почему, по отзыву одного его долголетнего сослуживца, многие и до сих пор не знают, что тем или другим в своей жизни обязаны именно Павлу Алексеевичу.

8-е, вторник

Недурненький штрих из жизни Ставки. Дешифрирование получаемых нами телеграмм – одна из важных обязанностей дежурного офицера. Сегодня утром, часов в восемь (а смена бывает в девять), дежурный писарь подает Носкову принесенные из полевой телеграфной конторы шифрованные телеграммы и говорит: «Ваше высокоблагородие, можно отправить назад, сказать, чтобы принесли после девяти, – так всегда делают». Вот отношение русского Генерального штаба к существу дела. Тут все налицо.

► На отчаянную телеграмму сербского королевича царь ответил телеграммой, в которой очень много комплиментов Сербии и ее армии, указание на то, что, по его повелению, Сазонов не раз делал и сейчас сделает еще представления союзникам о помощи Сербии, и уверение, что по окончании войны он примет меры к возрождению несчастной страны… То-то легко стало несчастным…

9-е, среда

Болезнь наследника скрывали и еще скрывают, хотя он уже здоров. В официальных телеграммах сообщалось, что 6 декабря на богослужении в Царскосельском соборе были царь и царица «с детьми», которые умышленно, против обыкновения, не поименованы. Да и здесь говорили о болезни не всем и не громко.

► Приехал генерал Саввич. Наружность человека, все время думающего сделать ее более приятной. Быв весьма «деятельным» в должности начальника штаба корпуса жандармов, он, конечно, не может заслуживать симпатии.

► Алексеев собирается на днях в Бердичев (место расположения штаба Юго-Западного фронта), чтобы самому направить Иванова в развитии и исполнении наступательной операции; видно, что Иванов не сумеет повести дело, между тем Саввича уже оттер, – а надо отдать ему справедливость, дело свое он знает.

10-е, четверг

Царь хочет ехать в гвардейский отряд. Алексеев сообщил, что это вряд ли уже возможно: он двинулся. Какое решение последовало, неизвестно.

11-е, пятница

Известно, – вот телеграмма, которую я шифровал и отправил: «Бердичев. Генерал-адъютанту Иванову. Государь император в 9 ч утра 15 декабря прибудет в Волочиск для осмотра гвардейского отряда. В этот день нужно подготовить две дивизии, остальные части на следующий день, если боевая обстановка позволит, что должно быть доложено его величеству на месте. Прошу сообщить, можно ли подтянуть последние дивизии тоже к Волочиску или поезду лучше проследовать дальше. Алексеев». Через час мы имели ответ Иванова: «Лучше в один день – часть в Подволочиске, часть в Волочиске; поезду ехать нельзя».

► Позднейшая телеграмма начальника штаба Иванову тоже зашифрована мною: «Государь император желает произвести смотр всем дивизиям 15 декабря. Если обстановка потребует отмены, это можно сделать до вечера 13-го числа. Кирасирской дивизии отправлены 5-е и 6-е эскадроны; было бы желательно придержать дивизию и дать время сплотить сырой материал».

► Царь приедет сюда в 12 ч дня 13-го, а вечером едет на Юго-Западный фронт.

► Алексеев советует Янушкевичу заместить какой-то пост на Кавказе генералом Вогаком или Д.П. Зуевым, говоря, что там нужен человек смелый, хитрый, ловкий, которого азиатцы не провели бы.

► Генерал Щербачев начал операцию и сразу недоволен нерешительностью и сбивчивостью приказаний, передаваемых генерал – квартирмейстером Юго-Западного фронта Дитерихсом.

► На Северном фронте и сейчас главным считается, конечно, Риго-Двинский район; для усиления его артиллерии послано кое-что новое и приказано взять все, что можно, из фронтового тыла, куда, в случае надобности, можно будет увезти потом с передовых позиций; заказаны в России чугунные бомбы к крепостным пушкам 1877 г., и все будет доставлено на Северный фронт.

► Шуваев будет скоро назначен полевым интендантом при Ставке.

► Поливанов сообщил Алексееву, что все нужное Иванову, вероятно, можно будет доставить, кроме сена, – его не подвезти.

► После заседания Совета министров 11 декабря Горемыкин прислал начальнику штаба очень пространную депешу по вопросу о призыве всего мужского населения в Лифляндской губернии, в Риге, Рижском, Венденском и Вольмарском уездах. Еще 11 октября последовал именной указ Сенату о призыве всех оставшихся непризванными ратников ополчения 1-го и 2-го разрядов в Лифляндской губернии; уезды, в которых надлежало производить призыв, и время его предоставлено было определить главнокомандующему фронтом. До сих пор Рузский не считал эту меру своевременной, теперь решил ее осуществить. Горемыкин утверждает, что Бонч-Бруевич объясняет это главным образом желанием выловить таким поголовным призывом все германофильствующие элементы края. Это очень наивно, потому что немало их и в возрасте старше 44 лет, а между тем лифляндцы объясняют такой шаг как месть целой немецкой партии за организацию латышских батальонов; экономически такое распоряжение грозит краю разорением. Вообще, мера эта сулит много серьезных осложнений, и потому Горемыкин просит Алексеева отменить ее.

16 декабря Горемыкин сообщил, что мера уже приводится в действие, и призыв назначен на 18 декабря; краю грозит разорение, остановка деятельности всех правительственных учреждений, между тем как все делается для изъятия под видом закона нескольких десятков лиц немецкого происхождения, – и опять просил все отменить, освободив учителей, чиновников и т. п.

► Иванов дал нагоняй Щербачеву за путаницу в операции. Щербачев обиделся; разъяснение Иванова направлено ему и, для сведения, Алексееву.

► Сейчас в Буковине и Галиции 300 000–350 000 неприятельских сил; к середине января ожидают миллион. В Константинополь все прибывают громадные количества немецких снарядов.

12-е, суббота

Сегодня у нас завтракал великий князь Дмитрий Павлович. Он вошел, когда мы все уже сидели. Алексеев, как и все, встал, но не пошел навстречу, а лишь немного отделился от своего места. Дмитрий Павлович поздоровался кое с кем и, видя, что за ним не бегают, спросил: «А где мне сесть?» – «Вот здесь место, ваше высочество…» Ну, конечно, Алексееву не место в тонко воспитанной свите…» Князь был очень любезен со священником Шавельским, приходя и уходя, целовал его руку, и «мило», хотя и коротко, беседовал с ним. Он близок с светлейшим князем Карлом Павловичем Ливеном, старшим лейтенантом военно-морского управления, – они собутыльники: родство дальнее, но прочное при дворе и в казармах. Сегодня он едет в Конногвардейский полк, где был и раньше.

► Кубанская сотня собственного его императорского величества конвоя отпросилась на позиции, где пробудет 3 месяца, вернется, и тогда пойдет вторая, Терская. Сегодня она ушла; Алексеев провожал на вокзале.

► Сегодня у нас обедал начальник штаба корпуса жандармов Никольский, с которым Алексеев был предупредителен.

► Теперь мне, в дни дежурства по аппаратной, приходится обедать и завтракать в первой смене. Так как там нет ни одного генерала, то просто по докладу лакея входят, садятся и начинают есть. Каждый входящий в зал с опозданием встречается диким гиком «у-у-у», что создает тон какого-то кабака. Шум вообще стоит ужасный, и беспорядок царит во всем.

► 8 декабря генерал Плеве писал начальнику штаба, что «двойственную роль играют предприятия, организованные немцами в России под видом «русских акционерных обществ». Среди них особенно выделились своей вредной во всех отношениях деятельностью общества по эксплуатации электричества. Русское общество «Сименс и Гальске», русское общество «Сименс-Шукерт», Русское общество всеобщей компании электричества, Русское электрическое общество 1886 г., Русское общество соединенных кабельных заводов. «Служащий во Всеобщей компании электричества некто Гроб сносится условными телеграммами через Швейцарию с заведомо подозрительной личностью Фегелли в Берлине». «В Русском обществе „Сименс-Шукерт“ служил германский офицер Фридрих Роде, который теперь состоит в одном из штабов германской армии. Роде неоднократно командировался в крупнейшие заводы, вырабатывающие предметы обороны якобы для установки машин». Резолюция Алексеева: «Председателю Совета министров, военному и морскому министрам. Чем дольше будут существовать эти общества, тем будет хуже. Невзирая на то, что компания „Зингер“ переделала себя на американский лад и нашла покровительство в Совете министров, эта фирма – вреднейшее учреждение, приносившее и имеющее приносить много вреда. Борьба с этим должна быть самая решительная, иначе будет плохо».

13-е, воскресенье

Начальник штаба сообщил Иванову, чтобы в ночь с 13 на 14 декабря он возобновил правильное железнодорожное, телеграфное и почтовое сообщение повсюду, что Ивановым и исполнено. То же самое сообщено и министру иностранных дел с указанием, что впредь, в случае прекращения таких сношений, ему не надо забывать, что необходимые сношения с иностранными фабриками можно вести через… наши посольства и военных агентов, как и делают немцы, и тогда дело не будет страдать…

► 11 декабря Ф.Ф. Палицын назначен, по просьбе великого князя Николая Николаевича, заведующим укреплениями Кавказского фронта. Сегодня он сообщил Алексееву, что это совершенно неожиданное назначение его удивляет.

► Телеграммы из Парижа идут к нам по кабелю в Лондон, оттуда в Александровск, а потом уже по линии. Кабель этот проложен англичанами в сентябре 1914 г.

► 12 декабря на ст. Сортировочная-Одесса было столкновение воинского поезда. Алексеев отнесся к этому очень резко: «Довольно! Надо произвести немедленное и решительное следствие, найти истинных виновников из ответственных чинов и кончить отдачей под суд и впредь так поступать».

► Жилинский ежедневно сообщает о ходе дел на французском фронте бестолковыми шифрованными телеграммами.

► Наш румынский военный агент Семенов сообщает всякий непроверенный вздор.

► Царь приехал сегодня один в 12 ч и вечером отправился на Юго-Западный фронт.

► Шуваев назначен полевым интендантом для общего руководства деятельностью всех интендантских управлений, учреждений и заведений, расположенных на европейском театре войны и на Кавказе.

► На днях вернулся из командировки генерал-майор Б.М. Петрово-Соловово. У него только манера очень простая, а язычок острый; он держится очень хорошо и независимо.

► В New York Times (25 ноября) напечатано «Письмо в редакцию» главного редактора «Свободного слова» Льва Дейча:

«Недавно С. Сыромятников в своей статье не привел всего текста манифеста русских социалистов. Он взял этот текст из „Речи“, но русская цензура очень строга, и поэтому наш манифест не мог появиться полностью в русских газетах. Как один из подписавших его, я хотел бы дать теперь места, пропущенные г. Сыромятниковым.

Обращаясь к сознательным в политическом отношении русским рабочим, крестьянам, ремесленникам и другим, мы говорим: неосведомленные люди, может быть, говорят вам, что, защищаясь от нашествия немцев, вы поддерживаете наш старый политический режим. Эти люди желают поражения России, ибо ненавидят царское правительство; они смешивают страну с бюрократией. Но ведь Россия принадлежит не царю, а русскому рабочему народу. Защищая Россию, рабочие защищают сами себя, а также путь к своей свободе. Как мы уже говорили, неизбежным последствием победы немцев будет усиление старого режима у нас.

Русские реакционеры понимают это и не всеми силами защищают Россию от Германии. Ушедшие недавно министры Маклаков и Щегловитов представили в ноябре 1914 г. царю секретный доклад, в котором объяснили, насколько выгоден сепаратный мир с Германией. Они понимают, что поражение Германии равносильно поражению монархических принципов, столь излюбленных всеми европейскими реакционерами.

Наш народ никогда не забудет, что царское правительство оказалось неспособным защитить Россию. Но если прогрессивный политический, сознательный элемент не примет искреннего участия в борьбе против Германии, то царское правительство скажет: „Не наша вина, что Германия нас побила; виноваты революционеры, изменившие своей стране“. Это оправдает правительство в глазах народа.

Политическое положение России таково, что мы можем добиться свободы только путем национальной обороны. Помните, что мы не говорим „сначала победа над внешним врагом, а затем революция против внутреннего – против царского правительства“. Сообразно с развитием событий, поражение царского правительства, может быть, станет необходимым для предупреждения немецкой опасности.

Вы не должны также смущаться аргументами тех, которые думают, что всякий защищающий свою страну этим самым отказывается от участия в классовой борьбе. Для успешности классовой борьбы в России необходимы известные социальные и политические условия, которых не будет, если победит Германия.

Кроме того, раз русский рабочий не может не защищаться против эксплуатации со стороны русского помещика и капиталиста, то немыслимо, чтобы он остался пассивным, когда на его шею наденут петлю германские юнкера или капиталисты, которых, к несчастью, поддерживает значительная часть германского пролетариата, изменившего своему долгу солидарности с пролетариатом других стран.

Стараясь всеми силами разрезать эту петлю германской и империалистской эксплуатации, русский пролетариат будет продолжать классовую борьбу в той форме, которая окажется наиболее удобной, действительной и полезной в настоящий момент.

Из этих отрывков, пропущенных г. Сыромятниковым, явствует, что его заключение ни на чем не основано. „Из этого манифеста каждый увидит, – говорит г. Сыромятников, – как далека Россия от революции“. Возможно как раз противное. Русское правительство продолжает проводить свою антипатриотическую реакционную политику. Дума распущена, сравнительно либеральных министров заставили уйти, социальным силам страны даже теперь запрещают организовываться для национальной обороны. Очень возможно, что революционная вспышка в России не за горами. Она будет неизбежной, если нынешнее правительство будет и далее придерживаться политики оппозиции неотъемлемому праву народа защищать свою родину.

В таком случае русскому народу придется бороться одновременно на два фронта: с военным превосходством немцев и с русской бюрократией германского происхождения. Прав был Вандервельде, когда писал в Humanite: „Россия – одна из величайших демократий в мире, которой, к несчастью, управляет небольшая кучка немцев“».

17-е, четверг

Царь вернулся в 1 ч 20 мин ночи и остался в вагоне. Телеграмма о его приезде и о том, что Алексееву, ввиду позднего времени, не надо являться на вокзал с докладом, дана шифром. Вообще, место царя вне Ставки всегда скрывается.

► На 16 декабря в России было свободных мест в госпиталях и лазаретах для раненых:

Это показывает, как давно не было боев и сколько теперь можно уложить при благосклонном содействий русского Генерального штаба…

► Приведу список начальства по армиям на сегодняшний день:

1* 19 ноября 1914 г. принял от Ренненкампфа.

2* 28 ноября 1914 г. принял от временного командующего Алиева, принявшего 19 ноября от Шейдемана, а ему передана 21 августа от Самсонова.

3* 7 мая 1915 г. принял от Радко Дмитриева, принявшего 5 сентября от Рузского.

4* 19 августа 1915 г. принял от Эверта, принявшего 13 августа 1914 г. от барона Зальца.

5* Принял от Плеве, командовавшего с начала войны с перерывом с 9 января по 28 мая 1915 г., когда временно командовал Чурин.

6* В августе 1915 г. принял от фан-дер-Флита.

7* До того командовал Сиверс, принявший 28 сентября 1914 г. от Флуга.

8* Принял от Селиванова.

9* 17 августа 1915 г. принял от Чурина, принявшего 27 мая, от Плеве, получившего 9 января 1915 г. В ночь с 20 на 21 июня 1915 г. образована была XIII армия, данная Горбатовскому, но 10 августа 1915 г. упразднена.

► На Кавказ через Архангельск скоро доставят 39 000 винтовок Лебеля и 13 000 000 патронов.

► Наш инженер полковник Мефодий Николаевич Ермолаев, ознакомившись в Бельгии с производством искусственных затоплений немецких позиций, предлагает просить бельгийского короля командировать на Северный фронт его инженеров для устройства того же самого теперь у нас, надеясь, что король будет рад, если попросит сам царь.

► Чтобы судить о численности нашей армии, можно считать очень ценными данные Шуваева, сообщенные сегодня начальником штаба относительно количества теплых вещей, отпущенных Северо-Западному фронту и VI армии (в тысячах):

► Начальник 5-й Донской казачьей дивизии Сергей Петрович Ванновский узнал о возвращении своей дивизии из Могилева на фронт от… местных евреев. Как и некоторые другие, она была снята с фронта, чтобы облегчить решение вопроса о доставке фуража на позиции, разгрузив, таким образом, фронт от лошадей. В штабе армии производится следствие, как это могло случиться. Кстати, Ванновский очень энергичный, сменил за короткое время 11 командиров полков, добиваясь, чтобы были брошены «казачьи» взгляды на экономию в фураже, поступавшую в карманы сотников.

► Сегодня царь получил очередной оперативный доклад-телеграмму начальника штаба в Бахмаче, через который проезжал днем. Для принятия этого, как всегда, весьма секретного доклада в Бахмач был отправлен от нас подполковник Андерс, которому при мне и передали его по специально установленному прямому проводу.

► Великий князь Николай Николаевич просил Алексеева ходатайствовать о назначении командиром экспедиционного отряда в Персию не генерала Шарпантье, а другого, на место начальника дивизии (Шарпантье) – князя Белосельского-Белозерского, а Шарпантье, как мало пригодного, но заслужившего внимания, зачислить в резерв чинов Кавказской армии.

► Большинство немецких тяжелых снарядов не рвется, наших не взрывается до 20 %.

► Ох, удастся ли наш план теперешнего наступления на Юго-Западном фронте… Немцы все узнали заранее и везде, по-видимому, приготовились. Долго собирались – внезапность исчезла, план выработан неполно, благодаря несвоевременному конфликту Иванова с Саввичем. Вопреки ожиданию, войска идут в бой недурно.

► На место Саввича назначен Клембовский, на место Плеве – Гурко; Саввич получил корпус.

► Наконец, Борисов был на завтраке у царя, чтобы представиться по случаю производства.

► Приехал великий князь Сергей Михайлович. Какой он обезьянообразный рамоли, желто-черный, сухой, сгорбленный, с палкой.

► Иванов донес, что 17-го начинается атака VII армии; поддерживать будет XI армия, время удара – по усмотрению ее командующего. Задача пустячная: «разбить живую силу неприятеля и стремиться отбросить его на север»… совсем как на дивизионных тактических задачах в офицерских собраниях мирного времени.

► Сегодня к Алексееву приезжал товарищ министра внутренних дел С. Белецкий, – типичная консисторская фигура; говорил, что настроение в стране очень неспокойное, революционное.

► Великий князь Николай Николаевич телеграфировал царю, что сегодня им установлена радиотелеграфная связь Тифлиса с английскими войсками в Месопотамии и, пользуясь ею, командующий армией сэр Джон Никсон шлет русской армии и государю наилучшие пожелания славных побед.

► За назначением начальника 8-й Сибирской дивизии командующим корпусом его место занял сегодня свиты генерал-майор В.Ф. Джунковский, который так и пребывает в строю в роли бригадного командира, вспоминая свои недавние дни в должности товарища министра и командира корпуса жандармов.

► Курьезная телеграмма пришла из Киева: «Ставка; Верховному главнокомандующему. Прошу отпустить сына моего солдата 72-го Тульского полка 4-й роты Семена Лаптева повидаться со мною, я сильно болею. Ирина Лаптева».

18-е, пятница

Офицеры Генерального штаба, назначенные в Ставку с началом войны, совершенно не представляли, как сложится их служба здесь, и обзавелись лошадьми, смазными сапогами и пр. Конечно, ничего этого не понадобилось. Это очень характерно и свидетельствует о непонимании функции штаба Верховного со стороны людей, которые и являются творцами войсковой организации.

19-е, суббота

Тяжелое впечатление производит агентская телеграмма из Солуни: «Сюда прибыл сербский король со своим штабом, чтобы биться и умереть, если будет нужно, во главе своих последних войск…»

► В Pester Lloyd (5 декабря) большая статья «Стана и Милица». Воспроизвожу ее, как любопытный отголосок немецкого общественного мнения: «Две черногорские принцессы в 1889 г. вышли замуж за русских великих князей[13]. С тех пор в политике России стали проявляться новые силы. Эти силы старались, чтобы Россия выступила энергичнее на Балканах. Под влиянием Станы и Милицы возникла великокняжеская партия, во главе которой стал Николай Николаевич. Эта партия все время побуждала к объявлению войны Австро-Венгрии и Германии. 25 лет энергично и неустанно работала великокняжеская партия, скрываясь за кулисами политической жизни над созданием общеевропейской войны. Вся Европа чувствовала результаты деятельности этой партии, хотя и не догадывалась о ее существовании. Великому князю Николаю Николаевичу, мужу черногорской принцессы Станы, удалось осуществить свою волю и стать во главе русской армии. Черногорская принцесса Зорка была замужем за королем Сербии Петром, который дал непосредственный повод к войне. Таким образом, король Сербии – шурин Николая Николаевича. Третья дочь черногорского короля, принцесса Елена, вышла замуж за короля Италии. Стало быть, Виктор Эммануил тоже стал шурином великого князя Николая Николаевича. Черногорские принцессы вызвали европейскую войну. Принцесса Анастасия после своего развода с герцогом Лейхтенбергским вышла замуж за Николая Николаевича.

1889 г. был поворотным.

Переписка принцесс Черногории с их матерью и друг с другом рисует жизнь черногорского королевского дома. Письма, адресованные черногорской королеве, написаны кириллицей и на сербском языке: очевидно, черногорская королева не имела случая познакомиться с другими языками. Перед путешествием князя Никиты (Николая) Черногорского в Петроград в 1889 г. его дочери Анастасия и Милица изобрели особую систему шифра. Так, например, слова: «Сообщайте новости. Кланяюсь. Стана» должны означать: «Дело начато, все идет хорошо. Можно надеяться, что все кончится хорошо». «Не забудь послать денег» означает: «Все готово и сделано». Слова «пишите чаще» означают: «Партия хороша во всяком смысле, особенно в денежном». Кроме того, принцессы пользовались и следующим шифром: государство – 10, принц – 2, миллионер – 100, граф и офицер – 5, Стана – 0, Милица – X, царь – Мо, царица – 0–0. «Отличного здоровья, тысяча приветствий» должно означать: «Что делать, если все погибло?»

В первом письме, посланном Милицей Зорке, она пишет: «Я должна тебе сказать об очень многом. Я буду в своих письмах пользоваться условным языком, который ты поймешь после некоторой практики».

Газета цитирует полностью целый ряд собственноручных писем совершенно интимного характера, отправленных в Цетинье за подписью «Стана фон Лейхтенберг», «Милица», «Стана» и т. д. из Петербурга, Рамони и т. д.

Газета выводит из этих писем, что уже в 1889–1890 гг. черногорская княжеская семья, может быть, при содействии Петра Карагеоргиевича, ее близкого родственника, составила своего рода заговор. Пользуясь бесспорной красотой черногорских принцесс, Негоши и Карагеоргиевичи «сделали карьеру, создали при петроградском дворе свою могущественную партию, неразрывным образом сплотили между собою интересы Белграда, Петрограда и Цетинье… Сербско-черногорским принцессам, которых герцог Лейхтенбергский шутливо прозвал „черногорскими пауками“, удалось в течение долгих лет ценою неимоверных усилий опутать, точно паутиною, многих… Эти пауки довели в 1914 году дело до ужаснейшей войны, надеясь при помощи ее достигнуть высших степеней славы и могущества. Однако же сорвалось: великокняжеская партия в ссылке. Петр Карагеоргиевич, возведенный путем настойчивых интриг на престол, опять скитается на чужбине без приюта и пристанища… В самом Цетинье страх и трепет властно воцарились. Ну а что же происходит в Риме? Какова судьба третьей черногорской принцессы? На этот вопрос еще не успела ответить история».

2-е, воскресенье

Вчера в 10 ч вечера царь поехал на Западный фронт. Передавали сегодня телеграмму-доклад в Минск.

► Интересная деталь для характеристики коменданта Осовецкой крепости Николая Александровича Бржозовского. В феврале к нему явился, в качестве парламентера, прусский офицер и заявил, что, так как крепость будет взята во всяком случае, то за немедленную ее сдачу немцы предлагают коменданту 500 000 марок, что равняется просто части экономии на стоимости еще не выпущенных ими снарядов. Офицер очень рекомендовал Бржозовскому принять предложение – ведь все равно крепость никак не выдержит больше 48 часов. «Останьтесь у нас 48 часов, и, если крепость не будет взята вашими избавителями, вы будете повешены, а если будет взята – расстреляны». Крепость выстояла после того еще многие месяцы… Бржозовский пользовался редкой любовью со стороны солдат и офицеров. По Осовцу было выпущено 200 000 снарядов. Перед уходом мы все сожгли и разрушили.

► В законе не предусмотрены офицеры, добровольно возвращающиеся из плена, поэтому теперь не знают, что с ними делать, и они нигде не могут найти себе места. Отчасти это понятно: было уже не мало случаев, когда такие господа оказывались шпионами.

► Всякой артиллерии у немцев больше, чем у нас; мы хорошо знали это до войны.

► Наши потери за первые два дня незначительного наступления на Юго-Западном фронте, 17 и 18 декабря, в одной VII армии:

2-й корпус, 20-я дивизия – 68 офицеров, 4969 нижних чинов;

43-я дивизия – 15 офицеров, 1356 нижних чинов;

5-й Кавказский корпус – 4 офицера, 329 нижних чинов.

За 16–18 декабря в VII армии погибло 152 офицера и 11 027 нижних чинов. Наступление шло колоннами по 16 шеренг… Надо иметь в виду, что в армии есть немало корпусов, число штыков в которых уже не превышает 15 000.

Алексеев писал Иванову, что понесенные потери не стоят полученных результатов, что надо обратить особое внимание на артиллерийскую подготовку всякой атаки, стянуть инженерные средства… Сегодня же он дал телеграмму Клембовскому, сказав, что, как и раньше, продолжает думать, что на наше наступление немцы ответят контрманевром в районе Тарнополь – Збараж, и потому надо ответить ударом во фланг с линии Вишневец, может быть, Кременец – Збараж; он очень просит подготовить выполнение этого плана и привлечь к разработке штаб гвардейского отряда (где никто и в ус себе не дует, имея во главе… Безобразова).

► Шварцу предлагали строительство ревельской крепости, вместо генерала Щеглова, он отказался.

► Тактика современного боя была новостью для нашей армии. Приказы всех командующих и главнокомандующих изобилуют указаниями этого рода и поражают своей азбучностью. Вообще, если наши приказы попадались в руки противника (а это так и было), то он должен был думать, что имеет дело с армией, только что одетой и впервые поставленной под ружье.

Приведу несколько приказов без всякого особенного подбора.

«За весь минувший период войны, особенно во второй его половине, приходится постоянно убеждаться, что наши войска ведут, лишь за редкими исключениями, чисто пассивную оборону. Более или менее стойко отстаивая занятое расположение, наши войска почти никогда не пытаются переходить в контратаки, забывая одно из основных правил, что только активная оборона может быть успешна. Правда, состав наших войск в настоящее время слаб, части занимают растянутое положение, но и противник понес такие же громадные потери. Тем не менее резко выясняется во всех наших столкновениях, что немцы на наше наступление всегда отвечают контратакой и, не боясь окружения, стараются, хотя бы малыми частями, прорвать наше расположение; мы же на всякий прорыв и частичный неуспех отвечаем отходом на всем фронте, тогда как энергичный переход в наступление соседних частей и участковых резервов может поставить самого противника в тяжелое положение. Если все это возможно немцам, то почему это невозможно для нас? Был бы только порыв и желание, во что бы то ни стало, победить. А побеждает только тот, кто страстно к этому стремится. При занятии наших длинных оборонительных линий является затруднительным определить, куда неприятель направит свой главный удар. Но и этому может помочь деятельная, усиленная и постоянная разведка, вдумчивое отношение к занимаемой нами и противником местности, соответственное расположение резервов и своевременный их подвод (по IV армии от 22 июля 1915 г.)».

Телеграмма главнокомандующего Юго-Западным фронтом Иванова командующему IV армией от 19 ноября 1914 г.: «Из очередных донесений усматриваю, что частные атаки против участков укрепленной позиции в большинстве случаев не удаются. Причиной этому служит отсутствие основательной подготовки, сосредоточения к избранному пункту тяжелой артиллерии, сочетания ее огня с огнем легких пушек и постепенного занятия пехотой линии, с которой нужно броситься в атаку. Инспекторы артиллерии в корпусах должны брать на себя руководство по сосредоточению и действию артиллерии, согласуясь с работой пехоты. Близкое соприкосновение с противником дает полную возможность хорошо изучить подступы и препятствия, чтобы широко применять ночные атаки, при удаче которых нужно немедленно закреплять за собою захваченные окопы. Другой не менее важной причиной служит то, что наши атаки обыкновенно сводятся к фронтальным ударам, которые при силе современного артиллерийского, ружейного и пулеметного огня, а в особенности на укрепленные длинными линиями позиции, крайне трудны и, несмотря на доказанное мужество наших войск и презрение к большим потерям, в большинстве случаев приводят к неудачам. При невозможности же удара во фланг тщательное изучение местности дает возможность обнаружить слабые пункты и соответственно распределить по фронту войска».

Из приказа по X армии от 20 декабря 1914 г.: «Главнокомандующий обратил внимание на общий недостаток в действиях войск за период последних боев на варшавском фронте, а именно: большую пассивность войсковых частей, расположенных на неатакованных участках фронта. Обыкновенно противник, сосредоточив на одном из участков значительно превосходные силы, настойчиво атакует наши войска и стремится во что бы то ни стало прорвать наше расположение, а в то время, как на атакованном фронте войска изнемогают в неравной борьбе и несут тяжелые потери, соседние с ними части, вместо того чтобы бросить свои резервы для атаки во фланг наступающему, остаются на своих местах и ожидают приказаний, а в лучшем случае оказывается содействие лишь огнем артиллерии. Главнокомандующий требует, чтобы командиры корпусов, соседних с атакованным участком, оказывали бы ему поддержку не только огнем артиллерии, но и активными действиями своих резервов, проявляя при этом широкую инициативу в соответствии с сложившейся обстановкой, и отнюдь не ожидали соответствующих приказаний командующего армией, так как необходимые для сего сношения отнимают много времени и благоприятный для оказания содействия момент может быть упущен».

Из приказа по VIII армии от 26 августа 1915 г.:

«В течение года войны приходится зачастую наблюдать следующее печальное явление: противник, сосредоточив в каком-нибудь пункте превосходные силы, энергично ведет атаку и вынуждает один из участков на фронте того или иного корпуса осадить назад, вследствие чего получается вогнутость фронта назад и иногда разрыв. Совершенно понятно, что принимаются тотчас меры к восстановлению положения, и понимаю, что часть резервов направляется для заполнения разрыва, но что мне совершенно непонятно, так это то, что соседи атакуемого участка как бы рады, что их не трогают, и остаются пассивными зрителями, в особенности если это части другой дивизии, а тем более другого корпуса; выходит не выручка товарища в бою, а применение пословицы: „Моя хата с краю". Результатом такого образа действий является необходимость отвода частей назад для восстановления фронта армии, то есть отступление, всеми нами ненавидимое, но неизбежное при таком образе действий.

Еще раз настоятельно приказываю:

1. При атаке противником какого-либо участка фронта армии соседям немедленно переходить в быстрое наступление, как бы слабы эти соседи ни были. Помнить, что противник не может знать подробно наших сил и такой переход в наступление даже при дальнейшем неуспехе отвлекает внимание и решимость ввести все собранные силы в атаку.

2. Я уже многократно напоминал, что мы все составляем одну русскую армию, а потому мы все обязаны помогать друг другу всеми силами и средствами, отнюдь не считаясь перегородками чужого полка, дивизии, корпуса; чужих нет, мы все родные друг другу. Один пострадает – на всех отзывается.

3. Иметь неизменное стремление равняться по передним, а не по задним.

Объявляя об этом войскам, напоминаю, что начальникам, умеющим искусно управлять войсками, прорывы не страшны – они всегда ликвидируются маневром, и фронт выравнивается по передним, и начальники, широко понимающие боевую обстановку, никогда не должны бояться своего выдвинутого положения на фронте армии, так как важно, чтобы они только прочно держались, а я выровняю фронт армии движением вперед».

Командующий IV армией формулировал это короче: «Раз навсегда прошу не высчитывать, кто сколько раз из соседей отскочил, забывая при этом свои отскочки. Все усилия надо употреблять, чтобы не отскакивать, а если сосед в трудном положении, ему помогать. Мы делаем общее дело и обязаны делать его дружно, а не заниматься взаимными попреками» (9 июля 1915 г.).

Разумеется, такие глубокие недуги не лечатся приказом отказаться от них; они в крови и в природе нашего воспитания. Нужны годы новой работы, нужны новые основания ее, нужна твердость проведения этих оснований и сила и устойчивость всей системы управления для этой твердости, чтобы сделать ненужными все подобные приказы. Тогда войскам не придется прятать для безопасности знамена свои в обозе (приказ по III армии от 19 августа 1915 г.), а командирам крупных единиц – нескончаемо повторять в приказах азбуку боя, известную всем унтер-офицерам из порядочной учебной команды.

В ряду наших серьезных боевых недочетов нужно указать еще на два: на неумение поддерживать боевой разведкой соприкосновение с противником и на отсутствие связи между своими частями. Вот где причина прорывов, окружений, «мешков», жертв десятками тысяч и тысячами пленных враз.

«В происходящих столкновениях, – писал командующий IV армией 7 августа 1914 г., – отбитый противник, даже при наличии большого числа кавалерии, уходит незамеченным, преследование не применяется, и часто теряется даже соприкосновение с ним».

И как раз через день, 9 августа, Верховный повелел IV армии: «Закончив подготовку и осенив себя крестным знамением, перейти в спокойное, но решительное наступление… С Богом вперед!..» Разумеется, результаты были такие, каких и следовало ожидать. В приказе по IV армии от 13 декабря 1914 г. читаем:

«12 декабря с наступлением темноты обнаружилось общее наступление противника с запада и юго-запада на Уральскую казачью дивизию, которая начала отходить, а вслед за ней и 45-я дивизия отошла. При этом отходе было совершенно утеряно соприкосновение с противником, и в 11 ч утра 13 декабря ни в штабе 14-го корпуса, ни в штабе 45-й дивизии не было никаких сведений о противнике, которого в этот день предстояло атаковать. Вновь подтверждаю войскам вверенной мне армии о необходимости самой деятельной разведки и безусловной необходимости поддерживать установленное с противником соприкосновение при всех боевых положениях, как сдачу часового».

Немудрено, что при наличии таких боевых «привычек» наши войска часто шли совершенно вслепую.

3 октября 1914 г. главнокомандующий Северо-Западным фронтом Рузский объявлял: «Замечено, что даже такие крупные начальники, как командиры полков, не всегда бывают осведомлены об общей цели действий тех более крупных частей, к составу коих они принадлежат, а также в сведениях о неприятеле, а батальонные и ротные командиры, не говоря уже о нижних чинах, идут в бой совершенно вслепую».

«Считаю необходимым, – писал командующий III армией 18 ноября 1914 г., – обратить особенное внимание начальников всех степеней на значение постоянной и правильной ориентировки своих подчиненных в обстановке. Во время моих объездов расположения войск мне неоднократно приходилось убеждаться в недостаточном навыке во взаимной ориентировке друг друга. Зачастую пехотный полк, стоящий в авангарде, и кавалерийская дивизия, ввязавшаяся в бой в нескольких верстах от этого авангарда, не только не имеют сведений о взаимном расположении, но иногда не стараются даже узнать о своей близости друг к другу, забывая сделать простое сообщение о своем расположении и обменяться сведениями о противнике. При таких условиях, конечно, рассчитывать на своевременную взаимную поддержку или на согласованность действий соседей нельзя, незнание же обстановки вообще облегчает предвзятость в оценке положения и затрудняет какое бы то ни было проявление инициативы. Для устранения этого серьезного пробела в нашей боевой практике необходимо изо дня в день добиваться осведомленности всех офицеров в расположении противника и соседей, не говоря уже о расположении частей своего полка, дивизии и корпуса».

«Вчера и сегодня из моих встреч с некоторыми офицерами и чинами армии, – писал командующий той же армией 4 декабря 1914 г., – я имел случай вновь убедиться, что, несмотря на мои неоднократные напоминания, войска все еще продолжают играть втемную. Начальствующие лица все еще относятся крайне небрежно к вопросу об ориентировании своих подчиненных в положении дел. Так, например, один офицер на вопрос, куда мы идем, отвечал, что, по его сведениям, наступают какие-то 12 германских корпусов, а потому мы должны отходить. Другой случай: батарейный командир послал несколько подвод за хлебом, причем написал на клочке бумаги, что подводы должны нагнать батарею в какой-то деревне Дульцовка. Обоз этот метался по дорогам, тщетно разыскивая деревню с таким названием, и бог знает, когда и в каком виде этот хлеб дойдет до батареи. Встретил нижнего чина, бродящего по дороге из Радомысля к Дембице, отыскивающего свой полк – Новоингерманландский. Его кто-то направил „туда“ (неопределенный жест рукой на юг), и, очевидно, что он таким образом никогда не нашел бы свою часть. Видел нижних чинов, удрученных фактом отступления в представлении, что мы чуть ли не разбиты. Когда я им пояснил положение дел, люди сразу преобразились. Все эти факты лучше всего рисуют, как небрежно относятся начальствующие лица к вопросу об ориентировке. Еще раз напоминаю и требую, чтобы все чины были всегда ориентированы, сколько это необходимо, в обстановке, дабы каждый солдат знал, что он делает и зачем делает».

«Несмотря на все мои постоянные требования мирного времени относительно поддержания связи и составления донесений, – писал командующий I армией 16 сентября 1914 г., – это важное дело поставлено совершенно невозможно. От всяких штабов, даже корпусных, даже от командиров корпусов поступают донесения, совершенно не удовлетворяющие элементарным сведениям. Сегодня, при наступлении после боя, поступают донесения о занятии своими войсками таких-то пунктов, но ни слова не говорится о противнике, вообще об обстановке, как будто это односторонний маневр без обозначенного противника. Это вынуждает меня напомнить всем под служебной ответственностью более обдуманное и внимательное составление донесений. Даже высшие начальники и их штабы весьма часто не указывают места и времени отправления. Поэтому еще раз приказываю в начале текста в телеграфных донесениях писать место отправления, затем число месяца и часы, а только после того текст донесения».

После этого совершенно азбучного приказа, который позаимствован просто из устава полевой службы, известного порядочному взводному командиру, в приказе по той же армии от 22 октября 1914 г. находим весьма типичное судебное дело.

«На основании произведенного дознания о действиях чинов 56-й пехотной дивизии в бою 28–29 сентября с. г. и согласно с заключением военного прокурора корпусного суда при 3-м армейском корпусе от 8 октября с. г., а также на основ, ст. 1335, 1336, 1330, 1347 и 1368 кн. XXIV Св. В. П. 1869 г., изд. 4, в редакции приказа по В. В. 1914 г. № 461, вследствие резолюции бывшего командующего I армией генерал-адъютанта Ренненкампфа, предаю корпусному суду при 3-м армейском корпусе:

1) командира 3-й батареи 222-го пехотного Красненского полка капитана Ивана Ивановича Сиполя по обвинению в том, что во время боя 28–29 сентября с. г. у Владиславова он, получив распоряжение поддерживать связь между 53-й и 56-й пехотными дивизиями, связь между этими дивизиями не поддерживал, хотя, по условиям боя, такая связь являлась заведомо для него необходимой, что предусмотрено ст. 254 кн. XXII Св. В. П. 1869 г., изд. 4;

2) командира 222-го пехотного полка полковника Александра Брониславича Рудзского в том, что тогда же и там же, наступая с полком, согласно диспозиции, от фольварка Котовщизны в юго-западном направлении, он не принял мер предосторожности для защиты своего правого фланга и продолжал движение, не удостоверившись, имеется ли в наличии связь его полка с соседней дивизией, из-за чего высочайше вверенный ему полк был с фланга обойден противником и потерпел сильный урон, что предусмотрено ч. 2 ст. 256 кн. XXII Св. В. П. 1869 г., изд. 4;

3) командира 234-го пехотного Юхновского полка полковника Мечислава Фаддеевича Рексимовича в том, что тогда же и там же, наступая с полком, согласно диспозиции, к юго-западу от фольварка Котовщизны, он не принял необходимых мер для прикрытия своего левого фланга и выдвинулся вперед, не удостоверившись, имеется ли у него связь полка с соседними частями войск, что предусмотрено ч. 1 ст. 256 кн. XXII Св. В. П. 1869 г., изд. 4;

4) командира 13-й роты 223-го пехотного Одоевского полка поручика Гиссака в том, что в том же бою, находясь 29 сентября в прикрытии 1-й батареи 56-й артиллерийской бригады у деревни Гоберишкен, он самовольно с ротой ушел от этой батареи, сознательно нарушив таким образом возложенную на него в бою обязанность и не приняв никаких мер к спасению орудий этой батареи, что предусмотрено ст. 245 кн. XXII Св. В. П. 1869 г.;

5) командира 223-го пехотного Одоевского полка подполковника Алексея Александровича Беляева в том, что в том бою 29 сентября у деревни Гоберишкен он, видя обстановку боя и сознавая, что состоящая при вверенном ему полку 1-я батарея 56-й артиллерийской бригады может быть захвачена неприятелем, не принял надлежащих мер для спасения этих орудий, благодаря чему орудия эти были захвачены противником, что предусмотрено ст. 142 и 2 ч. ст. 145 кн. XXII Св. В. П. 1869 г.».

Разумеется, все указанные чины понесли соответственные наказания, а дело не подвинулось ни на йоту – связь надо уметь поддерживать, а учиться этому в бою уже поздно…

► Очень интересны сведения о мерах борьбы союзников Четверного согласия с немецкими подводными лодками. Американский инженер Дюбилье устроил французскому и английскому флоту особые приборы для обнаруживания присутствия подводной лодки. Это молодой человек, но уже достаточно зарекомендовавший себя в области телефонирования и беспроволочного телеграфирования. Прибор его представляет небольшой инструмент, весящий не более полуфунта и имеющий в диаметре около 27 г дюйма; по виду он похож на телефонный микрофон в никелевой оболочке. Прибор улавливает и отмечает самые слабые звуковые волны. Для того чтобы обнаружить присутствие подводной лодки, он сообщен посредством электрической проводки со специально устроенной водонепроницаемой коробочкой, опущенной в воду у самого берега, и соединяется с другим, служащим для усиления в 20 000 раз звуковых волн. Изобретатель был в помещении беспроволочного телеграфа на форту в Шербурге и прислушивался к отмечаемым на приборе звуковым волнам, получаемым от движения германских подводных лодок. Сначала трудно было различать, какие волны проявлялись от этих колебаний и какие от других звуков. Определили длину звуковой волны подводной лодки, и она оказалась равной 175 колебаниям на один дюйм; суда других типов дают иные волны. Дальнейшая задача состояла в том, чтобы на приборе отмечались только волны от подводных лодок. Это скоро удалось, и их выделили из массы других звуков. Затем к прибору приспособили трубу, и подводные лодки, двигаясь, стали проявлять известные, характерные звуки, которые впоследствии ясно отличали. Определение местонахождения подводной лодки было еще делом сравнительно легким. Для этого вдоль берега были установлены две станции с приборами, одна от другой в расстоянии 3 миль. При появлении лодки в данном районе обе станции начинают одновременно отмечать ее присутствие. Немного поворачивая из стороны в сторону диски звукоприемных приборов, как это делают с прожектором, находят наконец то направление, по которому звуки доходят более отчетливо, и это положение дисков и определит направление подводной лодки. Скрещивание этих линий на карте, разделенной на квадраты, определит место лодки. Прождав затем несколько минут, делают второе наблюдение, и тогда можно увидеть, куда лодка направляется и с какой скоростью она движется. После этого дают знать истребителям или сторожевым моторным лодкам, что неприятельская подводная лодка находится в таком-то квадрате и идет с такой-то скоростью. Такая телеграмма сама по себе уже представляет решение участи лодки. Если последняя вынырнет из воды в то время, когда враг будет около нее, то, естественно, она будет стараться уйти, и все, что она может в таких случаях сделать, – это попробовать снова нырнуть прежде, чем истребитель приблизится к ней на расстояние выстрела; тут она должна опуститься на самое дно и лежать там неподвижно до глубокой ночи. Когда лодка не шевелится, на аппарате никаких звуковых волн не отмечается. Но подводная лодка не находится в безопасности и под водой: как только истребитель будет извещен со станции по беспроволочному телеграфу о ее местонахождении, он подходят к указанному месту и, находясь все время в связи со станцией, передвигается за лодкой. Если же она в это время случайно вынырнет на поверхность, то почти всегда попадает под выстрелы истребителя. На опускание подводной лодке требуется несколько минут; но надо помнить, что лодка под водой не знает, что за ней гоняются. Против подводных лодок обыкновенно употребляют однодюймовые скорострельные пушки, и стоит только раз попасть в корпус лодки, как уже достаточно, чтобы листы ее обшивки дали трещину или разошлись по швам. Таким образом была нарушена блокада фон Тирпица; английские быстроходные моторные лодки удачно потопили массу немецких подводных лодок. Моторные лодки имели колоссальный успех. Они стоят дешево, но в то же время замечательно удачно отражают немецкие попытки при нападениях на прибрежные местности. Каждая моторная лодка вооружена однодюймовой скорострельной пушкой и снабжена беспроволочным телеграфным аппаратом. В этом отношении они мало уступают истребителям. Многие из этих 35-узловых лодок строились в Соединенных Штатах. Летчики на аэропланах усматривали под водой подводные лодки совершенно так же, как это на лету делает морская чайка, высматривая сельдей. Англичане заграждают свои рейды стальными сетями, протягивая их поперек фарватера Английского канала. Сети растянуты от Фолькстона к Булони, также между Дувром и Кале и еще во многих других местах. Само собой разумеется, что местами оставлены свободные проходы, которые, однако, очень тщательно охраняются. Теперь уже ни одна немецкая подводная лодка не пройдет по каналу, разве если нырнет ниже сетей; им приходится идти на север и обходить вокруг всей Шотландии для проникновения в Ирландское море. Некоторые лодки уже и совершили такое плавание, и надо заметить, довольно успешно. Подводные заграждения погубили уже немало неприятельских подводных лодок. С буйков свешиваются вниз, до известной глубины, горизонтальные старые рельсы, о которые лодки, как совершенно слепые, разбиваются на части. Бдительность французских и английских моряков с аэропланов, истребителей и моторных лодок заставила немцев пробираться почти по дну канала, и вот, ввиду этого, рельсовые заграждения заслужили очень высокую оценку. Когда сети были только введены в употребление, очень много неприятельских подводных лодок погибло, попадая своими винтами в петли сетей.

► Сегодняшняя телеграмма Иванова министру земледелия, Алексееву и военному министру:

«Ежели при постоянном недовозе продовольствия была возможность, хотя не вполне, удовлетворять армии, то только благодаря запасам фронта, образованным до июльского совещания, когда главных начальников снабжений не ограничивали в правах делать заготовки на фронте. В данное время армия должна жить подвозом, и норма наличия почти совсем уже израсходована. С 1 января норма ежедневного подвоза продовольствия должна быть в 971 вагон, не считая потребности войск Одесского округа. Опыт войны показал, что дороги нередко, а последнее время постоянно не подвозят ежедневно полной суточной потребности и без образования, хотя бы 30-дневного, запаса нельзя оставлять армию, во избежание катастрофы. Мое желание, мой служебный долг образовать эти запасы параллельно закупке Министерством земледелия запасов встречает затруднения, и в недалеком будущем при недовозе настанет голодание армии, которое неминуемо повлияет на исход военных операций. Что касается решения Министерства земледелия производить заготовки в пределах Киевского и Одесского округов, то я решительно высказываюсь против этого. Первое. Из этих округов при эвакуации вывезено много зерна за пределы округа; в одном Киевском округе 7 500 000 пудов. Второе. При очищении приграничной полосы не весь хлеб был убран и много уничтожено не только жителями, по и беженцами, а равно при укреплении многоверстных позиций в тылу армий. Третье. Уже в данное время чувствуется недостаток зерна, хотя при эвакуации была оставлена годовая потребность для продовольствия населения и семена на 1916 г. Вероятно, зерно продано, почему при необходимости придется подавать для продовольствия населения приграничных уездов, городов и местечек; в данное время наиболее острая нужда в Каменец-Подольске и даже обнаружен недостаток зерна в Киеве. Четвертое. С движением вперед мы вступим в совершенно разоренную страну, где надо будет довольствовать все население и потребуется немедленная подача, и если будут обездолены Киевский и Одесский округа, то придется подвозить из внутренних губерний, что вряд ли будет посильно железным дорогам, не касаясь вопроса, есть ли для этой цели продовольствие у Министерства земледелия. Пятое. Если железные дороги не справляются с подвозом на Северный и Западный фронты, то с истощением Юго-Западного фронта надо будет подвозить на три фронта, что, вероятно, совершенно расстроит подвоз и поставит армии в безвыходное положение, что уже обнаруживается в отношении сена, так как из Черниговской губернии выводится сено не только нам, но и на другие фронты и разным организациям; фронт, вместо обещанных до 20 декабря 170 вагонов сена, а по норме совещания в Ставке – 245 вагонов, получил всего за 15 дней декабря 671 вагон сена, и уже начались жалобы армий и совершенно справедливые опасения за потерю конского состава. Шестое. Вместе с сим сообщаю письмом мои предположения о разграничении фронтов в смысле довольствия на районы с оставлением заготовок на Министерстве земледелия, что, по моему мнению, упорядочит и заготовки и подвоз запасов. Седьмое. Согласно вашему желанию, заготовки фронтов не будут производиться в надежде, что армии принятыми вами теперь же мерами не будут поставлены в безвыходное положение и что потребность продовольствия приграничного населения городов, обездоленной пограничной полосы и населения Галиции будет обеспечена вашим распоряжением. Для фронта самое лучшее, ежели будет подаваться ежедневно полная суточная потребность и часть на образование на первое время хотя бы 30-дневного запаса, который, по опыту войны, признаю необходимым довести в ближайшем будущем до 2-месячной потребности; если учесть всю потребность, то вряд ли Киевский и Одесский округа удовлетворят ее даже при прекращении подачи на Северный и Западный фронты».

Иванов упорно продолжает доказывать тяжелое положение армий в смысле продовольствия. Даже принимая во внимание его постоянную манеру немного запугивать и хитрость, с которой он, как хозяйственный мужичок, кое-что все-таки припас, положение действительно очень серьезно. Маврин вполне поддержал Иванова длинной телеграммой.

21-е, понедельник

На Северном фронте сформирован партизанский отряд поручика Пунина из пяти эскадронов и артиллерийского отделения. Пунин просит прав командира отдельной части, права награждения чинов с утверждением впоследствии наград штабом армии, которой отряд будет придан, и присвоения ему звания «атамана отряда». Плеве поддерживает все три просьбы. Начальник штаба донес царю, что полагал бы удовлетворить первую и третью, «принимая во внимание характер будущей деятельности отряда, его полную оторванность от своих войск и прямых начальников и необходимость создать в лице начальника отряда сильную власть для поддержания железной дисциплины». Сегодня царь ответил согласием и кстати сообщил, что остался очень доволен двумя осмотренными армиями Западного фронта (V и XII).

► Министр иностранных дел Сазонов энергично отстаивает необходимость оставления в Персии посланника Н.С. Эттера. Письмо Янушкевича о необходимости его сменить доложено царю; последний отложил решение вопроса до личного разговора с Сазоновым, что и последует в ближайшие дни. Обо всем этом начальник штаба телеграфировал Янушкевичу вчера.

► «Дежурный офицер прапорщик Каминский просит сказать, где расположена Ставка, указать город, так как нужно туда командировать с пакетом, для чего необходимо дать ему на железную дорогу предложение, где необходимо указать город, а не штаб», – подлинная просьба офицера штаба Одесского (конечно!) военного округа… А кому не надо, все знают и в печати косвенно сообщают, что Ставка в Могилеве.

► Шуваев сегодня благодарил начальника штаба по телеграфу за назначение главным полевым интендантом и просил дать ему четыре дня для устройства своих дел. Алексеев приходил в аппаратную для разговора, несмотря на то что у него в кабинете же можно сделать переключение и разговаривать, никуда не выходя. Но он не хочет создавать хлопот для других из-за маленького своего удобства на 10 минут.

► У него сегодня долго сидел оренбургский архиерей Мефодий.

► Носков говорил о полке; пока Пустовойтенко решил не выпускать его из штаба… Его псевдоним в «Вечернем времени» – Я.

► Полковник Вандам отказался от перевода в Ставку, прислав длинное письмо.

► Иностранным газетам нейтральных стран заплатили 30 000 р. и видят, что деньги брошены зря. Печать оказалась хитрее Янушкевича и Данилова.

22-е, вторник

Исполняющий дела военного агента в Дании полковник Потоцкий сообщил 8 декабря генерал-квартирмейстеру Генерального штаба: «Выясняется пропаганда среди инородцев, именно в польской среде. Успеху такой пропаганды способствуют и евреи, которые открыто заявляют о том, что не желают победы России, и как результат ее – автономии Польши, ибо знают, что последняя примет энергичные меры для изгнания евреев из ее пределов. Об интенсивности пропаганды украинской свидетельствует прилагаемая газетная заметка, из коей видно, что в Германии образовалось уже общество «Свободной Украйны» с отставным генералом во главе.

«Свободная Украйна»

«Так называется союз германских ревнителей украинских освободительных стремлений, открытие коего состоялось при большом стечении публики в зале палаты депутатов. Председатель „Свободной Украйны“ – генерал от кавалерии барон Гебзаттель, открыл собрание речью, в которой изложил цели нового союза: ознакомление германского общества с историей, литературой и искусством украинского народа, с экономическим значением Украйны и с ее стремлениями к восстановлению ее государственной самостоятельности. Затем депутат австрийского рейхстага д-р Евгений Левицкий в обширной речи пояснил экономическое значение украинской области, которую он назвал житницей и рудной сокровищницей России и которую он характеризовал как экономический хребет последней. Только угнетение и эксплуатация Украйны дала московитским царям возможность играть роль угрозы всему миру. Далее следовали интересные световые картины, изображавшие города, села и типы Украйны. Д-р Фальк Шупп, генеральный секретарь „Свободной Украйны“, прочитал затем доклад о народном искусстве украинцев, который также сопровождался демонстрацией световых картин. Докладчик сумел дать захватывающий обзор всех отраслей народного искусства, техники плетения кружев, резьбы по дереву, керамики, стеклодувного, кузнечного и ювелирного искусств и различных орнаментных работ. Особенно прелестны были продемонстрированные „писанки“, искусно окрашенные пасхальные яйца, – один из древнейших художественных народных обычаев Украйны. Аудитория наградила всех трех докладчиков оживленными аплодисментами».

23-е, среда

В ответ на продолжающиеся жалобы Иванова на неподвоз продовольствия начальник штаба сообщил сегодня, что делается все возможное. Надо знать, что на Юго-Западном фронте стояло на колесах свыше 4000 груженных продуктами вагонов, а благодаря этому ощущается недостаток порожних вагонов в Донецком бассейне под нагрузку топлива, почему, в свою очередь, Брянский завод, занятый срочными военными изготовлениями, сократил производство еще на одну доменную печь. «Непрерывно связанные железные дороги, – заканчивает Алексеев, – представляют один громадный организм, и всякая излишняя самостоятельность отдельного органа, заботящегося только о своих интересах, отражается неблагоприятно на интересах общих, почему и не может быть допускаема и, скажу прямо, не будет допущена…»

► Потери VII армии за 20 и 21 декабря:

► Алексеев сообщил Иванову шифрованной телеграммой, что царь желает, чтобы в основе всех соображений по выбору района для расположения гвардейского отряда лежала главным образом активная цель, а предположения по отбитию контрманевра противника должны иметь подчиненное значение.

► Командующему V армией Гурко приказано держать один корпус в Режице. Он предлагает иное, хочет войти в переговоры и доносит Алексееву, что думает по этому поводу. Начальник штаба ответил: «Думаю, что выработка плана должна вестись не переговорами и соглашениями, а указаниями штаба фронта, это – его работа, соглашение с левым соседом установит мой штаб».

► Вдова члена Государственной думы подполковника Звегинцева, причисленного к Генеральному штабу, подала прошение Алексееву о переводе его в Генеральный штаб и производстве в день смерти в полковники, чтобы таким образом получать большую пенсию, – дела ее очень расстроены. Алексеев сочувствует.

► Вот образцы того, как Рузский популяризирует себя в ущерб истине; все сказанное о нем – совершенный вздор, правда – только взятое мной курсивом.

Vossische Zeitung 24 декабря: «Устранение генерала Рузского не было сюрпризом для осведомленных петроградских кругов: там знали, что „совесть армии“, как называли Рузского, думает об уходе».

«Рузский ушел добровольно. В середине ноября месяца он подал в отставку, которая не была принята царем. В декабре он возобновил свою просьбу, причем произошла бурная сцена между царем и генералом Рузским. Последний указал, что мобилизованная промышленность оказалась совершенно несостоятельной: вместо того чтобы снабдить армию снарядами, она снабдила миллионами лже-патриотов, искавших наживы».

«От него, генерала Рузского, требуют освобождения Курляндии, а между тем каждая вновь сформированная часть отправляется на Юго-Западный фронт, где предполагается предпринять бессмысленное нашествие на Галицию или на Буковину. Уже весной генерал Рузский был против присылки генерала По, который собирается контролировать русские армии».

«Ему, генералу Рузскому, доверили командование Северо-Западным фронтом, включив в него Петроград. Между тем начальник Петроградского военного округа и градоначальник проводят собственную политику, не считаясь с распоряжениями генерала Рузского. Словом, за доверенным ему фронтом царит такой хаос, что он не может больше нести ответственность за все это».

«Говорят, что царь был так возмущен откровенностью генерала Рузского, что собирался предать его военному суду. Когда же главным образом граф Фредерикс указал, что Рузский очень популярен и суровое обращение с ним может иметь нежелательные последствия, царь решил милостиво уволить Рузского».

Берлинский корреспондент Pester Lloyd (23 декабря) сообщает, что уход генерала Рузского вызван реакционерами и Горемыкиным. По сведениям стокгольмского корреспондента газеты Berliner Lo-kal-Anzeiger, генерал Рузский и И.Л. Горемыкин были на аудиенции у царя. Речь шла об угрожающем настроении, царящем в столице. Г. Горемыкин спросил Рузского, прикажет ли он стрелять, если будут беспорядки. Генерал ответил отрицательно. На вопрос царя почему Рузский сказал: «Потому что солдаты откажутся стрелять». Ответ генерала был использован Горемыкиным для инсинуаций. Этот инцидент безусловно подтверждается; он обсуждался 6 декабря в русском посольстве в Стокгольме».

► Сегодня царь отправился из Минска в Царское Село.

► «Новое время» окончательно продалось банкам; из них большое участие в создании консорциума принял «Русско-Французский», представителем которого состоит городской делец Д.И. Демкин, а за его спиной фактически Митька Рубинштейн… Семейная драма с выстрелами А.А. Суворина – дело домашнее, но владычество в болоте-газете грязных банковских рук – дело общественное.

► Генерал-квартирмейстер Северного фронта генерал Бредов обратил внимание Пустовойтенко на то, о чем Алексеев и написал Горемыкину, а именно что в письмах в армию наблюдаются жалобы родных на тяжелое экономическое положение в некоторых городах и районах, вызываемое все возрастающей дороговизной предметов первой необходимости и недостатком разного рода припасов. Кроме цензуры писем, Алексеев полагает, что для борьбы с распространением среди армии таких сведений, которые заставляют многих слабейших духом желать скорейшего заключения мира, необходима неотложная энергичная борьба внутри страны с самыми явлениями, служащими причиной появления нежелательных сведений, передаваемых в газетах, письмах и устно, а также широкое оповещение в печати о всех принятых в этом направлении мерах правительства и общественных организаций. При этом Алексеев просил председателя Совета министров уведомить об его заключении по данному вопросу. Такие же письма написаны Поливанову и министру внутренних дел Хвостову, но их мнения не спрашивались, а просто говорится о принятии мер.

Чтобы судить о росте цен, дам несколько сравнительных цифр декабря 1914 и настоящего года по Петербургу:

24-е, четверг

Вчера, уезжая с Западного фронта, царь пожаловал Эверта генерал-адъютантом. А Алексееву все ничего… В своей ответной на его поздравление телеграмме Эверт благодарит начальника штаба за «братскую помощь». Сказал ли, однако, он это царю…

► Потери в VII армии за 22 декабря: 4 офицера и 477 нижних чинов.

► Сегодня Пустовойтенко позвал меня и Ассановича и сказал ему, чтобы он при моем содействии взял на себя Бюро печати, прибавив, что готов принять мой упрек, что первая попытка не удалась по вине самого штаба, и надеется, что теперь дело пойдет иначе. Озабоченный Ассанович со мной еще не беседовал.

► До войны иностранная печать ведалась в разведывательном отделении управления Генерального штаба, потому что именно для разведки и была там; каждый офицер и ведал ею и разведкой в порученном его делопроизводству государстве: Скалой в Германии, Андерс – был помощником по Франции, Испании, Португалии, Бельгии и Голландии, Самойло в Австрии.

Теперь наш штаб подкупает печать только в нейтральных странах; плата вздорная, например, одна бухарестская газета просила дать ей единовременно 3000 франков и, получив, стала писать в пользу России и нашего военного агента Семенова, которого раньше ругала. Печать дружественных держав не получает ничего.

Офицеры разведывательного отделения управления Генерального штаба переодевались, гримировались и разъезжали для различных свиданий по мелким станциям, а иногда днями проводили время на своих конспиративных квартирах, где принимали разного рода агентов и шпионов. Теперь то же самое продолжается в разведывательных отделениях фронтов. Сношения с жандармами и полицией тыла лежат также на них.

Из доклада старшего адъютанта разведывательного отделения штаба II армии Генерального штаба капитана Ковалевского от 5 ноября этого года видно, что и это дело, специально порученное в мирное время Генеральному штабу и только им и разрабатываемое, тоже велось так, что в кампанию мы вышли неподготовленными. «Более чем годичный опыт войны, – пишет Ковалевский, – выяснил следующие недочеты разведки:

1. Отсутствие единства взглядов на эту весьма важную отрасль военного дела, которая при правильной ее постановке должна и может в значительной степени облегчить начальствующим лицам их трудную задачу управления войсками. Лично мне приходилось слышать такие крайние мнения, и, к удивлению, даже от офицеров Генерального штаба, которые доказывают, что самое дело разведки им неизвестно. Некоторые даже высказывали мнения о полной ненужности разведывательных отделений, считая их работу излишней.

2. Вследствие отсутствия руководящих указаний со стороны высших штабов, а также ввиду неимения обязательных инструкций и наставлений по ведению разведки это весьма важное дело всецело предоставлено полной самостоятельности лиц, заведующих разведкой.

3. Особенно страдает заграничная резидентура. Ввиду отсутствия контроля ловким агентам в настоящее время предоставлена полная возможность работать для нескольких наших армий одновременно. С другой стороны, недобросовестные агенты, рассчитанные одной армией, могут наняться в сотрудники другой армии, особенно с другого фронта.

Затем из официального донесения нашего военного агента в Копенгагене известно, что многие копенгагенские резиденты (то есть живущие там агенты разведки. – М. Л.) знают друг друга, продают друг другу сведения, ведут себя совершенно неконспиративно и, конечно, проваливают порученную им заграничную разведку…»

Откровенный капитан предлагает сосредоточить всю разведку в Ставке, немедленно собрать комиссию, выработать наставление и инструкции, иметь в Ставке список всех без исключения резидентов и только по получении от нее справки о нем давать ему работу. Наивный человек, он думал, что этот вопрос вызовет здесь хоть одно немедленное распоряжение. Генерал-квартирмейстер прочел, пометил: «Полковнику Ассановичу», и на этом все кончилось… Впрочем, не совсем: через полтора месяца бумага попалась мне для подшития к «весьма секретному» делу, но и то только потому, что я сам хотел ознакомиться с ним и настойчиво предложил свои услуги в качестве подшивателя…

Знаю из документов, что в Северном фронте по разведке работают: Вильгельм Вильгельмович Швамберг – псевдоним Швейцарец, художник из Варшавы Владимир Леопольдович Мазуркевич, инженер В.П. Залесский (работает и для Ставки) и А. Френкель.

Приведу здесь же полученную позже докладную записку штабс-капитана И.В. Мусиенко, прикомандированного к Одесскому кадетскому корпусу, от 2 января 1916 г.: «В марте 1912 г. я подал рапорт дежурному генералу в штабе Одесского военного округа о желании быть разведчиком в Берлине, находясь в научной командировке от Министерства народного просвещения для приготовления к профессорской деятельности по кафедре уголовного права. Находясь в Германии около двух с половиною лет, при этом первые тринадцать месяцев был офицером действительной службы и студентом Берлинского университета, выполняя научную работу, свободное время употребил на изучение военной подготовки армии и народа и о всем замеченном важном давал знать генералу Татищеву и военному агенту полковнику Базарову; способствовал, чтобы меньше было наших рабочих в Германии (осталось 200 тысяч, а не 600–700 тысяч), сообщал о пробных мобилизациях, о том, что при Polizeipresidium’e работают турецкие чиновники, изучающие отдел мобилизации, и т. д.; состоял в деловой переписке по обороне государства с членами Государственной думы. Жил в Берлине под наблюдением тайной полиции. Д. Шмидт (офицер гвардии) просил меня в семинарии Листа остаться у них на службе, говоря, что у них будет очень хорошо, но я последним поездом 18 июля 1914 г. убежал в Варшаву».

До декабря нынешнего года работа главного управления Генерального штаба по разведке в области заграничной агентуры была очень слаба и совершенно бессистемна; оно почти совсем выпустило дело из рук, поэтому-то теперь Алексеев и приказал заняться им и не давать монополии Огенквару (сокращенное название сего классического учреждения). На фронтах же все еще идет в полный разброд, там такой хаос, что шпион времен Николая I старик Липранди в ужасе опять лег бы в гроб.

Кстати, на одной жалобе какого-то агента на другого с обвинением его в мошенничестве Алексеев положил резолюцию: «С чистыми руками этим и не занимаются».

Настоящие предатели страны – руководители Генерального штаба до и во время войны; вот кого надо судить и всенародно казнить.

► Английский корреспондент Вильтон отлично говорит по-русски, почти без всякого акцента.

► В ночь с 24 на 25 декабря Алексееву принесли телеграмму: «Из Колпашевой. Начальнику штаба генералу Алексееву. Административно высланные, на основании 19 ст. военного положения, почтительнейше просят ваше высокопревосходительство повергнуть к стопам верховного вождя доблестной нашей русской армии его императорского величества от русскоподданных наши верноподданнические чувства и выражения искреннего пожелания победы доблестной нашей армии над дерзким врагом. Горячо желая принести на алтарь отечества посильную пользу на успех победы, почтительнейше просим ходатайства В. В. перед верховным вождем о разрешении перемещения желающим русскоподданным из высланных в пределах Томской губернии в города той же губернии под надзор полиции и предоставить право работать на пользу родине и доблестной армии. Мы в большинстве люди интеллигентные, патриоты, к политике непричастные, имевшие на родине крупные дела, капиталисты, обладающие полезными познаниями, практическим опытом, могущим дать громадную пользу родине, более года оторванные от родного очага, семьи и дела, обреченные на бездействие в мертвом Нарымском краю, где негде приложить силы, знание и капитал. 17-я и 19-я статьи вовсе не преследуют карательных целей, а по одной простой подозрительности в неблагонадежности дают право высылать лишь за пределы военного положения и действия. Понятия подозрительности страшно растяжимы. Многие из нас искренние горячие патриоты скорее ошибочно высланы в Сибирь, да еще в Нарымский мертвый край, и обречены на бездеятельность; желающие переехать в города отказываются от кормового казенного довольствия, могут предоставить крупную поддержку нахлынувшим безработным беженцам, труд которых будет направлен на пользу армии и родины. Местная губернская администрация таким ходатайствам сочувствия не проявляет и всегда отдельные просьбы о переводах отклоняет. Федор Бредихин, Лев Пирутинский, Соломир Полечек, Вержиковский, Федор Балихин».

► Маврин донес ночью: «Сосредоточение армий Юго-Западного фронта начато при полном отсутствии запасов на местах нового их расположения. Недополучено против норм с дорог юго-восточного района 3164 вагона. Пришлось собирать все от местных уполномоченных Министерства земледелия мелкими партиями, так что учет принимающего интендантства делается почти невозможным…» Очевидно, дано после обнаружения лихорадочного расхищения.

► Плеве донес, что на Северном фронте новых сапог не хватает на два месяца, они не очень хорошего качества, маломерные; не удовлетворены требования V и XII армий на 212 000 пар; на днях дано 60 000 пар, и вскоре обещают из Владивостока 50 000, но это – только половина необходимого.

► Сапоги сейчас стоят бешеных денег, в армии их нет, в стране нет кожи, а вот как она береглась. «До настоящего времени кожи убитого скота оставались в распоряжении войск, которые или бросали их, или продавали за бесценок, между тем крайне важно обеспечить кожевенные заводы сырьем для своевременного получения выделанных кож, а из них сапог и снаряжения». Поэтому приказано снимать кожи аккуратно, солить и отправлять счетом в вещевые склады. «За хорошо снятые кожи будут установлены войскам премии» (телеграмма интенданта армий Северо-Западного фронта 24 декабря 1914 г.)…

► Дело снабжения, переданное с мобилизацией армии в руки главных его начальников на фронтах – генералов, никогда раньше не ведавших никакими хозяйственными вопросами, конечно, оказалось не на «должной высоте». Вообще, тыл, которым они начальствовали, еще раз показал, к чему готовят Академия Генерального штаба и канцелярии. Войсковые части, понимая, что солдат прежде всего должен быть сыт, одет и обут, и не доверяя отечественному порядку вообще, с одной стороны, а с другой – представляя себе военное время, как период полной безотчетности и бесконтрольности, могли уж окончательно сбить с толку этих неопытных руководителей, создавая у себя непомерные запасы, которые и приходилось часто отдавать врагу, по невозможности вовремя вывезти.

► Чтобы видеть более полную картину тылового развала после трех месяцев войны, приведу приказ главнокомандующего Северо-Западным фронтом от 17 октября 1914 г. Он длинен, но весьма поучителен:

«От армий поступают донесения о не всегда полной обеспеченности войск предметами людского и конского довольствия, причем иногда эти донесения составляются в такого рода тревожных выражениях, как „войска голодают“ или „войска терпят крайнюю нужду“.

Мне документально известно, что в магазинах, находящихся в ведении довольствующих учреждений Северо-Западного фронта, до сих пор не было недостатка в каких-либо продуктах, а в отношении хлеба все время наблюдался даже избыток, так как, помимо полевых подвижных хлебопекарен, которые при умелом с ними обращении должны обеспечивать довольствие войск хлебом, была организована еще выпечка такового интендантством фронта в запас, так что недостатка в хлебе в армиях быть не могло. Тем не менее в половине августа от II армии поступали донесения, что войска голодают. По проверке этих донесений выяснилось, что по требованиям корпусов в гор. Млаву было доставлено 90 вагонов хлеба, за получением которого, однако, войска своих обозов не выслали, почему хлеб был возвращен железной дорогой интендантству, но уже отчасти испортившимся от долгого лежания. Были также случаи, что армии требовали срочно хлеб от интендантства в то время, как в их распоряжении и по их же заказу хлеб находился на железнодорожных станциях не выгруженным из вагонов.

В X армии одно время оказался съеденным весь носимый сухарный запас, несмотря на то что войска могли ежедневно получать хлеб как из корпусных, так и из местных хлебопекарен.

Вышеизложенное убеждает меня в том, что если войска испытывают подчас недостаток в продовольствии, то это происходит не от отсутствия последнего в районе действий войск и в ближайшем тылу, а вследствие полного неумения хозяйственной части штабов армий и корпусных управлений распоряжаться теми средствами, которые им предоставляются, а равно по причине крайне неумелого руководства службой обозов.

Следствием последнего являются чрезмерные требования, предъявляемые армиями в отношении предоставления им перевозочных средств, сверх приданных дивизиям и корпусам. Так, от I армии в сентябре поступило донесение, что она (имея в своем распоряжении 19 военных транспортов и автомобильную роту) испытывает недостаток в перевозочных средствах и просит предоставить в ее распоряжение два парка полевой железной дороги – один конный, другой паровой тяги, упуская при этом из виду, что на устройство такой дороги нужен такой срок, которого армия, при действительной нужде, выжидать не могла бы.

Вслед за тем из этой же армии получилось новое донесение, что для выдвижения войск вперед далее трех переходов от выгрузочных станций армии потребно: 51 транспорт, или 10 обозных батальонов, на каждый переход сверх трех, а тем более кругооборот транспортов и беспрерывность подвоза якобы не будут обеспечены. Неосуществимость такого требования (9333 повозки и 20 706 лошадей на каждый лишний переход) очевидна сама собой.

В X армии корпусные транспорты были назначены для перевозки артиллерийских грузов, для каковой цели они вовсе не предназначаются, и употребление их по этому назначению не может не отразиться вредно на порядке подвоза продовольствия.

Кроме того, войсковые части, без достаточных оснований и в явный ущерб казенным интересам, требуют повозки от населения на усиление своих перевозочных средств.

В отношении артиллерийского снабжения штабы армий, в предвидении боевых столкновений, обнаруживают крайнюю впечатлительность и настойчиво просят о назначении в их распоряжение возможно большего числа местных парков, а получив таковые, выгружают боевые припасы из вагонов и образуют передовые склады огнестрельных припасов, последствием чего иногда являлась утрата их.

Заведующие санитарной частью армии до сих пор не доносят о расположении их лечебных заведений и о количестве находящихся в них больных и раненых, причем донесения эти не поступают также и о госпиталях, переданных начальником санитарной части фронта, из числа находящихся в его непосредственном ведении, с целью усиления в армиях средств дальнейшей сортировки и эвакуации. Вследствие полного отсутствия этих сведений приходилось придвигать госпиталя и поезда, руководствуясь не фактическими сведениями, а предположениями начальника санитарной частью. Поэтому были случаи, когда госпиталя и поезда в некоторых пунктах стояли в полном бездействии, а в других местах госпиталя были перегружены, и поезда не успевали исполнять свою задачу.

Войска в большинстве случаев совершенно не осведомлены о местах расположения головных эвакуационных пунктов, вследствие чего очень часто случалось, что раненые шли большими партиями, минуя госпиталя на головных эвакуационных пунктах, просто придерживаясь направления железной дороги, на которой этот пункт находится, и выходя на нее, вследствие незнания, позади пункта.

Осмотр поступающих на головные эвакуационные пункты раненых свидетельствует о недостаточной связи между перевязочными пунктами и госпиталями в корпусных районах, так как многие тяжело раненные приходят с первичными перевязками промокшими, и даже офицерские чины не знают мест расположения в корпусном районе госпиталей, приданных дивизиям.

Были совершенно недопустимые случаи задержки на путях санитарных поездов, которые обращались распоряжением войсковых начальников в лечебные заведения, тогда как в других местах в них ощущалась крайняя нужда.

Несмотря на то что заведующие санитарной частью армий своевременно были уведомлены о местах расположения полевых аптек и имели указания на необходимость осведомления корпусных врачей о местах нахождения таковых и сформированных подвижных отделений аптек, придвинутых в район каждой армии, в распоряжение заведывающего санитарной частью армии, наблюдалось, что корпусные врачи не знали мест расположения полевых аптек и подвижных отделений аптек, и даже был случай, когда требовавший из аптеки перевязочные средства не желал прислать приемщика, требуя доставки к нему на место, что аптека не только не обязана, но и лишена возможности исполнить.

В деятельности Красного Креста наблюдалась до сей поры некоторая обособленность, причем не имелось точных сведений о средствах, которыми он располагал на Северо-Западном фронте, и о местах их расположения. Наблюдалось иногда недопустимое явление, что госпиталя свертывались и уходили по собственной инициативе, вследствие чего направленные туда раненые возвращались и следовали одиночным порядком. Поступали жалобы, что лечебные заведения Красного Креста, даже находящиеся в корпусных районах, не принимали всех приходящих к ним раненых, а делали из них выборку, причем непринятые раненые принуждены были разыскивать другие лечебные заведения.

Были случаи, что учреждения Красного Креста не развертывались немедленно в отведенных местными властями вполне удовлетворительных помещениях по два дня, разыскивая все лучшие помещения и переезжая из одного помещения в другое, а следовательно, останавливали работу в то самое время, когда подача помощи в каком бы то ни было помещении, даже под открытым небом, была крайне необходима.

В деле эвакуации лечебные заведения Красного Креста не находились в должной связи с начальниками тыловых эвакуационных пунктов, а на головных эвакуационных пунктах связь эта до сего времени отсутствовала.

Нередко случалось, что госпиталя Красного Креста, принимая раненых, не принимали, вопреки положению о Красном Кресте, больных.

Уполномоченные Красного Креста, вопреки приказу Верховного главнокомандующего, обращались не по команде, а непосредственно к высшим властям в Петрограде. Подобные обращения не только не приносили пользы делу, но замедляли на много дней решение неожиданно возникших насущных вопросов, требовавших немедленных распоряжений».

► Захватываемое войсками исчезало… Наивных людей, считающих это собственностью России, еще очень мало…

«Победоносное наступление армии, – писал командующий III армией 2 сентября 1914 г., – сопровождается захватом не только трофеев, но и разного рода запасов как продовольственных, так и вещевых, как в обозах и складах, так и на полях сражений, но захваченные запасы непроизводительно расхищаются и портятся, не поступая планомерно на удовлетворение нужд армии».

Свое захватывалось, как и чужое.

«Были случаи захвата войсковыми начальниками армейских транспортов, даже в то время, когда последние уже приступали к выполнению задач, возложенных на них штабом армии. Это приводит к нарушению общего плана снабжения армии всеми видами довольствия и даже может поставить армию в тяжелое положение. Приказываю командирам корпусов внушить соответственным войсковым начальникам весь вред, который они могут принести армии своими самоуправными распоряжениями в пользовании транспортными средствами, состоящими в ведении штаба армии. Виновные будут строго взысканы» (приказ по VIII армии 24 сентября 1914 г.).

5 декабря 1914 г. Верховный наконец не выдержал. Секретный приказ его был потрясающ, грозен, но… он был издан в стране слепых и глухих.

«Целый ряд лиц разнообразного служебного положения, бывших непосредственно при войсках в различные периоды войны, следовавших по их этапным линиям и посещавших ближайшие к войскам тыловые районы, своими согласными докладами привели меня к убеждению, что служба тыла и служба снабжения от фронтов армий до отдельных частей войск стоит не на желательной и возможной высоте.

Из письменных и устных докладов главных начальников снабжений явствует, что лишние запасы имелись и имеются почти всегда в достаточном количестве, как, например, хлеб и овес, в распоряжении тылов фронтов и передаются ими в тылы армий и в то же время до войск не доходят или доходят в недостаточном количестве. В результате части войск часто, оказывается, не получают хлеба или получают его в несъедобном виде, не снабжены своевременно и в достаточном количестве сапогами и теплой одеждой, лошади не получают фуража, хотя миллионы пудов его закуплены и т. д.

Настоящая война протекает при столь тяжелых боевых условиях, что особенно нужны все усилия для ослабления ее трудности путем материального обеспечения людей и лошадей.

От сытых и тепло обутых и одетых людей и кормленых и подкованных лошадей можно требовать многое, и я глубоко верю, что они это дадут с лихвой, видя заботу о себе.

Я считаю недостаточным факт накопления запасов и отправления их из глубокого тыла, то есть из ведения главных начальников снабжений: необходимо, чтобы все это прошло до самых передовых линий.

В этом отношении я, к сожалению, вижу, что не все начальники на должной высоте. Там, где строевое начальство заботливо к людям и строго требовательно к представителям службы снабжения, дело обстоит даже отлично. При другом отношении получаются даже возмутительно преступные примеры бездействия власти.

Войсковые интенданты часто не проявляют никакой инициативы и ждут каких-то приказаний. Заведующие артиллерийским снабжением не заботятся ни о равномерном и бережливом расходе боевых припасов, ни о сборе оружия на полях сражений.

Надо не забывать, что есть боевые минуты, когда все внимание строевых начальников невольно направлено вперед, и в это время ждать указаний и приказаний по вопросам материального снабжения прямо преступно.

С другой стороны, считаю виновными тех войсковых начальников, которые, сознавая несоответствие таких сотрудников, оставляют их при исполнении своих обязанностей при явно вредном отношении к делу.

Войсковые обозы от полковых до корпусных включительно, а равно и армейские транспорты существуют для того, чтобы самым интенсивным образом доставлять войскам все необходимое, а не для того, чтобы состоять вдали с полной нагрузкой.

В эту гигантскую войну при наличии всех необходимых органов, при достаточном снабжении деньгами, при полном и небывалом патриотическом подъеме всего населения и стремлении всех правительственных и общественных органов оказать возможно полное содействие доблестным войскам нашим, наличие острой нужды в продовольствии, одежде, подковах и т. п. может найти себе объяснение только в неумелой и недостаточно энергичной работе соответствующих органов снабжения и, главным образом, армейских и корпусных.

Нельзя находить оправдание в цифровых отчетах, и я категорически требую, чтобы были приняты начальниками всех степеней самые энергичные и драконовские меры для проверки причин задержки, где бы то ни было, запасов, имеющихся в наличии в распоряжении фронтов и все же не доходящих до войск. Считаю неправильным отношение тех начальников снабжения различных степеней, которые свою деятельность ограничили письменными приказами и отчетами, а не признали возможным проверить доходившие до них, несомненно, жалобы лично или через уполномоченных подчиненных, обязанных на месте устранить все недочеты в кратчайший срок с немедленным устранением и преданием суду виновных.

Если государство несет колоссальные денежные жертвы на нужды армии, то именно для того, чтобы таковые были удовлетворены фактически, а не на бумаге.

Поэтому последний раз обращаю внимание на это старших начальников и повелеваю путем личной проверки и периодической и внезапной посылки доверенных лиц добиться в кратчайший срок того, чтобы был восстановлен порядок в снабжении всем необходимым как войск и проходящих команд, пополнений, так и эвакуированных больных и раненых.

Требую скорейшего удаления из тыловых районов различных отсталых.

Для восстановления порядка необходимо внести строгую ответственность, предание всех виновных суду, а не ограничиваться, как это имело место, перемещением или увольнением от службы со всеми преимуществами, установленными законом для честных и усердных слуг государя, а не бездействующих властью или тем более преступных.

С 15 декабря я буду производить поверку через особо доверенных лиц и убежден, что их донесения будут для меня более утешительными, чем было до сих пор.

Прошу иметь в виду, что при огромных расстояниях жалобы на недочеты, хотя и доходят до меня иногда очень поздно, но все же доходят и будут доходить всегда и впредь, причем виновные не избегнут заслуженного наказания, независимо от должности и служебного положения.

Убедительно прошу всех старших начальников освободить меня от необходимости применять во всей полноте высочайше дарованную мне власть для примерного наказания виновных, имея в виду, что насколько легко награждать и отличать достойных, настолько же тяжело наказывать виновных. Тем не менее в случае необходимости я выполню это без всяких послаблений».

31 декабря 1914 г. командующий IV армией объявил: «Мной с половины ноября принимаются меры к снабжению корпусов теплой верхней и нижней одеждой, и, несмотря на это, до сих пор не все еще нижние чины получили эту одежду. Из донесений корпусов усматриваю, что одежда требуется на штатное число нижних чинов, хотя наличный состав несравненно меньше, и распределяется, видимо, так, что в одних частях получаются излишки, в других даже наличные люди не одеты. Некоторые полки заготовили полушубки собственным попечением, но до сих пор их не получили, люди не одеты. В общем, во всем деле снабжения теплой одеждой видно чисто бумажное к нему отношение, так как при всем перечисленном этапно-хозяйственным отделом выслано в корпуса столько одежды, что ее с избытком должно было хватить на настоящий слабый численный состав».

2 мая 1915 г. главнокомандующий Северо-Западным фронтом Алексеев объявил, что в феврале на фронт прибыло 11 000 пудов мороженого мяса, но употреблено было всего 1000 пудов, а 10 000 было признано негодным и уничтожено. «Произведенным расследованием выяснено, что часть мяса испортилась в дороге, вследствие задержки вагонов в пути, большая же часть мяса, особенно мясо, адресованное в Остроленский продовольственный магазин, прибыла на станцию назначения вполне доброкачественною, и это мясо могло бы быть использовано на довольствие войск. Между тем оно не было немедленно роздано войскам, отчасти вследствие долгого неприема смотрителем продовольственного магазина, отчасти по причине отказа некоторых войсковых частей брать битое мясо и, наконец, вследствие непринятия этапно-хозяйственным отделом XII армии мер к немедленному использованию в первую очередь прибывающего мяса. Ущерб этот я всецело отношу к нераспорядительности и неправильным действиям войсковых частей и хозяйственных органов XII армии. Лишь потому, что в настоящее время нет возможности распределить ответственность между этими органами, признаю необходимым принять убытки на счет казны, но требую, чтобы этот случай был первым и последним».

«Битое мясо» значило для войск отсутствие «экономии» на фураже для скота и на весе, – точно так, как кавалерия и обозы не любят интендантского фуража, а предпочитают покупать его «хозяйственным» способом…

Беспечность царит во всем. Вот деталь очень характерная для нас, никогда не умеющих подняться до уровня понимания интересов общего дела: из приказов по многим армиям видно, что укупорочные ящики для снарядов и патронов и мешки для продуктов, стоившие уже через год войны громадных денег, никогда не возвращаются, а идут на дрова, кровати и т. и. В результате – задержка в пополнении самыми необходимыми предметами, которые… не во что укладывать.

В заключение приведу приказ Верховного, изданный как раз в день принятия царем командования всеми армиями.

«До сведения его императорского величества Верховного главнокомандующего доведено о тех злоупотреблениях, при посредстве коих евреи получают возможность принимать непосредственное участие в деле поставки перевозочных средств и хлеба, потребных для нужд действующей армии.

Сущность этих злоупотреблений заключается в том, что некоторые войсковые части и учреждения выдают евреям удостоверения о том, что им поручена покупка для надобностей войск лошадей и хлеба, но без указания количества покупаемого и района, в котором должна быть произведена покупка.

Пользуясь столь неопределенными удостоверениями, евреи снимают с них в разных городах значительное число нотариальных копий, раздают их своим единомышленникам, которые, вследствие этого, получают полную возможность производить покупку перевозочных средств и хлеба в каком угодно районе империи.

Благодаря еврейской сплоченности и значительным денежным средствам, ими захватываются обширные районы для скупки главным образом лошадей и хлеба, вследствие чего в таких районах искусственно не только повышаются цены, но и крайне затрудняется деятельность правительственных чинов, на обязанность коих возложена поставка лошадей и хлеба для армии.

Для прекращения столь вредной деятельности евреев, отражающейся крайне неблагоприятно не только на интересах армии, но и государственного казначейства, августейший Верховный главнокомандующий повелел принять следующие меры:

1) Всем войсковым частям, управлениям и учреждениям театра войны воспретить выдавать частным лицам какие бы то ни было удостоверения на предмет покупки или заготовки перевозочных средств, хлеба, муки, крупы и прочих видов хозяйственного обихода и довольствия войсковых частей и учреждений;

2) Все подобного рода удостоверения, выданные до сего на театре войны войсковыми частями, управлениями, учреждениями и отдельными чинами, безотлагательно отобрать и уничтожить».

Таково было начало деятельности Николая II в новой для него должности…

► Из письма подполковника А. Немировича-Данченко к баронессе А.И. Корф от 1 октября 1914 г. (надо сказать, что он ездил с каким-то великим князем в II, IV и V армии Юго-Западного фронта благодарить войска от имени государя): «Впечатление от наших

войск на передовых линиях неважное: войска чрезвычайно изнурены от длинных переходов и бестолковых перетасовок армий; связь между корпусами и дивизиями плохая; нижние чины производят впечатление довольно безучастное к военным действиям. Поздно вечером мы выехали в Варшаву, откуда великий князь имел намерение ехать в Скерневицы, чтобы там видеть наши передовые части, но на калишском вокзале мы узнали, что пруссаки уже в Пруткове и что их с часу на час ждут и в Варшаве. Поехали на автомобиле разыскивать Шейдемана, командующего II армией. Оказалось, что штаб его уже снялся из Лазенок и находится в поезде, готовом к отходу и стоящем на Брестском вокзале. На последнем мы застали панику населения, стремившегося кто как попало бежать из Варшавы до занятия ее пруссаками. Шейдеман оказался в вагоне; у вагона красная парадная лестница и два парных часовых. Впечатление на великого князя он произвел не обнадеживающее, и, не желая более там оставаться, великий князь заехал в V армию к генералу Плеве. Здесь настроение более твердое и не замечалось желание отступать… Из всего описанного я прихожу к заключению, что связь в наших войсках, как и порядок и организация, крайне хромают… У нас во всем беспорядок: крепость Ивангород была совсем уничтожена. Теперь с августа ее начали вооружать орудиями из Бреста; конечно, орудий оказалось слишком мало, а прожекторов только три, когда их надо гораздо больше. Во всем уже были недостатки: в подвозе снарядов, провианта и т. п. Всегдашняя нераспорядительность и бестолковость, присущие русскому человеку, а рядом личная беззаветная храбрость, плохо применяемая и плохо использованная для дела». Разумеется, подполковник мог бы и вовсе не посвящать баронессу в эти военные детали, помня приказ о сдержанности, но факты остаются фактами.

► Скоро в Ставке будет образовано управление полевого генерал-инспектора артиллерии с великим князем Сергеем Михайловичем во главе, для чего он сюда недавно и приезжал. Такие управления, как его, главного полевого интенданта и т. д., диктуются жизнью армии в продолжительную войну; сам Алексеев не может сделать все, и, с другой стороны – до образования особых управлений, этими частями ведало уж совершенно неспособное и не знающее дела наше анекдотическое дежурство, где, например, интендантством распоряжался подполковник Генерального штаба А.Н. Гаслер, артиллерией – подполковник Г.Я. Седов и т. д. Все это еще и еще раз указывает на полную неразработанность в мирное время плана управления воюющей армией. Руководители центральных органов военного ведомства заслужили поголовное предание беспощадному суду, но разве мы способны на такие ампутации…

► Начальник управления путей сообщения в главном управлении военных сообщений коллежский советник Герман Оттович Паукер, сын бывшего министра, занимая генеральское место, символизируемое им не присвоенными ему погонами, ласкается все около генералов и, видимо, очень горд своим положением. Кондзеровский с ним в полуприятельских, полупокровительственных отношениях.

► Воейков систематически устраняет от царя всех, кто хоть отдаленно может быть или влиятельным человеком, или его конкурентом на пост министра двора. Начальника военно-походной канцелярии князя В.Н. Орлова он «устроил» на Кавказ к Николаю Николаевичу за то, что тот советовал царю не принимать Верховного командования; флигель-адъютантов Н.П. Саблина – в командиры гвардейского флотского экипажа, А.А. Дрентельна – командиром Преображенского полка, для чего графа Н.Н. Игнатьева еще раньше надо было «устроить» начальником штаба гвардейского отряда, подсказав эту мысль Безобразову… На их местах здесь будут очень незаметные флигель-адъютанты вроде Л.З. Силаева, получившего это звание совершенно случайно в день 300-летия Романовых, как депутат Эриванского гренадерского полка. Вообще, политика Воейкова ловкая. Во время завтраков и обедов у государя всем подают вино и черносмородинный квас, а дворцовому коменданту ставят бутылку его «Куваки». Наследнику нравится форма бутылок, и он иногда после стола дудит в них, ковыляя по саду.

► Знающие двор говорят, что Фредерикс сам по себе – человек совершенно порядочный и не интриган. Немало интриг создает, оказывается, великий князь Дмитрий Павлович.

► Перед войной ни мы, ни французы не знали хорошо укомплектования армий друг друга – это держалось в секрете.

26-е, суббота

Ассанович интересовался моим мнением о постановке Бюро печати. Я высказал то же, что говорил Пустовойтенко и Носкову в течение трех месяцев:

1) доброжелательное отношение к печати в целом, без предвзятого убеждения, что с нею надо держать камень за пазухой;

2) понимание, что пресса нужна армии для поддержания падающего настроения ослабевающего в своей энергии народа;

3) предоставление корреспондентам таких условий работы, при которых газеты были бы компенсированы за свои громадные на них расходы;

4) полная неприкосновенность к писательству офицеров нашего управления, конкуренция с которыми корреспондентам, конечно, совершенно не по силам.

Вот главное. Ассанович просил меня изложить все это в особой записке, которую он доложит Пустовойтенко, и тогда мы «примемся за дело»… Разумеется, ничего не выйдет: Пустовойтенко ни одобрит, ни забракует, а просто положит записку на стол, – она и будет лежать.

► Сейчас еду в Петроград, на этот раз по своим личным делам. Ассанович просит переговорить, кстати, с газетами. Знаю, что ничего не выйдет: у меня самого уже нет веры в дело.

27-е, воскресенье

На 1 декабря у нас значится на учете пленных: германцев 1193 офицеров и 67 361 нижний чин; австрийцев 16 558 офицеров и 852 356 нижних чинов; считая имеющихся еще на фронте, всего 1 200 000 человек.

► Южная операция кончилась ничем, мы потеряли около 50 000 человек… Все мечты о Буковине надо бросить, и притом совершенно.

Пережив бог знает что за эти дни, Алексеев докладывал эти цифры Николаю со слезами на глазах и дрожью в голосе, а идиот рассматривал в это время какую-то карикатуру и затем как ни в чем не бывало стал спрашивать о всяком вздоре… «Ну, что же делать, – без потерь нельзя», – утешил он начальника штаба, видя, как того крючит от царского внимания к павшим за его подлую шкуру.

Для параллели приведу телеграмму Янушкевича Иванову от 23 декабря 1914 г.:

«Предлагаю вам объявить нашим доблестным войскам, занявшим Буковину, мое категорическое повеление самого доброжелательного отношения к вполне дружески до сих пор относящемуся к нам румынскому населению, освобождая невинно заключенных австрийцами румын и предоставляя им возможность переехать в Румынию. Генерал-адъютант Николай». «Сообщая изложенный текст для всеобщего сведения, обязываюсь сообщить в дополнение к нему, что при соблюдении вышеприведенного благожелательного отношения к румынам вполне желательно, по ходатайству губернатора Евреинова и камер-юнкера Муравьева, образовать в Буковине для полицейской службы свою милицию, что, в случае временного оставления нами части территории, вынудит австрийцев разоружить их, то есть сразу обострит отношения буковинских и зарубежных румын с австрийцами. Что же касается гражданского управления, то желательно пока, не подчеркивая этого, не распространять таковое южнее линии реки Сучавы с отклонением к югу, начиная от ее истока до Фалькева на Чумурну, Русскую Молдавицу, Руспебоул, Бриазе до речки Валесбина, включая все эти места».

► 24 декабря волынский губернатор П.В. Скаржинский разослал исправникам циркуляр о существовании Петроградского комитета по оказанию помощи евреям, пострадавшим от войны, с указанием, что названный комитет является ныне главным руководителем всего еврейско-революционного движения в России, направленного к созданию невыгодных условий дальнейшего ведения нами войны…

28-е, понедельник

Профессор Петроградского Политехнического института С.Н. Усатый был осенью в Англии, Франции и Италии. Как заведующий электрическими установками в крепости Ревеля и принимая участие в других работах на оборону, он был там в служебной командировке. В Англии жизнь идет, как и раньше; во Франции не видно мужчин – все в армии, разве только старики да приехавшие на поживу испанцы. Французы убеждены, что всех выручит Россия…

► Укрепленный район Ревеля растет; теперь передовые позиции сухопутного фронта ушли на 45 верст. Комендант Герасимов – человек, с которым очень трудно работать. Морской министр был…, у него в этом большой размах. Нашли в Кронштадте редкий портрет Петра Великого. Официально приказано было доставить его в морской штаб, а офицер приехал с письменным приказанием отвезти портрет на квартиру министра, где он и остался. Адмирал Вирен сообщил об этом Главному морскому штабу. На одном судне продавалась мебель кают-кампании – попала туда же.

► Был в главном управлении Генерального штаба; полковника Мочульского нет, болен, вместо него подполковник Жихор. Говорю жандарму, чтобы доложил: «Штабс-капитан Лемке из Ставки». – «Они у генерала Потапова с докладом, вот тут за дверью». В это время выскакивает Жихор. «Вы из Ставки?» – «Да». – «Что вам угодно?» – «Мне надо переговорить по прямому проводу со Ставкой». – «Пожалуйста, пожалуйста», – и предупредительно побежал вперед отдать приказание дежурному в аппаратной чиновнику.

29-е, вторник

Члены Государственной думы М.В. Челноков и А.И. Шингарев хотели приехать к Алексееву для общей беседы, но потом отдумали, зная, что это будет истолковано не в его пользу. Кадеты спят и видят войти в связь с начальником штаба. Хочется им окружить Алексеева своими путами и сделать его орудием своих длинных, но немощных рук. И я думаю, что они могут иметь некоторые шансы, потому что начальник штаба начинает, кажется, понимать сладость самодержавия, ну а дальше конституционализма его, конечно, не выбросит.

► Рузский очень популярен в Петербурге, гораздо больше Иванова; он тонко сумел разбросать мелкую интригу в сознании общества и возвысить себя, как талантливого и смелого полководца. Когда говоришь о нем правду, видишь, что люди не совсем доверяют и, во всяком случае, очень поражены. Об Алексееве все говорят хорошо, и многие вполне оценивают его исключительную страдальческую роль. О непрочности его положения говорят почти все.

► Приведу полученный конспект записки начальника Варшавского охранного отделения.

Краткий обзор польского революционного движения по 1 августа 1915 г.

Революционный элемент в Привислинском крае всегда дробился на большое количество партий, групп и союзов. Из их числа наиболее заметное участие в политической жизни края за время, предшествовавшее войне, принимали:

1. Польская социалистическая партия (революционная фракция);

2. Польская социалистическая партия-левица (или умеренная фракция);

3. Социал-демократия Королевства Польского и Литвы;

4. Всеобщий еврейский рабочий союз в России, Польше и Литве (Бунд);

5. Национальный рабочий союз;

6. Национальный крестьянский союз;

7. Крестьянский союз;

8. Союз патриотов;

9. Союз независимой интеллигенции;

10. Уния прогрессивной независимой молодежи;

11. Союз социалистической молодежи;

12. Коронная секция социалистической молодежи и др.

В последнее перед войной время все упомянутые партии проявили стремление к некоторой группировке. Так, Польская социалистическая партия, Социал-демократическая партия Королевства Польского и Литвы, а также еврейский Бунд, проводившие в жизнь узкосоциалистическую программу, в августе месяце 1914 г. объединились для дальнейшей совместной работы, установления общего политического фронта и сплоченности в ведении политической и общественной деятельности пролетариата. Был учрежден Между-партийный рабочий совет, в состав которого вошли представители всех трех упомянутых партий (вернее – их центральных органов).

Все же остальные революционные партии с момента возникновения войны объединились с целью поднять вооруженное восстание против России и добиться независимости Польши, причем деятельность их была направлена главным образом к комплектованию польских боевых единиц.

Незадолго до оставления Привислинского края нашими войсками указанный выше блок узкосоциалистических партий взял над ними перевес, а потому среди членов Междупартийного рабочего совета возникла мысль (в июле 1915 г.) о своевременности примкнуть к общему движению «независимых» организаций, то есть вооруженно борющихся за независимость Польши. Кроме указанных двух групп революционных партий, в губерниях Царства Польского была еще третья – Национал-демократическая партия (народовцы), с более миролюбивой по отношению к России программой, направленной, однако, к достижению никогда не покидавшей поляков мечты о воссоединении независимой Польши, но путем легальным, причем это настроение маскировалось их якобы русской ориентацией.

Эта партия, имея в своих рядах польскую буржуазию и пользуясь представительством в Государственной думе (польское коло), до последнего времени создавала в России общественное мнение о настроении в Польше, стремясь утвердить русское общество в мысли о лояльности поляков. Умело проводя в жизнь свои тайные стремления, она старалась захватить в свои руки все общественные и благотворительные учреждения, школу и будущее польское самоуправление.

Такая умеренная политика народовцев удовлетворяла далеко не всех членов этой партии, и из среды ее шло беспрерывное пополнение кадров революционных организаций.

Левое крыло народовцев (так называемая «фронда», или «сецессия») давало не только отдельных революционно настроенных лиц, но даже целые группы: здесь развились «людовческие» организации, работавшие среди крестьян, причем те из них, которые группировались вокруг варшавских газет «Заране» и «Люд польский», проявляли особенно интенсивную деятельность в целях способствования подъему польского повстанческого движения против России.

Правое же крыло народовцев, так называемые «угодовцы», и до сего времени преследует более миролюбивые цели в отношении России.

I

На основании документальных данных приходится прийти к заключению, что вообще не было периода времени, когда русские власти в Привислинском крае не чувствовали бы над собой, в той или иной форме, возможности активных выступлений со стороны польских революционных партий – были только периоды затишья, а отсюда вывод, что боевые ячейки, развившиеся затем в военные отделы при вышеперечисленных партиях (партийные военные организации) и в польские военные организации (внепартийные), существовали постоянно.

После 1907 г. (провал русской революции) было, по их собственным заявлениям, приступлено к подготовке вооруженной борьбы, к созданию первых боевых организаций, первых взводов теперешних польских войск.

Молодежь из Галиции и губерний Царства Польского бросилась изучать военные науки, появились группы опытных офицеров, кадры дисциплинированных солдат-охотников из среды интеллигенции, рабочих и крестьян.

1909 г. – начало крайне напряженной деятельности польских революционных партий. В Вене съезд членов Польской социалистической партии революционной фракции.

Принимаются меры к организации боевых кадров будущей «повстанческой армии» путем выпуска соответствующих руководств, устройства школ боевых инструкторов в Кракове и Львове и создания в Галиции особого, нелегального даже в Австрии, союза, получившего название Союз активной борьбы (с Россией). Однако уже в марте 1911 г. австрийское правительство сочло более удобным не только разрешить полякам открыто иметь такое общество, деятельность которого была бы направлена исключительно против России, но и всеми средствами поддерживать таковое.

Таким путем Союз активной борьбы, успевший уже сформировать многочисленный и хорошо обученный контингент добровольцев с унтер-офицерским и офицерским кадром, вылился в легальный Союз стрельцов (Звензек стржелецкий), который очень быстро разросся и покрыл всю Галицию сетью стрелковых обществ (стржелецкие союзы и дружины), а в Привислинском крае вызвал заметное стремление к подражанию. Во главе союза стрельцов стал обыватель полковник Пилсудский. В 1912 г. балканские осложнения и возможность войны России с Австрией побудили польские революционные организации к объединению и подготовке, дабы в тот момент, когда внимание России будет сосретодочено на военных операциях с Австрией, добиться с оружием в руках полной независимости Польши. Наряду с стрелковым союзом появились «Сокол», «Дружины Бартоша», «Стрелковые дружины»… В октябре того же 1912 г. состоялся съезд в Закопане членов польских революционных организаций, боевое настроение которых выразилось в принятых и обнародованных тогда резолюциях. Так, революционная фракция Польской социалистической партии в выпущенном в ноябре месяце «циркуляре» к товарищам прежде всего требовала: распространять среди русских солдат революционные идеи, а в случае войны всеми силами вредить России, уничтожать и портить те или иные орудия войны (инструменты, возы, амуницию, телеграф, телефон и т. д.), способствовать дезертирству и переходу в плен из русской армии, собирать сведения, касающиеся русских войск, и сообщать таковые их противникам и т. п. Тем же духом проникнуты воззвания и Национального рабочего союза. Съезд в Закопане был следующим этапом на пути к объединению польских революционных партий в целях совместной борьбы против России.

II

В декабре 1912 г., по инициативе участвовавших в закопанском съезде партий (и даже с разрешения австрийских властей), был создан блок под названием Конфедерация партий независимости Польши, во главе которого стала Временная комиссия сконфедерированных независимых партий. Сюда принадлежали: из Галиции – Польская социально-демократическая партия Галиции и Силезии, Польская народная партия, Польская прогрессивная партия, а из Царства Польского – Польская социалистическая партия (революционная фракция), Крестьянский националистический союз, Крестьянский союз, Национальный рабочий союз и другие группы. Впоследствии к блоку присоединились: Союз стрельцов, галицийское общество «Сокол», бывшее под влиянием умеренных национал-демократов с руководящим органом «Радой народовой», а затем власть Временной комиссии стали признавать и внепартийные польские военные организации (стрелковые дружины).

В том же 1912 г. 25 августа состоялся еще один съезд стремящихся к независимости польских партий, на котором была учреждена еще одна организация – Польская военная казна (Скарб войсковый) с целью оказания материальной помощи военным организациям. Однако, только с декабря месяца, когда возникшая Временная комиссия приняла на себя контроль над Польской военной казной, эта последняя приобрела широкую поддержку и необходимое доверие среди общества. Временная комиссия являлась руководящим органом для повстанческих приготовлений, занялась работами над созданием польской вооруженной готовности в виде стрелковых организаций, признавая, что столкновение между Австрией и Россией будет соответственной минутой для «повстанья» и борьбы за независимость.

Уже в 1913 г. параллельно с деятельностью Временной комиссии Польская военная казна распространила свое влияние на австрийскую, русскую и прусскую Польшу, колонии польских эмигрантов в других государствах и в Америке. Функционировавшие в этих местностях польские, как легальные, так и нелегальные, организации стали посылать в Военную казну очень крупные суммы (отчет за 1913 г.).

В это же время и организатор повстанческого движения против России Пилсудский стал во главе штаба довольно значительной и хорошо обученной в Галиции армии польских волонтеров.

В конце 1913 г. деятельность конфедерации партии независимости распространилась на сельское и деревенское население, особенно в Галиции. Открываются специальные курсы для прохождения военных наук (изучение уставов внутренней и полевой службы, сигнализации, топографии, саперных работ, теории стрельбы, практической стрельбы и ружейных приемов), открываются военно-инструкторские курсы для подготовки самостоятельной военнополитической пропаганды.

Большинство стрелецких организаций заполнены выходцами из Привислинского края, многие из них попадали в офицерский состав этих организаций.

Всеобщее признание плодотворности работ Временной комиссии привело ее руководителей, собиравшихся в марте 1914 г. на съезде в Кракове, к необходимости еще более укрепить занятое положение. Временная комиссия переименована в Комиссию конференции партий независимости. Постановления этого совещания имели результатом широкую агитацию в Привислинском крае, где в средних учебных заведениях с весны 1914 г. начинают появляться дружины польского «Скаута», являющиеся подготовительными отрядами разведчиков для тайных «стрелецких» организаций.

В мае 1914 г. началась новая перегруппировка польских революционных партий, и по этому поводу в их среде возникли обычные партийные споры.

III

В таком положении их застала война, но не та, к которой они готовились: все время предполагалась война между Австрией и Россией, причем поляки собирались помогать первой. В начавшейся же борьбе между Германией и Россией, хотя и при участии Австрии, могла быть победительницей только Россия или Германия, от которых и могла зависеть судьба Польши.

Поляки как Австрии, так и России спешно приступили к разрешению вопроса о дальнейшем образе действий.

16 августа 1914 г. в Краковской ратуше состоялось совещание политических партий, на котором решено создать польские легионы для борьбы с Россией на польских землях в союзе с Австро-Венгерской монархией, а для главного руководительства был образован Верховный национальный комитет, в составе представителей всех политических партий Галиции и Силезии, которому стали впоследствии подчиняться и все политические организации в местностях Привислинского края, по мере занятия их немецкими войсками.

Что же касается поляков Привислинского края, то по отношению к войне их можно было разделить на три группы: а) в высших слоях польского общества (аристократия с отпечатком космополитизма) настроение скорее безразличное, б) польские крестьяне и рабочие встали все на сторону России, и в) что же касается буржуазии, состоящей из лиц частных профессий, присяжных поверенных, чиновников ит. п., то она, видя безразличие первой группы и сочувствие к России крестьян и рабочих, поняла, что в данный момент она бороться не может, и не стала противиться общему течению.

Замешательство среди революционных партий края продолжалось недолго, и уже к ноябрю месяцу 1914 г. они сорганизовались в две новые группы: Унию независимой левицы и Польскую конфедерацию; цель первой – сначала отторгнуть Привислинский край от России к Австрии, а затем уже работать к достижению независимости Польши; задача второй – вести борьбу за независимость сперва исключительно на территории Царства Польского, а затем уже во всех местностях, занятых «узурпаторскими» войсками.

Впоследствии, в 1915 г., обе эти группы объединились для общей работы; это было перед эвакуацией русскими Варшавы, а затем имеются сведения, что все политические партии Польши, после отхода русских войск из Привислинского края, подчинились Верховному национальному комитету.

IV

Деятельность партий, вошедших в упомянутые выше два блока, приняла наиболее интенсивный характер с начала 1915 г. и постепенно прогрессировала, причем разбивается на три вида:

1) выпуск и распространение среди польского населения и войск соответствующей моменту литературы;

2) вербовка приверженцев и группировка элементов, могущих принять активное участие в борьбе против России;

3) осуществление активных выступлений в пользу враждебных нам держав и сражающихся против нас армий.

Важно отметить, что с агитаторами и активными деятелями польского движения в Варшаве очень близко соприкасались военные шпионы враждебных нам армий и широко использовали эти элементы также в своих целях. Интересен также факт, что агитация против вступления поляков в дружины при русской армии привела к тому, что эти дружины в действительности сыграли чисто бутафорскую роль.

Что же касается активных выступлений, то все они имеют цель нанести вред русской армии, с явно выраженной военно-шпионской и изменнической деятельностью.

V

Необходимость вооруженной борьбы с Россией за независимость Польши стала лозунгом не только польских революционных организаций, но и заветной мечтой всего польского общества.

Вооруженную борьбу могли осуществить только вооруженные силы, и к организации таковых приступили все польские политические партии, а общество стало оказывать им самое широкое содействие.

В Галиции это движение вылилось в открытое формирование польских войск под руководством Верховного национального комитета, а в Привислинском крае стала проявлять свою деятельность Польская военная организация, действовавшая в тылу русских войск при посредстве особых «летучих отрядов польских войск».

В сферу влияния Польской военной организации вошли польские спортивные общества, особенно же скаутские (образование последних относится еще к 1910 г.). Поступающие сведения, что организаторы общества польской молодежи «Скаут» стремятся путем систематической подготовки разведчиков скаутов, хотя отчасти содействовать австро-германской армии, подтверждаются перекрестной агентурой и данными, поступавшими к генерал-квартирмейстеру штаба II армии.

При обыске в Варшаве некоего Антона Кропелевского у него был обнаружен устав («декларация») Польской военной организации, а также «Внутренний устав» летучих отрядов польских войск. При организации имеется «военная касса», сборы денег для которой производятся не только в Привислинском крае, но даже в Петрограде, Киеве и Москве.

Во главе организации находится комендант, назначаемый главным начальством польских легионов; он имеет заместителей и помощников: организация распадается на отделы: боевой, разведочный, технический и финансовый; руководители отделов подчиняются помощнику главного коменданта, за исключением руководителя боевого отдела, непосредственно подчиняющегося главному коменданту Польской военной организации. Вся территория, на которую распространяется деятельность организаций, разделена на округа, эти последние – на участки; во главе округов и участков стоят коменданты; некоторые местности могут быть подчинены местным комендантам.

Летучие отряды разделяются на центральный, подчиненный главному коменданту Польской военной организации, и окружные, подчиненные окружным комендантам. Во главе центрального летучего отряда стоит свой комендант.

Насколько сильно развита шпионская деятельность со стороны членов Польской конфедерации, можно судить по следующему факту: в центральных органах этих революционных партий помещен целый ряд секретных и не подлежащих оглашению документов, выкраденных из канцелярий разных штабов (например, приказ главнокомандующего Юго-Западным фронтом № 40 1914 г., приказ главнокомандующего Северо-Западным фронтом № 311 11 декабря 1914 г., секретное сношение главного управления Генерального штаба, отдел организации военной службы, от 30 ноября 1914 г. № 4859 на имя главного начальника Петроградского военного округа и приказ главнокомандующего Северо-Западным фронтом № 335 13 декабря 1914 г.).

В заключение является необходимым обратить внимание еще на следующее обстоятельство.

В № 3 журнала «Независимость» говорится: эта «роль польского населения (то есть участие поляков в планомерной активной диверсии в тылу русских армий и развитии шпионской деятельности) не отпадает после взятия Варшавы и даже занятия всего Царства Польского немцами и австрийцами, так как всегда останутся полосы территории, которые могут принять на себя эту задачу в тылу армий»…

Справка по польскому вопросу

(К «Записке» начальника Варшавского охранного отделения)

В середине текущего декабря (н. ст.) месяца в «Новой реформе» появилось известие, что заседающий в Кракове Верховный Национальный комитет объединяется с польским коловенского парламента с подчинением ему. Однако «Голос народа», как видно из телеграммы венского телеграфного агентства в «Газете поранной два гроша» (от 20 декабря н. ст. 1915 г. № 1168), вносит в этот вопрос некоторую поправку, подчеркивая, что полное объединение указанных организаций еще не наступило, но в этом направлении уже ведутся переговоры между представителями Верховного Национального комитета и председателем польского коло Билинским, причем, по рассмотрении этого дела в политической комиссии коло, он будет окончательно разрешен в общем собрании польского коло венского парламента.

Есть основание думать, что упоминаемое в прессе соглашение уже в настоящее время фактически состоялось, причем во главе политической жизни в Галиции, по-видимому, стало польское коло, которое таким образом получило возможность влиять через Верховный Национальный комитет и на партийную жизнь в губерниях Царства Польского.

Эти сведения, как основанные на данных позднейшего времени, не вошли в «Записку» начальника Варшавского охранного отделения.

Впрочем, в «Записку» эту вообще следовало бы внести ряд поправок.

Нельзя не отметить прежде всего, что угодовцы являются отдельной от народовой демократии партией, правда немногочисленной и не пользующейся влиянием на политическую жизнь страны. К этой группе принадлежит главным образом вся польская родовая знать, которая и свое личное благо, и пользу польского народа видит в мирном соглашении с Россией.

Левым крылом своим эта партия примыкает к правым группам народовцев, как наиболее умеренным в русско-польском вопросе.

Несомненно, что в жизни края наибольшим значением пользуется партия народно-демократическая, как самая многочисленная и влиятельная; в партии этой, судя по «Записке», за последнее время произошел заметный сдвиг влево.

Указывая на чрезмерный рост революционного движения в губерниях Царства Польского, на усиленные приготовления к «повстанью» (восстанию), «Записка», по-видимому, недостаточно оценивает один весьма важный фактор в политической жизни края, это – польских крестьян и их отношения к России, а между тем крестьяне составляют подавляющее большинство населения: при 11 миллионах поляков крестьян около 9 миллионов.

Потерпев крушение своей политики, опиравшейся в крае на партию угодовцев, русское правительство после польского восстания 1863 г. резко изменило свой курс. Широкие крестьянские реформы 1864 г.: безвозмездное наделение крестьян землей, тминное и сельское самоуправление, школьная, церковная реформа, мелкий кредит, землеустройство и другие мероприятия, направленные к улучшению и упрочению быта польского крестьянина, сделали из него твердую и надежную опору русской власти в губерниях Царства Польского. Провал революции 1905–1907 гг. именно вследствие полного несочувствия ей польских крестьян, оставшихся верными русской власти, служит лучшим тому доказательством.

Сознали свое бессилие достигнуть чего-нибудь, пока крестьянская масса не в их руках, и левые революционные партии.

Отсюда с 1908 г. их стремление овладеть крестьянством: левое крыло народовцев организует по всему краю, при содействии социал-демократов и других левых партий, целый ряд так называемых людовческих организаций, появляется сеть земледельческих кружков, кооперативов, издаются в Варшаве специальные для крестьян газеты «Заране», «Люд польский» и т. д.

Этот натиск на крестьян, стремление вырвать их из рук правительства, лишить его точки опоры в крае, эта упорная борьба с правительственной властью на сей раз опять не имела особого успеха и, как показала мобилизация 1914 г., окончилась победой правительства. Впрочем, при этом надо иметь в виду, что блестящие результаты мобилизации явились следствием не только верности польского крестьянина России: немалую роль сыграла и вековая ненависть поляков к немцам.

Правильная оценка политического положения в Польском крае немыслима без учета настроения крестьянских масс, равно как едва ли есть основание говорить о возможности восстания, пока крестьяне стоят на стороне правительства.

Однако же отмечаемое «Запиской» усиление революционной пропаганды в крае и в связи с ней развитие революционного движения указывают на растущее в губерниях Царства Польского недовольство политикой и требуют в настоящее время, ввиду возможности как тайных, так и открытых революционных и изменнических выступлений, особого внимания к польскому населению и осторожности в сношениях с ним, а в будущем – широких реформ в крае, чем будет сокращено число недовольных, а революционные партии лишены их главного оружия в борьбе с русским правительством.

Переводчик при разведывательном отделении штаба главнокомандования армиями Западного фронта прапорщик Митинский.

1916 год

Январь

2-е, суббота

Знакомый мне по печатанию в типографии Стасюлевича изданий «Сирина» владелец этой недавно основанной фирмы Михаил Иванович Терещенко бросил работу в киевском Красном Кресте, не видя в ней серьезного содержания, благодаря обстановке, в которую она поставлена сторонними обстоятельствами. Теперь он работает в киевском военно-промышленном комитете с моим знакомым профессором М.А. Воропаевым.

Умирает А.И. Гучков, отравленный, как сказал мне близкий к нему Терещенко, Распутиным и компанией (?). Терещенко не находит слов для характеристики происходящего во внутренней политике и при дворе. Иванова он считает более способным быть комендантом мирной крепости со служением молебнов и пр., Дитерихса – интриганом, Саввича – деятелем весьма отрицательного свойства. Очень хвалит генерала Крымова, а Алексеева считает единственным человеком в верхах армии; на победы вовсе не надеется.

► Вчера моя жена получила письмо от солдат 12-й роты 436-го пехотного Новоладожского полка. Воспроизвожу этот памятник простой души:

«Мы со слезами на глазах вспоминаем нашего прежнего начальника, вашего супруга, который о нас заботился, как родной отец о своих детях, и разделял все радости и горя, и входил в положение каждого солдата, и помогал всем, чем только мог. Когда мы вспоминаем все его слова и дела, невольно обливаем слезами каждое его слово в письме. Все, что говорил он, всегда у нас в памяти, и мы с ними никогда не расстанемся, они были справедливые и научные и надолго заставили дождать их, и невольно приходится о них всегда думать. Мы только с грустью и слезами говорим себе, как жалко с таким начальником расстаться, который много знает и хорошо учит, и как худо, когда нет около такого начальника…» Спасибо вам, дорогие товарищи!

3-е, воскресенье

Видел в одном доме генерала от артиллерии Иосифа Карловича Гаусмана и члена Военного совета генерала Константина Николаевича Ставровского. Ни тот ни другой совершенно не в курсе дел на фронте, в высшем командовании, словом, проявляют полное незнание. Из того, что говорил Ставровский, ясно, как бессознательно путают все, кто не знает правды, и какой вздор пускается по России такими «авторитетными» людьми. Особенно изоврался Петроград – можно написать целый сборник сказок из того, что складывается в этой сокровищнице сплетен, слухов, известий и россказней.

► М.А. Васильчикова лишена звания фрейлины. О ней много писали в газетах.

► Народ убежден, что великий князь Николай Николаевич умер, но смерть его скрывают, – умер как мученик за Россию, неугодный царю. Даже офицеры в ведомстве военной цензуры распространяют эту басню.

4-е, понедельник

В пришедшем сегодня номере «Русского слова» от 3 января прекрасная статья К. Чуковского «Не помогайте Вильгельму!». Это – не вопль по нашей разнузданности, по нашему равнодушию ко благу России, к будущему ее народа, это – меткие удары морской кошки. Он ни слова не сказал о нас, но каждая строка хлещет всякого, кто под нее попадется. Приведу несколько выдержек – газета так быстро теряется в общественной памяти.

«Даже обгорелые спички не пропадают в Германии даром. Немец, закурив папиросу, не выбросит потухшей спички, а спрячет ее бережно в коробочку, чтобы спичечные фабрики снова приделали к ней головку и пустили бы вторично в оборот. В результате экономия огромная. Сколько сберегается дерева!» Такое немецкое плюшкинство взбудоражило англичан чрезвычайно. Английская газета Daily Mail даже снимок с этой спички напечатала: «Вот урок, достойный подражания». «У немцев даже спички и те сберегаются, а мы мотаем свое добро как безумные», – подхватили другие газеты и стали наперебой приводить примеры необузданных трат. Вот уже полгода, как призыв к экономии сделался в Англии лозунгом.

Все охвачены азартом бережливости. Экономия стала общей религией. И пусть в этих обывательских планах о сбережении национальных богатств много наивного, анекдотически-странного, я все же чувствую в них отражение гениальной английской гражданственности, внушающей всякому Джонсу и Джонсону, будто они страшно ответственны за судьбы Великобританской империи. Ничего, что в экстазе порыва многое доведено до смешного.

Леди Корнелия Уимборн основала специальное общество – женскую лигу военной экономии, Women’s War Economy League. И в это общество демонстративно вступили такие аристократки-богачки, как герцогиня Сутерлэнд, герцогиня Бьюфорт, маркиза Рипон, княгиня Пемброк, виконтесса Ридли, леди Айлингтон, – хотя им-то для чего экономить? Но каждой барыне, конечно, стало лестно примкнуть к такой сиятельной лиге. Дамы ринулись туда целыми толпами.

Вступающие в лигу обязываются:

1. Носить старомодные платья, не гоняясь за новейшими фасонами.

2. Ходить пешком, отречься от автомобилей (прибегать к таксомоторам дозволяется только с благотворительной целью).

3. Не приглашать никого к обеду ни к себе домой, ни в ресторан.

4. Не покупать заграничных товаров, предметов комфорта и роскоши.

5. Рассчитать лакеев и дворецких, доведя число прислуги до минимума.

Лига сразу приобрела популярность.

Каждый покупающий в настоящее время серьги, драгоценные камни, меха объявлен врагом государства. Каждый, кто заботится теперь о комфорте, считается пособником кайзера.

Недавно в Лондоне министр финансов Мак-Кенна, обращаясь к рабочим, сказал:

«Нужно ли доказывать вам, что ваша расточительность во время войны опасна для всего государства? Усиленно покупая продукты отечественной и иностранной промышленности, вы содействуете повышению цен, способствуете дороговизне предметов и тем обижаете своих беднейших товарищей. Я согласен, что рабочий, у которого увеличился заработок, вправе предоставить жене и ребятам немного больше комфорта и роскоши, но не теперь же, не во время войны! А если вы будете тотчас же тратить все излишки своего заработка, то цены будут расти и расти, и излишки перестанут быть излишками».

Заключительный рассказ особенно полезен нашим сознательным государственным ворам и несознательным расточителям народных богатств.

Народ учредил свой собственный контроль над расходами военного ведомства при посредстве свободной печати.

Газета Daily Mail напечатала следующее обращение к публике:

Оргия мотовства

«Среди миллионов наших читателей есть, конечно, такие, кому довелось быть свидетелями тех необузданных трат, которые, по слухам, наблюдаются ныне в морском и военном ведомствах. Всякое письмо с указанием на подобные факты будет нами принято к сведению. Имя автора останется в секрете».

Читатели с готовностью откликнулись. Посыпалось множество писем с изобличением «возмутительных» случаев, но, так как эти случаи, к чести военного ведомства, оказались пустячными, мелкими, далекими от всякой уголовщины, то всенародный контроль не только не скомпрометировал, но и, напротив, возвысил его.

5-е, вторник

И.В. Гессен приглашен начальником главного управления по делам печати Судейкиным на завтрак в ресторане. Редактор «Речи» теперь только понял то, что ясно было раньше: Ставке нужна печать, а не печати Ставка, а потому думает, что корреспонденты к нам не приедут – кому охота быть в режиме, который считали возможным одобрять в лице Носкова… Я был прав, когда доказывал вред носковщины. Вот теперь и пусть делают что хотят с печатью. Это – отличный урок.

6-е, среда

Выехал в Ставку.

7-е, четверг

Приехал.

► Пустовойтенко вдруг очень решительно настроился против печати: «Крушить и гнать всякого, кто хочет иметь свое мнение». Очевидно, это новое течение своих мыслей он сообщил и Воейкову, потому что последний при встрече сказал мне: «Как их хочет прижать Михаил Саввич! Молодцом!» Ассанович говорит, что не может долго терпеть такое положение, когда ему не дано ничего определенного, а вместе с тем Носков пишет «сообщения» и как-то и о чем-то сносится, по-видимому, помимо него с печатью. Носков, в свою очередь, рад, что у Ассановича при таком положении ничего не выходит…

► 4 января в мое отсутствие Ассанович решил побеседовать с Мочульским по прямому проводу. Вот их разговор.

Ассанович. Здравствуйте, Александр Михайлович; дело вот в чем. Мне поручено принять от Носкова осведомление печати, которое возникло в Ставке на новых началах с приездом Носкова. Может быть, вам об этом было известно, а может быть, что-нибудь рассказал штабс-капитан Лемке[14]. Для меня пока еще задачи, которые хочет выполнить Ставка по отношению печати, не вполне ясны, но, считая, что Ставка должна что-то делать, я принял для пробы данный вопрос, доложив, что его следует вести в непосредственном общении с Огенкваром[15], который выполняет с начала войны роль осведомления и воздействия на печать; участие Ставки было ограниченное, но все сношения с печатью делались через Огенквар. Я думаю, что в данном деле необходимо, чтобы Ставка и Огенквар работали вместе, взаимно дополняя друг друга. Итак, первый вопрос: желательно ли это, вызывается ли необходимостью и затем, как достигнуть взаимной согласованной работы? Вы в этом отношении наиболее в курсе дела, провозившись с печатью более года.

Мочульский. Информация печати, выполняемая Огенкваром, имеет целью возможно быстро распространить полученные из Ставки сведения о ходе военных действий и боевые эпизоды, как в России, так и за границей, а равно предупредить нежелательное толкование военных вопросов, связанных с упомянутыми данными, которое всегда может иметь место в печати, даже при наличии военной цензуры. С этой целью ведутся беседы, отнюдь не преследующие истолкование событий или цели обзоров хода военных действий; кроме того, по соглашению с Министерством иностранных дел в Огенкваре составляются и редактируются с военной точки зрения особые неофициальные брошюры для распространения в нейтральных государствах с целью поднять интерес к России в общественном их мнении и сообщить благоприятные для нас военно-политические и экономические данные в противовес распускаемой нашими врагами лжи. Эта работа основана на данных, поступающих в Огенквар ранее, чем в Ставку, и потому ей приличествует оставаться у нас. Затем, как известно вам, в прежнее время мысли, высказываемые Ставкой как желательные для широкого распространения, под видом неофициальных статей, также передавались в Огенквар, и последним воплощались в статьи разного содержания, инспирированные для повременных изданий. С этой целью, не скрою, мною были завязаны связи с редакциями, любезно принимавшими к исполнению все, что им предлагалось провести негласно, под видом редакционных статей, в сознание общества, как, например, была выполнена подготовка к оставлению Львова. Теперь, конечно, картина изменилась, но в печати, к сожалению, отсутствует руководящий взгляд самого общего характера на будущее. Мне кажется, что установление этого взгляда или хотя бы слабые намеки на него, в той части, которую не сковывает военная тайна, должны принадлежать работе с печатью в Ставке или из Ставки через Огенквар. Кроме того, я должен сказать, что опыт показал, что необходимая субординация прессы достигается совершенно равномерным отношением ко всем ее органам; между тем я не допускаю возможности посещения Ставки представителями всех без исключения газет, а в этом корень неравенства. Снабжение лиц, посещающих Ставку, теми сведениями, которые передаются в Огенквар, бесполезно, так как эти сведения используются Петроградом, Москвою и агентством раньше, чем прибывают в Петроград, по крайней мере корреспонденции и телеграммы лиц, выехавших в Ставку. Поэтому мне кажется, что полного отмежевания Ставки от такой силы, как печать, быть не должно, но оно не может быть непрерывным так, как создавшееся в Огенкваре общение с печатью, и, так сказать, автоматически наиболее удачным разрешением вопросов; при полной нежелательности корреспондентских разглагольствований о стратегии и жонглирования с данными разведки, которая, к сожалению, всегда имеет место у посетителей театра войны, по требованию их же редакций, мне казалось бы, является устройство периодических объездов в благоприятное время корреспондентами, под руководством офицера Генерального штаба, полей бывших сражений и ознакомление их с бытовою стороною армии. Выбор соответствующих лиц для этой поездки может совершаться в отношении иностранцев через отдел печати Министерства иностранных дел, и в отношении русских через главное управление по делам печати. Кроме того, конечно, громадное значение имеют интервью с осведомленными лицами, для которых всегда стоит вызвать представителей прессы, и особенно иностранцев, но это слишком деликатное дело. Штабс-капитана Лемке я никогда не имел честь видеть и беседовать с ним. Вот откровенные мысли, которые я мог бы подтвердить многочисленными примерами опыта. Извиняюсь, что, излагая их, я вышел за пределы краткости и задач, свойственных только Огенквару.

Ассанович. Вопрос настолько обширный, что разрешите к нему вернуться еще неоднократно, пока же не откажите передать штабс-капитану Лемке, который придет к вам или Жихору за ответом от меня, что письма, которое он ждет, пока не будет, но я прошу Лемке поговорить с вами, Александр Михайлович, и доложить вам про имевший место опыт вызова в Ставку некоторых корреспондентов и взгляды Лемке на будущее. Вас прошу дать ему краткие поправки по его докладу[16] и рассказать, что можно, про работу Огенквара. Лемке был помощником Носкова и до войны занимался литературой. Также не откажите сообщить ему, каким порядком опубликовывался материал с боевыми эпизодами, посланный вам последний раз, кажется, в мае[17]. Пока прерываю разговор. Надо идти на общий завтрак, но разрешите вернуться к нему потом. Лемке должен быть у вас сегодня, так как завтра он выезжает в Ставку.

Мочульский. Слушаю, все сделаю. Жму вашу руку.

Ассанович. Спасибо, Александр Михайлович, пока весь разговор между нами. Жму руку, до свидания.

Мочульский. Слушаю. До свидания. Поклон всем.

Этот разговор очень интересен. Ассанович понимает, что Мочульский не во всем прав; вместе с тем своих мыслей у него нет – для меня это вполне ясно.

► Помощник редактора «Русского инвалида» Шеманский просил Пустовойтенко помочь ему возобновить свои «обзоры» в органе Военного министерства.

Так как у нас никто не интересуется прежними «делами» и бумагами, то, не зная, что Шеманскому было запрещено писать «обзоры», ему сообщили, что вообще готовы увеличить осведомленность «Русского инвалида», но что для этого нужны личные переговоры. Одновременно редактор «Русского инвалида» Звонников просил инспирирования из Ставки, о чем писал подробно Борисову. Раньше Носков хотел прижать «Русского инвалида» и уже делал это с помощью того же Пустовойтенко, теперь газету хотят поставить в преимущественное положение…

► Когда я поведал Пустовойтенко кое о чем, слышанном в Петрограде о Распутине, он сдержанно предупредил меня, чтобы здесь я никому ничего об этом не говорил.

► В Архангельск прибыли из Америки паровозы, но при заказе мы забыли указать, что топка теперь должна быть приспособлена для дров, – ее и сделали для угля…

► Царь не встречал Нового года. Все штабные и свитские были с ним в церкви; служба умышленно кончилась в 12 ч 15 мин ночи; царь поехал домой, а все штабные и некоторые свитские и конвойные – в наше собрание. Там было вино и пр. Алексеев произнес тосты за царя, союзников флот и армию; последний тост, говорят, был красив; за ним говорил генерал По, потом изрекал Кондзеровский. Алексеев вскоре уехал, и веселье продолжалось уже в более интимных компаниях. Итальянский агент Марсенго пел под свою гитару шансонетки и т. п. Алексеев как-то сказал о Марсенго и его желании побольше знать о нашей армии: «Какой ему черт, болвану! Сволочная армия! Тоже еще с претензиями…»

► Алексеев заметно начинает разочаровываться в царе, который сначала сумел приворожить его к себе деланым интересом к жизни армии и страны и своей искусственной порядочностью.

► 29 декабря Белецкий сообщил начальнику штаба докладную записку нашего вице-консула в Роттердаме барона О.Н. Ферзена от 29 октября 1915 г. и выписку из донесения вице-консула в Копенгагене относительно приглашения немецкими агентами молодых финляндцев для обучения их военному искусству с целью поднятия восстания в Финляндии. «К сему имею честь присовокупить, что по моим указаниям предпринята проверка заключающихся в означенных приложениях сведений, о результатах коей я не премину сообщить вашему высокопревосходительству дополнительно».

► Сегодня у начальника штаба были министры путей сообщения Трепов и земледелия – А.Н. Наумов. Последний очень прост и развязен, держался как-то упрощенно, а-ля степной помещик. Очевидно, ему наговорили, что Алексеев – простой человек, он и решил быть ему в тон.

► Австрийцы и немцы потеряли в декабрьскую операцию на Юго-Западном фронте около 50 000 человек.

► 27–28 декабря Алексеев послал Иванову телеграмму, в которой главнокомандующему фронтом, Щербачеву и другим попало за способ ведения операции и боев; например, день до вечера бомбардировали, ночь молчали, а утром, по обычаю, наступали; конечно, немцы за ночь приводили в исправность все испорченное нами днем, подготовлялись к атаке, и позиции опять были недоступными, а мы разбивали об них свой медный лоб.

Приведу очень характерный весьма секретный документ, неопровержимо доказывающий, насколько нелепо шло развитие буковинской операции. При этом надо помнить, что, не желая уж очень конфузить свою армию, Щербачев обо многом вовсе умолчал, а многое смазал.

Указания командующего VII армией командирам корпусов по управлению в бою

(30 декабря 1915 г. № 0491)

«Боевая операция армии (с 16 по 26 декабря) обнаружила ряд недочетов в управлении, на которые я признаю нужным обратить внимание для предупреждения повторения их в будущем.

I. Задача тяжелой артиллерии ставились слишком широко в расчете, что она все сметет ураганом огня. При неограниченном числе патронов это возможно, при наших же условиях необходимо:

а) ставить тяжелые батареи не далее 3–4 верст и вести методическую стрельбу с поверкой каждого выстрела по тщательно разведанным и распределенным между батареями постройкам противника или участкам заграждении;

б) безусловно иметь наблюдателей при передовых частях пехоты, и притом не только на исходных местах перед атакою, но и во время исполнения самой атаки, иначе части могут понести потери от нашей собственной артиллерии, если она вовремя не получит указания о необходимости перенесения огня. Эти же наблюдатели должны сообщить, где именно он будет наиболее полезен, и могут корректировать его.

II. При атаках наши части, как пехота, так и артиллерия, в полной мере исполняли свой долг и не только доблестно шли вперед, но и врывались в окопы противника.

25 декабря австрийцы были застигнуты врасплох, и в первый же момент нами взято в плен 6 офицеров, свыше 500 нижних чинов и 7 пулеметов. Но во всех случаях мы не удержали захваченных пунктов и с большими потерями отбрасывались назад.

Здесь повторялась одна и та же ошибка: ворвавшиеся части вовремя не поддержаны, и первый успех не закреплен за собою, невзирая на то что на своевременное подтягивание резервов не раз обращалось внимание.

25 же декабря имело место еще более печальное явление: технически успех был подготовлен отлично; головные полки доблестно ворвались в окопы. Вместо того чтобы немедленно же принять меры к закреплению захваченного (для чего нужно было привести части в порядок, переделать окопы и приготовиться к встрече контратаки и лишь свежими частями затем развивать успех), одни бросились за уходящими австрийцами к Стрыпе, а другие, „положив" винтовки, начали обыскивать окопы и разбирать консервы, фляги, ранцы и т. п.

Австрийцы при потере позиций всегда в первую минуту открывают сильный огонь и производят ближайшими резервами энергичную контратаку. То же было и здесь, а сверх того, наша артиллерия продолжала сильный огонь по занятым своими окопам. Доблестно рванувшиеся вперед погибли или попали в плен, а занявшиеся разбором имущества были выбиты обратно, причем еще потеряли „положенные “ ими винтовки.

Это показывает:

1. Что головным полкам была дана недостаточно определенная задача;

2. Что с первыми ворвавшимися не было на месте начальствующих лиц, которые бы не допустили людей в столь важную минуту до беспорядочного обшаривания окопов и установили бы порядок;

3. Не было связи в тылу;

4. Не было передовых наблюдателей артиллеристов.

Только этим и можно объяснить тот печальный факт, что наши войска поражались нашими же снарядами.

2, 3 и 4-й пп. ясны без разъяснений, по 1-му считаю нужным указать, что при атаках так же, как и при наступлении с большого расстояния, старшие начальники не должны ограничиваться лишь постановкою общих целей, но обязаны управлять, последовательно указывая непосредственно им подчиненным – частным – лишь ближайшие задачи, которые обычно выразятся в овладении теми или другими местными предметами, для крупных частей рубежами. Так, например, если корпусу – в виде общей цели – указан прорыв Стрыпы и развитие успеха в известном направлении (что дает ориентировку в смысле общей подготовки операции), ближайшею задачею корпуса, естественно, будет овладение высотами восточного берега Стрыпы и захват переправ. Эта задача, в свою очередь, распадается на: а) атаку избранной важнейшей высоты и закрепление ее за собою и б) развитие действий для овладения переправами.

С уменьшением силы частей (корпус, дивизия, полк) частные задачи, естественно, должны быть меньше по объему и ставиться определеннее и точнее; в пределах же полков и батальонов, например, подлежащие овладению местные предметы не должны быть удалены друг от друга более дальности ружейного огня. Только таким образом и возможно обеспечить взаимную помощь огнем.

Во время атаки части расстраиваются; чем большее встречают они сопротивление и чем больше вследствие этого проявят доблести, тем расстройство их вследствие потерь больше; управление временно выпадает из рук начальников.

Эти части не могут сейчас же, не приведенные в порядок, направляться для нового удара. Все, чего от них можно потребовать, – это удержания захваченного.

Развивать успех в таких случаях нужно частями резерва, что и служит задачею соответствующих начальников, которые обязаны соответственно их направлять и вовремя быть осведомленными о местах нахождения подчиненных им частей.

Начальник, указавший лишь направление (полосу наступления), бросил свою часть на произвол судьбы и не исполнил своих обязанностей.

III. Я имел случай лично указать командирам корпусов, как я смотрю на правдивость донесений. Я вполне допускаю ошибки и никогда не буду карать, если такие ошибки не были следствием небрежности или упущений, но не потерплю даже самого малого сознательного уклонения от истины в донесениях.

В течение только что бывшей операции не один раз имели место случаи, что поступали донесения об овладении пунктами, которыми на самом деле мы не владели; части отходили, но об этом не доносилось; давались неверные сведения о месте нахождения частей и т. п.

Приказываю командирам корпусов произвести расследование о всех таких случаях и принять решительные меры к искоренению их до отрешения виновных включительно. На будущее же время ставлю обязательным для начальствующих лиц всех степеней имеющимися в их распоряжении средствами убеждаться в положении частей и своевременном исполнении отдаваемых ими распоряжений и принимать самые решительные меры к проведению их в жизнь.

IV. Связь должна быть тщательно организована не только в глубину, но и с соседями и между пехотой и артиллерией. Здесь так же, как и во всех прочих вопросах, нельзя ограничиваться формальностью; все должно быть глубоко продумано и соображено с обстановкою.

Так, между прочим, нельзя ограничиваться наличием связи с змейковыми аэростатами „вообще“, телефон должен быть от наблюдателя непосредственно к командирам батарей, которые могут быть привлечены к стрельбе по его наблюдениям.

V. В этой операции, по-видимому, не все начальники верили в успех подготовляемых ими же самими действий. Все время шли разговоры о необходимости начала действий соседом, о недостаточном содействии соседей и т. п. И то и другое влечет за собою лишь вялость в действиях и запаздывания.

Не веря в успех, трудно проявить нужные быстроту и энергию.

Некоторая неготовность и трудные условия требуют лишь большой энергии в подготовке предприятия.

Кто чувствует себя не в силах проявить ее, тот в интересах общего дела должен иметь мужество сознаться в этом, но не тормозить общей работы».

► По моему настоянию держать Алексеева в курсе русской и иностранной жизни, имея в виду, что он не располагает досугом для чтения газет, Ассанович предложил мне ограничиться пока составлением обзоров печати, не особенно придавая значение несвоевременному получению газет. Сегодня я сделал первый обзор.

Цель моя хотя и скрыта от Ассановича и Пустовойтенко, но понятна: нельзя фактически править половиной государства и не знать ни аза в глаза в основных проявлениях народной мысли, народной боли и народных чаяний, особенно из левой печати, которая здесь всеми игнорируется.

► Был прапорщик В.Г. Орлов и говорил, что дела Сухомлинова и Секретева, по-видимому, до суда не дойдут – царь не хочет.

► Ежемесячный отпуск на содержание автомобиля военного ведомства – 500 р., а стоит оно, даже по ценам декабря 1915 г., только 120–140 р… Поразительная щедрость, откачивающая из народного кармана не менее 2 000 000 р. в день…

► 31 декабря генерал-квартирмейстер Северного фронта Бредов просил всех генерал-квартирмейстеров сделать распоряжение о конфискации воззвания Московского центрального кооперативного комитета, разосланного во все кооперативные учреждения империи и заключающего в себе «резкую критику деятельности правительства, требование народного представительства и ответственного перед народом правительства. Воззвание призывает к объединению кооперативных учреждений в одну мощную организацию». Все экземпляры его должны быть доставляемы в штаб Северного фронта. Идиоты!..

8-е, пятница

Дитерихс сообщил: «По агентурным данным Одесского военного округа, полученным, якобы из достоверного источника, от 4 января, против бессарабского фронта действуют три австро-германские армии: 1-я Пфланцер-Балтина, расположенная за линией Топоровце – Раранче, 2-я армия Клаузена и 3-я Ботмера, всего 600 000–700 000, из них около 200 000 австрийцев, остальные германцы. Артиллерии 25–20 полков, кавалерии мало. Главная квартира Макензена в Коломне, начальник его штаба Свиский. Агентура штаба фронта и IX армии указывала на сосредоточение в Буковине новых сил противника, однако не в таких явно преувеличенных размерах, тем более что, по некоторым данным нашей агентуры, в ближайшем будущем ожидается наступление германцев на Салоники, и что Макензен 3 января был в Нише. Совершенно фантастично соотношение германских и австрийских войск».

Прочтя все это, Алексеев телеграфировал начальнику штаба Одесского военного округа: «Благоволите относиться критически и вдумчиво к сообщаемым вами агентурным сведениям, не давая ходу явно вздорным. Это вредно. Потребуйте от начальника разведывательного отделения пополнения обязанности не простого собирателя сведений, а офицера, изучающего весь поступающий материал. Нужно уметь разбирать, сличать, оценивать».

Нужно уметь, прибавляю я от себя, ставить на должности людей, а не кукол и чиновников, не имеющих понятия о такой азбуке. Эта русская манера учить букварю под лезвием меча и все еще надеяться на исправление наших коренных недостатков доводит меня до бешенства. Все и всех учат, а люди гибнут миллионами, а страна разоряется так, что десятки лет нужны будут на ее возрождение… Да, Романовы все больше и больше обеспечивают себе виселицу, если только изнасилованная страна в состоянии будет заняться освобождением себя от ужасного царского кошмара.

► Сегодня же послана шифровка Иванову о том, что царь, ознакомившись в подробностях с ходом операций на фронте, приказал сообщить, что замечает разрозненность в действиях армии его фронта и ожидает от Иванова достижения единства целей и управления. Это уж нос подлиннее…

► В последних числах декабря Иванов донес, что, благодаря массе прокламаций с обещанием возвращения на родину и получения полного немецкого пайка, усилилось до угрожающих размеров перебегание от нас к неприятелю евреев и поляков не только с передовых позиций, но и из тыловых учреждений. На другой же день Кондзеровский запросил дежурного генерала Кавказского фронта, что имеется против направления туда евреев и поляков со всего нашего Западного фронта.

► В начале января Николай Николаевич просил Алексеева давать поменьше сведений о начавшейся кавказской операции в «сообщениях» штаба, чтобы не обратить на нее серьезное внимание противника. Поэтому сообщается очень немного и глухо. Дела там идут хорошо.

9-е, суббота

Начальник штаба телеграфировал сегодня Жилинскому в Париж: «Посылку бумаг нарочным офицером раз в месяц организую. С целью лучшего ориентирования предполагаю высылать вам еженедельно краткую сводку сведений о наших действиях и сводку сведений о противнике, а ежемесячно те же сводки, но более подробно и сведения о составе армий, состоянии огнестрельных припасов, орудий и оружия».

► Сегодня Эверт телеграфировал командующим армиями Западного фронта – копия Алексееву: «К энергичным наступательным действиям и к сосредоточению необходимых для этого значительных сил можем приступить лишь при полной уверенности, что оставленные на остальном фронте силы в состоянии будут оказывать решительное противодействие всем попыткам противника переходом в наступление на других участках вырвать инициативу из наших рук, а для этого необходимо, чтобы занимаемые нами позиции представляли действительно несокрушимую оборонительную полосу, на необходимость чего я неоднократно уже указывал с сентября 1915 г. Из произведенного, по моему приказанию, генералом Кондратовичем осмотра фронта позиций I и II армий усматриваю, что они не представляют должной крепости, что может быть объяснено недостаточно серьезным отношением к этому вопросу со стороны всех начальствующих лиц. Приказываю принять самые энергичные меры немедленно для того, чтобы привести позиции в такой вид, который дал бы уверенность в возможности широкого маневрирования армий фронта».

Вот каковы наши позиции, вот что мы сделали на них за три с половиною месяца, а теперь будем во льду работать.

► В Бухаресте, Стокгольме и Копенгагене учреждены особые агентуры, состоящие в ведении главного управления Генерального штаба и называющиеся Agence thelegraphique du Nord et du Sud, попросту «Нордзюд». Присылаемые ими сведения редактируются в Генеральном штабе, в делопроизводстве полковника Водара подполковником Владиславлевым и ежедневно сообщаются сюда Ассановичу. Сегодня «Нордзюд» сообщил, что «мирные переговоры Черногории с Австрией порваны, король Черногорский уезжает в Италию; ходят слухи, что виновницей капитуляции черногорской армии была итальянская королева, желающая сохранить престол для отцовской династии». Ассанович все время высказывает недоверие к агентам, подчеркивая в своих телеграммах неэкономную трату посылаемых Ставкою сумм и сообщение всякого мелочного вздора (все серьезное попадает одновременно в общую печать).

Правда, последний прием, как и было условлено, употребляется для отвода глаз нейтральных правительств от агентов, которые-де работают для прессы, но, во всяком случае, агенты уж очень им злоупотребляют. Ставке приходится получать снятое молоко, а сливки пристраиваются Владиславлевым в «Речь», где он и сам энергично сотрудничает.

► Агент Кюрц, данный нашей армии из Департамента полиции, работал в Румынии, теперь по требованию Пустовойтенко он передан Юго-Западным фронтом в его распоряжение, арестован и послан в Петроград. Подробности достану.

► От всех управлений штаба, кроме генерал-квартирмейстер-ского, офицеры черной кости, то есть не Генерального штаба, приглашаются к царскому столу по особой очереди. Не Генерального штаба штаб-офицеры нашего управления вовсе не приглашаются, потому что не указаны в списке, составленном Ассановичем для двора. Наш подполковник Протопопов поднял этот вопрос и довольно решительно разговаривал с Ассановичем. Результат неизвестен, но черная кость очень им интересуется. Я заинтересован, как летописец, – надо же хоть раз побывать у царя.

► Вчера царь (он здесь с 31 декабря) был в штабном кинематографе, дававшемся для учащихся средних учебных заведений города.

► Заведующий оперативным отделением нашего управления полковник Иван Иванович Щолоков многое знает из прошлой Ставки, где он совершенно незаслуженно играл видную роль, и, как сам сказал мне, ведет записки для будущей истории войны. Вел их и Ю.Н. Данилов (черный). Щолоков вернулся с Кавказского фронта, куда возил и откуда привез секретные документы. Во всех наших неудачах он обвиняет основной план военных министров после Японской войны (Куропаткина и Сухомлинова): уже тогда стало ясно, что Россия будет нуждаться в армии, а не во флоте, и потому надо было вести энергичнее и шире развертывание наших сухопутных сил и средств, понимая, что наша линия обороны – меридиан Варшавы. Этого сделано не было; Сухомлинов вообще не понимал своего долга. Французы пытались наступать в Шампани и еще раз подтвердили, что большое наступление невозможно без грандиозного снабжения снарядами и тяжелой артиллерией, а между тем делать тяжелую артиллерию теперь, во время войны, невозможно. Французы сосредоточили тогда на разных, параллельных линиях до 1000 орудий разных калибров и выпустили из них в 3 дня 3 000 000 снарядов. Тактический успех был, но чего он стоил… Многие орудия пришли в полную негодность. (Это все он сообщил мне со слов генерала Д’Адама.) При Данилове Щолоков участвовал в разработке всех общих операций, теперь делает гораздо меньше – все взял в свои руки сам Алексеев, «не обременяя» даже и генерал – квартирмейстера. Щолоков всегда был секретарем всех оперативных совещаний на фронтах (и здесь), когда туда выезжали великий князь Николай Николаевич и Данилов.

Николай Николаевич, ежедневно приглашавший его в Ставке к своему столу наряду с полковниками Скалоном, Самойло и С.М. Трухачевым, говорил с ним за это его пребывание в Тифлисе в общей сложности около 8 часов и очень интересовался настоящим ходом событий на нашем Западном фронте.

► На выговор-телеграмму начальника штаба от имени царя Иванов сегодня ответил: «Основною целью действий IX армии в течение настоящей операции было отвлечение ее активными предприятиями сил противника от направления главного нашего удара, который производится VII армией, почему я и не считал себя вправе отменять задуманного командующим IX армией на 6 января наступления, которое к тому же приводило к занятию высот левого берега р. Хмкей, командующих на значительное расстояние над правым ее берегом. Если в течение последних 6 или 7 недель произошла решительная перемена в той политической обстановке, которая имелась в виду вашими предложениями от 5 и 10 ноября, то прошу поставить меня о том в известность на предмет внесения необходимых и, вероятно, существенных изменений в операциях Юго-Западного фронта. При этом считаю долгом добавить, что одною из главных причин неудач настоящего нашего наступления надлежит признать малочисленность мортирной и тяжелой артиллерии, малые ее калибры, малое число пулеметов и недостаточное снабжение всей артиллерии и пулеметов боевыми припасами. Если недостаток этих артиллерийских средств не может быть устранен к весне, когда обстановка может осложниться для нас неблагоприятно в политическом и стратегическом отношениях, то, несмотря на понесенные нами большие потери в людях и оружии, нам надлежит продолжать добиваться успеха в настоящей нашей операции с некоторыми в ней поправками, не исключая, быть может, коренного изменения района нашего главного удара».

Алексеев телеграфировал Иванову в ответ приказание царя продолжать наступление фронта, а затем уже вечером послал другую депешу, в которой сказал, что позволяет себе заметить, что доводы Иванова о неудаче операций не заслуживают серьезного значения, так как из телеграммы командующего IX армией Лечицкого, посланной командирам его корпусов, видно, что войска сами не сумели использовать своих сил и средств, не делали ходов сообщения, стреляли без толку и т. д., что пора кончить опыты, которые всегда так дорого нам стоят, требовать от армий точного исполнения своих указаний, а последние давать в строгом соответствии с указаниями Ставки и т. п.

► В немецких газетах масса умышленно сочиненного вздора о нашей буковинской операции. Так, в Berliner Tageblatt (10 января): «Сам царь принял на себя Верховное командование над атакующими войсками; это показывает, какие надежды возлагались русскими на это наступление. Царь в сопровождении генерала По прибыл в Могилев и произвел смотр войскам. Царь обратился с речью к солдатам, объяснил им важное значение предстоящих сражений и заклинал их исполнить свой долг».

Nowa Reforma (Краков, 10 января): «Русские пленные рассказывают, что в русской армии часто происходят бунты среди солдат магометанского вероисповедания. Около двух недель тому назад в Хотине взбунтовались два туркестанских полка и отказались отправляться на театр военных действий. Полк казаков усмирил бунтовщиков. Взбунтовавшиеся полки отправлены вглубь страны, и по данному делу производится расследование».

Berliner Tageblatt 24 января: «В руки австро-германских войск попал приказ генерала Иванова. В приказе говорится, что царь предписал взять Черновцы ко дню крещения (6 января). Каждому солдату, которому удастся исполнить приказ царя, будет разрешено в продолжение двух дней грабить Черновцы. Каждому солдату, принадлежащему к составу роты, вошедшей первой в Черновцы, будет подарено 50 р. По словам пленных, инициатива русского наступления на бессарабском фронте принадлежала царю».

► Сегодняшняя шифрованная телеграмма генерала Дитерихса Пустовойтенко:

«Считаю нужным доложить некоторые выводы из длинной беседы с австрийским политическим агентом, известным вам от прапорщика Орлова. Агент офицер-академик работает в объединенном в Берлине австро-германском разведывательном бюро, руководимом фон Люцовом, при объединенном же австро-германском Генеральном штабе. Агент первоначально поработал на итальянском фронте; по его словам, Италия серьезных боевых выступлений не предпримет, так как между Италией и Германией заключен будто бы договор, в силу которого, как бы ни кончилась борьба на других фронтах, Италии гарантировано присоединение Триеста и Триента. В феврале агент был послан во Львов для организации агентурной сети в тылу русских армий, ввиду решенной операции на русском фронте. По его словам, ныне Германии приходится в третий раз менять план выполнения такой операции, которая имела бы решительное влияние на исход кампании. Первый план заключался в разгроме Франции австро-германцами: план потерпел неудачу вследствие ошибок кронпринца и ввиду перехода русских в наступление, что вызвало спешное возвращение австрийских корпусов с французского фронта. Второй план, за успех коего ручался Гинденбург, заключался в разгроме русской армии и вызове этим в России революции. Ни того ни другого достигнуть не удалось, и в Германии сложилось мнение, что искать решения кампании на русском фронте не приходится. В силу этого в ноябре было решено по окончании частной, не предусматривавшейся ранее сербской операции перенести центр тяжести борьбы вновь на французский фронт и искать решительных результатов там. Для этой операции намечалось взять с русского фронта все, что только возможно, причем допускается постепенный медленный отход левого крыла, действующего севернее Полесья. Главные надежды на успех предстоящей атаки на французском фронте возлагаются на вновь изобретенный снаряд крупного калибра, наполненный очень ядовитым газом, который способен умерщвлять все живое до расстояния в 500 метров вокруг разрыва. Специальная фабрика этих снарядов в Берлине и заготовка их идет в течение всей зимы. Если бы этот план все же не удался, то с весны намечалось перенести операции на наш Юго-Западный фронт, для чего он и был послан в Волочиск для организации и подготовки новой агентурной сети; цель этой последней операции он объясняет тем, что в Германии и Австрии иссякают источники пополнения. Вместе с тем признается, что левое крыло германцев севернее Полесья занимает выгодное положение; южнее Полесья считается необходимо выдвинуться вперед, дабы захватить богатые по производительности земли и окончательно локализировать Румынию. После этого Германия предполагает будто бы остановиться на всех фронтах, создать непреодолимые по технике искусственные преграды, вооружив их главным образом колоссальной артиллерией и громадным количеством пулеметов, которые восполнят недостаток пехоты. В Германии считают, что при этом в продовольственном отношении будущий год будет гораздо легче, чем теперешний, так как культивировка захваченных земель даст достаточное количество продуктов для прокормления центральных держав».

► Эверт донес, что 23 декабря около озера Вишневского немцы уже употребили снаряды с особым удушливым газом. Профессор Лавров нашел, что надо сделать исследование; кроме того, газ послан на исследование в Петроград, в комиссию по заготовлению удушливых газов и в лабораторию Юрьевского университета. Но уже и сейчас можно сказать, что наши противогазные маски вряд ли могут предохранить от этого нового оружия противника.

► Трепов телеграфировал начальнику штаба, чтобы он высказался по вопросу о немедленном взятии в казну Московско-Виндаво-Рыбинской железной дороги, правление и персонал которой совершенно не в состоянии использовать силы дороги, везде стоят грузы и холодные паровозы. Дорогу ревизует генерал-лейтенант фон дер Poon, при котором сейчас и находится весь ее начальствующий персонал. Что-то припахивает братцем-концессионером…

► Плеве принимает меры для отправки выздоровевших офицеров в строй и в штабы на замену здоровых, которым место в строю… Явление, наблюдавшееся в Японскую войну, но тогда его объясняли непопулярностью самой войны. Оно подсказало генералу Янушкевичу послать такое письмо начальнику Главного штаба Михневичу от 28 июля 1914 г.: «Во время минувшей войны с Японией нередко наблюдались случаи, что эвакуированные с театра военных действий раненые и больные воинские чины, по излечении от ран и болезней, весьма продолжительное время продолжали оставаться, вследствие различных причин, вне театра военных действий. Во избежание повторения подобных случаев в настоящую войну имею честь просить ваше высокопревосходительство не отказать в принятии соответствующих мер к тому, чтобы оправившиеся от ран и болезней воинские чины незамедлительно возвращались к своим частям».

Этот приказ нисколько не взволновал штабы, управления и тыловые учреждения: там все невидимо держится круговой порукой телоохранительной протекции, и все спрятавшиеся хорошо понимают, что начиная со штабов фронтов никто и никуда откомандирован не будет – такова практическая участь всех хороших слов в нашей армии, где закон и приказы пишутся не для исполнения, а для систематического и постоянного обхода… Посмотреть только, что за муравейники лодырей завелись в Петрограде, в этом центре трусящего тыла. Назову для примера хотя бы управление по ремонтированию кавалерии: там люди сходятся к 12 ч дня, чтобы позавтракать и, поговорив о новостях, разойтись в два, а между тем штат управления на время войны усилен.

Приказы по всем армиям изобилуют мерами, принятыми для привлечения здоровых офицеров к своим прямым обязанностям. Приведу только один приказ по Северо-Западному фронту от 15 сентября. 1915 г.: «Из полученных Ставкой сведений усматривается, что ближайшие войсковые тылы переполнены вполне здоровыми строевыми офицерами, тогда как части, в которых продолжаются большие потери, имеют в качестве офицерского состава почти одних прапорщиков. Так, полковые штабы, обозы 2-го разряда, различные нестроевые должности в полках, штатные и нештатные, заняты в громадном большинстве частей здоровыми офицерами, которые ни разу не были эвакуированы. Ввиду неоднократных указаний о необходимости направления в строй всего здорового офицерства главнокомандующий приказал отнюдь не позже 15 октября: а) все указанные должности заместить исключительно эвакуированными, главным образом вследствие ранений, офицерами; б) всех офицеров, ныне занимающих означенные должности, назначить обязательно в строй; в) откомандировать в строй всех офицеров, прикомандированных к обозам и полковым штабам. Распоряжение это отнюдь не отменяет разрешения при малом составе людей свертывать полки в один-два батальона, оставляя необходимое число офицеров, а остальных для сохранения кадра иметь в обозе 2-го разряда. На должность офицеров для связи и заведующих полковыми обозами разрешено оставить здоровых офицеров, и г) после 15 октября произвести распоряжением командиров корпусов фактическую проверку исполнения изложенного, предварительно поставив в известность командиров частей и начальников дивизий о строжайшей ответственности за невыполнение этого распоряжения».

10-е, воскресенье

7 января Белецкий писал начальнику штаба: «Ввиду поступивших в Отделение по охранению общественной безопасности и порядка в г. Петрограде сведений о предполагаемом крупном революционном выступлении в день 9 января представителей местной организации Российской социал-демократической рабочей партии, распространении в значительном количестве прокламаций и попытках со стороны революционного подполья склонить к выступлению воинские части, – в период времени с 18 по 21 декабря минувшего года были произведены аресты наиболее видных членов названной организации, в числе 16 человек. По обыску у одного из задержанных были найдены типографские принадлежности, а также адреса оставшихся на свободе партийных лиц. По разработке этих адресов в ночь на 27 декабря были задержаны еще 7 лиц, явившихся также видными деятелями петроградской социал-демократической организации. Наряду с этим обыском, произведенным у лица, ведшего исключительно революционную работу среди нижних воинских чинов и печатавшего ко дню 9 января воззвания „К солдатам“, обнаружены, помимо предметов тайной типографии, оттиски печати Петроградского комитета Российской социал-демократической рабочей партии и 330 свежеотпечатанных экземпляров прокламации от имени этого комитета „К солдатам“, представляющей по своему содержанию призыв к прекращению войны, а также к объединению солдат и рабочих для свержения самодержавия и устройства республиканского образа правления».

► В деле нашего Бюро Ассановичем до сих пор ничего не сделано.

► Сейчас в Германии корова стоит 1000–1500 марок, курица – 10 марок, поросенок – 30 марок; хлеба очень мало, картофеля тоже, то и другое выдается всем и везде по специальным карточкам в крайне ограниченном, но для всех одинаковом количестве, с свойственной немцам прямолинейностью. Странно как-то, но, конечно, целесообразно.

► Пустовойтенко держит месяцы без всякого движения исправленное мною еще в полку Наставление для стрельбы из японской винтовки…

Здесь я прерываю дневник, чтобы снова вернуться к нему после исследования о военной цензуре, которое, хотя и отвлечет внимание читателя в другую, совершенно специальную сторону, но крайне необходимо именно на отведенном ему здесь месте. В последующих записях дневника, сделанных мною после основательного изучения вопроса о постановке дела военной цензуры, я все время буду иметь в виду читателя, уже хорошо знакомого с этим исследованием; без соблюдения этого условия мои записи будут мало понятны.

ВОЕННАЯ ЦЕНЗУРА

В своих печатных трудах я уже неоднократно высказывал бесспорную, но и простую мысль: оценка любого момента всей внутренней политики нереволюционного правительства всегда безошибочно совпадает с пределами гласности и законностью проведения их на практике. Гласность – это камень, на котором историк пробует амальгаму общей политики. В истории дореволюционной России я не знаю исключений из этого правила: все моменты ее жизни в XIX и XX столетиях удивительно точно отражены в юридическом и административном положении печати.

До опубликования закона 5 июля 1912 г. (21 июля 1912 г.) об изменении действующих законов о государственной измене путем шпионства свобода печатного слова в области военного и морского дела регулировалась главой IV Уголовного уложения 1903 г. «О государственной измене» и пунктами 3 и 5 статьи 1034^4 Уложения о наказаниях[18], а самая армия была защищена ст. 1034^5 Уложения, гласившей: «Виновный в оскорблении в печати войска или воинской части наказывается заключением в тюрьме на время от 2 месяцев до 1 года и 4 месяцев», и статьей 281[18] того же узаконения: «Виновный в публичном разглашении или распространении: 1) заведомо ложных о деятельности правительственного установления или должностного лица, войска или воинской части сведений, возбуждающих в населении враждебное к ним отношение, подвергается заключению в тюрьме на время от 2 до 8 месяцев, или аресту не свыше 3 месяцев, или денежному взысканию не свыше 300 р. Если последствием такого разглашения или распространения было народное волнение, или противодействие власти, или нарушение порядка в воинской части, то виновный подвергается заключению в тюрьме на время от 2 месяцев до 1 года и 4 месяцев».

Глава «О государственной измене» содержала в себе двенадцать статей (108–119), из которых одни предусматривали преступления, возможные в мирное время, другие – в военное.

Статьи первой категории вменяли в вину:

1) «побуждение иностранного правительства к военным или иным враждебным действиям против России, или к прекращению военного с ней союза, или к уклонению от заключения такого союза» (ст. ПО);

2) «обещание, прежде объявления войны, иностранному правительству за себя или за других содействовать его военным против России действиям» (ст. ПО);

3) «опубликование или сообщение правительству или агенту иностранного государства, не находящегося в войне с Россией, плана, рисунка, документа, копии с оных или сведения, которые заведомо долженствовали, в видах внешней безопасности России, храниться в тайне от иностранного государства» (ст. 111);

4) «снятие без надлежащего разрешения плана или составление рисунка или описания российского укрепленного места или установленных района или эспланады оного, военного судна или иного военного сооружения, предназначенного для защиты страны» (ст. 112);

5) «проникновение без надлежащего разрешения, скрыв свое звание, имя, подданство или национальность или посредством иных уловок, в российское укрепленное место, военное судно или иное военное сооружение, предназначенное для защиты страны» (ст. 113);

6) «заготовление средств нападения или защиты от неприятеля, заведомо негодных для употребления» (ст. 114);

7) «поставка предметов довольствия для действующей армии или ее госпиталей или для действующего флота или его госпиталей заведомо вредных для здоровья или заведомо негодных для употребления предметов довольствия» (ст. 115);

8) «действия уполномоченного России, направленные к заключению договора с иностранным правительством заведомо во вред России, или дипломатические переговоры его с иностранным правительством, клонящиеся заведомо ко вреду России» (ст. 116);

9) «повреждение, сокрытие, захват или подлог документа, служащего заведомо доказательством права России по отношению к иностранному государству» (ст. 117);

10) «повреждение или перемещение пограничного знака или иное искажение линии государственной границы с целью предания иностранному государству части России» (ст. 117).

Статьи второй категории вменяли в вину:

1) «способствование или благоприятствование неприятелю в его военных или иных враждебных против России действиях» (ст. 108);

2) «вступление в войско заведомо неприятельское или невыбытие из оного» (ст. 109).

Из приведенного ясно, что, собственно, в печати и в речах и докладах на публичных собраниях возможны были нарушения лишь ст. ПО, 111 и 108, и здесь же необходимо оговориться, что ни одна из этих трех статей печатным или публичным словом нарушена в России не была, и притом совершенно сознательно, а отнюдь не по внимательности и бдительности полицейской власти.

5 июля 1912 г. был высочайше утвержден одобренный Государственным советом и Государственной думой новый закон, внесший весьма серьезные изменения в действовавший до того закон о государственной измене путем шпионажа.

Здесь я остановлюсь только на тех преступлениях, которые могут быть совершены в печатном или публичном слове.

Прежде всего эти серьезные перемены состояли в изменении уже приведенной ст. 111 Уголовного уложения: «способствование правительству или агенту иностранного государства в собирании сведений или предметов, касающихся внешней безопасности России или вооруженных ее сил или сооружений, предназначенных для военной обороны страны»; при этом покушение так же наказуемо.

Во-вторых, законом 5 июля 1912 г. было введено новое понятие преступного деяния, вылившееся и в новую статью: «опубликование, сообщение или передача другому лицу, в интересах иностранного государства, без надлежащего уполномочия: 1) долженствовавших сохраняться в тайне сведений или предметов, касающихся внешней безопасности России или вооруженных ее сил или сооружений, предназначенных для военной обороны страны, 2) плана, чертежа, рисунка либо иного изображения или описания российского укрепленного места, установленных района либо эспланады оного, военного судна либо иного сооружения, предназначенного для военной обороны страны, или документа, касающегося мобилизации и вообще распоряжений на случай войны» (ст. 111^1).

Наконец, в-третьих, статьей 1 отд. II министру внутренних дел было предоставлено «воспрещать на определенный срок сообщение в печати сведений, касающихся внешней безопасности России или вооруженных сил ее или сооружений, предназначенных для военной обороны страны». (Эта статья тогда же вошла в устав цензурный под номером ИЗ^1.)

Это право снова поставило всю печать в зависимость от личности министра внутренних дел и политики Совета министров, который, согласно той же статье, должен рассматривать перечень вопросов, подвергающихся изъятию из печати, и представлять их на высочайшее рассмотрение.

Таким образом, в сущности говоря, был реставрирован принцип ст. 140 доконституционного устава о цензуре и печати – принцип безудержного произвола, который так долго угнетал русское печатное слово[19], и притом опять-таки эксплуатация этого произвола (а он у нас именно эксплуатируется, как природное богатство) отдана министру внутренних дел без всякой его зависимости в таком важном и специальном вопросе от мнения даже военного и морского министров.

Государственная дума только позже (в 1916 г.) сознала, какую она сделала оплошность, поддавшись в 1912 г. на реакционную удочку – ловко замаскированную борьбу со шпионажем. Третья Дума приняла на себя великий грех такой своей опрометчивостью и крайне поверхностным отношением к юридическому существу проходящих через нее законов в их целом.

Министр внутренних дел не спешил воспользоваться своим правом, понимая, что поспешность могла открыть глаза на истинную роль нового закона, и только 28 января 1914 г. был опубликован первый «Перечень» сведений по военной и военно-морской частям, оглашение коих в печати воспрещалось, на основе ст. 1 отд. II закона 5 июля 1912 г., с указанием, что срок действия «Перечня» определен на год, то есть до 28 января 1915 г. (Собрание узаконений и распоряжений правительства 1914 г., отдел первый, № 26).

Вот этот «Перечень»:

«1. О предполагаемых и вводимых изменениях в вооружении армии и флота.

2. О сформировании новых воинских частей и учреждений армии и флота и об изменении в численном составе существующих.

3. О вооружении строящихся и намеченных к постройке боевых судов флота.

4. О ремонтных работах на судах флота, временно нарушающих их боевую готовность.

5. О количестве боевых припасов и иных запасов для надобностей военного времени в войсках, укрепленных пунктах, портах и на военных судах.

6. О современном боевом состоянии и значении для военного времени крепостей, укреплений, военных портов и опорных пунктов (баз), о производимых в них работах по усилению их боевой готовности, а равно о предположениях по созданию новых и расширению или упразднению существующих укрепленных или опорных пунктов.

7. О боевом маневрировании и производстве стрельбы во флоте.

8. О ходе и результатах поверочных и опытных мобилизаций в армии и флоте.

9. О ходе маневров и подвижных сборов в пограничных губерниях и областях.

10. О прекращении увольнения воинских чинов в отпуск и о вызове к своим частям находящихся в отпуску и в запасе, о задержке увольнения воинских чинов в запас, о передвижении войск к границам и о фрахтовке или стягивании коммерческих судов к портам.

Примечание. Действие настоящего перечня не распространяется на те сведения, которые опубликованы или впредь будут опубликованы Правительствующим сенатом или военным и морским ведомствами или же разрешены будут к опубликованию названными ведомствами».

Внимательному читателю ясно, что строгое соблюдение этого «Перечня» печатью не обеспечивало военной тайны, так как все эти сведения оставались доступными для речей и докладов в публичных собраниях; министр внутренних дел тогда еще не хлопотал о праве влиять и на содержание устного слова, которое, по его же милости, не очень-то процветает в России. Он хорошо понимал, что при том положении, которое у нас занимает устное слово, сколько-нибудь широкое оглашение военной тайны было едва ли возможно. Это – одна сторона дела. Другая – «Перечнем» общество было совершенно устранено от обсуждения военных и военно-морских нужд страны, проще – все военное и морское дело было изъято из сферы его компетенции; правительство в лице Совета министров санкционировало столетнюю рутину, в силу которой все штатское, не военное русское общество было поставлено далеко за пределы досягаемости до него вопросов защиты родины. Страна, как это уже указывалось мной неоднократно, никогда не признавалась способной понимать, а тем более влиять на боявшиеся света военное и морское ведомства, традиционно считавшие себя не подлежащими ничьему контролю и вмешательству, кроме верховной власти.

Все это и дало свои плоды…

Подписав первый «Перечень» за полгода до объявления войны, Н.А. Маклаков связал свое имя с актом, который сразу заткнул рот всем, кто собирался и должен был кричать о деяниях его сочлена по кабинету, Сухомлинова, о трогательном единении с ним других членов горемычного министерского блока. Властно была сокрыта правда; страна успокоилась страшным неведением; Сухомлинова и его сотрудников по ведомству не беспокоило жало гласности; всем, кто мог и хотел вскрыть истинные результаты их предательской политики, сковали мысль и руки. Горемыкинское правительство сделало свое традиционное дело.

12 июля 1914 г., когда гроза войны вот-вот должна была разразиться, был опубликован второй, новый, значительно дополненный «Перечень». Разумеется, в такой обстановке за ним был raison d’etre, но не за всеми пунктами одинаково основательный и бесспорный.

Если бы в п. 7 не была включена по настоятельной, как оказывается, просьбе Рухлова невозможность обсуждения в печати «провозоспособности и технического состояния железных дорог», Россия не пережила бы в 1914–1916 гг. всего того хозяйственного ужаса и кошмара, которые выпали на ее долю, – неспособность негодяя-министра так или иначе была бы парализована указанием на необходимые меры; у правительства были бы отняты основания держать Рухлова еще год у власти и дать ему прославить свое имя наравне с Сухомлиновым.

То же самое надо сказать и о п. 16. «Заготовки» не опасны, это – не склады; факт заготовок не может быть секретом, потому что даже готтентоты понимают, что во время войны надо производить усиленные заготовления; между тем насколько было бы упрощено все дело заготовок и, главное – сколько миллиардов народных денег не попало бы в руки титулованных и других всякого ранга негодяев, сделавших себе из тайны заготовок верную доходную статью.

Пункт же 15 вызывает просто недоумение. О каких «предположениях по поводу военных действий армии и флота» идет в нем речь, не говоря уже о безграмотности самой кодификации? Кто же, кроме армии и флота, вообще способен на военные действия? Если здесь подразумеваются предположения высшего командования и низших штабов, то им самим хорошо известно, что вообще оперативная часть облечена военными законами полной тайной; если же хотели лишить права кого бы то ни было высказывать в печати свои мысли по поводу будущих военных действий, то это было совершенно нежизненно, что и обнаружилось с первого дня войны: «обозреватели», не исключая официальных органов правительства, начали свою работу тогда же.

Привожу и самый второй «Перечень», изданный в отмену первого, с указанием в скобках цифр, соответствующих пунктам первого «Перечня» (Собрание узаконений и распоряжений правительства 1914 г., отдел первый, № 170).

«1. Об устройстве, составе и численности всякого рода воинских частей и учреждений военного и морского ведомств, а равно о местах расположения и о передвижении сих частей и учреждений и об изменениях в их устройстве, составе и численности.

2 (3, 5). О вооружении, снаряжении, обмундировании, довольствии, санитарном состоянии, боевых качествах и всякого рода техническом оборудовании армии и флота или их отдельных частей, а равно и о всех предполагаемых и вводимых изменениях по сим предметам.

3 (1, 2, 6). О современном состоянии, вооружении, снаряжении, снабжении всякого рода запасами и значении для военного времени крепостей, укреплений, опорных пунктов (баз) и военных портов, а также о проектировании и сооружении новых и расширении или упразднении существующих, о численности и составе их гарнизонов.

4. О местах расположения и о передвижении отрядов и учреждений добровольной санитарной помощи.

5 (4). О производстве всякого рода работ в крепостях, укреплениях, опорных пунктах (базах), военных портах, на судах флота и по подготовке позиций, а также на заводах по изготовлению заказов военного и морского ведомств для надобностей военного времени.

6 (8). Сведения, указывающие на подготовку к мобилизации воинских частей и учреждений военного и морского ведомств, о приведении их на положение военного времени, о производстве поверочных и опытных мобилизаций, а также о всякого рода распоряжениях различных ведомств, касающихся мобилизации и сосредоточения армии и флота.

7. О сооружении провозоспособности и техническому состоянию железных дорог, о работах на них с целью развития провозоспособности, а также о деятельности их по перевозке войск и военных грузов; о строящихся и предположенных к постройке новых железных дорогах в пограничных губерниях и областях.

8. О состоянии существующих и о сооружении новых грунтовых, шоссейных и водяных путей в пограничных губерниях и областях и о работах, производящихся на сих путях.

9. О техническом состоянии, числе, протяжении и направлении существующих и об открытии новых телеграфных и телефонных линий и учреждений как правительственных и земских, так и частных, в пограничных губерниях и областях, а равно о станциях беспроволочного телеграфа во всей империи.

10 (10). О прекращении увольнения воинских чинов в отпуск и о вызове к своим частям находящихся в командировке, в отпуску и в запасе; о задержке увольнения воинских чинов в запас; о поездках начальников отдельных частей и высших начальствующих лиц.

11. О неопубликованных высочайших приказах по военному и морскому ведомствам.

12 (7). О боевом маневрировании и производстве стрельбы во флоте.

13 (9). О маневрах и подвижных сборах в пограничных губерниях и областях.

14. О военных и военно-морских мероприятиях России за границею.

15. О предположениях по поводу военных действий армии и флота.

16. О всякого рода заготовках и складах для нужд военного и морского ведомств как в России, так и за границей.

17. О поимке шпионов, о суде над ними и о приведении в исполнение приговоров.

18. Фотографические снимки, эстампы, рисунки и т. п. изображения, могущие дать сведения, не подлежащие распространению на основании сего перечня.

Примечание. Действие настоящего перечня не распространяется на те сведения, которые опубликованы или впредь будут опубликованы Правительствующим сенатом либо военным и морским ведомствами или же разрешены будут к опубликованию названными ведомствами.

Воспрещение сие действительно в течение года со дня опубликования».

Но вот гром грянул… Красиво приняла его Россия, приняла, как принимается первая весенняя гроза, так бесспорно доказывающая приближение тепла и солнечного света.

Блажен, кто верует,

Тепло тому на свете…

20 июля последовал указ Правительствующему сенату. К содержанию его и связанных с ним законодательных и административных мер мне придется часто возвращаться, сейчас же важно остановиться только на статье II этого акта. Как я уже говорил, устное публичное слово не было связано первыми двумя «Перечнями» – они касались только печати. Теперь министру внутренних дел было предоставлено «воспрещать, по объявлении мобилизации и во время войны, сообщение в речах и докладах, произносимых в публичных собраниях, сведений, касающихся внешней безопасности России или вооруженных ее сил или сооружений, предназначенных для военной обороны страны».

Соответственно с этим тем же указом Уложение о наказаниях было дополнено новой статьей, предусматривающей, подобно п. 5 ст. 1034^4, «публичное оглашение в речах или докладе, а равно и распространение посредством печати, по объявлении мобилизации или во время войны, указанных выше сведений, вопреки состоявшемуся в установленном порядке воспрещению их оглашения». Эти преступления караются заключением в тюрьме на время от 2 до 8 месяцев (ст. 275^2).

Нельзя не отметить существенную разницу этих двух карательных статей и невдумчивое отношение к ним кодификатора: ст. 1034^4 устанавливает ответственность всегда, ст. 275^2 – только по объявлении мобилизации или во время войны.

Итак, с 20 июля 1914 г. министр внутренних дел стал во главе влияния на все публичное слово в России, как на печатное, так и на устное. Тогда же Совет министров положил представить на высочайшее утверждение второй «Перечень», сделав его обязательным уже и для речей и докладов в публичных собраниях. Высочайшее утверждение последовало в тот же день, и таким образом создался третий по порядку «Перечень», буквально повторивший все содержание второго (Собрание узаконений и распоряжений правительства 1914 г., отдел первый, № 191).

Но, по-видимому, такой поспешный ход утверждения третьего «Перечня», по существу, уже не удовлетворил министра внутренних дел Маклакова. 26 июля 1914 г. был опубликован четвертый «Перечень», значительно более полный и потому значительно более стеснительный для общественной мысли и народного мнения. Совет министров рассмотрел этот «Перечень» 24 июля и в тот же день представил его на высочайшее рассмотрение.

«1 (1). Об устройстве, составе и численности всякого рода частей сухопутных и морских сил, а равно учреждений военного и морского ведомств; об изменениях в устройстве, составе и численности сих частей и учреждений.

2. О личном и командном составе войсковых частей и учреждений военного и морского ведомств.

3 (2). О вооружении, снаряжении, обмундировании, довольствии, санитарном состоянии, всякого рода технических средствах и боевых качествах армии и флота; о боевых и морских качествах строящихся и намеченных к постройке военных судов.

4 (3). О назначении, современном состоянии, вооружении, снаряжении и снабжении крепостей, укреплений, морских баз и военных портов; о проектировании новых и упразднении существующих, о численности и составе их гарнизонов.

5 (4). О местах расположения и о передвижении частей и учреждений, указанных в п. 1, а равно учреждений добровольной санитарной помощи.

6 (5). О производстве всякого рода работ в крепостях, укреплениях, морских базах, военных портах, на судах флота, на заводах по изготовлению заказов военного и морского ведомств и о подготовке позиций.

7. О боевой готовности армии и флота.

8 (6). Сведения, указывающие на начало мобилизации определенных частей и учреждений, указанных в п. 1, о ходе мобилизационных работ и окончании мобилизации, о готовности означенных частей и учреждений к перевозке на театр военных действий, о прибытии туда как сих частей и учреждений, так и отдельных лиц, а также о всякого рода распоряжениях различных министерств, поскольку они касаются мобилизации и сосредоточения армии и флота на театре военных действий.

9. О порядке укомплектования во время войны частей и учреждений, указанных в п. 1.

10 (7). О сооружениях провозоспособности и техническом состоянии железных дорог, о работах на них, производящихся с целью развития провозоспособности, а также о деятельности их по перевозке войск и военных грузов; о постройке новых железных дорог на театре военных действий.

11 (8). О состоянии существующих и о сооружении новых грунтовых, шоссейных и водяных путей на театре военных действий и о работах, производящихся на них.

12 (9). О техническом состоянии разного рода телеграфных и телефонных линий и учреждении на театре военных действий, о числе, протяжении и направлении упомянутых линий, как военных и морских, так и правительственных, земских и частных, о станциях беспроволочного телеграфа во всей империи; о проведении новых телеграфных и телефонных линий на театре военных действий.

13. О стратегических и тактических свойствах местности театра войны.

14. О высочайших смотрах и объездах войск, а также о проводах и следовании войсковых частей, начальствующих лиц и отдельных офицеров армии и флота.

15 (11). О высочайших приказах в той их части, которая касается как отдельных лиц, так и целых частей и учреждений, указанных в п. 1.

16. О содержании писем и телеграмм лиц, входящих в состав армии и флота.

17 (12). О занятиях, всякого рода упражнениях и стрельбах армии и флота.

18. О производстве поверочных и опытных мобилизаций частей и учреждений, указанных в п. 1.

19 (14). О военных и военно-морских мероприятиях России за границей.

20 (15). О предположениях и действиях армии и флота и о всякого рода военных событиях, а равно о всякого рода слухах, к ним относящихся.

21 (16). О заготовлениях для нужд военного и морского ведомств как в России, так и за границей.

22. О потерях в личном и материальном составе армии и флота, о фамилиях выбывших из строя.

23 (17). О поимке шпионов, о суде над ними и о приведении в исполнение приговоров.

24. О волнениях среди жителей занятых нашими войсками областей, о железнодорожных, пароходных и других катастрофах, а равно об эпидемиях на театре военных действий, о взрывах и пожарах в частях и учреждениях, указанных в п. 1.

25 (18). Фотографические снимки, эстампы, рисунки и т. п. изображения, могущие дать сведения, не подлежащие распространению на основании сего перечня.

Примечание. Действие настоящего перечня не распространяется на те сведения, которые опубликованы или впредь будут опубликованы Правительствующим сенатом либо военным и морским ведомствами или же разрешены будут к опубликованию названными ведомствами.

Воспрещение сие действительно в течение года со дня опубликования».

Прежде всего надо отметить, что пункты 2, 7, 9, 13, 14, 16, 18, 22 и 24 введены впервые. Независимо от этого в прежде существовавшие пункты введены более или менее существенные изменения, из которых самым значительным было изменение пункта 15, получившего номер 20. Внимательный и вдумчивый человек не может не понять, что точное соблюдение печатью, ораторами и докладчиками приведенного перечня было бы равносильно совершенному замалчиванию всей войны, всех обстоятельств жизни страны, всей внутренней политики, всех нужд армии и государства, всех его сословий и классов – словом, всего, что выходило бы из области изящных искусств, балета, частью театра и подобных сторон жизни. Все остальное, то есть самая жизнь, было бы допустимо лишь постольку, поскольку перечень нарушался бы, в силу примечания, со стороны Сената и военного и морского ведомств, если бы они все-таки хотели поведать стране хоть что-нибудь. Ясно, что, как это всегда и бывает, бюрократически созданный закон не нашел полного применения в практической жизни и работе, и потому со дня своего опубликования (26 июля 1914 г.) он уже был осужден на обычную участь всех русских бюрократических актов: с одной стороны, на систематическое его игнорирование, с другой – на крайне произвольное толкование, опирающееся на нашу народную поговорку: закон что дышло – куда повернут, туда и вышло…

14 ноября 1914 г. было опубликовано дополнение к четвертому «Перечню», состоящее всего из одного пункта с примечанием, удостоившееся высочайшего одобрения 9 ноября (Собрание узаконений и распоряжений правительства 1914 г., отдел первый, № 313)[20]:

«I. О предложениях, постановлениях и мероприятиях по Совету министров, как связанных с чрезвычайными расходами на потребности военного времени, так равно вызываемых военными обстоятельствами.

Примечание. Действие сего перечня не распространяется на те сведения, кои опубликованы или впредь будут опубликованы канцелярией Совета министров или же будут разрешены ею к опубликованию.

Воспрещение сие действительно в течение года со дня опубликования».

Происхождение этого дополнения понятно: Совету министров надо было забронировать свою работу от выступления со стороны общественного мнения и контроля законодательных учреждений, а под такой пункт «Перечня» во время войны можно подвести буквально все.

С 12 часов ночи 25 июля 1915 г. четвертый «Перечень» по всей России уже не был ни для кого обязателен, так как в этот момент истек установленный годичный срок. Разумеется, русская печать и русское общество не воспользовались этой законной свободой и добровольно продолжали свое подчинение упраздненному временем распоряжению Сената. Только спустя шесть дней, 31 июля 1915 г., был опубликован новый, пятый «Перечень», единственный внесенный в Совет министров министром внутренних дел князем Щербатовым и прошедший совершенно помимо верховной власти (Собрание узаконений и распоряжений правительства 1915 г., отдел первый, № 220).

Пункты 1–5, 8, 9, 10, 14, 17–23, 26 и 29 были буквальным повторением пунктов 1–5, 7, 8, 9, 13, 14–20, 23 и 25 четвертого «Перечня»; пункт 30 соответствовал дополнению от 14 ноября. Поэтому я привожу только новые пункты (7, 15, 16 и 28) и иначе изложенные (6, 11–13, 24, 25, 27) и два примечания:

«7. О движении коммерческих судов, как русских, так и иностранных, уходящих, прибывающих или направляющихся в русские порта или порта союзных с Россией государств и о передвижении доставляемых в Россию военных грузов, а также о количестве и составе сих грузов.

15. О результатах бомбардировки территории империи неприятельскими армией, флотом или путем нападения с воздуха.

16. О потерпевших крушение у наших берегов военных и коммерческих судах неприятеля и о работах по их спасению.

28. Сообщение сведений о деятельности предприятий, работающих для нужд государственной обороны.

6. О производстве всякого рода работ в крепостях, укреплениях, морских базах, военных портах, на судах флота, на заводах по изготовлению заказов военного и морского ведомств; о производящихся, в связи с военными надобностями, работах по оборудованию коммерческих портов и частных заводов, с указанием мест нахождения сих заводов, и о подготовке позиций.

11. О сооружениях, подвижном составе, провозоспособности и техническом состоянии железных дорог, о работах на них, производящихся с целью развития пропускной способности, а также о деятельности их по перевозке войск и военных грузов; о постройке новых железных дорог; о нарушении и перерыве нормального железнодорожного движения.

12. О состоянии существующих и о сооружении новых грунтовых, шоссейных и водяных путей на театре военных действий и путей, служащих военными дорогами, и о работах, производящихся на них.

13. О техническом состоянии разного рода телеграфных и телефонных линий и учреждении на театре военных действий, о числе, протяжении и направлении упомянутых линий, как военных и морских, так и правительственных, земских и частных, о станциях беспроволочного телеграфа во всей империи; о проведении новых телеграфных и телефонных линий на театре военных действий и о прокладке новых телеграфных кабелей.

21. О заготовлениях для нужд военного и морского ведомств как в России, так и за границею; о заготовлениях топлива и сырых материалов для заводов, выполняющих заказы военного и морского ведомств, а также о заготовлениях, делаемых Россией для отправления союзным государствах.

25. О потерях в личном и материальном составе армии и флота, о фамилиях выбывших из строя, с указанием номера части или названия корабля и места боевых действий, а также о числе заготовленных и свободных для эвакуируемых мест в разных пунктах.

27. О приостановке работ на казенных и частных предприятиях, о всякого рода нарушениях обычного течения жизни в местностях, объявленных состоящими на положении чрезвычайной охраны или на военном положении, о железнодорожных, пароходных и других катастрофах, а равно об эпидемиях на театре военных действий, о взрывах и пожарах в частях и учреждениях, указанных в п. 1.

Примечание 1. Действие настоящего перечня распространяется на однородные сведения, касающиеся внешней безопасности союзных России государств и их военно-морской и сухопутной обороны.

Примечание 2. Действие сего перечня не распространяется на те сведения, кои опубликованы или впредь будут опубликованы Правительствующим сенатом, либо военным и морским ведомствами, либо канцелярией Совета министров или же будут разрешены к опубликованию названными ведомствами и канцелярией».

Вот краткая история «Перечня», которым руководствовались не только общество и полицейская власть, но и военная цензура как раз в то время, когда я приступил к изучению всего вопроса в целом.

Как уже было сказано, кроме указа Сенату, 20 июля 1914 г. было опубликовано «Временное положение о военной цензуре».

«Признав необходимым не допускать, по объявлении общей или частичной мобилизации армии, оглашения и распространения, путем печати, почтово-телеграфных сношений и произносимых в публичных собраниях речей и докладов, сведений, могущих повредить военным интересам государства, и одобрив представленный нам по сему предмету особый журнал Совета министров, мы, на основании ст. 87 основных государственных законов, изд. 1906 г., повелеваем ввести в действие утвержденное нами Временное положение о военной цензуре» – вот основа указа. Разумеется, каждый, кто хоть сколько-нибудь понимает военное дело, не может быть принципиальным противником цензуры в период современной войны. Это – признак, по которому можно определить наличность такого понимания. Разумеется, вовсе не значит, что все военные должны быть сторонниками военной цензуры, а все штатские – ее противниками. Для понимания важности военной цензуры нужно понимание тех способов, которыми ведется современная военная разведка. Сплошь и рядом пустое, по-видимому, обстоятельство, ставшее известным врагу путем печати и т. п., дает ему ключ к основательному решению целого ряда возникающих у него вопросов. Самому опытному военному специалисту нельзя предугадать, как и чем воспользуется противник, видя оплошность автора статьи, заметки, объявления, письма, телеграммы, записки, доклада, речи и т. п., а между тем страна дорогой ценой расплачивается за такие откровенности, армия теряет иногда десятки тысяч людей, сотни орудий и громадные количества предметов основного боевого снаряжения.

Введенная в момент единственного в нашей истории всеобщего подъема, военная цензура была встречена совершенно спокойно; наученные горьким опытом откровенности и болтливости в Японскую войну, общество и народ понимали ее истинную цель, не предвидя, как это часто и бывало с нами, чем и как заплатят им за такое доверие… Члены Государственной думы, принципиально высказывавшиеся в 1915–1916 гг. против военной цензуры, доказали, что кабинетная принципиальность делает их совершенно неспособными к практическому жизненному строительству. Впрочем, таких неизлечимо больных теоретиков оказалось вообще очень немного.

Совершенно иным должно быть отношение к самому порядку утверждения Временного положения о военной цензуре. Разумеется, раз война была объявлена так неожиданно, поздно было представлять проект военной цензуры на обсуждение законодательных палат, и верховной власти поневоле пришлось прибегнуть к ст. 87, – этой спасительнице нашего бюрократического тугодумия, тупоумия, тугоделания и просто преступного равнодушия к ближайшим очередным нуждам страны. Проект Временного положения разрабатывался в военном ведомстве в течение трех лет (1911–1914 гг.) в комиссии под председательством генерал-квартирмейстера Генерального штаба Ю.Н. Данилова. Сухомлинов это знал, видел, но не принял никаких мер к сокращению такой крайне длительной работы и к переносу ее, после ответа морского ведомства, в Государственную думу. Это ведь не гусарские формы… Что касается Совета министров, то кто же там в состоянии был думать о том, что Россия может воевать; понимать, что война создаст совершенно необычные условия для всей внутренней жизни страны… Ведь лучшим из крепколобого и слабоумного кабинета был Горемыкин, лишенный какого бы то ни было политического чутья и тем более государственного прогноза.

Совет министров даже и не знал о Временном положении, что ясно не только из последующей за тем его переписки, но и из самого указа 20 июля 1914 г. Ст. 9 Положения требует, чтобы в самом высочайше утвержденном положении Совета министров о введении военной цензуры, то есть в известном указе 20 июля 1914 г., «в точности определялись местности, на которые распространяется действие ее в полном объеме», между тем в указе такое определение совершенно отсутствует – оно сделано в другом, самостоятельном указе от того же дня, но и то не исчерпывающе, так как дополняется еще указом о Финляндии от 17 июля.

Основные положения закона о военной цензуре сводятся к следующему.

Военная цензура есть мера исключительная и имеет назначением не допускать по объявлении мобилизации армии, а также во время войны, оглашения и распространения путем печати, почтово-телеграфных сношений и произносимых в публичных собраниях речей и докладов, сведений, могущих повредить военным интересам государства» (ст. I).

«Военная цензура устанавливается в полном объеме или частичная. Военная цензура в полном объеме заключается:

1) в предварительном просмотре произведений тиснения, эстампов, рисунков, фотографических снимков и т. п., предназначенных к выпуску в свет, а также текстов или подробных конспектов речей и докладов, подлежащих произнесению в публичных собраниях, и 2) в просмотре и выемке как внутренних, так и международных почтовых отправлений и телеграмм, без соблюдения правил, установленных для сего в ст. 368^1 устава уголовного судопроизводства.

Частичная военная цензура заключается в просмотре и выемке международных почтовых отправлений и телеграмм, а также и просмотре и выемке в отдельных случаях, по распоряжению главных начальников военных округов, внутренних почтовых отправлений и телеграмм, без соблюдения правил, установленных для сего в ст. 368^1 уст. угол, суд.» (ст. 6).

«Военная цензура в полном объеме может быть введена лишь на театре военных действий. В прочих местностях может быть введена только частичная военная цензура» (ст. 7).

«Действие военной цензуры прекращается с приведением армии на мирное положение или с окончанием войны тем же порядком, коим она была установлена» (ст. 10).

«На театре военных действий делами военной цензуры ведают: штабы главнокомандующих, армий, флота и военных округов театра военных действий, по указаниям главнокомандующих или командующих отдельными армиями, по принадлежности» (ст. 14).

«Главная военно-цензурная комиссия состоит при Главном управлении Генерального штаба» (ст. 15).

«Местные военно-цензурные комиссии учреждаются при военно-окружных штабах» (ст. 18).

«На театре военных действий обязанности главной и местных военно-цензурных комиссий возлагаются соответственно на штабы главнокомандующих, армий, флота и военных округов театра военных действий» (ст. 29).

«Военным цензорам вменяется в обязанность не допускать к опубликованию путем печати всякого рода сведений, хотя бы и не предусмотренных правилами, издаваемыми на осн. ст. 11 сего положения, но которые могут, по мнению цензора, оказаться вредными для военных интересов государства» (ст. 31).

Для лучшего понимания поясню сказанное наглядно.

И так как такая обязанность военного цензора, без вреда для существа дела, разумеется, по плечу лицам, только вполне подготовленным к пониманию своей роли и способным хорошо разбираться в самой целесообразности пользования своим правом, то на помощь военным цензорам вне театра военных действий, то есть в деле цензуры почтово-телеграфной корреспонденции, и должен был прийти военный министр, которому, согласно ст. 11, предоставлено право, по соглашению с министрами внутренних дел и морским, издавать подробные правила по применению Временного положения о военной цензуре. На театре же военных действий, то есть в деле цензуры печати и речей, докладов и всей почтовотелеграфной корреспонденции, это право инструктирования военных цензоров предоставлено главнокомандующим армиями фронтов или командующим отдельными армиями (у нас – Кавказской).

И как показал опыт, все военные цензоры очень нуждались в этой помощи, но… она так и не была им оказана.

Естественно, что, предоставленные самим себе, все они набросились на «Перечень» министра внутренних дел, изданный, согласно ст. 11 указа 20 июля 1914 г., только для печати и публичного слова, вне театра военных действий, но отнюдь не для корреспонденции. И по моему наблюдению, все лица и учреждения, причастные к военной цензуре, от цензоров до штаба Верховного главнокомандующего, считали и считают «Перечень» как бы обязательным и нераздельным приложением к Временному положению. Очевидно, так же смотрели на дело и военные министры и главнокомандующие армиями фронтов, считая поэтому ненужными какие бы то ни было другие правила и инструкции. Исключением был только генерал Рузский, о чем скажем в своем месте.

Очевидно, и военные министры, и главнокомандующие, и штаб Верховного, несомненно пользовавшийся правами последних, – словом, абсолютно все высшие военные власти не усвоили ясного смысла ни закона 5 июля 1912 г., ни указа 20 июля 1911 г. Не надо быть юристом (а они в военном ведомстве есть), чтобы понять, что предоставленное министру внутренних дел право воспрещения чего-либо печати и публичному слову может быть осуществляемо им лишь вне театра военных действий, на территории которого он – нуль. Следовательно, если военный министр, власть которого над военной цензурой почтово-телеграфной корреспонденции как раз совпадает с районом вне театра военных действий, мог почивать за спиной «Перечня» министра внутренних дел, то главнокомандующие фронтами и Верховный главнокомандующий никоим образом не могли и не должны были оставить военных цензоров своих районов без правил, указанных в ст. 11. «Перечень» мог войти в них как часть, но тогда он перестал бы быть самим собой, так как влился бы в содержание самостоятельного военного распоряжения.

Но если бы военные министры дали себе труд вникнуть в юридическую сущность вопроса, то они поняли бы (хотя бы после доклада толкового человека), что «Перечень» министра внутренних дел совершенно не обязателен для военных цензоров почтово-телеграфной корреспонденции, а лишь для печати и публичного слова на подчиненной ему территории, которые сами, без какой-либо военной цензуры (в этой части России и не имевшей права на существование), должны были соблюдать воспрещение «Перечня», неся за каждое его нарушение указанную в ст. 275^2 уголовную ответственность. Почтово-телеграфная корреспонденция и есть именно то, что предвидела первая часть ст. 11 Временного положения о военной цензуре; именно о ней-то она и говорит для того, кто умеет читать закон так, как он написан, а не толкуется юридически безграмотными штабными канцеляристами.

Вся эта азбука понята не была, не поняли ее и до самого конца войны, пребывая в совершенно своеобразном толковании вообще всяких законов, не обязательных у нас для господ военных…

Военно-цензурные учреждения и лица твердо усвоили себе только три статьи «Положения»: о суточных (ст. 23), о штатах (ст. 16 и 18) и о произволе (ст. 31).

Теперь, после анализа законодательных и административных актов, регулирующих постановку военной цензуры, я обращусь к практике жизни, рассмотрю, как они толковались, изменялись, дополнялись, систематически нарушались и отменялись волею административной и военной власти и к чему все это привело к началу января 1916 г., когда я закончил изучение этого весьма важного и сложного вопроса.

Прежде, однако, замечу, что, как выяснилось в думской комиссии о печати, против чего не возражали и представители военного ведомства, «закон 20 июля нигде на всем пространстве империи не применялся ни в одной из своих частей, хотя бы в течение одного дня, одного часа; он явился как бы мертворожденным» (стенографический отчет Государственной думы, сессия 4, с. 1007).

16 июля 1917 г. был подписан указ Сенату о приведении на военное положение части армии и флота. 17 июля начальник Генерального штаба генерал Янушкевич телеграфировал всем начальникам военных округов: «Ввиду бывшего в одном округе случая, благоволите принять самые решительные меры к тому, чтобы от военных властей, под угрозой карательных мер, не исходили никакие данные для печати о ходе мобилизации и действий войск. Необходимо строго руководствоваться „Перечнем“, опубликованным в Собрании узаконений 12 июля за № 170. Необходимо срочное распоряжение, чтобы офицеры ни в обществе, ни в семьях, ни в письмах и телеграммах не вели бесед, не писали об армии и военных действиях, помня о чрезвычайной нравственной ответственности перед родиной. Виновные в нарушении изложенного должны привлекаться к самой строгой ответственности до отрешения от должности включительно».

20 июля великий князь Николай Николаевич был назначен Верховным главнокомандующим, Янушкевич – начальником его штаба.

В августе Янушкевич просил всех главнокомандующих армиями фронтов и начальников военных округов «совершенно прекратить выдачу всеми войсковыми начальниками и штабами официальных сведений каким бы то ни было органам печати», так как печати будет сообщаться все, что надлежит, штабом Верховного главнокомандующего и Главным управлением Генерального штаба; исключение из этого общего распоряжения сделано почему-то для начальника цензурного отделения штаба Юго-Западного фронта Геруа, которому разрешено сообщать печати неофициально некоторые подробности, не имеющие большой важности, присылая их в копии в штаб Верховного главнокомандующего.

Тогда же начальник штаба Северо-Западного фронта генерал Орановский сообщил армиям, что главнокомандующий фронтом Жилинский строго приказал военной цензуре впредь не допускать к отправке с театра военных действий телеграмм и корреспонденций со сведениями не вполне достоверными, то есть, иначе говоря, дал ей право не пропускать ничего…

8 августа в «Новом времени» известие о взятии Гумбинена было помещено раньше, чем об этом донесено было в штаб Верховного. Приказано было взыскать с виновных. Оказалось, что автор, член Виленского губернского правления Киселев, узнал об этом событии от жены командующего армией, генерала Ренненкампфа, чем объяснялся и пропуск корреспонденции виленским военным цензором. 9 августа Янушкевич сообщил об этом министру внутренних дел, указав, что «виновник подлежит ответственности, а при повторении к нему будет применен со всей строгостью полевой суд». Разумеется, министр ответил, что теперь это его не касается, так как военные цензоры ему не подчинены.

15 августа генерал-квартирмейстер штаба Верховного Данилов просил главнокомандующих армиями фронтов не разрешать печатать о плохой отточке немцами своего холодного орудия, о высоких разрывах их шрапнели и «о других подробностях, характеризующих неудовлетворительное использование ими своего оружия».

26 августа старший инспектор типографий в Петрограде предписал типографиям, чтобы «на выпускаемых ими в свет изданиях не помещались бы сведения о том, что издание разрешено военной цензурой к напечатанию и кем именно из военных цензоров».

Это распоряжение формально не нарушало «Временного положения о военной цензуре», но характерно как желание скрыть от глаз широкой публики институт предварительной цензуры.

21 августа 1-й обер-квартирмейстер Генерального штаба генерал-майор Монкевиц обратил внимание генерал-квартирмейстера штаба Верховного Данилова на слабость цензуры в штабах армий, на что получил в ответ указание, что с этим надлежит обратиться не в штаб Верховного, а к Главной военно-цензурной комиссии.

Это доказывает, как сам председатель комиссии, три года рассматривавшей проект Временного положения о военной цензуре, мало понимал основы нового «закона». Генерал Монкевиц поступил совершенно правильно, так как знал, что Главная военно-цензурная комиссия не имела никакого отношения к цензуре на театре военных действий.

4 сентября штаб Верховного просил главнокомандующих армиями фронтов и главных начальников военных округов принять меры к немедленному прекращению печатания корреспонденций из действующей армии и в том числе совершенно прекратить появление корреспонденций А. Ксюнина в «Новом» и «Вечернем времени».

Формально распоряжение совершенно незаконное, так как Положение 20 июля 1914 г. вовсе не предоставляет кому-либо права такого запрещения. Если же, по юридической безграмотности военных властей, им казалось, что основанием к этому может служить п. 20 четвертого «Перечня», то и в таком случае речь могла идти о запрещении тех или иных тем, но отнюдь не формы и внешности корреспонденций, еще меньше – лиц их авторов.

10 сентября 1914 г. начальник штаба армий Юго-Западного фронта М. В. Алексеев сообщил генералу Данилову, что граф Бобринский просил прокурора петроградского окружного суда выяснить личность Ксюнина и привлечь его и редактора «Вечернего времени» к суду за корреспонденцию из Львова в № 863 от 31 августа, где сообщалось, что наши войска проходили мимо памятника Мицкевичу с преклоненными знаменами, так как это – выдумка. Генерал Данилов снесся по этому поводу с управлением Генерального штаба.

Снова нарушение Положения 20 июля 1914 г., глава VIII которого совершенно не устанавливает какой-либо ответственности за текст, уже разрешенный военной цензурой. Зачем Совет министров занимался рассмотрением дела, вовсе его не касавшегося, надо спросить его председателя.

Пока шла переписка по бумаге генерала Алексеева, Янушкевич 11 сентября просил начальника штаба VI армии князя Енгалычева обратить внимание петроградской военной цензуры на то, что в «Новом» и «Вечернем времени» корреспонденции Ксюнина помещались сначала помеченными «из действующей армии», а после запрещения таких пометок стали появляться с указанием различных городов. По мнению начальника штаба Верховного, этого было достаточно, чтобы подвергнуть военных цензоров взысканию, а Ксюнина и братьев Михаила и Бориса Сувориных предать суду…

Разумеется, началось расследование, и оказалось, что все корреспонденции Ксюнина цензуровались в Варшаве, при сдаче их на телеграф, а потому петроградские цензоры уже их и не читали, основываясь на ст. 58 Положения: «Телеграммы, не разрешенные военной цензурой, задерживаются», и были правы, так как Положение не обязывает их не считаться с этим обстоятельством.

15 сентября начальник Генерального штаба генерал Беляев сообщил ему, что вопрос о привлечении Ксюнина и редактора «Вечернего времени» Б.А. Суворина восходил до Совета министров и решен им отрицательно, цензор же подвергнут взысканию. «Великий князь изволил признать возможным, во внимание к предыдущей деятельности Ксюнина, на этот раз, в виде особого исключения, дело прекратить и разрешить Ксюнину свою деятельность» – так гласит особая справка штаба Верховного. Потом Ксюнин просил себе разных льгот, но ему было отказано с напоминанием, что достаточно и того, что ему вообще дано право работать…

23 сентября начальник Генерального штаба генерал Беляев писал Янушкевичу: «В Петрограде, находящемся на театре военных действий, было тем не менее признано необходимым, ввиду лежащей на военной цензуре огромной работы как по надзору за многочисленными органами печати, так и по просмотру почтово-телеграфной корреспонденции, учредить, в отступление от законом указанного порядка, местную военно-цензурную комиссию. Между тем одновременное руководство деятельностью Петроградской военно-цензурной комиссии со стороны двух взаимно независимых учреждений – штаба главнокомандующего VI армией и состоящей при Главном управлении Генерального штаба Главной военно-цензурной комиссии, представляется едва ли целесообразным и в случаях несогласованности взглядов и мнений этих учреждений может повести к разнообразию и неустойчивости предъявляемых военным цензорам и печати требований. Ввиду сего, считая необходимым определенно разрешить вопрос, прошу дать по сему предмету указание». Итак, начальник Генерального штаба, как лицо, руководившее цензурой вне театра военных действий, счел возможным учредить, вопреки ясному смыслу ст. 13 и 14 Положения, на театре военных действий, в Петрограде, Особую военно-цензурную комиссию. Мало того, он посадил ее между двух стульев, подчинив по связи с театром военных действий – главнокомандующему VI армией, а по связи комиссионной организации – Главной военно-цензурой комиссии. Никто не считает Беляева военным, но канцеляристом он слывет исправным, и потому, казалось бы, от него-то можно было бы ждать понимания ясного закона и формального к нему отношения. Но секрет его непонимания, как увидим, заключался в другом…

27 сентября Янушкевич ответил Беляеву, что Верховный главнокомандующий так повелел разрешать его вопрос:

«1. Компетенция Петроградской местной военно-цензурной комиссии распространяется только на гор. Петроград, а право надзора за ее деятельностью принадлежит исключительно Главной военно-цензурной комиссии, состоящей при Главном управлении Генерального штаба.

2. На всей остальной территории района VI армии, за исключением гор. Петрограда, делами военной цензуры ведает штаб главнокомандующего VI армией по своему усмотрению.

3. Петроградской местной военно-цензурной комиссии должны быть предоставлены полностью права, лежащие в других местах соответственно на штабах главнокомандующих армий, флота и военных округов театра военных действий, согласно ст. 7 Временного положения о военной цензуре».

Штаб Верховного подал новому учреждению один стул, но не устранил сделанного нарушения «закона», а лишь закрепил его своим авторитетом. Ни ведавший цензурою в армии генерал-квартирмейстер, ни принимавший его доклад начальник штаба, ни сам Верховный главнокомандующий не чувствовали неловкости в таком шаге. Никто из них не признал лучшим из выходов простое усиление штата цензурного отделения штаба VI армии, на что и закон давал полное право, и жизнь указывала с совершенной ясностью. Решение Беляева подсказано было ему из Министерства внутренних дел: оно боялось потерять свое хотя и косвенное, но сильное влияние на печать при переходе цензуры полностью в ведение штаба VI армии, так как знало, как мало склонен был великий князь Николай Николаевич, а за ним Янушкевич и главнокомандующий VI армией считаться с Советом министров, Горемыкиным и министром внутренних дел. Другое дело – генерал Беляев, подчиненый военному министру Сухомлинову… Беляев знал психологию штаба Верховного и потому умышленно не досказал своего мнения, дав, однако, понять, что цензура петроградской печати может доставить Ставке и штабу VI армии немало хлопот и неприятностей. Решение великого князя было таким, какое и ждал Беляев…

30 октября в штабе Верховного был получен отчет военно-цензурной комиссии при штабе Казанского военного округа, в котором, между прочим, указывалось, что: 1) письма на театре военных действий почти не просматриваются, 2) штемпеля войсковых частей на конвертах в связи с указанием в письмах места написания открывают место расположения этих частей, 3) письма офицеров сообщают много материала для шпионов, работающих вне театра военных действий.

На другой же день, 31 октября, был издан приказ Верховного главнокомандующего за № 133:

«Из донесений военно-цензурных установлений усматривается, что в письмах офицерских и нижних чинов продолжают обнаруживаться сведения о ходе военных действий, расположении частей и другие данные, кои, по закону и по существу, не могут подлежать оглашению во время войны. Хотя уже неоднократно указывалось на недопустимость подобного явления, тем не менее я еще раз обращаюсь к чувству патриотизма всех чипов высочайше вверенных мне армий и флота в уверенности, что в сознании важности переживаемого времени они сами воздержатся от сообщения в своих письмах не подлежащих оглашению сведений. Начальникам всех степеней повелеваю разъяснить подведомственным им чинам, какие именно сведения не подлежат оглашению, а также указать, что отправка писем с такими сведениями, помимо нарушения служебного и внутреннего долга каждого военнообязанного, является, сверх того, и бесцельной, так как, на основании закона о военной цензуре, письма просматриваются ею, причем те из них, кои содержат сведения, не подлежащие оглашению, конфискуются и не доставляются по назначению».

Сделанная ссылка на Положение о военной цензуре неверна; согласно ст. 52, «если военной цензурой не будет пропущена только часть почтового отправления, то после уничтожения недозволенного (путем заштемпелевания, уничтожения отдельных страниц и т. п.) такое отправление отсылается по назначению». 3 ноября был издан секретный приказ по VI армии за № 80:

«Председатель Петроградской военно-цензурной комиссии рапортом от 28 октября сего года донес, что состоящий в числе военных цензоров магистр фармации отставной коллежский асессор Гаупт уличен в выемке из цензуруемых им почтовых пакетов различного рода ценностей. Произведенным по делу дознанием это донесение вполне подтвердилось. Установлено, что Гаупт, подвергая просмотру проходившие через его цензуру почтовые отправления, извлекал из них деньги и марки и присваивал их себе; при этом обнаружилось, что Гаупт присваивал преимущественно денежные вложения на имя русских военнопленных, оставляя нетронутыми таковые же на имя германских военнопленных. Кроме того, выяснилось, что при цензуровании писем Гауптом допущены существенные отступления от правил положения о военной цензуре, объявленных 20 июля сего года, причем письма, адресованные родственникам военнопленных, направлялись не в бюро для военнопленных, а передавались для непосредственного отправления. Гаупт уже исключен из числа военных цензоров. Дело же о нем, по окончании следствия, на основании 1327 ст. XXIV кн. С. В. П. 1869 года, изд. 4 (по редакции приказа по военному ведомству 1914 г. № 464), подлежит передаче в военный суд для суждения его по законам военного времени.

Объявляю об этом позорном случае по армии и округу».

18 ноября председатель Совета министров Горемыкин обратился к Сухомлинову с секретным письмом, в котором указал на необходимость преподать военной цензуре (совершенно не отделяя театра военных действий от остальной территории) руководящие разъяснения о недопустимости в печати сообщений и статей, подрывающих высокий авторитет Совета министров. Горемыкин деталировал это общее указание, назвав как примеры сообщения «о возникающих в среде Совета министров разномыслиях по отдельным вопросам, о находящихся в производстве совета правительственных предположениях в области окраинных, инородческих, вероисповедных и иных однородных вопросов, о взаимоотношениях совета и законодательных учреждений и, наконец, о возможных перемещениях в составе совета с суждениями о вероятных кандидатах на якобы освобождающиеся министерские посты» и прибавил, что опубликование подобных сведений «может поставить совет в затруднительное положение и возбудить среди заинтересованных кругов населения либо несбыточные надежды, либо нежелательные с политической точки зрения разочарования, а в некоторых случаях повлечь за собой обострение национальной розни и вражды».

Одновременно министр внутренних дел циркулярно известил губернаторов обо всем сказанном, и они уже сносились с военной властью, «имея в виду существенную помощь военной цензуры».

28 ноября Янушкевич телеграфировал начальнику штаба армий Юго-Западного фронта генералу Алексееву: «Издаваемый при вверенном вам штабе „Армейский вестник“ иногда сообщает сведения, распространение коих является безусловно недопустимым. В последнее время было указание на способ наших действий в Восточной Пруссии и причины избрания того или иного способа, на демонстративный характер некоторых наступлений противника и т. п. Наша печать знает, что названный „Вестник“ издается при штабе фронта, противник – тем более. Поэтому всякому слову „Вестника“ придается если не официальный, то официозный характер и заключениям „Вестника“ придается непреложное значение. Ввиду изложенного Верховный главнокомандующий поручил мне указать на необходимость соблюдения крайней осторожности и тщательности редакции, без чего продолжение издания должно быть признано вредным. Казалось бы достаточным ограничиваться перепечаткой сообщений, исходящих от штаба Верховного главнокомандующего, допуская объяснения лишь в пределах этих сообщений. Если все наше общество мирится со скудостью вестей с театра военных действий, то с этими же вестями должны мириться и войска. Усердно прошу вас дать необходимые указания».

8 декабря начальник штаба Верховного главнокомандующего предписал о направлении всех писем военнопленных из состава нашей армии в цензуру и об уничтожении таких, в которых находятся благоприятные отзывы о жизни их в Германии и Австрии.

30 декабря братья Михаил и Борис Суворины просили Янушкевича облегчить отправку телеграмм из Варшавы корреспонденту их газет Ксюнину, выразив желание, чтобы цензура их производилась в Варшаве особо для того указанным цензором, так как при таком порядке телеграммы не будут задерживаться в Вильне, куда все они направляются. Генерал-квартирмейстер Данилов просил начальника штаба Северо-Западного фронта генерала Орановского сделать зависящие от него распоряжения, а когда Орановский замедлил пополнением, то вскоре получил напоминание. Цензором для телеграмм Ксюнина был назначен генерал Бельский. Вообще, переписка о всяких льготах и любезностях Ксюнину могла бы составить особое довольно толстое «дело» – видно, что «Новое» и «Вечернее время» пользовались особым вниманием Ставки Верховного и других штабов, что и понятно: Суворины преемственно воспитали всю нашу подлую бюрократическую среду, в том числе все военные верхи.

1915 г. был гораздо содержательнее и разнообразнее.

19 января генерал-квартирмейстер Данилов просил исполняющего должность генерал-квартирмейстера Генерального штаба Леонтьева сделать распоряжение о ненапечатании нигде о стрельбе немцами снарядами с ядовитыми газами и о потерях от них; для проведения этого запрещения на театре военных действий было сообщено штабам фронтов. Однако 23 января в «Новом времени» появилась корреспонденция Ксюнина «Снаряды с дурманом»; расследование обнаружило, что заметка разрешена еще 16 января и просто пролежала в портфеле редакции.

20 января в «Новом времени» была помещена статья «Ответ на германскую ложь»; это был перевод «Reponse aux mensonges alle-mands» из № 26329 Journal de Petrograd; оригинал же обращения на немецком языке за подписью «Das russische Obercomando» получен был в «Вечернем времени» при письме его сотрудника. Редакция «Нового времени» полагала, что эта прокламация исходила от нашего Северо-Западного фронта. Первый перевод был помещен в вечернем прибавлении к «Вечернему времени» 19 января № 1003, с разрешения военной цензуры. Запросили фронты; они ничего не знали. Приказано было цензора уволить и напечатать опровержение от Главного управления Генерального штаба, которое и появилось в газетах 25 января.

22 января в «Новом времени» появилась статья Ксюнина «Польские легионеры». Сейчас же всюду было написано, что это неверно, что легионов никаких нет, а допущено только формирование ополченских дружин в губерниях Царства Польского на общем основании и приказано не позволять печатать что бы то ни было о легионах. Поэтому Янушкевич не мог разрешить и запрещенную цензурой обложку № 6 «Лукоморья», где был нарисован сторожевой пост от легиона в старинных польских костюмах.

26 января начальник Генерального штаба генерал Беляев уведомил начальника штаба Верховного, что министр юстиции сообщил военному министру, что курляндским губернатором, с разрешения главного начальника Двинского военного округа, 21 ноября 1914 г. издано обязательное постановление о воспрещении частным лицам, проживающим в городе Либаве и в Гробинском уезде, производства корреспонденции в закрытых письмах. Военный министр признал, что министр юстиции, находивший таковое распоряжение незаконным, совершенно прав, и потому просил довести об этом до сведения генерала Янушкевича. Разумеется, главному начальнику Двинского военного округа было послано разъяснение его прав в области частной корреспонденции.

28 января Янушкевич передал генералу Беляеву желание Верховного главнокомандующего, чтобы его ответная благодарственная телеграмма на имя председателя Государственной думы не была опубликована раньше телеграммы на имя председателя Государственного совета. На другой день Янушкевич просил начальника Главного управления по делам печати графа Татищева, чтобы, согласно желанию военных агентов союзных с нами держав, речь Родзянко появилась во французских органах Петрограда. Татищев ответил, что будет исполнено.

В начале февраля штаб Верховного обратил внимание начальника канцелярии Министерства двора генерала А.А. Мосолова на карту, приложенную к первому выпуску издания министерства «Его императорское величество государь император Николай Александрович в действующей армии», которое редактируется кормящимся около него генералом Дубенским. На карте были помечены даты остановок царя, и в том числе Барановичи; сопоставление же нескольких дней пребывания в одном и том же пункте открывало и самое место нахождения штаба Верховного. 18 февраля Мосолов ответил, что распространение в публике издания еще не последовало, если не считать именных и нескольких проданных экземпляров. Начальник штаба указал, что в таком случае нет надобности в конфискации, но вырезать карту безусловно необходимо…

Этот инцидент очень полезно запомнить всем тем, кто склонен обвинять нашу прессу в нарушении военной тайны и в легкости определения состава этой тайны.

4 марта генерал-квартирмейстер Северо-Западного фронта генерал Бонч-Бруевич донес штабу Верховного, что начальник штаба Двинского военного округа генерал Медведев просил его способствовать учреждению в Москве военной цензуры в полном объеме, так как из больших газет только московские не подвергаются ей и поэтому приносят в действующую армию такую литературу, которая совершенно не соответствует духу других изданий. Бонч-Бруевич полагал, что просьбу эту надо уважить или, в крайнем случае, учредить в Москве особый центральный военно-цензурный пункт, который просматривал бы все произведения печати, вывозимые из Москвы на театр военных действий, чтобы таким образом можно было своевременно и более удобно производить вырезывание или заштемпелевание всякого рода статей и рисунков, которые будут признаны вредными, – а так как это противоречило бы статье 38 «Положения», то следовало бы… эту статью отменить.

И Медведев, и Бонч-Бруевич обнаружили полное непонимание основ и незнание формальной стороны Временного положения о военной цензуре. Москва не была объявлена на театре военных действий, следовательно, по точному смыслу ст. 38, ни о какой цензуре в ней не могло быть и речи. Каково же было отношение со стороны штаба Верховного? Доклад Данилову сделал невежественный полковник Ассанович; генерал его одобрил и 8 марта покрыл своей подписью:

«В район театра военных действий не могут поступать произведения печати, совершенно не подверженные военной цензуре, так как местностей, где бы не было введено хотя бы частичной военной цензуры, нет. Вместе с тем все произведения печати, выходящие на всей территории государства, подчиняются в отношении военных сведений одному и тому же „Перечню“. На основании этого „Перечня“ то, что не может печататься в районе театра военных действий, не должно быть допущено к печатанию и вне этого театра. Если бы цензорами на театре военных действий были замечены какие-либо упущения со стороны цензуры в районе, не входящем в театр военных действий, то об этом могло быть сообщено в соответственные местные военно-цензурные комиссии, а если какая-либо газета или издание, выходящее, например, в Москве, приняли бы явно нежелательное направление, то таковые издания могут вовсе не допускаться к обращению в районе театра военных действий согласно ст. 38 Временного положения о военной цензуре, почему отмена этой статьи совершенно нежелательна».

Итак, генерал Данилов, как председатель комиссии по выработке «Положения» и как генерал-квартирмейстер штаба Верховного, непосредственно ведавший делами военной цензуры, не знал: 1) что частичная военная цензура совершенно не касалась произведений печати, 2) что «Перечень» министра внутренних дел вовсе не был обязательным для театра военных действий и 3) что нарушение «Перечня» было физически возможно, но наказуемо…

Когда приближался и наконец наступил день 27 марта 1915 г., никто, буквально никто из состава правительства и верхов армии не вспомнил, что в этот день, на точном основании ст. 87 основных законов (каковая служила основанием для подписания указа Сенату 20 июля 1914 г.), автоматически прекратилось действие Временного положения о военной цензуре, так как соответственный законопроект не был внесен военным министром в Государственную думу в течение первых двух месяцев после возобновления ее занятий, начавшихся 27 января 1915 г. Между тем в этот день было аннулировано не только Временное положение, но и все прочие дополнявшие и изменявшие его распоряжения. Законного выхода у правительства не было, так как при функционировании Государственной думы нельзя было снова издать Временное положение на основании 87-й статьи.

И опять-таки надо отдать должное нашей печати и обществу: они и в этом случае не пробовали сбросить с себя незаконные путы и добровольно продолжали подчиняться несуществующему «закону». 13 апреля Янушкевич просил генерала Беляева принять меры к тому, чтобы в печати (разумея, конечно, обе столицы) вовсе прекращено было появление статей «военных обозревателей», то есть Н. Владиславлева и Г. Перетца в «Речи», К. Шумского в «Биржевых ведомостях», П. Оглина в «Русских ведомостях», Михайловского в «Русском слове» и т. д. Разумеется, и это свидетельствует о полном незнании Положения о военной цензуре, которое совершенно не давало основания к такому беззаконному и нелепому распоряжению. Последнее фактически и не вошло в жизнь. Насколько военная цензура задушила проявление литературных дарований со стороны лиц, имеющих сколько-нибудь серьезное военное образование, можно судить по тому бросающемуся в глаза факту, что за всю войну у нас не выдвинулся ни один действительно популярный писатель по военным вопросам. Часть публики знает названных обозревателей, переливает их воду, но не придает им серьезного значения, видя в них по существу только ежедневное пережевывание «сообщений» штаба Верховного. Ни один из них не явился и тенью авторитета, а между тем и у врагов, и у союзников такие авторитеты появились. Когда я пробую указывать на эту сторону в Ставке, на меня смотрят, как на человека, явно склонного к помешательству.

20 апреля в «Вечернем времени» была статья о почтово-телеграфном ведомстве, под заглавием «Китайский заказ восхитительного ведомства». Министр внутренних дел хотел привлечь редактора к ответственности в административном порядке, но это, по его мнению, оказалось невозможно, так как в действовавшем тогда обязательном постановлении петроградского градоначальника говорилось только о наказуемости за опубликование ложных сведений, а эту статью по существу и министр считал правдивой, но возбуждавшей враждебное отношение населения к органам власти. Тогда услужливый градоначальник князь А.Н. Оболенский опубликовал соответственное новое обязательное постановление. В номере «Вечернего времени» от 4 мая, немедленно после этого, была помещена статья Бориса Суворина «День за днем», в которой он отнесся к новому постановлению очень критически.

Генерал Беляев, неизменно шедший в ногу с министром внутренних дел, ознакомил со всем этим Янушкевича и интересовался взглядом на дело Верховного. Последний прочел обе статьи «Вечернего времени» и приказал сообщить начальнику Генерального штаба, что он «признал справедливой мысль, проводимую в последней статье»…

Ни Беляев, ни Янушкевич совершенно не обратили внимания на одно обстоятельство, игнорируемое и министром внутренних дел Маклаковым, и петроградским градоначальником: никакие обязательные постановления последнего не могли регулировать положения печати в столице, еще 20 июля 1914 г. объявленной на военном положении.

8 мая Янушкевич писал министру внутренних дел: «По имеющимся в штабе Верховного главнокомандующего сведениям, за последнее время в действующей армии приобрели широкое распространение некоторые газеты, издаваемые на еврейские деньги, с крайне вредным для наших войск направлением, каковой, например, является газета „Петроградский курьер“, высылаемая в армию в количестве до 50 000 экз. Признавая безусловно недопустимым распространение в войсках антинациональных периодических изданий, подтачивающих, благодаря своим антимилитаристическим тенденциям, геройский дух нашей армии, имею честь покорнейше просить ваше превосходительство не отказать в своем распоряжении о полном воспрещении высылки газеты „Петроградский курьер“ в действующую армию и о последующем почтить меня своим уведомлением». 13 мая Маклаков ответил очень ядовито, что по Министерству внутренних дел не производилось никаких распоряжений о высылке в действующую армию «Петроградского курьера» – здесь министр внутренних дел вспомнил, что петроградский почтамт, на основании военного положения, подчинен военному начальству… Пришлось сноситься с начальником Генерального штаба… 12 июня Янушкевич сообщил ему, что признает безусловно необходимым полное воспрещение высылки газеты в действующую армию.

16 мая разрешено было писать в печати об употреблении немцами снарядов с удушливыми газами, но не указывать на результаты их действия.

29 мая Совет министров одобрил представления министров иностранных дел и военного относительно корреспонденции дипломатических и консульских учреждений союзных и нейтральных государств.

14 июня это представление получило высочайшее утверждение и вылилось в форму положения об изменении и дополнении некоторых статей Временного положения о военной цензуре. Почтовые отправления и телеграммы дипломатических и консульских представителей союзных государств были вовсе освобождены от военной цензуры, а нейтральных государств – с некоторыми ограничениями, которые интересующиеся найдут в № 188 первого отдела Собрания узаконений и распоряжений за 1915 г.

31 мая Совет министров постановил: «Устранить повсеместно в России из обсуждения в печати вопрос о досрочном созыве законодательных учреждений и о возможности образования коалиционного правительства». Об этом было секретно сообщено по Министерству внутренних дел и начальнику Генерального штаба для внушения цензуре обеих столиц… Надо ли говорить, что законности в этой мере было не больше, чем ума и политического такта.

6 июня в официальном органе Военного министерства «Русском инвалиде» было напечатано приказание по VI армии № 123, которое по данным расположения воинских частей в армии признавалось совершенно секретным… Редактору приказано не допускать сего впредь…

8 июня штабом Верховного предписано не печатать нигде ничего о беженцах и эвакуации их из Галиции. Вот почему поток беженцев, затопивший некоторые города империи, был для общества уж совершенно неожиданным.

18 июня генерал-квартирмейстер штаба Верховного просил Генеральный штаб не оповещать в печати списки погибших от удушливых газов противника.

24 июня старший инспектор типографии в Петрограде одумался и предложил типографиям «строго соблюдать ст. 41 устава о цензуре и воспроизводить на печатаемых ими произведениях разрешительную надпись в том виде, в каком она сделана на цензурованном подлиннике».

20 июня начальник штаба Юго-Западного фронта генерал Саввич секретно телеграфировал по армиям фронта: «Ввиду получения не подлежащих сомнению сведений, что еврейская печать и корреспонденция на еврейском языке в значительной мере способствуют шпионству, главнокомандующий приказал воспретить выход и распространение газет, издающихся на еврейском языке, а всю корреспонденцию на еврейском языке конфисковать».

8 июля, но докладу начальника штаба, Верховный главнокомандующий приказал: «Военным цензорам, кои получают порционы, выдачу суточных денег прекратить. В тех случаях, когда походные или полевые порционы окажутся меньше суточных, установленных для цензоров, предоставить право на получение только разницы между порционами и окладами военно-цензурных суточных».

Штатами, окладами и прочим ведает дежурный генерал Кондзеровский. О нем я уже говорил. Он остался верен себе и в этом вопросе: экономия на грош сегодня, а чем она отзовется завтра – это не входит в соображения штатных дел мастеров. Другое дело, когда речь идет о расходах крупных и эффектных. То же незнание закона и неумение читать его помогло специфическим способностям «дежурства». Ст. 23 Положения о военной цензуре гласит: «Лица, исполняющие обязанности военных цензоров, получают, сверх содержания по занимаемой ими штатной должности, суточные деньги в размере, устанавливаемом главным начальником военного округа, не свыше 3 р. в сутки». Кажется, совершенно ясно: содержанием каждого служащего называется все то, что он получает по своей должности, – жалованье, столовые, добавочные, полевые, порционные и т. д. Разумеется, законодатель имел в виду привлечь цензоров лишними 90 р. в месяц. Порхавший Янушкевич не вник в дело. Тупой Кондзеровский навел экономию… К чему она привела, увидим дальше.

11 июля 1915 г. министр внутренних дел князь Щербатов писал Янушкевичу:

«Применение на практике высочайше утвержденного 20 июля 1914 г. Временного положения о военной цензуре, действующего около года, выяснило недостатки постановки военно-цензурного дела настолько значительные, что они вызывают частые нарекания со стороны лиц, представляющих на просмотр цензурных установлений произведения печати. Недостатки эти обусловливаются главным образом несогласованностью действий военных и гражданских цензоров, существенным различием отношения цензуры к печати в тех местностях, где таковая введена в полном объеме, и в остальной части Российской империи, где военная цензура действует лишь частично, и, наконец, разнообразием и пестротой состава военных цензоров, не всегда удовлетворяющих требованиям возложенных на них высоких обязанностей. Ввиду изложенного представляется необходимым принять безотлагательно меры к устранению указанных недостатков, для чего, по мнению моему, надлежит объединить действия военно-цензурных установлений, как находящихся на театре военных действий, так и вне его, в одном учреждении, в ведении коего состояли бы все лица военного и гражданского ведомства, надзирающие за печатью.

Препровождая при сем записку о положении и деятельности военной цензуры, в которой изложены более подробно обнаруженные практикою недостатки постановки военной цензуры, а равно и составленный начальником (председателем. – М. Л.) Главной военноцензурной комиссии, по соглашению с исполняющим дела начальника Главного управления по делам печати, проект желательных изменений в этом деле, имею честь покорнейше просить ваше высокопревосходительство сообщить мне, по возможности в самом непродолжительном времени, ваше заключение по сему вопросу с таким расчетом, чтобы дело это могло быть окончательно разрешено до 19 июля – дня открытия сессии Государственной думы».

К этой очень любопытной бумаге была приложена следующая записка:

О положении и деятельности военной цензуры

(После изложения конструкции органов военной цензуры по Временному о ней положению автор продолжает.)

«Установление законом двоякого рода военной цензуры, полной и частичной, привело на практике к тому, что московские и провинциальные газеты свободно трактуют о том, что строжайше запрещено для изданий петроградских и выходящих в местностях, объявленных состоящими на театре военных действий. Так, статьи об автономии Польши и Армении и о необходимости полного еврейского равноправия, изъятые военной цензурой из обсуждения петроградской прессы^1, свободно печатаются московскими периодическими изданиями. Содержание секретной записки главноуправляющего земледелием и землеустройством о земельном фонде, об изъятии которой из газетного обсуждения сделано было в Петрограде специальное распоряжение[21][22], опубликовано в выходящих в Москве „Русских ведомостях“. Такое положение дела вызывает естественное неудовольствие публики и нарекания и нападки на военную цензуру со стороны прессы. Но, не касаясь даже разницы положений, в которые поставлены периодические издания, выходящие в тех местностях, где введена полная военная цензура, и в тех, где цензура только частичная, нарекания в печати и в публике вызывают и действия военно-цензурных установлений тех местностей, где введена полная военная цензура.

Ст. 31 Временного положения о военной цензуре вменяет цензору в обязанность не допускать к опубликованию всего того, что, по мнению цензора, может оказаться вредным для военных интересов государства. Это требование закона естественно вызывает необходимость осуществления военной цензуры лицами, достаточно к тому подготовленными и опытными. Между тем во многих местностях состав военных цензоров чрезвычайно разнообразный и состоящий из офицеров преимущественно отставных, преподавателей учебных заведений и чиновников гражданского ведомства, призванных из запаса, приводит к тому, что весьма часто в одном и том же городе и в составе одной и той же военно-цензурной комиссии один цензор запрещает то, что разрешается другим. За недостатком подходящих людей в состав военной цензуры привлекаются иногда военным ведомством люди уже весьма пожилые, которым напряженная и носящая срочный характер цензорская работа не по силам, и даже люди с физическими недостатками, как, например, в г. Киеве, где во главе военной цензуры стоит человек совершенно глухой.

Эта несогласованность в действиях и воззрениях на то, что допустимо или недопустимо к опубликованию в печати, отдельных военных цензоров вызывается, между прочим, и тем, что военная цензура в тех местностях, где имеются установления по делам печати ведомства Главного управления по делам печати, в состав коих входят лица с достаточным служебным опытом и познаниями, держит себя от этих установлений и должностных по печати лиц совершенно особняком, не привлекая их к совместной с собой работе. Указанные несовершенства военной цензуры дают себя знать даже в Петрограде, где цензура эта организована на особых началах[23]. Она работает здесь совместно с комитетом по делам печати, все члены которого и лица, состоящие на правах членов комитета, получили звание военных цензоров при значительном числе офицеров военного и морского ведомств. Хотя все эти лица работают под ближайшим руководством и наблюдением председательствующего в названном комитете по делам печати, облеченного званием старшего военного цензора[24], тем не менее даже при такой постановке дела в среде военных цензоров из лиц военного и морского ведомств проявляются нередко различные мнения о том, что допустимо или не дозволено к печати, и статьи различных газет по одному и тому же вопросу одним военным цензором разрешаются, а другим запрещаются.

В целях устранения такого рода несогласованности в действиях военно-цензурных установлений, как находящихся в местностях, объявленных состоящими на театре военных действий, так и в остальной части империи, необходимо ныне же принять меры к объединению всех лиц военного и гражданского ведомств, на которых возложен просмотр произведений печати, в одном учреждении для руководства их действиями и придания им характера единства.

Проект желательных изменений

Для объединения руководства военной цензурой печати и согласованности ее действий представлялось бы необходимым установить следующий порядок:

1. Состоящая при Главном управлении Генерального штаба Главная военно-цензурная комиссия руководствуется в своей деятельности по вопросам, непосредственно связанным с войной („Перечень“), указаниями Главного управления Генштаба, а равно и получаемыми ею через означенное управление или непосредственно указаниями высших штабов действующей армии[25].

По вопросам, непосредственно к войне не относящимся (внешней и внутренней политики, торговли и др.), – указаниями министра внутренних дел. Указания и требования по вопросам военной цензуры, поступающие от остальных господ министров и главноуправляющих, приводятся в исполнение не иначе как с одобрения господина министра внутренних дел[26].

2. Основанные на вышеуказанных руководящих указаниях, а равно на требованиях закона[27] предписания Главной военно-цензурной комиссии подлежат обязательному исполнению всеми военноцензурными установлениями как вне театра военных действий, так и находящимися на таковом театре[28].

3. В местностях, на театре военных действий не находящихся, военная цензура печати законом не установлена и, следовательно, исполнение требований военной цензуры по вопросам, не вошедшим в вышеупомянутый „Перечень“, для периодических изданий необязательно [29]. Ввиду сего господин министр внутренних дел, давая Главной военно-цензурной комиссии какое-либо указание по таким вопросам для исполнения его военной цензурой в районе театра военных действий, вместе с тем дает и соответствующее предписание высшему гражданскому начальству о поддержании требования военной цензуры в местностях, на театре войны не находящихся[30]. Однако более целесообразным представлялось бы, для поставления периодической печати повсеместно в одинаковые цензурные условия, ввести цензуру печати не только на театре войны, но и вне такового, если бы это было признано не противоречащим соображениям внутренней политики[31]. О введении цензуры печати давно уже ходатайствуют главные начальники некоторых военных округов (Московского, Казанского)».

Князь Щербатов пользовался недурной репутацией; многие прочтут этот документ с краской стыда за него. Не покраснеет ли он хоть теперь?

18 июля Янушкевич ответил ему очень пространным письмом. После повторения главных положений его письма и записки шел ответ по существу: с обучением министра грамоте в поверхностно схваченном им вопросе:

«Подразделение военной цензуры, которое нельзя не признать отвечающим как условиям военного времени, с одной стороны, так и удобству печати и населения – с другой, вызвано следующими соображениями.

В районе театра военных действий для устранения того вреда, который могут принести печать и частная корреспонденция нашим военным интересам, Временным положением о военной цензуре (ст. 6) установлена как предварительная цензура печати и просмотр всей почтовой корреспонденции, так и вместе с тем предоставлено главнокомандующим и командующим отдельными армиями, в случае необходимости, право приостанавливать на определенный срок повременные издания, а также передачу почтовых отправлений и телеграмм (ст. III указа Правительствующему сенату от 20 июля 1914 г.).

Вне района театра военных действий предварительной цензуры печати не установлено, равно как и просмотр и выемка почтовой корреспонденции и телеграмм допускается лишь в отдельных случаях, по распоряжению главных начальников военных округов (ст. 6 Временного положения о военной цензуре).

В проекте желательных изменений, приложенном к письму, указывается на целесообразность постановки периодической печати повсеместно в одинаковые с театром военных действий цензурные условия и упоминается, что о введении предварительной цензуры печати давно уже ходатайствуют главные начальники некоторых военных округов.

Если эта мера, по соображениям внутренней политики, является допустимой и принятие таковой меры будет признано необходимым также военным министром[32], то возражений к сему со стороны Верховного главнокомандующего не встретится. Но при этом является необходимым упомянуть, что при обсуждении Временного положения о военной цензуре со стороны различных министерств были сделаны самые категорические возражения против рассматривавшегося предположения об установлении одинаковой цензуры во всей империи на основаниях, принятых для театра военных действий, так как это фактически было бы началом возвращения на всей территории империи к принципу предварительной цензуры, что признавалось недопустимым.

С другой стороны, какое бы то ни было ослабление условий цензуры на театре военных действий в целях установления однообразия ее применительно к положению цензуры в остальной части империи является еще более недопустимым по тем соображениям, что предварительная цензура более надежно устраняет возможность появления в печати сведений, долженствующих быть сохраненными в тайне.

Предварительная цензура, введенная на театре военных действий, должна, по мысли законодателя, надежно гарантировать достижение той цели, чтобы в районе, ближайшем к нашим боевым операциям, никакое сведение военного характера, которое должно сохраняться в тайне, не могло, хотя бы под риском последующей ответственности издателя или просто случайно, появиться в печати, что может легко иметь место при цензуре карательной, то есть последующей.

С другой стороны, в местностях вне театра военных действий, то есть более или менее удаленных от района наших операций, вышеупомянутая опасность разглашения военных тайн является менее острой и возможной, почему в соответствии с мнениями представителей некоторых министерств и признано было возможным в районе вне театра военных действий отказаться от цензуры предварительной, идущей вразрез с новым законом о печати.

Если же некоторые редакции вне района военных действий, например московские, находят для себя более удобным при наличии разрешения обходиться без предварительной цензуры, но все же представлять материал, готовящийся к печати, на просмотр военно-цензурных установлений, то это явление можно объяснить лишь недостаточной верой в отсутствие у цензоров произвола при применении „Перечня“ и желанием снять с себя ответственность, между тем как, строго придерживаясь этого „Перечня“, редакции вне театра военных действий, ничем не рискуя, могли бы вполне использовать предоставленную им общим законом свободу печати[33].

В памятной записке, приложенной к письму, упомянуто, что установление законом двоякого рода военной цензуры, полной и частичной, привело на практике к различному применению ее, причем, в частности, указывается, что московские и провинциальные газеты свободно трактуют о том, что строжайше запрещено для изданий петроградских и выходящих в местностях, объявленных состоящими на театре военных действий.

В этом отношении является необходимым прежде всего отметить, что для цензуры в Петрограде, хотя и находящемся на театре военных действий, в самом же начале войны была учреждена местная военно-цензурная комиссия, право надзора за коей возложено на Главную военно-цензурную комиссию и, следовательно, петроградские издания поставлены существующими правилами в совершенно одинаковые условия с московскими и вообще провинциальными изданиями, выходящими вне театра военных действий, цензура коих находится также в ведении соответствующих местных комиссий, наблюдение за деятельностью каковых возложено на туже Главную военно-цензурную комиссию[34]. Поэтому отмечаемая запиской разница отнюдь не должна быть отнесена к недостатку существующих правил, но является лишь результатом недостатка руководства со стороны Главной военно-цензурной комиссии и неправильности действий органов местной цензуры на практике.

В начале войны с соблюдением правил, установленных ст. 1 отд. II закона 5 июля 1912 г. и ст. II высочайшего указа Правительствующему сенату от 20 июля 1914 г., был объявлен упомянутый выше „Перечень“. Этот „Перечень“ должен являться руководящим для всех органов цензуры и печати, как на театре военных действий, так и вне такового[35], поэтому казалось бы, что при правильном его применении не могло бы быть нареканий на то, что стеснения, обусловливаемые военной цензурой, являются различными для тех или иных районов.

В отношении самого „Перечня“ следует заметить, что, если бы он признавался не вполне отвечающим своему назначению, то возможность пересмотра его существующими законоположениями не исключена.

Отмеченные в записке недовольство публики и нарекания на военную цензуру, поскольку это явление касается самого закона, следует признать, ввиду изложенного, неосновательными и являющимся, вернее, следствием неправильного применения закона, происходящего от недостаточного знакомства органов местной цензуры и печати с Временным положением о военной цензуре и объемом требований, изложенных в „Перечне“, долженствующем действовать одинаково во всей империи, а также, по-видимому, от недостатка руководства со стороны Главной военно-цензурной комиссии.

Хотя статья 11 Временного положения о военной цензуре и предоставляет военному министру издавать подробные правила по применению Положения, а значит, и вносить некоторые дополнения и изменения в упомянутый выше „Перечень“, но очевидно, что таковые изменения могут быть только частичными и, во всяком случае, не могут быть введены в действие без согласия министра внутренних дел.

С этой точки зрения представляется совершенно неясным, каким образом мог произойти факт, что такие вопросы, как вопрос автономии Польши и Армении и о необходимости полного еврейского равноправия, а также содержание секретной записки главноуправляющего земледелием и землеустройством о земельном фонде, как то упомянуто в „записке“, приложенной к письму вашему, вошли в область рассмотрения военной цензуры, тогда как эти вопросы всецело относятся к области внутренней политики и имеют лишь самое косвенное отношение к военным действиям, охрана коих от нескромных глаз только и должна составлять предмет военной цензуры.

Что касается театра военных действий, то, действительно, статьей 11 Положения установлена некоторая свобода по изданию разъяснений к Положению, предоставленная главнокомандующим и командующим отдельными армиями в отношении подчиненных им местностей, но такой порядок вызывается существом дела, и от этого нельзя отказаться ни вообще, ни в смысле переноса этого права на Верховного главнокомандующего или иное лицо, ввиду различия условий, в коих могут находиться те или иные части театра военных действий и необходимости нередко в принятии срочного решения.

Несогласованность действий военных и гражданских цензоров, о каковой упоминается в письме вашего сиятельства и приложенной к нему записке, можно с уверенностью сказать, происходит не столько от недостатков Положения о военной цензуре, сколько от личного состава органов ее, и, может быть, как то уже отмечено выше, от отсутствия руководства и надлежащих указаний по применению этого Положения со стороны председателей военно-цензурной комиссий.

Как было уже упомянуто, ст. 11 Положения о военной цензуре предоставлено военному министру, по соглашению с министрами внутренних дел и морским, издавать подробные правила по применению Положения, ввиду чего, казалось бы, подобной мерой можно было бы отчасти исправить эти недостатки и достигнуть большей согласованности в действиях военных и гражданских цензоров вне театра военных действий.

Что касается того же вопроса относительно театра военных действий, то особенные условия военной цензуры в этом районе естественно приводят к тому, что цензура на театре военных действий должна находиться главным образом в ведении военных цензоров и руководиться исключительно указаниями штабов главнокомандующих и командующих отдельными армиями (ввиду различия условий, в коих могут находиться отдельные части этого театра), получающих лишь в необходимых случаях соответствующие объединяющие разъяснения от штаба Верховного главнокомандующего.

Явление, отмеченное запиской и касающееся того обстоятельства, что военная цензура в тех местностях, где имеются установления по делам печати, держит себя от этих установлений и должностных лиц по печати совершенно особняком, не привлекая их к совместной работе, казалось бы, не могло бы иметь место при правильном применении Временного положения о военной цензуре, так как, согласно ст. 16 и 18 Положения, как в Главную, так и в местные военно-цензурные комиссии обязательно назначается по три члена от ведомства внутренних дел, а ст. 21 предоставляется министру внутренних дел командировать, где это необходимо для надобностей военной цензуры, в соответствующие комиссии должностных лиц Главного управления по делам печати; к сему же следует добавить, что, согласно указанию ст. 20 Положения о военной цензуре, хотя в необходимых случаях к исполнению обязанностей военных цензоров вне театра военных действий привлекаются офицеры действительной службы, но вообще обязанности военных цензоров возлагаются на местных должностных лиц, наблюдающих за печатью, и чинов местных почтово-телеграфных учреждений. Если бы Министерство внутренних дел могло еще более широко прийти на помощь военной цензуре, то надо думать, что со стороны Военного министерства таковые меры могли встретить только признательность.

Следует, однако, иметь в виду, что упомянутые должностные лица, обладая большой подготовкой и опытностью в вопросах общего наблюдения за печатью, могут явиться мало подготовленными к исполнению обязанностей военных цензоров, требующих специальных знаний, каковая причина и послужила главным основанием к тому, что наблюдение за военной цензурой Временным положением возложено на органы Военного министерства».

При всем нежелании прерывать письмо генерала Янушкевича я должен дать разъяснение по приведенным им соображениям, чтобы читатель лучше ориентировался в сути дела.

Вопрос о взаимоотношениях военного ведомства с ведающим цензурой мирного времени Министерством внутренних дел освещен князем Щербатовым и Янушкевичем не полно, запутанно и неверно. Эта сторона наименее разработана во Временном положении и требовала со стороны руководителей обоих ведомств – Маклакова и Сухомлинова – с первого дня войны установления большей точности и ясности. Но Маклакову они не были нужны, потому что именно отсутствие точности и ясности было почвой для захвата им видной роли в деле военной цензуры, а гусар Сухомлинов вообще не склонен был задумываться над такими вопросами, не имея для этого ни охоты, ни подготовки. Между тем вдумчивый и добросовестный анализ ст. 15–22 Временного положения привел бы Маклакова, а за ним и князя Щербатова к убеждению, что руки министра внутренних дел должны были быть убраны прочь, а Сухомлинова и за ним Поливанова – к сознанию необходимости отделить институт военной цензуры от цензуры обыкновенной.

На театре военных действий делами военной цензуры ведают штабы главнокомандующих, армий, флота и военных округов (ст. 14 и 29), следовательно, военная власть распоряжается здесь без какого-либо вмешательства и сотрудничества власти гражданской.

Вне театра военных действий установления военной цензуры составляют: Главная военно-цензурная комиссия и местные военноцензурные комиссии, подчиненные начальнику Генерального штаба, то есть опять-таки военной власти.

При этом члены, введенные в комиссии от министерств морского, юстиции, иностраных и внутренних дел, сохраняют свою подчиненность министрам, а председатели и члены от военного ведомства подчиняются начальнику Генерального штаба или штаба военного округа (ст. 17, 19). Разумеется, делая членов самостоятельными, это, однако, не выводит их из подчинения по специальной службе председателю комиссии и, таким образом, ставит их в некоторую зависимость и от начальника Генерального штаба, и от начальника штаба военного округа. Но, конечно, указанного недостаточно, чтобы комиссии, а тем более их председатели могли считать себя подчиненными министру внутренних дел. Специфический характер членов комиссии от Министерства внутренних дел, командируемых от Главного управления по делам печати, Главного управления почт и телеграфов и Департамента полиции, конечно, но мог бы не внести своего букета и в работу комиссий, но в Главной военноцензурной комиссии они были бы в меньшинстве (3 против 5), а в местных – в одинаковом положении (3 против 3), следовательно, ни о каком полицейском засилии не могло бы быть и речи.

Ст. 12 устанавливает, что введение военной цензуры не освобождает подлежащие учреждения и власти от исполнения возложенных на них действующими узаконениями обязанностей по надзору за произведениями печати, почтовыми отправлениями и телеграммами, а равно за публичными собраниями. Это значит, что по всей территории наряду со штабами (театр военных действий) и комиссиями (вне театра) гражданская администрация, комитеты по делам печати и инспекторы типографий и книжной торговли, а за ними и полиция должны осуществлять свои прямые обязанности.

Теперь обратимся к самому институту военных цензоров, то есть лиц, фактически осуществляющих военное цензурирование печати, корреспонденции и публичного слова. Здесь закон менее ясен. Обязанности военных цензоров возлагаются на местных должностных лиц, наблюдающих за печатью, и на чинов местных почтовотелеграфных учреждений, по соглашению военного начальства с Главным управлением по делам печати и начальником почтовотелеграфного округа (ст. 20).

Разумеется, на театре военных действий, где цензура печати в мирное время была главным образом только последующей, не может найтись число чинов, достаточное для предварительной ее цензуры; в отношении же корреспонденции, которая должна просматриваться вся целиком, рабочий штат почтово-телеграфных учреждений еще менее способен обслужить ее цензурирование. Поэтому вторая часть ст. 20 гласит: «В необходимых случаях, распоряжением главного начальника военного округа, для исполнения обязанностей военных цензоров при почтово-телеграфных учреждениях назначаются также офицеры действительной службы, исполнение тех же обязанностей по наблюдению за печатью возлагается на чинов военного и других ведомств, кроме судебного, по соглашению с подлежащими ведомствами».

Естественно, что военные цензоры печати работают в местных комитетах по делам печати, в силу ст. 22, но министр внутренних дел не имеет возможности оказывать решительное влияние на их работу, если военная власть комиссий и штабов оберегает их от его покушений своевременным созданием нормальных отношений, при которых и председатели комитетов по делам печати, и министр внутренних дел понимали бы, что на время действия Положения о военной цензуре их подчиненные стали слугами другого ведомства. Практика, как это всегда у нас и бывает, далеко отошла от закона и упростила его нормы до такой степени, что министр внутренних дел, пользуясь своей властью над цензорами комитетов по делам печати, всю военную цензуру печати свел к соблюдению своих предписаний, а военное ведомство не сумело и не хотело отделить военную цензуру и вывести ее из-под влияния полицейского режима. Периодические издания вне театра военных действий, имея полную возможность печататься без предварительной цензуры, сами создали просмотр их военной цензурой, понимая, что он гарантирует их от судебных преследований и административного воздействия, вчиняемых по инициативе тех же комитетов по делам печати, члены которых добровольно, таким образом, сделались военными цензорами. К этому-то именно и шла скрытая политика Министерства внутренних дел. Местные военно-цензурные комиссии, совершенно, по закону, не касающиеся печати (ибо они учреждены там, где нет цензуры в полном объеме), все это видели, но делали вид, что ничего не замечают и не понимают.

В Петрограде же, благодаря учреждению военно-цензурной комиссии на театре военных действий, все было до такой степени перепутано, что главный начальник военного округа вовсе ничего не понимал и только рад был избавиться от нареканий в политических салонах, с которыми лучше умели считаться чины Министерства внутренних дел. В столице печать была в самом бесправном положении, и никто не думал вывести ее из него: всем так было лучше, кроме самой печати и общества, а их никто и не спрашивал, ими интересовались только постольку, поскольку некоторые органы можно было инспирировать в определенном направлении. Преступно вела себя Государственная дума, которая тоже не усвоила всего сказанного в полном объеме, не обратясь для этого к настоящим специалистам, а создав своих весьма легковесных «компетентных» осведомителей и докладчиков.

После этого длинного, но необходимого отступления продолжаю прерванное письмо Янушкевича:

«Последний вопрос, затронутый в письме вашего сиятельства, касается разнообразного и пестрого состава военных цензоров, не всегда удовлетворяющих требованиям возложенных на них обязанностей. В этом отношении приходится согласиться, что, действительно, военные цензоры находятся не на должной высоте, ввиду чего по району театра военных действий неоднократно штабом Верховного главнокомандующего делались указания на необходимость более тщательного выбора военных цензоров и на немедленное удаление их от исполнения цензорских обязанностей, если они своему назначению не удовлетворяли.

Но в общем, к сожалению, в указанном отношении приходится считаться с громадной трудностью по привлечению к военной цензуре желательного элемента, ввиду совершенного недостатка для сего в офицерах действительной службы и полной неподготовленности к обязанностям военных цензоров привлекаемых из запаса или отставки военных чинов и лиц других ведомств.

Если бы Министерство внутренних дел могло указать в разных пунктах как на театре военных действий, так и вне его наиболее желательных для привлечения к военной цензуре лиц, то это могло бы в значительной степени облегчить действительно острый вопрос о неподготовленности военных цензоров.

К сему надо добавить, что при том количестве военных цензоров, в котором ощущается потребность, едва ли вопрос этот получил бы лучшее разрешение и при намечаемом объединении всей цензуры в одном учреждении, ведающем всем личным составом военно-цензурных установлений.

Признавая же, как то отмечено выше, что состав военных цензоров является неудовлетворительным, быть может, в целях ограждения печати от произвола отдельных цензоров было бы полезно стеснить их самостоятельность отнятием от них права, предоставляемого им ст. 31 Положения о военной цензуре, не допускать к опубликованию вообще всякого рода сведений, вредных, по мнению цензора, для военных интересов государства, и строго ограничить их деятельность лишь указаниями основного „Перечня“ с дополнениями к нему, издаваемыми в соответствии со ст. 11 Положения о военной цензуре. Необходимо, однако, иметь в виду, что мера эта, несомненно, повела бы к ослаблению военной цензуры, так как все случаи предусмотрены быть не могут, а между тем права эти распространяются на военных цензоров на театре военных действий, то есть на район, наиболее нуждающийся в строгой цензуре.

Принимая во внимание все вышеизложенное в настоящем письме, приходится прийти к заключению, что предполагаемое, согласно приложению к письму вашего сиятельства, объединение руководством военной цензуры в одном учреждении едва ли привело бы к улучшению цензуры и прежде всего, как о том изложено выше, ввиду совершенно различных условий таковой на театре военных действий и вне его.

Находя же в принципе желательным возможно большее согласование начал цензуры на театре военных действий и вне его, было бы весьма полезным, чтобы все изменения и дополнения к Временному положению о военной цензуре, которые проводятся на основании ст. 11 сего Положения, сообщались в штаб Верховного главнокомандующего для принятия во внимание при руководстве военной цензурой на театре военных действий.

Замеченные вашим сиятельством недостатки в постановке военной цензуры, поскольку таковые разобраны в вашем письме, казалось бы, происходят не от отсутствия однородных правил по цензуре на всей территории империи и неимения одного общего учреждения, ведающего всей цензурой империи и личным составом соответствующих должностных лиц, а прежде всего и более всего от неправильного применения высочайше утвержденного Временного положения о военной цензуре и недостаточного знакомства и вдумчивого отношения цензоров и печати по отношению к названному Положению и особенно к „Перечню“.

Дело цензуры в такое трудное и чрезвычайное время, какое мы переживаем, могло бы быть прежде всего значительно усовершенствовано преподанием руководящих правил по применению Временного положения о военной цензуре вне театра военных действий, а также привлечением к цензуре наиболее желательных и подготовленных и подходящих лиц, не ломая самого Положения в середине войны».

Янушкевич не ограничился этой отповедью и 23 июля написал еще и военному министру Поливанову:

«Согласно действующему Временному положению о военной цензуре, высочайше утвержденному 20 июля 1914 г., военная цензура вне района театра военных действий находится в ведении военно-цензурных органов, руководство коими принадлежит Военному министерству по Главному управлению Генерального штаба.

Основанием для действий военных цензоров, при исполнении ими обязанностей, возложенных на них упомянутым Временным положением о военной цензуре, служит „Перечень“. „Перечень^44 этот опубликован 26 июля 1914 г. с соблюдением правил ст. 1 отдела II закона 5 июля 1912 г. и ст. II высочайшего указа Правительствующему сенату от 20 июля 1914 г.

В соответствии со ст. 11 Временного положения о военной цензуре военным министром, по соглашению с министрами внутренних дел и морским, хотя и могли бы быть объявлены некоторые изменения и дополнения к упомянутому „Перечню“, но эти изменения по существу могли быть, вероятно, только частичными и касаться вопросов исключительно чисто военного характера.

Таким образом, как органам военной цензуры, так печати и обществу должно бы быть вполне известно, что, собственно, подлежит недопущению к оглашению во всеобщее сведение по условиям военного времени, чем и имелось в виду, с одной стороны, поставить действия органов военной цензуры в известные рамки, распространяя ее лишь на военные статьи, затрагивающие определенную серию вопросов, а с другой стороны, оградить дело военной цензуры от нареканий в допущении произвола и неодинакового отношения ее в пределах империи, не входящих в театр военных действий и долженствующих находиться на всем своем пространстве в одинаковых условиях.

Между тем как в печати, так и в обществе все более появляется неудовольствие по поводу деятельности органов военной цензуры и, как на наиболее яркий пример этому, указывается, например, на то обстоятельство, что даже московские газеты выходят нередко с белыми местами, вследствие изъятий из статей, сделанных военными цензорами.

Этот факт, действительно наблюдаемый, вызывает тем большее недоумение, что в Москве, находящейся вне театра военных действий, предварительная военная цензура не введена Положением, почему появление в газетах пустых мест может быть объяснено лишь частным соглашением, не основанным на законе, между военными цензорами и органами печати о предъявлении набранных статей военной цензуре на предварительный просмотр в типографских гранках.

Независимо от сего управляющий Министерства внутренних дел, возбуждая вопрос о различном отношении военной цензуры на театре военных действий и вне его, указывает на тот совершенно непонятный факт, что некоторые вопросы, как, например, об автономии Польши и Армении, о еврейском равноправии, а также записка главноуправляющего земледелием и землеустройством о земельном фонде, изъятые военной цензурой из обсуждения петроградской прессы, свободно печатаются московскими периодическими изданиями.

Различное отношение к печати на театре военных действий и вне такового вполне понятно и неизбежно, вытекая из сущности дела, но по отношению к Петрограду по приведенным вопросам возникает два недоумения.

Первое вытекает из того соображения, что в Петрограде, хотя и находящемся на театре военных действий но являющемся центром империи и многочисленной периодической печати, военной цензурой непосредственно ведает местная петроградская военно-цензурная комиссия, руководство коей, в силу изложенных выше соображений, нарочито возложено на Главную военно-цензурную комиссию, руководящую также всеми местными военно-цензурными комиссиями вне театра военных действий. Это было сделано именно в целях поставить петроградскую столичную печать в одинаковые военно-цензурные условия с внутренними областями империи в надежде, что руководство Главной военно-цензурной комиссии оградит эту печать от произвола военных цензоров, несмотря на подчинение ее условиям предварительной цензуры военных статей, вытекающей из нахождения Петрограда на театре военных действий. С другой стороны, является совершенно непонятным, как могли подвергнуться военной цензуре вообще поименованные вопросы, относящиеся к внутренней политике государства и совершенно не подходящие под те пункты, кои перечислены в „Перечне“, являющемся основой деятельности военной цензуры.

Наконец, по отношению характера деятельности военно-цензурных органов за последнее время нельзя не отметить также и того, что многие вопросы, которые в начале войны к опубликованию в печати не допускались, в настоящее время свободно допускаются (корреспонденции о недавних боях, упоминания места расположения высших штабов, выписки из писем с театра войны и т. д.).

Все изложенное приводит, по-видимому, к заключению о совершенной необходимости ограничить пределы военной цензуры лишь объемом „Перечня“ (который, весьма возможно, требует пересмотра), требуя в то же время применения этого „Перечня“ с полною твердостью, и, кроме того, необходимо установить более детальное руководство органами военной цензуры со стороны Главной военно-цензурной комиссии.

Это особенно необходимо по отношению военной цензуры вне района театра военных действий, как находящегося во всех своих частях в совершенно одинаковых условиях и где по отношению военной цензуры могут быть предоставлены известные облегчения по сравнению с театром военных действий, на котором военная цензура находится, естественно, в совершенно особых условиях, как по отношению всего театра вообще, так и по отношению различных частей его в частности, как могущих находиться в совершенно особых военных условиях, почему ст. 14 Временного положения о военной цензуре ведение военной цензурой на театре военных действий и предоставлено штабам главнокомандующих армиями, флотом и военными округами на театре военных действий, по указанию главнокомандующих или командующих отдельными армиями, по принадлежности.

Однако, признавая желательным возможно большее согласование начал цензуры на театре военных действий и вне его, было бы весьма полезным, чтобы все изменения и дополнения к Временному положению о военной цензуре, которые проводятся на основании ст. 11 сего Положения, сообщались в штаб Верховного главнокомандующего для принятия во внимание при руководстве военной цензурой на театре военных действий.

Ввиду письма, с которым обратился ко мне по вопросу о постановке военной цензуры управляющий Министерства внутренних дел, я считаю долгом изложенное мнение по затронутым выше вопросам, которое разделяет Верховный главнокомандующий, представить на ваше усмотрение».

Оба письма Янушкевича были составлены генералом Даниловым, что свидетельствует о том, что при таком важном случае он наконец занялся вопросом и усвоил хоть его основы, наделав ошибок в более или менее важных деталях, – до такой степени Положение о военной цензуре не поддавалось изучению военными властями.

13 июля начальник штаба VII армии генерал-лейтенант Стремоухов сообщил Данилову, что при цензурировании гранок одной из издающихся в Одессе газет «военной цензурой отмечено было появление время от времени в тексте сообщений морского отдела набора из нескольких десятков букв, представляющегося на первый взгляд ошибкой или небрежностью наборщика. При ближайшем ознакомлении с этим установлено, что в каждом из этих, по-видимому, не имеющих смысла наборов букв является постоянно одна комбинация из пяти букв то в начале, то в середине набора, представляющаяся как бы условным ключом для расшифрования всей системы. Путем комбинирования букв в двух случаях удалось составить фразы военно-шпионского содержания, из чего можно заключить, что описанное явление представляет собой способ для шифрованных сношений по военной разведке». Штаб Верховного предупредил об этом все фронты и начальника Генерального штаба.

29 июля начальник Главного управления почт и телеграфов Похвиснев телеграфировал начальнику Управления военного сообщения штаба Верховного генералу Ронжину: «Из-за границы ежедневно в среднем получается 70 000 писем наших военнопленных, из коих военная цензура, за недостаточностью личного ее состава, пропускает лишь 50 000 в день, задерживая просмотром на две-три недели; остальные же 20 000 хранятся непросмотренными, причем в числе непросмотренных имеются письма, полученные в конце минувшего года. Последнее время усилением личного состава цензуры достигнуто ускорение в просмотре залежавшихся писем, коих пропускается в день до 75 000 штук, однако, судя по положению цензуры, принятые меры недостаточны для устранения продолжающегося накопления писем военнопленных».

Отсюда с отменой суточных денег и начался беспорядок в цензуре корреспонденции. Масса почтово-телеграфных и других чиновников стали уклоняться от бесплатной работы.

Верховный главнокомандующий 28 июля получил следующую телеграмму от председателя Государственной думы Родзянко:

«По распоряжению начальника штаба Киевского военного округа, киевским газетам воспрещено печатать речи членов Государственной думы левых партий. Государственная дума в ее нынешнем составе и настроении есть возбудитель бодрости духа и патриотического воодушевления для всей России; речи, произносимые в Государственной думе, есть сплошной призыв бороться во что бы то ни стало и работать для победы усилиями всей страны. В этом смысле по своей основной идее совершенно одинаковы речи ораторов как правых, так и левых партий. Из последних особенно сильно и горячо прозвучала речь Милюкова. Запрещать обнародование такой речи – это значит собственными руками уничтожать один из элементов победы – бодрый дух армии и населения. Нельзя забывать, что теперь сражаются и умирают люди не только правых, но и левых партий. Естественно, что для таких лиц ближе к сердцу идет призыв забыть все и думать только о победе, когда этот призыв исходит из уст их же единомышленника. При таких условиях запрещение печатать речи членов Государственной думы есть крупная государственная ошибка, о чем считаю долгом доложить вашему императорскому высочеству. Председатель Государственной думы Родзянко». На этом Янушкевич написал: «Прошу срочно переговорить. Военная цензура давно отошла от своих задач. 29 июля. Ян».

В тот же день начальнику штаба Киевского округа было предложено отменить свое распоряжение, а 31 июля главнокомандующим армиями Северо-Западного и Юго-Западного фронтов, главнокомандующему VI армией, командующему VII и Кавказской армиями Янушкевичем была отправлена весьма знаменательная телеграмма:

«Верховным главнокомандующим обращено внимание на участившиеся случаи неправильных действий военной цензуры, указывающие на то, что далеко не все военные цензоры осведомлены о своих обязанностях и правильно их понимают, причем зачастую допускают произвол в своих отношениях к печати. Его императорское высочество повелел обратить внимание всех органов военной цензуры на то, что руководящим основанием для деятельности военных цензоров должен служить „Перечень сведений и изображений, касающихся внешней безопасности России, оглашение и распространение коих в печати воспрещается“, новое издание какового 24 июля утверждено Советом министров. Только пределами этого „Перечня“, собственно, и исчерпывается область военной цензуры в отношении печати. Хотя, согласно статье 11 „Временного положения о военной цензуре“, предоставлено право главнокомандующим и командующим отдельными армиями издавать подробные правила по применению „Положения“, а следовательно, и „Перечня“, но к этому надо прибегать с особой осторожностью, и предоставляемое этой статьей право может и должно быть используемо лишь в отношении сведений, не вошедших в „Перечень“, и притом таких, которые имеют прямое отношение к военным действиям и обстоятельствам, ими вызываемым, и лишь в тех случаях, когда временное дополнение „Перечня“ вызывается действительной обстановкой, в которой тот или иной район театра военных действий находится, а также когда требуется экстренное или срочное принятие подобного распоряжения. Еще с большей осторожностью должны военные цензоры пользоваться ст. 31 „Положения о военной цензуре“, предоставляющей им право не допускать к печати сведений, вредных для военных интересов, по мнению цензора. Право это отнюдь не должно никогда переходить в произвол, так как в таком случае придется лишить военных цензоров этого дискреционного права. Особенно осторожное обращение с печатью должно быть проявляемо ныне, когда вся Россия воодушевлена общим патриотическим настроением и готова сплотиться в общей совместной работе для достижения полной победы над врагом. Военной цензуре следует стремиться избегнуть нареканий, которые часто весьма справедливы. О таковом повелении и указаниях Верховного главнокомандующего сообщается для зависящих распоряжений».

Эта телеграмма была, несомненно, крайне важна; она ставила точки над «1», она указала военной цензуре, что взятый ею курс неверен, что великий князь совершенно не разделяет ее вмешательство во внутреннюю политику, и, таким образом, она была перегородкой, которую штаб Верховного поставил между армией и военным министром и генералом Беляевым. Цензура вздохнула, но не надолго…

8 сентября управляющий Министерством внутренних дел князь Волконский получил от председателя Совета министров Горемыкина уведомление, что государь признал желательным не допускать напечатания отчетов земского и городского съездов. В тот же день он телеграфно предписал губернаторам о недопущении в периодической печати политических резолюций и речей съездов. В Киеве на этой почве произошло столкновение. На просьбу киевского губернатора во исполнение телеграммы министра начальник штаба Киевского военного округа 12 сентября сообщил ему, что резолюции и речи съездов, как не предусмотренные «Перечнем», «если и могут быть рассматриваемы военными цензорами, то лишь по личному их почину, применительно к ст. 31 Временного положения о военной цензуре», а 20 сентября написал губернатору, что, по указанию штаба главнокомандующего армиями Юго-Западного фронта, «политическая цензура не входит в круг обязанностей военных цензоров и все вопросы, связанные с политической цензурой, подлежат самостоятельному разрешению соответствующих чинов Министерства внутренних дел». Губернатор был очень удивлен таким афронтом.

Это, однако, не помешало начальнику штаба Киевского военного округа включить в изданные краткие указания для цензоров не допускать к помещению в газетах «тенденциозных политических статей, могущих дать неверное заключение о деятельности правительства или же вызвать неудовольствие среди других политических партий» (раздел III п. 18 указаний).

Потом начальник штаба одумался. 14 сентября, уже при Верховном главнокомандующем в лице царя и при начальнике его штаба – генерале Алексееве, высочайше утвержден не ожидаемый никем в штабе всеподданнейший доклад Горемыкина от 13 сентября надписью Николая: «Согласен». Вот его содержание:

«В чрезвычайных условиях переживаемой войны, требующей напряжения всех материальных и духовных сил государства, существенно важным представляется правильное направление деятельности повременной печати и использование ее влияния на население к достижению единой всем русским людям цели – победы над врагом. На первой поре по возникновении военных действий печатное слово оказалось на высоте своего ответственного служения, дружно призывая общество к объединению перед лицом надвинувшихся событий, разъясняя сущность вражеских покушений и поддерживая патриотическое воодушевление. Однако такое положение нередко нарушалось выступлениями отдельных газет и изданий, вызванными либо узкопартийными расчетами, либо неясным пониманием допустимого к обнародованию в годину войны[36]. Обстоятельство это неоднократно побуждало меня обращать внимание бывших министров военного и внутренних дел, а также начальника штаба Верховного главнокомандующего на необходимость преподания подведомственным им цензурным установлениям указаний о более тщательном, сообразно с потребностями времени, надзоре за печатью.

Особенно серьезное в обстановке войны значение приобретало ограждение доверительной стороны[37] правительственной деятельности. В этих целях высочайше утвержденным 9 ноября 1914 г. особым журналом Совета министров „Перечень“ воспрещенных к оглашению в печати сведений, касающихся внешней безопасности России и ее военной, морской и сухопутной обороны, дополнен был особым пунктом следующего содержания: „Сведения о предположениях, постановлениях и мероприятиях по Совету министров, как связанных с чрезвычайными расходами на потребности военного времени, так равно вызываемых военными обстоятельствами“. С тем вместе, считая безусловно настоятельным оградить Совет министров, в качестве высшего органа правительственной власти, от каких-либо неблагоприятных его авторитету суждений и признавая соответственным снабдить военную цензуру руководящими разъяснениями о недопустимых в этом отношении к появлению в печати сообщений, я вошел 18 того же ноября (1914 г.) в сношение с генерал-адъютантом Сухомлиновым, в коем указал, что к числу таковых сообщений должны быть отнесены: о возникающих в среде Совета министров разномыслиях по отдельным вопросам, о находящихся в производстве совета правительственных предположениях в области окраинных, инородческих, вероисповедных и иных однородных вопросов, о взаимоотношениях Совета министров и законодательных учреждений и, наконец, о возможных перемещениях в составе Совета министров с суждениями о вероятным кандидатах на якобы освобождающиеся министерские посты[38]. Независимо от этого я просил гофмейстера Маклакова о надлежащих в указанном смысле распоряжениях по ведающим делами печати установлениям в тех местностях империи, которые подчинены действию военной цензуры в полном объеме[39].

Принятые таким образом меры ввели повременную печать в должные границы, и за частными отступлениями, вызывающими необходимые к предупреждению возможности их повторения распоряжения, деятельность газет и иных изданий протекла в общем нормально, согласно условиям военного времени. Но с возникновением летом текущего года вопроса о досрочном созыве законодательных учреждений и с возобновлением их занятий, в направлении некоторой части нашей печати произошла резкая перемена. На страницах газет появились толки о создании ответственного перед законодательными учреждениями кабинета, о бездеятельности правительства в делах обороны, о предстоящей смене всего состава Совета министров, об образовании „министерства народного доверия“, о желательных во главе такого министерства лицах и т. д. Находя, при наблюдавшемся повышенном настроении общественных кругов, склонности к восприятию сенсационных известий и готовности верить всяким толкам, дальнейшее распространение печатью подобных волнующих общественное сознание, нередко намеренно ложных слухов вредным и совершенно недопустимым, я обращался к управляющему Министерством внутренних дел 15 августа 1915 г. с письмом об устранении указанного явления. Не прекращавшаяся и затем агитационная деятельность печати, в некоторых случаях выражавшаяся в определенно противоправительственных выступлениях и в стремлении подорвать авторитет власти, неоднократно останавливала на себе внимание Совета министров и служила, согласно суждениям последнего, предметом моей переписки с камергером князем Щербатовым, генералом от инфантерии Поливановым и главным начальником Петроградского военного округа[40].

Усвоенное некоторой частью повременной печати направление и непозволительные выступления отдельных газет обратили на себя высочайшее вашего императорского величества внимание, причем вашему величеству благоугодно было повелеть принять серьезные меры к недопущению в печати на основании слухов известий, касающихся предполагаемых вашим величеством назначений, так как сообщения эти могут быть напечатанными лишь после состоявшегося уже факта назначения кого-либо на должность, а равно указать, чтобы речи и резолюции московского съезда и статьи по поводу таковых не появлялись в газетах без предварительного просмотра[41].

Последовавшие в исполнение сего распоряжения по подлежащим ведомствам оказали соответственное влияние, и за последние дни печать понемногу возвращается в сообразное с условиями военного времени русло деятельности. Существенным препятствием к окончательным в этой области предупредительным мероприятиям являются руководящие по военной цензуре указания, преподанные в циркулярной секретной телеграмме бывшего начальника штаба Верховного главнокомандующего от 31 июля 1915 г. за № 2883. Указания эти, с которыми я познакомился лишь из письма генерала от инфантерии Поливанова от 9 текущего сентября, возлагают на военно-цензурные установления обязанность исходить в надзоре за печатью главным образом из „Перечня“ и всемерно избегать пользования теми полномочиями, которые допускают постановку такового надзора на более широких основаниях. Ввиду сего, для отвечающей современной обстановке организации наблюдения за печатью и предупреждения дальнейшего развития агитационной ее деятельности, представлялось бы соответственным действие приведенных в упомянутой телеграмме за № 2883 руководящих указаний отменить.

Об изложенном всеподданнейшим долгом почитаю повергнуть на высочайшее вашего императорского величества благовоззрение».

Кому не понятно, что весь этот доклад, в сущности, направлен против первого Верховного главнокомандующего? Разумеется, сам Янушкевич не мог бы внести в дело военной цензуры такое радикальное изменение, которым была его телеграмма от 31 июля, – недаром в конце ее он и прибавил, что все ее соображения вполне разделяет Верховный главнокомандующий… Горемыкин не посмел в официальной бумаге написать то, что договорил на словах при докладе…

Получив 20 сентября копию этого доклада, совершенно уже обязательного для распоряжения об отмене телеграммы Янушкевича, Алексеев передал его генерал-квартирмейстеру для доклада ему с его соображениями об исполнении. Генерал Пустовойтенко, в свою очередь, передал доклад Горемыкина полковнику Ассановичу, заведующему делопроизводством штаба по цензуре. Полковник же, не вникнув в смысл высочайшей резолюции, вместо проекта соответствующего распоряжения по армиям только 20 сентября просил начальников цензурных отделений штабов фронтов и Кавказской армии «ввиду предполагаемой, по представлению председателя Совета министров, отмены телеграммы генерала Янушкевича от 31 июля за № 2883, сообщить, что было сделано по ее содержанию и могла ли эта телеграмма уже войти в достаточную силу».

Начальник цензурного отделения штаба VII армии Дитерихс ответил, что она устранила все прежние препятствия; начальник цензурного отделения штаба Северного фронта полковник Риттих: «Либеральное направление газет определилось до вышеуказанной телеграммы, с момента назначения министром внутренних дел князя Щербатова», и теперь очень трудно отменить усилившую его телеграмму. Начальник цензурного отделения Западного фронта признал, что последнюю следует отменить. Горемыкин сам разослал копии своего доклада главным начальникам военных округов. В ответ на запрос начальника штаба Северного фронта Бонч-Бруевича, как быть с этим докладом, полученным им от главного начальника Петроградского военного округа князя Туманова, генерал-квартирмейстер Пустовойтенко ответил 16 ноября: «Высочайше утвержденный доклад председателя Совета министров от 13 сентября сего года должен быть принят к руководству; что касается регламентации не подлежащих обсуждению печати общих вопросов, то на этот предмет со стороны министра внутренних дел никаких заявлений не поступало, а руководящим в этом отношении мог бы быть также упомянутый доклад председателя Совета министров».

17 ноября Пустовойтенко уведомил об этом начальников штабов всех фронтов и отделений армий, послав им копии самого доклада Горемыкина. Таким образом, и телеграмма Янушкевича была отменена только 17 ноября.

26 сентября главнокомандующий армиями Северного фронта генерал Рузский утвердил секретные «Правила по организации и исполнению военной цензуры в пределах Северного фронта», составленные начальником штаба генералом Бонч-Бруевичем и приложенные к приказу от 30 сентября за № 44. Это – единственные правила, изданные кем-либо на основании 11 ст. Временного положения о военной цензуре.

Приведу лишь те статьи, которые, не повторяя самого закона, дают указания об его применении на практике:

«Военная цензура имеет целью способствовать нашим органам контрразведки в обнаружении преступных, в смысле шпионства или пропаганды, лиц в составе армии и населения».

«Петроградская местная военно-цензурная комиссия состоит из двух отделов: а) первый – собственно для города Петрограда и б) второй – провинциальный отдел – ведающий всем остальным районом этой комиссии вне районов армии.

Первый отдел, как находящийся в районе VI армии, в отношении военной цензуры всех почтовых отправлений и телеграмм, получения руководящих по сему указаний, подчиняется непосредственно штабу этой армии; по всем же прочим вопросам военной цензуры непосредственно подчиняется и получает указания от Главной военно-цензурной комиссии, состоящей при Главном управлении Генерального штаба.

Та часть находящейся в ведении провинциального отдела территории округа, которая вошла в район действия армий, подчиняется в отношении цензуры соответствующим штабам армий, прочая же часть – штабу Петроградского военного округа.

Финляндская местная военно-цензурная комиссия в отношении цензуры подчиняется и получает непосредственно указания от штаба VI армии».

«При всех полевых почтовых и телеграфных конторах, состоящих в армиях, распоряжением соответствующих штабов армий должно быть назначено необходимое число военных цензоров, обеспечивающее просмотр возможно большего числа корреспонденции.

В тех пунктах, где нет штабов армий и местных военно-цензурных комиссий, лицом, объединяющим деятельность всех находящихся в данном пункте военных цензоров, должен являться начальник местного гарнизона, который в необходимых случаях входит в соглашение с местными гражданскими и почтовыми цензурными установлениями.

При наличии в данном учреждении нескольких военных цензоров один из них, распоряжением штаба армии или местной военно-цензурной комиссии, должен быть назначен старшим с возложением на него обязанности непосредственного наблюдения за исполнением военными цензорами своих обязанностей, распределения между ними работы и учета последней».

«Цензура телеграмм Петроградского телеграфного агентства возлагается исключительно на Петроградскую местную военную цензуру. Условными словами удостоверения, что данная телеграмма пропущена Петроградской цензурой и потому не подлежит дальнейшей цензуре на местах, будут помещаемые в заголовке телеграммы слова „вестник“ или „военный вестник“».

«Цензорам в почтово-телеграфных конторах просматривать возможно большую часть внутренней корреспонденции. Телеграммы, международные отправления, а также письма до востребования и по условному адресу просматривать все. Просмотренные письма обязательно заклеивать».

«Обратить внимание на цензуру писем наших военнопленных, в которых, кроме уведомления о местонахождении и здоровье их авторов, описывается жизнь в плену в весьма хорошем освещении. Такие письма следует конфисковать, не доставляя по назначению; фамилии же авторов сих писем с имеющимися данными (имя, отчество, фамилия, часть войск, к которой принадлежат, и т. д.) необходимо сообщать в особое отделение Главного штаба по сбору сведений о потерях в действующих армиях для оповещения родственников.

Обратить особое внимание на цензуру писем из военных и частных госпиталей от раненых, в которых часто встречаются сведения, оглашение которых законом воспрещено.

Не пропускать писем от нижних чинов на родину, в которых говорится, что не следует производить платежа повинностей и арендных денег за землю и не делать вообще никаких взносов казенным учреждениям.

Обращать особое внимание на корреспонденцию, адресованную в редакции газет. Сообщений от военных корреспондентов из действующей армии и участников войны в газеты не допускать без разрешения начальствующих лиц согласно существующим законоположениям.

Совершенно не пропускать военной цензурой корреспонденции на еврейском и венгерском языках, а внутреннюю корреспонденцию и на немецком языке; всю эту корреспонденцию, если нельзя процензуровать на месте, надлежит пересылать постпакетом в петроградскую центральную почтовую контору для военной цензуры и затем уничтожения.

С письменными сообщениями, страховыми и с объявленной ценностью, на вышеупомянутых языках, по выдаче получателю вложенных ценностей, поступать согласно этим указаниям.

Обратить внимание на бланки денежных переводов, а также на письма и конверты, к которым приклеены марки больших размеров или несколько марок, так как бывали случаи секретной переписки под этими почтовыми знаками.

Отрезные купоны денежных переводов с письменным сообщением на еврейском, венгерском и немецком языках, по сообщении получателю наименования и адреса отправителя, если невозможно процензуровать на месте, уничтожать в присутствии цензора.

Все виды денежной корреспонденции с письменными сообщениями на названных выше языках выдаются только в помещении почтово-телеграфных контор.

Посылки, прибывающие в действующую армию и из таковой, не вскрываются, так как, согласно распоряжению Главного управления почт и телеграфов, посылки должны подаваться открытыми и осматриваться чинами почтового ведомства.

Письма иностранных военнопленных допускаются только открытые на одном из следующих языков: русском, французском, славянских и немецком.

Письма эти направлять обязательно на просмотр местному военному цензору или в штабы армий и в местные военно-цензурные комиссии. Просмотренная и пропущенная цензурой корреспонденция отправляется постпакетом в справочное бюро при Российском обществе Красного Креста (Петроград, Инженерная, 4).

Если военный цензор не может процензуровать по незнанию языка иностранную и инородческую корреспонденцию, то отправлять ее в соответствующий штаб армии или в местную военно-цензурную комиссию.

В каждом почтовом учреждении у военных цензоров должны иметься списки лиц, корреспонденция коих должна обязательно подвергаться цензуре и задержанию; за отправителями и получателями такой корреспонденции должен быть учреждаем надзор. Списки эти сообщаются военным цензорам секретным порядком, подлежащими штабами армий и местными военно-цензурными комиссиями.

Со всеми письмами и телеграммами, нарушающими существующие узаконения и распоряжения по военной цензуре, поступать согласно ст. 52 Временного положения о военной цензуре. Независимо от сего, об авторах этих писем сообщать, с приложением соответствующих выписок из писем, штабам армий или местным военно-цензурным комиссиям для привлечения виновных к ответственности (приказ Верховного главнокомандующего 31 октября 1914 г. № 133 и приказание от 20 апреля сего года № 28).

При цензуре произведений печати строго руководствоваться „Перечнем сведений и изображений, касающихся внешней безопасности России, оглашение и распространение коих в печати воспрещается“, новое издание которого утверждено Советом министров 24 июля сего года. Пределом этого перечня собственно должна исчерпываться область военной цензуры в отношении печати, на что обратить особое внимание.

С большой осторожностью должны пользоваться военные цензоры ст. 31 „Временного положения о военной цензуре“, предоставляющей им право не допускать в печати сведений, вредных для военных интересов, дабы право это отнюдь не переходило в произвол.

Выход и распространение газет на еврейском языке не разрешается.

Военным цензорам строго наблюдать за исполнением редакциями повременных изданий ст. 40 Временного положения о военной цензуре, неуклонно исполняя в то же время ст. 41 того же положения.

Примечание. Вечерними повременными изданиями считать выходящие в свет после 3 часов дня.

Вырезки из других газет, где бы таковые ни выходили, при вторичном издании снова подлежат военной цензуре.

Все оригинальные известия и статьи, появляющиеся в местных повременных изданиях по вопросам о положении, условиях проживания и деятельности немцев – русских и иностранных подданных, – а также военнопленных, надлежит направлять через соответствующие штабы армий или местные военно-цензурные комиссии в штаб фронта, невзирая на то, разрешены или не разрешены они военною цензурой.

Если эти статьи на иностранных и инородческих языках, то при представлении следует прилагать и перевод их».

23 октября министр внутренних дел Хвостов сообщил начальнику штаба Верховного главнокомандующего Алексееву, что редактор-издатель издававшейся в Одессе на еврейском языке газеты «Унзер лебен» Гохберг обратился к нему с прошением об исходатайствовании перед Алексеевым разрешения ему продолжать издание, приостановленное 27 июня главным начальником Одесского военного округа на все время нахождения одесского градоначальства на военном положении. Газета эта, по отзыву начальника Главного управления по делам печати, не вела никакой противоправительственной пропаганды, и вообще ее следовало бы возобновить для евреев, не знающих русского языка, читающих поэтому другие иностранные газеты, в которых сообщается масса всякого вздора о России. Алексеев запросил командующего VII армией, которому был подчинен начальник Одесского военного округа. Последний (генерал-губернатор генерал Эбелов) донес командующему VII армией, что, «сколько бы еврейская газета ни была благонамеренна по своему направлению, то обстоятельство, что цензурование ее, по необходимости, поручается цензорам евреям, исключает всякую возможность уследить за тем, чтобы какие-либо мало заметные мелкие углы газеты не могли посредством особых знаков, близких к еврейской азбуке, служить для шпионских сообщений». Командующий VII армией согласился с этим и сообщил начальнику штаба Верховного, что, кроме того, он должен был сообразоваться и с известным воспрещением главнокомандующего Юго-Западным фронтом от 26 июня 1915 г. 12 ноября Алексеев сообщил Хвостову, что, ввиду таких обстоятельств, он не признает возможным удовлетворить прошение Гохберга. 15 ноября последний вторично ходатайствовал уже перед самим Алексеевым, поддержанный письмом члена Государственной думы П.В. Герасимова, но разрешения все-таки не получил.

17 ноября генерал-квартирмейстер Западного фронта Лебедев уведомил Пустовойтенко, что «минским губернатором за последнее время препровождались в штаб фронта для сведения копии циркуляров Главного управления по делам печати на имя губернаторов с предписанием мер против распространения в периодических изданиях отдельных вредных известий. Принятие этих мер возлагается на наблюдающих за печатью лиц гражданской администрации. В частности, одним из этих циркуляров этим лицам вменяется в обязанность сообщать главному управлению по д. п. о тех военных цензорах, которыми допускалось бы появление сообщений, запрещенных названными циркулярами». Лебедев не знал, как быть с исполнением этого, и рекомендовал установить порядок передачи таких распоряжений, если бы они были признаны обязательными для военных цензоров, через штаб Верховного.

30 ноября Лебедев сообщил копию отношения минского губернатора от 28 ноября на имя цензурного отделения штаба главнокомандования армиями Западного фронта: «28 текущего ноября мною получена следующая шифрованная телеграмма министра внутренних дел: „Предлагаю неукоснительно наблюдать, чтобы ни под каким видом ни в каких органах печати не появлялось никаких упоминаний о Григории Распутине, всякое упоминание о котором возбуждает население против существующего строя. Наблюдите, чтобы не перепечатывалась статья Пругавина о книге Илиодора в «Русских ведомостях» от 25 ноября“. Об изложенном считаю долгом сообщить для сведения».

6 декабря генерал-квартирмейстер штаба Юго-Западного фронта генерал Дитерихс сообщил Пустовойтенко о том же, что и Лебедев, уведомил его о получении штабом фронта следующей телеграммы начальника штаба Киевского военного округа: «Телеграммой № 1205 министр внутренних дел предложил киевскому губернатору не допускать в органах печати упоминаний о Григории Распутине, во избежание возбуждения населения против существующего строя», – и просил разъяснить, подлежит ли это приказание исполнению со стороны военной цензуры, прибавив, что начальник штаба фронта генерал Саввич приказал цензорам оказать содействие; он же обратил внимание генерал-квартирмейстера штаба Верховного, что вопросы внутренней политики ставятся в зависимость от взглядов отдельных личностей, почему получается неоднородность требований, предъявляемых к военно-цензурным органам и недовольство в случае отказа выполнить эти требования» – а потому просил о выработке штабом Верховного главнокомандующего дополнительных к существующему «Перечню» положений о том, что должно воспрещаться военной цензурой к опубликованию в печати и произнесению в речах и докладах.

20 декабря 1915 г. начальник штаба Северного фронта генерал Бонч-Бруевич сообщил генералу Пустовойтенко, что телеграмма его от 16 ноября не может служить основой деятельности военной цензуры, так как доклад Горемыкина «составлен в общих выражениях и дает возможность широкого толкования указанных вопросов», чего нельзя допускать ввиду крайней неподготовленности военных цензоров, а потому он просил выработать дополнение к «Перечню» и направлять все сношения гражданской власти через Ставку.

После своего успешного выпада 13 сентября по адресу штаба Верховного Горемыкин решил пойти смелее и 7 декабря представил, опять-таки неожиданно для генерала Алексеева, который просто систематически обходился им в вопросе цензуры, новый всеподданнейший доклад следующего содержания:

По вопросу о постановке надзора за повременной печатью

За время текущей войны в некоторой части нашей печати неоднократно наблюдались попытки широко использовать для противоправительственной проповеди созданное военными обстоятельствами и усложнившимися хозяйственными условиями внутреннее положение в стране. Под покровом громких призывов к единению во имя победы день за днем в общественное сознание внедрялось убеждение о своевременности борьбы за власть. Деятельность, намерения, взгляды, мероприятия правительства в целях колебания его авторитета подвергались самым беззастенчивым истолкованиям, вплоть до распространения заведомо ложных слухов и различных измышлений. Совокупностью решительных распоряжений дальнейшее развитие угрожающей государственному порядку работы печати было пресечено. Но верные тем или иным партийным домогательствам газеты так называемого оппозиционного направления продолжают и доныне, если не открыто, то путем всевозможных обходных приемов, подогревать в населении тревожные настроения и готовы учесть малейшее послабление для новых агитационных происков.

Ныне Россия вступила в исключительную пору своего исторического бытия. Враг дерзнул проникнуть в наши пределы. После зимнего боевого затишья предстоит решающая борьба за честь и благо родины, за самостоятельность жизни связавших с нами свою судьбу народов. К этим великим дням для обеспечения конечного торжества должны быть собраны, сосредоточены и напряжены все силы, вся мощь страны. Перед лицом такой необходимости не может быть места ни узкопартийным стремлениям, ни взаимному недоверию, ни каким-либо иным подобным проявлениям, способным тормозить общий объединенный труд для подготовления победы. Призванное в. и. в. к ответственному служению в грозную годину войны, к руководительству внутренней жизнью государства, правительство должно быть, и в его целом и в отдельных его представителях, ограждено от рассчитанных на расшатывание его авторитета посягательств, от мешающих спокойной его работе покушений.

В такой обстановке приобретает особенно важное значение вопрос о деятельности печати, обладающей при распространенности газетного листа и проникновении его во все слои населения огромным влиянием на общественное сознание. Деятельность эту, во имя велений суровой военной необходимости, следовало бы поставить в такие условия, которые предупреждали бы возможность обращения печатного слова во вред потребностям данной исключительной минуты. Разрешение таковой задачи неосуществимо на почве общих законоположений о печати, построенных на началах почти полной ее свободы, особенно в области общественно-политических вопросов. Единственный для этого путь – неуклонное применение тех чрезвычайных полномочий, которые, по военным обстоятельствам, присвоены подлежащим военным и гражданским властям. В этом отношении, как убеждает опыт, до сих пор не установилось еще той общности взглядов и действий, которая является непременным залогом для планомерного достижения намеченной цели.

В связи с войной отдельные части империи разделяются в порядке управления на местности: 1) входящие в район театра военных действий, 2) состоящие на военном положении, но не включенные в район театра войны и 3) находящиеся на положении чрезвычайной охраны. На пространстве первых (в их числе Петроград) действует всецело власть Верховного командования, во вторых (в числе их Москва[42]) – военного министра и в третьих – министра внутренних дел, чрез главноначальствующих.

В местностях, входящих в район театра военных действий, введена военная цензура в полном объеме, согласно Положению о которой печатные произведения подвергаются предварительному до выпуска в свет, просмотру; при этом, по силе ст. 31 того же Положения, военным цензорам вменяется в обязанность не допускать к опубликованию путем печати всякого рода сведений, которые могут, по мнению цензора, оказаться вредными для военных интересов государства. При наличии приведенных постановлений поддержание правильного надзора за повременными изданиями требует главным образом усвоения военно-цензурными учреждениями того начала, что понятие «военных интересов государства» не ограничивается тесными пределами соблюдения военной тайны, что оно несовместимо с появлением в печати всяких сведений, статей, сообщений и рассуждений, которые способны создавать ослабляющие не только внешнюю, но и внутреннюю мощь страны настроения и подрывать доверие к поставленным в. и. в. властям. Само собою разумеется, однако, для военного начальства было бы обременительно входить в каждом отдельном случае в подробную оценку газетного материала с общеполитической точки зрения. Поэтому представлялось бы желательным закрепление более близкого участия в работе военной цензуры Министерства внутренних дел, вполне, по-видимому, осуществимое по действующему Положению о таковой цензуре. Соответственные руководящие указания, а равно некоторые необходимые для согласования и взаимодействия военной и гражданской власти распоряжения могли бы последовать по соглашению начальника штаба Верховного главнокомандования с председателем Совета министров.

Вне района театра войны военная цензура не обладает правом предварительного просмотра предназначенных к выпуску в свет произведений тиснения. В этих местностях борьба с злоупотреблениями печатным словом возможна в порядке непосредственного воздействия на редакторов и издателей. Особые полномочия местной власти по военному положению и по положению о чрезвычайной охране достаточно широки. Едва ли могут быть сомнения в том, что угроза, например, приостановки издания или высылки упорствующих за пределы губернии представляется весьма серьезною и побудит деятелей печати внимательно относиться к предъявляемым им требованиям. Важно только, чтобы в данном случае повсеместно проводились согласованность и последовательность действий. В таком смысле общее руководство должно исходить от министров военного и внутренних дел, по принадлежности.

Докладывая изложенные общие соображения и не дерзая утруждать высочайшее внимание изъяснением подробностей желательных для отвечающей современной обстановке организации надзора за печатью мероприятий, всесторонне разработанных в прилагаемой справке о суждениях образованного при главном управлении по делам печати частного совещания, приемлю долг, ввиду необходимости объединения распоряжений военной и гражданской власти, всеподданнейше испрашивать высочайших вашего императорского величества указаний о дальнейшем направлении настоящего дела.

Справку, приложенную при этом докладе, воспроизвожу в наиболее интересных извлечениях.

Состав частного совещания, заседавшего 7 ноября 1915 г.: временно исполняющий дела начальника Главного управления по делам печати шталмейстер князь Урусов, помощник управляющего делами Совета министров действительный статский советник А.Н. Яхонтов, председательствующий в Петроградском комитете по делам печати член совета Главного управления по делам печати действительный статский советник С.Е. Виссарионов, в московском – член совета названного управления сверх штата действительный статский советник А.А. Сидоров, председатель Варшавского комитета по делам печати действительный статский советник М.А. Лагодовский и исполняющий дела помощника правителя управления по делам печати титулярный советник Богданович. Совещание отметило, что «до настоящего времени об отмене известной телеграммы генерала Янушкевича военно-цензурные установления не уведомлены». Ярким примером несовершенства организации военной цензуры частное совещание сочло Киевскую военно-цензурную комиссию. Состав ее: четыре офицера, член местного комитета по делам печати и представитель администрации. «В работах своих она совершенно отмежевалась от комитета по делам печати и все выходящие в свет в Киеве издания разделила на три категории: 1) произведения печати, на которых ставится подпись военного цензора и за которые цензоры берут на себя ответственность (таковы все повременные издания с литературно-политической программой), 2) произведения, которые военная цензура рассматривает только с военной точки зрения, а в остальном предоставляет наблюдению комитета по делам печати, и 3) произведения, от рассмотрения коих цензура отказывается вовсе. Решение вопроса, какие издания подлежат представлению в военную цензуру, а какие печатаются без цензуры, предоставлено усмотрению не редакторов, а типографий. Хотя военные цензоры рассматривают издания первой категории не только с точки зрения чисто военной, но не допускают также суждений, уголовно наказуемых и нарушающих обязательные постановления гражданских властей, тем не менее неопределенность в распределении изданий по категориям и предоставление типографиям права направлять их в цензуру по своему усмотрению, при отсутствии к тому же тесной связи между военноцензурной комиссией и комитетом по делам печати, несомненно, создают обширное поле для разного рода недоразумений и ошибок. Характерно[43] также, что штаб Киевского военного округа принимает на себя обязанность давать циркулярные указания генерал-губернатору и начальникам губерний, входящих в район действия Киевского округа, о порядке представления печатных произведений в военную цензуру». «Со времени высочайшего утверждения Временного положения о военной цензуре (20 июля 1914 г.) Главная военно-цензурная комиссия не была ни разу собрана, а все вопросы решались по представлению ее председателя, исполняющего дела начальника Главного управления Генерального штаба генерала Беляева». «Общество редакторов ежедневных газет Петрограда при отсутствии единства в действиях правительственных установлений, призванных в настоящее время ведать делами надзора за печатью, может путем помещения на столбцах всех входящих в состав этого общества газет, не отвечающих видам правительства заявлений способствовать развитию агитационной деятельности прессы в широких кругах населения. Насущность скорейшего принятия вышеуказанных мер вызывается также предстоящим возобновлением заседании законодательных учреждений, так как петроградские газеты, как показал опыт, крайне нервно реагируют на происходящие в государственной думе дебаты».

14 декабря 1915 г. председатель совета министров Горемыкин писал генералу Алексееву совершенно доверительно:

«В чрезвычайной обстановке военного времени, требующего дружного напряжения всех духовных и материальных сил страны, существенно важным представляется правильное направление деятельности печати и устранение из нее могущих неблагоприятно влиять на спокойное течение нашей внутренней жизни проявлений. Разрешение этой задачи в подлежащей полноте находится в значительной степени в зависимости от согласованности действий гражданской и военной в применении предусмотренных действующим законом полномочий военной цензуры. Таковая согласован – ность не всегда, однако, соблюдалась за истекшие месяцы войны, и многие повременные издания пользовались создавшимся положением в противоправительственных целях, внося опасную тревогу в общественное сознание и разжигая политические страсти. Подобное явление, не говоря о возможных его последствиях в армии, самым отрицательным образом отражалось на настроениях тыла.

Вопрос о прекращении дальнейшей агитационной деятельности печати служил предметом всестороннего обсуждения в образованном при Главном управлении по делам печати частном совещании, заключения которого изложены в доставленной мне министром внутренних дел справке. Справка эта повергнута была мной на высочайшее его императорского величества благовоззрение при особом моем всеподданнейшем докладе, на коем государь император соизволил 8 декабря 1915 г. собственноручно начертать: „Поручаю председателю Совета министров условиться о нужных мерах с начальником моего штаба и доложить мне о последовавших по подлежащим ведомствам распоряжениях. Придаю значение также и более близкому участию Министерства внутренних дел в работе военной цензуры“.

Во исполнение таковой монаршей воли долгом считаю сообщить вашему высочеству предположения мои о тех мерах, которые, согласно с заключениями вышеупомянутого совещания, могли бы быть приняты в целях обеспечения должного взаимодействия надзора за печатью с точки зрения общегосударственных потребностей переживаемого времени.

Прежде всего представлялось бы необходимым преподать руководящие разъяснения военно-цензурным установлениям и чинам в том смысле, что возлагаемые на них обязанности, обусловленные исключительными обстоятельствами беспримерной борьбы с беззастенчивым врагом, требуют от них не только формального выполнения своего служебного долга, но и особенно внимательного и вдумчивого отношения к существу порученной им ответственной перед родиной задачи; следует помнить, что наш неприятель работает не только на фронте, но и в нашем тылу, стремясь создать в России внутренние затруднения путем возбуждения в обществе недоверия к власти и обострения недовольства; поэтому военная цензура, просматривая предназначенный к выпуску в свет газетный материал, должна оценивать последний не с одной лишь узковоенной точки зрения, а и с общеполитической, дабы не допустить опубликования таких статей, сведений, слухов, рассуждений и сообщений, которые могли бы идти во вред сохранению общественного единения и воодушевления пред лицом вторгнувшихся в Россию вражеских полчищ. Соответственное истолкование существа предопределенных в ст. 31 Положения о военной цензуре обязанностей военных цензоров могло бы последовать в порядке второй части ст. 11 того же узаконения[44], причем для единообразия распоряжений по отдельным местностям общие указания по этому предмету на всем театре войны, казалось бы, желательным издать от штаба Верховного главнокомандующего. Само собою разумеется, однако, что исчерпать заранее все те вопросы, которые по условиям данной минуты недопустимы к оглашению и к обсуждению в печати, было бы немыслимым. Очевидно также, что местные военные начальства не всегда осведомлены о тех видоизменяющихся особенностях обстановки внутренней жизни страны, которыми вызывается то или иное воздействие на повременные издания. Таким образом, представлялось бы полезным предоставить министру внутренних дел оповещать ведающие военно-цензурными установлениями власти о тех вопросах, которые в данное время признаются по общеполитическим соображениям подлежащими изъятию со страниц печати[45]. В свою очередь, во избежание разрозненности и несогласованности действий по отдельным районам, заявляемые в таком порядке пожелания гражданской власти должны быть принимаемы военными начальствами к непременному осуществлению, что и следовало бы вменять им на театре военных действий в обязанность общим распоряжением штаба Верховного главнокомандующего[46]. Этим было бы достигнуто и то приближение участия Министерства внутренних дел к работе военной цензуры, значение коего отмечено в вышеприведенной высочайшей резолюции.

В связи с изложенным выдвигается на очередь вопрос о личном составе военно-цензурных установлений на театре военных действий. Вопрос этот возник в Совете министров еще в заседании 23 сентября 1915 г., причем признано было необходимым образовать для всестороннего его рассмотрения с точки зрения пополнения военных цензоров чинами гражданского ведомства особое междуведомственное совещание при Военном министерстве. Названное совещание не приступало пока к занятиям, выжидая окончательного выяснения задач военной цензуры в зависимости от руководящих разъяснений относительно применения ст. 31 Временного положения о военной цензуре. Таким образом, если бы вашему высочеству угодно было бы присоединиться к составляющим предмет настоящего письма предложениям, однообразная организация органов цензуры на театре войны, согласно ст. 20 и 21 упомянутого Положения, будет разработана этим совещанием.

Далее, существенно важным являлось бы точное определение подведомственности петроградской военной цензуры. В этом отношении ст. 14 Временного положения 20 июля 1914 г. не оставляет сомнений в том, что указанная цензура должна быть подчинена подлежащим военным властям театра военных действий. Таковая подчиненность, помимо формальных соображений, была бы желательна и по существу, обеспечивая как единство руководительства местными петроградскими военно-цензурными органами, так и большую быстроту и решительность распоряжений, столь нужную в применении к пользующейся широким распространением и влиянием столичной печати[47]. При таких условиях я полагал бы соответственным во изменение повеления бывшего Верховного главнокомандующего возложение заведования петроградскою военной цензурой всецело на главного начальника Петроградского военного округа.

Наконец, не могу не отметить, что, преимущественно по практическим соображениям, редакторам петроградских повременных изданий дается нередко льгота в смысле разрешения не представлять в военную цензуру весь предназначаемый к опубликованию материал. Несомненно, что подобная льгота, являющаяся в общем отступлением от правил Временного положения 20 июля 1914 г., во многих отношениях весьма ценна для пользующихся ею газет, заинтересованных в срочности выпуска очередного номера. Следовательно, лишение такового облегчения составляет серьезную угрозу для данного издания и дает надежное, как убеждает опыт, оружие для воздействия на периодические органы, проявляющие не отвечающее требованиям момента направление. Казалось поэтому правильным, чтобы в тех случаях, когда необходимость известного давления на уклоняющиеся в нежелательную сторону издания обусловливается общеполитическими соображениями, заявление Министерством внутренних дел о лишении такового издания указанной выше льготы было для военной цензуры обязательным.

Заканчивая на этом мои краткие соображения о тех мерах надзора за печатью, относительно которых государю императору благоугодно было высочайше повелеть мне условиться с вашим высочеством[48], и препровождая при сем список вышеупомянутого всеподданнейшего моего доклада и справки о суждениях частного совещания при Министерстве внутренних дел, в коих означенный вопрос освещен в надлежащей полноте, имею честь просить вас, милостивый государь, почтить меня вашим заключением по существу изъясненных предположений. По получении такового заключения я войду в переписку с главными начальниками заинтересованных ведомств о выработке согласованного по всей империи плана действий и о последующем не премину поставить вас в известность для одновременных распоряжений по входящим в район театра войны местностям.

Обязываюсь присовокупить, что если бы, ввиду важности вопроса ваше высочество признали полезным личную со мною беседу, я сочту своим долгом по получении от вас извещения выехать в Ставку Верховного главнокомандующего».

Генерал Алексеев получил письмо Горемыкина 16 декабря, прочел его довольно внимательно и написал на полях для генерал-квартирмейстера: «Прошу доложить. Ни слова нет о нравственном воздействии на печать, об обращении большей ее части в мощную союзницу. Средства для этого имеются большие. Цель важная». Эта резолюция очень характерна для романтика в вопросах внутренней политики Алексеева, который так и не мог понять истинной причины отсутствия государственной мудрости в членах нашего правительства. Не подумаю, что, говоря о «средствах», он имел в виду рептилиен-фонд. Могу утверждать категорически, что такой путь влияния на русскую печать Алексеев отвергал с негодованием, очень неохотно вступая на него даже в отношении к прессе иностранной и нейтральных стран (Румыния, Дания, Швеция). Помню, как он возмутился, когда Пустовойтенко сообщил ему о совете Воейкова послать надежного человека для переговоров с редакциями о поддержке в обществе мнения о наших высоких стратегических успехах в Буковине. «Эта с… всегда только и умеет думать или с точки зрения задницы, или с точки зрения барыша. Каким надо быть циником, чтобы вступать на путь денежных подачек печати… Мерзавцы!» Это все я сам слышал в январе 1916 г.

Пока управление генерал-квартирмейстера (все тот же полковник Ассанович) готовило ответ Горемыкину, 18 декабря в Ставку была привезена записка товарища министра внутренних дел С. Белецкого, подписанная им 17 декабря. Привез ее сам автор. Привожу ее полностью.

Несовершенства временного положения о военной цензуре

По введении в действие 20 июля 1914 г. Временного положения о военной цензуре обнаружились на практике значительные несовершенства как с точки зрения организации цензуры, так и по существу ее компетенции.

Несовершенства Временного положения в отношении организации выразились в отсутствии объединяющего органа и в существовании целого ряда военно-цензурных установлений в разных частях Российской империи, не находящихся между собой в органической связи (ст. 13 и 14).

Несовершенства второго рода проистекли, во-первых, вследствие установления двух видов цензуры: в полном объеме – на театре военных действий и частичной – вне театра военных действий (ст. 6, почтовая цензура) и, во-вторых, вследствие введения во Временное положение ст. 31. Эта последняя, с одной стороны, отступала от свойственного Временному положению узко военного характера, с другой же, давая возможность толкованию ее в смысле включения в сферу цензурного рассмотрения вопросов не специально военных, как, например, внутренней политики, не создавала для такого толкования неоспоримого основания в силу весьма неопределенной формы ее изложения.

Вследствие таких несовершенств и неясностей закона, естественно, терялась устойчивость в действиях цензуры и рационального наблюдения за печатью, что и вызвало целый ряд сношений между высшими правительственными лицами по указанным вопросам.

Пробелы в газетах. Письмом от 3 марта 1915 г. председатель Совета министров обратил внимание министра внутренних дел на недопустимость появления в газетах пробелов и высказал пожелание о печатании текста сплошь. На это гофмейстер Н.А. Маклаков письмом от 10 апреля 1915 г. возразил, что по техническим условиям, приводящим к необходимости вырубания из вылитых стереотипов исключенных цензурой мест, приходится мириться с появлением пробелов на страницах газет.

Положение цензуры при Петроградском комитете по делам печати. 24 апреля 1915 г. председатель Совета министров сообщил министру внутренних дел высказанные в Совете министров мнения о недопустимом направлении некоторых периодических изданий и о желательности совместного просмотра их военными лицами и чинами Министерства внутренних дел[49], а также и о привлечении в состав цензуры чинов Министерства иностранных дел. 28 апреля 1915 г. министр внутренних дел ответил статс-секретарю Горемыкину, что образованная при Петроградском комитете по делам печати, работавшая под ближайшим руководством старшего военного цензора действительного статского советника Виссарионова комиссия организована и действует на целесообразных началах путем объединения в общей работе цензоров из состава военных, морских и гражданских лиц и что интересы Министерства иностранных дел вполне ограждаются непосредственными сношениями действительного статского советника Виссарионова с представителем ведомства иностранных дел камер-юнкером Нелидовым. Приведенный отзыв был принят Советом министров к сведению[50].

Жалобы представителей прессы и проект усовершенствований цензуры, предложенный министром внутренних дел. Отказ начальника штаба Верховного главнокомандующего

11 июля 1915 г. управляющий Министерством внутренних дел, ссылаясь на частые нарекания представителей прессы, вызываемые:

1) несогласованностью действий военных и гражданских цензоров,

2) существенным различием в отношении цензуры к печати на театре военных действий и вне театра (частичная цензура) и 3) наконец, неудовлетворительным составом цензоров, сообщил начальнику штаба Верховного главнокомандующего о необходимости установить порядок, выработанный председателем Главной военноцензурной комиссии генерал-лейтенантом Звонниковым по соглашению с исполняющим дела начальника Главного управления по делам печати камергером Катениным и сводящийся к распространению военной цензуры в полном объеме на всю Россию. В ответ на это начальник штаба Верховного главнокомандующего в письме на имя князя Щербатова 18 июля и на имя военного министра 23 июля, напротив, признал единственно правильным, чтобы цензоры на театре военных действий руководились только Временным положением о военной цензуре и «Перечнем», совершенно устраняли от рассмотрения вопросы внутренней политики и пользовались ст. 31 Временного положения лишь в применении к военным интересам.

Описанное отношение генерал-адъютанта Янушкевича к политическим вопросам общегосударственного характера ставило правительство в тяжелое положение и еще более усиливало начавшуюся распущенность в некоторой части периодической прессы.

Агитационная деятельность прессы и меры к ослаблению этого направления

15 августа 1915 г. председатель Совета министров обратился к министру внутренних дел по поводу появления в газетах, вопреки дополнительному § 30 «Перечня», необоснованных сообщений о предстоящих перемещениях в составе Совета министров с суждением о вероятных кандидатах, а также слухов об образовании министерства «общественного доверия», «народной обороны» и проч.[51]и предложил преподать цензорам на театре военных действий о строгом исполнении сообщенных, на основании § 30 «Перечня», запретов, а вне театра военных действий использовать особые полномочия в порядке Положения о чрезвычайной охране. 9 сентября 1915 г. председатель Совета министров препроводил министру внутренних дел копии письма от 2 сентября главного начальника Петроградского военного округа и ответного письма председателя Совета министров от 8 сентября по поводу воспрещения печатания статей по следующим вопросам внутренней политики: о возникающих в среде Совета министров разномыслиях по отдельным вопросам, дающим повод ко всевозможным неблагоприятным для совета в его целом и для отдельных его членов суждениям, – о находящихся в производстве Совета министров правительственных предположениях в области окраинных, инородческих, вероисповедных и иных однородных вопросов, – о взаимоотношениях Совета министров и законодательных учреждений, – о возможных перемещениях в составе членов Совета министров с суждениями о вероятных кандидатах на якобы освобождающиеся министерские посты, – и, наконец, всякие измышляемые слухи о призыве к власти «министерства общественного доверия», «кабинета государственной обороны» и т. д.

Предположение об образовании особого междуведомственного совещания

Приведенная и дальнейшая переписка председателя Совета министров с министрами внутренних дел и военным, основанная на единогласном пожелании Совета министров об установлении взаимодействия между органами военной цензуры и гражданской власти в целях прекращения вредной агитационной деятельности печати (заседания 16 и 18 августа 1915 г.), привела к предположению об образовании особого междуведомственного совещания в Министерстве внутренних дел.

Предположение о дополнении «Перечня»

Ввиду неоднократных заявлений военных властей, что военная цензура не имеет права выходить за пределы военных интересов и принимать к своему рассмотрению статьи по политическим вопросам, касающимся внутреннего состояния страны и отношения к правительству, министр внутренних дел 17 сентября 1915 г. предлагал дополнить «Перечень» новой статьей, запрещающей опубликование статей и сведений, признающих несоответствие императорского правительства для организации обороны государства. Однако военный министр[52], поддерживая прежнюю точку зрения, в письме от 22 сентября 1915 г. в то же время не нашел возможным согласиться и на дополнение «Перечня».

Отмена ограничений применения ст. 31 Временного положения

Такой взгляд военных властей на пределы действия цензуры, ярко выраженный в циркулярной секретной телеграмме бывшего начальника штаба Верховного главнокомандующего от 31 июля 1915 г. за № 2883 и развитый в приказе по армии 1 августа 1915 г. бывшим главнокомандующим генерал-адъютантом Рузским, вызвал всеподданнейший доклад председателя Совета министров об отмене приведенных в названной телеграмме руководящих указаний по военной цензуре, который и был высочайше утвержден 14 сентября 1915 г. Таким образом, из приведенных данных видно, что военная цензура, сосредоточенная в исключительном заведовании военных властей, до последнего времени признавалась применимой только в узких пределах специального круга военных вопросов и всячески отстранялась военной властью от содействия правительству в борьбе с политической разнузданностью прессы. Воспретив цензорам принимать к своему рассмотрению статьи невоенного содержания и выработав штамп: «не подлежит рассмотрению военной цензуры», военные власти фактически ставили цензоров в необходимость подписывать своей фамилией устранение от рассмотрения резких статей политического характера, чем содействовали расшатыванию основ авторитета правительственной власти. Вследствие этого 23 сентября 1915 г. Совет министров признал необходимым выработать подробные правила о задачах органов военной цензуры по надзору за периодической печатью в общеполитическом отношении. Составление означенного проекта Совет возложил на особое при Главном управлении по делам печати совещание, с тем чтобы заключение совещания было представлено на одобрение Совета. Вследствие этого при Главном управлении по делам печати было образовано частное совещание, которое и выработало меры к прекращению дальнейшей агитационной деятельности в повременной печати.

В совещании, происходившем под председательством исполняющего дела начальника Главного управления по делам печати, участвовали председатели Петроградского, Московского и Варшавского комитетов по делам печати и помощник управляющего делами Совета министров; никто из чинов военного ведомства в совещание не был приглашен, ввиду ярко определившегося отрицательного отношения военной власти к возбужденному вопросу.

Результаты частного совещания

Мероприятия, выработанные частным совещанием, следующие.

По мнению совещания, средства борьбы с отрицательными явлениями в печати могут быть двух родов, в зависимости от места происшествия, а именно:

1) на театре военных действий,

2) вне театра военных действий, но в местностях, объявленных на военном положении,

3) вне театра военных действий, но в местностях, состоящих в положении чрезвычайной охраны.

На театре военных действий военная цензура введена в полном объеме, то есть установлен предварительный просмотр всех предназначенных к выпуску в свет произведений тиснения.

На основании ст. 31 Временного положения о военной цензуре военным цензорам вменено в обязанность не допускать к опубликованию всякого рода[53] сведений, которые, по мнению цензора[54], могут оказаться вредными для военных интересов государства. При таких условиях не может быть и речи о появлении в газетах статей о бездеятельности и попустительстве правительства в деле обороны, о необходимости его смены, о создании ответственного кабинета и т. д., ибо подобные статьи, дискредитирующие высших представителей правительственной власти, способствуют розни среди населения и лишают государство единения, необходимого для одоления врагов. На практике были иные результаты: на основании циркулярной секретной телеграммы бывшего начальника штаба Верховного главнокомандующего от 31 июля № 2883, было преподано указание исходить при цензуре только из «Перечня» и не допускать надзора за печатью на более широких основаниях.

Хотя 14 сентября сего года и последовало, как отмечено выше, высочайшее утверждение всеподданнейшего доклада председателя Совета министров об отмене означенной телеграммы генерала Янушкевича по военной цензуре, но в исполнение это высочайшее повеление официально приведено военной властью лишь через 2½ месяца [55].

Достойно внимания, что ныне отмененное распоряжение генерала Янушкевича, вызвавшее на практике значительное уклонение большей части прессы влево, было отдано без предварительного сношения с Советом министров или министром внутренних дел[56].

Означенная тактика бывшего представителя высшей руководящей военной власти вызвала стремление и на местах военной цензурной власти отмежеваться от органов надзора за печатью гражданского ведомства. Так было в Киеве и в Одессе.

Такое отсутствие живой связи между военно-цензурными комиссиями и комитетами по делам печати, несомненно, создает обширное поле для разного рода ошибок и недоразумений.

Описанное явление усугубляется еще тем, что в действующем законе совершенно не указано учреждение, которое объединяло бы действия всех военно-цензурных комиссий на театре военных действий[57]. Даже в Петрограде местная военно-цензурная комиссия, подчиняясь Главной военно-цензурной комиссии, находящейся при Главном управлении Генерального штаба, одновременно должна исполнять распоряжения командующего VI армией и главного начальника Петроградского военного округа. Подобное двоевластие влечет нежелательные последствия, внося двойственность в деятельность Петроградской военно-цензурной комиссии.

Для устранения описанных дефектов в деятельности военной цензуры необходимо повсеместно установить единообразие в признании того или иного политического вопроса не подлежащим оглашению по соображениям общегосударственного интереса.

Наиболее компетентным ведомством в деле признания какого-либо политического вопроса вредным к опубликованию является Министерство внутренних дел.

I

На основании приведенных соображений представляется целесообразным принять на театре военных действий для прекращения агитационной деятельности некоторой части повременной печати следующие мероприятия:

1. Предоставить министру внутренних дел, по собственному почину или по инициативе других ведомств (кроме военного и морского), сообщать главнокомандующим фронтами, командующим отдельными армиями и главным начальникам военных округов, какие именно вопросы признаются в данное время с точки зрения государственных интересов недопустимыми к опубликованию в печати; перечисленные военные власти, получив означенное сообщение министра внутренних дел, тотчас же должны преподать их, согласно ст. 31 Временного положения о военной цензуре[58], подведомственным им военно-цензурным установлениям к неуклонному руководству.

2. С целью обеспечить состав военно-цензурных установлений должностными лицами, подготовленными к цензурной работе и знакомыми с общеполитическими вопросами, необходимо просить начальника штаба Верховного главнокомандующего преподать подведомственным ему военным властям об установлении единообразия в организации военно-цензурных комиссий и о привлечении в них, по соглашению с министром внутренних дел, местных должностных лиц, наблюдающих за печатью.

3. Петроградскую военно-цензурную комиссию изъять из ведения Главной военно-цензурной комиссии, подчинив ее главному начальнику Петроградского военного округа.

4. Просить начальника штаба Верховного главнокомандующего преподать подведомственным ему военным учреждениям указания, что в случае неисполнения редакцией какой-либо газеты, выходящей на театре военных действий, требований военной цензуры о непомещении каких-либо сведений, необходимо принять, на основании ст. 32, 2 и 4 Временного положения о военной цензуре, подобное издание в цензуру в полном объеме, обязав редактора представлять весь материал в цензуру для предварительного рассмотрения[59].

II

В местностях, объявленных состоящими на военном положении, но не входящих в район театра военных действий (Москва и Московская губерния), военная цензура печати, на основании закона, не действует. Здесь периодические издания представляют гранки в цензуру добровольно, закон их к тому не обязывает. В этом месте имеет силу только «Перечень». Применение «Перечня» предписывает газетам не писать о том, что перечислено в «Перечне», причем нарушение этого запрета влечет, на основании ст. 275^2 Уложения о наказаниях, наказание в судебном порядке в виде тюремного заключения от 2 до 8 месяцев. Ввиду приведенных условий, для некоторых московских органов создалась полная безнаказанность за напечатание статей, явно вредных в политическом отношении, но не заключающих в себе признаков уголовного преступления.

Для пресечения тлетворного влияния прессы в местностях, объявленных на военном положении, представляется целесообразным принять следующие меры:

1. Изъять из общей подсудности, на основании п. 6 ст. 19 правил о местностях, объявленных на военном положении, дела о нарушении «Перечня» и передать их на рассмотрение военного суда[60];

2. Для прекращения появления в печати статей и сведений, вредных в политическом отношении, надлежит предоставить министру внутренних дел, по предварительному соглашению с военным министром, сообщать командующим войсками о допустимости опубликования в печати сведений того или иного характера; командующие войсками, получив подобное извещение, объявляют об этом редакторам повременных изданий, предупредив их, что неисполнение предъявленного требования повлечет применение административных мер воздействия[61].

3. Предложить военному министру преподать командующим войсками указание на необходимость выполнить приведенные в § 2 требования министра внутренних дел и применять в отношении не подчиняющихся им редакторов административные взыскания, приостанавливать издания газет, закрывать типографии и высылать виновных из пределов губернии на время военного положения[62].

Наконец, что касается местностей, состоящих на положении чрезвычайной охраны, то необходимо, чтобы министр внутренних дел преподал всем главнокомандующим указания о принятии мер, аналогичных с теми, кои изложены во II отделе, так как условия борьбы с вредными явлениями в прессе представляются в обеих категориях местностей одинаковыми.

Применением одновременно и повсеместно проектируемых мер может быть достигнуто единообразие при изъятии известной категории вопросов из обсуждения в печати.

14/25 ноября 1915 г. министр внутренних дел препроводил председателю Совета министров приведенную справку о суждении частного совещания по вопросу о прекращении дальнейшей агитационной деятельности некоторой части повременной печати.

Из дальнейшей переписки не видно, что заключение частного совещания было представлено на одобрение Совета министров, как еще 28 сентября 1915 г. предполагал сделать статс-секретарь И.Л. Горемыкин.

Напротив, 11 декабря председатель Совета министров уведомил министра внутренних дел, что означенная справка частного совещания была повергнута им на высочайшее его императорского величества благовоззрение при особом всеподданнейшем докладе, в коем, излагая, согласно выводам совещания, общее направление периодической печати в связи с вопросом о постановке надзора за ней, статс-секретарь Горемыкин выразил предположение, что руководящие указания и распоряжения, необходимые для согласования и взаимодействия военных и гражданских властей, могли бы последовать по соглашению начальника штаба Верховного главнокомандующего с председателем Совета министров.

На всеподданнейшем докладе председателя Совета министров государь император соизволил 8 декабря 1915 г. собственноручно начертать: «Поручаю председателю Совета министров условиться о нужных мерах с начальником моего штаба и доложить мне о последовавших по подлежащим ведомствам распоряжениях. Придаю значение также и более близкому участию Министерства внутренних дел в работе военной цензуры».

Но исполнение изъясненной монаршей воли председатель Совета министров одновременно вошел в сношения с начальником штаба Верховного главнокомандующего о тех мерах, которые, согласно суждениям вышеназванного частного совещания, могли бы быть приняты для облегчения обеспечения взаимодействия гражданских и военных властей к поддержанию надзора за печатью.

О предстоящем отзыве генерала от инфантерии Алексеева и о своих дальнейших предположениях статс-секретарь Горемыкин выразил намерение поставить в известность министра внутренних дел.

Генерал Алексеев ясно сознавал, что полицейский режим Совета министров и министра внутренних дел ведет усиленную атаку на военную власть, всегда подозреваемую им в склонности попустительствовать; что успешно сопротивляться, ввиду высочайшей резолюции 8 декабря, невозможно, но, зная, как «скоро» идут дела в центральных учреждениях, решил затягивать совершение беззакония, насколько мог, о чем и сказал Пустовойтенко.

19 декабря Алексеев писал Степану Белецкому: «С полным сочувствием идя навстречу пожеланиям, высказанным вами в записке вашей, считаю необходимым выработать проект согласования Временного положения о военной цензуре с теми идеями, необходимость осуществления коих указана жизнью». Поэтому он предлагал министру внутренних дел прислать в Ставку компетентное лицо для соответствующих предварительных переговоров.

Тем временем 22 декабря Алексеев ответил Горемыкину:

«Вполне разделяю мнение вашего высочества, изложенное в письме от 14 сего декабря о том, что правильное направление деятельности печати, в чрезвычайной обстановке настоящего времени, представляется существенно важным.

Помимо тех больших средств, которые имеются, чтобы взять печать в руки, полагаю также существенно важным организацию нравственного воздействия на печать с тем, чтобы обратить ее в мощного союзника и привлечь к общей работе по укреплению власти, усилению армии и к борьбе с врагом. Цель важная.

Со всеми мероприятиями, намеченными в упомянутом письме вашего высочества, имеющими целью обеспечение должного взаимодействия военной и гражданской власти, в поддержании надзора за печатью вполне согласен и, по соглашению с Министерством внутренних дел, применение Временного положения о военной цензуре на театре военных действий будет согласовано с правилами, вводимыми внутри государства.

По отношению тех вопросов, которые признаются, по общеполитическим соображениям, подлежащими изъятию со страниц печати, желательно, чтобы министр внутренних дел оповещал не непосредственно власти, ведающие военно-цензурными установлениями на театре военных действий, а меня для соответствующих распоряжений.

Всестороннее рассмотрение соответствующих статей Временного положения о военной цензуре с целью привлечения возможно большего числа чинов гражданского ведомства для пополнения числа военных цензоров является желательным.

Подчинение Петроградской военно-цензурной комиссии главного начальника Петроградского военного округа считаю правильным, о чем вместе с сим сообщаю исполняющему дела Генерального штаба для сведения и главнокомандующему армиями Северного фронта для зависящих распоряжений.

Что касается прочих необходимых распоряжений по военной цензуре на театре военных действий, во исполнение указаний его императорского величества государя императора от 8 сего декабря, о котором ваше высочество сообщили мне в письме от 14 декабря, то таковые будут сделаны по получении от вашего величества упомянутого в этом письме плана согласованных действий в империи по всем заинтересованным ведомствам».

Главнокомандующему Северным фронтом было написано 23 декабря.

19 декабря генерал-квартирмейстер штаба Северного фронта Бредов уведомил генерала Пустовойтенко о «весьма важном упущении», сделанном на всем театре военных действий в отношении военной цензуры корреспонденции: оказалось, что письма, опущенные в вагоны почтовых поездов, идут вовсе без всякой цензуры.

Ввиду этого Бредов предложил целый ряд практических распоряжений, которые и были Ставкой одобрены.

К великому моему сожалению, как раз в мое отсутствие, когда я был в Петербурге, в конце декабря, в Ставку приехал командированный Белецким член совета Главного управления по делам печати Виссарионов. Его ждали на совещание, которое предполагалось по просьбе того же Белецкого, но Виссарионов не нашел его нужным и ограничился переговорами относительно необходимости скорейшего внушения военной цензуре, чтобы она, помимо «Перечня» и своего права, на основании ст. 31 Временного положения о военной цензуре, налегла на внутренние политические вопросы. Он очень недолго беседовал с Алексеевым и Пустовойтенко, а главным образом говорил с Ассановичем. Последним ему было предложено, что главнокомандующим фронтами и военному министру будет написано о таком содействии, но с указанием, что это делается «по просьбе министра внутренних дел». Виссарионов нашел такое указание очень нежелательным, ввиду возможных нападок печати на министерство… Вообще, вся его подлая беседа была развитием той же тенденции свалить все на военные власти и таким образом не нарушить отношений с Государственной думой, которая была бы лишена возможности сделать запрос. Результатом его приезда и было письмо Алексеева к главнокомандующим фронтами от 7 января:

«14 сентября сего года его императорскому величеству благоугодно было изъявить согласие на отмену указаний по военной цензуре на театре военных действий, сообщенных телеграммой от 31 июля сего года за № 2883.

Необходимость этой отмены вызвана была тем обстоятельством, что, ввиду указания телеграммы о том, чтобы военные цензоры руководствовались при цензуре печати исключительно „Перечнем сведений и изображений, оглашение которых воспрещено законом“, военная цензура узко поняла свои задачи и совершенно отстранилась от наблюдения за вопросами, которые хотя и имели, казалось бы, прямое отношение к внутренней политике, но, в сущности, очень живо касались военных интересов государства.

Создавшимся положением воспользовались многие повременные издания в противоправительственных целях, внося опасную тревогу в общественное сознание и разжигая политические страсти.

На докладе по этому поводу председателя Совета министров государь император соизволил, 8 декабря 1915 г., собственноручно начертать: „Поручаю председателю Совета министров условиться о нужных мерах с начальником моего штаба и доложить мне о последовавших по подлежащим ведомствам распоряжениях. Придаю значение также и более близкому участию Министерства внутренних дел в работе военной цензуры“.

Во исполнение монаршей воли, для обеспечения взаимодействия военной и гражданской власти в поддержании надзора за печатью, с точки зрения общегосударственных потребностей переживаемого времени, представляется необходимым преподать руководящие разъяснения военно-цензурным установлениям и чинам в том смысле, что военная цензура должна оценивать представляемый на просмотр газетный материал не с одной лишь узко военной точки зрения, а также и с общеполитической, дабы не допускать опубликования таких статей, сведений, слухов, рассуждений и сообщений, которые могли бы идти во вред доверию к правительству и сохранению общественного единения и воодушевления пред лицом вторгнувшихся в Россию вражеских полчищ, то есть во вред военным интересам государства в самом широком смысле этого слова.

Вследствие этого надлежит указать военным цензорам на театре военных действий на их обязанность, согласно точному смыслу ст. 31 Временного положения о военной цензуре, воспрещать к опубликованию в печати статьи по тем вопросам внутренней политики, которые будут признаны Министерством внутренних дел вредными для общегосударственных интересов или которые будут содержать в себе суждения, умаляющие авторитет правительственной власти.

О тех вопросах, обсуждение которых в печати будет воспрещено Министерством внутренних дел, своевременно будет сообщаться штабу Верховного главнокомандующего, как ведающему, согласно ст. 14 Временного положения о военной цензуре, делами военной цензуры на всем театре военных действий, а последним – штабам главнокомандующих армиями фронтов и главнокомандующих и командующих отдельными армиями для зависящих распоряжений.

Далее, для создания живой связи между военно-цензурными комиссиями и комитетами по делам печати, надо иметь в виду следующее.

Статьями 20 и 21 Временного положения о военной цензуре определено, что обязанности военных цензоров прежде всего возлагаются на местных должностных лиц, наблюдающих за печатью, и чинов местных почтово-телеграфных учреждений и, кроме того, где это окажется необходимым для надобностей военной цензуры, министру внутренних дел предоставлено право усиливать соответствующими чинами состав комитетов по делам печати и почтовотелеграфных учреждений.

Чины Министерства внутренних дел, кроме того, должны входить в состав всех военно-цензурных комиссий, согласно штатам, установленным статьей 18 Временного положения о военной цензуре.

Поэтому представляется необходимым широко воспользоваться этими указаниями закона для привлечения к работе по военной цензуре комитетов по делам печати, где таковые имеются, в полном составе^1, и вообще чинов Министерства внутренних дел.

Следует также иметь в виду, что статья 12 Положения о военной цензуре, гласящая о том, что введение военной цензуры не освобождает подлежащие власти от исполнения возложенных на них действующими узаконениями обязанностей по надзору за печатью, должна быть понимаема в том смысле, что органы надзора за печатью продолжают осуществлять лежащие на них обязанности лишь по выходе в свет тех или иных повременных или непериодических изданий (цензура карательная, а не предварительная).

Независимо от изложенного замечено, что в некоторых местах представителям прессы предоставлено направлять в военную цензуру лишь тот материал, который признается самими редакторами подлежащим представлению в цензуру, причем большая часть материала подобных изданий печатается без предварительного рассмотрения.

Подобные льготы, обеспечивая известное удобство для повременных изданий, обязывают в то же время таковые к более осмотрительному охранению военно-государственных интересов.

Вследствие этого, если бы пользующееся данной льготой издание нарушило оказанное ему доверие и, посредством опубликования сведений или статей по воспрещенным вопросам или каким-либо иным путем, нарушило приказание военно-цензурной власти (ст. 69 Временного положения о военной цензуре), то подобное издание должно быть немедленно лишено пользования описанной льготой, а в особо важных случаях и приостановлено на все время действия военной цензуры, причем типография, в которой печатается такая газета, если эта типография принадлежит редакции, может быть закрыта, а редактор подвергнут высылке[63].

На основании всего изложенного, во исполнение высочайших указаний, прошу ваше высокопревосходительство о нижеследующих распоряжениях по военной цензуре в районе фронта:

1. Разъяснить военным цензорам через подведомственные военно-цензурные установления, что статья 31 Временного положения о военной цензуре отнюдь не должна быть истолкована в тесном смысле, то есть исключительно с точки зрения „Перечня“, а, напротив, на основании означенного законоположения военные цензоры не только могут, но и обязаны входить в рассмотрение представляемых им статей политического характера и никоим образом не разрешать к опубликованию всего того, что может вредить интересам военного могущества государства в широком смысле этого слова.[64]

2. По получении от штаба Верховного главнокомандующего указаний о воспрещении к обсуждению в печати каких-либо вопросов, признанных вредными с точки зрения военно-государственных интересов, срочно делать распоряжения в пределах фронта о приведении их в исполнение.

3. С целью обеспечить состав военно-цензурных установлений должностными лицами, наиболее подготовленными к цензурной работе, надлежит теперь же войти в сношение с Министерством внутренних дел о привлечении к военной цензуре всех местных должностных лиц, наблюдающих за печатью.

4. В случае неисполнения редакцией какой-либо газеты требования военной власти о непомещении каких-либо сведений или об изъятии из обсуждения каких-либо вопросов необходимо принимать решительные меры в отношении редакторов и в случае, если изданию было предоставлено право представлять в цензуру материал не в полном объеме, подчинять, на основании статей 32, 2 и 4 Временного положения о военной цензуре, подобное издание цензуре в полном объеме, а в особо важных случаях – приостанавливать издания, закрывать типографии и высылать виновных из пределов соответствующих губерний на все время действия военной цензуры…»

Посылая копию этого распоряжения военному министру Поливанову, Алексеев прибавил: «По просьбе представителя Министерства внутренних дел сообщаю на усмотрение вашего высочества о тех мерах по военной цензуре, которые желательно было бы принять, по мнению этого министерства, в местностях вне театра военных действий, объявленных на военном положении: 1) изъять из общей подсудности, на основании п. 6 ст. 19 правил о местности, объявленной на военном положении, дела о нарушении „Перечня“ и передать их на рассмотрение военного суда».

Итак, романтик Алексеев скрепил все то, что ему подсунули реальные политики Горемыкин и Белецкий, опиравшиеся на высочайшее повеление, ими же и продиктованное. Не имея никакого понятия о законе, регулирующем военную цензуру, начальник штаба Верховного главнокомандующего не нашел поддержки со стороны генерал-квартирмейстера, а последний основывался на знаниях своего докладчика – полковника Ассановича…

3 января начальник штаба Северного фронта генерал Бонч-Бруевич телеграфировал генералу Алексееву: «Ввиду особых условий цензуры в Петрограде, главнокомандующий вместе с полным подчинением петроградской местной военно-цензурной комиссии главному начальнику Петроградского военного округа, как в отношении цензуры всей почтовой корреспонденции, так равно и цензуры газет и прочих произведений печати, просит о передаче также в полное распоряжение главному начальнику округа Петроградского комитета по делам печати. Без участия этого органа главный начальник округа не в состоянии будет осуществить сложную цензуру газет и произведений печати в Петрограде, так как наличные военные цензора для этой работы не подготовлены».

Вот до чего довело военную цензуру горемыкинское старание привести печать к режиму Николая I.

10 января Алексеев написал об этом министру внутренних дел Хвостову, но, благодаря невнимательности полковника Ассановича, в письмо вкралась очень существенная ошибка: там говорилось о передаче комитета не в полное распоряжение, а в полное подчинение главного начальника военного округа. Представляю себе, как был поражен Хвостов, видя обычную затем форму конца письма: «Прошу уведомить, не встречается ли препятствий с вашей стороны к таковому подчинению, и если не встречается, то прошу о зависящих распоряжениях»… Ответа от министра внутренних дел не было получено до 1 июля 1916 г.

Ни Ассанович, ни Пустовойтенко не сочли своим долгом ознакомиться с вопросом в целом, хотя бы при таком важном случае, и представить начальнику штаба основательно мотивированный доклад, из которого и он, а с его помощью и царь, как Верховный главнокомандующий, поняли бы, какая цепь вопиющих правонарушений сковала печать и одновременно государственный смысл председателя Совета министров и полицействующего товарища министра внутренних дел. Алексеев имел бы основание ознакомить царя с сущностью дела, защитить печать и не дать впредь никому охоты вмешиваться в дело помимо себя самого. Впрочем, не замечая, я сам впадаю в романтизм… Во всяком случае, у Алексеева было бы верное представление о сути дела, а следовательно, и пригодное для борьбы оружие.

Все это разбилось о равнодушие Пустовойтенко и полное непонимание дела Ассановичем.

И как будто нарочно, именно в то время, когда русская правительственная, а за нею и военная власть силились охолостить нашу печать, хлопотали о систематизации лжи, попирали законы и все не могли найти достаточно сильных мер для скрытия от народа правды, – именно в это время генерал Жилинский прислал в Ставку правила французской военной цензуры.

Разумеется, ими не заинтересовались ни генерал-квартирмейстер, ни его докладчик, и на другой же день правила были просто подшиты к делу. Между тем они представляли серьезный интерес для каждого, кто все-таки хочет правды, но признает военную тайну.

I. Военные операции

Мобилизация. Состав и численность формирований. Боевые приказы. Диспозиции, расположение, движение войск, сведения, касающиеся материальной части и военных судов.

Фортификационные работы. Устройство новых средств сообщения.

Постановка мин.

Планы воздушной обороны.

Полеты воздушных кораблей и движения военных судов противника.

Результаты производимых противником бомбардировок.

Минные атаки судов, место и время минной атаки, направление движения и род груза атакованного судна; какой срок продержалось на воде взорванное миной судно; средства, употребленные для отбития минной атаки и для спасения.

Средства, употребляемые для борьбы с подводным лодками.

Склады и способы снабжений военных судов противника.

Тактические наблюдения, инструкции и приемы.

По всем упомянутым предметам могут опубликовываться только официальные сообщения.

II. Личный состав

Назначения и перемены в высшем командном составе – могут опубликовываться только официальные сообщения.

Потери – цифровые данные только по официальным сообщениям.

Остальные сведения могут опубликовываться только по просьбам семейств, но они не могут содержать ни указания части, к которой принадлежал пропавший, ни обстоятельств его гибели раньше истечения трех месяцев. Этот срок может быть продолжен всякий раз, когда высшие штабы признают такую меру необходимой.

III. Материальная часть

Новые снаряды или введенные в употребление после начала военных действий.

Производящиеся опыты.

Предохранение против средств борьбы противника.

Морские сооружения.

Заводы, работающие для нужд армии.

Положение вооружения, материальной части и продовольствия.

По всем этим предметам могут опубликовываться только официальные сообщения.

IV. Фотографии, кроки, карты

Могут опубликовываться только с особого разрешения для каждой фотографии, кроки или карты.

Это разрешение может даваться военным министром или высшим штабом заинтересованной страны, на территории коей расположено изображаемое место или каковая пользуется воспроизводимой материальной частью. Фотографии, рисунки и карты должны представляться в цензуру с приложением текста, при котором они будут опубликованы.

V. Метеорологические сведения

VI. Сведения внутреннего порядка и морального

Перемещения высших государственных чинов и лиц, исполняющих важные общественные обязанности, – могут опубликовываться только официальные сведения.

Аресты и протесты шпионов, дезертиров, контрабандистов или союзных подданных, занимающихся торговлей с врагами, – придерживаться отчета, изложенного точно и без комментирования публичных прений, избегать опубликования всякого рода промедлений, относящихся к розыску или задержанию обвиняемых.

Покушения и происшествия на заводах, работающих для государства, – только официальные сообщения.

Побеги пленных и лиц, живущих на захваченных землях, – избегать всех деталей, относящихся к пройденной упомянутыми лицами местности, к лицам, которые могли содействовать предприятию, и об употребленных при побеге хитростях.

Опубликование приемов, позволяющих переходить границу, охраняемую врагом или запрещенную, и письма военных – не ранее трех месяцев. Этот срок может быть продлен, если высшие штабы признают то необходимым.

Интервью военных – безусловно воспрещено.

Посещение журналистами фронта, лагерей и промышленных заведений, работающих для армии, – лишь то, что будет разрешено офицером, уполномоченным сопровождать посетителей.

Помимо изложенных указаний обращаются к патриотизму писателей и публицистов союзных наций, чтобы они сами устраняли все сообщения, могущие, по их мнению, затруднить дело высшего командования.

Они должны избегать всякой оценки и тенденции, которая не способствовала бы усилению взаимного единения и уважения союзных наций или которая могла бы показаться оскорбительной государству еще нейтральному.

Чтобы закончить эту главу, мне остается остановиться еще на некоторых частных вопросах, ненормальность которых ясна после просмотра громадных дел о цензуре в архиве штаба Верховного главнокомандующего.

Только полное непонимание типографского и газетного дела могло быть причиной нелепого требования ст. 32, 37 и 44 Временного положения о военной цензуре, заключающегося в обязательстве представлять военным цензорам рукописи и подлинники произведений тиснения, предназначенных к выпуску в свет, и вслед за одобрением их не делать в тексте никаких изменений и дополнений. Нет такого автора, который не пожелал бы сделать ряд поправок самого разнообразного характера, когда видит свое произведение в корректуре. Исключить авторскую корректуру – значит исказить науку и испакостить литературу. Типография же, которая хочет набрать что-либо нелегальное, вовсе не стеснена кабинетными статьями – их всегда можно обойти. Еще нелепее ст. 77, карающая типографа за авторскую корректуру тюремным заключением до трех месяцев. Жизнь властно отменила эти статьи с первого же дня, но, разумеется, не отмененные властью, они давали повод к притеснениям неугодных лиц, редакций и типографий.

Такой же кабинетностью явилась ст. 41: «Представляемые в военную цензуру книги, рукописи, рисунки и т. п. должны быть рассматриваемы без всякого отлагательства». Тут уж не надо было никаких специальных знаний, чтобы понять, что отсутствие указания предельного срока сводило неотлагательность к неделям, а иногда месяцам, как и было во многих городах, благодаря отсутствию необходимого числа цензоров, особенно после «экономического» разъяснения дежурного канцеляриста Кондзеровского.

Цензура корреспонденции производилась совершенно вопреки «Перечню» и закону. Авторы последнего вовсе не предвидели бесплатной пересылки корреспонденции в армию и из нее, и военная цензура погибла в миллионах писем. Жизнь сразу включила в число военных цензоров корреспонденции чиновников посторонних ведомств, отставных военных и женщин, которые официально были допущены к исполнению своих обязанностей только в апреле 1916 г.

Ст. 50–53 ежедневно грубо нарушались, а ст. 54 и 55 остались пустым звуком.

11-е, понедельник

Теперь Северный фронт вооружен японскими винтовками и нашими трехлинейными, Западный – только трехлинейными, Юго-Западный – австрийскими и трехлинейными; все германские ружья и берданки переданы в тыловые части.

► Какое совпадение! Меня просят из Петрограда навести справку, действительно ли мой двоюродный братец Александр Александрович Братолюбов был в Ставке и, благодаря великим князьям Борису Владимировичу и Михаилу Александровичу, принят Алексеевым, получил большие суммы на свои бронированные автомобили, горючее в воде масло и пр., – а как раз вчера великий князь Михаил Александрович, пользуясь предоставленным ему правом лично обращаться к царю, просит его телеграммой совершенно предать забвению свою рекомендацию Братолюбова и извинить за вышедшие неприятности (?); военный же министр прислал телеграмму начальнику штаба, указывая, что дело с Братолюбовым надо считать оконченным, ввиду полученных сведений «об этом господине», а его непомерные требования сооружения четырех домов для рабочих – «не подлежащими вниманию». Очевидно, была какая-то великокняжеская афера…

► Генерал По будет здесь, как во Франции Жилинский, – представителем всей своей армии. Жилинский все мучает наших дежурных по аппаратной офицеров своими путаными шифрованными телеграммами, в которых сообщает мало дельного и интересного.

► Симпатичен генерал-майор Николай Александрович Степанов, помощник дежурного генерала Кондзеровского, прибывший к нам в октябре 1915 г. в качестве командира 19-го уланского полка.

► Удачи наши на Кавказе нужно всецело приписать плану Алексеева, отвлекшего немцев от Балканского полуострова, и исполнителю плана – Николаю Николаевичу Юденичу, которому великий князь иногда мешает-таки.

► Сегодня начальник штаба написал генералу Беляеву о привлечении к законной ответственности виновных в допущении опубликования статьи «Подарки Москвы» в «Русском слове» от 8 января, на что его внимание обратил начальник штаба Западного фронта Квецинский. В статье наивно указано расположение частей гренадерского и соседнего корпусов.

12-е, вторник

Великий князь Кирилл Владимирович очень недоволен Алексеевым, особенно за то, что благодаря ему не состоялась миссия его жены в Румынию. Царицей Александрой был составлен проект послать родственную румынской королеве жену Кирилла, Викторию Федоровну, для убеждения Румынии нарушить нейтралитет в нашу пользу. Алексеев воспротивился такой миссии вообще, пока союзники не выполнят своего обещания прислать десантом 200 000 человек (до сих пор ограничились 60 000), и, во всяком случае, отверг миссию именно Виктории и Кирилла; царь согласился не без тайного удовольствия, потому что не любит их обоих за позицию в деле распутинской интриги.

Недавно в последний свой приезд сюда Кирилл сказал своему другу светлейшему князю Ливену, что царь уже косится на своего начальника штаба и скоро его уволит. Ливен горячо ответил, что этого не будет; пока дело требует устроения армии, никто на место Алексеева не захочет пойти; вот начнутся победы – ну, тогда охотников будет сколько угодно. А так как побед – скажу я от себя, – конечно, не будет, то Алексеев будет сидеть.

► Пустовойтенко не решается сам говорить с офицерами Генерального штаба, пишущими в газетах, и просил Ассановича «частно, по-товарищески» сказать полковнику Корсуну, чтобы тот бросил писать о Кавказском фронте, а лучше занимался бы службой. Конечно, Ассанович отказался от такого поручения.

► В газетах помещено письмо Льва Клячко. Не поняв его глубокого смысла, Носков стал им козырять, говоря, что вот и Гурлянд не мог справиться с печатью, а ведь он держался именно той тактики в отношении прессы, что и он, Носков…

Письмо в редакцию

«Милостивые господа. По полномочию лиц, участвовавших в нижеуказанных собраниях, покорно прошу напечатать следующее.

Лица, состоящие учредителями Петроградского общества журналистов, обсудив в ряде совещаний положение, создавшееся в профессиональной работе петроградских журналистов со времени вступления И.Я. Гурлянда в должность директора Бюро печати, и не входя в обсуждение деятельности бюро как такового, пришли к следующим заключениям:

1) Что помимо официальных бюллетеней, предоставляемых бюро редакциям газет, директор бюро И.Я. Гурлянд ввел систему частного информирования печати путем личного обращения к сотрудникам газет;

2) что в целях понуждения к пользованию этой его, И.Я. Гурлянда, информацией и в видах концентрации в его руках материала правительственным учреждениям, откуда сотрудники до сих пор получали информационный материал непосредственно, вменено, по настоянию И.Я. Гурлянда, в обязанность сообщать все сведения исключительно в Бюро печати;

3) что, как выяснилось, сообщения, даваемые И.Я. Гурляндом, носят систематически тенденциозный и противообщественный характер;

4) что таким образом И.Я. Гурлянд стремится создать из печати орудие для достижения указанных выше целей;

5) что создавшееся положение резко противоречит идее независимости печати.

Ввиду чего постановили: считать в будущем частные сношения сотрудников с И.Я. Гурляндом противоречащими журнально-профессиональной этике.

Председательствовавший в совещаниях Лев Клячко (Л. Львов)».

► Строевых офицеров очень беспокоит проект закона, по которому все раненые будут призваны в части или уволены. Точно так же беспокоит их и служба в таких частях и управлениях, которые в мирное время подлежат расформированию. Это и понятно. Люди не прятались, честно шли в бой, лишены возможности быть дальше в строю – и вот после войны им предстоит прямое голодание. Ну а участь таких же солдат? Конечно, их вовсе забудут, выдавая в год пенсию от 5 до 15 р.

► Сегодня сербский представитель Лонткиевич получил от посланника Сполайковича телеграмму, пересланную последнему Пашичем. Это – вопль отчаяния. Сербская армия терпит страшные лишения, ежедневно умирает от голода более 100 человек, все изнурены, больны, без амуниции… Союзники заставили ее пойти в Дагач, теперь предлагают отправиться в Бендону. Такого марша армия не может совершить, ей грозит полное уничтожение, а с ней уже и всей Сербии. Надо «благодарить» союзников за все, испытанное армией и народом, надо просить прощения у сербского короля, отказаться от управления армией и страной, просить выбрать других правителей, а союзников – хоть теперь сделать что-нибудь для спасения Сербии… Другая телеграмма была на сербском языке.

► Пустовойтенко заметил, что одни офицеры нашего управления не всегда делятся своими секретными сведениями с другими офицерами управления, и сказал, что это ненормально. Непонятно. Уж и так болтают больше, чем можно.

13-е, среда

Книжка Чуковского «Заговорили молчавшие» уже переведена в Англии, и скоро особо командированный английский офицер проедет но нашему фронту для раздачи ее командующим армиям.

► Щолоков получил назначение начальником штаба особой бригады, формируемой для отправления во Францию (мимо мыса Доброй Надежды). Это не очень-то ему нравится и, конечно, не является повышением…

► Член английской военной миссии капитан Макоо нетактичен. Как-то Янушкевич просил его съездить в Петроград по вопросу о покупке у Англии каких-то вещей; он согласился, но сказал Андерсу: «Так как я еду по русским делам, то, конечно, мне заплатят за дорогу»… В другой раз он назвал дураком своего начальника Вильямса, говоря о нем с тем же Андерсом.

Марсенго Андерс хвалит, говорит, что он не глуп и не нахал, каким кажется; что он сам не одобряет линии поведения итальянской армии в отношении союзников и т. п. Я не верю его искренности, это – дипломатия.

► Сегодня отправлена телеграмма: «Париж. Генералу Жилинскому. Пашич телеграфирует, что сербы совершенно изнурены, не имеют хорошого вооружения, амуниции, продовольствия и лишены возможности защищаться. Это абсолютно исключает всякую возможность для сербов дальнейшего отступления на юг от Дагача и Сан-Джиовани-ди-Медуа, куда они постепенно сосредоточиваются. Австрийцы заняли Бар и дошли до Клеена и Генсича (Домсича). Черногорцы нигде не оказывают сопротивления. Между тем союзники требуют, чтобы сербы из Дагача перешли в Валону, откуда обещают перевезти их в Корфу. Приняв во внимание крайнее изнурение сербов, Пашич не рассчитывает, что войска дойдут до Валоны, а имея в виду близость австрийцев, уверен, что остатки армии вынуждены будут капитулировать; единственным средством спасения армии считает немедленную посылку союзниками судов в Дагач и Сан-Джиовани-ди-Медуа с тем, чтобы перевезти оттуда сербов по назначению. Государь император изволил получить ответные телеграммы от короля английского и президента республики с уверением, что все необходимое для спасения сербской армии будет ими сделано. Его величество поручил мне просить вас сделать со своей стороны настойчивые представления о необходимости скорейшего осуществления данных Сербии обещаний, имея в виду, что не только чувства человеколюбия и уважения к доблести остатков храброй армии, но и простой расчет побуждают нас не останавливаться ни перед какими средствами для спасения кадров армии, могущей вновь возродиться, не ведя их походом в Валону. Алексеев».

► Сегодня генерал Беляев сообщил Пустовойтенко: «Ходатайство румынской миссии о новой покупке 1000 лошадей в Одесском округе, сверх разрешенных ранее, отклонено с разрешением приобрести то же число во внутренних районах».

► А.Н. Куропаткин пользуется любовью в гренадерском корпусе; он много сделал для порядка в службе и в довольствии и устроил тыл корпуса; отношения его к начальству простые; начальство (Рагоза – командующий IV армией, Эверт – главнокомандующий фронтом) подчеркивает свое уважение к нему. Он работает целый день и аккуратно рассчитывает каждый час. Теперь вот уже 10 дней, как корпус сидит без сена, лошади дохнут. Общий вопль – железные дороги.

► Куропаткин прислал к сегодняшнему заседанию комиссии непродовольственному вопросу в связи с перевозками свои соображения, которые сам писал три дня, а переписывали их в штабе корпуса пять дней. Совещание очень многочисленное, но не затронувшее Юго-Западного фронта. Железные дороги – это наш бич; хаос и закупорка их неописуемо сказочны; войска передвигаются по 100 верст пешком параллельно железному пути, по которому их нельзя провезти, сапоги снашиваются, части расстраиваются, обозы портятся… Несчастная страна, она во главе с своим дураком никак не может понять, что все Рухловы, Треповы, Ронжины и т. п. давно должны быть повешены, как государственные преступники первого разряда – кто по бесчестию, кто по неспособности испакостившие все средства ее транспорта.

► Во время совещания начальник снабжения Северного фронта генерал Фролов очень недвусмысленно указал на роль члена Государственного совета Офросимова, мастера обделывать казну за счет ее кожи и пр. Тот хлопотал об отмене реквизиции скота в Витебской губернии и пробовал пойти в этом вопросе мимо Фролова, за что и получил реприманд от честного генерала. Офросимов держал себя очень недостойно. Данилов-рыжий хорошо одернул Паукера, пробовавшего оправдать свое бездействие указанием, что Западному фронту совершенно достаточно того, что подают железные дороги.

► В продовольственное совещание вчера приехал и московский городской голова М.В. Челноков; он был у Алексеева, предварительно переговорив с С.М. Крупиным, удобно ли сейчас представиться и пр. Войдя в кабинет начальника штаба, он прочел ему следующее приветствие Московской городской думы: «Собравшись 8 января в первом открывающем занятия 1916 г. собрании своем, Московская городская дума с радостью выслушала сообщение уполномоченного своего по доставке рождественских подарков города Москвы армии С.В. Пучкова о теплом радушии, с которым было встречено пребывание его и его товарищей на фронте, о впечатлениях бодрости и твердой уверенности русских войск в победе и переданный им по поручению представителей армии привет Москве и благодарность за ее заботы об армии.

Московская городская дума поручила мне поклониться от лица населения Первопрестольной столицы доблестной русской армии, ее мужеству, стойкости и самоотвержению, являющимся залогом полной победы, без которой не может быть достигнута святая цель всеобщего мира на основах права и справедливости».

Разговор их был очень дружественный; начальник штаба заявил, что к городским организациям в Ставке самое доброжелательное отношение. При уходе Челнокова он спросил его, где тот остановился и затем позвонил министру двора Фредериксу и просил пригласить Челнокова к царскому обеду и устроить так, чтобы при прощании после обеда царь сказал ему несколько слов, высказав, что в его лице он благодарит Москву за заботы об армии. Фредериксу все это было не по носу; он допытывался, есть ли у Челнокова дела к самому царю, нельзя ли обойтись без обеда и аудиенции и т. д., но начальник штаба был тверд и настоял на исполнении обеих своих просьб… В 5 часов дня Челнокову дали знать об обеде, который назначен, как всегда, в 7½ ч, и все было исполнено по желанию Алексеева. Перед обедом камердинер, войдя в зал, громко провозгласил: «Его величество изволит просить к себе в кабинет московского городского голову господина Челнокова». Там царь говорил с ним четверть часа. Прием был очень благосклонный. Николаем было указано на значение работы общественных организации, спрошено, продолжается ли тот диаграммный учет деятельности городского союза, который обратил на себя внимание его во время последнего пребывания в Москве, и т. п. Ответив на вопросы, Челноков представил постановление думы и сообщил о тех затруднениях, которые Москва испытывает в продовольствии и топливе. На это было твердо заявлено, что для полного удовлетворения Москвы будет сделано все, что в человеческих силах. Думаю, что ровно ничего сделано не будет, ибо человеческим силам делать уже нечего: все требует силы сверхчеловеческой или, по крайней мере, народной, которой Николай не признает.

За обедом Челноков рассказал, как Москва, сшив 3 000 000 солдатских папах в размере интендантского отпуска сукна, все-таки получила прикрою… 30 верст (=15 000 саж. = 45 000 арш. = 720 000 верш. = 24/100 вершка × 3 мил.). Царь, и за ним все хохотали, не исключая и приятеля Челнокова – главного интенданта Шуваева.

Вечером Челноков был в театре, где сидел впереди меня; давали фарс «Что вы имеете предъявить»; он хохотал, громко делясь своими впечатлениями с соседями, расспрашивал солдат оркестра об их инструментах и пр.

Для чинов штаба – это такая радикальная фигура, левее которой они ничего никогда и не видели.

► Первое продовольственное совещание в Ставке происходило 7 апреля 1915 г. Оно очень интересно, и потому я приведу наиболее ценное из секретного журнала.

В совещании участвовали: председатель – Янушкевич, члены: главный интендант Шуваев, главные начальники снабжений армий Юго-Западного и Северо-Западного фронтов Маврин и Н.А. Данилов, генерал-квартирмейстер при Верховном Ю.Н. Данилов, дежурный генерал при Верховном Кондзеровский, начальник военных сообщений при Верховном Ронжин, начальники военных сообщений армий Северо-Западного и Юго-Западного фронтов Дернов и Павский, помощник главного интенданта Егорьев, интендант армий Юго-Западного фронта Эрдман, исполняющий дела интенданта армий Северо-Западного фронта Немов, управляющий Министерством торговли и промышленности Шаховской, начальник переселенческого управления Глинка, член совета главноуправляющего землеустройством и земледелием Ленин, начальник управления железных дорог Борисов и член совета министра внутренних дел Муратов.

Ознакомившись с представленным на одобрение Верховного главнокомандующего проектом особого журнала Совета министров о представлении управляющему Министерством торговли и промышленности особых полномочий по общему руководству продовольственным делом в империи, Николай Николаевич вполне разделил предположения Совета министров об объединении этого дела в лице главного начальника торгово-промышленного ведомства и состоящего при нем особого комитета, образованного из старших представителей всех заинтересованных ведомств. Но, имея в виду необходимость полного согласования принимаемых в этом направлении отдельных мероприятий с нуждами армии, Николай Николаевич повелел образовать особое совещание в Ставке, под председательством начальника штаба, и указал, что при рассмотрении и решении различных вопросов, связанных с продовольственным делом в империи, необходимо прежде всего иметь в виду потребность армии, которая подлежит удовлетворению преимущественно по сравнению с потребностью населения.

Образованное под председательством Янушкевича и состоявшееся 7 апреля 1915 г. совещание прежде всего обратилось к рассмотрению проекта, представленного Советом министров. Председатель предложил совещанию выслушать имевшиеся у главного интенданта соображения.

Совет министров предполагает сосредоточить распорядительную власть всецело и единственно в руках управляющего Министерством торговли и промышленности, а намеченному к образованию под председательством князя Шаховского комитету присвоить исключительно совещательные функции.

Принимая, однако, во внимание, что для осуществления различных продовольственных мероприятий и согласования их с продовольственной потребностью армии необходимо иметь полное знакомство с теми данными, на основании которых можно было бы судить о могущих последовать со стороны органов военного снабжения нарядах, каковые данные, являясь сведениями специального, а иногда и секретного характера, не всегда могут быть сообщаемы лицам, не принадлежащим к составу военного ведомства, генерал Шуваев находил необходимым осведомлять военное ведомство о могущих последовать со стороны главного начальника торгово-промышленного ведомства отдельных, связанных с делом снабжения армии продовольственными и другими продуктами распоряжениях, посредством обсуждения соответственных вопросов в заседаниях главного продовольственного комитета при участии представителя от Военного министерства. В случае заявления последним по какому-либо вопросу особого мнения, – разрешение его ставят в зависимость от последующего соглашения председателя комитета с военным министром.

Выслушав объяснения управляющего Министерством торговли и промышленности, сводившиеся к тому, что Совет министров полагал изложением соответствующих статей проекта установить ускоренный порядок проведения различных продовольственных мероприятий, имеющих весьма часто значение только в случае беззамедлительного приведения их в действие, и, принимая во внимание необходимость согласовать продовольственные мероприятия с требованиями военного времени, совещание, ввиду согласия князя Шаховского, предположило ввести в этом смысле в проект надлежащие указания.

Обращаясь к устройству, характеру и составу комитета и принимая во внимание вполне основательные пожелания Совета министров проводить разрешения продовольственных вопросов ускоренным порядком, каковой, естественно, будет затруднен при внесении означенных вопросов на обсуждение столь значительного по составу своему комитета, совещание остановилось на мысли об установлении наряду с заседаниями главного продовольственного комитета частных заседаний сего комитета из представителей министерств: военного, морского, финансов, путей сообщения, торговли и промышленности и внутренних дел, государственного контроля и главноуполномоченных Главного управления землеустройства и земледелия. В частных заседаниях подлежат обсуждению различные вопросы, касающиеся заготовления и отправки в район театра войны продовольственных и иных продуктов, а также вопросы, связанные с намеченными высочайшим утверждением 17 февраля 1915 г. положением Совета министров мероприятиями. Установление частных заседаний комитета представляется необходимым, в видах обеспечения от разглашения имеющих секретный характер сведений, которыми, по мере возможности, будет располагать комитет.

Затем совещание обратилось к рассмотрению отдельных предположений.

Совет министров полагал предоставить управляющему Министерством торговли и промышленности право требовать от всех казенных учреждений сведения о запасах продовольственных и фуражных продуктов и назначать поверку таковых, не исключая и запасов военного и морского ведомств. Принимая во внимание, что непосредственной задачей князя Шаховского и комитета будет выполнение нарядов, даваемых военным ведомством по снабжению действующей армии различными продуктами, не входя в обсуждение правильности заявленной потребности, совещание не могло не обратить внимания на наличность противоречия приведенных постановлений с установившейся практикой, дававшей до того времени вполне благоприятные результаты. Совещание полагало, что меры этого порядка не должны получить применения в отношении запасов военного и морского ведомств.

Совещание остановилось на предположениях Совета министров о предоставляемых князю Шаховскому полномочиях по направлению деятельности военных властей, в частности командующих войсками военных округов.

Принимая во внимание, с одной стороны, что объединение в одном органе исходящих ныне от различных лиц отдельных мероприятий в принципе не может оказаться нежелательным, нельзя было, однако, с другой стороны, не признать, что высказанные Советом министров предположения поставят в очень затруднительное положение отдельных представителей военной власти на местах, так как распоряжения их по вывозу продовольственных и фуражных припасов из пределов вверенных им округов, а также назначение реквизиции их должны находиться в полной согласованности с требованиями военного времени, на основании сведений, доставляемых им военным начальством.

Вследствие этого совещание, желая согласовать деятельность управляющего Министерством торговли и промышленности с продовольственными требованиями действующей армии, безусловно не подлежащими оглашению, полагало необходимым поставить распоряжения князя Шаховского в зависимость от наличности соглашения по указанным предметам с представителями военного ведомства, посредством предварительного обсуждения означенных вопросов в частном заседании главного продовольственного комитета.

Останавливаясь на указании о предоставлении управляющему Министерством торговли и промышленности полномочий по разрешению вывоза продовольственных и фуражных продуктов за границу и считая этот вопрос делом первостепенной важности, совещание полагало необходимым ходатайствовать перед Верховным главнокомандующим о том, чтобы рассмотрение указанных мер оставалось бы по-прежнему в ведении Совета министров.

В конце концов, совещание полагало проект Совета министров изложить так, как он и получил высочайшее утверждение 19 мая 1915 г. (Собрание узаконений 1915 г. № 152). Для справки укажу, что все это положение Совета министров было отменено законом 17 августа 1915 г.

Вслед за обсуждением проекта совещание остановилось на некоторых вопросах подвоза продовольственных и фуражных грузов и снабжения ими армии, в связи с теми недочетами и осложнениями, которые встречаются в этой области.

Представитель Министерства путей сообщения доложил, что на железных дорогах, как показал опыт истекших восьми месяцев войны, периодически наблюдаются накопления груженых вагонов с продовольствием, загромождающих железнодорожные пути, стесняющих движение поездов и имеющих следствием недостаток вагонов для погрузки на всей сети. Указанное накопление вагонов обычно начинается на дорогах района театра войны, вызывает загромождение узловых станций и распространяется на дороги восточного района. В периоды таких скоплений железные дороги театра войны ограничивают или вовсе прекращают прием грузов от дорог восточного района, в соответствии с чем от управлений военных сообщений фронтов поступают требования сократить погрузку и приток грузов к базисным магазинам, тогда как почти одновременно другие органы – управления главных начальников снабжений, предъявляют требование усилить погрузку до полуторного иногда против обычной нормы размера. Для устранения такого разноречия в требованиях главных начальников снабжений, удовлетворение коих ставит Министерство путей сообщения в крайне затруднительное положение, по мнению названного представителя, представлялось бы необходимым: 1) разделив все движение поездов с продовольственными и фуражными грузами на две самостоятельные группы: от мест погрузки до базисных магазинов и от базисных до расходных магазинов армий, предъявлять к Министерству путей сообщения более определенные требования о количестве груза и числе вагонов, необходимых для подвоза отдельно к магазинам первой и второй категории, и 2) принять меры к беспрепятственной доставке груженых вагонов до станций назначения и более интенсивной их разгрузке для освобождения возможно большего числа вагонов и незамедлительного использования их для дальнейшей перевозки интендантских грузов.

Главный интендант высказал убеждение, что отмеченное скопление груженых вагонов на узловых станциях может быть устранено лишь путем расширения существующих, а в потребных случаях и образования новых базисных магазинов, которые должны быть оборудованы с таким расчетом, чтобы быть в состоянии в кратчайший срок исправить нарушенное по тем или иным причинам правильное движение поездов и восстановить равномерный приток продовольственных и фуражных грузов на фронты.

По мнению главного начальника снабжений армий Юго-Западного фронта, причину скопления груженых вагонов в узловых станциях нужно искать в неравномерном направлении грузов к базисным магазинам с дорог восточного района, благодаря которому, в то время как отдельные базисные магазины, обладающие значительно большей, нежели им положено, приемной и выгрузной способностью, оказываются забитыми грузом, установленные для других магазинов нормы далеко не заполняются, и в общем итоге базисные магазины всего фронта недополучают назначенного для них числа вагонов с грузом. Отсюда и противоречивые требования к железным дорогам главных начальников снабжения: с одной стороны, сокращения притока груза по тем магазинам, которые получают таковой сверх нормы, и одновременного увеличения общего размера прибытия по всем магазинам фронта.

Главный начальник снабжения армий Северо-Западного фронта, подтвердив сделанное генералом от инфантерии Мавриным указание на безусловную неравномерность в прибытии грузов к базисным магазинам, заявил о хроническом и определенном недовозе для последних как продовольственных, так и в особенности фуражных продуктов с дорог восточного района, объясняемом безусловной недостаточностью имеющихся в его распоряжении только двух входных пунктов на четыре железнодорожные колеи, обслуживающие Северо-Западный фронт, в пользование которого необходимо, по его мнению, предоставить, по крайней мере, еще один входный пункт – Смоленск и связанную с ним магистраль Александровской дороги.

Однако, по заключению помощника главного интенданта генерал-майора Егорьева, этой мерой едва ли исчерпывается задача устранения на будущее время возможности неудовлетворительного снабжения грузом Северо-Западного фронта, полагая, что коренная причина рассматриваемого явления кроется в присвоении фронтам лишь строго определенных путей сообщения и необходимости, благодаря этому, для каждого фронта производить подвоз потребных для него грузов только из определенных районов, вне зависимости от наличия в них требуемого количества тех или иных продуктов и возможности вывоза последних. Генерал-майором Егорьевым было высказано пожелание, чтобы по соглашению между главными начальниками снабжений обоих фронтов были изысканы пути для доставки по кратчайшему направлению грузов из южного и юго-западного районов в распоряжение Северо-Западного фронта и чтобы для указанной цели были по возможности использованы также и водные пути сообщения.

Начальник управления железных дорог обратил внимание совещания на чрезвычайную удаленность от базисных магазинов Северо-Западного фронта районов их питания, каковыми в значительной мере являются восточные губернии Европейской России и Сибирь, а также на то обстоятельство, что правильное движение грузов по железным дорогам периодически, и при этом всегда неожиданно, нарушается экстренными перевозками воинских поездов. Кроме того, большое значение имели, конечно, и снежные заносы. Возвращаясь к вопросу о неравномерной подаче вагонов с грузом к отдельным магазинам, вопреки установленной для каждого из них суточной нормы, Борисов пояснил, что случаи недовоза груза имели место с магазинами, лежащими в стороне от главных грузовых течений, в которые, во избежание бесполезного пробега вагонов, направляется только избыток груза, не вмещающийся в магазины, лежащие на главных грузовых путях.

По мнению начальника военных сообщений при Верховном главнокомандующем, имея сравнительно недостаточно развитую сеть стратегических железных дорог, нельзя, конечно, не считаться с постоянной возможностью оперативных перевозок воинских эшелонов, благодаря секретному и срочному характеру коих совершенно не представляется возможным принимать какие-либо предупредительные меры, и остается лишь все усилия как военного, так и железнодорожного начальства направлять к наискорейшему устранению неизбежного в таких случаях скопления груженых вагонов путем возможно интенсивной выгрузки последних и соответственной регулировки притока их к базисным магазинам.

Всем довольный Ронжин счел долгом отметить, что в настоящее время в пределах дорог района театра войны каких-либо задержек в движении грузов или скоплений вагонов не наблюдается и перевозка таковых производится вполне нормально. Со своей стороны Борисов удостоверил, что равным образом не наблюдается в данное время и задержек в приеме грузов от дорог восточного района, которые, благодаря успешному погашению вагонных долгов, имеют возможность усилить погрузку продовольственных и фуражных продуктов.

Вслед за тем члены совещания обменялись мнениями по вопросам снабжения действующей армии некоторыми видами провиантского и фуражного довольствия. Представитель Главного управления землеустройства и земледелия Ленин доложил, что вопрос о снабжении армии мясом с самого начала войны служил предметом особых забот правительства и обсуждался в Совете министров. Главные затруднения, встречаемые в этой области, заключаются в доставке скота по железным дорогам, которые не в состоянии подвозить на фронты всего потребного количества последнего. Так, при суточной потребности всей армии в 15 000 голов железные дороги могут подвозить всего лишь 5000 голов в сутки. Равным образом недостаточно производительной является и деятельность скотобоен. При таком положении представляется необходимым: 1) возможно интенсивное использование наличности местного скота, имеющегося в большом количестве в районе Юго-Западного фронта, особенно же в Волынской губернии, и 2) широкое применение суррогатов мяса. К последней категории следует отнести прежде всего рыбу, заготовка которой не представляет каких-либо затруднений, причем является вполне возможным использование для этой цели высоких, наиболее ценных сортов, так называемой «красной» рыбы, отличающейся отсутствием костей и потому наиболее пригодной для консервов, а также кеты, заготовку которой, согласно предложению приамурского генерал-губернатора, возможно было бы произвести в большом количестве. Однако вследствие отрицательного отношения Главного интендантского управления к проекту широкого использования рыбы вообще для продовольствия армии, ввиду того что употребление ее вызывает чрезмерную жажду, Главное управление землеустройства и земледелия было вынуждено уведомить Гондатти, что поставка кеты в войска представляется нежелательной. Далее следует отметить свинину и баранину. Последняя по качеству, в отношении питательности не уступает мясу; но употребление как свинины, так и баранины затруднительно, так

как свиньи не выносят перегона и требуют перевозки опять-таки по железной дороге; что же касается баранины, то из нее, по свидетельству главного начальника снабжений армий Северо-Западного фронта, выходит настолько малое количество порций, что довольствие ею обошлось бы чрезвычайно дорого. По мнению генерала от инфантерии Данилова, единственной действительной мерой восполнить недостаточный приток мяса по железным дорогам из внутренних районов империи является реквизиция местного скота в пределах театра войны, причем мера эта должна быть распространена, согласно с заключением Главного управления землеустройства и земледелия, на весь местный скот, не исключая и метизированного, с тем чтобы освобождению от реквизиции подлежали только бычки-производители и племенной скот, записанный в специальных племенных книгах, на осуществление каковой меры генералом Даниловым испрашивается соизволение Верховного главнокомандующего.

В отношении фуражного довольствия совещанием была отмечена желательность более широкого применения ячменя, с каковою целью и для рационального его использования вообще войска Северо-Западного фронта снабжены необходимым количеством дробилок. Что же касается сена, то, если в количественном отношении снабжение им не всегда было удовлетворительно, зато в качественном, по свидетельству главного интенданта, оно, за редким исключением, превосходно, доказательством чему служит сравнительно ничтожное число браковок сена, которые к тому же производились не всегда с достаточным основанием.

Далее совещание коснулось вопроса снабжения дровами Киевского военного округа, и в частности города Киева, в связи с распоряжением главного начальника Минского военного округа о воспрещении вывоза дров из пределов вверенного ему округа, каковым распоряжением имелось в виду обеспечить топливом местные линии железных дорог, ввиду общего недостатка в каменном угле. Находя, что вследствие воспрещения своевременного сплава дров наряду с г. Киевом и сами железные дороги, по спаде весенней воды, не в состоянии будут воспользоваться этим запасом топлива, главный начальник снабжений армий Юго-Западного фронта полагал более целесообразным производить реквизицию дров по мере сплава их на главные водные артерии, дабы в любой момент иметь возможность использовать их для той или иной цели. Однако предложение это встретило возражение со стороны начальника военных сообщений при Верховном главнокомандующем, который заявил, что сплав дров лесопромышленниками возможен только при условии освобождения сплавленных дров от реквизиции. Со своей стороны начальник управления железных дорог заявил, что как г. Киеву, так и прочим городам Киевского военного округа, в случае недостатка в топливе, может быть предоставлено право воспользоваться теми дровяными остатками, которые окажутся на железнодорожных складах к наступлению холодов.

В заключение генералом Мавриным было обращено внимание совещания на чрезмерное вздорожание сахара в районе Юго-Западного фронта, охватывающего крупнейшие центры русской свеклосахарной промышленности, в то время как в других местностях империи значительного повышения цен на сахар не наблюдается. Отметив всю ненормальность рассматриваемого явления, представляющего собой продукт спекуляции местных промышленников и торговцев, совещание высказало пожелание, чтобы впредь цены на сахар были нормированы правительством.

Итак, каждый умеющий читать видит, что уже год назад все хозяйство страны было расшатано, все пришло в полный хаос, не выдержало испытанных потрясений, и России грозили неисчислимые бедствия. И однако, никто из министров этим именно вопросом не занялся, убаюкивая царя и Государственную думу своими подлыми колыбельными песнями. А то ли еще будет…

► 11 января морской министр Григорович писал председателю Совета министров Горемыкину: «Вполне соглашаясь с начальником штаба Верховного главнокомандующего, что борьба с враждебною деятельностью упомянутых в его письме электротехнических предприятий должна быть смела и решительна, я в то же время считаю необходимым заметить, что она должна быть, однако, весьма осмотрительна, дабы необдуманными мерами не нанести вреда государственной обороне. Прежде всего не следует забывать, что к началу настоящей войны большая часть крупных электротехнических предприятий, действуя по утвержденным русским правительством уставам и именуясь «русскими» акционерными обществами, были, конечно, в тесной связи, как финансовой, так и технической, с своими германскими родоначальниками. Ввиду этого большинство заказов по электрическому оборудованию спешно строящихся судов военного флота, а также электротехническое снабжение армии оказалось в руках этих предприятий. Морское ведомство всегда старалось поддержать чисто русские предприятия, но как возникновению, так и расширению их препятствовало главным образом отсутствие в стране свободных капиталов, находивших себе более выгодное помещение в других областях промышленности, а кроме того, развитию их мешал недостаток опытных технических сил для руководства самостоятельными и самодовлеющими предприятиями.

Очевидно, с началом военных действий, когда экстренная потребность в различных предметах электротехнической индустрии возросла до крайне больших размеров, необходимо было использовать все имеющиеся в стране технические средства, чтобы по возможности удовлетворить насущные нужды флота и армии. К таким средствам принадлежат и вышеупоминаемые так называемые русские предприятия».

Туда с начала войны назначены инспекторы, и поэтому, по мнению морского министра, нечего опасаться, что деньги идут к врагу, между тем они полностью работают на оборону. «За время войны ни одно из упомянутых в письме обществ не дало повода заподозрить себя в каком-либо вредном направлении своей деятельности, не только активном, но даже и пассивном». «Одним словом, я не считаю себя вправе поставить этим обществам какого-либо упрека в их деятельности на пользу обороны государства».

Для наибольшего обеспечения государства от возможности нанесения ему непоправимого вреда от тайной деятельности врага в тылу армии полагал бы принять следующие экстренные меры:

1. Тщательно просмотреть списки всех лиц, участвующих в управлении делами упоминаемых обществ и всего высшего и среднего технического персонала. Списки этих лиц можно получить без особой огласки от правительственных инспекторов.

2. Над лицами малоизвестными учинить тщательный негласный надзор.

3. Предложить обществам переработать свои уставы в таком направлении, чтобы и после войны хозяевами дела были безусловно русские участники предприятия, а иностранцы не могли бы иметь возможности направлять деятельность обществ по своему усмотрению.

4. Проекты переработанных таким образом уставов внести в общее собрание акционеров.

5. Если проекты эти не будут одобрены общим собранием акционеров, то наложить на эти общества секвестр».

► По поводу полученной на днях телеграммы генерал-квартирмейстера Генерального штаба Леонтьева приведу здесь последовательно развитие вопроса о выдаче заграничных паспортов во время войны.

13 апреля 1915 г. генерал Беляев сообщил начальнику штаба Верховного Янушкевичу, что через Швейцарию едет в Германию немало русских подданных; надо думать, что это в большинстве шпионы, и потому необходимо организовать надзор за ними на месте.

16 апреля начальник штаба VI армии донес Янушкевичу, что через Финляндию едут евреи из Германии; надо следить за ними и в Финляндии и в России и ставить на их паспортах штамп: «Вернулся из германского плена».

6 мая генерал-квартирмейстер Ставки Данилов сообщил начальнику гражданской канцелярии штаба Верховного, что не следует пропускать евреев в район военных действий и накладывать на их паспорта указанный штамп.

14 июля утвержден особый журнал Совета министров от 7 июля «об установлении временных правил о выдаче заграничных паспортов и свидетельств на въезд в империю».

25 июля генерал Леонтьев сообщил Данилову, что ныне при получении просьбы кого-либо о выдаче заграничного паспорта гражданские власти района военных действий запрашивают Главное управление Генерального штаба, не имеется ли у него сведений о скомпрометированности этих лиц в сношениях с неприятелем. Такая переписка идет иногда настолько долго, что просители начинают догадываться о наведении о них каких-то справок и поэтому вовремя прячут концы в воду. Поэтому он предполагал, что было бы целесообразнее при получении прошений о выдаче заграничного паспорта немедленно телеграфировать Главному управлению Генерального штаба только имя, отчество, фамилию и звание просителя, что и служило бы знаком особого опроса, а затем не ранее как через три дня со дня отправки такой условной телеграммы беспрепятственно выдавать паспорт; Главное же управление само непосредственно будет уведомлять пограничные пункты о необходимости задержания или обыска следующего за границу лица. Такой порядок надлежало бы практиковать уже не только для района военных действий, но и для всей империи.

1 августа Янушкевич выразил на это свое полное согласие, а 20 августа министр внутренних дел циркулярно уведомил о введении нового порядка всех губернаторов, градоначальников и начальников областей.

8 сентября министр внутренних дел князь Щербатов просил начальника штаба Верховного Алексеева, чтобы при невыдаче паспорта на территории театра военных действий об именах таких лиц сообщалось в министерство. Это было Ставкой одобрено.

Наконец, 9 января Леонтьев сообщил Пустовойтенко, что штаб Юго-Западного фронта ратует за необходимость воспретить выезд за границу всем неприятельским подданным, проживающим в местностях, включенных в театр военных действий, хотя бы они и пользовались правом выезда за границу в силу имеющихся международных соглашений; Департамент полиции запрашивает главное управление штаба, как в таких случаях поступать, а потому и Леонтьев просит Ставку дать свое заключение.

14-е, четверг

На Западном фронте состоит сверх комплекта 36 000 человек, безоружных же за недостатком оружия – 286 000. Если первое, пожалуй, и отрадно, то второе очень грустно.

► Архитектор Лазарев едет теперь в гренадерский корпус, где в бою и произведет опыт с горящей нефтью. На Северном фронте ему не дали сделать все как надо и тоже создали канцелярщину. Наивный человек, он все еще ужасается нашей медленности в деле и поражен спокойствием, с которым военные власти относятся ко всякой новизне в боевом деле…

► После получения чина генерал-лейтенанта Борисов исправно ходит на высочайшие завтраки… Алексеев сказал, что только теперь увидел, как Борисов честолюбив. Довольно часто приглашается к высочайшему завтраку и граф Капнист.

► Министр иностранных дел Сазонов переслал сегодня начальнику штаба вчерашнюю телеграмму нашего посланника в Бухаресте Станислава Альфонсовича Поклевского-Козелла. Немцы очень недовольны продажей Румынией Англии хлеба и пр. Братиано сказал Поклевскому, что главной его целью является продолжение Румынией политики на стороне Четверного согласия. Он отлично сознает, что лучшей для этого гарантией является удержание им власти в своих руках, если же увидит, что его заместители смогут вести такую же политику и вовремя стать на сторону России – а до тех пор так выдержать свою роль в отношении Германии и Австрии, чтобы они не потребовали более решительного заявления румынского «сочувствия» германским планам, – то он готов уйти в отставку и просто наблюдать за дальнейшими шагами своей родины. Король вполне (до 12 января) одобряет его политику. Алексеев находит, что Поклевского, как и нашего военного румынского агента Семенова, Братиано водит за нос. Семенов как-то сообщил, что в Румынии имеется небольшой запас бензина, и высказал мнение, что, если не приобрести его вовремя, он будет куплен немцами. Разумеется, приказано было купить. С тех пор Семенов все покупает и покупает откуда-то появляющийся бензин и наконец доносит, что его так много, что весь не перекупишь… Разумеется, военный коммерсант плохо понимал, что попался на удочку бухарестских спекулянтов.

Бежавший из австрийского плена поручик 2-го Финляндского стрелкового полка Поляков показал, между прочим: «Единственно, что возбуждает недоумение румын, – это деятельность посланника Поклевского-Козелла. Румынский офицер Генерального штаба передавал, что 11 октября, когда в демонстрации интеллигентных классов против немцев были проявлены перед зданием русского посольства русофильские чувства, посланник даже не вышел на балкон, что произвело очень тяжелое впечатление. Вообще, существует мнение, что деятельность посланника носит явно германофильский характер. По словам офицеров, в Румынии обращает на себя внимание холодность отношений между русским посланником и военным агентом полковником Семеновым, который, по мнению румынских офицеров, является действительным представителем русских интересов».

► Сегодня царь уедет и будет в 10 ч утра 15-го в Бобруйске, а в 1 ч 45 мин дня 16-го – в Орше, где и посмотрит казачьи части; в Царское Село он отправится из Орши в 6 ч вечера.

► Приехал главноуполномоченный земского союза князь Г.Е. Львов. Ввиду отъезда царя он не был приглашен к высочайшему столу и обедал с нами в собрании. В продовольственном совещании, под председательством Шуваева, обсуждался вопрос о снабжении всем необходимым общественных учреждений на фронте. В итоге его работы Львов усмотрел общее расположение к земскому союзу, в особенности в чисто военных сферах. Все пришли к единогласному решению, что союзы, в смысле обеспеченности провиантом и продуктами, должны стоять наравне с армией. Это значительно, по его мнению, меняет дело в прежнем их положении. Вообще, Львов поверил всем тем басням, которыми его кормили на совещании, держа камень за пазухой.

► Сделаны распоряжения об аресте германского шпиона Моезера, если он прибудет в Россию.

► Флигель-адъютант полковник Силаев производит хорошее впечатление – простой человек.

► Каждый шаг Николая II заносится на фотографию или фильму кинематографа; он это очень любит и нисколько не стеснен, наоборот, более развязен, чем следует.

► Офицеры Генерального штаба не очень-то лестно отзываются о Брусилове, который, в свою очередь, не жалует их. «Лошадиная морда», «берейтор офицерской школы» – вот их эпитеты к его имени. Каждый выдвинувшийся мимо Академии Генерального штаба испытывает на себе уколы этой жреческой касты. А из них надо назвать Н.И. Иванова, А.А. Брусилова, П.А. Лечицкого. В.Н. Горбатовского и Н.А. Бржозовского.

► Сегодня видел документ, как раз рисующий отношение к делу нашего Генерального штаба, всюду ведающего службой связи… Помощник начальника Новогеоргиевской искровой станции штабс-капитан Федоренко донес 6 января 1916 г.: «По аппарату Морзе передавались диспозиции по правительственной линии нешифрованными; протяжение самой линии было около 80 верст. С появлением аппаратов Юза в штабах корпусов составилось мнение, что эти аппараты универсальны, совершенно не требуют шифрования и, благодаря скорости печатания, позволяют передавать депеши, не стесняясь количеством слов, и самого секретного содержания». И передается по Юзу без шифра буквально все из армий в корпуса и из корпусов в армии. Если считать, что в 70 корпусах стоит 70 аппаратов Юза и 70 же – в армиях на приемке, то «вообще говоря, все сведения проходят приблизительно через 150 аппаратов; считая на каждом аппарате 3 смены юзистов и столько же смен контролеров, видно, что все сведения, передаваемые по аппарату Юза, прочитываются 1000 чиновников. Если только один среди этой тысячи будет шпион, – а это явление нельзя считать невероятным, так как противник и в мирное время средь них, вероятно, имел своих агентов, – то при наличии такого юзиста при штабе корпуса можно объяснить то явление, что многие говорят: „Немцам все известно“».

► Из-за трудностей продовольствия на Кавказский фронт нельзя послать сколько-нибудь значительные пополнения; например, на южном берегу Ванского озера войска по неделям не получают ни крошки хлеба и провианта.

► Барон Штакельберг, исполняющий здесь обязанности директора канцелярии министра двора, около которого, как и около Воейкова, выплясывает Носков, открыто говорил за обедом у царя о «несерьезности» Носкова. Гофмаршал князь Долгоруков считает Щолокова знающим, серьезным офицером…

► Был петроградский митрополит Питирим, приезжавший с каким-то докладом к Николаю. Алексеева он демонстративно не посетил.

► Командующему III армией Леониду Вильгельмовичу Лешу разрешено именоваться по отчеству Павловичем…

► Эверт поднял вопрос, который еще раз показывает, насколько до сих пор у нас не налажен элементарный порядок; в стране канцелярщины его-то, когда надо, конечно, и нет, ибо бумага – беспорядок. «Большое число офицеров отсутствуют с фронта, и местонахождение их неизвестно, так как они давно эвакуированы и потеряли всякую связь с своими частями. Необходимо общее по империи распоряжение вернуть отовсюду эвакуированных офицеров, выздоровевших к настоящему времени и способных нести службу в строю, а о прочих уведомить части, какие офицеры где находятся на излечении; вместе с тем необходимо установить на будущее время порядок, чтобы все лечебные заведения уведомляли части о принятых ими на излечение офицерах». До сих пор никакой регистрации не существует и при старательности почтовой цензуры писем вы можете месяцами не знать, где лежит дорогой вам раненый.

► На Западном фронте к 15 января сапоги в таком виде: 44 % хороших, 32 % годятся на короткое время, а 24 % солдат вовсе без обуви…

► Сазонов телеграфировал начальнику штаба со слов Поклевского: «В Бухаресте все уверены, что Германия подстрекает против Румынии Болгарию, которая не поддается просьбам германского правительства о принятии ею участия в экспедиции против Салоник до окончательного выяснения положения румынского королевства»; «Германия очень недовольна продажей хлеба Англии».

За это Румыния и продала Германии 6000 волов, 20 000 баранов и 104 000 свиней…

Дитерихс сообщил генерал-квартирмейстеру: «В Бухарест прибыл германский полковник фон дер Буше с письмом Вильгельма II к королю Румынскому. Вильгельм грозит прислать 200 000 войск, если Румыния не прекратит франкофильской политики и продажу хлеба союзникам. Король на охоте; Буше, знавший содержание письма, сообщил его Братиано, который ответил посылкой войск по Дунаю к границам Болгарии и саперов для укрепления позиций на австрийской границе». Сведение это агентурное, требует проверки, но частью верно.

► Другая телеграмма Дитерихса: «В штабе Юго-Западного фронта от агента получены сведения, ничем пока не подтвержденные, что в одном германском разведывательном бюро, находящемся в Бухаресте, организуются террористические акты над лицами, принадлежащими к высшим контрразведывательным отделениям Петрограда и при штабе Северного и Западого фронтов и округов, входящих в район фронта». Это никого не испугало.

15-е, пятница

Приехал и будет здесь пребывать постоянно фон Кауфман-Тур-кестанский, получивший 10 декабря 1915 г. звание главноуполно-моченного Красного Креста при Верховном.

► Приехал генерал-адъютант Хан-Гуссейн-Нахичеванский; он командовал корпусом, смещен, вел поход против Юденича на Кавказе, не успел в этом и теперь здесь ищет нового назначения.

Обычно таких ищущих, по выражению Алексеева, здесь называют «нанимающимися». «Наниматься» приезжают кто постарше – сюда, помоложе – на фронты, все те, кто «отдохнул» в резерве и не склонен ограничиваться уменьшенным содержанием, когда можно сорвать побольше. Эти наймиты держат себя без всякого достоинства, готовы лебезить перед каждым поручиком штаба, смотрят в рот Алексееву, Кондзеровскому, Пустовойтенко и Ронжину, живут здесь с таким расчетом, чтобы как-нибудь попасться на глаза если не царю, то хоть кому-нибудь из свиты. Некоторые успевают получить новое назначение, другие уезжают несолоно хлебавши, но тогда скоро возвращаются и т. д.

► В VII армии сейчас налицо:

Ружейных патронов:

русских – 19 000 000

японских – 1 000 000

австрийских – 6 000 000

берданочных – 22 000 000

Орудийных снарядов:

легких – 687 000

48-линейных – 26 000

горных – 760 000

6-дюймоввых – 12 000

42-линейных – 15 000

легких японских – 48 000

6-дюймовых крепостных – 8000

► 10 января Белецкий писал начальнику штаба: «В ноябре 1915 г. в Швейцарии состоялся съезд швейцарской социал-демократической партии, на котором присутствовало 430 делегатов, а также значительное число приглашенных лиц в качестве гостей. Из числа вопросов, подвергнутых обсуждению на съезде, заслуживает внимания вопрос о реорганизации швейцарской социал-демократической партии, при разрешении коего большинство присутствовавших высказалось за немедленную реорганизацию партии; в прениях по этому поводу обратило на себя внимание выступление представителя левого течения партии, который на заявление правого крыла о желательной отсрочке реорганизации партии до наступления более спокойного и благоприятного времени объяснил, что в ближайшем будущем ожидать такого момента нет никаких оснований, ибо с продолжением войны возбуждение и недовольство среди рабочих возрастет еще больше как в Швейцарии, так и в воюющих странах, и что в связи с этим в 1916 г. возможно ожидать больших революционных выступлений, в особенности в России и Германии, после чего революционная волна может переброситься из Германии и России в Швейцарию, и тогда швейцарская социал-демократическая партия, как часть Интернационала, будет занята более существенными вопросами.

В дальнейшем съездом был подвергнут обсуждению вопрос об отношении швейцарской социал-демократической партии к состоявшейся в сентябре минувшего года в Швейцарии, в Циммервальде интернационалистической социалистической конференции пораженческого направления, издавшей манифест к пролетариям Европы с призывом к борьбе за скорейшее прекращение войны. Для освещения этого вопроса надлежит иметь в виду, что швейцарская социал-демократическая партия не приняла участия в Циммервальдской конференции и не прислала на таковую своего официального представителя, а затем в лице своего центрального правления, придерживающегося правого направления, отказалась подписать вышеозначенный манифест. Съезд подавляющим большинством голосов решил приветствовать Циммервальдскую конференцию, выразил полное согласие с ее постановлениями и признал необходимым всеми средствами способствовать проведению в жизнь ее решений.

Кроме сего, съезд выразил всем социалистическим партиям воюющих стран, оставшимся верными социал-демократическим принципам, признательность и симпатию, указав в своем постановлении на то, что «мир может быть достигнут лишь революционным выступлением пролетариата всех стран» и что швейцарская социал-демократическая партия обязана оказать моральную поддержку товарищам в воюющих странах и облегчить им борьбу с социал-патриотами и тем самым ускорить их выступление за прекращение войны и против своих правительств».

► Сегодня Алексеевым совершен шаг, которым я страшно возмущен, но… что значит мое штабс-капитанское возмущение при равнодушии генерала Пустовойтенко и при желании Алексеева не сталкиваться на «мелочах» с Горемыкиным, который все равно добился бы своего, но при видимом умалении авторитета начальника штаба… Типичное компромиссное соображение, показывающее, что Алексеев постепенно начинает проникаться ложной теорией уступок в малом (если это именно малое), чтобы одерживать победы в большом, чего, конечно, никогда на практике не будет: Горемыкины твердо ведут свою линию и всегда имеют поддержку.

Вот бумага, отправленная начальником штаба главнокомандующему Северным фронтом о недопущении впредь «белых мест» в газетах, так как: «1) они производят неприятное впечатление на общество, думающее, что от него что-то скрывается; 2) этим пользуется противник для наглядного указания на стеснения нашей прессы; 3) они возбуждают в обществе волнение и даже возбуждение против цензурных учреждений»… Копии этой бумаги, над которой витает дух Носкова, посланы председателю Совета министров и министру внутренних дел.

16-е, суббота

Вчера вечером царь вернулся из Бобруйска, переночевал в вагоне и сегодня утром уехал в Оршу.

Чтобы в сообщениях о его поездках, составляемых в главной квартире, не было ничего неудобного в военном отношении (как уже случалось раньше, например, о поездке в армию Щербачева в Бессарабию), теперь дворцовая часть представляет их сначала на просмотр нашего штаба.

► Генерала По держат здесь не очень-то помпезно: в собрании сидит он за столом с другими представителями военных миссий, Алексеев не делает ему никаких исключений. Андерс сострил: даже и здесь нас надули союзники – вместо представителя с двумя руками дали нам с одной рукой – правда, зато с головой (Жилинский и По).

► Алексеев просил командира корпуса Абрама Михайловича Драгомирова, когда он был здесь, взять его сына из полка в штаб корпуса для отдыха. Драгомиров понял просьбу иначе и взял корнета в штаб совсем. (Варшавская гвардейская кавалерийская бригада у него в корпусе и не вошла в гвардейский отряд, как и вся гвардейская кирасирская дивизия, вошедшая в VII армию.) Теперь сын просит отца вытребовать его в Ставку, чтобы дать ему возможность съездить в Смоленск и обвенчаться там с мадемуазель Немирович-Данченко.

► Наш румынский военный агент Семенов удален, на его место назначен полковник Татаринов, бывший болгарским агентом.

► Царь не поверил, когда Алексеев доложил ему, что на продовольственное совещание приезжало около 50 человек, – так показалась ему велика эта цифра, а он так мало кого видел из них, – для дворца они, конечно, были отсеяны Алексеевым. Вообще, аудиенции у царя приезжающим в штаб (не министрам) устраивает начальник штаба.

► 12 января Дитерихс уведомил Пустовойтенко: «Главнокомандующий согласен, в виде исключения, на выезд графа и графини Потоцких за границу, но возвращение их затем в Подолию нежелательно. К сему считаю необходимым добавить, что Потоцкие обслуживаются в своих имениях почти исключительно австрийскими подданными».

14 января эта телеграмма была показана барону Штакельбергу, которому и было вручено удостоверение, что к выдаче двухмесячного заграничного паспорта через Торнео в Лондон Париж и обратно для шталмейстера двора его императорского величества графа Иосифа Альфредовича Потоцкого, жены его Елены Антоновны, урожденной княгини Радзивилл, горничной Станиславы Пташковской и камердинера Кацера Иосифовича Михальского препятствий не встречается.

► Все хотел сделать несколько общих записей о жизни нашего штабного офицерства, да как-то не хватало времени. Сделаю сегодня.

Живут офицеры нашего управления разно: Алексеев, Пустовойтенко, Борисов, Носков и Щепетов – в здании управления, как указано на плане, остальные в реквизированных гостиницах или, при желании, по частным квартирам. Город, вообще, обилен гостиницами, и лучшие из них реквизированы. Так, «Франция» – под дворцовых чинов и приезжающих к царю лиц, «Бристоль» – под военных представителей союзников и лиц, около них находящихся, «Орловская», «Метрополь», «Тульская», «Петроградская», «Польская» и др. – под офицеров и генералов штаба. Один я живу на особой квартире, отведенной мне одновременно и под службу (Бюро) и под личную жизнь.

Служебный день обычно начинается в 10 ч утра, все же в сборе только к 11. Те, которые должны «поднимать карту», – нелепое выражение, слепо заимствованное из терминологии топографов, что означает указать на карте наше расположение по фронту, – иногда приходят к 8 утра, но зато говорят об этом до 8 вечера. Это «поднятие» – дело совершенно простое, но на словах офицеры Генерального штаба придают ему очень большое значение, так как должны вставать не в 9½, а в 7½ ч утра, хотя самое поднимание делают опять-таки не они, а черная кость – топографы и чертежники.

План второго этажа дома, занимаемого управлением генерал-квартирмейстера

До службы кто дома, кто в собрании пьет кофе или чай. Пустовойтенко и Алексеев встают в 8, и первый сейчас же идет гулять, возвращаясь к 9½—10 ч. Служба никого, кроме Алексеева, не утомляет, часами во время занятий разговаривают о совершенно посторонних предметах, преимущественно о повышениях и пр., читают газеты, агентские телеграммы, вообще работают с большой прохладцей.

В 1 ч 15 мин идут в собрание завтракать. Тогда во всем управлении не остается ни одного офицера, кроме дежурного по аппаратной внизу, который и не обязан караулить что бы то ни было. В это время можно сделать что хочешь со всем, что не заперто, да и запирается все довольно примитивно. После завтрака, не оканчивающегося позднее 2 ч 15 мин, почти все идут по домам, Пустовойтенко и Алексеев вместе гуляют, кто тоже гуляет, и только к 4 ч начинают сходиться, а все собираются лишь к 5 ч. Опять те же беседы, то же переливание из пустого в порожнее. В 7 ч 15 мин идут на обед, после которого в управление изредко приходят очень немногие и сидят там не позднее 11.

Общая производительность работы поразительно ничтожна, что не мешает, однако, почти всем считать себя – и, главное, искренно – очень занятыми. Действительные работники, хотя бы просто по добросовестно затрачиваемому времени: Скалой, Щепетов, Пиковский, Протопопов, Кожевников и Тихобразов. Борисов занят целый день, но его никто не видит.

Штаб-офицеры Генерального штаба по очереди дежурят сутки по управлению. Тогда им надо являться к 9 утра и безвыходно находиться (хотя умудряются сбегать в кинематограф, домой и в теплую компанию) в управлении, отлучаясь на завтрак и обед во дворец или в собрание. Все дежурство, по существу очень ответственное в смысле наблюдения за целостью документов и пр., на практике сведено к машинальному подписыванию без проверки телеграмм, проверяемых иногда помощниками, и на вручение их Алексееву и еще кому следует. Редко кто из дежурных шифрует или дешифрует, – обычно весь этот труд исполняет дежурный по аппаратной; вообще, белая кость так устраивается, чтобы во время дежурства иметь только одни удовольствия. Секретность поступающих документов обеспечивается помощниками, в противном случае офицеры Генерального штаба не прочь дать переписать расшифрованную телеграмму любому писарю, с чем я постоянно воюю.

Никто ничего серьезного и порядочного не читает, любимые газеты «Новое время» и реже «Русское слово»; покупают всякую пошлятину в киосках или на вокзале, рассказывают друг другу часами скабрезные военные и партикулярные анекдоты, притом всегда самые грубые, и приключения, готовы говорить о женщинах, которых были бы почти лишены, если бы не крайняя легкость могилевских нравов… Вообще, я не заметил умственного уровня выше строевого полкового ординара, а о нравственном лучше и не говорить – здесь он гораздо ниже. На порядочных пьесах в театре не бывают, предпочитают кинематограф и зеленое поле.

Офицеры имеют право сноситься по прямому проводу с фронтами и Петроградом особыми записками или разговорами. И это – все просьбы об устройстве того или другого, о личном награждении и т. п. Я не видал ни одной записки, которая заключала бы в себе какую-нибудь самостоятельную мысль о каком-нибудь военном вопросе, полезном для дела, которую один передал бы другому для проведения и пр. Все такое не в природе офицеров Генерального штаба[65].

Постоянно в отпуске один-два штаб-офицера Генерального штаба; так уж и очередь ведется, – а дело частенько брошено.

17-е, воскресенье

Расхваленный в свое время на всю Россию великим князем Николаем Николаевичем, по протекции Янушкевича, генерал Ронжин никуда не годится, это – пузо, а не деятель.

► Теперь в главном управлении военных сообщений будет еще новая должность «строителя», которую займет инженер Чаев; ему предлагают 18 000 р. жалованья, но, дорожа делом, он готов от них отказаться, говоря о патриотическом долге и пр. Посмотрим, что выйдет. В его обязанность будет входить постройка дорог (железных и других) по мере нашего… наступления и закупка дров для них. Ну, значит, дела не будет вовсе.

► 15 января Плеве уведомил начальника штаба, что он прекратил выезд финнов призывного возраста (18–35 лет) из Финляндии за границу, считая это предупредительной мерой для борьбы с новым маневром немцев: они открыли у себя военные школы для финнов, чтобы таким образом подготовить кадр обученных офицеров и унтер-офицеров. Начальник штаба довел об этом до сведения председателя Совета министров и Главного управления Генерального штаба.

► Здесь сейчас находится академик князь Борис Борисович Голицын, обедает и завтракает с нами; защитная форма при высоких сапогах очень молодит его и очень ему идет.

► 12 января Плеве отставил генерал-майора Дмитрия Петровича Струкова от должности председателя Петроградской военно-цензурной комиссии, возложив ее на его помощника генерала Адабаша. 15-го Плеве сообщил начальнику штаба, что за 18 месяцев войны Петроградская военно-цензурная комиссия пришла «в совершенно неудовлетворительное состояние»; работа производится спустя рукава; «выем внутренних почтовых отправлений и телеграмм не производился»; письма до востребования не вскрывались; вообще, надзор за корреспонденцией почти отсутствует; линия датского кабеля, принадлежащего Северной телеграфной компании, без надзора, часто прерывалась, так как ею пользовались немецкие агенты и т. п.; что председатель комиссии Струков единолично решал все дела, не считаясь с комиссией; приблизил к себе писаря-еврея Познанского, который и был его правой рукой, ведая и всеми секретными делами; некоторые дела пропали; при ежемесячном расходе в 100 000 р. нет даже шнуровых книг; «почти все свое время Струковым уделяется приему просительниц»; прием цензоров (и женщин) делается без предварительных сношений с контрразведывательными отделениями, отчего многих приходилось увольнять, были и агенты противника. «Постоянно нуждаясь в деньгах, Струков поддерживал особенно близкие отношения с правлениями страховых обществ, которые и во время войны не прерывали сношений с германскими обществами». «Терье, владелец отеля „Астория“, устраивал для него пиршества, желая расположить его в свою пользу». Резолюция начальника штаба: «Если все это точно, то предать суду». Все дело создал начальник разведывательного отделения Северного фронта полковник Батюшин (он же поднял дело Васильчиковой). Этот полковник – очень ловкий человек; так, до войны, во время маневров у нас в присутствии императора Вильгельма Батюшин сумел достать на час его записную книжку, которую и сфотографировал.

18-е, понедельник

Недели две назад в № 217 «Армейского вестника» была напечатана статья И. Родионова «Конец Нового времени», начинавшаяся словами:

«Последний влиятельный русский орган печати перешел в еврейские руки. Операция эта совершилась не безболезненно. Между сыновьями покойного основателя газеты А.С. Суворина, всю свою жизнь боровшегося с еврейским засильем, произошло бурное столкновение, которое факту перехода газеты в инородные руки, конечно, помешать не могло. Евреи теперь вправе торжествовать победу».

Общий тон статьи был очень удобен для того, чтобы, по просьбе Б. Суворина, Носков представил ее Пустовойтенко и без труда добился следующей его телеграммы генерал-квартирмейстерам Юго-Западного и Западного фронтов, Дитерихсу и Лебедеву: «Начальник штаба ознакомился со статьей „Армейского вестника^44 „Конец Нового времени“ и находит, что начинать травлю газеты не время, да и впутываться в такой тонкий вопрос казенной газете, имеющей официозный характер, неосторожно, поэтому просит воздержаться от разбора таких вопросов, в которых газета штаба не вполне осведомлена…» Русский сановник может быть любых убеждений, но «Новое время» всегда близко его глубоко бюрократической душе.

► Жилинский донес, что 140 000 сербов влились в армию союзников и теперь союзная армия на Балканском полуострове достигла 500 000 человек; ее можно было бы и еще усилить, но французы опасаются ослабить свой основной фронт, позиции которого всего в 80 километрах от Парижа.

► А.А. Лодыженский сделан исполняющим должность начальника канцелярии по гражданскому управлению, – князь Оболенский окончательно ушел. Недавно Алексеев и посылал Лодыженского к Барку для уяснения финансовой стороны войны, кредитов и пр.

► Князь Кудашев нравится Алексееву тем, что все дипломатические вопросы представляет ему ясно и просто.

► Бродяжничество на фронте солдат сильно сокращено, теперь фронты задерживают в месяц по 1000–1200 человек, а было по 12 000.

► Когда Северный фронт получит все японские винтовки, переданные ему еще не окончательно, он будет вооружен вполне. На Юго-Западном тоже не особенно жалуются на число невооруженных людей. Упорная, лишенная эффектов работа Алексеева постепенно приводит к положительным результатам, везде начинает чувствоваться появление хоть какого-нибудь порядка, хаос и безхозяйственность понемногу исчезают. Только бы он был более чутким, если не знающим и понимающим, в вопросах внутренней политики, которые ему приходится разрешать ежедневно и ежечасно, особенно по соседству их с вопросами стратегическими, хозяйственными и военными вообще. Правда, я с ним ни разу не говорил на эти темы, никогда сам не мог убедиться, насколько мало осведомлен он в политике нашего дня и как представляет наше ближайшее будущее, но, поскольку приходится видеть его деятельность и слышать о нем от Крупина, Пустовойтенко и других, я все больше и больше начинаю приходить к заключению, что он в самом полном неведении политических партий, группировок, течений, программ и пр. Все указанные лица, наоборот, находят, что он и здесь, как дома, в военном деле, но уже наличность такого микроскопа для рассматривания гражданской жизни, то есть жизни страны, как положительно неспособный разбираться в ней Лодыженский, приводит меня к выводам очень неутешительным. Переписка с Родзянко и Гучковым, тяготение к октябристам и кадетам и т. п. – все это не может свидетельствовать о его понимании. Я думаю, что он уже находится под определенным влиянием, по из разговоров, бывших с И.В. Гессеном, вижу, что «Речь» пока не состоит с ним в контакте, но, может быть, приготовляется к нему – так чувствуется из расспросов и намеков… Да, людям дано быть выдающимися только в каком-нибудь одном направлении.

► Ввиду скорого наступления Квецинский просил дать генералу Дернову право проверить все дороги Западного фронта.

► Братиано ожидает с нетерпением приезда в Бухарест Татаринова; командирование Румынией к нам ее доверенного лица откладывается до приезда туда нового военного агента, чтобы сначала они могли столковаться между собой, а потому генерал-квартирмейстер просил Леонтьева не задержать выезд Татаринова из Петрограда; из Ставки он выедет 19 февраля.

► Перевозимые в Дайрен для следования во Францию управление и 1-й полк отдельной бригады следуют тремя эшелонами и отправляются из Москвы 21 и 22 января, а прибывают в Куаньченцзы 13 и 14 февраля.

► Военный агент Потоцкий доносит 17 января: «В германских палатах прений по вопросу о мире в связи с трудным экономическим положением еще не было. В бюджетной комиссии установлено, что собственного хлеба до урожая не хватит на три месяца; за отсутствием корма для скота к лету должно исчезнуть мясо. Прения в закрытом заседании комиссии будут на будущей неделе, то есть теперь, с 31 января по 5 февраля нового стиля».

► Пустовойтенко сегодня первый раз поехал в Петроград (до пятницы).

► Петроградская обсерватория всегда сообщает о погоде следующего дня на фронты и в Ставку.

► В связи с желанием интендантства предоставить Всероссийскому земскому союзу исключительное право на поставку для армии полушубков и перчаток, в помещении московского главного комитета союза состоялось совещание, на котором присутствовали представители интендантства и тех земских управ, которые ранее принимали участие в выполнении крупных заказов интендантства.

Между прочим, было единогласно решено послать Шуваеву следующую телеграмму:

«Представители губернских земств, собравшиеся в Москве для обсуждения вопросов, связанных с выполнением земским союзом нового огромного заказа главного интендантства, поручили мне приветствовать ваше превосходительство как энергичного, неутомимого руководителя интендантского ведомства, искренно и целиком преданного служению армии и родине, сумевшего, путем широкого привлечения всех общественных живых сил страны к делу снабжения нашей несравненной армии, обеспечить ее всем необходимым. Объединенные в земский союз, земства приложат все свои силы к выполнению возлагаемой на них ответственной задачи».

Шуваев ответил Г.Е. Львову:

«Приношу сердечную благодарность как представителям губернских земств, собравшимся в Москве, так и вам, глубокоуважаемый князь Георгий Евгеньевич, за оказанные мне честь и внимание. Прошу не отказать впредь в том же искреннем, дружном и дорогом сотрудничестве, которое принесло уже благие плоды нашей родной, неоцененной армии и доставило радость и утешение нашему возлюбленному государю».

19-е, вторник

Телеграмма начальника штаба начальнику Главного артиллерийского управления Маниковскому: «В течение декабря не выпущено из ремонта ни одного тяжелого орудия; при условии полного расстройства нашей полевой тяжелой артиллерии создается опасное положение, – до двух третей 42-линейных неисправно. Как же атаковать противника?»

► Воейков что-то устраивает с участием генерала Борисова, который теперь и к нему стал повнимательнее. Вот какую телеграмму первый прислал ему сегодня: «Очень благодарю за согласие, отдал все в печать, надеюсь кончить издание на этой неделе».

► Носков говорил сегодня по прямому проводу с начальником цензурного отделения Юго-Западного фронта подполковником Сахаровым относительно вчерашней телеграммы Пустовойтенко об «Армейском вестнике». Он предложил ему перепечатать заявление Бориса Суворина, бывшее в других газетах, а Сахаров, находя, что ошибка уже сделана, полагает, однако, что надо получить опровержение лично от Суворина. Носков не скрыл, что он с Сувориным «в близких, товарищеских отношениях». Позже Сахаров сообщил, что Дитерихс ничего не имеет против помещения письма Суворина, но считает необходимым, чтобы письмо было препровождено с указанием или просьбой напечатать его в «Вестнике».

► Сегодня нам раздали большую в паспарту группу нашу с царем. По этому поводу Фредерикс написал Алексееву 8 января: «Милостивый государь Михаил Васильевич, ввиду выраженной его императорского величества воли пожаловать от имени его величества всем участникам снятой на царской Ставке группы с изображением его величества и наследника цесаревича с чинами штаба Верховного главнокомандующего экземпляры означенного снимка, – имею честь препроводить при сем к вашему высокопревосходительству 98 экземпляров группы, ныне изготовленные фотографом его величества Ягельским. Примите уверение в истинном почтении и совершенной преданности. Граф Фредерикс». Это буквально. Наш фотограф, капитан Сычугов, подарил нам фотографию этой бумаги, не видя в ней всей дворцовой немецкой безграмотности.

► Помощника управляющего эксплуатационным отделом управления железных дорог инженера путей сообщения Эраста Петровича Шуберского Ронжин должен называть не своей правой рукой, а единственной головой. Бывало, во время отступлений Шуберский получал до 500 телеграмм в сутки и умел выходить из весьма тяжелых положений, о которых армия так никогда и не узнавала.

► Алексеев недавно писал Поливанову о своем неудовольствии распоряжениями принца Ольденбургского по санитарной части.

► Телеграмма начальника штаба председателю комитета земского союза Западного фронта Вырубову: «По требованию военного начальства прошу о немедленном увольнении из инженерностроительных дружин всех без исключения евреев; если же без евреев нельзя обойтись, то лучше совершенно отказаться от помощи таких дружин». Копия отправлена к Данилову-рыжему в Минск.

В декабре приступлено к формированию 15 инженерных дружин; в их составе указаны особые специалисты, которые могут быть приглашаемы и по вольному найму. Эту-то категорию лиц и взялись пополнять общественные организации.

Данилов дал ответ: «Главнокомандующий (Эверт. – М. Л.), по соглашению с князем Львовым, решил: 1) во вновь формируемые инженерные дружины евреев вовсе не допускать, 2) из существующих их послать на необоронительные работы в тыловом районе, 3) врачей, фельдшеров и фельдшериц из евреев оставить в дружинах и санитарных организациях, 4) из питательных организаций перевести в тыловой район. Не найдете ли возможным согласиться с такими предположениями главнокомандующего?»

► На Западном фронт за последнюю неделю, с 10 по 17 января, не доставлено: муки 13 %, соли 67 % и мыла 100 %; за последние два месяца, вместо 180 вагонов мыла, прибыло всего 25, – санитарная опасность очевидная.

► Нахождение штабов армий на 20 января:

► Начальник штаба просил министра путей сообщения Трепова, нельзя ли дать с Волги на Днепр 12 пароходов для обслуживания нужд армии; Трепов находит, что обессиливать бассейн Волги, ввиду его громадного значения для всей страны, совершенно невозможно, тем более что часть судов взята уже на Северную Двину. Следует искать судов на Нарове, Луге, Эмбахе и других реках, что одновременно им и предписано.

► В Одесском военном округе, при участии поехавшего от нас представителя полковника сербской армии Лонткиевича и майора Пеиовича, формируется сербский отряд из трехбатальонных полков; если удастся, то сформируют целую дивизию; офицеры из военнопленных и сербов, находящихся в России: все должности (начальника дивизии, полковых и батальонных командиров) будут пополнены из сербов (1 полковник, 4 штаб-офицера и 20 обер-офицеров); для лучшей подготовки младших офицеров будет устроена школа с месячным курсом под руководством Пеиовича; снаряжение и обмундирование наше, фуражки сербские, вооружение – австрийские ружья; содержание офицеров из военнопленных на наш счет, а прибывших из Сербии – на ее; надо выдать по 100 р. на экипировку.

► В «Одесском листке» напечатано интервью с одесским сербским консулом Цемовичем, бывшим на днях у Алексеева. Приведу выдержку:

«Сущий наш воевода Путник. У меня составилось представление о лучшем типе русского человека. Мое славянское сердце почувствовало глубокую радость при первом обращении М.В. Алексеева ко мне. Он сразу стал мне близким и тесно родственным. Он говорил со мною, как родной отец, а я ему отвечал, как любящий сын.

Иностранцу, которому непонятна славянская душа в творениях Толстого и Достоевского, сразу станет понятным наш «восточный мир» в общении с людьми, каковы наши Алексеевы и Путники.

Мы говорили о текущих политических событиях за чашкой чая в монашески скромной приемной комнате начальника штаба великой русской армии.

Через военные тучи он ясно видел, что творится в дебрях дипломатических кабинетов. Конечно, я не пропустил случая, чтобы перед ним не открыть своего убеждения, основанного на опыте, о вредных пережитках дипломатической школы. Не дипломатия, а стратегия должна теперь решать и предрешать все дипломатические вопросы.

М.В. Алексеев на лету схватывал каждую мою мысль, всякое мое желание и немедленно же, насколько наш разговор был деловым, выносил решения, простые и естественные. Счастье, прямо-таки счастье и для России, и для всех союзников, что государь император выбрал себе ближайшим сотрудником такого человека, каков генерал Алексеев».

► Жилинский телеграфирует начальнику штаба: «По сегодня (18 января) высажено на Корфу сербов 18 500, на пути в море 5200; теперь ежедневно будет перевозиться по 5000; от Дураццо к Валоне старый путь исправлен, и сегодня заканчивается устройство второго пути; на Корфу умерло сербов 722; больных 4500, из которых 2000 легко. В Валоне, Дураццо и к северу от Скунби сербов теперь более 90 000 и к югу от Скунби и на пути к Валоне 12 000. Получено сведение, что 8000 австрийцев перешли реку Маей и двигаются на юг. В Салониках сформирован сербский полк в 3 батальона силой в 3600 человек».

► Горемыкин ушел, пришел Штюрмер… Разве это может иметь хоть какие-нибудь положительные последствия? Никто их и не ждет, даже офицерство.

Горе мыкали мы прежде,

Горе мыкаем теперь.

20-е, среда

С приездом сюда старика Шуваева все мы, столующиеся во второй очереди, потеряли часть дневного свободного времени. Он до того болтлив, что завтрак и обед тянутся по четверть часа лишних. Алексееву неловко встать, а старик сам не видит и не понимает, что задерживает всех нескончаемыми разговорами.

► Представители военных миссий уехали сегодня осматривать фабрики в Одессе.

21-е, четверг

Сегодня приехал и уехал морской министр Григорович. Фигура большого роста, с начальственной манерой. Характерная мелочь – он сел за завтраком не рядом с Алексеевым, то есть не в центре стола, а в центре, против него, – так еще никто не садился. Алексеев потом принимал его особо. Разговор велся о действиях нашего Черноморского флота в связи с развитием кавказских операций, об обороне побережья, например Трапезонда, от десанта противника. Доклад морского управления и морского министерства к этому дню долго готовился специалистами, а Алексеев между тем поправлял его, все время указывая на ошибочно приведенные названия судов, силу морских батальонов и пр. Второй разговор их был уже в вагоне министра.

Сопровождавшие Григоровича капитаны 1-го и 2-го ранга вида довольно опереточного, особенно первый из них.

► Чтобы не забыть, заговорив об опереточности. Среди чиновников путейцев, во множестве служащих в Главном управлении военных сообщений и в управлении путей сообщения и очень почтительно относящихся к Ронжину, особенно выдается действительный статский советник Генрихсен. Только глядя на него, я мог наконец поверить, что опереточные актеры, изображающие чиновников, кланяясь своему начальству и сгибаясь при этом фактически под прямым углом, не переигрывают. Этот господин кланяется так, что при частых встречах и разговорах с Ронжиным может много лет сохранить гибкость своей талии. Своим теменем он почтительно дотрагивается до живота генерала, которого притом сам выше на целую голову.

► Переход «Нового времени» в руки банков очень заботит офицеров: что же они будут читать? Ведь из самого же «Нового времени» они знают, что все газеты еврейские… Есть, говорят, какие-то другие частные газеты, «Русские ведомости» например, но очень серьезные, и там ровно ничего интересного… Для них вся наша пресса делится только на еврейскую и нееврейскую, а в числе второй было только «Новое время». Политическая невинность этих людей гораздо больше стратегической невинности Янушкевича: кадеты – уже граница, за которой идет такое, о чем и говорить страшно. Из ежемесячных журналов читается «Исторический вестник», а из еженедельников – все те, где преобладает порнография, причем господа офицеры и генералы доканчивают все недоговоренное и недорисованное и носят друг другу показывать.

► Удушливые газы вырабатываются в Москве, Петрограде, Киеве, Минске, здесь и во многих других местах. Лучшее и самое дешевое из производств – в Технологическом институте (Петроград). В Могилеве дело организовано «Северопомощью» безобразно: громадный дорогостоящий личный состав химиков, кислоты получаются из Петрограда, ревизоры стоят очень дорого – их прогоны и пр.; баллон газа обходится в 350 р., не считая стоимости кислот. Отсюда баллоны везут в Петроград, а потом уже на фронт…

22-е, пятница

Ассанович приказал мне последить за «Киевской мыслью», на антиправительственное направление которой жалуется штаб Юго-Западного фронта. Я, конечно, успокоил его, сказав, что такое обвинение ни на чем не основано, – газета выходит под военной цензурой, а сам стороной дал знать газете, чтобы она временно стихла.

► Вчера вечером погиб молодой летчик здешнего авиационного отряда подпоручик А.Н. Артамонов, полетевший в очередную разведку окрестностей Могилева. Загорелся аэроплан, он упал, а за ним свалился и аппарат – моментальная смерть. В этом деле, совершенно не касающемся гражданской власти, губернатор Пильц уже сегодня успел подслужиться. Он узнал о катастрофе до доклада о ней Алексееву (так как комендант ставки Саханский поехал все выяснить и потом уже хотел доложить) и забежал к начальнику штаба с уведомлением, что ему не докладывают о таком важном происшествии. Алексеев потребовал дежурного генерала и был очень недоволен. Позже все объяснилось.

► С 9 по 15 января отправлено в армию 329 эвакуированных выздоровевших офицеров из внутренних округов (Петроградский округ – 108, Одесский – 9, Московский – 196, Казанский – 14, Область войска Донского – 2).

► Прибыл поручик Преображенского полка Дмитрий Дмитриевич Зуев (сын генерала) и будет у нас в распоряжении полковника Скалона.

► 19 января царь утвердил Татаринова в должности военного агента в Румынии.

► Сейчас секретарь Министерства иностранных дел князь Гагарин переслал Алексееву телеграмму Сазонова о сообщении нашего посланника в Бухаресте. Германия и ее союзники скоро потребуют от Румынии окончательного выяснения ее политики. Родославов высказался об этом же корреспонденту Berliner Tageblatt. Поэтому Сазонов находит, что «было бы крайне важно в возможно скором времени дать румынскому правительству определенные заверения относительно того, что мы можем прийти на помощь в желательном ему размере и направлении». Весьма желательно скорейшее прибытие Татаринова.

► Протопресвитер военного и морского духовенства Георгий Иоаннович Шавельский, хотя, как думают, и умный человек, внес в синод доклад о чудесном видении Богоматери нашими войсками под Августовом, со слов видевших его обозных л. – гв. Кирасирского полка.

Шавельский довольно часто бывает на фронте, говорит там солдатам проповеди и речи, довольно храбро ходит в полосе огня, за что и получил наперсный крест на георгиевской ленте. В Японскую кампанию он пошел простым полковым священником, потом получил дивизионного благочинного и, наконец, выдвинулся главным священником I Маньчжурской армии. Затем его назначили в совет протопресвитера, где он и мог заместить его при увольнении, уже как обращавший на себя внимание. Немало людей обращается к нему, помимо своего строевого начальства, за содействием по получению наград и пр.

Теперь ходит еще басня о том, что когда, по приказанию генерала Шварца, взрывали Ивангородскую крепость и город, то ворота с иконой Николая Чудотворца так и не удалось взорвать, несмотря на все старания и технические средства: ясно-де, что Бог указывает этим путь русским войскам в город, который они вернут с его помощью назад… А по-моему, если что и ясно, так только чудотворная сила угодника, который столько сотен лет хранит Россию от всяких еще больших бед, являясь ее постоянной надеждой и крепостью, особенно во время войн, когда офицеры и генералы Генерального штаба сами полагаются на него превыше всяких стратегий и здравого смысла.

Некоторые полковые священники имеют большое влияние на солдат и часто поворачивают отступающих своим примером и увещанием. Характерно, что в полковые священники в начале войны просилось несколько епископов – настолько велико было желание состоять в армии. Для приходского духовенства есть особое мобилизационное расписание, и в мирное время они знают, в какие части должны будут ехать военными священниками при объявлении мобилизации.

► Под влиянием просьб сына, его невесты и убеждений С.М. Крупина Алексеев, кажется, решил-таки просить царя об отпуске на 27 января (день свадьбы сына) в Смоленск. Давыдову даны инструкции по установке телеграфной связи через Минск (телефон есть уже и теперь, и жена начальника штаба ежедневно говорит с ним по несколько минут). Это – первый отъезд Алексеева за всю войну.

► Сегодня Пустовойтенко вернулся из СПб.

► Составляемые мною ежедневные обзоры нашей печати имеют целью познакомить начальника штаба со всем, что привлекает общественное внимание, что говорится о Ставке и о нем самом, и с тем, что рисует непонимание военный цензурой своих прямых обязанностей. Проходя через Пустовойтенко, обзоры поступают к Алексееву, он делает на них пометку «Чит.» и возвращает.

23-е, суббота

На приведенную мной вчера телеграмму Сазонова начальник штаба ответил, что мы должны выяснить нашему бухарестскому посланнику (Татаринову уже выяснено здесь) наши «основные положения: 1) наше содействие и помощь безусловно обеспечены, 2) количество войск указано было ранее, но, не зная намерений и плана действий румын, мы не имеем права взять вслепую на себя обязательства направить непременно эти войска туда, куда захотят румыны, руководясь исключительно своими стремлениями. Это прежде всего должен усвоить себе наш посланник; между тем, являясь как бы представителем чисто румынских интересов, он настоятельно вызывает принятие на себя нами невыгодного и опасного обязательства, совершенно не зная, какое применение дадут румыны своей армии. Будут реальные переговоры, будет выяснено положение договаривающихся сторон, будет выработан план действий, тогда определится район применения наших сил».

► Снова создается 13-й корпус, погибший в свое время с благословения судьбы, Самсонова и его командира генерала Николая Алексеевича Клюева, который оказался совершенно неспособным.

► Только половина корпусов Северного фронта имеет у себя мортирные дивизионы, а на Юго-Западном – 70 % их.

► Недавно С.М. Крупин беседовал по душе с А.А. Лодыженским и старшим секретарем дипломатической канцелярии С.П. Валуевым, его однокашниками по Лицею и убедился из их собственных слов, что, быв правыми, они теперь сильно полевели. Процесс полевения захватил массу людей гораздо большую, чем в Японскую войну, и вся правизна, навеянная с 1906 г., постепенно исчезает.

► Царь раньше знал о свадьбе сына Алексеева и сказал начальнику штаба, что хотел бы его благословить. Поэтому Алексеев поставлен в странное положение: если теперь же просить царя об отъезде в Смоленск на 27-е, то это может быть понято как намек на свадебный подарок, для распоряжений о котором дается, таким образом, некоторое время, а потому он решил просить вечером

25-го, а вечером 26-го выехать.

► Сегодня произошло столкновение двух скорых поездов у ст. Ново-Сокольники; пострадало человек десять, в их числе убит ехавший в Ставку начальник 2-го отдела технических артиллерийских заведений генерал-майор М.П. Дымша; это – выдающийся пороходел.

► Иванову сегодня дана телеграмма: «Вслед за сим нарочным отправляю ориентировку политического положения Румынии и предъявляемых нам военных требований. Ближайшее поведение Румынии представляется еще неопределенным, военная сторона не разрешена. Ориентировка эта, полагаю, приведет вас к выводам, что до разрешения этого вопроса общие предприятия на левом фланге фронта нежелательны; что новая наша неудача на линии Онут – Боян или на Стрыпе ухудшит условия наших отношений и соглашения с румынами; что в данное время нам нужно скорее образовать на фронте сильные свободные резервы, готовые для быстрой переброски. С другой стороны, отход теперь же на линию Баламутовка – Ревкоуцы, указывая на отказ от активности, неблагоприятно повлияет на ожидания Румынией помощи от нас в случае предъявления ей германцами ультиматума. Поэтому полагал бы удерживать линию Онут – Боян, улучшая ее или захватом, или оставлением некоторых участков. Нет оснований для отказа от хорошо подготовленных и скомбинированных частных атак, например, на высоту 298, усилив для сего инженерные войска, развив работу инженеров, вдумчиво организовав управление артиллерией, временно усилив таковую за счет других армий. У Новоселиц нужно собрать корпус в резерве с сильною кавалерией. Общие соображения по этому вопросу изложу бумагою. Алексеев».

► Когда за бесплодной потерей нами 70 000 человек стало ясно, что в Галицию нам скоро не попасть, 16 января состоялось наконец распоряжение об откомандировании должностных лиц генерал-губернаторства Галиции…

► Глинка телеграфировал начальнику штаба: «Одесский окружной уполномоченный Министерства земледелия гофмейстер Гербель донес, что „со 2 по 15 января из подлежащих отправке на Юго-Западный фронт с юго-западных железных дорог 3344 вагонов образовался недогруз в 1033 вагона, более 30 %, по причине неподачи вагонов, а 16, 18 и 20 января по Бессарабской губернии из 104-дневной нормы не подано ни одного вагона. Вагонов под уголь и цистерн под нефть для мельниц, работающих для армии, несмотря на перевод их в 1-ю категорию, не дают. Сообщаю для сведения, так как ответственность с себя снимаю, если армия окажется без муки и зернового фуража. Гербель“. Прошу ваших властных распоряжении к устранению неподачи вагонов на дорогах фронта, также указания министру путей на совершенную необходимость снабжения мельниц, работающих на армию, топливом, которого они до сих пор не получают, несмотря на то что особым совещанием по топливу эти мельницы зачислены в 1-ю категорию вместе с флотом, железными дорогами и казенными заводами. Дважды имел честь докладывать вашему высокопревосходительству, что, в случае недоставки топлива мельницам, не могу отвечать за заготовку муки в назначенном количестве. Глинка».

«Властные» распоряжения делаются уже невозможными: весь транспорт пришел в не поддающееся человеческим усилиям расстройство… Это – начало конца.

► Наш агент по разведке в Стокгольме Олеховский за ноябрь и декабрь 1915 г. прислал всего девять коротких телеграмм, из которых можно было воспользоваться только шестью, и один письменный доклад; не доставил даже ни одного номера ни одной датской газеты. Теперь он просится в Швейцарию, и его пошлют, хотя Ассанович и Пустовойтенко сами видят, что человек – совсем не пригодный.

24-е, воскресенье

Сегодня в 7 ч утра в ванне начальника штаба загорелась стенка. Дыму было масса. Пожарные прискакали через 5 мин, оттянув минуты три, благодаря умышленной затяжке переговоров по телефону, как только из первых слов дежурного офицера узнали, в чем дело. Все окончилось без неприятностей. Переполох был порядочный. Полицмейстер недоволен: он мечтал иметь «пожарника» при царе и тогда отличиться. Ну, да столковавшись с жандармами, еще можно удостоиться награды.

► Сколько раз приходилось наталкиваться на указания захваченных пленных, что немцы вообще знают гораздо меньше, чем мы думаем, воображая, что они всезнающи и вездесущи. То, месяца три спустя после назначения Куропаткина, они не знали, чем он командует, то приписывали царю поездки, которых он и не думал совершать, то, как сегодня, имели приказание разузнать, кто после Рузского командует Северным фронтом и где расположены 109-я и 110-я пехотные дивизии, давно, уже месяца три, стоящие на одном и том же месте Северного фронта.

► Теперь, когда я достаточно обжился здесь, надо остановиться на силуэтах лиц, служащих в Ставке вне нашего управления.

Управление дежурного генерала

Дежурный генерал П.К. Кондзеровский – генерал напускной важности, всем своим поведением подчеркивающий, что он снисходит, находясь в нашем штабе, потому что без него, конечно, никто не сумел бы приступить ни к какому вопросу. Хитер, мыловар со всеми, кто может быть ему лично полезен для дальнейшей карьеры; перед царем танцует менуэт с ловким сохранением чисто внешнего достоинства с тех пор, как узнал, что тот не любит прилипал внешних и очень ценит прилипал внутренних. С равными себе сносен, с младшими покровительствен, с подчиненными мало доступен, надут. Постоянно находит причины для неудостоения кого-нибудь в армии выслуженной наградой, производством и пр. На перо в резолюциях довольно боек, вроде фельетонистов «Петроградского листка». Никогда, по привычке Главного штаба, не торопится, все делает с развальцем, ужасно мелочен и не умен, если говорить об уме человека, а не военного чиновника.

Его помощник Н.А. Степанов – суета, горячий, рассеянный, умный, деловой, прост и приветлив, много и серьезно читает.

Полковник Иван Степанович Балашов – изначала верный раб Кондзеровского, еще с Главного штаба, этой консистории по военно-разводным делам, мастер говорить простые слова с мыслью сделать сложную оттяжку; душитель всего светлого и свежего, некультурен, груб.

Коля, ассесор Михаил Григорьевич Семенчук – молодой чиновник из писарей, правая рука Балашова по инспекторскому отделению, хитер, проворен, деловит, обтесан только внешне, любит панибратствовать с офицерами, с писарями на весьма почтительной дистанции.

Коллежский ассесор Исидор Иванович Трепененков – тоже из писарей, груб внутри, надменен, как пузат, и пузат, как надменен, неразговорчив, все осматривается, как бы кто не признал в нем бывшего писаря, – дистанция та же.

Капитан Николай Аполлонович Гринфельд – симпатичен, внимателен, культурен, играет роль малоросса, как и многие «фельды» и «блаты».

Подполковник Виктор Иванович Моторный – знает, что очень недурен собой, постоянно в кавалерственном настроении; светило дежурства, где считается «знатоком» пехоты и кавалерии, которыми и ведает.

Подполковник Георгий Яковлевич Седов – ведает артиллерией, самый ординарный человек.

Поручик Леонид Николаевич Сарафанов – молодой, нервный, честный, хочет нести службу, как человек и русский, погибает в «дежурном» бюрократическом болоте.

Главное управление военных сообщений

Ронжин – гурман, лежебока, возомнивший о себе, как о министре путей сообщения, почт и телеграфов, надутый, ленивый, грубоватый; приятель Кондзеровского.

Тихменев – симпатичный, простой, умный, деловой, хитрый, держит себя под Ронжиным с надеждой сбросить его как-нибудь в широком поле.

Полковник Михаил Михайлович Загю – улыбающийся армянин-француз, недурно вникает в дело почты и телеграфа, к долгу службы без огня, ловкий.

Сказав о нашем «дежурстве», не мог не сказать о его отношении к интересам военных и о данном им в этом отношении направлении «дежурствам» всей армии.

Великий князь Николай Николаевич очень внимательно относился к вопросу о своевременности награждения офицеров за боевые отличия, понимая, как это важно для каждого офицера, не исключая и призванных из запаса или даже отставки: честно заслуженный чин или орден удостоверяет их в сознании оценки работы и службы. Я знаю многих левых отставных офицеров, прежде ученых, писателей, адвокатов и т. п., которые совершенно не нуждаются в каких бы то ни было украшениях, но ценят внимание к честному исполнению своего долга среди царящей подлости. И все знали, что великий князь болел душой за медленность и нерадение наших штабных конюшен и военного канцеляризма, что он стоял на страже интересов награждаемых, и все видели, что он ничего не мог добиться. Таково воспитание всех этих конюхов, данное в мирное время твердой выучкой Беляевых и Кондзеровских. Приказы его по этому вопросу читались в армии со слезами удовлетворения на глазах, а ордена и производство все-таки не шли скорее.

Чего, кажется, яснее и категоричнее такого, например, приказа, как от 15 апреля 1915 г.:

«Необъяснимые задержки начальниками представлений к боевым наградам их подчиненных и совершенно недопустимая медленность в проведении наград в промежуточных инстанциях приводят к тому, что еще в апреле в высшие инстанции поступают представления к наградам за октябрьские, сентябрьские и даже августовские бои, а в результате офицеры многих славных полков не имеют до сих пор ни одной боевой награды.

Столь безучастное отношение начальников всех степеней к вопросу лишь справедливой оценки подчиненных за их доблестные подвиги, и притом тогда, когда каждый лишний день промедления в награждении строевого офицера уже может лишить его чистой радости получить эту заслуженную награду, считаю совершенно недопустимым.

Между тем проволочки эти тянутся не днями и даже не неделями, а месяцами, что уже признаю преступным.

Поэтому предъявляю ко всем строевым начальствующим лицам следующие мои неуклонные требования.

Боевые награды строевым офицерам должны проводиться так быстро, чтобы объявление их в приказах по армии совершалось отнюдь не позднее месяца со времени того дела, за которое офицер представлен к награде, или же со дня получения в части разрешения на представление офицеров к наградам за данный период кампании; для наград, подлежащих объявлению в приказах главнокомандующих, срок этот увеличиваю на две недели; тот же 1½-месячный срок устанавливаю и для представления в Главный штаб.

К 1 июня все наградное делопроизводство должно быть во всех инстанциях приведено к указанному мною порядку, и до этого срока должны быть проведены все наградные представления, почему-либо задержавшиеся.

Такой порядок требую установить в отношении лишь чисто строевых штаб- и обер-офицеров всех родов службы, и особенно пехоты; на них ложится вся тягость боевой службы, о них должны быть и общие заботы; им только и должны даваться боевые награды, без опасения, что они даются слишком щедро.

Наоборот, замеченное у многих начальников стремление к усиленному награждению штабных офицеров, адъютантов и ординарцев признаю недопустимым.

Относительно командиров частей и высших начальствующих лиц, деятельность коих особенно заметна, требую особой осторожности и умеренности в представлениях к наградам во избежание повторения случаев, когда получившие несколько высоких боевых наград начальники признавались потом не соответствующими занимаемым должностям.

Придавая же особое значение вопросу продвижения в высшие военные чины, требую, чтобы представления о производстве в генеральские чины делались не иначе как через мой штаб».

Этот приказ бросились исполнять. Но как? Ответом служит приказание Верховного, объявляемое начальником его штаба 19 мая 1915 г.:

«Несмотря на данные Верховным главнокомандующим вполне определенные указания о том, чтобы боевыми орденами награждались только те, которые действительно боевыми заслугами приобрели право на получение таковых, тем не менее из наградных представлений нельзя не усмотреть стремление начальников всех степеней различными способами обойти такое распоряжение.

Доказательством права представляемого на награждение орденом именно с мечами приводится не редко, что при исполнении данного поручения он „был в сфере артиллерийского огня противника“ или что штаб или учреждение, в коем состоит это лицо на службе, „находилось под обстрелом бомбами с аэропланов“.

Верховный главнокомандующий повелел указать, что такое стремление начальствующих лиц украсить боевыми орденами чинов, находящихся в тыловых учреждениях или в дальних штабах и лишь случайно попавших “в сферу артиллерийского огня“, он признает совершенно недопустимым, и подобные уклонения от данных им вполне определенных распоряжений указал безусловно прекратить.

Кроме того, несмотря на данные указания Верховного главнокомандующего, по-прежнему замечается совершенно особое отношение начальствующих лиц к чинам, состоящим при них адъютантами, ординарцами, ко всем штабным офицерам, начиная с полковых адъютантов, а также занимающих нестроевые должности. Если этим лицам иногда действительно приходится принять участие в боевых действиях и принести некоторую пользу делу, то такому участию их начальниками тотчас же придается значение какого-то особого подвига, за который должна быть испрошена какая-то особенно высокая награда, или производство в следующий чин, или, по крайней мере, орден Святого Владимира с мечами. В результате получается то совершенно недопустимое явление, на которое уже обращалось внимание Верховного главнокомандующего, что в то время, когда строевыми офицерами заслуженные в полном смысле слова „потом и кровью“ награды еще не получены, штабные офицеры украшены высшими боевыми орденами. Ввиду сего Верховный главнокомандующий указал представления к производству в следующие чины за боевые отличия всех таких лиц отклонять, представления же к наградам ограничивать испрошением очередных орденов.

Ни один из чинов штаба Верховного главнокомандующего к настоящему времени не получил более двух наград. Верховный главнокомандующий полагает, что это может служить мерилом и для прочих высших полевых штабов и управлений в отношении представления к наградам чинов всех прочих штабов и управлений».

Тут и разгадка кондзеровской балашовщины: штабные кипят желчью на желание выдвинуть строевых и на умаление их канцелярских боевых подвигов.

► Сегодня приехал сюда великий князь Кирилл Владимирович и обедал у нас, так как царя нет. Сел не с начальником штаба, как все и всегда, а за столик с князем Ливеном и лейтенантом Александром Васильевичем Солдатенковым и этим подчеркнул свое отношение к Алексееву. Тот не смутился. Они вместе вошли в столовую, Алексеев прошел на свое место, повернулся к нам лицом, увидел великого князя остановившимся за тем столиком, слегка как-то изобразил на лице недоумение и затем, взглянув друг на друга, они сразу опустились на стулья. После обеда встали также вместе. Алексеев подошел, попрощался и вышел, а Кирилл задержался в столовой… Ливен с ним совсем попросту.

► Уже несколько дней здесь находится военная миссия из трех человек (четвертый не приехал), ездившая на 2½ месяца на французский фронт для изучения постановки там военного дела. В ее составе: мой товарищ по Константиновскому военному училищу, годом старше меня по выпуску, инженерный полковник Мефодий Николаевич Ермолаев, артиллерийский полковник Баклунд и капитан Преображенского полка Веденяпин; от Генерального штаба был полковник В.В. Кривенко, оставшийся в Париже в штабе Жилинского. (При последнем несколько человек, как здесь при По, но там не роскошничают; наши офицеры за все и везде должны были платить, – не так, как у нас: все даром, да еще шампанским напоят.) Теперь они будут печатать свои доклады. Ермолаев говорит, что, только побывав во Франции, он понял наконец, что такое полевое укрепление, чего, будучи инженером, никогда хорошо не понимал. Там дело поставлено очень высоко, теперь уже никакой техникой нельзя взять французские окопы. При каждых двух орудиях свой аэроплан, при каждой дивизии еще своя особая эскадрилья, при каждой батарее еще особый легкий и подвижной аппарат для корректирования стрельбы; словом, такая техника, которая заставляет содрогаться нашего русского офицера, знающего, что все это у нас отсутствует.

Настроение общества во Франции очень бодрое, твердое, единодушное, все понимают, что поражение – смерть нации, и борьба идет действительно не на живот, а на смерть. Ответственность военачальников перед народом делает их осторожными и вдумчивыми, однако не парализует энергии и инициативы; хотя вмешательство палат в управление армией дает иногда и отрицательные результаты, которых, конечно, гораздо больше при вмешательстве не народа, а «людей», как у нас.

► Трепов назначил начальником Московско-Виндаво-Рыбинской железной дороги инженера Шуберского, который не мог оставаться здесь, не поладив с ограниченным Паукером, ставшим между ним и Ронжиным.

► Сегодня хоронили Артамонова; присутствовал весь город, приехали и родители покойного, – простые люди, мещане. Хороши офицеры здешнего авиационного отряда: они не считали возможным пригласить их в свое собрание, и потому кормили их в гостинице… Впрочем, точно так поступили бы и во многих других частях, где особое понимание «чести мундира» и честности жизни.

25-е, понедельник

За завтраком и за обедом опять был Кирилл. При входе (великий князь пришел раньше) Алексеев поздоровался со всеми, кто стоял на пути до Кирилла, потом с ним и дальше с прочими. После завтрака он опять подошел к Кириллу, поклонился, пожал руку и ушел. Перед обедом Кирилл опять явился раньше; вошел Алексеев; он стал смирно и поклонился; начальник штаба подал ему руку и просил пройти вперед, но великий князь сказал: «Я опять на своем месте». – «Как вам угодно». Сегодня Кирилл подчеркивает, что признает Алексеева старшим, – вероятно, ему попало за что-нибудь.

► Отношения Кирилла к знакомым ему генералам и офицерам довольно простое; его адъютант Всеволожский при нем безотлучно.

► Начальник штаба телеграфировал Маниковскому, что 15 января на фронте 250 неисправных тяжелых орудий. «Крайне желательно пустить дело ремонта полным ходом, чтобы провести необходимые формирования из новых орудий до весны. Многие новые дивизии сидят без артиллерии». Таким образом, ясно, что артиллерийское ведомство нуждается в помощи, а помощь эту Маниковский принимает так, что много надо выдержки, чтобы иметь с ним дело. Пример – письмо к нему московского городского головы Челнокова от 24 января:

«По моему поручению товарищ московского городского головы В.Д. Брянский должен был переговорить с вашим превосходительством по поводу выполнения заказов для вашего ведомства. Прибыв 21 января, В.Д. Брянский осведомился о дне приема и узнал, что 22 января приемный день и что необходимо приехать возможно раньше. Явившись на прием, В.Д. Брянский просил передать вашему превосходительству визитную карточку, на которой указал, по какому делу желает говорит с вашим превосходительством, и сделал то же в книге. У вашего превосходительства был какой-то посетитель, по уходе которого дежурный офицер обратился к В.Д. Брянскому с вопросом, что ему угодно, и, когда ему было объяснено, ответил, что вы принять его не можете и предлагаете переговорить с помощником вашего превосходительства. Указание, что В.Д. Брянский явился не по личному делу, а как представитель московского городского самоуправления по важному делу, равно как и просьба разъяснить причины отказа в приеме привели к тому, что офицер заявил, что его превосходительство просто не желает принять. После этого В.Д. Брянскому ничего не оставалось, как уехать, не

выполнив моего поручения. Глубоко уверенный, что такое отношение к товарищу московского городского головы, приехавшему к вашему превосходительству от московского общественного самоуправления, проявлено было без вашего ведома, – я считаю своим долгом поставить в известность ваше превосходительство и просить не отказать сообщить мне, в какой день товарищ московского городского головы действительный статский советник В.Д. Брянский может приехать в Петроград для личных переговоров с вашим превосходительством по вопросу о действиях в связи с выполнением московским городским самоуправлением заказов вашего ведомства».

► Сегодня у меня долго просидел Ермолаев и рассказал массу интересного.

Тяжелое, гнетущее впечатление производит его деловой рассказ – такое же, какое он сам вынес, побывав там, где действительно видна работа армии и все говорит о логичности, продуманности, деловитости, работоспособности, любви к родине и высоких качествах организации.

Оклады начальников во Франции не такие, как у нас; там жалованье небольшое, а полевые порционные рассчитываются исходя из ставки ежедневного солдатского пайка, или рациона; так, обер-офицер получает 3 рациона, ротный командир – 4, штаб-офицер – 6, генерал – 8 или 10 и сам знаменитый Жоффр – всего 16 рационов. Это и все: здесь для него и все расходы на несуществующее «представительство» и пр.

Мы все не имеем понятия о роли французской армии в эту войну; наша армия, штабы и общество твердо убеждены, что «мерзавцы» (или без этого) французы топчутся на месте, предоставляя нам честь разбивать лоб о мощь германцев; что они, сидя в окопах, ведут бутафорскую войну и т. п.; что англичане также мало делают и пр. и пр. Все это – сплошная и гнусная ложь, вопиющая несправедливость. Только Франция и ведет войну действительно по-настоящему, только она и Англия понимают свои обязанности в Четверном согласии. Правда, оно ими-то и создано, ими-то и подвигнуто на войну, но, во всяком случае, надо говорить правду о том, что происходит, а не баюкать себя баснями. При постоянном, как нам кажется, сидении на одном месте франко-англо-бельгийский фронт все время движется, живет, у немцев пространство отбирается по саженям, но упорно, и дело не в саженях, а в том, что укрепленная позиция немцев все время разрушается, и потому они несут большие потери. На 750 километрах своего фронта французы с аккуратностью и изяществом француза-бухгалтера ежемесячно с начала войны уничтожают по 150 000 немцев. Они будут истреблять их армию упорно, систематически, вдумчиво. Жалея солдат вообще, они не жалеют, когда надо; начало войны, с августа по ноябрь 1914 г., стоило Франции 500 000 человек, а одна Шампань – 150 000. Во время Шампаньской операции у них ни одно орудие не было забыто, все были на фронте, из всех музеев и со всех площадей, – все было забрано, и наполеоновские пушки 1800-х гг. работали рядом с орудиями 1914 г. Там ничего не пропадает, там все умеют и хотят использовать. Стоит, например, домик. Вдруг стены его опускаются, скрытые в нем орудия дают залп, получается дымовая завеса, стены поднимаются, а когда дым исчез – снова стоит одинокий домик. Или днем на позиции видно большое толстое дерево; ночью оно заменяется бронированной постройкой с пулеметами, а утром немцы видят то же самое дерево по внешней форме, но из него по их войскам открывается губительный огонь. Автомобили все замаскированы, как движущиеся кусты. Словом, техника и техника, нисколько не уступающая немецкой и во многом ее превосходящая, превосходящая постольку, поскольку живой французский ум ярче, красочнее и быстрее тяжелого немецкого.

Французские окопы в некоторых местах подходят к немецким на 3½ сажени и очень часто на 7—10 саженей; видны не только люди, но каждая гримаса их лиц, каждая пуговица – тогда работают ручными гранатами. При таком расположении немцы, конечно, не могут ослабить свой фронт, и вот почему они держат на франко-англо-бельгийском фронте до двух третей всей своей армии и только одну треть, и то не лучшую, держат на нашем. Вот где правда.

Армия французов сейчас – 3 600 000 человек, англичан 4 000 000 (из них два пока обучаются дома и будут готовы к весне). Приехав туда, Жилинский на первом же совещании всех представителей союзных армий сбрехнул, что у нас 2 500 000 штыков, но ему сейчас же и доказали, что осенью 1915 г. мы имели только 1 200 000 штыков (к весне мы рассчитываем иметь 2 500 000, а всю нашу армию довести до 6 000 000).

Отход к Парижу был обдуманной операцией, а вовсе не вынужденным немцами отступлением. Во время этого «отступления» немцы получили такие потери, каких не давали десятки наступлений.

Английская армия нуждается в знающих офицерах, во Франции они есть в достаточном количестве, подготовленные вовремя, – не по-нашему. Каждый законченный бой немедленно разбирается при участии начальников частей и штабов, выясняются техника боя, ошибки, удачные решения, тактика противника – словом, все, что может дать указания на завтрашний день. Каждый начальник чувствует свою ответственность перед страной в лице парламента, который потребует отчета. Ошибки, являющиеся результатом преступного по должности незнания, неспособность и пр. строго караются. В случаях криминальных со стороны не только офицеров, но и генералов их расстреливают тут же, после разбора операции. Ермолаев сам видел расстрел генерала, нескольких офицеров и солдат. Зато в плен французы отдали только 250 000 человек, а о сданных нами 2 000 000 они говорят как о явлении, в котором повинно исключительно одно командование.

Там не идут в бой без долгой, упорной и верной подготовки его артиллерией. Там солдат так воспитан, что, если видит бессмысленность приказания идти в неподготовленную по непониманию начальника атаку, он отказывается, между тем дисциплина гораздо строже нашей. Там не режут проволоку ножницами под пулями противника, там ее секут гранатами. Там не посылают людей на убой на уру.

Зато там умеют и наградить с французской красотой. Один рядовой из интеллигентов, побывав в разных боях, написал брошюру, где изложил главные принципы ведения войны и ее способы, и послал рукопись Жоффру. Тот пришел в восторг, написал теплое и властное предисловие, сказал, что указанное таким-то рядовым надо признать до последней степени логичным и целесообразным. Брошюру напечатали, разослали по всей армии с предписанием проникнуться ее мыслями, а теперь автор-рядовой уже капитан и состоит при Жоффре. Там пошедшие на войну капитанами командуют теперь армиями в чине генерал-лейтенантов. Личный состав двигается быстро, потому что неспособные устраняются немедленно, без всякого сожаления к ним и с полным сожалением к их подчиненным. Там не смотрят на чин, а только на знания и талант. Все штабы молодые – полковники и младше, генералов почти не видно – они все в строю, недаром же они опытны. Работа в штабах начинается в 8 утра и идет до 8 вечера с перерывом для завтрака и обеда по полчаса, но зато, что бы ни было, завтрак и обед всегда аккуратно в свое время. Там отпуск дается раз в год на шесть дней. Работа идет напряженная, веселая, оживленная, каждый знает свое дело и не допускает мысли, что за него может сделать другой. Когда приехала наша миссия и представилась Жоффру, он вызвал кого надо, и все специалисты, каждый по своей части, сделали им сообщения об общем положении дел, да такие сообщения, что наши сразу были ошеломлены: логично, ясно, с полным знанием всех деталей, и каждый подчеркивал те общие мысли, которые объединяют всю работу армии и страны. И это не было подготовлено – потом все время замечалось то же самое. Нашим офицерам давали все сведения, ничего не считали секретом, не давали только готовых копий с документов: сам снимет не все, а дать копию – может потерять, и документ сделается известным противнику.

Больше всего там следят за весельем и бодростью духа. «Уныние – первый враг, противник – второй», – говорят французы и, когда замечают, что кто-нибудь начинает впадать в апатию, его посылают в отпуск, хоть на три месяца, и, если по возвращении он все-таки не расстанется с подавленностью и унынием, просто увольняют в отставку. Печать и художники там организованы, чтобы поддерживать бодрость в обществе.

На все, могущее послужить делу, бросаются с жадностью, не ожидая понуканий.

Там штабы не живут в комфортабельных домах и замках или в прелестных вилах, а расположены около них в простых домиках, приезжих же иностранцев помещают в комфорте; там боятся уюта, его ретроградности, способности усыплять энергию; там все считаются с психологией солдата и строевого офицера, там понимают громадное значение военной педагогии. И Жоффр во всем первый подает пример, которому нельзя не следовать.

Французы не укрепляют глубокого тыла, у них есть полоса в 8 верст, на которой созданы три-четыре линии укрепленных позиций, и больше ничего. Там не надеются на возможность глубокого отступления и потому напрягают все силы сохранить за собой все эти 8 верст. Там все обдумано, обобщено, объединено, там каждый день учитывается опыт предыдущего дня и все понимают свой долг перед нежно, горячо, горделиво, беззаветно любимой Францией. Там господствует ум и логичность, логичность во всем.

Положение Германии и Австрии станет трагичным с апреля, – к этому времени у них не останется людского запаса, но французы понимают, что немцы будут драться как львы и, что самое важное – укрепляться, как броненосцы. В апреле и во Франции людской запас исчезнет…

Ермолаев своевременно знал о миссии к нам Поля Думмера; прежде всего тот должен был просить, чтобы мы отправили им рабочих, а они поставили бы тогда своих в ряды армии; но, когда мы в этом отказали, ему пришлось просить дать людей в строй. Разумеется, посылаемая отдельная бригада ничему не поможет.

Франция не очень-то доверчиво относится к помощи Англии до конца и предпочитает нашу помощь. Поэтому английские войска и расположены не скученно, а вперемежку с французскими и бельгийскими.

Многое из рассказанного Ермолаевым, особенно в той части, где отмечается роль Франции в этой войне, развито в докладе Кривенко, привезенном сюда Ермолаевым и сданном Пустовойтенко. Приведу лишь несколько выдержек.

«Фактическая сила французов огромная, так как французская армия с самого начала войны приковывает к себе наибольшие силы главного из наших противников – две трети немцев, что, несомненно, возводит Францию в ранг фактора если не главенствующего, то равного с нами по значению в текущей войне».

Так, на 3/16 августа 1914 г. против нас было 144 батальона германцев, а против Франции – 480; затем эти цифры менялись:

23 ноября ⁄ 4 декабря 1914 г. – 528 и 1272 батальона;

9/21 марта 1915 г. – 620 и 1488 батальонов;

23 мая ⁄ 5 июня 1915 г. – 698 и 1128 батальонов;

1 декабря 1915 г. – 575 и 1296 батальонов.

Качественность этих войск германцев также не плоха: полевых против нас 20 %, против французов 44,5 %, резервных 30 % и 32 %, ландверных 23 % и 14,6 %, эрзац 18 % и 8 % и ландштурма 9 % и 0,96 %.

Обзор действий французской армии дает основание считать нашу союзницу верным товарищем. Не успокаиваясь, Франция все время была занята изысканием средств к разгрому противника и содействия нам, и если до сих пор усилия ее не венчались успехом и если иногда самые действия ее не координировались с нашими, то причина тому в силе противника и в существовавшей доселе малой связи между союзными армиями.

«Общее впечатление от знакомства с командным составом, стоящим во главе французской армии в данный момент, чрезвычайно благоприятное».

«Мобилизация застала во главе многих крупных единиц генералов устаревших или не храбрых, и французской главной квартире пришлось применять ряд решительных мер для удаления мало соответствующего элемента. Так, например, за один август было удалено до 80 генералов, из которых один командующий армией, 4 командира корпуса, и смещения продолжались еще в сентябре».

«Командный состав французской армии в настоящем его виде чрезвычайно одноличен».

«Всякий окружающий французского начальника его штаб не только не делит с ним моральной ответственности, но вообще представляется в глазах всех как орган исключительно исполнительный, не участвующий лично в управлении боем. Следствием же такого сосредоточения в лице начальника всей оперативной мысли явилось чрезвычайно повышенное представление об ответственности и ответственном участии всякого французского начальника во всякой операции, где его войска ведут бой. Желание видеть ответственных лиц в центре событий, ими руководимых, является поэтому исключительным следствием французского взгляда на начальника вообще. Поэтому начальники всегда в середине боевого порядка своих корпусов, дивизий и т. д. Все французские начальники, начиная с главнокомандующего группой армий, встают в 6 ч утра, все они почти ежедневно появляются среди своих войск в самых передовых траншеях, и так как большинство этих передвижений возможно лишь по ходам сообщений, то огромное большинство этих начальников ежедневно двигается пешком не менее 5–6 часов».

«Решительность, личная храбрость и физическая выносливость, как следствие единоличной ответственности за действия войск, сосредоточивающейся в лице начальника, – вот типичные особенности французского командного состава в эту войну».

«Особую характерность придает командному составу французской армии строгость к себе, выдвинутая как принцип генералом Жоффром и его ближайшими помощниками».

«Ни один французский генерал не пользуется исключением из общего правила об отпусках, и таковой выпадает на него в размере 6-дневного отпуска раз в год, как и для всех прочих чинов армии».

«Собственно офицерский состав французской армии всецело слит своими интересами и жизнью с массами нижних чинов. Особенностью его является обостренный интерес к техническим средствам борьбы и новшествам в этой области. Разговоры французских офицеров чрезвычайно однообразны: военные темы являются почти постоянным их предметом».

Обо всем этом вкратце Ермолаев доложил начальнику штаба. Тот слушал его, слушал и, когда дошли до конца, спросил, считает ли полковник возможным атаковать немецкие укрепленные позиции.

– Никак нет, ваше высокопревосходительство; надо подготовить артиллерией так, как мы этого не делаем и не умеем.

– Ну а привилегией нашей армии считается бой грудью, – ответил Алексеев таким тоном, что видна была вся глубина трагедии, внутренно переживавшейся им в тот момент в сознании, что выучка армии совершенно извращена в мирное время.

Когда Ермолаев доложил, что купил по расчету на корпус особые приспособления для перехвата всех телефонных переговоров противника, действующих за 4 версты от его проводов, и, мало того – привез с этим грузом солдата французской службы, нашего подданного, эмигранта, как одного из изобретателей этого важного военного открытия, Алексеев сказал: «Да, это интересно» – и ничего больше. Так все привезенное и лежит, а солдата, видя, что он… не нужен, Ермолаев отпустил к родным…

По-моему, именно во время беседы с такими людьми, как Ермолаев, Алексеев видит, что самому всего не сделать, поручить некому, и понимает всю трагичность положения своего и русской армии, сознает неизбежную гибель, но молчит, страшась своих мыслей.

Когда Пустовойтенко выслушал Ермолаева, то нашелся только заметить: «Да что же у них техника? А разве у нас нет людей для этого?» Как будто дело только в людях, которые будут делать, а не в тех, которые будут им приказывать, и не в общем нашем военном, политическом и социальном строе. Все, все задушено петлей самодержца, могущего хохотать и паясничать через пять минут после доклада о бесплодной гибели десятков тысяч людей. Так все задушено, что сидишь иногда и ждешь, вот-вот позовут тебя и скажут: «Надо арестовать этого олуха. Вы готовы?»

► Я был так потрясен рассказом и документами Ермолаева, что по его уходе побежал в штаб, чтобы получить возможность устроить в печать первую главу доклада Кривенко и открыть наконец глаза России на своего союзника. Но достаточно было войти в комнату Ассановича, чтобы понять то, что уже поняли все приехавшие члены комиссии, – не нам мечтать о деле… «Да, конечно, это интересно, но для чего? Что нам, собственно, беспокоиться? Пусть об этом хлопочет генерал По…» – вот ответ Ассановича и его товарищей по Генеральному штабу. Я пробовал доказывать, но вспомнил, что мне час назад сказал о себе и товарищах Ермолаев: «Мы только теперь, приехав в Ставку, понимаем, что вся наша поездка была совершенно бесполезна для армии; все, что мы написали, напечатают, чтобы внешне оправдать казенный расход, даже разошлют кое-кому, но все это никому не интересно». С снисходительностью взрослого к шалостям ребенка указал мне полковник Кудрявцев на лежавшие перед ним доклады Баклунда и Веденяпина и сказал: «Вот они понаписали, да что толку-то? Напечатаем…»

► Кстати еще к «полевению». Все члены Ермолаевской миссии были если не правыми, то очень к ним близкими; теперь Ермолаев говорит уже о том, что он далек от своих точек зрения, что понимает, как после этой войны должна восторжествовать мировая демократия и понять отрицательную роль империализма, ведущего нации на преступный убой… Веденяпин сказал ему как-то, что теперь его рота или батальон не будет расстреливать народ, за это он ручается своим честным словом… О неизбежности революции говорят очень многие; она ясна, как близкий факт, формы которого пока совершенно неясны.

► По мнению Ермолаева, наша последняя Буковинская операция показала, что, дав немцам укрепиться, нам надо забыть о своей «груди»; так мы с весны уложим все 6 000 000 без всякого успеха…

► Сегодня прибыло управление полевого генерал-инспектора артиллерии в числе 8 офицеров и 3 генералов, а на днях прибудет и великий князь Сергей Михайлович.

► Прапорщик Орлов (наш следователь) получил сегодня от начальника штаба предписание для производства трех серьезных следствий: по Новогеоргиевской крепости, об австрийском полковнике Редле и по разработке «вопросов», обнаруженных на Юго-Западном фронте в области шпионажа.

► Сегодня Ассанович заявил мне, что решил просить Пустовойтенко освободить его от Бюро печати, так как все равно делать нечего, а какая-то ответственность все-таки лежит. Он даже просил меня, в личное ему одолжение, пожаловаться на него и доказать его неумение вести это дело. Итак, я опять буду кому-нибудь передан… Нет, теперь я буду молчать как рыба и сам ничего не буду создавать. Мое дело наблюдать, как офицеры Генерального штаба понимают роль печати в настоящее время. До чего все это беспросветно, бестолково и безумно! О бесчестии говорить уж вовсе не приходится: понятия народной, коллективной чести у этих людей нет совсем, они понимают ее максимально в виде чести мундира, которая не мешает воровать, продавать, лакействовать.

26-е, вторник

Жилинский телеграфирует, что в Дураццо сейчас 12 000 сербов, в Валоне – 35 000, на Корфу перевезено до 6 февраля (нового стиля) включительно 78 000, в пути в море 7000. Королевич Александр прибыл в Корфу 6 февраля. Перевозится ежедневно по 13 ООО. «Состояние духа нижних чинов хорошее, а офицеров удрученное».

► Н.П. Иванов телеграфировал, что, согласно постановлению совещания в Ставке 25 ноября, с 1 по 23 января включительно в магазины его фронта должно было поступить, а вместо того поступило (вагонов):

► Алексеев просил сегодня по прямому проводу дежурного флигель-адъютанта спросить царя, может ли он поехать на два дня в Смоленск на свадьбу сына. Царю «благоугодно было» ответить: «Пусть едет, конечно».

► Начальник дворцовой полиции Герарди не любит Распутина и потому не двигается в чинах и должностях, имея помощника старше себя по чину. Вообще же все служащие при дворе с посторонними о Распутине просто молчат как убитые.

Алексеев уехал в Смоленск. Связь установлена.

27-е, среда

Телеграммы дипломатического содержания, получаемые начальником штаба от министра иностранных дел и других чинов министерства, согласно инструкции для дежурных офицеров, должны передаваться для сведения в копии князю Кудашеву. Однако установилась сноровка, наивно объясненная Ассановичем, по которой передача делается всегда попозднее, «чтобы дипломаты узнавали не так скоро, а то что-нибудь намудрят»…

► Интендант, заведующий покупкой и гоньбой скота на одном из фронтов, недавно купил у Фаберже колье.

– Дайте мне порядочную вещь, – сказал он, придя в магазин.

– В рассрочку?

– Зачем? На наличные.

– Так тысяч на пятнадцать?

– Нет, подороже.

Купил в 100 000 и оставил какую-то карточку с адресом – словом, попался. Теперь производится следствие.

► Кстати приведу письменный рассказ одного земца: «С августа по ноябрь 1914 г. мне была поручена организация поставки киевскому интендантству около полумиллиона пудов хлеба для армии. Несколько раз пришлось побывать в интендантстве, и дело было налажено, но интенданты все же, несмотря на тяжелое для России время, оказались интендантами. Начали чинить всевозможные преграды, умышленно задержали присылку в наше распоряжение мешков вовремя и предложили мне купить мешки у частного торговца, причем обещали, что если я устрою от имени земства покупку мешков у рекомендуемого ими жида, то я на этом деле мог бы „заработать“ 3000 р. Получив такое предложение от интенданта, я сделал вид, что не понимаю, в чем дело, как это можно заработать, и получил простое арифметическое разъяснение: „Мешков для вашего земства нужно 35 000 штук; за каждый мешок земство будет платить деньгами интендантства по 45 коп. жиду, у которого будут куплены мешки, а жид согласен возвратить комиссионных интендантам по 10 коп. с мешка. Полученная таким путем комиссия – по карманам“. Вот какие ужасы на святой Руси творятся. Вот где солдатские деньги. Об этом предложении мною сейчас же было доведено до сведения кого следует. Наш председатель – большой патриот. Он потребовал немедленно интенданта к себе в кабинет и при мне чуть-чуть его не побил, выгнав в шею. Интендант очень извинялся, подтвердив в моем же присутствии, что он предлагал мне „комбинацию “, старался объяснить, что это была с его стороны шутка, но потерпел полное поражение. Ему было сделано соответствующее внушение, и затем он был благородно вытолкан из кабинета. После этого случая интенданты, видя, что с нами каши не сваришь, вскоре прислали казенные мешки, но поставить нам все количество хлеба не удалось, так как к тому времени рыночная цена на поставляемый хлеб уже повысилась на 10–15 коп. на пуд. Поставили мы поэтому всего 60 вагонов, вместо 500. Так делается и с полушубками, и с бушлатами, и с сапогами, и с салом, и с лошадиными подковами. Вот главная причина того, что нас бьют немцы».

И при всем этом, к чести Шуваева, надо сказать, что интендантство этой войны уже не то, каким знала его Россия прежде. Сам кристаллически честный, Шуваев сумел и личным примером и своей системой управления ведомством очистить затхлую атмосферу подполья государственных воров, внести в него свет и чистую струю. Немало помогла и организованная им интендантская академия. Эта война экспонировала уже другие виды воров: украдены миллиарды, народное достояние расхищается с неимоверной смелостью безудержным нахальством, уверенностью в безнаказанности, к нему протянули свои цепкие руки и строевые чины, и штабные, и медицинский персонал, и многочисленные представители общественных организаций. Словом, воровство окончательно стало нашим национальным признаком.

► Бацилла воровства и взяточничества так глубоко засела в нашем организме и свила себе такое прочное гнездо, что, разумеется, не оставила в покое и нашего солдата. Мародер – это вор или у неприятеля, или у своего «вольного», которого в армии, уж по традиции, считают почти врагом. Тяжелее воровство и взяточничество в отношении своего товарища, но и оно привито по традиции начальством, создающим себе материальное благополучие на солдатском желудке и ногах. В настоящую войну прославились еще санитары, и слово это стало бранным. Зло это приняло такие размеры, что командующие армиями давно обращают на него внимание в приказах.

«До меня дошли сведения о возмутительных преступных действиях некоторых санитаров, обворовывающих не только убитых, но даже и раненых и вымогающих деньги за оказание раненым помощи. Такому преступлению, недопустимому со стороны даже зверя-врага, не нахожу подходящего названия и не хочу верить, чтобы наш русский солдат, даже в виде исключения, мог пасть так низко. Всю ответственность за подобные преступления возлагаю на ближайших начальников и предписываю выбирать в санитары с большею осмотрительностью, назначая в команду за старшего лицо испытанной честности и нравственности; учредить самый бдительный надзор за поведением и действиями санитаров и обязательно опрашивать на перевязочных пунктах каждого раненого; уличенных же санитаров предавать полевому суду и смертной казни (приказ по II армии от 12 марта 1915 г.)».

Главнокомандующий Юго-Западным фронтом приказывал всячески искоренять ограбление санитарами раненых офицеров и нижних чинов, делая внезапные обыски и т. п. (приказ 14 октября 1914 г.).

17 января 1915 г. Верховный повелел, «в силу ст. 29 Положения о полевом управлении, на всем театре военных действий, вместо указанных в законе наказаний, при суждении виновных в обобрании убитых и раненых на поле сражения определять смертную казнь через повешение»…

Другое явление. Когда в армию потекли подарки, среди нижних чинов образовался новый вид воровства. «До сведения главнокомандующего дошло, что за подарки, направляемые в части войск различными комитетами, союзами и частными лицами, при выдаче их в ротах, эскадронах, сотнях, батареях и командах, начальствующие нижние чины (взводные унтер-офицеры, писари) позволяют себе взимать от 20 коп. и до 1 р. 50 коп. за каждую вещь из теплого белья или за кисет с подарками (приказание от 30 января 1915 г.)».

«Замечено, что некоторые посылки, адресуемые нижним чинам, находящимся на передовых позициях, во время перевозки их от почтовых контор к месту адресата на позиции, обозными нижними чинами вскрываются, и даже делаются выемки из них части вещей» (приказ по III армии от 17 марта 1915 г).

► Когда сидишь в Ставке, видишь, что армия воюет как умеет и может; когда бываешь в Петрограде, в Москве, вообще в тылу, видишь, что вся страна… ворует. В этом главное содержание моих впечатлений. Все ворует, все грабит, все хищничает. И не надо очень глубоко вдумываться, чтобы понять еще больший ужас: страна ворует именно потому, что армия воюет, а армия воюет, потому что страна, в лице своих буржуазных правителей, предпочитает воровать.

В эту войну армия обеспечена всем в гораздо большей степени, чем во все предыдущие войны. Все нехватки являются почти исключительно причиной неподготовленности к грандиозным потребностям, размер которых никому не был ясен в мирное время: ни потребителю – армии, ни поставщику – тылу. Если бы преобразовался транспорт, эта обеспеченность может даже возрастать по мере хода войны, потому что она выгодна ворующим: без поставки не украдешь. Бешеные цены, которые платит казна за все, создают у всех на глазах молниеносных миллионеров, иногда в несколько часов. Кончись сегодня война, воровство прекратится, по крайней мере для очень многих. Ну, ясно, что ее надо продолжать «до победоносного конца», которого, конечно, никогда не будет… Лицемерный крик «Все для войны!» искренен только у несмышленых или наивных единиц; массы грабителей и воров держат его искусственно на высоких нотах патриотизма. В этой стране нет понимания ее собственных интересов, потому что у массы нет понимания самой страны. Россия, как таковая, всем чужда; она трактуется только как отвлеченная категория. Все казенное и народное – это мешок, из которого каждый черпает, сколько может захватить, совершенно не отдавая себе даже эгоистического отчета о труде и тяжести, с которыми в будущем ему самому придется вкладывать в тот же мешок, когда он вовсе опустеет. «Черт с ними со всеми, лишь бы сейчас урвать» – вот девиз нашего массового государственного и народного вора. «Мы честно умрем раньше гибели отечества» – таков девиз всем жертвующего для родины европейца. Два воспитания дали два различных отношения к родине.

Россия всем нам глубоко чужда; Германия, Франция, Англия, Сербия своим кровно близки.

Страна, в которой можно открыто проситься в тыл, – где официально можно хлопотать о зачислении на фабрику или завод, вместо отправки в армию, – где можно подавать рапорты и докладные записки о перечислении из строя в рабочие роты и обозы, где эти просьбы получают официальное, законное удовлетворение, – такая страна не увидит светлого в близком будущем.

Страна, где солдаты и офицеры не понимают «последней капли крови» и при сближении с врагом на длину ружья сдаются в плен с поднятыми вверх руками, исходя из расчета бесполезной гибели, – такая страна обречена на глубокое падение.

Страна, где каждый видит в другом источник материальной эксплуатации, где никто не может заставить власть быть сколько-нибудь честной, потому что при этой честности самому невозможно оставаться подлецом, – такая страна не смеет мечтать о почетном существовании.

Да, есть святые, которые идут в строй, умирают, не грабят и не воруют, но это единицы; им не дано ничего создать; даже их красивая смерть нужна только для того же повального воровства.

Вот к чему привели Россию Романовы! Что они погибнут в ней, и притом очень скоро, – это ясно; что страна, наголову разбитая и опозоренная, встряхнется в лице своей серой демократической массы – это тоже ясно; но еще яснее, что она перенесет при этом годы тяжелой болезни своего перерождения. Россия должна быстро дойти до окончательного падения, вызвать к себе презрение во всей Европе, не говоря уже об Америке, измучиться в тяжкой междоусобной борьбе и только тогда, когда демократия поймет всю гнилость организма до самого низа, не исключая части ее самой, только тогда она, менее зависимая от традиций, пересоздаст эту страну. Но сколько времени нужно на такой процесс?.. Надо мужественно вступать в борьбу за спасение страны от самой себя и нести крест ради молодого поколения.

► 37-й корпус вливается в оболочку 13-го, что приказано хранить в тайне.

► Великий князь Николай Николаевич телеграфировал сегодня начальнику штаба и одновременно Трепову и Штюрмеру, что, благодаря сильному сокращению Владикавказской железной дорогой подачи вагонов под грузы, «положение Кавказской армии становится тяжким; живем Северным Кавказом». Дорога изъята из подчинения наместнику, поэтому трудно выяснить причины этого явления. В течение дня он дважды запрашивал, когда вручена телеграмма Алексееву, а Ассанович продержал ее у себя несколько часов и потом, сдав Пустовойтенко, конечно, не мог добиться от него ответа, потому что тот не знает, передать ли эту депешу в Смоленск.

► Царь приказал произвести следствие по донесению Плеве о бездействии командного состава крейсера «Гангут». Что там случилось, не знаю.

► На Западном фронте сверхкомплект в строевых пехотных частях 35 699 человек, безоружных 235 850…

► Князь Николай Евсеевич Туманов донес начальнику штаба, что, по сообщению Главного управления Генерального штаба, генерал-майор ополчения Грейфен, 15 лет служивший в гвардейском Павловском полку и 20 лет в управлении Военного министерства, подозревается в шпионстве, отличается русофобством, замечен в сношениях с Мясоедовым и выслан из Ялты, и поэтому ему воспрещено пребывание в местностях, объявленных на военном положении.

► 17 января Алексеевым написано начальникам штабов фронтов о деятельности социал-демократической партии и ее воззваниях.

► 26 января за № 517 начальник штаба написал им же «о службе офицеров Генерального штаба и чувстве долга». Так записана эта секретная бумага в нашем исходящем журнале, – подробнее ничего пока не знаю. Кстати, справка: за 27 дней января всего секретных исходящих по нашему управлению 550, из них свыше 400 – телеграммы.

► В день свадьбы сына (27-го) начальник штаба получил поздравления от великого князя Николая Михайловича, Борисова, Пустовойтенко, Ронжина, Кондзеровского и некоторых полковников нашего управления. Великий князь написал: «От души поздравляю и шлю пожелания долгих лет счастливой жизни новобрачным».

► Кстати, когда, еще на Юго-Западном фронте, великий князь Николай Михайлович поздравлял Борисова со Станиславом 1-й степени, генерал ответил ему: «Я эту бляху за 10 рублей продам кому угодно, – разве я буду ее носить? Разве у нас есть генералы? Наденут на них звезды, они и делаются генералами. Таких генералов в любой курьерской министра сколько угодно; все курьеры – генералы». Великий князь выслушал добродушно.

► 25 января старший инспектор типографий в Петрограде циркулярно предложил, по приказанию начальника штаба Петроградского военного округа, на всех подлежащих рассмотрению военной цензуры и ею одобренных экземплярах неповременных изданий отпечатывать: «Петроград, дозволено военной цензурой» и дату разрешения.

► С иностранными корреспондентами так принято носиться, что просто неприлично для собственного престижа; им все – и вагоны, и купе, и моторы, и стол, и вино, и всякие хлопоты, чего на Западе нам никто не делает, не только корреспондентам, но и нашим официальным представителям; например, комиссия Ермолаева за все платила и ничего даром не получала. А Вильтон приехал на днях с Юго-Западного фронта в особом вагоне, данном ему Ивановым после письма начальника штаба об оказании внимания.

► Одно из многочисленных донесений генерала Маркса, начальника штаба Одесского военного округа:

«Сводка сведений о противнике, полученных 27 января в штабе Одесского военного округа.

Австрия. По агентурным сведениям, работы по укреплению Ваната ведутся спешным порядком и должны быть закончены не позже конца февраля. Первая линия проходит через Топлец, Печенеска, Яблоница, Корния и дальше на Домашня, Порта Орионталис до Мала Слатина.

Турция. По агентурному сведению от 14 января, одна рота германских и одна рота австрийских пионеров с большим количеством инженерного материала отправились на пароходе из Константинополя в Родосто, оттуда направлены будут на ст. Мурадлы железной дороги Константинополь – Адрианополь. Адрианополь, Кавак (европейский) усиливают тяжелой артиллерией из Дарданелл. В Константинополь ожидается 160 вагонов с товарами с надписью: „Главная военная дирекция – Брюссель“. Пароходы „Керкира“ и „Решид-Паша“ вышли 15 января в Пандерму с 1000 мулов и 25 полевыми орудиями, 50 пулеметами, топорами, колючей проволокой, обмундированием, продовольствием и 600 человек 3-го полка. Указанные пароходы до своего рейса в Пандерму доставили в Трапезонд: 1000 лошадей, 20 полевых батарей, большое количество снарядов и предметов обмундирования. Суда эти в первой половине января вернулись в Константинополь за новыми грузами, но, так как плавание в Черном море стало рискованным, грузы направляют на Пандерму по анатолийским железным дорогам. Ввиду задержки при пересадке войск у Гаврского туннеля Энвер-паша предложил анатолийской компании поспешить с прорытием вышеозначенного тоннеля. По сведениям греческой печати, 18–20 января в Константинополь будто бы прибыло 50 000 германских войск и ожидается еще прибытие войск. Предполагают, что эти войска будут отправлены в Египет. В Константинополе правящие круги очень озабочены судьбою Армении, которую начинают считать навсегда потерянной для Турции. По малоазиатским железным дорогам отправляют войска в Ангору и Багдад, чтобы оказать помощь войскам Армении, находящимся в большой опасности. По агентурным сведениям, среди населения распространяются слухи о скором выступлении Румынии на стороне центрального союза в надежде на получение Бессарабии и Одессы. 15 января начались работы по прорытию тоннеля для железной дороги Тульча – Меджидие. Германские офицеры, состоящие в болгарских войсках на румынской границе, без особых затруднений бывают в румынских пограничных городах и местечках. 17 января из Галаца в Негоешти отправлено две роты 11-го пехотного полка. Греческое судно „Мариго“ фиктивно продано румыну Дука и предназначается для провоза контрабанды в Турцию. 11 легких орудий 1-го Фокшанского крепостного артиллерийского батальона отправлены в Туртукай. В крепостные артиллерийские, и пионерские части призывают военнообязанных, начиная с 1893 г., на 20 дней. Дезертиры из русской армии подвергаются тщательному допросу для выяснения передвижения русских войск и складов припасов».

28-е, четверг

Сазонов прислал начальнику штаба две телеграммы: «В ответ на переданную посланником в Бухаресте просьбу бывшего румынского военного министра Филиппеско воспользоваться в первых числах февраля последовавшим осенью прошлого года высочайшим разрешением посетить нашу армию телеграфирую Поклевскому, что на эту просьбу Филиппеско последовало всемилостивейшее соизволение».

«Французский посол сообщил мне, что, по полученным им сведениям, германский посол в Бухаресте в доверительном разговоре с близким ему лицом не скрыл от него, что германское правительство намеревается потребовать от Румынии разоружения или смены кабинета в доказательство ее решимости сохранять нейтралитет. Тот же германский посланник будто бы дал также понять, что Германия готовится „нанести наиболее сильный в нынешнюю войну удар“ и что она желает быть предварительно обеспеченной относительно намерений румынского правительства».

► Прибыл офицер из штаба Кавказской армии. У них не хватает ружей – все одно и то же отовсюду. Юденич там любим. Янушкевич совершенно не вмешивается в войну. Войска несут неимоверные лишения, дух хороший. В августе боялись приезда Николая Николаевича, а теперь увидели, что напрасно.

► На моих глазах происходит распухание военно-морского управления. Нешоков, капитан 2-го ранга Александр Дмитриевич Бубнов 2-й – здешний остроумец с примесью Ноздрева, и Солдатенков абсолютно ничего не делают, а теперь прибывают еще адмирал Александр Иванович Русин с лейтенантом В.Г. Гончаровым, капитаном 2-го ранга Василием Михайловичем Альтфатером и еще кем-то и с тучею писарей… Ну конечно. Борисов прав, говоря о писаре, севшем у Александровской колонны…

► Кондзеровский эти дни отсутствия Алексеева не садится за стол, пока не сядет Пустовойтенко, а последний вглядывается на него… Ничего не сделаешь – он за начальника штаба.

► Ужасно серенький состав II армии: старичок (род. 1849 г.) Владимир Васильевич Смирнов, мягкий, деликатный, но ничем себя не проявивший начальник штаба Ставров, генерал-квартирмейстер Соковнин…

► Ввиду высочайшего смотра 29 января некоторых частей V армии Плеве и Гурко успели поссориться и один на другого взвалить в телеграммах к начальнику штаба всевозможные обвинения в бестолковости и пр., конечно, не так категорически выраженные. Что же будет перед боем и после неудачного боя?

29-е, пятница

Прибыл великий князь Сергей Михайлович и сегодня с нами завтракал. Мы долго его ждали. Начальник штаба (вернулся в 8 ч утра), как всегда, стоял за своим стулом и только при входе князя сделал к нему навстречу несколько шагов. Беседовали они друг с другом довольно сдержанно.

► Справка об иностранных корреспондентах, допущенных на фронт с августа 1915 г.:

1. Американский профессор и политический деятель Самуил Гарпер (S. Harper) – 18 ноября 1915 г. отправлен на Западный фронт для знакомства с бытом войск, но не с оперативной стороной.

2. Грондис – в ноябре 1915 г. отправлен на Юго-Западный фронт; выдавая себя за англичанина, сотрудника Times, встретился в Самарском полку с английской военной миссией генерала Муррея; тот сказал, что не знает такого корреспондента; тогда выяснилось, что он голландец, и его скоро убрали, а в VII армию, куда он просился, уже не пустили.

3. Французский журналист Людовик Нодо – в ноябре 1915 г. отправлен на Риго-Двинский фронт.

4. Американский журналист Вальтер Виффен (Walter Clement Whiffen) – в октябре 1915 г. отправлен на Западный фронт; награжден за полученную рану Георгиевской медалью; просьба о поездке в Галицию и на границу с Румынией отклонена.

5. Роберт Вильтон – в октябре 1915 г. отправлен в гвардейский корпус и в V армию, а в декабре на Юго-Западный фронт. Алексеев просил Иванова о внимании к нему.

6. Жан Шопфер (Jean Schopfer), псевдоним его Claud Anet – в октябре 1915 г. отправлен на Северный фронт, в декабре – на Западный.

7. Виконт Роберт де-ке-де-Сент-Эмур – в ноябре 1915 г. допущен, по просьбе Михаила Александровича Стаховича, на Западный фронт.

8. Шарль Риве (Charles Rivet) – никуда не допущен. В Главном управлении Генерального штаба о нем были очень неблагоприятные сведения; в начале 1915 г. он вел переговоры с болгарским посланником в Петрограде Маджаровым о помещении в Temps выгодных для Болгарии сообщений; он же – сотрудник по разведке негласного помощника германского военного агента в Румынии капитана Вернера, вербующего шпионов для работы против России.

Почти все эти лица награждены Анной 3-й степени.

► Сергей Михайлович обедал с нами. Он очень много говорил с Пустовойтенко, который сидел рядом с ним справа, а Алексеев – слева. Центрального места за столом он ни утром, ни за обедом не занял, оставив его для начальника штаба.

► Заинтересовавшись архивом настоящей войны, я ознакомился с этим вопросом по соответствующему «делу».

С Японского театра войны было вывезено около 40 000 архивных дел, но это не все, потому что временное хранилище было сформировано поздно, и до того утратилась масса ценных документов, особенно при пожаре под Ляояном и после боя под Мукденом. Сбор материалов в эту войну начат по приказу Верховного главнокомандующего от 22 сентября 1914 г., то есть тоже не сразу – в мирное время Генеральный штаб не подготовил бумаг, которые следовало бы подписать высшим начальникам при начале войны, в том числе забыл и о ее архиве… Согласно указанному приказу об организации, сборе, хранении и классификации дел и документов, все начальствующие лица должны заботиться о сохранении дел. Для этого образованы: при штабах фронтов – полевые отделения военно-ученого архива, а при штабах армий – особые делопроизводства. В них все собирается и сдается во временное центральное хранилище при московском отделении архива Главного штаба. Так как в приказе ничего не было указано о делах, не имеющих военно-исторического значения, то уже потом на практике возник вопрос о сдаче и этих дел, и они сдавались часто самими частями прямо в московское отделение, часто через штабы. Справки в сданном материале почти невозможны, так как там ничего не распаковывается и все хранится в занумерованных ящиках и коробах. Приезжайте сами из частей, ройтесь и наводите справки. При этом архив еще очень недоволен, что многое приходит в плохой укупорке и пр., – точно дела не из армии, а из мирной товарной конторы.

9 сентября 1914 г. товарищ председателя Российского исторического музея имени императора Александра III егермейстер князь Щербатов обратился в штаб Верховного главнокомандующего «с убедительнейшей просьбой поручить кому следует делать подбор всех уже печатавшихся и имеющих впредь появиться объявлений, воззваний и прочих подобных распоряжений, как для распространения среди населения пограничных наших пределов, так и на территории занятых нами неприятельских земель, и высылать в Москву в музей. Равным образом покорнейшая просьба высылать и прокламации и объявления, распространяемые германскими и австрийскими войсками». В принципе это удовлетворено, но на практике, конечно, забыто… Канцеляристы Беляевы, Кондзеровские и пр., я думаю, были бы очень рады, если бы вдруг сгорели все дела Ставки – по крайней мере, история не обличит их как никуда не годных военных руководителей.

В ноябре 1914 г. начали поступать дела в полевые отделения; так, на Юго-Западном фронте было собрано 10 000 томов, из них 5000 разобрано и скоро сдано в Москву. На 20 января 1915 г. по Северо-Западному фронту отправлено в Москву 6184 дела, а по Юго-Западному – 40 817; теперь эти цифры значительно больше.

Разумеется, все это собирание организовано чисто канцелярски, по существу никто ничем не интересуется, а многое компрометирующее уничтожается под благовидными предлогами.

30-е, суббота

Сегодня Сергей Михайлович пришел к завтраку за 10 мин до Алексеева и не садился, пока не явился последний.

► Читатель, может быть, удивлен, зачем я часто отмечаю подобные мелочи. Да просто потому, что они всегда имеют значение при нашем строе и при положении, которое занимает царская фамилия, при ее постоянных интригах и при той роли, которую играют истинные работники. Такие мелочи будут освещать вопросы будущему историку наряду с серьезными документами гораздо конкретнее, чем то можно было бы сделать без них. Кажущееся мелочью одному весьма важно для другого, ищущего нескольких дополнительных штрихов к уже составленной им картине. Дневник именно и дорог своей мозаичностью, повторяющей мозаичность текущей жизни.

► Генерал Бонч-Бруевич телеграфировал начальнику штаба шифром, вне очереди, срочно: «Временно главнокомандующий после доклада его величеству об армиях фронта оставил его величеству боевой состав и боевое расписание армий фронта. Доношу об изложенном, ввиду высокой важности и совершенной секретности названных документов».

Попросту Бонч-Бруевич, зная нравы наших придворных холопов, особенно в обстановке поезда, боится, как бы не выкрали эти документы или не разболтали бы потом их содержание, что уже и бывало… Ошибка Плеве, что он так опрометчив.

► Сейчас пришла телеграмма царю от Александры Федоровны из Царского Села: «Крепко благодарю за известие, Татьяна страшно счастлива за полк; тут все то же самое, скучно; нежно целуем, храни Бог. Аликс». Это – всегдашняя ее подпись; Николай подписывает свои к ней телеграммы «Ники». Обычно они переписываются по телеграфу на английском языке, приведенная же депеша дана по-русски, потому что не знали, не придется ли принять ее на какой-нибудь маленькой станции, где телеграфист мог и не знать твердо латинского алфавита.

► Полковник Терехов рассказал об обстоятельствах гибели генерала от кавалерии Александра Васильевича Самсонова, в армии которого он был с самого начала войны. Основная причина гибели II армии – неопытность частей и начальников; они впервые испытали столкновение с хорошо обдумавшим всю операцию противником и попались; не было ни связи, ни тыла, ни обозов, ничего – все в самом хаотическом состоянии, благодаря которому и войска были совершенно деморализованы и дезорганизованы, особенно 13-го и 15-го корпуса. Вторая – ошибка штаба армии, легкомысленно исполнявшего операцию, настойчиво предписанную главнокомандующим фронтом Жилинским, в свою очередь получившим на то приказ Ставки; пошли, ничего не обдумав и не организовав. Недаром попали в плен генералы Клюев, Угрюмов, Преженцов, Пестич, Массалитинов и Ден[66].

При Самсонове все время были начальник штаба генерал-майор Постовский, генерал-квартирмейстер генерал-майор Филимонов, четыре офицера оперативного отделения штаба, два – для поручении и начальник разведывательного отделения. Все остальные чины штаба остались в тылу и гораздо менее повинны во всем происшедшем. Когда началось бегство, отступать пришлось всем. Самсонов и штаб сделали то же самое. Чтобы быть менее заметными гнавшему их противнику, они сошли с лошадей и только уставшего от ходьбы Самсонова усадили потом на коня какого-то встретившегося полковника. Шли долго, до самой ночи. Усталость страшная, разбитость моральная полная… Все сняли с себя погоны и все, что могло выдать их положение и чины. Характерно, что у всех штабных оказались только одна карта и один компас… Ночью решили все-таки остановиться и прилечь в лесу на полтора-два часа. Легли все вместе. Сначала поставили сменную охрану из офицеров же, а потом и тех уложили, видя, что не вынести такой усталости. Часа через два просыпаются – место Самсонова пусто. Начинают звать его – молчание, кричать – ничего. А выстрелы приближаются… Тогда штаб решает, что, зная направление движения, Самсонов найдется, и все идут дальше, приказав денщику генерала отыскать командующего армией. Долго он искал его, наконец нашел в какой-то трясине, и оба пошли по болоту, по колени и выше в воде. Самсонов совершенно изнемог, решил вернуться и найти другую дорогу, вспомнив, что прошли мимо нее. Чтобы не тратить сил зря, он послал денщика назад точнее определить эту дорогу. Тот нашел, вернулся за генералом, а его нет. Солдат кричал, вопил, бегал, рыскал – нет. Наконец ему пришло в голову, что, вероятно, Самсонов сам набрел на путь и ушел по нему уже далеко, а потому денщик решил не искать генерала и идти на соединение со штабными. Явился он через 10 дней, принес даже попону, на которой спал Самсонов в роковую ночь. Подозревали, не убил ли он генерала, не ограбил ли его. Потом стало известно, что Самсонова захватили немцы, он покончил самоубийством и похоронен, а недавно жена перевезла тело его в Россию. Потом приезжал генерал Пантелеев, допрашивал всех, но ничего не мог выяснить. Штабные молчали, никому ничего не рассказывали, потому что переживали ужасный стыд за весь исход боя и операции, те же, кто не попал с ними, были «деликатны» и ни о чем не расспрашивали.

В приказе по X армии от 30 августа 1914 г. сделано официальное указание причин гибели самсоновской армии: «Как выяснилось в настоящее время, главные причины неудачи, постигшей нашу II армию в боях 15–17 августа, заключались в нижеследующем: 1) в значительной, ничем не оправдываемой разброске сил армии ко времени вступления в бой, 2) в отсутствии связи между командующим армией и корпусами, 3) во введении в бой ничтожной части сил, 4) в отсутствии взаимной поддержки между соседними частями, 5) в отсутствии должной инициативы, имевшем своим последствием столь печальный факт, что в то время, когда наши два корпуса, окруженные неприятелем, изнемогали в неравной борьбе, другие корпуса не приняли решительных мер для противодействия этому окружению, хотя обстановка этому вполне способствовала и даже благоприятствовала окружению и уничтожению неприятеля, охватившего наши два корпуса».

Все, кто знал Самсонова и понимает элементарные требования, предъявляемые к современному командующему армией, предвидели такой конец: он был очень достойным человеком, честным и разумным администратором, но бесталанным воином и стратегом. Не знали этого только назначившие его на должность…

Разумеется, вся эта история вполне вскроется только тогда, когда будут опрошены начальники воинских частей и штабов по освобождении их из германского плена. 1-й пехотный Невский полк, в котором я начал свою офицерскую службу в 1893 г., попал почти полностью в составе 13-го корпуса. Какой-то офицер сумел и успел зарыть знамя и, удрав, отрыл его и представил по начальству. Кстати, по рассказу Терехова, когда штаб II армии был в Бобруйске, генерал-квартирмейстер Филимонов разбудил его однажды ночью и приказал сесть и написать воззвание к полякам. Самсонов давно говорил о таком воззвании, но Филимонов все пропускал мимо ушей, а потом вдруг вспомнил, – ну и загорелось, а надо было наступать к Варшаве. Воззвание было составлено в полчаса, без каких бы то ни было указаний начальства.

Наступление в Восточную Пруссию – план генерала Ю.Н. Данилова; им-то он и показал, что не имел понятия о стратегии. По расположению немецких крепостей, туда вовсе нельзя было соваться, что и понимали все, кроме главного «оператора», который называется генерал-квартирмейстером Ставки. Особенно осуждал этот план Алексеев.

► Взамен взятого в плен 13-го корпуса, состоявшего из 1-й и 36-й пехотных дивизий, позже были образованы временные отдельные пехотные бригады из остатков этих полков и их маршевых запасных батальонов. «Твердо верю, – писал по этому поводу главнокомандующий Северо-Западным фронтом Алексеев в приказе от 27 июня 1915 г., – что чины этих запасных батальонов подтвердят, что, несмотря на постигшее, по превратностям войны, несчастие, они – те же славные софийцы, нарвцы, звенигородцы, дорогобужцы и каширцы. О невцах, капорцах и можайцах я не говорю: ряд кровавых боев восстановил славу их полков».

► Еще в сентябре 1915 г. полковник Терехов придумал очень дешевый способ делать подрывные снаряды и снабжать ими особых партизанов, сведенных в небольшие отряды, и представил свой проект в штаб II армии; начальник штаба Квецинский отнесся к этому по-канцелярски; видя такое отношение, Терехов исхлопотал право отправиться в штаб Западного фронта; там как раз ждали перевода Квецинского на должность начальника штаба, и потому Терехову нечего было ждать. Снесшись с полковником Базаровым, он устроил себе вызов в Ставку и привез свой проект сюда. Последний лежал здесь у Пустовойтенко до января; теперь Терехов говорил с Алексеевым около часа; тот очень заинтересовался его мыслью, и только тогда Пустовойтенко стал относиться к проекту иначе. Завтра Терехов получит здесь деньги, даст куда надо телеграммы об изготовлении чего следует, и дело организации особых партизанских разрушительных отрядов скоро пойдет в ход. Так пробивается у нас каждая живая мысль…

► Вчера «Нордзюд» хвастался, что в Дании дела его идут успешно, что, за исключением двух газет, явно германофильских, все получают и печатают его бюллетени, а это – 140 датских газет и журналов, из них 15 столичных и 125 провинциальных; что с посланником (бароном К. К. Буксгевденом) и военным агентом (полковником Потоцким) у него наилучшие отношения. Думаю, что все это надо разделить на 100…

31-е, воскресенье

Телеграмма, полученная начальником штаба: «Распоряжением о недопущении в газетах белых мест, сегодня в Петрограде вошедшим в силу, создаются для печати крайне серьезные осложнения. Письмо с моими по сему поводу соображениями направляется сего числа к вашему высокопревосходительству. Очень просил бы, если возможно по телеграфу, временно приостановить последовавшее сего числа по упомянутому предмету распоряжение. Председатель Совета министров Борис Штюрмер».

По получении этой телеграммы я побежал к Ассановичу, прося его поспешить еще раз доложить этот вопрос генерал-квартирмейстеру, чтобы Алексеев отменил свое решение.

– Я не понимаю, чего вы волнуетесь?

– Да ведь это же – административное введение предварительной цензуры!

– Ну так что же? Введена же она в Германии, а там нет белых мест.

– А в Австрии есть, и она не введена.

– Так то Австрия, где вообще полный беспорядок.

– Но ведь надо же понять роль печати и то, с каким трудом она получила свои права…

– Ну, это нас не касается. Россия воюет, и это – первое и единственное, что мы должны принимать во внимание. Так надо по военным соображениям.

– Но, кроме военных соображений, есть соображения гражданские, политические. Ведь Россия не только воюет, она еще и живет.

– Ну, знаете, это нас нисколько не интересует. Мы не можем становиться в эту плоскость. Я согласен, что, благодаря содействию полковника Носкова, с этой мерой поспешили, но, в сущности, лишний раз подтянуть печать и припугнуть ее не мешает. Пусть чувствует нашу силу и свое положение.

– Ведь Россия будет теперь иметь сведения не того дня, которым будут датированы газеты, а днем позже, так как техника печатания не позволит быстрого выпуска последних известий.

– Ну что за важность? Великое дело, что мы будем знать все сутками позже. Знают же в армии все несколькими днями позже, а то и неделями, и живут же люди и не умирают…

– Теперь к этому все привыкли, теперь белые плеши никого не возбуждают против власти, это могло быть мотивом только в начале войны.

– Ну, как сказать. Все-таки это – протест, и очень неуместный. Нет, я решительно не вмешаюсь в это дело.

Сидевшие около думали точно так же…

Я возмущался, говорил, что быть офицером Генерального штаба – не значит замкнуться в касту и уйти из общества; что надо хоть немного понимать общественные запросы и жизнь страны; что надо же им самим понять свое полное незнакомство с правом и пр., и пр., но все это принимается как бред сумасшедшего. Весь ужас не в том, что эти люди, пройдя высшее военное образование, совершенно ничего не получили в общем своем развитии и не знают того, что понятно любому студенту, а в том, что они не желают ничего знать и считают себя способными управлять всеми сторонами жизни страны… Это ужасное умственное ничтожество не сознает своей ползучести и полной неподготовленности.

– Буду после войны кричать о реформах в военной академии, об открытии всем офицерам глаз на Россию, а не только на казарму и плацы…

– Кричите, а мы будем отвечать вам и докажем, что все это вздор, когда речь идет о войне…

И какая разница: через два часа я сидел в столовой за завтраком среди пяти строевых офицеров, и все они сразу поняли меня, поняли даже суть: это – установление предварительной цензуры, и, конечно, возмущались.

А тут есть и своя подкладка. «Вечернее время» уже недели две подвергнуто предварительной цензуре. В нем нет белых мест, и ему очень невыгодно отличаться в этом отношении от других газет – это раз. Второе: при новом порядке утренние газеты не успеют напечатать к утру целый ряд телеграмм и хроники, зато то и другое появится днем в «Вечернем времени»… Вот на все это Борис Суворин и обратил внимание своего друга, а тот постарался склонить Пустовойтенко, который, не поняв, доложил Алексееву в насвистанном освещении.

«Вечернее время» наказало себя. По распоряжению председателя Совета министров товарищ министра внутренних дел Белецкий исходатайствовал у князя Туманова разрешение снять с 29 января предварительную цензуру с этой газеты, наложенную на нее 5 января. Таким образом, отчасти яма вырыта не вовремя; за газетой осталось ее второе преимущество – дневной выход…

► Начальник штаба написал всем начальникам штабов фронтов, прося немедленно прислать списки всех кандидатов на должность начальников штабов дивизий из числа командиров бригад и полков, два раза отказавшихся от таковых назначений, и впредь периодически присылать такие списки. «Означенные лица будут назначаться начальниками штабов дивизий распоряжением моего штаба без предварительного на то их согласия». Вот они, слуги армии! Получив полк или особенно бригаду, они уже не хотят идти назад, не хотят служить делу, помнят только свои выгоды… Слуги отечества!

► Алексеев сообщил Сазонову, что Филиппеско мог бы посетить Юго-Западный фронт, и просил уведомить о времени его поездки, чтобы сделать соответствующие распоряжения.

► Пустовойтенко сообщил отделу генерал-квартирмейстера, что агент Густав Иванович Олеховский будет проезжать в Данию через Торнео, где жандармская полиция должна оказать ему всякое содействие, «если он не будет вызывать подозрений». Сыск за сыском – такова вся романовская система управления.

► Начальник штаба приказал отпустить Терехову 35 000 р., как он и просил; деньги расходуются им под контролем штаба II армии.

► Сына Алексеева венчал о. Шавельский; никаких воинских нарядов в Смоленске по случаю приезда генерала не делалось – начальник штаба все отменил. Царь не поздравлял Алексеева с семейной радостью.

► Полковник Кудрявцев составил, а наш штаб выпустил брошюру «Общие указания для борьбы за укрепленные полосы». Разумеется, автор не считал нужным обождать отчетов членов миссии полковника Ермолаева из Франции и потому многое совершенно упустил, но очень горд своей работой, сведшейся к компиляции материала, давно имевшего обращение в армии в виде ряда листков и брошюр издания фронтов. Итак, только после полутора лет войны армия получила наконец от Генерального штаба руководство, как ей надо воевать… Читая эту брошюру (71 страница), вы снова и снова видите, что позиционная война совершенно не была нами предвидена, что она свалилась на нашу армию совершенно неожиданно. Вам также делается ясно, что до появления этих «Общих указаний» накануне весны 1916 г. чины Генерального штаба совсем не инструктировали армию, если не считать брошюр фронтов, лучшая из которых – перевод с немецкого прапорщика Г.И. Жукова, по профессии помещика и человека чужого армии, но близкого России. Теперь брошюра Кудрявцева рассылается во все штабы, где она будет лежать месяцами, тихо поспешая в руки воинов. Разве какой-нибудь прапорщик поймет, что ей место не в шкапах штабов, а в руках офицеров и генералов.

Когда я нарочно злю эту касту – Генеральный штаб, рассказывая слышанное мной от Ермолаева о французской армии и ее Генеральном штабе, они улыбаются, как улыбались египетские жрецы в присутствии своих обличителей, и говорят: «Ну, знаете, нам нечего у французов заимствовать»; дальше идет ряд указаний, что нетрудно сидеть на месте и пр. и пр., словом, все то, что, кончив академию, можно было бы уже и не говорить.

– Нашего офицера нечего учить умирать.

– Да, это он умеет.

– Ну, а раз умеет, значит, сумеет и бороться за свою жизнь. Что же касается жалости к жизни солдат как массы, то это – одна штатская сентиментальность…

► Полковник Кудрявцев заявил своим товарищам, что берется быть редактором газеты, которую он, Ассанович и другие считают нужным издавать при Ставке. Думаю, что этим и кончит Пустовойтенко, даже если бы он отказался от моего первоначального мнения сразу по приезде сюда, что газета Ставки – совершенный вздор. Когда я говорю, что никто в обществе не будет ее читать, они, конечно, отвечают: «И не надо, пусть не читают, зато в армии будут читать».

► Абрам Драгомиров, принимавший, по просьбе Алексеева, временное командование 2-м кавалерийским корпусом, предназначенным для прорыва при Буковинской операции (чего осуществить ему не удалось), возвращается в свой 9-й корпус, сдав 2-й великому князю Михаилу Александровичу.

Он просил сегодня Ронжина телеграммой дать ему для переезда с Юго-Западного фронта на Северный три вагона; классный для себя, товарный для вещей и лошадей и платформу для экипажей. «Ваше властное распоряжение раз уже сделало свое дело – я доехал с полным комфортом»… Генеральный штаб!

Штаты нового морского управления проведены Григоровичем без Алексеева, который, кстати сказать, устраняется от доклада морских дел; для него это была новость, о которой он будет докладывать царю. Оклады всем чинам вдвое больше, чем получают офицеры и генералы Генерального штаба, и потому они тоже сильно против.

► Царь вернулся сегодня, в 11 ч вечера, ночевал в вагоне, а завтра утром переедет в дом.

► Штаб Кавказской армии сам себя называет «ставкой главнокомандующего Кавказской армией»…

► 3 февраля будет повешен за шпионство и прочие дела полковник Артур Штюрмер. По словам прапорщика Орлова, вообще до сих пор за государственную измену повешено до 40 военных.

► Злоупотребления среди лиц, приставленных к скоту, ужасающи: в гуртах в 3000 голов сдыхает в день от бескормицы 2000, насилу волоча ноги и валясь друг на друга. Солдаты при гуртах меняют за деньги коров от обывателей, принимая от них совершенно сдыхающих… По расчету одного уполномоченного Министерства земледелия (скот передан им от интендантства недавно), в среднем таким образом корова обходится казне минимум в 300 р. Выгоднее кормить армию сибирскими рябчиками.

► Как видно из телеграммы Иванова начальнику штаба, наш агент на Юго-Западном фронте Рутковский имеет тесные сношения с директором львовского трамвая Рачинским, являющимся и военным агентом Австрии, оставленным во Львове австрийскими властями специально для разведки.

► Довольно близко схожусь с юрисконсультом главного управления военных сообщений Митрофаном Степановичем Поповым. Это единственный здесь человек, с которым есть о чем говорить, не скрывая всех своих мыслей и чувств; он понимает меня, сам переживая ужас всего происходящего и окружающего.

► Сегодня начальник штаба получил от Эверта письмо от 29 января по поводу статьи в № 11 «Русского слова» – «Записка сенатора Д.Н. Любимова», помощника варшавского генерал-губернатора и гофмейстера. Сенатор находит, что население занятых немцами местностей не ответственно за поступки, совершенные во время оккупации и могущие быть подведенными под ст. 108 Уголовного уложения. Эверт категорически протествует; не все-де, как председатель варшавского обывательского комитета князь Эдислав Любомирский, остались, чтобы охранять от немцев своих братьев; есть такие, как член Государственной думы присяжный поверенный Парчевский, которые сошлись с врагом, пользуются его вниманием и орденами. «Понятно опасение польских общественных деятелей, выехавших внутрь империи, за участь тех, которые, оставшись в занятых врагом местностях, чересчур увлеклись национальными идеями и дошли до благоприятствования неприятелю, наряду с коим со стороны населения вообще создалось такое отношение к переживаемым событиям, при котором даже водворить негласного агента представляется крайне затруднительным». «Мы с полным основанием вправе ожидать от верного России польского населения иного образа действий. Оставшиеся в тылу неприятеля польские общественные деятели обязаны использовать свое влияние на население, преследуя только одну мысль, а именно о том, что поляки и все население в тылу должны всеми силами, всеми доступными им средствами и способами вести борьбу с неприятелем, дабы по возможности дезорганизовать тыл врага и парализовать его начинания. Создание партизанских отрядов для систематического истребления небольших неприятельских команд, одиночных людей и обозов, постоянная порча путей сообщения, телефонных и телеграфных проводов, наблюдение за малейшими передвижениями и приготовлениями врага и сообщение об этом нам – вот что составляет в настоящее время задачу всех верных русских подданных, оставшихся в тылу неприятеля. Вместе с тем население должно оказывать пассивное, а где возможно, и активное сопротивление всем распоряжениям, исходящим от врага. В интересах дела важно, что нахождение населения в занятых неприятелем местностях было для него постоянным источником слабости, а для нас – нашей силы; население должно проникнуться той мыслью, что всякий вред врагу является помощью нам. Только при этих условиях население, в частности поляки, исполнит свой долг перед Россией и вправе ожидать в будущем особого к себе внимания. Всякое иное, кроме враждебного, отношение со стороны населения к неприятелю недопустимо».

Резолюция начальника штаба 31 января: «Вполне соглашаюсь с этим взглядом; сообщить его председателю Совета министров и министру внутренних дел, указать на неуместность деяний сен. Любимова, сообщить и председателю Гос. думы…» Да, для меня окончательно ясно, что Алексеев лишен не только элементарного понимания политических вопросов, но и тех азбучных политических знаний, которые, казалось бы, должен был иметь офицер Генерального штаба, проходивший историю. Впрочем, профессора истории в академии были всегда из таких научных «патриотических» подвалов, что и ожидать от них нечего… И это руководители армии на территории трети страны!..

Февраль

1-е, понедельник

Полковник Терехов рассказал кое-что об организации разведки в больших штабах.

В мирное время он заведовал разведывательным отделением штаба самого важного военного округа – Варшавского. В год на покупку у немцев документов, планов и прочего ему отпускалось 35 000 р. Разумеется, это – капля в море. Агентов у него было десять-двенадцать; иметь больше нельзя было по деньгам, а теперь в одной II армии в месяц расходуют 20 000 р. Трое агентов было в Восточной Пруссии, трое – в Познани и т. д. Ясно, что с объявлением войны пришлось все создавать наново, и только одна II армия имела тогда уже до 200 агентов.

Кто попал в агенты разведки, тому возврата нет. С самого начала каждого вступающего стараются так запутать и навсегда скомпрометировать перед своими, что потом, если он вздумает отойти от своей почтенной профессии, его или предадут немцам, или просто спустят со света. Больше полугода ни одного обыкновенного шпиона не держат, потому что этот срок они служат «добросовестно», то есть дают довольно ценный материал, а потом начинают шантажировать и лениться; затем их обходят поручениями, но держат под постоянным наблюдением.

Теперь их фотографируют в разных видах по штабам, а в мирное время это делалось иногда попросту в коммерческих фотографиях; поэтому ясно, что немцы могли просто покупать их карточки и подбирать коллекции, что и делали. Цены за услуги были такие: например, за экземпляр справочной книжки для офицеров немецкого Генерального штаба было заплачено 1500 р.; за массу документов об одной крепости в Познани в течение года было уплачено 20 000 р.; даме за поездки в Германию за разными «материалами», под видом скупщицы контрабандных сигар, платилось по 300 р. за поездку. Некоторые агенты привозили ключи от секретных крепостных и других шкапов с немецкими военными документами; тогда в течение нескольких часов с них делали дублеты и вручали агенту одну копию и оригинал; первую, чтобы он сам мог попадать в шкап, подлинник – для возвращения на место, откуда было выкрадено на короткое время.

Секретные документы не всегда продаются, а иногда даются лишь на время; тогда с них снимают фотографию; есть целая коллекция небольших книжечек, со спичечную коробку, которые являются точной копией какой-нибудь печатной книжки или писаного «дела».

Терехов по несколько раз в день и сейчас переодевается в штатское; револьвер всегда при нем; иногда его сопровождают два-три переодетых сыщика. У агентов он никогда ничего не пьет и не ест, опасаясь отравы, даже не курит их папирос.

Сейчас во II армии существуют три школы для агентов, где ведутся усиленные ежедневные занятия; вступившему туда тоже уж нет возврата…

И будучи человеком, по-видимому, очень порядочным, Терехов говорит обо всем этом с увлечением, как аматёр своего дела. Он дал за войну из Варшавы до 500 агентов разным штабам.

Генерала Николая Степановича Батюшина напрасно, по его мнению, считают знатоком разведки: почти все приглашенные им агенты оказались «двойными». Работает он много, но дела своего как следует не знает. Дело Мясоедова поднято и ведено главным образом благодаря настойчивости Бонч-Бруевича, помогал Батюшин.

► За январь 1916 г. в Бухаресте агентом «Нордзюда» истрачено 580 р. и 450 р. на экстренные дела, а в Стокгольме – 280 крон. Хорошо, что не больше, при той бесталанности, с которой ведет это дело отчасти Ассанович, а наблюдает и руководит им, по закону, Пустовойтенко.

► Носков сказал Ассановичу, как офицеру, заведующему печатью: «Слава богу, что я не приложил свою руку к делу о белых местах, – теперь вас так проберут в Государственной думе, что только клочья полетят». Ловко организовано…

Получив телеграмму Штюрмера, начальник штаба сказал: «Надо отстаивать». Пустовойтенко, конечно, за ним: «Надо поступать так, как я во время командования полком: в моем полку я командир, и, что приказал, будет исполнено».

2-е, вторник

Сегодня долго беседовал с Пустовойтенко о белых местах. Вот человек, лишенный всякого понимания гражданской жизни и тоже считающий, что оно ему и не нужно. «Все люди в России должны сейчас мыслить, как один человек, а потому какие там белые места! Откуда они возьмутся? Когда я командовал Гроховским полком, то все 105 офицеров думали, как я, все одинаково; то же должно быть сейчас в России и в ее печати…» Однако я успел ему сказать все, что надо, и припугнуть Думой, чем парировал удар Носкова по неповинному Ассановичу. Теперь пусть делают что хотят. Он уже сдал на телеграф ответ начальника штаба Штюрмеру, но во время нашего разговора вдруг вызвал Ассановича и приказал ему немедленно снять депешу с аппарата (передача уже была начата) и ждать другую. Эта другая была послана сегодня же до получения письма, обещанного Штюрмером. Алексеев указал, что запрещение белых мест сделано, ввиду просьбы Горемыкина и желания царя, чтобы в вопросе о цензуре Ставка была в согласии с ведомством внутренних дел. «Председателем Совета министров возражений сделано не было, и распоряжение вошло в силу. Означенное распоряжение (Ассанович, по свойственной ему рассеянности, написал «положение») явилось, таким образом, исключительным следствием желания бывшего председателя Совета министров; поэтому, если в настоящее время отмена этого распоряжения, по вашему мнению, будет согласоваться с внутренними интересами государства, я отменю это распоряжение».

Теперь я больше ничего сказать не имею. Все!

► Саввич командует 16-м корпусом.

► Сегодня слышал происходивший за стеной доклад начальника штаба царю. Он характеризовал ему командующих армиями и командиров корпусов. Вопрос шел о выборе главнокомандующоего Северном фронтом, вместо Плеве, и о замене этого кандидата кем-нибудь из командиров корпусов. Мало о ком Алексеев отзывался вполне хорошо, из первых – о Щербачеве, оговорясь, что декабрьская галицийская операция, конечно, неудачна, но, вероятно, это – вина его штаба. Он докладывает достойным тоном, в голосе его звучат серьезность, искренность и нелицеприятное, высоко понимаемое служение родине. В характеристиках людей он очень осторожен, но правдив. Царь и не замечает, что перед ним ежедневно происходит благоговейное служение долгу человека, который все еще надеется свести его в плоскость честного служения стране из пошлых плоскостей Воейкова, Нилова, Распутина, жены и придворной челяди. Это – просто какое-то митрополичье служение… Но не в коня корм.

► Представители Министерства земледелия при полевом интенданте, Владимир Андреевич Садовень и Николай Васильевич Рухлов (брат бывшего министра), ровно ничего не делают, что не мешает им получать громадные оклады, какие-то сказочные подъемные из Петрограда сюда, словом, синекурствовать даже без всякой декорации дела.

► Эрзерум берут, как игрушку. Вот и мало от Юденича ждали. Конечно, смысл этого маневра разработан Алексеевым, но им он хорошо приведен в исполнение. Юденич, к сожалению, не типичная фигура в нашей армии, а одно из привлекающих к себе широкие симпатии исключений. Когда началась война с Турцией, он был начальником штаба Кавказского военного округа. С большим чисто военным образованием, он проявил много военно-административных способностей, которые Кавказская армия оценила, как только вступила в дело: все было на месте и вовремя. Официально руководивший операциями бездарный канцелярист Александр Захарьевич Мышлаевский ничего без Юденича не делал. После нескольких удачных операций последний был назначен командующим армией. Работоспособность этого человека не уступает алексеевской, простота и скромность роднят их еще больше. При дворе его не особенно долюбливают, зная его совершенно независимый характер и органическое неумение кланяться. Жаль только, что, судя по многим бумагам о гражданском управлении Кавказом, и Юденичу не дано понимать азбуку государственной жизни, а слышанные мною некоторые его выражения показывают, что он во многом совершенно хаотичен, примыкая кое в чем к Пуришкевичу, кое в чем к… народным социалистам… Да еще около Николай Николаевич, то есть олицетворенный хаос всяких крайностей.

► Сегодня начальником штаба получено большое письмо Плеве от 30 января. Он указывает, что соображения начальника штаба о крайней необходимости с глубоким вниманием отнестись к сбережению денежных средств государства уже преподаны им подлежащим чинам армий и учреждений фронта. «Я отчетливо вижу глубокое уже сознание ближайшими сотрудниками важности высказанных вами соображений, постоянно сопровождаемое настойчивым с их стороны требованием осуществления всеми подведомственными им чинами и учреждениями разумной бережливости». На соблюдение строгой бережливости в расходовании средств учреждениями многочисленных инженерных организаций общественных и гражданских ведомств обращено особое внимание. «Даже при исполнении работ, признанных неотложными, многие отдельные части их, без особого ущерба обеспеченности успеха нашего, могли бы быть выключены из заданий инженерным строительствам и отнесены к делу самих войск, имеющих впоследствии использовать эти заблаговременные сооружения». «Полагаю уместным строго пресечь, как заблаговременные, все те работы по укреплению позиций, которые не требуют для осуществления своего столько времени, труда и искусства, что могли бы оказаться для самих войск непосильными. Полагаю также, что весьма существенного сокращения расходов действующей армии можно было бы достигнуть, включив разрастающуюся деятельность всевозможных многочисленных вспомогательных организаций в пределы удовлетворения действительно насущных потребностей нашей армии». «В составе организаций есть немало лиц, подлежащих привлечению в ряды армии, где и была бы использована их специальная подготовка без каких-либо особых расходов на содержание этих лиц. Между тем весьма крупное число таких лиц находит себе назначение во всевозможных организациях и получает освобождение от призыва непосредственно в состав армии. При этом лица эти сохраняют денежное содержание по должностям их постоянного служения, а в составе организаций приобретают, независимо от сего, право на особое еще весьма крупное вознаграждение, что и вызывает совершенно несообразное расходование средств государства». С этой стороны Плеве уже приняты некоторые меры. Направленная к дежурному генералу, эта бумага пришла от него с надписью: «Вопрос о привлечении на действительную службу уполномоченных разного рода организаций мною уже поднят ранее, и начальник Генерального штаба ответил, что в будущем из лиц этой категории отсрочки предположено давать только тем, которым более 26 лет, остальные же подлежат призыву».

► 30 января генерал-квартирмейстер Западного фронта Лебедев просил о командировании на фронт для несения цензорских обязанностей по почтовой корреспонденции почтовых чиновников 1-го разряда и о возложении цензуры на местных земских начальников и на эвакуированных из занятых противником местностей классных чинов полиции. Пустовойтенко согласился только на первую группу лиц.

3-е, среда

Очень много оживления внесла весть о взятии Эрзерума, оповещенная Ронжиным при выходе после завтрака из столовой. Он сам получил ее от нашего офицера, пришедшего для этого в собрание.

Генерал Михаил Алексеевич Пржевальский отличился тем, что неожиданно для турок ударил с своими туркестанскими войсками на Эрзерум с севера. Он жил в Эрзеруме 6 лет под видом секретаря нашего генерального консула, а на самом деле в роли военного агента, очень сблизился с турками, которых охотно принимал у себя дома, и узнал все, что надо. За хромоту турки прозвали его «батал паша». В числе передовых войск были и ополченские дружины, которые отлично работали.

Наши войска, следуя примеру турок, истребляют при занятии селений… детей и женщин, говоря, что, по крайней мере, впредь будет спокойнее. Сидя в домашнем уюте, оцениваешь это как величайшее зверство, а побывав в атмосфере похода, даже не тяжелого и опасного кавказского, не прощаешь, конечно, но понимаешь.

► Именем царя начальник штаба предписал Юденичу продолжать энергичное преследование турок.

► Сегодня начальник штаба докладывал царю о слишком высоких окладах чинов нашего морского штаба. Николай сказал, что подумает и завтра решит. Он говорит с Алексеевым очень ровным, спокойным голосом.

► Только сегодня получено письмо Штюрмера от 31 января. Поддержав соображения своей телеграммы, он приложил копию записки, поданной ему советом Общества редакторов ежедневных газет Петрограда, указав, что аргументацию его он «не может не признать вполне основательной», и добавив от себя еще новый аргумент: «Накануне открытия сессии законодательных учреждений создавать какие-либо затруднения для печати нежелательно»… Вслед за тем получена и его телеграмма: «По соображениям, основанным на внутренних в настоящее время интересах государства, покорнейше прошу ваше выс-во не отказать об отмене распоряжения о недопущении белых пропусков в газетах».

Начальник штаба телеграфировал главнокомандующим фронтами: «Председатель Совета министров, по соображениям, основанным на внутренних в настоящее время интересах государства, просит об отмене распоряжения о недопущении белых пропусков в газетах, ввиду чего прошу исполнение по сношению моему от 15 января приостановить, а сделанные распоряжения отменить».

Ассанович сказал мне: «Вы можете себя поздравить с победой».

► Сейчас у начальника штаба сидит выписанный сюда Носковым сотрудник «Вечернего времени» А. Ксюнин.

► Привожу выдержки из недавнего письма пехотного офицера Юго-Западного фронта, по мнению его же начальства, «правдиво рисующего современное отношение армии к происходящим событиям и заставляющего задуматься об устранении недочетов армии, которые так ярко отмечены в письме».

«Да, дух в армии пал, это – факт неоспоримый. Об этом лучше всего можно судить здесь, в окопах… Жажда мира разлагает дух армии. Необходимо принять теперь же всевозможные меры, чтобы нашей дорогой родине не пришлось переживать новых тяжелых испытаний. Вера в помощь младшего офицерского состава не может оправдаться. Ведь мы, сидящие в окопах, – „обреченные“. Офицеры это чувствуют так же, а может быть, и сильнее нижних чинов. Недаром наше начальство постоянно грозит проштрафившимся в чем-либо офицерам, находящимся в близком тылу: „Я вас пошлю в окопы“. Впрочем, эта угроза не сходит с уст начальства и по отношению к нижним чинам и очень часто приводится в исполнение. Как могут люди, глядевшие неоднократно в лицо смерти, потерявшие веру в победу, находящиеся постоянно и теперь под угрозой смерти и мечтающие о мире, внушить бодрость духа, веру в победу и сознание ее необходимости? При всем желании они этого сделать не смогут.

Увеселения, музыка, игры… Но ведь мы фактически отдыха не имеем никогда: в те редкие дни, когда бываем в дивизионном резерве, роты почти ежедневно ходят за 6–8 верст на саперные работы, и то, что можно было бы сделать в несколько дней, благодаря спешке, отсутствию заранее выработанного плана и отсутствию урочной системы (когда ее можно применять) и достаточного числа инструментов, работается долгие недели. В дни такого отдыха нет времени даже заняться обучением нижних чинов. А как это необходимо! В некоторых полках три четверти состава штыков состоит из 19-летних парней (солдатами их назвать нельзя), прошедших шестинедельный курс обучения в запасных батальонах и несколько недель обучавшихся в учебных полках или батальонах при штабах дивизий. По причине необученности нижних чинов, у офицеров совершенно отсутствует вера в своих солдат, и последние, конечно, это чувствуют и даже знают, потому что это не скрывается. Для поднятия духа в армии нужно прежде всего запретить между всеми чинами разговоры о мире, как вредные и в настоящее время антипатриотические. Нужно изъять из обращения в армии газеты антипатриотические и пессимистически настроенные, вроде „Киевской мысли“, кстати очень распространенной теперь у нас. Нужно запретить газетам вздорные корреспонденции под рубрикой „Толки о мире“, да и вообще писать что-либо о мире. Нужно постоянно внушать офицерам, чтобы они старались быть как можно ближе к солдату, чтобы это требование, уже предъявлявшееся, не оставалось только на бумаге. А главное, нужно создать специальный орган печати с талантливыми сотрудниками (непременно военными), который в понятном, ясном изложении сумел бы внушить всем чинам, что преждевременный мир приведет Россию на край гибели, который сумел бы внушить веру в победу и поднять дух армии; это должна быть обыкновенная газета, ежедневная, с самыми свежими новостями не только военной, но и внутренней жизни страны (потому что ведь нужно, чтобы этот орган пользовался доверием и любовью и охотно читался бы), но систематически преследующая определенную выше цель. Если нельзя создать такой специальный орган, нужно обратиться к существующим патриотическим (но не узкопартийным) органам печати, которые с начала войны не переставали воспитывать в обществе бодрость духа и веру в окончательную нашу победу; они, думаю, добровольно и охотно согласятся взять на себя упомянутую выше миссию, тем более что это связано с увеличением их дохода.

Такие газеты нужно выписывать в роты и команды не по одному экземпляру на каждую, как это делается теперь, да и то не во всех полках, а десятками, и притом так, чтобы в каждую роту выписывалась не одна, а несколько газет, издаваемых в разных концах нашего отечества. Сознательное отношение к войне и к ее целям изменит дух армии. Нужно, наконец, более внимательное и любовное отношение к нуждам офицеров и солдат высших начальников, начиная с командиров полков.

Нужно, чтобы не только в официальных реляциях и газетах употреблялись выражения „наши доблестные войска“, „наши чудо-богатыри“, но чтобы и в действительности те серые люди, которые несут на себе всю тяжесть войны, не были только в положении подозреваемых в трусости, в измене (меры строгости необходимы – это истина неоспоримая), но чтобы еще более они видели доверие и веру в них и ободрение и поощрение не только в случае удачных операций: у нас не жалеют наград в случае удачи и чрезмерно скупы на них при неудачах, как будто удача или неудача зависит только от доблести войск, а не также, например, от тщательно продуманного и выполненного объединения, главным образом пехоты и артиллерии или от тщательного знакомства лиц, управляющих боем, с обстановкой в широком смысле слова и умения их ориентироваться в ней».

Из комментариев, сделанных к этому письму начальником

19-й пехотной дивизии генерал-лейтенантом Нечволодовым (автором «патриотических» учебников по русской истории) приведу наиболее существенное:

«Поразительно, до чего большинство полковых священников не умеют сказать даже самой обыкновенной проповеди. Некоторые священники так усердствуют в изображении ужасов войны и жестокости и коварства злого, сильного и искусного врага, впадая при этом в такой минорный тон, что могут вызвать только удручающее настроение вместо подбадривающего. Мне почти не приходилось слышать, чтобы священник сказал короткое, но искреннее и глубокое слово и упомянул хотя бы о том, что за каждого из нижних чинов ежедневно молятся его родители и что, памятуя родительскую молитву, люди должны спокойно и бодро идти в бой за то правое и святое дело, за которое Россия ведет войну. Посещение окопов должно быть для священников ежедневным, обыденным делом, причем в помощь им следовало бы командировать иеромонахов из монастырей, а также и надежных священников из беженцев. Теперь же, к сожалению, в весьма многих частях посещение священником окопов является столь же необычным, как и посещение их начальствующими лицами, причем обыкновенно результатом этого посещения является составление наградного листа с представлением посетившего окопы священника к наперсному кресту».

«Полковые священники назначали за двухкопеечные свечи по 20 коп., мотивируя это тем, что воск очень вздорожал».

«Главная трудность занятия заключается в том, что данные опыта 18-месячной войны на нашем фронте и на фронте наших союзников совершенно еще не приведены в ясную и стройную систему».

«У нас до сих пор еще не установлены общие для всех армий типы окопов, ни в отношении профили, ни в отношении плана».

«Окопы, сооруженные военными инженерами в тылу, возбуждают иногда сильное недоумение – до того они неискусно применены к местности и совершенно не маскированы. Иногда, во время рекогносцировок, проезжая мимо таких окопов, приходится слышать мнение строевых офицеров: „Не дай бог драться в таких окопах. Если придется их занимать, сейчас же выроем новые“. Полная оторванность корпуса военных инженеров в мирное время от войск осталась, к сожалению, и на военное время, а потому иногда и встречается такая большая несогласованность во взглядах на сооружение тыловых позиций».

Дальше много говорится о том, что атака и оборона укрепленных позиций – дело совершенно не изученное в армии и никем еще не инструктированное…

Затем Нечволодов посвящает много места критике нелепых отношений начальства к подчиненным, резкости, ругани, одергиванию, грубости, вообще неумению уважать офицера, полной безнаказанности всех этих проявлений, непониманию психологии войск и солдата, имеющего такого обруганного начальника со стороны тех, кого он вообще не видит близко к позициям и опасности.

«Ложные донесения составляют, к сожалению, довольно сильно распространенное зло в нашей армии».

Указывается на крайнюю несправедливость в раздаче наград, на неудовлетворительность статута о Георгии, когда нельзя просить о награждении, на массу обид в этой области и горькое чувство бойцов, месть и личную злобу со стороны начальников.

► Получил письмо от солдата своей роты Дмитрия Разоренова, прошедшего у меня и учебную команду. «Во первых строках сего письма и первым долгом мы сердечно и ото всей души благодарим вас, ваше высокоблагородие, за вашу память и чувства к нам. Мы не знаем конца восторга от вашего письма и также не знаем его цены, оно для нас очень дорого, как от любимого и справедливого, при том же глубоко уважаемого нашего начальника. Мы не ждали и даже не думали, что вы так отнесетесь к нашему письму. Ваше высокоблагородие, простите следующее: не могу вас беспокоить, мы отвыкли думать о себе и также думать, чтобы о нас кто-либо думал, а когда получили от вас письмо (и прежде подарки), мы только об себе могли сказать: есть добрый, любимый и наш добрый, глубоко уважаемый начальник, который помнит о нас вдалеке от своей родины. И еще, ваше высокоблагородие, все покамест живы и здоровы, слава Богу, и вам желаем ото всей души быть здоровым. Мы будем помнить о вас по свою смерть, и я в особенности; если суждено быть здоровому, вернуться с поля брани, я всегда справлюсь о вас, ваше высокоблагородие, и о вашем здоровье. С глубоким уважением к вам, Дмитрий Разоренов».

Сколько здесь простой, глубокой симпатии и любви, сколько нежности – и только за человеческое отношение, всегда полное строгости по службе. Как мало надо этому солдату, и как мало кто понимает его богатое, честное нутро.

4-е, четверг

Закончил разборку массы дел из особых «походных» железных ящиков делопроизводства Ассановича, похожих больше на свалочное место, чем на текущий архив военного времени, где так нужен порядок для быстрой и полной справки. Очень характерно для этого типичного чиновника в мундире Генерального штаба, что масса важных бумаг, например телеграммы о смене великого князя Николая Николаевича и Янушкевича и другие, подшиты в дела, называемые спасительным «разное»… Системы никакой, хаос страшный. Все, что касается цензуры и корреспондентов (художников, фотографов), мною уже раньше было приведено в порядок. И вместе с тем мне не мешали снимать копии на глазах всех присутствующих, просто не видя этого моего систематического занятия.

► Ксюнин беседовал вчера с начальником штаба около часу; сегодня он был представлен на площадке, на ходу, уходившему с доклада царю и поднес ему свою книжку «Народ на войне»; это – перепечатка бесталанных, но звучных статеек из «Нового времени». Не понимаю Алексеева, совершенно не понимаю. Как можно оказывать какое-нибудь внимание таким господам?! Помню, впервые я видел Ксюнина в 1902 г., как репортера «Петербургского листка» или «Петербургской газеты», на международном съезде криминалистов. Уж на что тогда были серые репортеры (один справлялся в бюро съезда, где помещается институт условного осуждения), а Ксюнин, в пальто с серым барашковым воротником и в такой же шапке, был серее многих. И то было его настоящее место. После 1905 г. вся газетная тля повылезла наверх, заняв по редакциям перерожденной информационной прессы выдающиеся места, с которых писателям идейной печати пришлось бежать без оглядки. Разумеется, после приема Ксюнина Алексеевым он был принят и Пустовойтенко.

► Сегодня начальник штаба докладывал царю о взятии Эрзерума спокойно, тоном профессора, уверенного, что после целого ряда мер больной выздоровеет и покажет свои силы.

► Командиры гвардейских частей назначаются всегда царем, которому дают лишь список кандидатов.

► В обществе ходят слухи, что все важные операции разрабатываются здесь на военных советах и что Куропаткин до командования гренадерским корпусом состоял членом такого совета. Все это – совершенный вздор. Ни одного совета до сих пор не было.

► На днях при разговоре о белых местах Пустовойтенко спросил меня: «Что же, когда приедут корреспонденты?» – «Они не приедут, пока не получат здесь подходящих условий для своей работы». – «Какие еще там условия?! Они очень просты: поддерживай армию и делай то, что нам надо». – «Этого мало» и т. д. Который раз все одно и то же, а дальше ни с места.

► Начальник штаба занят сегодня составлением той части доклада (самой главной), который Поливанов сделает Государственной думе. Тут и состояние армии, и ближайшие надежды, и состояние продовольственного дела, снабжения и пр., и пр. Все это он пишет сам; его почерком будет около 7–8 писчих листов. Завтра надо этот доклад прочесть царю.

► На свадебном обеде сына Алексеев объявил С.М. Крупина женихом своей дочери. И что же? Кондзеровский поздравлял здесь Крупина и изъяснялся ему в своих теплых чувствах; за ним, конечно, Носков и другие.

► В августе прошлого года царь хотел назначить генерал-квартирмейстером человека, удовлетворяющего трем условиям: 1) георгиевского кавалера, 2) строевого начальника и 3) популярного в армии. Кандидатами его были Щербачев и Абрам Драгомиров. Теперь Алексеев, оплошавший тогда, когда не представлял себе ясно роль свою и генерал-квартирмейстера Ставки, уже не может удалить Пустовойтенко, мучается этим и только иногда дает ему понять, что не совсем удовлетворен его работой.

► Вчера у начальника штаба была довольно крупная беседа с принцем А.П. Ольденбургским (или, как теперь его называют, Ольденгородским). Тот, по обыкновению, стал скоро терять спокойствие, но и Алексеев прикрикнул: «Да что вы, ваше высочество, думаете, что мы все здесь только и заняты, что вашей санитарной частью?!» Стоял крик… Ольденбургский вообще ничего не имеет против, если его одергивают, – это действует на него успокаивающе.

5-е, пятница

Сегодня Алексеев читал царю свою часть доклада Поливанова для Думы. Общее с союзниками наступление выпадает на наш март – апрель. Безнадежна совместная работа с сильной итальянской армией; в планах союзников на нее возлагается мало. Ввиду неопределенности политического и военного положения Румынии там приходится держать лишние войска; нам тяжело на юге по невыясненности будущего. Лучшие из выставленных против России немецкие войска сконцентрированы сейчас на Северном фронте, на остальных наших фронтах они хуже, но зато мы преобладаем там почти вдвое. Сейчас мы имеем на Северном фронте 38 батальонов – 266 000 штыков и 263 эскадрона – 35 000 шашек; на Западном фронте 517 батальонов – 540 000 штыков. Вот все, что я успел записать точно.

► Ксюнину назначен прием у Воейкова; вероятно, последний осуществит свою циничную мысль о прославлении «Куваки», после чего только и сменит гнев на милость. Носкова он называет «хвастуном», но все-таки ласков с ним.

► «Затруднения, испытываемые Россией». Под этим заглавием появилась статья Диллона в февральской книжке Contemporary Review. Она заслуживает быть приведенной здесь в выдержках, как исторический документ, по которому можно оценивать внимательность изучения Англией своего союзника. Автор находит, что из трех держав Согласия, вызванных на бой Германией в 1914 г., Россия была менее всех подготовлена к европейской войне. Свободе действий, а в некоторых случаях и свободе выбора России мешали финансовые, экономические и политические путы, постепенно и почти незаметно сплетенные Германией. Этой сетью некоторые органы русской национальной жизни были охвачены, парализованы и связаны с «фатерландом». Германские интриги и подпольные козни, скрытые под личиной симпатии, то в пользу автократии, то в пользу социализма, одержали крупные победы в России: русские банки были порабощены германскими финансовыми учреждениями; старинные германские колонии в России были объединены и прекрасно организованы; красноречивые защитники и влиятельные сановники пропагандировали германские идеи и интересы в России, клонившиеся к вреду русской государственной политики; великая Россия была в полной зависимости от своего врага в деле военного снаряжения и всяких технических приспособлений, необходимых для ведения войны.

Со времен Петра Великого тевтонское влияние, подобно раковой опухоли, вливало тонкий яд в русский государственный организм, последствия чего только теперь обнаруживаются. В России было две дворцовые революции, вызванные реакцией против иностранного засилья.

Первым государем, возмутившимся против тевтонского господства в России, был Александр III, не скрывавший своего сильного недовольства германскими приемами. Однако враждебный германизму царь не мог освободить своих владений от тевтонского яда без содействия армии чиновников. Последние оказали пассивное сопротивление, и проект реформ оказался бесплодным. Для освобождения России из германской сети необходима была война между этими народами.

При драгоценном содействии своих сородичей в Прибалтийских губерниях тевтоны германизовали Россию, проникнув во все сферы русской внутренней политики. Они имели представителей при дворе, в рядах негласной и парламентской оппозиции. На заводах и в других промышленных и торговых предприятиях германцы организовывали забастовки, созывали митинги и составляли заговоры. Все в России делалось с ведома германцев; весьма редко даже конфиденциальные доклады царю составлялись без ведома берлинских властей и без вмешательства их агентов в Петрограде. В 1914 г. весьма конфиденциальный меморандум стал известен в Берлине вскоре после представления его на усмотрение царя, оказав известное влияние на возникновение войны.

Экономическое завоевание России значительно облегчалось германскими колониями, рассеянными по всей России. Казалось бы, что колонисты имели возможность ассимилироваться, но многие даже не говорят по-русски. Они до сих пор считают себя германцами, а своим государем Вильгельма. Во время последних военных неудач России эти паразиты на политическом организме России проявляли свою радость всякими неподобающими способами.

Задолго до войны Берлин сознал значение этих колоний в деле мирного проникновения и политической пропаганды. В колонии посылались странствующие учителя из «фатерланда». Колонисты, которые, казалось бы, должны были бы более всего интересоваться плодородностью своих участков, стали приобретать земли, важные в стратегическом отношении. Немцы захватили в свои руки некоторые земства и сумели приобрести значительное влияние при выборах в Государственную думу. Министры царя с большим трудом перевозили сотни тысяч переселенцев в девственные леса Восточной Сибири, а в самом сердце Европейской России сотни тысяч пришельцев, при помощи германского колониального банка, приобретали участки переселенцев.

Наряду с германскими колониями Россия была наводнена целым рядом промышленных и торговых германских предприятий, казавшихся вначале безвредными, но превратившихся в руках эмиссаров из Берлина в опасные орудия тевтонского господства. Германцы образовали синдикаты, произвели коренную ломку русской железнодорожной политики, монополизировали металлургические заводы. Крупную роль сыграли банки, на основание которых было собрано около 30 миллионов рублей. Эти банки набрали вкладов до нескольких сот миллионов рублей, употребляя эти деньги на порабощение русских рынков, промышленных предприятий и отдельных личностей. Русские фирмы или разорялись недобросовестной конкуренцией, или же были вынуждены присоединяться к синдикату, теряя свой народный характер. Готовясь к войне, которая должна была возвысить Германию над всеми народами, эти синдикаты следовали указаниям из Берлина, сеяли раздор между русскими фирмами и государственными учреждениями, организовали забастовки, платили забастовщикам, лишая таким образом русское государство промышленных органов, необходимых в военное время. В момент объявления войны вся хлопчатобумажная промышленность России была в германских руках. Deutsche Bank организовал нефтяной синдикат, скупил массу акций русских нефтяных предприятий, а известный германский банк Disconto Gesellschaft провел одного из своих директоров в члены правления товарищества Нобель.

В Царстве Польском, где оборот текстильной промышленности оценивался в 294 000 000 рублей, 7з всех заводов принадлежала германцам, причем германские заводы выпускали товаров ежегодно на 150 000 000 рублей. На германские деньги был создан синдикат, потребовавший, согласно официальному расследованию, произведенному сенатором Нейдгардом, двойные цены за постройку военных судов в Николаеве. Это не слух; договор был предъявлен Государственной думе А.Н. Хвостовым. Русский крестьянин платит налоги для постройки флота, и Государственная дума в патриотическом порыве ассигнует, скажем, 500 миллионов рублей для этой цели. Но русский народ должен заплатить лишних 500 миллионов, чтобы получить желаемое. Этот 100 %-ный налог взимается германскими паразитами с русского народа. Трудно придумать что-либо хитрее тевтонской выдумки, которая одновременно удовлетворяла жадность делающих деньги и наносила страшный удар русскому государству. Говорят, что половина акций известных Путиловских заводов принадлежит австрийским заводам «Шкода».

В начале нынешней войны, когда нужда в военном снаряжении становилась все настоятельнее, заводы, находящиеся под руководством немцев и германских агентов, упорно уменьшали свою продуктивность. Вездесущие банки скупали зерно и сахар, запрятывая эти продукты в свои склады. Население страдает, ропщет и осуждает правительство. Государственная дума упрекает власть за то, что она отдает население в жертву грабителям, обогащающимся при помощи германских капиталов.

Трудно переоценить значение и роль банков, финансированных германскими капиталами в России. Банки являются центром для собирания всякого рода справок и сведений. Их политическое влияние громадно. Эти банки содействовали германскому ввозу: в 1910 г. из общей суммы русского ввоза 953 миллиона рублей на долю Германии пришлось 440 миллионов рублей. В 1901 г. германский ввоз достигал 31 % общего ввоза в Россию, в 1905 г. процент этот повысился до 42 %, а в 1913 г. – до 50 %. Если прибавить к этому чистую прибыль, полученную германскими промышленными и торговыми предприятиями в России, то станет понятно, почему Россию называли «крупной германской колонией». К экономическим результатам следует присоединить еще и политические.

Вначале германские предприятия в России отчасти создавались с целью избежать таможенного обложения на изделия промышленности. Получалась узаконенная контрабанда. В России германскими были: 3/4 текстильной и металлургической промышленности, все химические заводы, пивоваренные заводы, 85 % электрических предприятий и 70 % газовых заводов. В частные русские железные дороги вложено 628 миллионов рублей германского капитала. Из первых 32 выпусков русских городских займов 22 были выпущены в «фатерланде».

Необходимость вести борьбу со столь могущественным врагом в собственных пределах до невероятности усилила затруднения, испытываемые Россией. Незадолго до начала войны в России стало проявляться известное беспокойство, стремление свергнуть германское иго. Признаки подобного движения стали обнаруживаться в печати, в коммерческих кругах, в Государственной думе. Все эти стремления получили яркое выражение в решимости русского правительства, под руководством В.Н. Коковцева, отказаться от возобновления торгового договора с Германией. Результатом переговоров, в чем не сомневался покойный граф Витте, должна была быть русско-германская война.

Диллон не согласен с лицами, считающими, что война была величайшей ошибкой, сделанной Гогенцоллернами со времени объединения Германии. Берлин прекрасно знал, что Россия собирается лишить Германию всех преимуществ, дарованных последней односторонним торговым договором.

России пришлось взяться за меч рукой, парализованной проникновением в нее чужеземных микробов. Царю и его министрам пришлось импровизировать. Прежде всего надо было решить финансовые задачи, между тем Барк был новичком даже в вопросах общей финансовой политики. К счастью, его предшественник, что бы ни утверждали критики, был один из самых рачительных хозяев в России и скопил в госбанке золотой резерв, превышавший 1603 миллиона рублей, не считая золотого запаса за границей в 140 720 рублей.

Хотя Россия – одна из самых богатых стран в Европе, но русские богатства еще под спудом, а потому являются вопросом будущего. У России были крупные долги и не было специального военного фонда, который имелся у Германии. Пришлось делать крупные заказы за границей, платя за них золотом. В то же самое время русский экспорт почти вполне прекратился. Благоприятный для России торговый баланс, достигавший 442 миллионов рублей, сократился до 85½ миллиона. У Германии был военный фонд, кроме того, она перед тем взыскала налог в миллиард марок, извлекла громадное количество золота из обращения и вообще планомерно мобилизовала свои финансы.

России пришлось импровизировать и вести войну на фронте в 2000 верст с тем, что имелась под рукой. Япония, которая, вероятно, после окончания войны получит крупные территориальные и денежные выгоды, постаралась доставить снаряжение своему новому другу и союзнику. За заказы за границей приходилось платить золотом, что повлекло за собой падение курса рубля. Англии и Франции также приходилось многое покупать вне своих пределов, но эти страны могут еще вывозить товары, поддерживая тем свою платежеспособность золотом. В течение первых трех месяцев прошлого года русский экспорт через финляндскую границу и кавказское побережье равнялся всего 23 миллионам рублей, то есть уменьшился на 93 %.

Любопытно, что часть даже этой сильно сократившейся торговли продолжала вестись с Германией еще несколько месяцев после начала войны. Русское население вознегодовало, узнав, что его хлеб идет через Финляндию и Швецию в Германию. Следует опасаться, что эта торговля до сих пор не вполне прекратилась. Согласно официальным русским статистическим данным, за 10 месяцев (с августа 1914 г. по май 1915 г.) Россия купила в Германии изделий на 36 миллионов рублей. Это – почти неизбежное следствие импровизации. Русское правительство взимало 100 %-ный налог со всех товаров, идущих из Германии, Австро-Венгрии и Турции. Но даже это не могло остановить ввоза из «фатерланда». Объяснение подобной аномалии кроется в непредвиденном и громадном вздорожании товаров на русском рынке. Некоторых металлических изделий (всякого рода инструменты, проволочные изделия) нельзя было достать ни за какие деньги. Тяжелый налог оплачивался потребителем, а потому вовсе не был запретительным по отношению к германским изделиям.

Иностранцам трудно даже понять бедствие России, вызванное прекращением ее вывоза. Хороший урожай, вывоз зерна поддерживают платежеспособность России. Вывоз земледельческих продуктов – источник не только русского благосостояния, но и ее культурного развития. Народ остался без доходов. Только русский или иностранец, долго проживший в России, может понять, что значит подобный удар. Это один из наиболее сильных стимулов для громадных жертв, приносимых Россией, которая буквально борется за свою свободу, за прорыв железного кольца, отделяющего Россию от моря и западного мира. Вот почему русское правительство настаивало, чтобы Делькассе и Эдуард Грей открыли Дарданеллы для русского зерна. Министры царя, не выжидая результатов борьбы за Галлиполи, выдвинули вопросы о Константинополе и проливах, настаивая на немедленном их решении. Это не было политической мудростью, но вполне понятно с общечеловеческой точки зрения. Если титаническая борьба, от которой, быть может, Россия страдает более других, должна принести ей какую-либо осязаемую выгоду, то таковой может быть только свободный выход к морю для общения со всем миром. Однако России не следовало выступать с этими требованиями, так как дела держав Согласия на Ближнем Востоке обстоят весьма плачевно. В настоящий момент Румыния и Болгария столь же страстно противятся господству России в Дарданеллах и Константинополе, как в былое время противились этому Франция и Великобритания.

Россия извлекала крупные доходы из казенных железных дорог и водочной монополии. Война чрезвычайно сократила перевозку грузов по железным дорогам, заняв большинство вагонов под военные перевозки. Почувствовался недостаток во всем: топливо вздорожало в Петрограде на 300 %: в некоторых городах не было соли, сахара; мяса до сих пор мало в Петрограде; во многих местах мука и зерно продаются по чрезвычайно высоким ценам. Население испытывает жестокие лишения, вызванные отсутствием предусмотрительности и предприимчивости, при наличности чрезвычайной жадности торговцев.

В Сибири зерно так дешево, что продается почти за предложенную цену, и земледельцы переживают там сильный кризис. С другой стороны, в Петрограде зерно продается почти по ценам, возможным только во время голода.

Воодушевленный героическим порывом (!) царь помог осуществлению смутного желания русского народа избавиться от пьянства и перейти к лучшей жизни. Одним росчерком пера он покончил с «пьяным бюджетом», приносившим 900 миллионов рублей в год. Нигде в мире подобное решение вопроса было бы немыслимым. Русский народ охотно примирился с этим и во многих случаях радостно приветствовал данное решение.

Тем не менее финансовые нужды правительства гнетущи, а меры к их удовлетворению приходится импровизировать. Трудно найти меру, способную остановить обесценение рубля. Некоторые русские публицисты предлагают международную финансовую конвенцию, но теории бесполезны. Причины обесценения рубля многочисленны, и некоторые из этих причин почти не поддаются исследованию. Одна из них – неполучение Россией золота в обмен за вывозимый хлеб; другая – отмена закона, установленного покойным графом Витте, о пропорциональном обеспечении бумажных денег золотым резервом. Витте часто говорил, что отмена этого закона вызовет даже большее обесценение рубля, чем предполагают финансисты. Хотя золотой резерв России до сих пор значителен, но произвольный выпуск бумажных денег слишком велик.

Вообще, Диллон кое-что понимает и многое знает, во всяком случае больше Барка, Горемыкина, Рухлова, Сухомлинова и Николая, взятых вместе. Экономический корень нашей полной неустроенности еще покажет себя. Недалеко то время, когда вся Россия очутится без скота, мяса, масла, молока, без сапог, ремней, без тканей, угля, сахара и… хлеба, но разве это кого-нибудь около нашего идиота заботит…

► Сегодня впервые приехал в Ставку генерал Алексей Николаевич Куропаткин. Мы уже завтракали; входит в столовую небольшого роста старик генерал-адъютант и робко направляется к свободному у самого входа столику. Сопровождавший его штабс-капитан нашего штаба указывает ему на генеральский стол. Генерал направляется туда еще более робко. Мы начинаем вглядываться – Куропаткин? Но наши генералы еще не разглядели его. Наконец Кондзеровский командует: «Господа офицеры!», и все встают. Куропаткин останавливается, очень истово кланяется нам на все стороны, его приветствует Кондзеровский и сажает на место Алексеева, завтракающего у царя (этой чести удостаивался только Дмитрий Павлович). Мы садимся. По окончании Куропаткин опять всем чинно кланяется и медленно выходит, говоря по пути: «Какая у вас большая семья». В робости этого генерала много деланого величия – оно сквозит во всем. Он вызван, чтобы принять VII армию Щербачева, получающего Северный фронт.

Странная судьба этого человека. Военная молва сопровождает его имя всегда указанием на слова М.Д. Скобелева: «Ты отличный начальник штаба, но не военачальник». Она же единодушно указывает на его большие административно-хозяйственные способности, и почти никто не признает в нем способностей полководца. Опыт Японской войны был, кажется, убедительным тому доказательством, но мы вообще историю не ценим и не умеем пользоваться ее уроками вовремя. Разумеется, Куропаткин не заслуживает того отношения к себе, которое он видел со стороны покойного великого князя Владимира Александровича, думавшего, что он окончательно уничтожит его, называя при нем же, но, конечно, не прямо в глаза, Пердришкиным (куропатка – perderie). Однако Куропаткину надо отдать справедливость за мужество, с которым он легко мирится со всяким понижением в своем служебном положении. Не все способны на такое непротивление, а еще менее – на активное, по собственному желанию, унижение. С самого начала войны Куропаткин только и просил, чтобы ему дали корпус… И эта просьба была удовлетворена лишь год спустя. Он получил гренадерский корпус, который при И.И. Мрозовском омрачил себя сдачей немцам в бою 26 сентября 1914 г. 17 орудий, в том числе двух батарей 1-й гренадерской артиллерийской бригады в полном составе…

Вот выдержка из приказа Эверта от 15 октября 1915 г., отданного по докладу Куропаткина вслед за принятием корпуса:

«6) Биваки войск гренадерского корпуса в большинстве случаев найдены скучными. Приказано играть чаще музыке, в часы отдыха петь песни, а в праздничные дни организовать игры, что считаю необходимым и неоднократно уже требовал и в IV армии, и в войсках фронта.

7) В частях корпуса предложено установить регулярность церковных служб и общение священников с нижними чинами в целях укрепления последних в вере в Промысл Божий. Придаю последнему особое значение и требую, чтобы полковые священники чувствовали себя в окопах как дома.

8) Во всех случаях, беседуя с нижними чинами, рекомендовано усиленно внушать им необходимость не жалеть усилий и жертв для одержания полной победы над врагом и укреплять в них веру в непобедимость России».

► Доклад Алексеева для Поливанова занял 15 страниц писчего формата (на машинке). Переписывал всю ночь подполковник Протопопов, который только от меня узнал на следующий день, что, собственно, он делал.

► Великий князь Николай Николаевич прислал сегодня Алексееву характерную для него телеграмму: «Ввиду общего интереса, вызванного падением Эрзерума, просил бы вас приказать поместить в сведениях, даваемых для печати, данные о количестве взятых нашими войсками турецких орудий, что может служить показателем усилий войск и одержанного успеха».

► К Ассановичу приходил чиновник Министерства двора Суслов с просьбой просмотреть составленную там заметку о высочайшей аудиенции Ксюнину. Ассанович сказал, что со стороны штаба возражений нет. Но вот является Ксюнин от Воейкова и говорит, что последний нашел неудобным выделять корреспондента «Вечернего времени» и заметка в печать не пойдет. Он же сказал не очень-то весело, что получил от Воейкова «всякие указания». Теперь надо ждать гимнов «Куваке»… Борисов ввел Ксюнина в курс военных дел, Ассанович же от этой миссии почти отказался.

► Вчера генерал Адабаш сдал Петроградскую военно-цензурную комиссию бывшему начальнику 15-й кавалерийской дивизии генералу Павлу Петровичу Любомирову.

6-е, суббота

Куропаткин совершенно неожиданно назначен, вместо Плеве, главнокомандующим Северным фронтом… Уже говорят, что Алексеев, сам не замечая, приготовил в его лице своего заместителя, но я думаю, что эти уж очень примитивные соображения, конечно, были им обдуманы, и ясно, что он уверен, что Куропаткин его-то именно и не заменит. Сегодня перед обедом у царя Фредерикс очень усиленно жал Куропаткину руки, но точно известно, что во дворце еще не все знают то, что уже знают в штабе. Одни находят это назначение вполне естественным, даже полезным, другие – нежелательным, принимая во внимание мнение о нем армии и народа, но все признают в нем качества выдающегося администратора, и только некоторые готовы допустить в нем качества полководца.

Сегодня Куропаткин подробно изучал под руководством полковника Кудрявцева расположение своего фронта; ходил и в дежурство за списками генералов и их характеристиками. Очевидно, предстоят смены, и прежде всего Бонч-Бруевича, Бредова и др.

► К бестактности высших военных чинов. Когда осенью прошлого года поднялись слухи об эвакуации Киева, генерал Маврин сразу начал вывозить из города свою личную обстановку. Разумеется, создалась паника…

► В помощь полковнику Щепетову назначен и прибыл к нам подполковник М.С. Михалькович.

► Начальник штаба разрешил печатать на казенный счет 200 000 экземпляров брошюры Навоева «Как живется нашим пленным в Германии и Австро-Венгрии». Разумеется, это – очень примитивный топор, которым вопроса о повальной сдаче в плен не разрубишь.

► Корнет граф Адам Станиславич Замойский, до войны церемониймейстер, теперь занимающий должность ординарца при Верховном, требующую трепки и суеты, занимает ее по собственному желанию, несмотря на свои 50 лет. Она нужна ему, чтобы быть поближе к центру и не давать забыть о разоренной Польше. Он все время будит внимание к ней и с этой стороны оказывает ей большую услугу.

► Вечером царь уехал.

► Из Стокгольма опять хвастливые уверения «Нордзюда», что деятельность его все развивается; что уже 30–40 провинциальных газет пользуются его бюллетенями; что налажены отношения с телеграфным агентством Пресс-Централет. В Норвегии, однако, работа подвигается туго.

7-е, воскресенье

Съехались на совещание по вопросу о порядке отчисления чинов в резерв дежурные генералы армий и помощники неприехавших из них.

► За отъездом царя Сергей Михайлович столуется с нами.

► Ассановичем затребованы от штабов всех армий и фронтов сведения о состоящих при них корреспондентах, чтобы знать, сколько их, кто они и пр.

► Параллельное существование во время войны штаба Верховного и мирных органов Военного министерства – Главного штаба Главного управления Генерального штаба и т. д. – совершенно нецелесообразно. Практика войны показывает, что управление армией должно быть едино, и, конечно, в Ставке, оба эти учреждения должны вливаться в нее и исчезать в ней, как сколько-нибудь самостоятельные, распуская лишних офицеров в строй и тыловые учреждения.

► Полковник Татаринов телеграфировал из Бухареста, что вчера представился румынскому королю и передал ему «поклон» царя. Прием был очень любезный, однако король избегал разговоров на политические и военные темы…

8-е, понедельник

Был корреспондент «Русского слова» Мечислав Станиславич Лембич, с Георгиевской медалью. Под псевдонимом Цвятковский он напечатал в декабре прошлого года описание своих приключений от Варшавы до нашего расположения, куда бежал. Теперь он недолго был в III армии, а сегодня отправился в Москву, чтобы опубликовать о намерениях немцев поднять революцию в Малороссии. За те статьи ему заплачено 6000 р., теперь он получает ежемесячно 900 р.; в III армии его показания по совершенному им бегству записали с его слов, считая их очень интересными. Это показание я видел – оно будет приложено мною к его документам, чтобы опять устроить его на фронт; ему дана была отсрочка до 1 февраля. Теперь вообще выясняется число корреспондентов в армии, и это дело будет поставлено Ассановичем иначе – все и всё через Ставку. Я научил Лембича, какие достать документы (письмо от редакции к начальнику штаба и аттестация от начальника цензурного отделения штаба III армии полковника Соболевского), чтобы получить нужное ему разрешение.

9-е, вторник

На 11 февраля в Ставке назначено первое совещание, под председательством Верховного, всех главнокомандующих фронтами и их начальников штабов. От Северного фронта будут одновременно Плеве и Куропаткин.

► Сегодня за обедом был не только Сергей Михайлович, но и Кирилл Владимирович. По-прежнему Сергей сел на свое место, слева от Алексеева, по-прежнему же Кирилл – за отдельный стол с князем Ливеном. Алексеев предложил ему место, тот отказался; какой уничтожающей улыбкой заплатил ему начальник штаба за упорное невежество…

► Когда великий князь Николай Николаевич уже знал, что Янушкевичу надо будет уйти, Кирилл по какому-то делу поехал в штаб Северного фронта. Вернувшись оттуда, он сказал Николаю Николаевичу, что Алексееву пора на покой, а что Гулевич, начальник его штаба, – человек очень знающий, работящий и заслуживающий движения. «Кирилл, я знаю, куда ты гнешь и кем инспирирован. Брось это! Гулевич не получит никакого хода, а Алексеев будет идти и идти. Не говори мне такого вздора».

► Телеграмма о совершенно неожиданном посещении сегодня царем молебна, отслуженного в день возобновления занятий Государственной думы по случаю взятия Эрзерума, произвела здесь сильное впечатление, о ней говорили почти все; наши полковники, считающие Думу вообще чем-то низшим и, во всяком случае, состоящей на подозрении, не знали, как же теперь понимать ее значение… Разумеется, она была реабилитирована в их глазах, и всегдашнее снисходительное отношение сразу сменилось почтительным преклонением перед авторитетом народных представителей… Много ли надо им для перемены своих мнений, вообще не крепких, не устойчивых и ничем серьезно не обоснованных.

В приезде царя в Думу с Михаилом Александровичем некоторые видят очень ловко рассчитанный ход. Во-первых, это – как бы извинение перед Думой за последнее ее закрытие и признание ошибочности этого шага; во-вторых, это – подчеркивание своей близости к ней, в-третьих, это – желание показать свою близость с братом, в-четвертых, это – желание показать, что брат не чужд влияния на государственные дела, в-пятых – дальнейшее присутствие Михаила на самом открытии Думы показывает, что глаз государев лично наблюдает за работой Думы. По-моему, все дело проще: «Когда вы хотите прославить подвиги моей армии – я с вами, а всегда мне на вас наплевать».

Вообще, Михаил выдвигается. 17 января он назначен председателем Георгиевского комитета его имени и сегодня просил царя принять звание почетного председателя комитета.

► Комендант главной квартиры генерал-майор Саханский рассказывал в группе офицеров в коридоре театра, какую роль играл Штюрмер еще недавно на придворных балах. Стоя в дверях танцевального зала со списком в руках, он указывал кавалерам, с кем из дам они должны танцевать… И жандармский генерал говорит это с сарказмом, понимая, насколько такая «деятельность» мало приготовила к премьерству в правительстве, да еще во время войны.

10-е, среда

С утра в нашем управлении суматоха и приготовления к завтрашнему совещанию главнокомандующих фронтами. Срочно подготовляются доклады, карты, схемы, отчеты и пр. по всем отделам штаба. Куропаткин приехал сегодня и сидит за работой в той комнате, где Алексеев делает свои ежедневные доклады царю.

Алексеев очень почтителен в отношении к нему; в столовой подходит с поклоном, останавливается и ждет его руки; когда Куропаткин одевается в передней собрания, он его провожает и сам одевается, когда тот уже выходит на улицу.

► Плеве уволен и назначен членом Государственного совета.

► Пустовойтенко сегодня говорил мне: «Вы так убедительно доказывали мне ошибку с белыми местами, что мы решили согласиться. Ведь мы только поддерживали председателя Совета министров. Но что же с ними, мерзавцами, делать, когда они сами ежедневно меняют свою политику? Сегодня просят о том, что завтра находят ненужным и даже вредным. Никакого курса и определенности. Не только Горемыкин, но и Белецкий просили о том же самом, а теперь уж не нужно… Ну их всех к черту! Лучше всего от них подальше».

► На Юго-Западный фронт допущен иностранный корреспондент Ж. Шопфер.

► Сейчас вышел курьез. Н.П. Давыдов часто пробует шуткой мою силу, досаждая мне своими тыканьями в бок, в живот и т. п. и ожидая, когда я наконец начну мять его как следует. Сегодня я вышел в коридор дождаться Крупина – Давыдов около меня. Я шутя задал ему трепку. В это время идет начальник штаба и видит наше сражение. Мы встали смирно. Он ласково подает мне руку. «Здравствуйте». – «Здравия желаю, ваше высокопревосходительство!» – «Остерегайтесь его. Вон какая рука-то», – говорит он, улыбаясь Давыдову, и проходит мимо.

► Носков под псевдонимом Я написал в «Вечернем времени» рецензию на свою же брошюру (псевдоним Вещий) о Вильно-Молодеченской операции, которую издало «Вечернее время»…

► Вагон приехавшего Эверта связан через нас прямым проводом с его штабом.

► Суточная потребность Юго-Западного фронта в мясе: для войскового района 29 000, для тылового – 10 000 пудов. Если солонина будет доставляться, как было условлено, то есть по 22 вагона ежедневно, то, учитывая постные дни, в неделю нужно будет мяса для войскового района 14 500, для тылового – 3000 голов, а по сведениям уполномоченного Министерства земледелия и интендантства, скот есть только по 1 марта.

► Адмирал М.М. Веселкин уведомил, что румынский министр финансов Костинеско разрешил России вывезти из Румынии бензин, нефть и мазут без всякой компенсации и вообще ничего не имеет против вывоза и впредь чего бы то ни было, но при условии, чтобы эти переговоры велись прямо с ним, Веселкиным, а не дипломатами, так как последние обязаны обращаться не к министрам, а к правительству, что возбуждает огласку и создает для правительства Румынии необходимость давать компенсации австро-германцам.

► Сегодня был здесь солист его величества Н.Н. Фигнер; мы встретились в театре. Он заведует складом имени Александры Федоровны и полтора года переезжает с фронта на фронт. Торгует солью из своего имения, купил угольное дело и взял подряд на 2 миллиона рублей для московской фабрики, которую завел с братом. Очень хвалит Брусилова; оказывается, тот очень отрицательно относился к галицийскому наступлению в декабре прошлого года. Фигнер хотел представиться царю, но, ввиду его приезда только завтра, в 4 ч дня, не успеет – торопится попасть в Москву: он хлопочет об оказании поддержки обществу Ткварчельских каменноугольных копей.

► В театре во время спектакля дважды была тревога по поводу якобы замеченного над Могилевом неприятельского аэроплана. Это возможно: завтрашний съезд может их привлекать.

► Оказывается, здесь есть одно учреждение, о существовании которого говорят очень редко и неохотно, с тенью какой-то боязни. Это – «военно-регистрационное бюро», состоящее при управлении коменданта главной квартиры. В других больших штабных пунктах бюро состоят при штабах фронтов и армий, а в мирное время – при штабах военных округов и корпусов. Дело чисто жандармское, но для лучшего уловления своих жертв господа «военные регистраторы» предпочитают снимать жандармскую форму и надевают штабную – в этом виде они, конечно, не так бросаются в глаза во время исполнения своих обязанностей. А профессия – уловление в армии всего того, что имеет дерзость думать и критически относиться к самодержавному строю и прочему. Начальник нашего бюро – полковник Евдахов, окончивший два курса Академии Генерального штаба и решивший променять стратегию на еще более питательный сыск. Его сотрудники все, как на подбор, очень держимордисты и вряд ли в состоянии выискивать крамолу – при их появлении все поневоле замолкают, как при Малюте Скуратове. Офицеры штаба относятся к ним очень недоверчиво и с большой осторожностью.

► Сазонов сообщил, что Извольский дал знать из Парижа о начавшемся общем наступлении немцев на французском фронте.

► К вечеру приехал Плеве.

► Сегодня Беляев телеграфировал начальнику штаба: «В Петрограде запрещено военной цензурой опубликование речи депутата Чхеидзе, произнесенной в Государственной думе 10 февраля. Сообщаю на случай, если ваше высочество признаете нужным отдать соответствующие распоряжения цензурным установлениям театра войны, в особенности в отношении перепечатки стенографических оттисков речи, которые, вероятно, будут разосланы».

11-е, четверг

Сегодня, как раз в день исторического совещания, я дежурю по аппаратной.

► С 9 ч утра начальник штаба поехал с Пустовойтенко на вокзал в вагоны Плеве, Иванова и Эверта, чтобы нанести им визиты. У первого они были четверть часа, у второго – больше часа, у Эверта – около часа. Вернувшись, Алексеев принимал их ответные визиты.

Иванов приехал к начальнику штаба с генералом Владиславом Николаевичем Клембовским и адъютантом подполковником Кринским. Благообразный, осанистый старик уже со всеми признаками старческой повадки. При нем казак необычного вида, в форме скорее пехотинца с папахой черкеса, шашкой и револьвером. Граф Капнист говорит, что Иванов был очень сух с Алексеевым, – совсем не то, что было раньше на фронте.

Эверт приезжал с генералом Михаилом Федоровичем Квецинским и адъютантом. Это – бравый молодец; Квецинский, как и Клембовский, также молодцом.

Плеве был с М.Д. Бонч-Бруевичем и двумя адъютантами. Скрюченный Квазимодо, еле идет, вид совсем неподходящий для военного вождя. Около Плеве адъютанты трепещут и следят за всяким его движением.

Отсюда каждый из главнокомандующих отправлялся к Куропаткину, Кондзеровскому, Шуваеву и великим князьям Кириллу и Сергею.

Эверт и Плеве завтракали с нами в собрании, – царь будет только в 4 ч дня, – и сидели рядом с Алексеевым. Плеве уехал отсюда один, Бонч-Бруевич остался по делам в штабе и дал телеграмму Бредову, Горбатовскому, Гурко и Чурину: «Согласно высочайшему соизволению, генерал-адъютант Куропаткин сего 11 февраля вступил в командование армиями Северного фронта».

Царь вернулся в Могилев в 57 г ч5 совещание началось в 6 ч. Участвовали: царь, начальник штаба, Пустовойтенко, четверо главнокомандующих, три начальника их штабов, военный министр, начальник морского штаба Русин и Шуваев; секретарствовал полковник Щепетов. Вечером Шуваева не было, поэтому говорили, что «на совещании осталось 13, и среди них Иудович» (Иванов). Прервали совещание в 8, и все, кроме Щепетова, пошли обедать к царю. Потом заседание возобновили в 9½ ч и сидели до 12 ч 40 мин ночи. Все кончили. Заседание происходило в большой комнате оперативного отделения. Царь сидел все время, много говорил, расспрашивал и вообще вел совещание с большим внешним вниканием в дело.

Когда Эверт спросил Иванова о здоровье, тот ответил, что устал и что дважды уже просился у царя на отдых; пора-де ему молодым свое место сдать…

Плеве поразил всех своей физической слабостью; в декабре он был еще молодцом.

► Воейков и дежурный флигель-адъютант капитан 2-го ранга Михаил Александрович Кедров проводили время в нашей дежурной комнате. Воейков говорил мне, что очень одобряет брошюру Вещего (Носкова) – «побольше бы таких». Еще бы, им всегда приятно расшаркивание в печати перед гениальными способностями царя – ведь и на их долю что-то достается в этих случаях, как лакею при похвалах барина. Очень хвалился своей брошюрой о спорте, особенно предисловием (не Борисова ли?); Кедров посмеивался, Воейков принимал это добродушно. Он полон сознания величия своей спортивной организации. В течение всего совещания Кедров сидел в пальто и в снаряжении, как они всегда сидят во время ежедневных докладов Алексеева.

► Жилинский сообщил, что за три дня, 8—10 февраля, французы истратили 500 000 снарядов, немцы – не меньше.

► Вся Эрзерумская операция стоила нам 14 450 человек ранеными, убитыми и попавшимися в плен; это еще немного.

► Беляев прислал вчера две телеграммы. Одну о том, чтобы была запрещена речь Дзюбинского в Государственной думе, произнесенная 11 февраля, в которой была оглашена декларация трудовой группы, другая: «Оглашение в печати речей депутатов желательно допускать только по телеграммам телеграфного агентства, имеющего особые указания председателя Совета министров, но не по частным телеграммам или стенографическим оттискам».

Я обратил внимание Ассановича на полное беззаконие такого требования, еще раз, по инициативе услужливого Беляева, втягивающего Ставку и армию в покровительство политике правительства. Пункт 6 ст. 4 Положения о военной цензуре гласит с совершенной ясностью: «Действию военной цензуры не подлежат публичные речи и доклады, произносимые во исполнение долга службы или обязанностей звания». Что может быть яснее, точнее и определеннее? Но Ассанович полагает, что законность должна здесь покориться видам правительства, которое не может считаться с мертвой буквой при живом государственном деле…

Ответы Беляеву вчера не даны.

► Речь (не отчет) Поливанова на открытии Думы составлял, в виде конспекта, генерал Борисов; начальник штаба одобрил ее с несколькими поправками и доложил царю.

► Когда Щербачев принимал VII армию, он выхлопотал себе помощника генерал-квартирмейстера и взял на эту должность моего знакомого полковника Черемисинова. Теперь эта должность упразднена, но Щербачев не отпускает его и хлопочет о производстве в генералы. Начальник штаба ответил, что этого нельзя сделать, «горько не обидев стоящих выше его 22 кандидатов».

► Для иллюстрации части нашей молодежи очень ценна попавшаяся мне копия с письма сына эмигранта, прапорщика В.В. О-ва, пошедшего добровольцем из Политехнического института в Михайловское артиллерийское училище и выпущенного оттуда во 2-ю батарею 19-й артиллерийской бригады, куда он и прибыл в конце июле 1915 г. Умер О., раненный шрапнелью, 6 января этого года.

«Милая мамочка, мне невыразимо больно, что я должен тебе писать все то, что ты найдешь ниже, но… Я думаю, что все же лучше написать „на всякий случай“. Ты, конечно, поймешь, что, идя на войну охотником, я, само собою разумеется, шел в дело при первой возможности. Многое я уже видал, многое увижу впереди и, может быть, заплачу за это даже жизнью. Это – недорогая цена за все пережитое; ведь, только рискуя головой ежесекундно, начинаешь испытывать чувство жизни во всей его остроте. Без этого жизнь – пустое прозябание; я не хотел прозябать и, может быть, погибну. Но найди утешение в том, что сын твой хотел быть гражданином своей родины на деле и погиб, не прячась за чужие спины, а прикрывая собою других… Мама, вспомни маленькую Бельгию, вспомни стоны польского пограничного населения, вспомни несчастную страну, героев Черногории и Сербии, и ты, я думаю, согласишься, что даже самое глубокое горе отдельного человека окажется лишь малой каплей в море слез, проливаемых сейчас в Европе. Со мною встречался один серб (бывший русский офицер), недавно приехавший сюда по делам своего правительства. Он говорит, что в Сербии не осталось мужчин, мирных обывателей: все как один встали на защиту своего отечества. В Париже молодому человеку моих лет стыдно показаться на улице, в Англии то же самое. Наша родина также выдержала страшный натиск тевтонов. Не долг ли каждого гражданина – защищать свою землю и всех на ней находящихся? Ведь, зная свои гражданские права, надо не забывать и гражданские обязанности, чтобы после можно было прямо держать свою голову, заявляя о своих правах; да ко всему этому, как ни мало я жил, я уже успел убедиться в том, что жизнь далеко не так хороша, чтобы за нее стоило цепляться. Я думаю, что ты, которая пожила побольше меня, не станешь оспаривать этого. Ты, я полагаю, поймешь, к чему я пишу все это. Я хочу разъяснить свой взгляд на вещи, чтобы по возможности ты меньше сокрушалась, если со мной что-либо случится, а постаралась бы всю свою любовь и заботу обо мне перенести на других детей и сделать из них честных граждан, способных к мирной созидательной работе на благо русскому народу. На земле я сделал свое дело – дело маленькое, незаметное, но оно оставит свой след, следовательно, я недаром жил. Я отлично понимаю, что причиняю (хотя невольно) тебе страшное горе, но взгляни трезво на вещи, подумай и скажи, стоит ли мучиться зря. Я видел здесь кучи солдатских трупов. По каждому из них будут убиваться матери, жены… но, мама, такое горе – животное горе; простым людям трудно возвыситься до сознания того долга, о котором я говорю, и преклониться перед ним. Тебе, как матери, будет очень тяжело, но, мама, вспомни, насколько выше их стоишь ты; ведь ты училась, жила сознательной жизнью интеллигентного человека, и это дает мне уверенность, что ты исполнишь мою последнюю просьбу: возьмешь себя в руки и разумом поймешь, что то, что случилось, не таит в себе ничего ужасного. Действительно, не все ли равно, дожить до 50–60 лет, болеть последние 10 лет и, узнав до дна всю подлость жизни, умереть на кровати, промучившись изрядно… или погибнуть в 21 год с сознанием исполненного долга и не видав грязи жизни во всей ее наготе, и при этом погибнуть „красивой смертью“? Я думаю, что последнее лучше во всех смыслах. Прощай, мама! Утешься, помни, что если твой сын и погиб, то гибель его не дешево стоила врагам нашей родины. Твой и в этой и в той жизни Володя.

Утешься, вспомни о своем гражданском долге, как помнил о нем папа и как стараюсь помнить и я. Вспомни о детях. Если бы папа дожил до сих пор, он, мне кажется, не осудил бы меня: он страдал из-за близких, а я без страданий положил жизнь свою „за други своя“, – не знаю, что труднее. Еще раз надеюсь, что ты поступишь, как русская гражданка. Прости, если какой-либо неосторожной фразой сделал тебе больно. Володя.

Поцелуй тетю Сашу. Она хотела спасти меня для этой жизни образком. А почему она знала, что Господь хочет этого? Разве вся цель существования в слепом цеплянии за жизнь?»

12-е, пятница

Сегодня, когда царь шел на доклад начальника штаба, все члены вчерашнего совещания снялись с ним группой у нашего подъезда.

► Рескрипт Плеве был вручен ему вчера во время совещания. Это один из немногих рескриптов, где указана действительная причина увольнения, и получивший его не должен прикидываться больным, уставшим и т. п. Плеве отличался вообще большой бессердечностью и чисто немецкой жестокостью. Бывало, во время командования фронтом он до завтрака подпишет смертный приговор, а идя в столовую, говорит окружающим: «Ну, идемте, мы после завтрака будем добрее». Но и после – те же конфирмации. В отношении прибалтийских дворян он вел очень определенную линию и, говорят, их-то влиянию главным образом и обязан своему увольнению. Думаю, что это не совсем так.

► Приехал известный издатель И.Д. Сытин с письмом Лодыженского, управляющего делами Совета министров, к здешнему А.А. Лодыженскому о том, что царь разрешил допустить его к представлению себе. По какому случаю он будет представляться, за что и для чего, – Сытин, по его словам, и сам не знает, но, конечно, хитрит, как всегда.

► С Квецинским приезжал сюда его секретарь, военный чиновник А.А. Голомбиевский; он будет назначен личным секретарем Алексеева. Пора ему иметь такого человека.

► Сегодня Беляев сообщил начальнику штаба, что, по просьбе министра внутренних дел, речь Чхеидзе, сказанная 10 февраля, «ввиду опровержения его суждений речами других ораторов», допущена к напечатанию. Алексеев написал на этой телеграмме: «Цензорам. Лучше, чтобы наши не читали. Но дело – тамошних людей».

► Сегодня же начальнику штаба было доложено следующее письмо, написанное на четвертушке с печатным бланком: «Астраханская народная монархическая партия. Учредительный комитет, 2 февраля 1916 г.»:

«Его величеству государю императору.

Царская Ставка.

Туча аэропланов в несколько тысяч сможет прорвать фронт армии в любом месте, уничтожив бомбами все сооружения, орудия и все живое на многие десятки верст.

Мне кажется, что немцы непременно проделают это при весеннем наступлении. Мысль эта преследует меня неотступно, хотя, быть может, покажется понимающим и смешною. Простите, государь, что я дерзаю высказать ее вам.

Верноподданный вашего императорского величества глубоко преданный председатель Астраханской народной монархической партии Н. Тиханович-Савицкий».

Алексеев положил резолюцию: «В копилку курьезов. Поменьше бы пошлой трусости и побольше бы спокойствия у этих деятелей. Одного преследуют аэропланы, другого собаки… нет конца „преследованиям“ и наплыву этих писем».

► Вчера С.М. Крупин проводил вечер у моряков, где был и Кирилл Владимирович. Говорит, что в пьющей компании он держит себя хорошо, просто. После совещания пришел туда и Александр Иванович Русин, но внес дисонанс, – это, пожалуй, и хорошо… Его прозвали во флоте «железный клюв», то есть за что ухватится, так уж не бросит, не доведя дела до конца.

► Борисов обделывает свои дела вроде Носкова, но только с Воейковым… Эта новая пара удивляет всех, кто знает о ней. Как Борисов изменяется после своего генерал-лейтенантства… Теперь и во дворец не манкирует.

В своей грязной и рваной куртке без погон он выходит для оригинальности на площадку лестницы к генералам, приезжающим в штаб.

► Ассанович проговорился, сказав мне вскользь «ваш либерал Алексеев». Так, значит, они уверены, что он не из штабных ретроградов…

► Пустовойтенко сообщил сегодня начальникам штабов фронтов содержание двух телеграмм Беляева от 10 и 11 февраля и прибавил: «Начальник штаба Верховного главнокомандующего признал необходимым воспретить опубликование этих речей, а также перепечаток соответствующих стенографических очерков (I)[67] и на театре военных действий».

13-е, суббота

Плеве прислал громадную бумагу о надеждах немцев с весны на Финляндию и Швецию, о том, что в Финляндии по берегу Финского залива заготовляются продукты в пунктах, которые прежде всего будут заняты немцами; что в Германии создано правильное обучение военному делу молодых финнов; что, словом, Финляндия ведет совершенно определенную подготовку к восстанию и присоединению к Швеции в момент вступления ее в число наших открытых врагов. Плеве уже сообщил об этом гражданским властям и просит принять меры к вывозу продуктов из Финляндии и против ввоза в нее из России, а также по надзору за населением путем жандармов и агентов.

Начальник штаба написал сегодня об этом председателю Совета министров, прося принятия решительных и согласованных предупредительных мер.

► При раскладке бумаг по делам натолкнулся на телеграмму Ассановича начальнику разведывательного отделения штаба Северного фронта полковнику Павлу Федоровичу Рябикову, посланную в Псков 6 февраля: «В должности переводчика состоит, штабс-капитан, в распоряжении полковника Носкова по делу печати». Слова, подчеркнутые в отпуске телеграммы, зачеркнуты. Очевидно, это обо мне. Когда я спросил Ассановича, что это значит, он, вспыхнув, сказал, что это не обо мне, и, взяв телеграмму, разорвал ее… Чую что-то недоброе, надо беречься. Однако история ждет нелицеприятного свидетеля и документов, которые, уверен, будут уничтожены…

► Сегодня получил от Ассановича для исполнения такую бумагу, написанную начальником штаба 12 февраля: «От пленных (якобы) уроженцев Саратовской губ. на родине получаются письма, что в немецком плену им живется очень хорошо.

Нужно сообщить об этом сенатору Кривцову. Нельзя ли начать распространение брошюр в народе.

Обратиться к печати с просьбой помочь народу раскрыть правду и вести борьбу с провокацией. Чем дешевле нумера газет, тем полезнее помещать в них статьи.

Просить председателя Думы, не сочтет ли он возможным помочь путем думских речей разрушить хитро плетенную паутину лжи для уловления наших дураков.

Написать обер-прокурору Святейшего синода. Дело духовенства горячими проповедями говорить об этом: о позоре и грехе плена, о лжи, распускаемой немцами, сказать истинное слово. Ген. Алексеев».

► Со вчерашнего дня офицеры не Генерального штаба нашего управления стали приглашаться к высочайшему столу. Скоро и до меня очередь дойдет.

► Со вчерашнего же дня вступили в силу новые правила о нашем офицерском собрании. Наблюдающим назначен полковник Барсов, помощником штабс-капитан Т.Г. Семилетов. Посторонние штабу лица могут быть приглашаемы в собрание только из числа тех, кто приехал сюда по делам службы, и то с предварительного разрешения наблюдающего. Поэтому вчера я на законном основании не мог ввести сюда на завтрак Сытина, как он ни просился, и направил его в общественное собрание. Это правильно, а то бывает такой народ, которому здесь совсем не место.

14-е, воскресенье

Сегодня в 10 ч утра Сытин представлялся царю. Он принял его в кабинете стоя – так они и простояли посредине комнаты, весь прием был минут пятнадцать. Царь сказал, что знает его деятельность, издания и «Русское слово» и надеется, что он и впредь будет работать «на пользу Бога, царя и отечества». Сытин отвечал, что обыкновенно говорится в подобных случаях, но прибавил, что рад услышать, что государь вполне сочувствует просвещению, – Витте говорил ему иное: «Образование мы терпим, но не сочувствуем ему». «Странно», – ответил царь. Сытин еще прибавил, что нельзя согласиться с желанием некоторых излагать духовные книги для народа на славянском языке потому только, что этот язык создает благолепие. Надо создавать благоразумное понимание веры, а благолепие – ее придаток. Царь согласился с этим, как и с тем, что нельзя гнать из школы Льва Толстого, надо только уметь выбрать из него отрывки.

Сытин был в сюртуке. Воейков рекомендовал ему достать все-таки фрак, но хитрая лиса не хотел очень «интеллигентиться». Воейков пожурил его за нападки на «Куваку», но сказал, что вся эпопея нападок дала ему только плюс – именно после похода печати он выгодно составил акционерное общество, так что даже благодарен нашей прессе. Перед аудиенцией скороход просил Сытина «говорить царю побольше правды, а то ему только все красивую ложь преподносят да унижаются», просил держаться проще, не так ломаться и приплясывать, как делают другие… Оригинальный субъект.

Любопытно, что сдержанный тон больших газет, особенно же «Русского слова» с его 600 000 подписчиками, зависит от боязни, что власть ударит по ним бумажным голодом – негласно прикажет задерживать доставку бумаги из Финляндии… «Русское слово» очень осмотрительно ведет свою линию.

Сытин хотел издавать «Летопись» приложением к газете, но этому воспротивилась редакция «Русского слова», особенно Дорошевич и Благов, боясь, что газета должна будет полеветь. Теперь он потеряет на «Летописи» 50 000 р. и жалеет, что «связался» с Горьким (тираж журнала 8000).

► Большое впечатление произвела здесь на всех речь Пуришкевича в Государственной думе 11 февраля. Ее читают вслух, о ней говорят, спорят. Словом, это было событием в нашем болоте.

► Получено анонимное письмо какого-то солдата, в котором описываются мытарства его в Петрограде, где ни в номера, ни в трактир, ни в ресторан, ни в чужие квартиры солдат не пускают и им жить там хуже собак – приютиться негде. Не слушая меня, что все это – правда и что такое положение тянется уже больше года, Ассанович решил, что это писал «просто революционер»…

► Вчера Носков предложил полковнику Б.М. Стаховичу давать ему иностранный оперативный материал, которого у того очень много, а он будет делиться с ним гонораром, при отделанных же статьях – полностью передавать его Стаховичу. Последний пришел узнать мнение Ассановича и взгляд начальства. Ассанович сказал, что ему предлагают неладное, а о начальстве – что оно все-таки против писателей из офицеров управления. Стахович притащил Носкова и все ему передал. Носков нашелся: «Да ведь я пошутил»… Однако это не помешало ему доказывать, что начальство тут вовсе ни при чем, что печать надо осведомлять из компетентного источника и пр., а что гонорар, конечно, можно куда-нибудь жертвовать… Ассанович его отбрил, сказав, что офицер Генерального штаба должен понимать профессиональную этику и отнюдь не сотрудничать по вопросам, вверенным ему по службе.

► «Белые места» в прессе пока отсутствуют.

► Щепетов все еще пишет начисто протокол совещания 11 февраля.

► А.И. Гучков телеграфирует начальнику штаба: «Крайне необходимо переговорить с вами, сделать вам доклад о всех сторонах деятельности Центрального военно-промышленного комитета и получить важные для комитета ваши указания. Рассчитывал, что болезнь позволит мне в ближайшее время приехать к вам, но легкие осложнения в ходе болезни мешают мне приехать скоро. Разрешите моему заместителю члену Г. Д. Александру Ивановичу Коновалову, который отлично ведет дело, приехать к вам в ближайшие дни для ознакомления вас с положением дел и получения ваших указаний». Алексеев ответил сегодня же: «Буду очень рад. Лучше, если возможно, на этой неделе, после четверга или в начале следующей». По некоторым обмолвкам Пустовойтенко мне начинает казаться, что между Гучковым, Коноваловым, Крымовым и Алексеевым зреет какая-то конспирация, какой-то заговор, которому не чужд и Михаил Саввич, а также еще кое-кто… Если так, то при такой разношерстной компании, кроме беды, для России ждать решительно нечего.

► Из очередной ведомости, представляемой сюда под названием «сводки», которая заключает в себе обзор всех писем, отправляемых с Западного фронта, автор ее приходит к заключению, что корреспонденция разделяется так: бодрых писем 30,25 %, угнетенных 2,15 % и уравновешенных 67,60 %. Последние все содержат спокойную веру в конечный успех русской армии.

► 2 февраля в Думу внесен за подписью депутатов Крупенского, Шингарева, графа Бобринского, Годнева и других следующий запрос о деятельности интендантства:

«Известно ли правительству, что интендантство некоторых армий фронта сдало исключительное право скупки кож от строевых частей армии члену Государственного совета Я.Н. Офросимову и председателю витебской губернской земской управы М.Л. Карташеву? Получив это право по баснословно дешевой цене, за 4 р. пуд кожи, продавая их в свою пользу по несравненно высшей цене частной промышленности и лишая армию столь необходимого материала, как кожи, эти лица, по-видимому, злоупотребляли бланками уполномоченных по снабжению армии и тем вводили в заблуждение интендантство и государственный контроль, предполагавших, что скупка была представлена лишь в целях сдачи этих кож витебской земской организации для шитья сапог для армии. По собранным справкам, витебская организация получила лишь 12 000 пуд., тогда как Офросимов и Карташев получили 220 000 пуд. кож. Цена же на сапоги витебской земской организации, несмотря на льготу, представленную в кожах, не была понижена, ввиду чего мы, нижеподписавшиеся, считаем незакономерными действия чинов, предоставивших эти права, а также и на основании ст. 106 земского положения незаконными действия председателя управы.

Если все это известно правительству, то привлечены ли виновные к ответственности за явное злоупотребление, причинившее армии громадный вред, и произведен ли начет, исчисляемый до 1 000 000 р. в пользу казны с виновных?»

Сегодня Эверт прислал начальнику штаба телеграмму (копия военному министру): «Осведомившись из „Нового времени“, что в Думу внесен запрос о сдаче интендантством фронта кож Офросимову и Карташеву, считаю долгом теперь же уведомить, что выдача кож этим лицам прекращена 17 октября 1915 г., когда получились сведения, что они злоупотребили доверием военного ведомства. 4 февраля помощнику главного начальника снабжений генералу Филатьеву поручено произвести формальное дознание по этому поводу, которое и ведется энергично».

► Великий князь Николай Николаевич опять адресовался к начальнику штаба по вопросу о передаче в его ведение Владикавказской железной дороги, несмотря на неодобрение этой мысли царем после соответствующего доклада Трепова. До тех пор, пока не будет принята эта мера, подвоз продуктов не будет урегулирован, и вот уже и плоды: «двухдневные беспорядки в Баку вчера и сегодня; сегодня пришлось применить оружие». Дальше так продолжаться не может. «При данном положении дела за последствия отвечать я не в состоянии». Можно опасаться, что движение разрастется по всему Закавказью.

15-е, понедельник

Книга Емельянова, о которой я уже упоминал, напечатана была на шведском языке в 30 000 экземпляров. Незначительная часть поступила в продажу в Стокгольме и Гельсингфорсе, а остальное рассылалось и ввозилось в Швецию при содействии наших военных властей.

► Носков сегодня сознался мне, что бодрое настроение в своих архипатриотических и призывающих к уверенности в полной победе статьях, которые он так зазвонисто пишет в «Вечернем времени», объясняется просто хорошим гонораром. «Разумеется, ни во что хорошее верить нельзя, и нам не на что надеяться. Перед нами беспросветная тьма и полное поражение…» «Русский инвалид» предлагал ему писать вместо Клерже, но Носков отвечал, что надо быть Клерже, чтобы писать по 7 коп. за строку. «Мы дадим вам по 8. – Вот идиоты! Я никак не могу простить себе до сих пор, что фельетон о своем возвращении в Россию при объявлении войны я напечатал там за гроши. Ведь сколько бы я мог получить за такой материал в другом месте! Нет, дудки, я теперь научен, довольно! Все эти порывы и чистые увлечения – вздор, самое главное – гонорар, надо брать, пока дают…» В последний свой отъезд отсюда он был у Родзянко, по-видимому, по поручению Алексеева.

► Сегодня я был приглашен к царскому обеду. Расскажу все по порядку, предупредив, что все так же происходит и ежедневно с понятной разницей в составе лиц и в деталях.

В 12 ч дня скороход позвонил в управление и просил вызвать меня к телефону. Я подошел. «Вы приглашаетесь сегодня к высочайшему обеду в половине восьмого, форма одежды обыкновенная, при оружии».

Надел защитный китель, снаряжение (без револьвера), шашку, фуражку и коричневую перчатку на левую руку. Ордена не нужны, если нет с мечами. Снаряжение и шашка с фуражкой и перчатками надеваются всеми, приглашенными впервые. В 7 ч 20 мин вечера был в доме царя. Проходите сначала парных наружных часовых, потом вестибюль, где справа и слева стоят в струнку по два конвойца-казака. Ближайший к двери открывает ее – и вы в передней. Там скороход и лакей снимают платье. Скороход опрашивает фамилии приходящих, посматривая в свой список. Контроль, собственно, очень слаб. Кто пожелает, может, сговорившись с другим, пойти за него, и его никто не остановит, надо только назваться другой фамилией. У начинающейся тут же лестницы наверх стоит на маленьком коврике солдат Сводного пехотного полка в позе замершего часового, но без оружия. Поднявшись во второй этаж, попадаете в зал. Небольшой, но красивый своей простотой, он оклеен белыми обоями. По одной из внутренних стен висят портреты Александра III и Марии Федоровны в молодые годы их совместной жизни. Тут же рояль, небольшая бронзовая люстра, простенькие портьеры, по стенам стулья.

Когда я вошел, там уже были гофмаршал генерал-майор свиты князь Долгоруков, флигель-адъютант Нарышкин, свиты генерал-майор граф Татищев (состоявший при Вильгельме, когда при царе в обмен состоял генерал Хинц, отличавшийся крайней невоспитанностью и нахальством) – и еще кто-то. Через две-три минуты вошли военные представители Бельгии, Японии и Англии. Потом стали подходить остальные. Явились генерал По, великие князья Сергей Михайлович и Георгий Михайлович, недавно в сопровождении графа Татищева вернувшийся из Японии, флигель-адъютант Мордвинов, Граббе, адмирал Нилов и Боткин. Вошел еще какой-то худощавый, свитский генерал, с порядочной лысиной, весь бритый, с узкой низкой талией, в казачьем бешмете, мило обошел всех, поздоровался и присоединился к разговору великих князей. «Кто это?» – «Великий князь Михаил Александрович». Вот бы не сказал, судя по тому облику, который рисовался по старой юнкерской памяти.

Все, кроме свитских, становятся по стенам без особенного порядка и чинопочитания и ожидают выхода царя. Из столовой вышел Воейков, сделал общий поклон, поздоровался с теми, кого не видел, и пошел здороваться со мной и другими. Через две-три минуты вошел развалина Фредерикс, – кажется, вот сейчас его хватит изнутри, и он весь рассыплется на части, искусно собранные портным, сапожником и куафером. Тоже общий поклон, обходит не виденных им сегодня за завтраком и становится у двери кабинета царя, но с другой стороны; с противоположной – нашу линию начинают великие князья, на первом месте Георгий Михайлович.

Царь вышел в форме гренадерского Эриванского полка, которую почти не снимает, изредка меняя ее на другие, без большого разнообразия в выборе. Он в суконной рубашке защитного цвета, с кожаным нешироким поясом. Громадные длинные брови очень старят его, улыбка проста и глупа; она говорит: «Ведь я знал, что вы здесь; знаю, как и что будет дальше, но вы цените этот момент, и потому я готов поговорить с вами и вообще соблюсти весь установленный церемониал». Несколько слов с Георгием Михайловичем, с Сергеем, потом с Татищевым.

Я стоял на шестом месте. Со мной рядом, справа, ближе к царю, – капитан-лейтенант Солдатенков, слева какой-то действительный статский советник из военных ветеринаров.

Так как я первый раз, то должен представиться:

– Ваше императорское величество, обер-офицер управления генерал-квартирмейстера штабс-капитан Лемке.

– Вы у квартирмейстера?

– Так точно, ваше императорское величество.

– С начала войны?

– Никак нет, ваше императорское величество, с 25 сентября.

– Вместе со мной?

– Так точно, ваше императорское величество.

Рука была подана мне после представления. Идет дальше. Ветеринар тоже рапортует. Царь вспоминает, что видел его в 1912 г. в Сувалках. Память его на подобный вздор, по общим отзывам, поразительна.

Так обойдены все, кроме свиты, которую царь уже видел за завтраком. Последним стоит вернувшийся вчера японский военный представитель. С ним Николай говорил довольно долго.

Потом полуповорот в нашу сторону, идет к дверям в столовую, их отрывают оттуда; поворотом головы царь подает знак великим князьям, и все они начинают входить в столовую.

Там большой стол для обеда и маленький у окон с закуской. Царь первый сдержанно закусывает, отходит, к нему присоединяются великие князья. Без стеснений все подходят к закуске, сразу же начинается разговор. Водка; разнообразная закуска; чарочки серебряные, не очень большие.

Гофмаршал обходит гостей и указывает, где кому сесть, у него в руках карточка, на которой в известном порядке написаны наши фамилии, имя царя подчеркнуто красными чернилами. Сегодня за столом 31 человек, обычно бывает 20–30.

Когда все закусили, царь идет к своему месту и садится спиной к двери зала. Рядом с ним справа Михаил Александрович, слева сегодня бельгийский представитель де Риккель. Рядом с Михаилом Георгий Михайлович, затем Сергей, Шавельский, Штакельберг, Кедров, я и т. д. Против царя – Фредерикс. Против нас с Кедровым – Долгоруков и дежурный Носков. Подчеркнутые фамилии означают постоянные места, все остальные меняются, что и составляет особую обязанность гофмаршала, который должен руководствоваться при распределении гостей разными соображениями.

Тарелки, рюмки, стопки и чарки серебряные, внутри вызолоченные. Подают лакеи в солдатской защитной форме, тут же помогает скороход.

Сразу начинается разговор соседей между собой. Царь почти весь обед очень весело говорил с де Риккелем, оба много смеялись, а бельгиец, при своей тучности, временами просто подпрыгивал на стуле. С Михаилом Александровичем несколько слов в разное время, что и понятно – он свой.

Меню: суп с потрохами, ростбиф, пончики с шоколадным соусом, фрукты и конфеты, которые стояли с начала обеда посредине стола на нескольких блюдах и тарелках. Перед каждым из нас четыре серебряных сосуда, самый большой – стопка для кваса; красное, портвейн или мадера и запасная стопка; все напитки и вина в серебряных кувшинах. Стекла, фарфора и т. п. нет: Ставка считается в походе – ничего бьющегося не должно быть…

Конечно, все очень вкусно и красиво, но вовсе не роскошно, – как в больших домах, когда приглашены близкие.

После сладкого царь вынул массивный серебряный портсигар, в это время всем подали пепельницы и спички.

– Кто желает, курите, – обратился Николай ко всем.

Закурили. Подали кофе.

Кедров рассказал мне интересные вещи. «Куропаткину дана переэкзаменовка, и он это понимает. Он просил в начале войны у Николая Николаевича корпус, но и того не получил». «Государь и все мы, близкие к нему, небольшой кружок, просто очарованы Алексеевым. Вот Куропаткин – тот царедворец, очень заботится угодить всем сильным мира, быть всем приятным, а этот прост и честен». «Государь очень искусно умеет владеть собой: он редко покажет свое неудовольствие, очень сдержан». «Когда 2 февраля государь смотрел войска Северного фронта, Плеве нас ужасно смешил. Он так ездил верхом, что чуть не сшиб с лошади Фредерикса, толкнул мою, других. Вообще, это была сплошная умора. Тогда же государь сказал, что ему больному надо сдать фронт».

Всегда все придворные очень много расспрашивают нас, служащих в управлении генерал-квартирмейстера, о новостях фронта, очень мало зная о них. Это доказывает, что Николай не охотно им рассказывает.

Царь вышел к нам из кабинета в половине восьмого, а встали из-за стола в 9 ч. Он встал первый, перекрестился и вышел в зал, за ним все – и стали на прежние свои места. Он поговорил с Георгием Михайловичем, сказал, чтобы тот пришел завтра, в 3 ч, и что-то приказал. Великий князь отвечал ему «так точно», «никак нет», но без вытяжки, однако и не совсем по-домашнему. Потом царь поговорил еще с двумя-тремя, обошел всех, подал каждому из нас руку, прощаясь с Шавельским, поцеловал его руку, сказал еще несколько слов великим князьям и пошел в кабинет, сделав всем общий поклон.

Ответив на него, мы стали спускаться вниз, одеваться и расходиться по домам. При выходе на площадке лестницы стоял Воейков, и с ним прощались все несвитские – те остались в зале.

Вот описание всего, что стоит занесения для памяти.

► Оказывается, после того, как Кирилл первый же раз сел в столовой не с Алексеевым, а с Ливеном, последний имел с ним очень резкий разговор, доказывая всю бестактность такой выходки. Кирилл был очень недоволен, кричал, но кричал и Ливен, достаточно хорошо знающий великого князя, при особе которого состоял в мирное время.

► Курьезная штука произошла с генералом Евгением Захаровичем Барсуковым, состоящим при великом князе Сергее Михайловиче по управлению полевого инспектора.

Как-то, еще до приезда сюда его управления, жена Алексеева Анна Николаевна ехала с Крупиным от Орши до Могилева. Садятся в поезд, – в нашем штабном вагоне мест нет, кроме одного в купе какого-то генерала. Проводник идет к нему, но тот отказывается пустить даму, так как везет секретные бумаги. Алексеева осталась стоять в коридоре. Так доехали до последней перед Могилевом станции; Барсуков выходит из купе и предлагает ей сесть. Теперь она отказалась. Приезжают в Могилев. У вагона ее встречают Алексеев и все те власти, которые всегда сопровождают его на вокзал… Барсуков начинает понимать, кто дама, вертится, как на вертеле, здоровается с начальником штаба, прося его извинить, – он составлял в купе секретный доклад и т. д.

► Щепетов закончил протокол совещания 11 февраля, но кое-что напутал, а Алексеев порядочно его повыправил.

► Вчера, в день полкового праздника Уланского его величества полка, корнет граф Замойский пожалован в флигель-адъютанты. Он поступил в начале войны добровольцем-рядовым, сразу был взят в Ставку Николая Николаевича и произведен в корнеты. Сын Алексеева, однополчанин, просил отца дать графу Владимира с мечами, что и было сделано, после сношения с полком, где удостоверили, что, сопровождая японского и черногорского военных представителей, Замойский тоже был под огнем.

Флигель-адъютант Кедров уверен, что, вероятно, и сын Алексеева будет в конце концов флигель-адъютантом.

► Сегодня Куропаткин уведомил начальника штаба, что не встречает препятствий к утверждению Гурко в должности командующего V армией.

► 15 февраля выехала сюда из Петрограда чрезвычайная английская военная миссия в составе сэра Артура Педжета и лорда Пэлльброка. Завтра они приезжают для вручения царю фельдмаршальского жезла. В 7 ч вечера последует их прием в присутствии всей свиты и находящихся в Ставке англичан. Так как полная парадная форма не взята (?) с собой свитскими, то решено ограничиться обыкновенной.

16-е, вторник

Приехал генерал от инфантерии Михаил Никифорович Кайгородов, бывший комендант Гродненской крепости; униженно беседовал со мной, держа руки по швам, ласково говорил с жандармом при вешалке и, получив предупреждение от дежурного полковника Щепетова не очень задерживаться у начальника штаба, приглашенного к царскому завтраку, пошел к нему «наниматься».

► Ждем от Франции 60 120-миллиметровых пушек, дающих 30 000 выстрелов, и настойчиво просим дать нам теперь же еще до 100 75-миллиметровых со всей материальной частью. Французы затягивают ответ.

► Наконец, только сегодня царь пожаловал Юденичу Георгия 2-й степени, – которым, по просьбе Николая Николаевича, его следовало увенчать в день взятия Эрзерума. Генерал ответил на это телеграммой: «Повергаю к стопам чувство глубочайшей благодарности за высокомилостивую оценку моей работы и великого труда Кавказской армии. Да поможет Бог и впредь радовать боевыми успехами своего обожаемого Верховного вождя и великую родину – Россию».

Начальник штаба послал ему телеграмму: «Вместе со штабом сердечно поздравляю вас с высокою наградой, заслуженной доблестью и трудом». Ответ Юденича: «Искренно тронут любезным вниманием вашим и чинов штаба. Сердечно благодарю».

► При вручении фельдмаршальского жезла присутствовали: начальник штаба, Пустовойтенко, Фредерикс, Нилов, Воейков и свита. Представитель здешней английской военной миссии Вильямс просил, чтобы, кто имеет, надели английские ленты, но Фредерикс принял это близко к своему немецкому сердцу, и лент в Могилеве у придворных при себе не оказалось… Все прошло очень серо.

Когда царь вышел к собравшимся, Педжет обратился к нему со следующей речью на английском языке:

«По повелению его величества короля я имею честь поднести вашему императорскому величеству жезл фельдмаршала британской армии. Мой августейший повелитель верит, что ваше императорское величество примете этот жезл, как знак его искренней дружбы и любви и как дань уважения геройским подвигам русской армии. Хотя расстояние, разделяющее их друг от друга, не дало до сих пор возможности русской и английской армии сражаться плечом к плечу против общего врага, они все же объединены твердой решимостью победить этого врага и не заключать мира, пока победа не будет обеспечена, они борются ради общего дела и воодушевлены тем же духом. Британская армия, которая разделяет восхищение его величества короля ее русскими товарищами, приветствует ваше императорское величество, как британского фельдмаршала, и король твердо уверен, что русская и британская армии вместе с их доблестными союзниками не преминут обеспечить своим странам прочный и победоносный мир».

Затем Педжет поднес жезл.

Приняв его, царь поручил ему передать королю Георгу его благодарность за оказанную высокую честь и выразить уверенность, что в недалеком будущем английские и русские войска будут сражаться плечом к плечу против общего врага.

Во время обеда царь провозгласил тост: «Я с удовольствием пью за здоровье его величества короля Георга, моего дорогого двоюродного брата, друга и союзника».

► Сегодня за обедом царь поздравил могилевского губернатора Александра Ивановича Пильца с новым назначением – товарищем министра внутренних дел. Это возбуждает здесь общее недоумение и улыбки, а у менее сдержанных смех – до того не идет оно Пильцу, на которого все смотрят как на пресмыкающегося маркера, лакея или, по меньшей мере, околоточного, да и то не дворцового, довольно независимого, а просто на «кварташку».

► Отдел генерал-квартирмейстера сообщил: «В военной немецкой лаборатории изобретен новый род удушливых газов, действие которых поразительно: они убивают все живое, они невидимы и имеют сильный запах. Говорят, кайзер колеблется дать приказ об их применении».

► Вслед за перегруппировками, которые совершаются по решению совещания 11 февраля, на Юго-Западном фронте останется 579 батальонов, из них в резерве армий и фронта будут 144 батальона; остальные 435 батльонов распределяются на 379 верст, то есть почти по батальону на версту.

► Телеграмма Беляева генералу Янушкевичу: «Ввиду возникших в Хиве осложнений 6-й Оренбургский казачий полк, предназначенный для усиления Хорасанского отряда, направлен по распоряжению командующего войсками в пределы Хивы. Туда же направлены 326-я и 546-я дружины, 23-я батарея и одна запасная Семиреченская сотня. Все войска в пределах Хивы подчиняются командируемому в Хиву генералу Галкину».

► Сегодня начальник штаба отправил председателю Государственной думы Родзянко следующее знаменательное и крайне характерное для себя самого письмо:

«Глубокоуважаемый Михаил Владимирович, я думаю, вы не посетуете на меня, если изложу вам мой взгляд на возможные мероприятия для улучшения нашего положения:

1. Необходимо оградить армию и Россию от лживых донесений. Здесь не место доказывать, как распространенно это явление, как оно выгодно для „лиц“ и как невыгодно для дела. Средство для уничтожения лжи: посещение позиции и боев начальниками всех степеней и их агентами из числа вполне подвижных и добросовестных генералов. Всякая умышленная ложь должна караться беспощадно, о чем следует объявлять в приказах по всем армиям и по всем частям войск.

2. Начальники не должны сидеть в тылу, в 10–20 верстах от позиций, а подвинуться вперед и посещать войска в траншеях и в боях. В решительные моменты начальник должен быть на главнейшем пункте и буквально жертвовать собой. На телефоне должен остаться начальник штаба; телефонная и другая связь имеется и на позициях. Маршал Ояма не имел нужды удаляться от своего телефона, ибо верил донесениям своих подчиненных, да и дела его шли хорошо.

3. Штабы всех наименований надо уменьшить в 3–4 раза. Что вполне возможно, знаю по личному опыту: я был начальником штаба в двух корпусах и в обоих сделал еще большие сокращения. Сократить штабы можно и должно. Но, конечно, оставшиеся чины должны работать интенсивно, а не слоняться по штабу и городу, как сонные мухи.

Ординарцев, личных адъютантов, так называемых „переводчиков“, офицеров „для связи“ и прочих ненужных чинов надо отправить на позиции… Я знаю, что многие начальники будут возражать. Но повторяю, на опыте знаю, что „сократить“ штабы можно. А дело настойчиво этого требует.

4. В связи с сокращением штабов находится и вопрос о сокращении переписки. В коротких словах не расскажешь, какой вред делу наносит это кошмарное явление русской жизни. Достаточно сказать, что оно-то способствует развращению штабов, их громоздкости, их требовательности в вопросах комфорта; оно-то способствует и „лжи“, ибо заменяет дело бумагой.

Надо решительно покончить с этой гидрой. Одна из действительных мер: частные выезды начальников на позиции, в поле.

5. Роскошь и эпикурейство должны быть вырваны с корнем. Если „на войне“ можно вставать в 11 ч утра, есть и пить, как на празднике, и до поздней ночи играть в карты, то это – не война, а разврат. Значит, что у них много свободного времени, много праздного народа, много излишества, много денег и мало настоящего дела.

6. Обозы штабов и частей войск надо сократить в 3–5 раз. Опять по личному опыту знаю, что это возможно (я уменьшил обоз одного из штабов корпусов в 7 раз), а жизнь, дело настойчиво этого требует.

7. Надо заставить всех военных добросовестно заниматься делами войны, а не… спекуляциями, наживами, наградами, выскакиваниями в «дамки» без риска жизнью и даже без серьезного труда.

Тогда не только не понадобятся все новые и новые «наборы» и «реквизиции», сократившие уже площадь посевов на 50 %, но и с фронта можно будет взять много праздного люда для обрабатывания полей, без чего Россия существовать не может.

Я знаю твердо, что армия наша нездорова и что поправить ее легко и скоро».

Как мало согласуется это конфиденциальное письмо с официальной телеграммой от 10 февраля… Таковы внешние условия положения Алексеева и переживаемого нами момента. Но зачем же он так себя поставил, что не в силах совершить всех этих сокрушительных реформ? Ведь надо же понять, что самый факт составления этого письма есть приговор ему самому.

Каждому понятно, что без достаточно большого числа фактов сдержанный начальник штаба не позволил бы себе написать такое письмо официальному лицу; он лучше многих других понимает, какой, в сущности, отходной пахнет от него на всякого, особенно невоенного, вдумчивого человека. Я считаю интересным привести несколько иллюстраций из действительности, чтобы подкрепить обоснованность этого знаменательного документа. Разумеется, я привожу их без всякого выбора, просто те, которые могу почерпнуть из материалов, случайно сейчас лежащих у меня в Бюро. Многое было иллюстрировано уже раньше.

► Из приказа по VIII армии (генерала Брусилова) от 3 апреля 1915 г.: два батальона одного полка, усиленные двумя батальонами других и поддержанные частями общего резерва, вели атаку, а командир полка наблюдал за действиями… Когда дивизия вела бой на фронте четырех верст, ее начальник находился в 8 верстах от места боя, где был и начальник бригады, которому были вверены три полка…

► Из приказа по той же армии от 29 июля 1914 г.: «Мною замечено, что, вопреки положениям, в некоторых частях взято в поход по несколько экипажей. Состав обозов точно установлен положением о них и положением о пособиях в военное время, и я не допускаю в составе обозов ни одной лишней повозки, ни одного лишнего экипажа».

Из приказа по III армии от 21 сентября 1914 г.: «Мной замечено, что многие младшие чины армии, не только офицерского звания, но даже и нижние чины, нестроевые, обозные, фельдшера, которым по положению не положено ни упряжных лошадей, ни экипажей, обзавелись разного рода выездами. Выезды эти загромождают не только обозы 2-го разряда, но много их движется и в обозе 1-го разряда».

Из приказа по I армии (генерала Ренненкампфа) от 22 сентября

1914 г.: «Несмотря на мое категорическое требование не иметь в обозах разных бричек и повозок, захваченных в Германии, таковых (в 26-й пехотной дивизии. – М. Л.) было очень много. Три такие повозки, в том числе и повозка командира 103-й пехотной Петрозаводского полка полковника Алексеева, были, по моему распоряжению, уничтожены».

Из приказа по III армии от 4 декабря 1914 г.: «Опять встречаю в обозах 1-го разряда экипажи, подчас роскошные и запряженные прекрасными лошадьми. На вопрос: „Чей экипаж?“ – получается обыкновенно ответ: „Батарейного командира“. Полагаю, что если и признается возможным в военное время командирам батарей возить с собой выездные коляски, хотя я не знаю случая на войне, когда дельный командир батареи может сесть в эту коляску, то я категорически запрещаю возить подобные экипажи ближе обозов 2-го разряда и требую строго взыскивать с виновных в неисполнении этого требования».

► В своем письме Алексеев не указал многих острых и хронических болезней нашего военного организма, но одну из них, я думаю, он просто забыл подчеркнуть, а она имеет тесную связь со всеми им указанными, – боязнь начальников принять на себя ответственность за собственное распоряжение. Этой болезнью армия страдала всегда наряду со всей чиновничьей Россией, она уже давно стала природно-хронической, принимая острую форму во время каждой войны. Это – результат всего нашего строя, это – так сказать, отрыжка тех традиций, которые формулируются окриком «не рассуждать!» и системой всякую неудачу свалить на подчиненного, а все хорошее приписать себе. Русский чиновник и русский военачальник воспитаны в одной обстановке, в одном направлении. Боязнь принять на себя что бы то ни было и желание свалить все на подчиненного или на высшего привиты им с детства, с подпоручичьего чина.

Вот любопытная иллюстрация из приказа по IV армии от 2 мая 1915 г.: «Я уже неоднократно предъявлял требования, чтобы командиры корпусов во время операций, при необходимости согласования действий с соседними корпусами, не обращались непосредственно ко мне, а предварительно сносились друг с другом и только при выяснившейся невозможности решить вопрос по взаимному соглашению обращались к моему посредничеству. Тем не менее ко мне часто продолжают поступать телеграфные обращения такого рода, которые при нормальных условиях управления не должны вовсе иметь места. Напоминаю, что такие обращения не только свидетельствуют о неналаженности взаимной связи корпусов, но, кроме того, замедляют разрешение возбужденных вопросов, обременяют меня и штаб армии, притом обыкновенно в самое горячее время, излишней перепиской и, наконец, совершенно не способствуют развитию взаимной поддержки между корпусами по собственному почину командиров корпусов, что является необходимым условием успешного ведения современной войны».

К этим фактическим комментариям нельзя не прибавить, с другой стороны, удивление той уверенности, с которой Алексеев считает, что реформировать армию можно легко и скоро. Если бы это сказал кто-нибудь другой, не стоило обращать внимание, но как Алексеев не видит, что процесс разложения армии очень глубоко проник в самое ее существо, что он параллелен процессу разложения всей страны, что никакая тирания уже не в силах помочь, что нужен решительный и талантливый оператор, но не оператор-личность, а оператор-коллектив, который, опираясь на народ, прежде всего вырезал бы пораженные ткани… Неподготовленность в понимании гражданской жизни только и могла продиктовать конец письма.

17-е, среда

К характеристике контр-адмирала Ненюкова. Он удивительно флегматичен и говорит обо всем, не меняя тона. «А что, масло есть?» – спрашивает он лакея в собрании во время завтрака. «А что, Гродно взят?» – тем же тоном вслед за тем спрашивает он своего соседа.

► Генерал-квартирмейстер Северного фронта Н.Э. Бредов, которого я хорошо знал по Константиновскому военному училищу, как юнкера умного, простого и внутренно деликатного, сильно переменился. Он стал надменным, лицемером, грубым генералом. Ожидая очереди приема с докладом, офицеры стоят у него за дверью часами, потом получают отсрочку, снова стоят, и так без конца. Во время самого доклада все тоже стоят часами. Будучи лютеранином, он ходит на все православные службы и молится с монашеской истовостью. Не дает офицерам отпусков, говоря, что и сам не ездил, а между тем, состоя раньше на Юго-Западном фронте генералом для поручений, ездил; офицерам прием жен строжайше запрещает, а свою жену принимает и т. д.

► Был и уехал контр-адмирал М.М. Веселкин. Обедая у царя, он дал своему приятелю Майеру в Одессу знать, что царь справлялся об его здоровье…

► Адмирал Филлимор едет в Колу, куда его сопровождает поручик Зуев. С ними же в особом вагоне уезжает сегодня и Педжет. Последний очень представителен, но несколько надменен.

► Начальник 19-й пехотной дивизии «историк» генерал-лейтенант Нечволодов написал 12 февраля в рапорте начальнику штаба IX армии: «Необходимо отклонить развозку по позициям подарков от газеты „Биржевые ведомости“. В октябре ко мне в штаб дивизии явились два молодых сотрудника этой газеты с подарками, господа Проппер и Гессен, и за 10 минут своего пребывания в штабной столовой, где им был предложен чай, успели объяснить, что в Германии в действительности никакого недостатка ни в чем не ощущается и не будет ощущаться, а что наше правительство периодически заставляет газеты писать про это; про внутреннее же состояние России и про то, что творится, по их выражению, „в сферах“, они частью намеками, частью фразами, выражающими сожаление о „бедной нашей родине“, наговорили таких возмутительных вещей, что я вынужден был объявить, что сам буду сопутствовать им по позиции, а затем не отпускал их от себя ни на шаг до их отъезда из дивизии».

► В 4 ч дня царь уехал в Царское Село.

► В 6 ч вечера я выехал в Петроград до утра 24-го.

18-е, четверг

Приехал в Петроград.

19-е, пятница

Завтракал у редактора «Речи», И.В. Гессена, от которого всегда узнаю разные тыловые новости.

► По распоряжению Хвостова Министерством внутренних дел изготовлен срочный доклад по поводу думского запроса о действиях Офросимова и Карташева при исполнении подряда на поставку кож. На основании объяснений витебской губернской земской управы выяснилось, что Карташев принял поставку кож лично на свой счет. Интендантство же, полагая, что он действует от имени земства, выразило согласие на предоставление подряда земской управе, а последняя, не будучи осведомлена о переговорах, которые вел Карташев с интендантством, отклонила предложение последнего. Общее собрание витебского губернского земства большинством 40 против 13 голосов постановило… выразить сожаление по поводу отказа управы от принятия подряда, о чем не было доложено общему собранию. Министерство считает возбужденный Государственной думой запрос в той его части, которая касается ведомства внутренних дел, исчерпанным.

Но авторы запроса, конечно, иного мнения.

► Генерал Д.П. Струков получил назначение в Америку для приема снарядов и прочего и очень доволен выгодной командировкой.

► До сих пор «белые места» не появляются в газетах Петрограда, и Штюрмер водит печать за нос, говоря, что он ничего не может сделать, так как Алексеев не дал одновременного распоряжения штабу Северного фронта. Конечно, это – вздор, такое распоряжение своевременно было сделано. Очевидно, Штюрмер столковался с Куропаткиным и они решили не отменять пока первоначальное распоряжение Алексеева, несмотря на полученную его отмену. Я телеграфировал сегодня об этом Ассановичу, прося принять энергичные меры, хотя и знаю, что к ним он вовсе не способен и не считает их нужными.

20-е, суббота

Был у своего товарища по 2-му кадетскому корпусу, инженера путей сообщения Павла Павловича Салтанова. Он служит в гидротехнической организации отдела земельных улучшений (?!) Министерства земледелия. Ирония в названии – эта организация портит: заболачивает, наводняет и пр. Начало организации положено на фронте; несколько инженеров, видя, что на театре военных действий они лишены возможности продолжать свою мирную работу, предложили свои услуги штабу Юго-Западного фронта по добыванию воды и т. п. Сначала от них отделывались, потом стали давать небольшие поручения, наконец, поняли, что без такой организации специалистов ничего не сделать, так как военные инженеры совершенно не умели оздоровить район, занятый войсками, предоставить им воду, устроить бани, прачечные и т. д. После Юго-Западного фронта организация предложила свои услуги Северо-Западному, а по его разделении в августе 1915 г. – и Северному. Там был очень дельный человек инженер Максимов, который не вынес обстановки, создавшейся в штабе Северного фронта, и ушел на частное место. С сентября 1915 по январь 1916 г. организация истратила на свои работы 6 миллионов рублей. Военные инженеры Северного фронта сделали 300 верст окопов второй линии, но из них 200 были затоплены водой, потому что никаких почвенных исследований предварительно произведено не было. Окопы строились на местах, выбранных Генеральным штабом и военными инженерами. Потерпев такую неудачу, последние скрывали ее от штаба фронта и просили организацию заняться осушением того, что стоило уже несколько миллионов… Наконец, все это стало известно в штабе. Казалось бы, надо было переменить свое отношение к организации, но Бонч-Бруевич и Бредов не знают ничего, кроме резолюций на их проектах: «не нужно», «бесполезная трата денег» и т. д.

Салтанов также отмечает поражающее их всех непонимание чинов Генерального штаба технической стороны ведения позиционной войны и убеждение, что в ней и знать-то нечего. Словом, все то же самое, что наблюдаю и я: полная неподготовленность «руководителей» ко всему, что выходит из маленького круга схоластической программы академии.

► Верховная судная комиссия в последнем заседании, после протестов генерала Пантелеева и других, единогласно признала Сухомлинова виновным и по ст. 108, то есть в государственной измене. Надо ждать, чем все это кончится. Ох, не хочется Николаю II позорить своего недавнего друга, который так умел увеселять его величество.

► Взятие Эрзерума еще более укрепило популярность великого князя Николая Николаевича в обществе и народе.

► Куропаткину Японская война уже прощена, о его назначении почти не слышишь отрицательных отзывов, есть даже серьезные люди, которые говорят: «Алексеев ему и в подметки не годится»…

► Был у меня Н.А.К. Он с университета близок с Александром Ивановичем Гучковым. Тот сначала был оставлен при университете, но, когда начала разыгрываться лукояновская история в Нижегородской губернии, при Баранове, пошел к нему чиновником особых поручений и сам вскрыл все это дело. Столыпин был его идолом, он верил в него, как в единственного человека, способного спасти Россию. Что это преклонение было искренно, доказывает культ Столыпина в его доме сейчас: кабинет Гучкова полон бюстами, портретами и снимками Столыпина. Часто Гучков вызывался в Царское Село, где и просиживал у Столыпина до ночи. Речи его о Распутине, молодой царице и пр. всегда приносили ему крупные неприятности. В годовщину смерти Столыпина Гучков поехал в Киев, чем обозлил против себя левые круги, никогда не понимавшие его верований и планов. Образовался Союз 17 октября – Гучков сам говорил, что девять десятых его – сволочь, ничего общего с целью союза не имеющая. Когда он прочел в Государственной думе свою декларацию о поляках, он ждал своей смерти от их руки. Еще до войны на заседаниях по государственной обороне Гучков говорил Сухомлинову такие вещи, что тот только плечами пожимал, не зная, что отвечать. Гучков многое знал, потому что масса военных заходила к нему и рассказывала об истинном положении снабжения, вооружения и пр. Живет он на жалованье по званию директора правления Московского купеческого банка и больше ничего не имеет. Должность эта останется за ним пожизненно в благодарность его отцу, создавшему самый банк. Братья: Николай женат очень богато, Константин отказался от директорства, а Федор – умер.

Ни о какой отраве Гучкова в январе говорить нельзя, это – совершенный вздор.

Телеграммы и письма, получаемые Гучковым все это время, показывают, как он популярен в армии (что я и сам наблюдал): кто только его не приветствует, кто только не соболезнует. Алексеев также посылал телеграмму. Хвостов же, министр внутренних дел, был до того хамом, что велел своему чиновнику позвонить в тот день, когда по городу говорили о близкой смерти Гучкова, и спросить: «Скончался ли Александр Иванович?» Телефонная трубка была в руках самого больного…

Все это, повторяю, рассказ К.; я записал его как любопытный по своей близости источник.

► Петроград считает наше предстоящее наступление бедствием и несчастием. Я думаю, что на этот раз он прав.

► К выдержке царя и его внешней невозмутимости: получив сообщение о цусимском поражении, он с Александрой Федоровной открывал на следующий день какую-то школу гувернанток и был совершенно спокоен.

21-е, воскресенье

Был у Александра Степановича Пругавина, чтобы достать экземпляр его конфискованной книжки «Леонтий Егорович и его поклонницы». Издание почти все продано в Москве, конфисковать удалось только 57 экземпляров; часть спрятана в издательстве («Задруга») и продается с благотворительной целью по 20 р. Книги дать он не мог, но зато рассказал кое-что весьма интересное.

Книжка написана в виде дневника одной дамы, хорошей знакомой Н.А.К., которая решилась пожертвовать своей репутацией, чтобы только воочию убедиться в справедливости рассказываемого о силе и влиянии Распутина. Она пробыла в этой ужасной атмосфере два с половиной года и теперь, при помощи Пругавина, напечатала свои наблюдения в его пересказе и с комментариями.

Пругавин подошел к Распутину вплотную, собрал массу интересного материала, знает многих лиц, хорошо осведомленных в жизни «старца», и хочет дать полную и яркую картину охватившего двор и его круг сумасшествия.

Недавно один саратовский адвокат явился в «Северную» гостиницу и сказал, что хочет видеть Распутина, не имея к нему никакого дела. Пришлось заплатить француженке 100 р. Когда Распутин узнал, что тот пришел просто посмотреть его, обрадовался: «Вот первый человек, которому от меня ничего не нужно. Спасибо, что пришел!..» На вопрос адвоката, как Распутин думает о конце войны, тот ответил: «Приди и наплюй мне в рожу, если в марте 1916 года не подпишем мир».

Говорят о разводе царя с Александрой Федоровной.

Пругавин убежден, что скоро все «распутство» должно кончиться катастрофически, потому что слишком велико озлобление против Распутина и всего, что им поддерживается, в том числе и Штюрмера. (Кстати, в департаменте герольдии сената установлено, что Штюрмер родился в 1848 г., а в 1858 г. его отец перешел из прусского в русское подданство.) Люди, искренно преданные монархической идее, не находят слов для выражения своего возмущения, как у всех на глазах дискредитирует себя наша династия. Недавно к Пругавину приходили два офицера, из которых один просил его научить, как убить Распутина и освободить Россию от всего, что им создано, – он готов взять на себя эту миссию. Это уже близко к делу.

Офицер A-в недавно в среде офицеров и чиновников комиссии по квартирному довольствию войск показывал всем иностранную карикатуру, изображающую: слева Вильгельма, меряющего метром длину германского снаряда, а справа Николая, меряющего, стоя на коленях, аршином… Распутина…

И все хохотали, никто не считает нужным стесняться… Развал полный.

► Военные не считают Поливанова сколько-нибудь талантливым администратором; он очень мелочный человек, но, так как успел заручиться сочувствием общества на почве поддержки его организаций, то оно и считает его отличным министром; впрочем, те же лица считают Беляева на месте помощника министра… Военные называют последнего «мертвой головой», указывая этим на его большую мертвенность при некотором уме. Вся большая военная программа, проходившая до войны через Государственную думу, разработана им с Ф.Д. Иозефовичем.

► Как врут «очевидцы». Князь Львов, вернувшись из Ставки, рассказывал, как Алексеев сказал ему, что наше наступление считает совершенно немыслимым, а Марголин якобы со слов Алексеева говорит: «Киев, во всяком случае, не будет взят». Ничего подобного Алексеев не говорил ни тому ни другому.

22-е, понедельник

Был в управлении генерал-квартирмейстера Генерального штаба у полковника Александра Михайловича Мочульского. Прилизанный, приглаженный, женской складки, вкрадчивый, тихо говорящий, улыбающийся в сознании своего превосходства, благодарящий писаря, подающего ему готовую бумагу: «Merci». Теперь он начальник особого делопроизводства управления генерал-квартирмейстера Генерального штаба; его честность и изумительное прилежание известны всем, он вечно на работе, но типичный чиновник беляевского склада.

Он очень просил меня поддержать их просьбу от 7 февраля о сообщении материала для печати, говоря, что все равно они свое осведомление печати будут вести упорно, так как иначе она останется без всякой ориентации. Ими составлен широкий план в этом направлении; они понимают важное значение «шестой мировой державы», понимают, что за полтора года печать воспиталась именно на его ежедневных беседах и приняла деловой тон. В начале войны он так ловко устроил, что «Речь», «Биржевые ведомости», «Новое время» и «Русский инвалид» имели в своих редакциях офицеров Генерального штаба, положивших начало серьезному отношению к войне и вопросам военной тайны. Две стенографистки из Государственноц думы записывают каждое слово, сказанное им представителям печати. Масса телефонных разговоров с самыми разнообразными кругами общества всегда держит его в курсе общественного настроения. Ставка теперь ничего не делает в отношении печати, но это и не ее дело, а их, им надо поручить его всецело и только тогда можно быть спокойными, что печать всегда будет к услугам армии… И так далее, и так далее… Все это говорилось ровным, тихим голоском. Мочульский сам себя слушает и пребывает в сознании своей высокой миссии. Что касается нашей помощи им, то я предложил ему познакомить Ставку с теми мерами, которые отдел генерал-квартирмейстера думает вскоре осуществить.

Мы расстались очень сладко. При мне к нему кто-то звонил относительно вагона для уезжающего из России Педжета. Мочульский говорил в телефон еще тише – совсем не слышно, но не для того, чтобы не слышал я, а просто по манере еле журчащего ручейка.

23-е, вторник

Выехал в Ставку.

24-е, среда

Приехал. Здесь без меня ничего серьезного не произошло. За последние дни шла усиленная шифрованная переписка с Жилинским. Краткое изложение протокола совещания 11 февраля, переданное Жилинскому, написано самим Алексеевым на четырех больших телеграфных бланках.

► Сегодня Беляев сообщил начальнику штаба, что исполнить просьбу Иванова о присылке на Юго-Западный фронт 120 000 пленных для организации рабочих дружин совершенно не представляется возможным. Из всех пленных, оставляя в стороне интеллигентов и больных, можно располагать только 1 000 000. Но 600 000 уже заняты на работах по России, и их нельзя с них снять, так как вообще из населения империи, по подсчету Министерства земледелия, выбыло 2 000 000 рабочих сельского хозяйства (считая хозяев и помещичьих рабочих), что сильно сокращает посевную площадь и, в свою очередь, должно неблагоприятно отразиться на урожае и довольствии армии. Эти 600 000 должны остаться на работах; из них германцы ни в коем случае не могут быть даны на работы, близкие к фронтам. 400 000 должны быть влиты в сельское хозяйство, но из них поневоле 69 000 надо дать на Северный и Западный фронты, где очень нужны рабочие руки. Остальные 370 000 нельзя взять, а надо предоставить России для поддержания сельского хозяйства. Если все-таки Иванову нужны пленные, то придется не давать на Северный и Западный фронты указанные 69 000 и всех их послать ему, но это едва ли будет справедливо.

Итак, за год все еще не приспособили пленных к делу, все еще обсуждают, как быть, когда уже вторая весна на дворе, а между тем уже 25 августа 1914 г. был утвержден журнал Совета министров о привлечении военнопленных к исполнению казенных и общественных работ, и притом принудительно, без всякой особой платы. Теперь же им назначают по 50 коп. в день, тогда как наши в Германии и Австрии не получают ничего и очень редко по 15 коп. в день.

Все Александра Федоровна благоволит и боится, как бы немцы не отощали на русских работах…

► Кстати, приведу приказ от 20 октября 1914 г., когда стало известно о бесчеловечном обращении немцев с нашими пленными. «До сведения Верховного главнокомандующего дошло, что имели место случаи не только некорректного, но вызывающего поведения со стороны некоторых военнопленных. Его императорское высочество полагает, что обращение с пленными вообще должно быть именно как с пленными, причем малейшее проявление дерзости или вызова со стороны пленных должно караться немедленно же переводом их на положение арестантов, а при дальнейших случаях подобного поведения на пленных должны надеваться наручники и т. п.».

► Эверт отличается ужасным почерком в своих резолюциях. Буквы сами по себе громадные, но это – одни палки. Он иногда так увлекается, что не может не опережать мыслью своих палок, и на этой почве происходит не только большая потеря времени его подчиненных на разбор написанного, но и курьезы. Недавно он вклеил ни к селу ни к городу в середину военной резолюции слово «Мария». Что такое? «Ах, я хотел написать „армия“!..»

► Удалось узнать много интересного относительно нашего воздухоплавания. Мой собеседник – очень хорошо подготовленный офицер, не мог говорить без крайнего волнения обо всем, что у нас происходит в этой области. Наша авиация еще и теперь в младенческом состоянии. Мало кто видит ее, и еще меньше кто получает от нее действительную пользу. Все дело до войны было поставлено неправильно в самом корне. Это была спортивная организация, совершенно не изучавшая военную разведку, мало того – считавшая ее неважной и потому ненужной. Управление аппаратом и рекорды высоты и длины – вот и все. Соответственно с этим подбирались, конечно, и летчики. Это были спортсмены, искатели приключений или новых неизведанных ощущений, часто аферисты карьеры. Состав офицеров самый разношерстный, очень мало культурный, – часто выгнанные из полков. Генеральный штаб совершенно не обращал на авиацию никакого внимания и нисколько не заботился об использовании ее в практическом отношении, и понятно, что, когда началась война, ровно никто не знал, что с нею делать. Никакой выучки, никакой программы. Учились, конечно, у немцев, но так, что и до сих пор ничему не выучились.

В июле 1914 г. войска вышли в поле, не имея никакого понятия ни об аппаратах, которые могли попасть им в руки, ни о том, что они собой представляют, на что пригодны, чего от них можно ждать и т. д. Офицерский состав армии проявил в этом отношении преступное незнание азбуки. Нечего было удивляться, что в течение всего первого года войны наши войска обстреливали собственные аппараты. Во всей армии не было ни одного азбучного руководства для пехоты, кавалерии и артиллерии, по которому можно было наладить это ознакомление хоть как-нибудь… Ясно, что приходилось отдавать приказы вроде следующего, данного по I армии Ренненкампфом:

«В армию прибыли новые быстроходные аэропланы, по фигуре весьма похожие на немецкие, без всяких отличительных знаков. Принимая во внимание, что при таких условиях отличить наш аэроплан от немецкого невозможно, строжайше воспрещаю, под страхом немедленного расстрела, какую бы то ни было стрельбу по аэропланам. Всех виновных в стрельбе по аэропланам, не обращая внимания на его звание, прикажу расстреливать на месте преступления, при невозможности же выяснить, кто первый открыл огонь, – расстрелять всю команду. Приказ этот прочесть и объявить буквально всем чинам армии. В целях собственного скрытия от взоров с неприятельских аэропланов следует при появлении аэроплана прижиматься к лесу, прятаться в дома, при движении – останавливаться, ложиться на землю; при необходимости ставить палатки – располагать таковые во дворах, в садах, в лесу; орудия, пулеметы, зарядные ящики, повозки – маскировать, закрывая их сверху ветвями» (17 сентября 1914 г.)… Пожалуй, одного этого приказа достаточно, чтобы французы расстреляли самого такого командующего армией в момент его подписания. Разве это не государственная измена?

Конец приказа был подсказан уже опытом, стоившим всей нашей армии многих тысяч жертв. Ни в уставе полевой службы, нигде подобных указаний в мирное время дано не было – Генеральный штаб не удосужился, его отдел обучения войск продолжал рисовать биваки в мерочку схемами, которые были уместны разве только в Турецкую кампанию.

«Еще в начале войны указывал, – читаем в приказе Брусилова но VIII армии от 29 мая 1915 г., – как надо располагаться на отдых, чтобы не быть замеченными воздушными разведчиками.

Между тем по-прежнему войсковые части, и в особенности парки и обозы, продолжают становиться, строго придерживаясь уставных форм, квадратиками, без всякого применения к местности. Требую со смыслом располагаться на биваке, укрывая повозки под деревья, заборы или строения, а в случае невозможности маскируя отдельные повозки ветвями, охапками сена и т. п. Коновязи разбивать по опушкам или внутри рощ, людей располагать по дворам или палатками, но рассредоточенно, преимущественно в лесках. При совершении маршей пехота должна, завидя аэроплан, немедленно сворачивать на обочины, останавливаться и даже ложиться, пока не пролетит аэроплан, – словом, всячески стараться затруднять разведку летчикам противника… Надо придерживаться устава не как слепой стены; начальникам вдумчиво относиться к своим обязанностям и, учитывая новый народившийся фактор – воздушную разведку, – приложить все старания, чтобы затруднить таковую».

А этот «новый фактор» народился уж совсем въявь еще за пять лет до войны, и наши военные агенты неоднократно предостерегали Генеральный штаб о том, что будет сыпаться на голову войск, кроме снега и дождя. Но разве наш Генеральный штаб может так спешить? Разве спешка соответствовала бы его достоинству и престижу? После того было сделано несколько изданий полевого устава, и ни в одном он не обмолвился ни звуком. И это не государственная измена?

Спустя два месяца войны, за которые мы потеряли более 400 000 нижних чинов, войска сами поняли наконец то, о чем опять-таки в мирное время наши военные агенты доносили на Дворцовую площадь, а именно – процитирую лучше приказ по Северо-Западному фронту от 23 сентября 1914 г.:

«Из наблюдений за работой немецких аэропланов во время боев в Восточной Пруссии выяснилось, что немцы широко пользуются ими при определении дистанций для артиллерийского огня и корректирования его…»

Вот когда мы узнавали методы борьбы противника, вырабатываемые им задолго в мирное время…

Приведу другой приказ главнокомандующего Северо-Западным фронтом:

«В последнее время все чаще и чаще раздаются жалобы войсковых начальников на недостаточную продуктивность работы летчиков даже в решительные периоды операций. Ссылка в данном случае летчиков на устарелость систем наших аппаратов, неблагоприятные атмосферические условия и пр. не могут иметь места уже по одному тому, что на войне не время критиковать и заниматься разработкой проектов лучших аппаратов, и усилия всех чинов армии должны быть направлены к наиболее продуктивному использованию существующих аппаратов. Что ссылка на устарелость аппаратов не всегда справедлива, явствует хотя бы из того обстоятельства, что, в то время как крепостной авиационный отряд производит блестящие рекогносцировки на изношенных „фарманах“, рядом стоящие с ними корпусные авиационные отряды не могут вылететь даже на „ньюпорах“… Главнейшей же причиной малой продуктивности работы летчиков я считаю недостаточное сознание важности воздушных разведок для разработки и ведения современных операций, отсутствие должного военного распорядка в авиационных отрядах, а также и не всегда ясное понимание войсками того, что может дать воздушная разведка и что можно потребовать от нее при не вполне благоприятных атмосферических условиях» (13 декабря 1914 г.).

► Сегодня Алексеев передал при мне Пустовойтенко отчет о закрытом заседании Государственной думы.

► В совещании содокладчиков Государственной думы рассматривался вопрос о постройке укрепленных позиций в тылу армии. Депутат Шульгин подал председателю особого совещания для обсуждения и объединения мероприятий по обороне государства записку о том, что наши тыловые укрепления слабее неприятельских, особенно на Юго-Западном фронте; что уроки 1915 г. не использованы до конца и что при неизбежном отступлении неминуем взрыв общественного негодования. Поэтому он находит, что надо: 1) заверить общество, что это не так, тогда оно успокоится и встретит возможное отступление спокойно, 2) урегулировать вопрос о беженцах, согласовав действия главнокомандующих и Совета министров; нужна целесообразная колонизация, направленная в район, где она желательна, 3) теперь же позаботиться о хлебе. Беляев сообщил все это начальнику штаба и просил его высказать свои мысли для доклада членам комиссии содокладчиков.

► Генерал для поручений Искрицкий назначен начальником штаба 9-го корпуса, к Абраму Драгомирову.

► Сегодня начальник штаба послал главнокомандующим фронтами следующее письмо, являющееся перефразом письма к Родзянко от 16 февраля:

«Время от времени председатель Государственной думы препровождает мне письма и записки от своих корреспондентов из армии, частью от лиц гражданских, но в большинстве от военных, о наших „больных местах“.

Хорошо известны нам всем недостатки эти, но настойчивое напоминание о них не только председателю Думы, но и высшим начальникам в армиях, чинами весьма различного служебного положения, начиная от молодых офицеров до занимающих высокие должности, указывает, что с течением войны больные места не только не излечиваются, не уменьшаются, но приобретают острую форму.

Особенно болезненно говорят о „ложных“ преувеличенных донесениях. Называют по фамилиям начальников высокого положения, которые свое благополучие и воинскую славу строят на неверности донесений, не отдавая, по-видимому, отчета, какой вред приносят они старшему, давая ему неверный отчет об обстановке и событиях.

Не менее обильны и настойчивы указания, излагаемые с чувством глубокого сожаления, чаще обиды, что старшие начальники и штабы управляют войсками издалека, исключительно при посредстве телефонов, что войска совершенно не видят иногда своих начальников, что позиции указываются только но карте, иногда абсурдно, но в большинстве случаев штаб не дозволяет изменить своего решения по донесению или просьбе младшего. Так как указания на этот недостаток рассыпаны в приказах главнокомандующих и командующих армиями, можно сказать, что они являются слишком общими, прочно укоренившимися. В одном из приказов назначен даже обязательный срок посещения окопов начальниками и тем выражено энергичное побуждение в отношении этих лиц.

Жалобы на состав штабов, переполнение их часты, настойчивы и в громадном большинстве справедливы.

Что велики обозы, что, сверх положенного по штату обоза, заведено чуть ли не такое же количество сверхштатного – на это также можно найти указания в приказах по фронтам и армиям, но далее „указаний“ пока ничего не сделано и никакой борьбы с этим злом не предпринято.

Препровождаю одно из таких писем, полученных на этот раз при официальном письме председателя Думы.

Впереди нам предстоит еще большая работа – настойчивостью можно устранить некоторые из недочетов, особенно неблагоприятно влияющих на боевую деятельность войск. Поэтому счел нужным приложить одно из многочисленных писем, имея в виду только интересы дела и пользу службы.

Прошу принять уверение в совершенном моем уважении и искренной преданности. Алексеев».

► 19 февраля Дитерихс запросил Пустовойтенко, не следует ли и речи членов Государственного совета подчинить тому же порядку печатания, который установлен для речей членов Государственной думы. 20 февраля Пустовойтенко запросил об этом генерал-квартирмейстера Генерального штаба Леонтьева. 22-го. Дитерихс телеграфировал опять: «Начальник штаба Киевского округа доносит, что в получаемых петроградских газетах, издающихся на театре военных действий и прошедших предварительную военную цензуру, печатаются речи депутатов в изложении не только телеграфного агентства. Прошу разъяснений, могут ли цензоры допускать соответствующие перепечатки из означенных газет, согласно Временному положению, не подлежащие вторичной цензуре». Тогда же Пустовойтенко ответил по-канцелярски: «Перепечатки из петроградских газет речей депутатов могут быть допущены согласно принятым правилам цензуры относительно подобных перепечаток вообще»… Иначе говоря: потрудитесь решать сами, как знаете… Одновременно он запросил и по этому вопросу мнение Леонтьева.

В тот же день, как раз в момент рассмотрения Думой запроса о цензуре речей депутатов, Беляев сообщил начальнику штаба: «Цензура речей, произносимых в Государственном совете, нежелательна. Цензурные меры относительно речей членов Государственной думы также представлялись необходимыми только в периоде объяснений по декларации правительства. Ввиду этого, в настоящее время, когда Дума перешла к рассмотрению законопроектов, представляется возможным отменить распоряжение печатать отчеты о думских заседаниях только по телеграммам петроградского агентства. Сообщаю на случай, если ваше высокопревосходительство признаете возможным сделать соответствующее распоряжение военно-цензурным установлениям театра войны». 23-го Пустовойтенко ответил Дитерихсу и передал приведенную телеграмму Беляева.

Что Пустовойтенко не знал, как ему поступить, и «забыл», что ни Беляев, ни военный министр, ни Штюрмер ему не указ, это понятно, но что Алексеев согласился на такие запросы и играл в этом деле роль слепого орудия в руках всей этой камарильи – по меньшей мере странно. Он не только мог, но и должен был поступить строго по закону.

► Кстати, еще 20 февраля генерал-квартирмейстер Западного фронта Лебедев сообщил Пустовойтенко, что «по сведениям штаба фронта, в последнее время в армии стали слышаться нарекания на незаконные действия военной цензуры. В частности, раздаются жалобы, что не соблюдается тайна частной переписки и что цензоры позволяют себе делать на письмах приписки и отметки иногда очень нескромного содержания». То же делается и в тылу. 23 февраля отданы распоряжения о прекращении этого явления, но разве разнузданных и разнуздавшихся цензоров можно привести в порядок такой мерой?

В тот же день Пустовойтенко так ответил Лебедеву, просившему указаний, как поступать для исполнения приказания Верховного от 20 апреля 1915 г.: «Ввиду того что не всегда представляется возможным определить, кто именно из чинов армии является автором писем, задерживаемых военной цензурой, применение приказания Верховного от 20 апреля 1915 г. о наложении взысканий на виновных в сообщении сведений, не подлежащих оглашению, должно иметь место лишь по отношению тех, виновность которых может быть достоверно установлена».

В заключение этих дней беззакония прибавлю, что 20 февраля начальник штаба приказал фронтам «почтовые отправления или вложения оных, в которых недозволенные места составляют половину и более всего содержания отправления или вложения, задерживать и поступать с этими почтовым отправлениями и вложениями согласно указаниям ст. 52 Временного положения о военной цензуре».

Все мои доводы докладчику по цензурным вопросам Ассановичу о невозможности такой татарской ломки закона ни к чему, конечно, не привели. «Интересы государства» и т. д.

25-е, четверг

Генерал Бонч-Бруевич телеграфировал начальнику штаба: «С наступлением весны Ирбенский пролив и Рижский залив освобождаются ото льда обыкновенно раньше Моонзундских проливов и Финского залива. Вследствие этого, а также ввиду агентурных сведений нужно ожидать, что немцы постараются использовать то время, когда наш флот лишен свободного входа в Рижский залив, и разовьют здесь морские операции, имея целью овладеть заливом и, в частности, уничтожить оборону крепости Усть-Двинск. Минная оборона крепости вынесена вперед всего на 7½ мили, поэтому совершенно не обеспечивает от обстрела судовой артиллерией, для борьбы с которой на морском фронте крепости имеется 26 орудий, в числе коих 8 орудий старого образца с дальностью 6–8 верст, пушек Канэ всего 4». Поэтому своевременно спохватившийся главнокомандующий фронтом считает крайне необходимым: 1) получение 280 ударных мин и содействие морского ведомства в их «скорейшей» постановке в море и 2) «скорейшее» усиление артиллерии Канэ.

Рузский и Плеве прозевали, а Куропаткин должен теперь пороть горячку при таком начальнике штаба, который, увлекшись до безумия контрразведкой, забыл все свои остальные прямые обязанности.

► Сейчас мне вспоминается наш налет на Мемель, о котором в сообщении Ставки от 10 марта 1915 г. было сказано только десять слов: «Наш отряд, произведший поиск на Мемель, отошел на нашу территорию». Приведу весьма характерный документ, присланный сюда командующим отдельным корпусом жандармов В. Джунковским 4 мая 1915 г.:

«Сводка агентурных сведений о поведении чинов Отдельного морского батальона и подрывной при нем команды, принимавшего участие в набеге на гор. Мемель:

По окончательном сформировании отряда в Петрограде он был отправлен в Либаву. Во время молебствия, происходившего во дворе 2-го Балтийского флотского экипажа, на котором присутствовал и начальник Главного морского штаба адмирал Русин, командующий отрядом капитан 1-го ранга Пекарский был в нетрезвом виде и даже нетвердо держался на ногах. Штаб-офицер этот, постоянно неумеренно потребляющий спиртные напитки, продолжал пить все время передвижения отряда в Либаву по железной дороге. Повальное пьянство было и среди матросов отряда, причем рассказывают, что при выезде отряда из Петрограда матросы затащили в вагоны двух провожавших женщин, которых насиловали в течение пути, а затем, когда они впали в бессознательное состояние, выбросили их из вагонов на полотно, и дальнейшая судьба их неизвестна.

По прибытии в Либаву отряд поступил под команду Генерального штаба генерал-майора Потапова, которому капитан Пекарский, все время продолжавший пить, рассказывал, что его отряд состоит из отборных мерзавцев, за коих он не ручается и полагает, что они как солдаты никуда не годны.

При наступлении на Мемель морской батальон был в четвертой линии. В наступлении капитан Пекарский личного участия не принимал, так как заболел, а вместо него батальоном командовал капитан по адмиралтейству Никулин.

Когда Мемель был взят и ополченскими частями были отбиты немецкие орудия и пулеметы, то солдаты и матросы рассыпались по городу и стали грабить. Почти в каждой квартире находили оставленные вино и коньяк, коими мародеры опивались; местных жителей не было видно, таковые попрятались.

Утром во многих домах были найдены трупы зарезанных солдат и матросов, что было сделано жителями Мемеля. В то же утро отряд отступил к Полангену, а когда на следующий день наши войска опять стали наступать, то на шоссе было обнаружено шесть трупов нижних чинов, аккуратно положенных по пути отряда.

При втором наступлении на Мемель отряду пришлось иметь дело не с ландштурменными частями, а с регулярными войсками, вследствие чего потери отряда были более значительны.

Когда Мемель был окончательно взят, то опять начался повальный грабеж. Рассказывают, что одним из матросов была найдена и разбита несгораемая касса, и награбленные им деньги он продал затем какому-то еврею за 8000 р. О размере ограбленной суммы можно судить по тому, что многие матросы продавали евреям билеты в 100 марок по 3 р. Вышеупомянутый матрос деньги отправил в Петроград к своему брату или знакомому и, желая тем или иным путем добиться отправления в тыл, умышленно от своего товарища привил себе венерическую болезнь и действительно был отправлен в госпиталь.

После четырехдневного пребывания в Мемеле отряд отступил, причем было потеряно четыре пулемета и оставлено в городе без вести пропавшими и пьяными около 200 людей.

Жители гор. Мемеля во время боев стреляли по нашим войскам из домов, с крыш и с других мест. Отступление происходило ночью, а капитан Пекарский следовал в обозе с походной кухней. В пути кухня перевернулась, и штаб-офицер этот был залит горячими щами. В этом виде, облитый капустой и жиром, капитан Пекарский на следующее утро в нетрезвом виде являлся начальнику отряда, которым и был отчислен от командования батальоном. Инцидент этот в разных вариантах обсуждался матросами и солдатами, которые, не стесняясь присутствия капитана Пекарского, смеялись над ним. Вообще, поведение этого штаб-офицера за все время командования морским батальоном произвело на людей удручающее и развращающее влияние, чем и можно объяснить тот массовой грабеж и бесчинства в пути, которые производили матросы батальона. В настоящее время батальон находится в Либаве.

Многие высказываются за полную необоснованность набега на Мемель, без надежды удержать его за собой, тем более что части, назначенные для набега, далеко не соответствовали своему назначению, а особенно морской батальон, совершенно не ознакомленный с пехотным боем, а главное, недисциплинированный и распущенный. Командный же состав, с генералом Потаповым во главе, оказался также далеко не на своем месте. Результатом этого набега считают настоящее наступление германцев на Митаву и Либаву; до сего времени германцы держали в этом районе только ландверные войска, а в настоящее время сосредоточили до полутора корпусов регулярных войск с большим числом кавалерии, почему судьба Либавы, Митавы и, быть может, Риги внушает серьезные опасения. Весьма вероятно также и возникновение народных волнений в этом районе, распропагандированном латышскими и литовскими революционными организациями, с которыми местные немцы будут действовать заодно».

Припоминаю находящуюся у меня копию письма о том, как мы почти тогда же, но только на юге, делали «демонстрацию». Пишет подъесаул Р. к жене от 10 апреля 1915 г. из Одессы:

«Еще 7-го числа начали носиться слухи, что мы, наверное, уйдем в Царьград числа 11—12-го; 9-го командир неожиданно официально объявил, что 10-го мы уходим, и уйдем около ночи, так как нагрузка будет с утра. Начались суета, укладывание и т. д. Несмотря на „уход“, к 1 ч дня мы пошли на Куликово поле на репетицию высочайшего смотра, вернулись оттуда около 5 ч дня; командиров сотен командир полка собрал к 8 ч вечера. Около 11 ч вечера пришел И.М. и огорошил меня: оказывается, командира вызвали в штаб округа и он, приехав оттуда, с сожалением бросил шашку на стол, огорошив всех командиров сотен, что это секрет, но, к сожалению, эта погрузка оказывается демонстрацией! И все войска из Одессы будут погружены, а когда стемнеет, выгрузятся и пойдут по домам. Демонстрацию эту должно согласовать с бомбардировкой фронтов Царьграда в этот день. Утром 10-го в порт потянулись войска; шла артиллерия, пехота, мы, тянулись обозы, сено, овес, солома, солдаты, сопровождаемые знакомыми, плач, пожелания… А мы идем да улыбаемся. Кроме офицеров нашего полка, решительно никто про демонстрацию не знал, даже транспортные морские офицеры. Сотни наши неполные. И вот началась погрузка. Все шло великолепно. Наш полк, сокращенный, по 90 человек в сотне, и пулеметная команда плюс связь погружен был на два транспорта в 4 ч. Публике не позволяли смотреть ни с Николаевского бульвара, ни с Александровского парка. Всюду стояла полиция. Нижним же чинам было отдано приказание возможно больше говорить (при посторонних расспросах), что идем в Царьград и тому подобное. Простояли мы до 8 ч вечера и при луне начали разгрузку, которая окончилась к половине 11-го. Войска пошли уже не по центральным улицам, а по окраинам и малыми частями, таково было приказание свыше, что и исполнили».

Письмо это было прислано в копии из военной цензуры при бумаге, на которой Янушкевич написал: «Имелось в виду другое, то есть фактическая посадка и выход в море, а не кукольная 5—6-часовая комедия. Это офицер 53-го Донского полка, подлежащий непременно взысканию. Сообщить штабу VII армии. Офицеру был объявлен выговор командиром полка в присутствии офицеров».

► С 20 февраля в нашем собрании введены новые «Правила о взносах и штрафах в кружку столовой собрания штаба, средства коей предназначены в пользу жертв войны». Они любопытны и сами по себе и тем, что дежурный генерал при Верховном собственноручно изволил начертать на них «утверждаю», очевидно полагая, что это – одна из самых важных бумаг по его должности…

Приведу этот документ, чтобы иллюстрировать нравы собрания:

1. При вступлении в число членов собрания в кружку вносится «членский взнос»:

а) обер-офицерами —1р.

б) штаб-офицерами – 3 р.

в) генералами – 5 р.

2. За каждое рукопожатие в столовой между членами Собрания (исключается рукопожатие с гостями) вносится штраф – 10 коп.

Примечание. При подаче руки старшим младшему – штраф уплачивается только старшим.

3. За опоздание в столовую на завтрак или обед вносится штраф по следующему расчету:

за 10 мин – 10 коп.;

за время от 10 до 15 мин – 15 коп.;

за время от 15 до 20 мин – 20 коп.;

за время от 20 до 25 мин – 25 коп.;

за время от 25 до 30 мин – 30 коп.

Примечание. Время исчисляется по часам столовой; причины опоздания не принимаются в расчет. Опоздавшие вносят в кружку причитающийся штраф при входе в столовую или же просят кружку к себе на стол. В случае неисполнения этих требований каждый член кружки, заметивший это, делает опоздавшему напоминание, и тогда штраф уплачивается за все время до момента напоминания.

Опоздание свыше 30 мин влечет за собой внесение штрафа в размере 50 коп. и лишение завтрака или обеда.

4. За упоминание старого названия гор. Петрограда вносится штраф 10 коп.

5. За требование вина вносится штраф – за каждую бутылку по 10 коп.

6. За производство в следующий чин вносится:

а) обер-офицерский —1р.;

б) штаб-офицерский – 3 р.;

в) генеральский – 5 р.

7. За получение награды, а равно за назначение на новую должность вносится:

а) обер-офицерами —1р.;

б) штаб-офицерами – 3 р.;

в) генералами – 5 р.

8. Внесшие в кружку 15 р. в продолжение трех месяцев считаются «почетными членами» кружки и освобождаются от внесения штрафов, указанных в пп. 3–4.

9. За правильным поступлением взносов и штрафов благоволят следить члены кружки каждого стола.

► На Западном фронте сверх комплекта нижних чинов 154 000 человек.

► «Нордзюд» телеграфировал сегодня Ассановичу, что, по сведениям из достоверного источника, Германия ищет возможности организовать мирные переговоры, для чего избирает председателей Советов министров и министров иностранных дел Дании, Швеции и Норвегии. Согласие шведского короля на участие шведских министров получено германским посольством в Стокгольме, но германцы начнут дело при согласии всех трех указанных держав. «Германия готова отречься от всех своих завоеваний и благосклонно обсуждать вопрос открытия переговоров приемлемой дипломатической нотой».

► Беседа полковника М.Н. Ермолаева с корреспондентами петроградских газет, которую я старался устроить сношениями через И.В. Гессена, не состоялась благодаря генерал-квартирмейстеру штаба Леонтьеву: он нашел, что это неудобно делать без разрешения французской военной власти, а спрашивать ее еще менее удобно… Как талантливо и умно – просто поражаешься смыслу этих консисторских дипломатов.

► На Западном фронте «хорошо работают» по контрразведке жандармский вахмистр Хельвиг и агенты Яськов и Савчушкин; их, как и агента Дистенгофа, временно требовал к себе на Юго-Западный фронт прапорщик Орлов.

► С Жилинским установлен теперь особый дипломатический шифр (мирного времени), при котором оба дежурных офицера нашего управления только и заняты то шифровкой, то дешифровкой; хлопотня ужасная, трата времени громадная, а пользы никакой – сообщается то, что уже известно из газет, или с таким опозданием, что оперировать материалом не представляется возможным.

► Приехал корреспондент «Русского слова» Лембич. Этот проще К.В. Орлова: он не стесняется посылать в виде телеграмм материал о жизни армии и территории за два месяца назад, о чем сам же и говорит, находя это совершенно естественным… Сообщения уже полученных в России иностранных газет он переделывает в телеграммы и, посылая в Москву, говорит: «Напечатают, потому что увидят, что за телеграмму все равно уже мною заплачено. У нас никто с карманом Сытина не считается, и, конечно, масса денег идет без всякого контроля и смысла»…

► Адмирал Русин просил начальника штаба поручить цензуру в Финляндии русским людям. Такие вещи очень просто только просить.

► Куропаткин говорил Шавельскому, что не оставит Бонч-Бруевича.

► Гурко просил отменить высочайшее повеление о назначении генерал-квартирмейстером V армии Розанова и назначить генерал-майора Алексеева; исполнено.

► В разное время, начиная с 5 ноября 1915 г. до нынешнего февраля, Бонч-Бруевич предлагал Ставке принять целый ряд всяких ограничений по военной цензуре, то в форме законодательного дополнения Положения о ней (конечно, без всякого участия Думы), то в виде предписаний и «разъяснений». Все его проекты с отзывами других фронтов были даны на мое заключение, которое я и представил Ассановичу. Последний, конечно, во многом со мной не согласился, кое-что изменял еще Пустовойтенко. Укажу окончательную судьбу этих предложений:

1. Воспретить повсеместно выход еврейских и немецких газет – принято.

2. Конфисковать каждое письмо, в котором есть хотя бы одно слово, не подлежащее оглашению; против этого возражал Западный фронт, а поддерживал Юго-Западный; отклонено, но с поправкой Алексеева, приведенной мной под 24 февраля.

3. Увеличить число цензоров, допустив в их среду гражданских чиновников, отставных и женщин, – будет осуществлено в приказах начальника штаба.

4. Отпустить небольшие суммы на штемпеля и пр. – также.

5. Воспретить писать закрытые письма и писать только на особо увеличенных открытых письмах казенного образца. Западный фронт признал, что достаточно ограничиться отправкой открытых писем бесплатно, а закрытых с марками; отклонено.

6. Воспретить конверты с подкладкой – отклонено.

7. Писать не более двух листов почтового формата и не писать поперек – принято.

8. Просматривать все письма в войсках – уже делается.

9. Налагать взыскания на пишущих сверх уровня цензурных требований – принято, как видно из записи 24 февраля.

10. Напомнить цензуре, что никакая гражданская власть не вправе давать ей какие-либо приказания или указания – отклонено… так как в законе ясно.

► Приведу мнения союзнической печати о «событии» 9 февраля.

Gaulois (24 февраля): «У наших союзников совершилось чудо, то есть событие, никем не предвиденное: всероссийский император приехал в Государственную думу. Своим присутствием в Думе царь Николай II показал народу, что он – первый блюститель конституции».

Journal des Debats (24 февраля): «Большая доля ответственности за недоразумения между верховной властью и страной падает на Горемыкина. Он внезапно предложил роспуск Думы в самый разгар ее работ. Партии воздержались от протеста; они ждали проявления воли царя; ждали нормальной развязки кризиса. Николай II не обманул этих ожиданий. Он скоро понял, что председатель Совета министров посоветовал ему не то, что следует. Сам митрополит Питирим высказался за скорый созыв Думы; в этом же направлении действовали всеми уважаемые люди и самые надежные советники престола. Только крайние правые вели агитацию в противоположном смысле. На их стороне уже не было Пуришкевича, который осудил интриги „черного“ съезда».

Morning Post (24 февраля): «Для тех, кто следил за быстрым развитием России за последние 20 лет, при императоре Николае II, ясно, что первое заседание Государственной думы является началом нового периода в истории современной России. Со вчерашнего дня Дума приобрела особое значение.

«Заседание Думы, начавшееся приездом императора, закончилось энергичной декларацией блока. Практически эта декларация – лишь пожелания, но, если вспомнить, что их слышали великий князь, возможный наследник престола, иностранные послы, русские сенаторы и члены верхней палаты, а также все министры и многочисленная публика, то даже это платоническое изложение взглядов влиятельного большинства Государственной думы, только что осчастливленной посещением императора, не может не иметь серьезного влияния на будущее руководство государственными делами. Последствия, в силу необходимости, будут пропорциональны сдержанности, осторожности и государственному разуму, которые проявит Дума в использовании создавшейся ныне конъюнктуры».

Times (24 февраля): «Присутствие царя на открытии сессии в Таврическом дворце – великое событие в истории русского народа и в истории конституционного режима вообще. Речи, произнесенные царем и депутатами, доказывают, что связь царя с Думой сильнее, чем когда-либо. Эта встреча между монархом и представителями народа, столь простая, серьезная столь сильно повлиявшая на обе стороны, опровергает все легенды о серьезных разногласиях между верховной властью и Думой, о которых твердят германские эмиссары».

Temps (25 февраля): «Значение посещения Думы монархом всем ясно. Этот шаг монарха наносит сильный удар абсолютизму, защищаемому реакционным меньшинством. Это было не только торжество, но трогательный праздник, вызвавший слезы на глазах многих присутствовавших. Царь своим появлением хотел отметить тесное единение между ним и нацией, которого желает народ…» Конечно, все это натянуто, неискренно.

► При дворе говорят о статье Daily Graphic (19 февраля) «Великий князь – покоритель Эрзерума, как человек и солдат».

Вот главное: «Телеграмма, посланная великим князем по случаю одержанной им победы, лучше всего характеризирует его. Он приписывает успех русских милости Божьей и говорит об этом просто и скромно.

Скромность – отличительная черта бывшего Верховного главнокомандующего; об этом можно было судить по его телеграммам с театра военных действий. Он строго устранял всякое преувеличение русских побед, когда его армии приближались к Кракову. Некоторые офицеры жаловались, что о многих победах, в которых они участвовали, почти не упоминалось в сообщениях великого князя.

Он – демократ; это, вероятно, результат влияния великой княгини. Скромность великого князя завоевала ему любовь всей русской армии; солдаты обожают его. Никто, кроме царя, не мог бы устранить великого князя, как бы он ни был нужен в другом месте. Для него солдаты, как и для Наполеона, «мои ребята». Но вместе с тем он поддерживает строгую дисциплину, и его генералы хорошо знают твердость его характера.

«Когда на турецком фронте понадобился более энергичный человек, чем граф Воронцов-Дашков, и на этот пост был избран великий князь Николай Николаевич, с разных сторон послышалась неосновательная критика его военных способностей. Они не нуждаются в защите, ибо наступление в Пруссии и в Галиции достаточно громко свидетельствует о гении великого князя; ныне это подчеркивается взятием Эрзерума.

Отступление великого князя во время сильного напора немцев вызывает удивление всех, кто знаком с условиями, в коих находилась тогда русская армия: русские пушки могли стрелять лишь 2–3 раза в день, и русская армия спаслась от уничтожения одними штыками».

По некоторым словам Пустовойтенко, думаю, что вздорная статья состряпана Воейковым и К°, чтобы подлить масло интриги в огонь подозрительности Александры Федоровны и Николая по адресу Николая Николаевича… «А вдруг он прогонит „полковника^44 да и сядет на престол…» – интриганы так именно и говорят.

► 23 февраля генерал-квартирмейстер Западного фронта просил Пустовойтенко не назначать почтовыми военными цензорами чинов полиции, но высказался за привлечение к этим обязанностям местных земских начальников.

26-е, пятница

«Нордзюд» сообщает: «В Германии в марте будет призван разряд рожденных в 1899 г. – тогда все резервы людей будут вполне и окончательно исчерпаны. Турция находится накануне заключения сепаратного мира. Это известие сильно встревожило берлинское министерство иностранных дел, которое немедленно выслало в Константинополь специальную комиссию, чтобы отклонить Турцию от этого шага».

► Сегодня царь приказал присоединить отдельную гвардейскую бригаду к гвардейскому отряду, а 1-ю отдельную кавалерийскую бригаду командировать на Юго-Западный фронт.

► Великий князь Сергей Михайлович получил от Жилинского составленную новым шифром громадную телеграмму и, чтобы не затруднять своих 11 лодырей, попросил Пустовойтенко приказать расшифровать ее у нас. Дежурный полковник Пиковский докладывает ему, что это потребует по меньшей мере 5 часов ночной работы (сказано было в 11 ч вечера), а Пустовойтенко отвечает: «Хоть 15, не все ли мне равно».

► На поездки представителей иностранных миссий по нашим фабрикам полковник Базаров истратил: в Киев 1129 р. 45 коп., в Москву, Тулу и Петроград – 2981 р. 16 коп., в Одессу и Николаев – 1259 р. 88 коп.

► По случаю исполняющегося 29 февраля 40-летия «Нового времени» совет товарищества ассигновал 10 000 р. на подарки солдатам действующей армии и просил Алексеева телеграммой «испросить милостивое разрешение верховного вождя на принятие дара» и «не отказать в разрешении переслать вещи (закупка-то будет вестись самими) в распоряжение склада при Ставке». Подписались: председатель совета Виктор Буренин, члены: Михаил и Борис Суворины, Богдан Гей, Александр Гучков, Михаил Иванов и Алексей Ксюнин. Алексеев передал эту депешу в Царское Село «на благовоззрение». Вечером дежурный флигель-адъютант Ден сообщил, что царь собственноручно начертал на ней: «Сердечно благодарю». Во-первых, можно было сделать подарки и без всякого на то разрешения, но тогда не было бы получено благодарности, во-вторых, думаю, что вещи окажутся из числа пожертвованных в редакцию; в-третьих, напомнили о юбилее.

► Генерал-квартирмейстер сегодня телеграфировал начальнику штаба Кавказской армии: «Командир Черноморского флота донес начальнику штаба Верховного главнокомандующего: „Вернувшийся из поездки начальник разведывательного отделения кавторанг (капитан 2-го ранга) Нищенков получил следующие сведения о положении Турции: по единогласному мнению агентуры, в Турции, после взятия Эрзерума и ввиду продолжающегося победоносного наступления нашей армии, начинается паника и крайняя озлобленность против германцев. Вывоз последними продовольствия из Турции страшно поднял цены на продукты, и бедное население уже голодает. Ввиду недостатка припасов в Константинополе парусники, идущие из Констанцы и Балчика, везут теперь исключительно муку, вместо прежнего груза – керосина и бензина, причем фрахта подымаются до небывалых размеров. Осведомленные и заслуживающие доверия лица утверждают, что Турция накануне резолюции и возмущения против немцев, которые вспыхнут неминуемо при развитии нашего наступления на Диарбекир, особенно если одновременно будут нанесены несколько ударов по побережью Анатолии с высадкой и занятием Трапезонда и других крупнейших портов Анатолии и угольного района. Исходя из психологии турок осведомители считают особенно важным быстроту действий и расширение сферы наступления в Анатолии высадками, что должно вызвать в стране окончательную панику и сознание невозможности продолжения войны, по мнению всех агентов“. К изложенному, по приказанию начальника штаба Верховного, сообщаю, что, по возвращении его величества в Ставку, будет испрошено соизволение отправить в состав кавалерии 1-ю и 2-ю пластунские бригады».

► Клембовский телеграфировал начальнику штаба: «Показанные на 3-верстной карте мост у Измаила и дорога между Измаилом и Тульчей в настоящее время не существуют. Личная рекогносцировка генерала Величко выяснила, что лучшим пунктом, пригодным для устройства мостовой переправы через Дунай, как по ширине единственного рукава Дуная, так и топографическим свойствам долины реки, является на нашем берегу Ферапонтьевский монастырь и дер. Картал, а на румынском – окрестности Исачки».

Значит, и на Юго-Западном фронте предстоит новое наступление…

► Сегодня шифрованной телеграммой начальник штаба сообщил Куропаткину, что главнокомандующий Западным фронтом уведомил его, что сосредоточение войск фронта, предназначенных для удара, закончено и корпуса резервов подойдут к исходным пунктам 4 марта; что до 10 марта необходимо на Западном фронте отбросить противника, хотя бы до линии ближайших озер, овладеть выходами из болотистых пространств и проходами между озерами; что войска, собранные для главного удара, в случае начавшейся ростепели, будут поставлены в критическое положение, имея в тылу болота; что Северному фронту до того же числа необходимо овладеть более выгодными позициями; что если до 10 марта мы не выполним намеченного, то предположенную операцию нужно будет отложить до весны и просыхания дороги и выполнить ее по иному плану. Начальник штаба просил сообщить: к какому числу армии Северного фронта могут изготовиться к началу операции, соответственно общему плану, принятому на совещании 11 февраля, и на кого будет возложено управление частными атаками, какое назначение получит конница и целесообразно ли столь далеко от боевых линий сосредоточивать подвозимые в рижский район войска; при этом Алексеев обращает внимание, что с нашей стороны вообще будет решительный удар и частный удар на Митаву – Бауск и что войска Западного фронта приурочены к очень определенному плану, который нужно выполнить.

Другая его телеграмма Куропаткину гласила о том, что «некоторые признаки и сведения французского театра дают основание предполагать, что операция немцев на Западе примет серьезные размеры; желательно оказать содействие союзникам в наиболее важный период войны и использовать выгодную для нас стратегическую обстановку в смысле соотношения сил; существующее, по-видимому, у немцев убеждение, что мы по местным условиям не можем произвести решительный удар» и пр., – все это, особенно принимая во внимание, что ранее второй половины марта в Рижском заливе не могут получить развития действия противника, если бы он решил произвести таковые, дает основание смотреть на план операции более или менее спокойно и уверенно. «Эти соображения, – закончил начальник штаба, – считаю нужным изложить вам для решения существенного вопроса об использовании наших сил в ближайшее время».

► Прокурору Рижского окружного суда Петру Николаевичу Якоби поручено Поливановым произвести следствие о злоупотреблениях в артиллерийском ведомстве с начала войны на… 2 миллиарда рублей. Поливанов просил Якоби взяться за дело так, чтобы никого не оставить в стороне, для чего Якоби требует высочайшего повеления, без которого в таком случае нельзя обойтись. С ним будут работать и военные следователи.

► По поводу последовавшей 10 февраля реквизиции германских судов в португальских портах португальскому правительству 14 февраля была вручена нота протеста с требованием освобождения германских судов. Португальский посланник в Берлине лишь 20 февраля передал ответную ноту с отклонением этого требования. После этого германскому посланнику в Лиссабоне было предписано объявить португальскому правительству войну. Пожар все ширится.

► Сазонов телеграфировал начальнику штаба: «Для замещения освободившейся должности посланника в Китае государю императору благоугодно было остановить свой выбор на кн. Кудашеве и одновременно всемилостивейше соизволить на назначение директором дипломатической канцелярии при штабе Верховного главнокомандующего камергера Базили, который в первые месяцы войны занимал должность вице-директора означенной канцелярии. Так как Базили уже приходилось в отсутствие князя Кудашева управлять дипломатической канцелярией, причем он всегда заслуживал полное одобрение Верховного главнокомандующего, я надеюсь, что ваше высокопревосходительство не откажете ему в своем доверии».

В начале войны Николай Николаевич получал от князя Кудашева в три дня одну сводку с описанием общего политического положения. Теперь их не делают – начальник штаба сам читает все подлинные материалы, служившие раньше для таких сводок, и не нуждается в подобном запоздалом ознакомлении. Во время операций Кудашев иногда делает ему устный сводный доклад, потому что тогда начальник штаба не успевает прочитывать все необходимое. Вообще же роль дипломатической канцелярии чисто передаточная между штатом и Министерством иностранных дел.

Назначение князя Кудашева из советников венского посольства в нашу дипломатическую канцелярию и отсюда в Китай – обычный ход дипломатической карьеры. Любопытно, что Китай не следует примеру Японии и не заменяет своего у нас посланника послом, а мы сами вообще мало придаем значения этой мелочи. В мирное время наши послы были в Германии, Австрии, Англии, Франции, Италии, Испании, Соединенных Штатах и Японии. Посланник получает 30 000 р. в год, а посол – 75 000, расходы же их почти одинаковы. Но посол – это представитель особы царя, а посланник – правительства. Тон посла другой – он всегда замещает своего монарха; например, в присутствии великого князя посол стоит в посольской церкви на первом месте и первым же прикладывается ко кресту, однако предоставляя эту честь великому князю так, чтобы другие видели, что он сам отказывается от первенства. Послы не могут быть в клубах, где собираются посланники, и наоборот; послы выбирают для себя самый фешенебельный клуб в столице. Приезжая, новый посол уведомляет посланников, что будет принимать их у себя тогда-то.

Кудашев говорит, что, когда его назначили советником японского посольства, через 2 года 2 месяца была объявлена война с Японией; затем, когда его перевели в Вену, через 2 года 2 месяца объявили войну с Австрией; поэтому надо надеяться, что и с Китаем мы будем воевать с весны 1918 г.

Базили должен был оставить первую свою службу в Ставке после столкновения с Н.И. Ивановым, которому во время первых галицийских операций он начал давать, поехав туда, что-то вроде приказаний. Сазонов, вообще, ему покровительствует.

► Великий князь Александр Михайлович сообщил начальнику штаба, что имеющиеся авиационные моторы и автомобили далеки от совершенства, а заказанные дома и во Франции не поступают в условленные сроки, доставка из Александровска и Архангельска очень затягивается. Сделав от себя распоряжение по армии о бережливости в отношении существующего авиационного инвентаря, начальник штаба сообщил об этом Поливанову и просил принять все меры.

► Единственное в своем роде письмо в редакцию:

«Милостивый господин редактор!

В некоторых органах печати от 25 февраля помещены статьи относительно предпринимаемого якобы правыми кругами похода против Государственной думы, и при этом мне приписывается в том активное участие, а также и то, что мои взгляды на Государственную думу коренным образом изменились в отрицательную сторону.

Очевидно, означенные сведения распространяются с целью ввести кого-нибудь в заблуждение, ибо, с одной стороны, после знаменательного посещения его императорским величеством Государственной думы приписываемое отношение к последней министра его величества являлось бы противоречащим высочайшим предуказаниям, которые в отношении Государственной думы отныне для всех ясны и очевидны.

С другой стороны, как член Государственной думы, я, естественно, являюсь сторонником поддержания, а не умаления ее достоинства и значения.

Примите уверение в моем совершенном почтении.

Министр внутренних дел, член Государственной думы

А. Хвостов».

Каждый поймет, что, уж если в России Николая II министр ищет реабилитации через прессу, значит, близок конец его гастролям…

27-е, суббота

Приехал генерал Федор Федорович Палицын. Внешность его – похудевший профессор Д.Н. Овсянико-Куликовский. Ноги уже старчески сдают в коленях, одет как-то по-нестроевому – сверх кителя пояс без шашки. Николай Николаевич прислал его с докладом по разным делам Кавказа. Сергей Михайлович и начальник штаба поджидали его к завтраку и не садились до прихода гостя. Бывший (первый) начальник Генерального штаба, Палицын всегда считался умным человеком, с начала войны он был на Юго-Западном фронте для поручений при Н.И. Иванове. Он как-то сказал там Пустовойтенко: «Как… ваш Генеральный штаб!» Ему ответили, что отчасти это – его собственное детище. Великий князь Николай Николаевич очень считался с мнением Палицына, и когда, например, за завтраком тот сидел молча, а затем хотел что-нибудь сказать, Николай Николаевич прерывал общий разговор и внимательно его слушал.

► 25 февраля в Копенгаген прибыли норвежские министр-президент Гуннар Кнудсен и министр иностранных дел – Илен и шведские: министр-президент – Хаммершельд и иностранных дел – Валленберг. В 1 ч дня в королевском дворце в Амалиенборге начались заседания конференции.

С тех пор как выяснился предстоящий созыв конференции министров Скандинавских государств в Копенгагене, стокгольмский мирный комитет Форда начал агитацию в пользу выступления Скандинавских государств с мирными предложениями. Комитет в Стокгольме постановил обратиться через особые депутации к копенгагенской конференции с воззванием к нейтральным государствам о принятии ими на себя инициативы в деле предложения мирного посредничества и с просьбой о рассмотрении конференцией этого вопроса. По имеющимся сведениям, конференция вовсе не намерена заниматься вопросом о мирном посредничестве.

► Как дико читать «беседы» газетчиков с нашим Пильцем в качестве товарища министра. Лакействующий, сладко улыбающийся Пильц – это знамение времени, живое воплощение бюрократической чехарды, полное ничтожество, это – доказательство отсутствия всякого уважения к управляемым; это назначение – вроде пожалования валявшегося под биллиардом маркера званием президента научного общества. Здешний полицмейстер Евтодиев (прозвище – Дунька) вывезен им из Туркестана, и их интимно соединяет что-то, о чем не принято говорить.

► По данным годового отчета Liverpool Underwriter Association, мировая потеря коммерческих судов, погибших от мин, подводных лодок и пр. и вообще несчастных случаев равнялась в 1914 г. за пять месяцев войны 323 судам вместимостью 787 268 тонн, в 1915 г. – 726 судам с тоннажем в 3 825 365. Из 726 судов, погибших в 1915 г., 628 были ценностью свыше 100 000 р. каждое.

► Заметно, что начальник штаба начинает тяжелые переживания своей ответственности перед родиной ввиду принятого на совещании 11 февраля наступательного плана, который он поддерживал. Последнее не доказывает, что он отдает себе ясный отчет в положении армии и, следовательно, оправдывает до известной степени мнение, что, пожалуй, он хороший полководец фронта, но не начальник штаба всей армии. Впрочем, может быть, это все потому, что над ним сидит такой набитый дурак, который не допускает ничьих сомнений в даре своего безошибочного прогноза терзаемой им страны. Да, положение Алексеева не из легких, и очень трудно установить, в каких действиях, как принятых им совершенно свободно, он повинен, в каких, как в навязанных, нет. Все переплетается очень сложно, узел затягивается крепче и крепче, и на что он надеется, трудно уяснить. Разве на переворот, запах которого делается временами почти слышным. Не могу только выяснять игры и игроков…

► Наблюдения знающего человека: 1) против одной немецкой дивизии наших должно быть две, иначе всегда перевес на стороне немцев; против одной австрийской дивизии наша одна кончает победой; 2) из полка участвует в бою не более половины, остальные под благовидным предлогом только делают вид участия, а на самом деле как-нибудь увиливают от боя.

28-е, воскресенье

Граф Капнист уже и здесь устраивает сцены жандармам за передачу ими пакетов на имя начальника штаба не ему, а секретарю Голомбиевскому. Последний помещен против журнальной комнаты, где жили денщики наших генералов.

► Странная система в работе начальника штаба и Пустовойтенко. Приходящая почта подается им, ими же сразу прочитывается, и тут же кладутся резолюции; естественно, что, получив такие бумаги для исполнения, подчиненные видят, что резолюция неверна, так как весь вопрос писавшему ее неизвестен или просто забыт им; приходится пересматривать дело, заменять резолюцию и пр. Так вот и сегодня. Бонч-Бруевич все еще добивается, чтобы запретить писать солдатам и к ним закрытые письма. Получив отказ, он прислал донесение командующего V армией, из которого видно, что на имя солдата Синяева прислана в конверте одна прокламация. Отсюда, конечно, уже и вывод – не позволять закрытых писем. Пустовойтенко, не разобравшись в истории вопроса и его существе, положил с маху резолюцию: «Исполнить, ассигновать на изготовление открытых писем».

► Несколько штрихов к началу нашей войны. До того А.А. Голомбиевский был секретарем нашего военного агента в Германии полковника Базарова. Последний должен был выехать из Берлина 22 июня, так как его вызвали в Петроград по делу покупки им документов и планов крепостей у немца Поля, к тому времени уже обнаруженной немецким штабом. Поль служил чертежником в главном германском инженерном управлении; мало получая, молодой жених нуждался и продал план крепости Пихлау за 20 марок, а за крепость Летцен получил около 400; всего он заработал от Базарова 500 марок. Попался Поль глупо. Идя от Базарова, он встретился со своим сослуживцем, которого наши уже знали как провокатора; разговорился с ним, дальше больше, и рассказал ему все; тот предложил работать вместе, а потом выдал его. Когда Поля осудили на 10 лет каторжных работ, он там же в суде упал в обморок. Базаров удрал утром, а вечером в газетах уже появился чистосердечный рассказ Поля с описанием всех обстоятельств его преступления и с указанием на Базарова. Газеты язвили, что Базаров поспешил уехать. Если бы он остался, германское правительство предложило бы ему сделать это в 24 часа, как поступило наше в отношения германского агента Лютвица в 1905 г.

В промежуток между отъездом Базарова и отъездом нашей миссии из Берлина туда заезжал наш копенгагенский военный агент Потоцкий, но через три дня уехал к себе, увидев, что при возбужденном состоянии германских военных властей о военной агентуре в Берлине не могло уже быть и речи.

Наш германский посол Свербеев был вызван в Петербург и вернулся в Берлин только 17 июля ст. стиля. На время отъезда неумного посла за него оставался умный советник посольства Броневский. До последнего момента наша дипломатическая миссия не знала, будет ли объявлена война. Вильгельм ждал, что после возвращения Свербеева вернется и состоящий при нем генерал-майор Татищев, который, уехав на Пасху в Петербург, так, однако, и не возвращался. А Вильгельм все надеялся, что Татищев вот-вот привезет ему письмо от Николая II и все обойдется благополучно. 20 июля Голомбиевский был арестован при выходе из нашего посольства с секретарем генерального консула Субботиным, когда они садились в экипаж. К ним вскочил агент полиции, одиннадцать лет следивший за Голомбиевским, но теперь сделавший вид, что не знает его. Голомбиевский очень боялся, что ему будет плохо, если у него спросят паспорт, где было прописано его служебное положение, или начнут обыскивать: в боковом кармане пиджака у него лежали три последние шифрованные телеграммы из Главного управления Генерального штаба. Однако он успел передать их Субботину, сделав вид, что предлагает тому папиросу из портсигара, лежавшего в том же кармане. Просидев под арестом полтора часа, он был освобожден, и, не желая возвращаться к себе, где мог подвергнуться вторичному аресту, Голомбиевский поехал к Субботину и там переночевал. Поехав к себе на квартиру, он мог быть оскорблен толпой, которая уже неистовствовала по адресу русских, избив некоторых, даже покушаясь ударить маленького сына княгини Белосельской-Белозерской, ехавшей с ним в открытом автомобиле; она прикрыла голову мальчика руками, прижала его к дну экипажа и приняла удар палкой на свои руки, сильно потом почерневшие. Свербеев ехал в своем официальном автомобиле и тоже был оскорблен. Он остановил экипаж и стал кричать на полицейских, но те, слушая, только слегка улыбались.

21-го Голомбиевский со всей нашей дипломатической миссией в посольском поезде выехал на Данию. Свербеев вел себя на вокзале просто бабой, растерялся, нервничал, чуть не плакал. Спокоен и настойчив был советник С.Д. Боткин. Все имущество Базарова и Голомбиевского осталось на произвол судьбы, архив агентства удалось вывезти. Устроенная Голомбиевским семья Базарова (жена, сестра, трое детей и гувернантка) уехала немного раньше, не желая быть в посольском поезде, чтобы не подвергнуться неприятности. Голомбиевский, как частное лицо, спросил раньше у начальника станции Берлин, можно ли ехать спокойно? «Сегодня, в субботу (19 июля) и завтра, в воскресенье, совершенно свободно, а за понедельник я уже не ручаюсь». Но благополучно семья Базарова доехала только до Вержболова, а оттуда их вернули, посадив в товарный поезд и провезя в Данию через всю Германию. Ехали все уже стоя, запертые на несколько дней в вагонах и конюшнях, поневоле ходили под себя, спали друг на друге, словом, испытали все то, что и другие русские; хорошо еще, что немцы не знали, что это – семья нашего военного агента, а то просто задержали бы ее на все время войны.

Базаров, с детства хорошо и глубоко знакомый с Германией[68], говорит, что никогда не мог себе представить, чтобы немцы могли быть так грубы и изуверны.

Что касается вообще его деятельности в Берлине до войны, то Голомбиевский утверждает, что Базаров работал много и энергично и его никоим образом нельзя обвинять в той бездеятельности, которой он отличается теперь здесь поневоле. Жалованья он получал 12 000 р., чего при необходимых расходах на представительство всегда, конечно, не хватало. Ежемесячно надо было давать обеды всем военным агентам, принимать членов дипломатического корпуса, везде бывать и т. д. Немцы очень крепко забронировали свое дело от чужого глаза, и получить что-нибудь секретное было вообще всегда очень нелегко; австрийцы же, наоборот, часто приезжали в Берлин с предложениями; немецкие предложения все на счету. Официально в штабах и канцеляриях давали сведений очень мало и, уж раз сказав «нельзя», решение это не изменяли. Наш Генеральный штаб сам виноват в своей неподготовленности – он систематически игнорировал многие весьма важные сообщения военных агентов вообще, в частности – Базарова. Несмотря на то что, по инструкции, военным агентам запрещено иметь дело со шпионами, Генеральный штаб всегда требовал именно этих сношений, совершенно не считаясь с положением военного агента. Сплошь и рядом приходилось направлять шпионов в пограничные пункты, устраивая там конспиративные свидания их с нашими офицерами разведывательных отделений штабов пограничных военных округов, давая денег на дорогу и пр.

► Генерал Владимир Константинович Фельдт «очень надоедает» начальнику штаба и Пустовойтенко со своими проволочными сетями, которые делаются на Оршинском заводе; уже несколько раз ему были даны пособия. Курьезный генерал с торчащими усами в стрелочку.

► Со времени введения в нашем собрании новых правил Сергей Михайлович уже не подает никому руки, и они с Алексеевым секундами стоят друг против друга, вызывая у нас улыбки. В кружку великий князь внес 500 р.

► 12 февраля Поклевский телеграфировал министру иностранных дел из Бухареста: «Считаю долгом дословно сообщить вашему высокопревосходительству заявление, сделанное мне ответственным членом здешнего правительства, который просил меня не упоминать его имени. Это лицо выразило сожаление о том, что надежда румынских руководящих сфер на объединение здесь с приездом сюда полковника Татаринова всех наших агентов не вполне оправдалась. Именно, на днях Веселкин посетил двух румынских генералов и нескольких румынских министров и, находясь в повышенном (просто – в обычном нетрезвом. – М. Л.) настроении, заявил им, что я, как поляк и католик, не пользуюсь никаким доверием в России, а что он сам является личным другом государя императора. Сообщив затем некоторые несуразные вещи о своем происхождении[69], он переходил на политические темы и, между прочим, спрашивал, что сделает румынское правительство в случае вступления русских войск в Добруджу, высказывая при этом уверенность, что при такой обстановке румынам не останется другого исхода, как немедленно к нам присоединиться. Со своей стороны позволяю себе заметить, что, не говоря уже о непатриотичности и даже преступности попытки Веселкина подорвать престиж русского представителя в Румынии в столь трудный и ответственный момент, как чисто болезненное желание Веселкина вмешиваться в дела, вовсе его не касающиеся и которых он зачастую вовсе не понимает, так и довольно частые его личные более или менее дикие выходки заставляют меня серьезно сомневаться в нормальности общего его состояния». Сазонов передал эту телеграмму сюда. Начальник штаба доложил ее царю и 18 февраля телеграфировал Веселкину в Рени, где тот постоянно пребывает: «Ввиду постановки вопроса соглашения с румынами на деловую почву государь император повелел вам в последующем не посещать румынских министров, командиров корпусов и других высших офицеров, не вести с ними переговоров о необходимости соглашения и избегать разговоров о каких-либо ваших особых полномочиях, дабы этим не затруднять работу лиц, на коих официально она возложена». Сегодня начальником штаба получено письмо Сазонова от 25 февраля с сообщением, что деятельность «начальника экспедиции особого назначения Веселкина вызвала ряд прискорбных недоразумений и нареканий с разных сторон. Русский посланник просит его от имени румынского правительства об устранении вмешательства Веселкина или отозвании его». Об этом Сазоновым доложено и царю. Алексеев ответил министру, что телеграфировал Веселкину уже 18 февраля.

Откопав эти документы, стал копаться дальше, уже в прошлом наших румынских отношений за эту войну.

Оказывается, первый наш тайный договор с Румынией в лице Братиано подписан 20 октября 1914 г.; в силу его, как можно судить из данных дела, мы обещали ей Трансильванию, прося сами лишь «румынского благожелательного нейтралитета», и прежде всего прекращения пропуска военных материалов для Турции и облегчения получения их для Сербии.

У Веселкина с Поклевским давно идут нелады. Вот письмо царя Сазонову от 25 января 1915 г.:

«Сергей Дмитриевич! Сегодня мне представлялся флигель-адъютант Веселкин, который доложил мне весьма прискорбные подробности о деятельности посланника в Румынии Поклевского-Козелла. Они оба товарищи по Лицею, и поэтому о предвзятости или о пристрастии не может быть и речи. Из всего сказанного мне для меня совершенно очевидно, что при настоящих условиях военного времени Поклевский не может быть долее терпим на занимаемом им месте. Я нахожу необходимым, чтобы он был немедленно отозван.

На его место мог быть временно командирован Шебеко, если вы находите, что пост посланника не должен теперь оставаться вакантным.

Верховный главнокомандующий настаивает, с своей стороны, на отозвании Поклевского, считая его деятельность в Румынии вредной России. Уверен, что вы исполните мою волю тотчас же. Николай».

31 января английский посол в Петрограде вступился за Поклевского и просил именем Э. Грея не устранять его.

Телеграмма Веселкина начальнику Главного морского штаба от 30 ноября 1915 г.:

«Доношу: когда Гусей[70] был в Бухаресте, его вызвал к себе по телефону Братиано. Гусей был принят немедленно. Братиано сказал ему следующее:

„Поручаю вам важную задачу – передать Веселкину, но не от моего имени, что совершенно невозможно, ввиду моего положения, а как верный слух из правительственных источников, чтобы русские не верили возможности перехода Румынии на сторону австро-германцев, как утверждает оппозиция в лице Филипеско и Таке-Ионеско, равно как неверно утверждает подпоручик Стурдза, находящийся, как нам известно, в Рени. Все мои симпатии лежат на стороне Четверного согласия, и настанет, надеюсь, скоро время, когда Румыния перейдет на сторону союзников; но мы еще не готовы в военном отношении и боимся участи Сербии. Умоляю русских не делать неосторожного шага – прохода русских войск через нашу страну без нашего согласия, ибо в таком случае мне придется подать в отставку, а король призовет Майореско или Карпа, но не Филипеско или Таке-Ионеско. Единственная сильная и дисциплинированная партия – это партия либеральная, и король должен с нею считаться. Быть может, при министерстве Майореско, несмотря на военное положение, вследствие настроения большинства армии произойдет нечто вроде революции, но это только ослабит страну и войска. Я бы очень желал, чтобы господин Веселкин довел обо всем этом до сведения высоких сфер. Я не говорю об этом господину Шкловскому, так как знаю, что его влияние в этих сферах ничтожное. Повторяю, что, пока я у власти, Румыния никогда против России, Франции и Италии не пойдет, а, напротив, пойдет с ними, когда будет готова и когда наступит подходящий момент.

Донося об изложенном, полагаю, что дело заключается главным образом в том, что Братиано боится потерять портфель, и, преувеличивая значение либеральной партии, желает умалить значение партии демократическо-консервативной, во главе с Филипеско и Таке-Ионеско, действительно искренно стремящихся к сближению с Россией.

Убедительно прошу фамилии лиц, упоминаемых в телеграмме, как русские, так и иностранные, не разглашать ни под каким видом, дабы не подвергнуть их могущим произойти неприятностям».

3 февраля 1916 г. итальянский посол в Бухаресте Фасчиоти доносил министру Соннино в Рим, что Братиано жаловался ему на агитационную деятельность инспирируемой Веселкиным печати, указав, что он организовал особое информационное бюро и вводит царя в заблуждение.

18 февраля Поклевский телеграфировал Сазонову:

«В бытность свою здесь Веселкин просил отца Политова передать от имени „русской церкви“ икону митрополиту примасу, панагию любому расположенному к нам епископу, одну маленькую икону кому-либо из духовных и серебряный золоченый ковш кому-либо из светских лиц, „для блага русского дела в Румынии“. Батюшка затрудняется исполнить такого рода поручения без благословения митрополита петроградского и просит указаний. Кроме того, батюшка доложил мне, что Веселкин, находясь в повышенном настроении и войдя после вечерни в алтарь для передачи помянутых выше предметов и заметив диакона, стал его ругать за то, что он иногда носит светское платье, назвал его „шантрапой“, грозил донести государю императору, „сгноить“ диакона в 24 часа, после чего, обращаясь к батюшке, сказал: „Да и вас за компанию “. После этого Веселкин объявил диакону, что если у него нет денег для покупки рясы, то он отпустит ему сто рублей, и заставил диакона тут же положить земной поклон в обещание, что он более светского платья носить не будет. Вышеизложенное почитаю долгом довести до сведения вашего высокопревосходительства в подтверждение высказанного мною предположения о ненормальности Веселкина».

Все это крайне характерно и интересно, но хаос в бумагах но дает мне пока возможности подобрать еще и другие, которых, судя по записям, очень много. Часть, однако, хранится в дипломатической канцелярии, куда мне доступа нет.

29-е, понедельник

Беляев сообщил начальнику штаба, что нашему французскому военному агенту приказано принять все меры для скорейшей доставки авиационных моторов и летательных аппаратов; сообщено также и генералу Андрею Александровичу Угрюмову относительно разгрузки судов в Архангельске и Александровске, но «местные условия Архангельска и Александровска настолько неблагоприятны, что даже такой важный груз, как винтовки, приходится доставлять гужом»…

► На какой-то пустой бумаге, представленной военными юристами дежурства о водке в армии, начальник штаба написал вчера: «С заключением согласен. Дайте мне возможность заниматься стратегическими вопросами»… Значит, уж доняли его пустяками Кондзеровские и К^0, которые никак не могут понять, что есть что-нибудь важнее их ерундовских «входящих».

► Насколько еще в мирное время Генеральный штаб не представлял себе технически обстановку войны и как туго усваивал ее потом, видно из того, что только в конце 1915 г. по армии был наконец издан Ронжиным код, состоящий из краткого изображения длинных должностей и учреждений:

наштаверх – начальник штаба Верховного главнокомандующего; генкварверх – генерал-квартимейстер при штабе Верховного;

дегенверх – дежурный генерал при штабе Верховного;

главкосев – главнокомандующий армиями Северного фронта; наштасев – начальник штаба армий Северного фронта; кавармия – Кавказская армия и т. д.

Теперь и фамилию полковника Загю, автора этого кода, шутя читают Заведующий Главным Юзом. А сколько загубили времени на передачу миллионов двенадцатиэтажных названий!

► К половине марта все полки на Юго-Западном фронте будут доведены до четырехбатальонного состава, а предполагалось это сделать еще осенью 1915 г.

► На Западном фронте перегруппировка войск будет закончена вечером 3 марта, начало же атаки предположено 5-го. Чую, что провалимся окончательно.

► Сегодня начальник штаба отправил Михаилу Суворину следующую телеграмму: «В вашем лице приветствую с редким юбилейным праздником редактируемую вами газету. Желаю ей дальнейшего процветания и успехов в ее плодотворной работе на благо родины. Генерал Алексеев». Она послана до того, как стало известно о письме Штюрмера. Конечно, все устроил Носков, но как мог Алексеев поддаться такому нашептыванию? Эта телеграмма в моих глазах еще роняет его. Можно не понимать ничего в политике, можно быть слепым в вопросах гражданской жизни страны, но нельзя не видеть и не понимать всю подлость этой шарманки, сорок лет подыгрывающей династии, двору и сильным течениям в камарилье. Честный гражданин не может этого не ощущать, если уж не понимать.

Письмо Штюрмера: «Милостивый государь Михаил Алексеевич. Его императорскому величеству государю императору на докладе моем о том, что сего 29 февраля исполняется 40 лет со дня основания покойным А.С. Сувориным газеты „Новое время“, благоугодно было всемилостивейше собственноручно начертать: „Ценю стойкость, с какой «Новое время» всегда охраняло русские национальные идеалы, желаю газете дальнейшего процветания“. О таковой высочайшей отметке почитаю себя счастливым сообщить вам.

Примите, милостивый государь, уверения в совершенном моем уважении. Борис Штюрмер».

► Вчера Палицын телеграфировал генерал-квартирмейстеру Кавказской армии Болховитинову, что 50 000 р. золотом «на известное употребление» дадут, когда приедет царь; что начальник штаба советует ему представиться Верховному; что он очень доволен результатами своей поездки сюда, так как сделал больше, чем ждали на Кавказе; орудия будут скоро присланы.

► Гвардейский отряд в отношении обеспечения всеми видами довольствия остается на попечении Северного фронта, куда и переходит с Юго-Западного, а в оперативном отношении – в распоряжении Верховного, имея непосредственную связь с начальником его штаба. Отдельная гвардейская кавалерийская бригада подлежит присоединению к гвардейскому отряду.

► Сегодняшняя шифрованная телеграмма Алексеева Куропаткину: «Действия германского флота в Ирбенском проливе возможны не ранее половины марта; не менее недели нужно уделить на очистку минного поля в Ирбене; следующие серьезные события, если даже они подготовляются, разовьются в двадцатых числах марта. Лучшим противодействием этим предприятиям был бы разгром немцев на Двине. Поэтому отказ от участия в ударе трех дивизий ослабляет силы нашего наступления и размер возможных результатов. К концу операции мы успели бы подать на побережье часть сил для противодействия столь смелой операции, как высадка. Последняя может обещать результат только при одновременности сухопутной атаки против Риги. Это соображение считаю долгом высказать, ибо интересы операции требуют, чтобы удар между Далиен и Икскюль не был слаб. Направление на Бауск – Шенберг настолько для неприятеля чувствительно, что удачное развитие его могло бы превратить его в главный, но для сего нужно привлечь на усиление генерала Горбатовского хотя бы две дивизии, относительно коих иначе можно опасаться, что они останутся простыми зрителями операции, для которой нужны силы, единовременность, решительность и энергия действий. На гвардию, конечно, нужно рассчитывать; поэтому она становится на путях к Двинску или на Ливенгоф и далее, по обстановке, на Окнисты или Субат, но ввод ее в бой состоится для довершения и развития операции. Привлечение дивизий из района Вольмара особенно желательно, ввиду неготовности оперативной части 13-го и 37-го корпусов. Почел долгом высказать свое мнение, ознакомясь с письмом вашим к генералу Эверту».

Куропаткин сообщил Алексееву шифровкой: «Все приготовления для сильной артиллерийской подготовки атаки делаются; но такая подготовка возможна только в ясный день, поэтому начало операции будет зависеть и от погоды, так как без основательной артиллерийской подготовки начать атаку сильно укрепленных позиций рисковано. В случае ясной погоды могу атаковать 5 марта; ранее 5-го атаковать не могу, ибо не подтяну резервов и не подготовлю размещение артиллерии».

Какая старческая болтливость! Она же отличает телеграммы Палицына, даваемые им отсюда на Кавказ: бесконечные повторения и серьезное изложение азбуки.

► Я как-то уже упоминал об аресте, по приказу Пустовойтенко, агента разведки Ильи Романовича Кюрца. Вот некоторые дополнительные и очень любопытные сведения об этом фрукте. Незаконный сын князя Ромуальда Гедройца, он значился всегда по ведомству народного просвещения, в последнее время в качестве преподавателя французского языка в коммерческом училище, на деле же был усердным агентом известного прохвоста Рачковского. Одновременно он марает профессию журналистов, участвуя в подлой роялистской парижской Echo de Paris. Ему же Стессель обязан поднесением пресловутой шпаги во время Японской войны. В столице Франции Кюрц поставлен был как-то совершенно исключительно: свой человек у Фальера, Делькассе, виделся с нашим послом Палеологом и нахватал себе разных орденов, которые для агента охранки так же нужны, как для залихватского парикмахера пробор и запах фиксатуара. Он был отправлен в Румынию после того, как разведывательное отделение Юго-Западного фронта пришло к убеждению о несоответствии своему назначению нашего бухарестского посланника Поклевского. Кюрцу было поручено выяснить на месте суть этого весьма важного вопроса, в котором Ставка также не могла разобраться, не доверяя способностям военного агента полковника Семенова. Разумеется, Сазонов и Поклевский быстро узнали о поручении Кюрцу, данном помимо них, и приложили все старания, чтобы такого представителя России, во всяком случае, убрать вон. Выиграли ли мы от этой чистки заднего двора дипломатии, не знаю, но и полагаться на такого мерзавца тоже, конечно, было неумно. Он прибыл в Бухарест в качестве корреспондента какой-то газеты и, путаясь в своих показаниях, которые с него незаметно снимали агенты Поклевского и Семенова, называл себя эмиссаром великого князя Николая Николаевича и князя Орлова. Там Кюрц снюхался с румынской тайной полицией, с представителями консервативной партии и пр. и неоднократно доносил Иванову и Данилову о промахах Поклевского. В конце концов его бесталанность и подкупность в порученном деле была выяснена, и последовал приказ об аресте.

► Великий князь Сергей Михайлович экстренно выехал в Петроград в связи с ходом следствия Якоби.

► Чтобы видеть, в каком положении наш конский состав, приведу сегодняшнюю телеграмму начальника штаба Юго-Западного фронта мобилизационному отделу управления Генерального штаба:

«Согласно телеграмме вашей от 23 декабря прошлого года, фронт должен получить из империи 3000 верховых, 4000 артиллерийских и 8000 обозных, всего 15 000 лошадей. Получено же по настоящее время, согласно вашим нарядам 11, 19, 20, 27 декабря, 7, 8, 20 января и 6 февраля, всего лишь 38 пулеметных, 185 верховых, 2387 артиллерийских и 3044 обозных, итого 5654 лошади. В счет этого количества фронтом засчитаны 2438 лошадей, согласно телеграмме штаба фронта 3 декабря прошлого года. Таким образом, не дослано из империи 11 784 лошади. Ввиду непомерно возрастающей потребности конских пополнений фронта, вызываемой увеличением некомплекта и массовыми формированиями войсковых частей, корпусных транспортов, военно-дорожных отрядов и прочих управлений и учреждений, требующих громадных нарядов лошадей, прошу ускорить досылку фронту означенных 11 784 лошадей, имея в виду, что с наступлением распутицы убыль лошадей в войсках, несомненно, вновь возрастет. К изложенному присовокупляю, что поставленные населением в пределах Киевского округа 12 000 лошадей уже исчерпаны, в настоящее время в конских отделениях фронта здоровых лошадей, свободных от назначения, нет, а потому предъявляемые фронтом наряды не выполняются, поставка 20 000 лошадей в Одесском округе задерживается неполучением из империи укомплектования для вновь формируемых конских отделений, по телеграмме штаба фронта, и, наконец, проектируемая поставка не покроет всей потребности коневых средств фронта».

Вообще, наша кавалерия очень быстро была приведена в большое расстройство. И в этом виноваты не столько ее высшие строевые начальники, сколько вся постановка дела в мирное время. Система «нагуливания тел» к смотрам и парадам – находились генералы, ограничивавшие свои смотры вытиранием лошадей носовым платком и тыканием его в нос подчиненным, если платок после этого не оставался белоснежным, – экономия на фураже, питавшая не одну тысячу ротмистров, вахмистров и т. п., – все это и многое другое сделало и из кавалерии все то же внешнее, чем была и вся наша армия. Исключения были и есть, Панаевы не умерли в душах наших кавалеристов, но их так мало, что они не в счет. В течение войны заведующие отделениями конского запаса «законно» наживают по 5—10 тысяч рублей в месяц… Зато война и дает такие приказы, как, например, по I армии от 27 сентября 1914 г: «Вследствие интенсивной работы нашей конницы в течение первых двух месяцев войны и не всегда надлежащей заботливости о сохранении сил конского состава этот последний приведен в крайне истощенное состояние. Если и впредь так будет продолжаться, то вскоре настанет время, когда мы будем совсем лишены конницы, страна же не обладает таким запасом лошадей кавалерийского типа, чтобы можно было поголовно заменять чуть ли не всех лошадей каждые два месяца».

Или приказ Верховного от 7 октября 1914 г.: «Ввиду крайнего изнурения конского состава в кавалерии и конной артиллерии произвести пополнение путем реквизиции лошадей артиллерийских по расчету 100 на конно-артиллерийский дивизион и верховых 600 на кавалерийскую дивизию; в целях предохранить лошадей от набивок иметь под каждым седлом теплое одеяло, потребное количество коих реквизировать в крупных городах».

А наши военные агенты своевременно доносили в мирное время, что одеяла давно уже приняты у немцев… Но ведь это доносилось глухому к нуждам родины отделу по устройству войск в Генеральном штабе.

► Интересны слова, сказанные на днях председателем Государственной думы Родзянко корреспонденту Daily Chronicle:

«После войны будет свобода слова и не будет никаких притеснений; тогда невозможно будет остановить прений. После войны уже нельзя будет отменить свободу слова, как плотина не может удержать потока, когда настанет весна. Да, после войны в России будет нечто вроде весны. Но только после войны, а во время ее – работа и молчание».

«Скажите, – спросил корреспондент, – думаете ли вы, что эволюция в России может произойти мирным образом, конституционным путем, без насилий?» – «О будущем я ничего не могу сказать, но теперь революции не будет. Россия будет иметь парламент и будет развиваться. Настоящая война нанесла такой удар старому русскому консерватизму, что его уже нет. Я уверен, что в России долгие годы будет царить мир. Мы избавились от министров, не подходящих для войны, а после нее будем иметь министров, способных провести реформы. Россия сама займется своей реорганизацией. Она сделает это постепенно; сначала будут недочеты, но страна возродится. Эта перемена уже началась. Думаю, перемены произойдут мирно. Много будет разговоров, но революции – никогда».

Что-то будет? Что-то будет?.. Во всяком случае, не родзянковская идиллия. Да за кого же он считает Россию? Неужели все эти страдания, все боли, все оскорбления, все издевательство, вся ненависть, все презрение к самодержавию она сможет простить?.. Страшно допустить такой конец.

Март

1-е, вторник

Отдельная пехотная бригада, посланная во Францию, развернется в дивизию, если французы будут держать ее всю вместе (или будет образована 2-я бригада – для действий вместе с 1-й). Царю доложено об этом Поливановым 28 февраля.

► Сегодня фронтам сообщено, что директивы для наступления будут даны 3 марта, после возвращения царя в Ставку.

► Начальник штаба получил телеграмму: «Доношу, что сего числа я сдал генералу Сиверсу должность начальника штаба армии Северного фронта. Бонч-Бруевич». Однако он оставлен в распоряжении Куропаткина.

► В полученном сегодня юбилейном номере «Нового времени» услужливый наймит Б.Б. Глинский взял на свою совесть опровергнуть слухи о неважном финансовом положении этой лавочки и, более того, убедить общество, что все идет очень благополучно. Строки эти великолепны именно на страницах самой же газеты:

«Под руководством совета товарищества „Нового времени“ хозяйство продолжает крепнуть, рост газеты – подниматься, и, несмотря на многочисленные произведенные за последнее время расходы, употребленные на улучшение типографии, приспособление домов к нуждам газеты, на разные амортизации, доходность наследства А.С. Суворина остается значительной…»

Наши полковники видят в этом сильный аргумент против врагов газеты.

► Недавно здесь был профессор Киевского университета И.И. Косоногов и предоставил в пользование армии чертеж и описание оригинального прибора для автоматического и заблаговременного предупреждения о приближении удушливых газов, модель которого построена и испытана им в собственной лаборатории. Изобретение очень важное, особенно по своей незначительной стоимости – не дороже 150 р. штука. Простота его устройства поразительна.

► Письмо Алексеева Жоффру:

«Государь император поручил мне просить вас передать генералу Бальфурье и 20-му армейскому корпусу чувства своего живейшего восхищения и своего глубокого уважения по поводу блестящего образа действий в сражении под Верденом. Его императорское величество уверен, что французская армия, под предводительством своих доблестных военачальников, верная своим традициям славы, вполне восторжествует над упорным противником». Алексеев прибавил от себя выражение высокого восхищения и обратился с пожеланиями от русской армии, которая ожидает только приказа для начала сражения против общего врага.

2-е, среда

Очень интересный разговор с полковником Немченко о нашей авиации.

Сначала наши летчики готовились в Гатчинской школе; потом, когда авиационное дело было передано в безответственное ведение великого князя Александра Михайловича, была образована вторая школа – в Севастополе. Направление этих школ различное. Руководитель Гатчинской, полковник Ульянин, считал, что летчики должны быть основательно подготовлены в своей сложной деятельности, уметь фотографировать, понимать и читать свои фотографические снимки, знать все приемы разведки и прочее. Великий князь все время стоял на спортивной точке зрения, говоря, что никаких особых знаний летчикам не надо, нужны только смелость и умение обращаться с аппаратом в любом положении. При выходе на войну дело дошло до того, что авиационные части оставили свои фотографические аппараты в казармах, в числе имущества, сданного на хранение местным воинским начальникам… Теперь, спустя полтора года войны, великий князь начал наконец склоняться на сторону Ульянина, образовал в Киеве особую школу наблюдателей и пр., но самого Ульянина все-таки сослал во Францию в качестве приемщика заказанных там аэропланов и моторов к ним.

Я видел снимки ульянинских учеников, сделанные в эпоху осады Перемышля. Это – действительно дело; оно требует обработки каждого снимка со стороны наблюдателя и тонографа; последний, пользуясь снимком и пояснениями наблюдателя, должен уметь развернуть все это в план, который и будет служить помощью войсковым частям. Образцы такого развертывания, сделанные Ульяниным, удивительно ясны и просты. Полковник Немченко вырабатывает в дежурстве, при котором состоит, штаты инженерных и авиационных частей, и только теперь, после долгой борьбы, ему удалось провести мысль, чтобы в каждом корпусе при авиационном отряде состоял один офицер-топограф. Великий князь ненавидит Немченко за постоянные противоречия и проводимые им тенденции Гатчинской школы, где он был преподавателем. Во время своих сюда приездов он часто кричит на него, стучит кулаками по столу и пр., а упрямый и хитрый хохол Немченко ведет свою линию и ведет… Великий князь приглашал его к себе в помощники, на что Немченко ответил: «Покорно благодарю, ваше высочество; это кончится скорым отчислением меня в резерв чинов». – «Как вы предусмотрительны», – ответил великий князь, разгаданный в своем тайном намерении. Он уже пробовал удалить его из Ставки то под видом приемщика во Францию, то под каким-то другим соусом. Немченко мешает ему постоянным отрицанием всего того, что представляется князем в области ведаемых им в дежурстве штатов. Что касается типа «Ильи Муромца», то дело с ним очень неладно. Сикорский не получил патента, потому что им не введено ничего нового: увеличены все линейные размеры аппарата и, вместо двух, поставлены четыре двигателя, – вот и все. Заготовительная цена «Муромца» в мирное время была 38 000 р., теперь – 150 000, как заявил строящий их завод, директором которого состоит генерал Шидловский… Цифра эта что-то высока. Между тем заказано 40 аппаратов да еще с запасными частями для каждого по 50 000 р. Это дает общую стоимость казенного заказа в 7 000 000 рублей. Шидловскому же, произведенному в генералы Сухомлиновым и им же устроенному на завод, поручено заведование «Муромцами» и в армии, чему в нашем дежурстве очень способствовал полковник Гаслер. Таким образом, Шидловский самого себя контролирует и аттестует…

На бумаге сейчас числится 10 аппаратов, на деле их только 3, остальные никуда не годны; два из них на Юго-Западном фронте, один на Северном, где, однако, считается 8. Немченко все время долбит о том, чтобы «освободить» Шидловского от заведования.

Все это выслушал и Пустовойтенко, который пришел в комнату во время демонстрирования Немченко снимков Перемышля полковнику Кудрявцеву, для внесения им дополнений в его брошюру, которую он стал дополнять раньше выхода ее в свет. Для Пустовойтенко все это было новостью, не исключая и возможности передавать авиационные фотографические снимки в виде планов. Он заметил, что пока все эти снимки делались для глаз начальства; Немченко ядовито прибавил, что, кроме того, не понимающие дела офицеры Генерального штаба, увидев такие снимки, приказывали подшивать их к делу. Между тем наши фотографические аппараты очень хороши, и, как это ни странно, до войны французы приезжали к нам изучать их. Вся материальная часть для производства воздушной фотографии у нас вообще есть и в порядке, но ею все еще не пользуются, а способы и указания для техники этого дела настолько не выработаны, что войсковые начальники совершенно не знают ее и не в состоянии даже определить время дня, сообразно солнечному освещению, когда летчикам надо заняться снимками местности.

Если бы не случайная мысль Кудрявцева поговорить с Немченко да не случайная же мысль Немченко принести ему громадный альбом снимков Перемышля и если бы не совершенно случайный приход в это время Пустовойтенко, то не было бы того, что уже сегодня сделано, а именно по приказанию генерал-квартирмейстера: 1) Северный и Юго-Западный фронты запрошены телеграммой, сколько у них «Муромцев», сколько из них фактически несут работу по разведке и бомбометанию и какая интенсивность этой работы. Западный фронт был запрошен, в каком положении находится там воздушное фотографирование. Сообщили, что оно идет и часть позиций противника уже отпечатана в полуверстном масштабе. 2) В брошюру Кудрявцева введено указание на разъясненную выше техническую сторону дела. 3) Составлено будет наставление, как переводить фотографии на план…

И все у нас так. Кудрявцев, автор такой ответственной работы, ничего не знал о том, что случайно услышал сегодня от Немченко. Неизвестно все это еще и начальнику штаба, которому в бытность его на фронте никто никогда ничего подобного не рассказал… Вот результат деятельности великого князя и постоянного «контакта» Генерального штаба с военными техниками… Ну разве можно спокойно все это записывать!

Что касается тонографов, то, разумеется, надо их взять из полков, где они командуют ротами, – чушь страшная, понятная, однако, их начальнику генералу Померанцеву.

О подборе офицеров-летчиков Немченко сказал буквально то же самое, что мною было записано недавно.

Теперь замечается новое течение: на мотор сажать унтер-офицера или вообще нижнего чина, знающего самую машину и управление ею, а офицера держать на аппарате в качестве наблюдателя. Когда предлагали это гораздо раньше, великий князь не соглашался и по существу и по таким основаниям, как неудобство для офицера сидеть рядом с солдатом… О, святая романовская глупость!

Сегодня полковник Скалой сказал Ассановичу, что будет подписывать, вместо Пустовойтенко, исходящие от его делопроизводства бумаги. Очевидно, накануне операций М. С. хочет разгрузить себя от мелочей, что и правильно, если он вообще может быть полезен в стратегической работе. Вероятно, это сделано по приказу начальника штаба.

► Шуваев спрашивал хозяина нашего собрания д-ра Козловского, может ли он иметь в посту постный стол. Когда оказалось, что это неудобно, доктор стал уговаривать генерала переложить грех на него и пр. Шуваев ответил: «Я, батюшка, стар, чтобы менять привычку всей своей жизни; значит, надо поискать другого места».

► Марсенго прислали помощника, гораздо более солидного, чем он сам, полковника Ромео.

► Русин бывает здесь пока мало; Ненюков тут.

► В штабах фронтов сократили число офицеров Генерального штаба на 4 – их вообще мало в армии сравнительно со штатами.

► Так Борисов и не выходит из своей комнаты, так его почти никто и не видит.

► Генерал Горбатовский только сегодня опомнился и донес через Куропаткина, что не может идти в наступление, не имея ручных гранат и ножниц для резки проволоки, добавив, что недоволен предназначенной для его армии второстепенной ролью в предстоящей операции. Начальник штаба, через Куропаткина же, загнул ему выговор за такое своевременное уведомление, указав, что, конечно, ни о какой первостепенной роли не может быть и речи, когда он не приготовился до сих пор даже и к второстепенной. Надо добавить, что плохая подготовленность XII армии была известна на фронте давно.

► Сегодня поезд, в котором ехал царь по Николаевской дороге, был остановлен на 40-й версте главной линии исполнявшим обязанности путевого сторожа ремонтным рабочим Павлом Орловым, обнаружившим перед самым проходом поезда лопнувший рельс. Орлов не только оградил во всей полноте сигналами остановки место происшествия во всем согласно инструкции, но и предупредил соседнего по пути следования путевого сторожа. Царь пожаловал Орлову серебряные часы и сто рублей… Везет-таки им на спасения.

3-е, четверг

Полковник Черемисинов назначен генерал-квартирмейстером XI армии.

► Вчера Филиппеско выехал из Москвы на фронт.

► Беляев просил ограничить число лошадей, продаваемых румынским ремонтерам, до 2000, не ожидая высочайшего утверждения постановления об этом Совета министров. Начальник штаба ответил сегодня: «Возражений не имею, только нужно сделать это спокойно и мотивированно».

► Сегодня миленькое сообщение Беляева по сведениям, полученным им от главного артиллерийского управления: свободная наличность ручных гранат Новицкого всего 5000 шт., каковые и посланы, по просьбе начальника штаба, в Вязьму на Западный фронт; о высылке ножниц распоряжения сделаны.

► Прибегал из дежурства в аппаратную полковник Гаслер, чтобы после нагоняя от имени начальника штаба запросить Северный фронт о «Муромцах»… Это – одна из правых рук Кондзеровского.

► На путях петроградского железнодорожного узла находятся 22 000 000 японских патронов; между Петроградом и Вологдой идут сейчас 11 800 000; в это общее количество вошли 20 000 000, уступленных нам японским правительством, и 13 800 000, сданных японской фабрикой в счет общего заказа в 84 000 000. Кроме того, англичане уступили нам патроны, которые и идут сейчас из Александровска в Петроград гужем; с 10 февраля по 1 марта таким образом перевезено пока 4 300 000 штук. Побираемся с помощью союзников…

► Наше управление постепенно усиливает меры своего внутреннего и наружного охранения от посещения шпионов и посторонних. Теперь за ограду уже никого не пускают, кроме чинов управления и вообще штаба, если жандармы знают их в лицо; все остальные, не исключая генералов, идут сначала в комендантское управление, получают там пропуск и затем вручают его полевому жандарму у калитки ограды.

► Георгиевский батальон, охраняющий Ставку, развертывается в полк. Кстати, вот состав войск, охраняющих Ставку:

1-й батальон собственного его величества сводного пехотного полка,

1-я сотня собственного его величества конвоя,

Отдельная батарея,

1-я батарея 8-й артиллерийской бригады,

5-й Сибирский стрелковый запасный батальон,

Автомобильная команда,

Гвардейский полевой жандармский эскадрон,

Караульная команда.

► Телеграммы «Нордзюда» из Копенгагена за февраль стоили 173 кроны, информация, как всегда, 3100 крон. Условлено, что с 1 марта Копенгаген будет получать по 5000 р. ежемесячно.

► Ружья Лебеля все еще идут на Кавказ; с начала гужевой доставки и до 1 марта их отправлено туда из Петрограда 4608 штук.

► Сегодняшние телеграммы Алексеева:

а) начальнику штаба Северного фронта Сиверсу: «Прошу сообщить ваши соображения по наблюдению и охране побережья между Перновом и устьем Двины, имея ввиду, что Моонзунд и подступы для противника к Ревелю пока недоступны. Если нужно некоторое содействие гарнизона Ревеля, сообщите для распоряжений. Содействие может быть скромным, ввиду развертывания бригады в дивизию»;

б) начальнику штаба Западного фронта: «Четыре наличных корабля слабы, наибольшая глубина полета 80 верст, так что намеченная задача непосильна. Перемещение необходимой базы требует не менее 5 дней. Такие вопросы нужно возбуждать раньше, ибо оборудованных баз нет». Это – ответ на сегодняшнюю просьбу Эверта (через Квецинского) послать «Муромцев» в тыл немцам – разрушить железную дорогу около Ново-Вилеек, Ново-Свенцян и в других местах.

► Полковник Муханов рассказывал сегодня о своей недавней поездке с великим князем Георгием Михайловичем в Японию. С ними ездили свиты генерал-майор Татищев и здешний представитель японской военной миссии. Микадо принимал их дважды (один раз к обеду), а сам был у великого князя один раз с ответным визитом. Население встречало их крайне почтительно, удивляя своей необыкновенной дисциплиной, поддерживаемой не полицией, а им самим. Ни шума, ни толкотни на улицах, все стояли ровно, никто не вылезал за общую линию, держались согнувшись под прямым углом (вроде нашего Генрихсена), что означает особую честь. Кормили их по-европейски, повара – французы. Очень много терпения надо было на спектакле в театре, где два с половиной часа играла музыка, – японцы совершенно ничего в ней не понимают; это – что-то душу раздирающее. Их время все так было расписано, что они не имели для себя лично буквально ни одного дня. В Сибири заезжали в лагери военнопленных. В Березове в казармах стрелковой дивизии содержатся 36 000 нижних чинов и 1200 офицеров. Никто ничего не делает, отлично обставлены; офицеры в собрании имеют обед из трех блюд, за который наша казна платит антрепренеру по 23 р. в месяц. Из 36 000 человек на работу выходят желающие – 300.

В Хабаровске, после Японии, толпа поразила своей необузданностью. Для смотра войска были построены покоем. До приезда великого князя толпа заполнила оба угла; он сказал, что не может делать смотр, пока фронт войск не будет открыт. Тогда полицмейстер всячески уговаривал толпу, а потом стал гнать ее автомобилями, просто давя людей.

► Цены в Сибири: пара рябчиков 50 коп., самое лучшее сливочное масло – 60 коп., сотня мандаринов – 60 коп., фунт нельмы 15 коп; все это только на 10 % дороже того, что было до войны.

А что делается в Европейской России! Будущее поколение, когда, надо надеяться, все войдет в норму, не поверит рассказам людей нашего времени, – до того все приняло сказочный характер.

Вот несколько петроградских цен, взятых просто случайно:

Аппетитам торговцев и промышленников нет границ. Происходит взаимный грабеж, совершенно понятный каждому лавочнику, одновременно страдающему от него как покупатель и наживающемуся как продавец; «когда же и поработать, как не теперь» – вот девиз всего этого класса, который он исповедует в откровенной беседе. В стране так много денег, что покупатель платит все, что спросят, лишь бы спрашивали энергично и дружно, и негодует, да платит.

И торгово-промышленный класс понял это; без органов и организаций он крепко объединился и разоряет страну, как дикарь. Все это возможно только в такой стране, где нет ни разумной и знающей жизнь власти, ни любви к родине, ни понимания своих элементарных гражданских обязанностей. Россия жнет то, что так систематически и старательно сеялось ее преступным правительством.

Государственная дума не внесла в это дело корректив: она принципиально высказалась против крутых административных мер по адресу эксплуататоров и не указала ни на какие другие меры. Все стонут от дороговизны, поколения растут на вегетарианском столе, развиваются малокровие и худосочие, а в связи с общей нервностью все это обещает очень плачевные физиологические результаты. Трудовая семья часами выстаивает в верстовых очередях у лавок с сахаром, мясом и мукой. Все это создает небывалые ставки заработной платы, еще поднимает стоимость продуктов и товаров и т. д., как в заколдованном колесе. Россия попала в безвыходное положение, в котором теперь уже нет возможности предвидеть конец. Мы летим на всех парах к какому-то страшному краю, к тому ужасному концу, который никому не ясен, но неизбежен. В правительстве нет людей, даже могущих понять этот ужас, а среди общества и народа нет сил, которые могли бы остановить надвигающегося исполина – голод… Ясно, что развязка будет страшна своей стихийностью, бессистемностью, безрезультатностью и еще большим хаосом. Кровь стынет в жилах при мысли о том, до чего довел и еще доведет Россию проклятый род Романовых с присными ему безумцами, палачами и грабителями.

► Надо не проглядеть и другой процесс, происходящий параллельно: развитие общей ненависти друг к другу. Она растет ежедневно, люди черствеют в борьбе за существование, радуются всякой неудаче ближнего, ждут его гибели, думая найти в ней утешение и удовлетворение. Когда при наличности всего этого подумаешь о революции – а она вот-вот подходит, – становится страшно; это святое слово мы так опоганим, что Романовы будут торжествовать свою победу и потом долго не выпустят нас из своих цепких рук. О каком свободном народе может быть речь среди дикарей и зуавов, воров и грабителей, шкурников и трусов, буржуазных врагов свободы и политических слепышей, врагов всего, только хотя бы припахивающего социализмом, и отъявленных рабов закрепощающего капитала? Пока все это переработается, пока новый строй перевоспитает всю страну, пока воровство будет общей болезнью, пока разнузданные страсти стяжания будут сегодня диктовать войну, а завтра – хаос преобразования, до тех пор не легко будет честным сынам горячо любимой родины. Тяжело обо всем этом думать…

► Начальник штаба не умеет проявить власть. Иванов просит назначить корпусным командиром генерала Лайминга, известного пьянством и бесталанностью. Он отвечает, что не считал бы это назначение желательным, но если Иванову очень хочется, то делать нечего…

► Царь прибыл в 2 ч 45 мин, выехал от нас в 4 ч дня 17 февраля.

► Как только он побыл в штабе минут десять, в аппаратную принесли, без единой поправки, общую директиву всем фронтам и дополнительные для Северного и Западного фронтов, составленные Алексеевым, заранее зашифрованные и только моментально доложенные им царю, который все и одобрил.

► Симптоматический рассказ корнета Андрея Андреевича Чайковского. Он часто бывает в доме княгини Друцкой-Соколинской, сын которой здесь вице-губернатором. Вся семья, особенно вице-губернатор, вполне черносотенная. Разговоры о политике ведутся очень оживленно всеми гостями, в числе которых бывают и наши офицеры. Недавно распалились в споре до того, что вице-губернатор аргументировал уже от принятой ими всеми присяги на верность службе. «Ведь вы же присягали!» – «Да, – отвечал ему Чайковский, – но разве это был наш сознательный и свободный акт? Это было сделано нами по неведению; это скорее было вовлечение в невыгодную с совестью сделку. Да и потом мы присягали служить честно и нелицемерно, а существо понимания именно этих понятий и изменилось у нас».

Чайковский говорит, что если после войны курс политики изменится, то он и многие его коллеги по Министерству внутренних дел (в земском отделе) окажутся в трагическом положении: их будут рассматривать как слуг старого режима, и образование в правоведении, Лицее и Пажеском корпусе поставят в еще больший минус, между тем все они уже прозрели и понесут незаслуженное устранение от службы.

► Мой товарищ по корпусу полковник Сводного пехотного полка Андреев, состоящий около дворца, радовался, что министром внутренних дел Хвостовым было организовано убийство «Гришки», и печалился, что оно не удалось.

► В армии сознают всю громадную важность предстоящего наступления (Юго-Западный фронт пойдет позже); некоторые приказы командующих армиями заканчиваются словами: «Да благословит Господь наши начинания. Бог да поможет нам». Да, все понимают, что мы вступаем в последний и крайне ответственный фазис войны. Если, отдохнув почти 8 месяцев и приготовившись, сколько могли, мы не будем иметь успеха, значит, наше дело проиграно окончательно. А надежды что-то мало, уж очень не подготовлены и сами исполнители…

4-е, пятница

Куропаткин телеграфировал начальнику штаба: «Испытывающиеся в войсках гранаты Новицкого оказались настолько действенным средством для разрушения проволочных заграждений, что, рассчитывая на них, в войсках ослабела забота о пополнении ручных ножниц, коих теперь совершенно недостаточно. На просьбу мою о присылке гранат Новицкого военный министр ответил, что все наличные запасы, около 5000, по вашему распоряжению отправлены в Вязьму. Очень прошу поспешить доставкой гранат или соответствующего запаса ножниц». Итак, Северный фронт не имеет ни того ни другого в достаточном количестве, в чем виноват уже и сам Куропаткин. 11 февраля он знал, что скоро будет наступление, и, следовательно, должен был подумать, а его подчиненные – и особенно. Отговариваются, что на Северном фронте обычные ручные ножницы не подходят для прикрепления к японской винтовке, но и это не извинение – тем более надо было позаботиться об этом Плеве и Рузскому, как только началось перевооружение.

Вот тут и рви на себе волосы по адресу ножниц, когда гранат нет. Разумеется, солдаты поняли, что лучше идти с гранатой, чем лежать под пулями и шрапнелью и резать проволоку, что так возмущает полковника Ермолаева, который о ножницах, в нашем их употреблении, просто слышать не может.

► Кажется, с Румынией что-то разлаживается. Сегодня Беляев снова телеграфировал начальнику штаба: «По уведомлению харьковского губернатора, в пределах губернии подрядчики румынских офицеров, наблюдающих за приобретением для румынского правительства лошадей, продолжают покупку этих лошадей. По внутренним округам, на основании постановления Совета министров, сделано распоряжение о приостановлении покупки и о реквизиции уже купленных лошадей. Крайне желательно, чтобы такое распоряжение было сделано по округам театра военных действий».

А вчера начальник штаба телеграфировал Иванову, что уже купленных лошадей полагал бы пропустить через границу.

► Во время декабрьской операции Иванов пугал неустроенностью своего продовольствия, теперь неладно на Западном фронте, о чем и донес Данилов: «Систематический недовоз в базисные магазины фронта создает крайне тревожное положение. За последнюю неделю на базу не доставлено муки 55 вагонов, крупы – 18, рису – 4, сушеных овощей – 15, сала и масла – 84, табаку – 16, мяса и солонины – 421, сахара – 81, причем сахар вовсе не прибывает в магазины. От войск поступают уже заявления, что расходуются подвижные запасы сахара, что крайне нежелательно. Убедительнейше прошу экстренных распоряжений об усилении подвоза, иначе неизбежен острый кризис в довольствии войск».

Подвоз требует вагонов, а последние, помимо всего прочего, отсутствуют из-за самого военного ведомства. С одной стороны, поезда с артиллерийскими парками стоят на фронтах подолгу неразгруженными, а с другой – открытие, сделанное сегодня в управлении Сергея Михайловича: в Москве около полугода стоит в тупике 1000 вагонов, нагруженных артиллерийскими фабричными станками и пр., что как раз нужно для промышленности… Полковник из управления великого князя сообщил об этом Паукеру, просил дать для срочных перевозок грузов 200 вагонов и за это обещал освободить 1000. Эта торговля очень характерна. Ронжины, Пауке – ры, Маукеры, Треповы, Растреповы, Рухловы, Разруховы совершенно уничтожили подвижность паровозов и вагонов, лишили Россию транспорта, а теперь – делайте как хотите.

► Начальник штаба телеграфировал главнокомандующим фронтами: «От главноуполномоченных по устройству беженцев поступают просьбы о поездах под беженцев. Вновь подтверждаю приказ от 3 декабря 1915 г. и напоминаю, что размеры движения отнюдь не позволяют и в дальнейшем рассчитывать на сколько-нибудь значительную эвакуацию населения по железным дорогам; что каждая эвакуация должна производиться по заранее разработанным планам перевозки, так как возобновление перевозки беженцев без определенного и заранее выработанного плана может повлечь такие же пагубные последствия для подвоза снабжения армиям и жизненных грузов для населения, как это имело место осенью прошлого года».

Главноуполномоченный «Северопомощи» Зубчанинов сообщил сегодня начальнику штаба, что военные власти требуют выселить из Двинска 12 000 человек. Он предполагает направить два поезда в Пензу, три – в Орел и пять – в Донскую область, начав посадку 7 марта.

Начальник штаба телеграфно запросил Куропаткина, не представляется ли возможным уменьшить число выселяемых.

► В общем на довольствие людей и лошадей тратится в день 4 000 000 р. Если сбросить на «честную» кражу 10 %, то около солдата и лошади нагревают руки не менее как на 18 000 000 р. в месяц.

► Сегодня к Алексееву заехала какая-то родственница, у которой при въезде в Могилев полиция отобрала паспорт, так как она не имела особого разрешения на въезд. Дама очень просто одета; пока она была у Алексеева, ее поджидал извозчик. Они вышли вместе. Алексеев расцеловался с ней на площади; она потрепала его по плечу и по руке, он покивал ей головой, и она поехала, а он пошел гулять. Если царь смотрел на это из окна, то, вероятно, подумал: «Ну, какой он генерал-адъютант…» Да, Алексееву не дана поза, как не дана она, по общим отзывам, Жоффру и Юденичу. Последний буквально со всеми держится одинаково. Быв генерал-квартирмейстером и потом начальником штаба Кавказского военного округа, он одинаково говорил с графом Воронцовым-Дашковым и с подпоручиком своего штаба.

► Вчера приехал и вчера же уехал Филипп Петрович Купчинский, корреспондент «Русского чтения» и «Летописи» Дубенского. Будучи призван из ополчения, он состоит офицером для поручений при головном эвакуационном пункте № 101; после Японской войны был награжден «офицерским боевым отличием» с указанием «нашему военному корреспонденту». Куропаткин просил начальника штаба принять его. Алексеев принял и высказал свой взгляд на печать. Тот записал все это; Ассанович через Пустовойтенко представил начальнику штаба, который написал на рукописи: «Согласен». Теперь это интервью будет в «Биржевых ведомостях». Какая все шушера попадает к нему из журналистов! А он этого не понимает. Вместе с тем Купчинский написал корреспонденцию о пребывании в Ставке, часть которой Ассанович ему не подписал. Тот отправился к Штакельбергу, сказал, что его прислал Ассанович, и просил разрешить. Штакельберг, однако, пометил на рукописи, что Министерство двора не встречает препятствий, если нет таковых со стороны управления генерал-квартирмейстера.

► Когда природу гонят в дверь, она влетит в окно. Эту мудрую и старую, как солнце, пословицу никак не могут понять наши отечественные гонители. Распутин защищен особым циркуляром; за право говорить о нем печать заплатила не один десяток тысяч рублей штрафа, а между тем, когда терпение молчания лопается, его нарушают безбоязненно и безнаказанно, и все понимают алгебраический язык, и все умеют решать уравнение с этим одним неизвестным.

Все это приходит в голову по поводу только что закончившейся нашумевшей истории, имевшей столько последствий для многих различных лиц. В печати она передана не вполне, нигде не приведена в хронологической стройности и представлена в виде уравнения со многими неизвестными, из которых главное – Распутина публика, повторяю, нашла без всякого труда. Труднее было найти остальных.

Случайно я имел возможность полно познакомиться с этой историей и считаю интересным занести ее сюда.

Темная личность, каких в Петрограде тысячи, Борис Михайлович Ржевский, еще не так давно (1909–1910 гг.) подвизался в Нижнем Новгороде, где пробавлялся мелким шантажом и репортерством в черносотенной «Нижегородской торгово-промышленной газете», редактировавшейся членом Государственной думы Барачем; под псевдонимом он одновременно печатался и в «Русском слове», а всей своей фамилией украшал столбцы «Голоса Москвы», поместив там и свое интервью с сосланным и нашумевшим тогда иеромонахом Илиодором, которое получил, переодевшись странником. Перед своей литературной карьерой Ржевский явился к нижегородскому губернатору А.Н. Хвостову, представил ему рекомендацию от одной знакомой его превосходительства (кажется, той самой, ради которой Хвостов жестоко преследовал нижегородского антрепренера, в чем и был публично уличен покойным А.А. Стаховичем) с просьбой дать ему какие-нибудь занятия. Хвостов направил его к Барачу, а последний поручил гусю лапчатому сбор объявлений… В первый же свой дебют в роли комиссионера Ржевский растратил три рубля. Но нравы мирка, в который он попал, были очень легкие, и воровство не помешало его дальнейшей карьере. Мелкий жулик оказал губернатору немало крупных услуг во время выборной кампании в Государственную думу. Так именно формулировал его значение сам хозяин губернии. Оперившись или, как сказали бы футуристы, «обсмокинговшись», Ржевский поехал искать счастья в столице, где надеялся на поддержку его превосходительства и некоторых черносотенных особ. Он не ошибся. Правая печать немного потеснилась и дала ему место среди обоих репортеров и интервьюеров. После революции 1905 г., когда печать подняла значение информации, это занятие стало вообще очень прибыльным: часто оно соседствует с гонораром не за писания, как было в старину, а за молчание… Когда в 1914 г. нашему военному гению Сухомлинову понадобилось написать уже приведенную мною знаменитую статью «Россия хочет мира, но готова к войне», он обратился уже прямо к Ржевскому, зная, что не получит отказа от этого бойкого пера. Статья писалась под диктовку министра в присутствии полковника Мясоедова. Правда, лавры Ржевского оспаривает литератор из «Биржевых ведомостей» В.А. Бонди, печат-но заявивший, что ему принадлежат заглавие и форма изложения статьи, написанной на основании фактических данных, представленных в редакцию Ржевским с разрешения Сухомлинова; Бонди даже припомнил, что Ржевский хотел поместить свою статью в московской прессе («Русское слово» от нее, однако, отказалось), а к Сухомлинову явился в форме болгарского офицера с каким-то болгарским орденом, – но я категорически утверждаю, что Бонди только проредактировал статью, что не мешало Ржевскому для поднятия гонорара переодеться во что угодно.

Ржевский был уже на большой дороге. С началом войны он поступил, конечно, в Красный Крест, которым прикрыл свой болгарский орден и свое русское призывное свидетельство. Когда Маклаков оставил пост «влюбленной пантеры», министром внутренних дел был назначен А.Н. Хвостов. Вскоре после этого благодарный губернатор пригласил Ржевского и назначил ему 3500 р. жалованья, прося Красный Крест прикомандировать к себе чиновника, необходимого в деле борьбы с дороговизной. Своим приближенным министр объявил, что Ржевский нужен ему для своевременного информирования о том, что делается в левой прессе. Для этой цели Ржевскому было оказано содействие по открытию игорного дома – «Клуб журналистов», где собиралась вся слякоть петроградской прессы, казавшаяся официантам клуба великими писателями. Предполагалось создать учреждение, где журналисты не только играли бы в карты, но и занимались бы своими профессиональными делами и, таким образом, можно было бы следить за настроением деятелей печати. Чтобы все это обставить как можно лучше, Ржевский познакомился с специалистом клубного дела гражданским инженером В.В. Гейне, предполагая, вероятно, что его литературная фамилия привлечет в клуб не только таких простаков, каковы коллеги Ксюнина, ищущие в адрес-календаре помещение института условного осуждения, но и более серьезных литераторов. Эта идея, однако, не увенчалась успехом: самой судьбой предопределено, что порядочные писатели, занимающиеся политикой, еще умеют отделяться от Ржевских и их компании, кроме разве некоторых, вроде кое-каких беллетристов, относящихся зато к политике с высоким пренебрежением. Клуб стал средоточием всяких подонков игорных и литературных притонов.

Когда товарищем министра внутренних дел был назначен Степан Белецкий, Ржевский был направлен к нему, как человек специально подготовленный к службе по Департаменту полиции, как она понимается в нашем отечестве. Подчиняясь приказанию министра, Белецкий определил Ржевскому жалованье в 6000 р. и, хотя не очень приближал к себе, но, однако, держался так, чтобы через него быть в курсе мыслей и планов министра, свалить которого опытной ищейке и волку казалось не очень-то большим трудом, особенно при благосклонном содействии Распутина, относящегося к Степану особенно тепло и сочувственно.

В январе Хвостов узнает, что живущий в Христиании Илиодор (теперь просто уже Труфанов) привез в Норвегию подлинник своих «Записок» и намерен продать их заграничным издателям для широкого всесветного опубликования. «Записки» Илиодора, друга Распутина в прошлом, должны так многих скомпрометировать, пролить столько света на наши верхи и представителей династии, а приложенные к ним подлинные письма настолько документально страшны, что в течение нескольких дней министр не интересовался министерством и все думал, как бы сыграть на этом в прочное закрепление за собой высокого поста и получение богатых милостей…

Помните: «Князь, служба моя не нужна ли?» Вместо Шибанова перед галлюцинировавшим Хвостовым предстал Борис Ржевский. Он знает Илиодора, тот вступит с ним в доверчивую беседу и за золото, которого так много именно у тех, кто страшится «Записок», конечно, отдаст и рукопись, и документы.

И в радости князь посылает раба,

Торопит его в нетерпенье…

дает 5000 р. на поездку и обещает, при благоприятном исходе, вознаградить еще 50 000 р.

Мозг Ржевского продолжает работать. Создается еще более грандиозный план: убить Распутина и тем самым, во-первых, устранить влияния, которые создают общую непрочность министерского княжения, во-вторых, не только лишить Степана сильной поддержки, но просто выдать его с головой, как организатора этого преступления.

Все это было одобрено, и Белецкому же в суете преподносят подписать ассигновку для Ржевского «на особые расходы» в сумме 60 000 р… Она подписана – Степан в руках министра и его спадасина.

Гейне, бывший в те дни у шантажиста, присутствовал при дикой сцене, разыгравшейся между Ржевским и его женой. Спадасин дошел до того, что, не стесняясь присутствием Гейне, стал бить женщину. Та кричала: «Я тебя выдам!», пыталась уйти из квартиры, но Ржевский бросился за ней с револьвером, грозя убить ее, если она «погубит» его.

Тонкое чутье Белецкого вело, однако, усиленную слежку за приближенным министра. Приставленый к Ржевскому агент прежде всего сообщил своему начальству, что он ведет подозрительный образ жизни, у него «жена», два выезда, роскошная квартира, у жены очень дорогие брильянты. Надзор за Ржевским был усилен. Довольно скоро обнаружилось, что, пользуясь положением помощника уполномоченного Красного Креста по Западному фронту, он торговал разрешениями на внеочередные отправки вагонов…

В конце января Ржевский обратился к Белецкому с просьбой выдать ему и жене заграничный паспорт. В этом было отказано, и паспорта пришлось взять в обычном порядке через градоначальство. Отъезд Ржевского был обставлен величайшей тайной и им самим, и министром. Никто в министерстве не должен был даже и догадываться. Никто… но не Белецкий, который хотел знать и знал все: в его распоряжении сотни агентов.

Опытная ищейка и бюрокат, Белецкий понял, что Ржевского надо было уличить официально, чтобы потом иметь неоспоримый документ. Поэтому на Белоострове было инсценировано недоразумение, приведшее к протоколу.

Еще подъезжая к станции, Ржевский ввязался в вагоне в спор с каким-то жандармским офицером, закончившийся столкновением, после которого офицер пригласил жандармские власти Белоострова составить протокол.

На вопрос о звании Ржевский ответил:

– Состою чиновником особых поручений при министре внутренних дел.

Таким образом, инкогнито было раскрыто.

Ржевский почему-то особенно интересовался, кому именно будет направлен протокол.

Ему ответили:

– Сенатору Белецкому.

– Кому угодно, только не ему! – горячо запротестовал Ржевский.

Он прибыл в Христианию с паспортом на имя Артемьева, чем и думал замести свой след. Там он без труда вступил в переговоры с Илиодором, не зная, что последний уже продал рукопись со всеми подлинными документами за 40 000 р. с обязательством со стороны купившего предать все гласности немедленно вслед за прекращением европейской войны. У Илиодора оставалась копия, причем копии документов и фотографии с них были засвидетельствованы нотариусом. Условия Илиодора были очень определенны: 40 000 р.

Когда разговор перешел на вторую тему – как развязаться с Распутиным, Илиодор дал согласие вызвать из России преданных ему людей для получения ими от него инструкций, плана и гонорара, который и должен был быть предварительно вручен ему в сумме 60 000 р.

Все шло как по маслу.

Между тем в тот же день, 4 февраля, Гейне отправился к темному аферисту Адольфу Симоновичу Симановичу, очень близкому с Распутиным, рассказал все, что знал об опасности, грозившей всесильному хлысту, и просил Симановича принять все возможные меры для своевременного предупреждения не только самого Распутина, но и вообще всех, кого надо. Оба решили поехать к «старцу». Там Гейне повторил свой рассказ. Распутин поручил ему безотлагательно сообщить обо всем Симановичу и простился с ними очень встревоженный. Вырубова кинулась к Хвостову… Министр побледнел, остолбенел, быстро оправился и посоветовал ей уговорить Распутина оставить на время столицу. Распутин отверг это предложение.

На следующий день, 5 февраля, он вызвал Симановича по телефону. Симанович застал у него Вырубову. Вызвали Гейне. После совещания все разъехались. Через час к Распутину явился постоянно охраняющий его жандармский полковник Комиссаров и заявил, что совершенно неожиданно Хвостовым охрана отменена. Распутин посылает Симановича к Вырубовой с письмом в собственные руки Александры Федоровны.

Торжествовавший и уже предвидевший свое обогащение Ржевский беспокоился, однако, исходом белоостровского столкновения и, возвращаясь через Белоостров, осведомился у полковника Тюфяева, кому послан протокол.

– Товарищу министра Белецкому.

– Ну, мы с вами сочтемся! Будете вы меня помнить!!

Приехав в Петроград, Ржевский прямо с вокзала явился к Хвостову, доложил ему обо всем и, как только предъявил записку Илиодора с его условиями, тогда же возвращенную ему министром, получил от него талон на 60 000 р. золотом. Вдруг Ржевский узнает, что Белецкий поручил жандармскому полковнику Савицкому произвести формальное расследование его вагонных махинаций. Красному Кресту дано было понять, что надо спешить отчислением такого господина. На 10 февраля было назначено слушание этого дела в особом совещании.

Ржевский – к Белецкому:

– Ваше превосходительство, я получил от министра секретную командировку за границу…

Белецкий схватил Ржевского за руку.

– Как же вы смеете рассказывать мне об этой командировке, даже упоминать о ней, если она была секретная?!

– Позвольте, ваше превосходительство, подойти к этому вопросу с другой стороны. На днях я проезжал через Белоостров, и по поводу какого-то пустячного столкновения был составлен обо мне протокол и затем направлен на ваше имя.

– Как же вы назвались тогда?

– Своей настоящей фамилией и прибавил, что состою при министре.

– Можете ли вы после этого служить в департаменте! Вы сами говорите, что командировка была секретная. Как же вы, после того как вас расшифровали в Белоострове, не вернулись в Петроград и не заявили министру: «Посылайте другого, я не могу исполнить возложеного на меня поручения, я расшифрован»? Впрочем, оставим ваши секреты. Вы лучше откройте мне другую тайну: объясните, как, получая 500 рублей в месяц, вы умудряетесь держать два выезда и дарить женщинам бриллианты?

– Ваше превосходительство, у вас не совсем точные сведения…

– Нет, у меня совершенно точные сведения. Я могу даже поименно перечислить те фирмы, которым вы продавали наряды на вагоны…

Ржевский побледнел.

– Ваше превосходительство, я это делал больше с гуманной целью. На Петроград надвигался голод, и я хотел помочь борьбе с продовольственной нуждой.

– Вы – человек, обманувший доверие начальства и опустившийся до уголовщины…

Ржевский совершенно растерялся.

– Ваше превосходительство! Что ждет меня?

– Сибирь! Я завтра же войду в особое совещание при министре внутренних дел с представлением о высылке вас туда, как порочного лица.

– А что же будет с людьми, которых я нанял?

– Совершенно не интересуюсь этим. Не я поручал вам нанимать их, и не я буду делать вам указания, как поступить с ними.

Произведя соответствующее впечатление, Белецкий требует, чтобы Ржевский в его присутствии написал Симановичу признание в поручении министра, моля его предупредить Распутина о грозящей тому смерти. Получив это письмо в свои руки, Белецкий торжествовал. Ржевский бросился к своему покровителю. Министр понял встречную интригу своего товарища и счел за лучшее умыть во всем руки и предать своего спадасина…

Еще днем Распутин вызвал Симановича и сказал, что редактор «Колокола» Скворцов уже спрашивал, не убит ли он… Жандармы рекомендовали ему обратиться к военной власти. Симанович был послан с письмом к Вырубовой. Последняя поручила ему поехать на следующий день к князю Туманову и просить его принять меры защиты «святого».

В ночь на 7 февраля Ржевский был арестован, но, так как его предупредили об этом от министра, успел уничтожить все следы сношений с Илиодором. При обыске были найдены письмо на имя министра, – его распечатали и приобщили к делу, – талон на 60 000 р. и пять револьверов.

Утром 7 февраля Белецкий явился к Хвостову, который уже знал об аресте.

Министр встретил его очень сухо.

– При аресте Ржевского было найдено письмо на мое имя. Где оно? – были первые его слова.

– Оно при деле.

– Почему же немедленно не передали его мне?

– Алексей Николаевич, вы – бывший товарищ прокурора и отлично знаете, что в местностях, объявленных на военном положении, чины корпуса жандармов действуют как судебные следователи. По точному смыслу закона, все найденные при выемке документы приобщаются к следственному производству.

– Но ведь я – шеф корпуса жандармов!

– Вы, очевидно, недовольны тем, что офицер, производивший выемку, не подал вам рапорта о нахождении письма на ваше имя. Но, во-первых, теперь еще утро, и возможно, что рапорт не успел дойти, во-вторых…

– Ах, оставьте все это… Я вас толком спрашиваю: где письмо?

Сановники расстались. Хвостов поехал в Царское Село, Белецкий – к Распутину.

Вот как представил первый все дело царице. Зная о «Записках» Илиодора, он счел своим долгом оградить ее от их опубликования, для чего послал в Христианию верного человека. Давно желая отделаться от Распутина, узнавший об этом Белецкий поручил Ржевскому организовать убийство «святого» и, чтобы отвести от себя страшное преступление, вынудил Ржевского написать Симановичу, но забыл про ассигновку в 60 000 р., которую сам же и подписал – в доказательство была предъявлена ассигновка с подписью Белецкого. Чтобы сохранить драгоценную жизнь намеченной им жертвы, необходимо немедленно уволить Белецкого и таким образом порвать нити его преступных сношений.

В тот же день вечером Симанович явился к князю Туманову и рассказал ему все новые обстоятельства дела. Вызванный Гейне сделал то же самое, добавив, что подлинная записка Илиодора к министру сдана Ржевским на хранение в запечатанном конверте артельщику клуба журналистов, а что у него имеется письмо Ржевского Распутину, которое он уполномочен передать по назначению, если Хвостов не освободит арестованного на третий или четвертый день. От Туманова они отправились к Распутину. Гейне передал и прочел письмо к нему Ржевского. Там было полное признание, что, по полученному поручению, он «согласился организовать покушение на некоторых лиц, и в том числе на Распутина. Это покушение уже организовано, о чем он и предупреждает». Далее, ссылаясь на свое зависимое положение, Ржевский, оправдывая себя, просил у Распутина прощения и заступничества. Это письмо с своей препроводительной запиской Распутин переслал через Симановича Вырубовой, а та передала Воейкову для вручения царице.

Участь Белецкого была решена: он получил назначение иркутским генерал-губернатором с окладом в 54 000 р., которым министр думал зажать рот опальному сановнику, не учтя, что при скромном жалованье тот и не такие суммы получал как должное.

«Он меня спустил с рук, ну теперь я его спущу!» – сказал Степан своему другу.

Утром 8 февраля Симанович был доставлен в автомобиле к квартиру Штюрмера, где давал объяснения в присутствии Манусевича-Мануйлова. Затем он поехал с ним к Распутину, который подтвердил все слышанное. Тогда же Распутин приказал царице передать все дело Штюрмеру. Это письмо Симанович отвез Вырубовой. В 10 ч вечера Манусевич пригласил Симановича съездить с ним на квартиру своей сожительницы. Там присутствовал также секретарь митрополита Питирима.

9 февраля Манусевич вызвал Симановича к Штюрмеру и получил приказание об обыске в клубе журналистов, куда они и отправились. Записка Илиодора была найдена. Ночью был обыскан и арестован Симанович.

26 февраля Симанович был освобожден, а 1 марта выслан в Тверь.

Хвостов был только членом Государственной думы… Степан торжествовал – он был отмщен. Из кондитерской Балле бывшему министру был прислан торт, на котором красовалась нравоучительная шоколадная надпись: «Не рой другому яму…» Итак, вот сенсационное дело, которое занимало русское общество в течение целого месяца, просачиваясь понемногу на газетные столбцы.

Я сам был свидетелем того возмущения, с которым встречались эзоповские описания деталей этого политического дела, названного кем-то в Думе бульварным романом. «Зачем, перед кем скрывать всю эту мерзость?! Да что же это такое! Страна приносит миллионные живые жертвы, а они вот чем занимаются, вот как живут!..» У некоторых офицеров очень ясное представление о роли Распутина при дворе, и уважения к династии не осталось и следа. В каждом из них глубоко внутри процесс разложения верноподданства или идет, или заканчивается, или уже закончен. Это не значит, что они способны на революционные выступления, еще меньше – на сочувствие истинному демократическому и тем более социалистическому строю, но, во всяком случае, вступаться за Романовых охотников не очень много. Идеал – буржуазная конституция.

Теперь усиленно говорят о замене Распутина иеромонахом Мардарием Уссаковичем, но это – плод досужей фантазии. Мардарий может быть дополнением, но не заменой «святого», – положение последнего слишком прочно, и ни саженный рост, ни красота геркулесовских форм не сравняют его с лохматым нечеловечески страстным гориллой.

5-е, суббота

Гурко (V армия) донес, что может начать операцию не 5-го, а только 8 марта. Алексеев доложил об этом царю с видимым неудовольствием, отметив, что, очевидно, Гурко не принял вовремя нужных мер… Что-то и эта операция начинается шершаво…

► В штаб прибыл еще новый человек, которого скоро, конечно, обрастет целый штат, – инженерный генерал-майор Петр Петрович Залесский; уже говорит о канцелярии в три-четыре комнаты. Характерно, что Залесского не хотят посадить близ дверей в кабинет царя, сказав ему, что слушать доклад никому нельзя, а так как другого места ему у нас нет, то утром он и не будет бывать в штабе.

► Телеграмма генерала Маврина генералу Беляеву от 5 марта: «Требование наштаверх о приостановлении закупок и перевозок лошадей для Румынии было сообщено в Киев и Одессу». В ответ на это генерал Эбелов 4 марта телеграфирует: «В округе было разрешено купить румынским ремонтерам 1000 лошадей, а остальные 7000 в других округах. По донесению свиты контр-адмирала Веселкина, было выпущено через Рени 4773 лошади. Затем, вследствие распоряжения генерала Беляева о выпуске задержанных 30 вагонов с лошадьми в Рени и прибывающих в ближайшие дни, по телеграфному донесению коменданта станции Рени, выпущено еще 750 и прибывает сегодня еще 13 вагонов лошадей. Благоволите срочно телеграфировать, следует ли теперь же реквизировать

прибывающих сегодня в Рени 13 вагонов лошадей или же их переотправить в Румынию, согласно вашему распоряжению о пропуске прибывающих в Рени в ближайшие дни лошадей. Испрашиваю указаний».

► Басни о России, сообщенные недавно в польском краковском Naprzod (15 марта) побили рекорд очень многого вздора и заслуживают быть приведенными дословно.

Svenska Dagbladet, говорит польская газета, приводит военные сообщения, появившиеся в русских газетах в октябре 1915 г.

«Газета, издающаяся в Казанской губернии, в нумере от 15 октября поместила следующее сообщение: „Наша славная армия продолжает победоносно продвигаться вглубь Германии. Германские провинции: Восточная и Западная Пруссия, Познань и Силезия – находятся в наших руках, и его императорское величество приказал ныне начать генеральный штурм последних фортов, прикрывающих Берлин. Английская армия заняла Эссен, ввиду чего Германия лишилась пушечных заводов Круппа. От австрийской армии не осталось уже почти и следа, а венское правительство просит о мире.

Другая русская газета „Сокол“, издающаяся в Алатыре (Симбирской губернии), сообщает: „Война приближается к концу гораздо скорее, чем кто-либо мог предвидеть. Австро-Венгрия положила оружие, а Турция не в силах дальше продолжать борьбу.

Не следует ошибочно истолковывать факт призыва царем под ружье новых контингентов. Они нужны исключительно для несения полицейской службы в обширных территориях, отвоеванных нами от Германии, Австро-Венгрии и Турции.

Сербия не нуждается в какой бы то ни было помощи. Несколько германских и австрийских полков, перешедших Дунай, были быстро изгнаны из границ Сербии. По официальным сообщениям из Петрограда, наша армия в течение 14 месяцев войны взяла в плен свыше 4 000 000 германцев, австрийцев, венгров и турок“.

Выходящая в Петровске (Саратовской губ.) газета „Ведомости^44 сообщила, что Австро-Венгрия сдалась на милость России, что германский император бежал со всей своей семьей в Швецию, что фельдмаршал Гинденбург убит еще в августе месяце прошлого года и что германские социалисты, провозгласив республику, приступили к мирным переговорам с союзниками».

Надо ли говорить, что ничего подобного в шведской печати, в частности в Svenska Dagbladet, не было…

6-е, воскресенье

Сегодня Эверт дал телеграмму командующим (I, II, III, IV и X) армий: «Успех атаки сильно укрепленной позиции возможен лишь после хорошей артиллерийской подготовки, когда заграждения разрушены на значительных участках, а прикрытия пулеметов и орудий хотя бы отчасти повреждены и противник подавлен. Поэтому указание за сутки не только времени начала артиллерийской подготовки, но и часа атаки, какое было допущено на днях одним из начальников, считаю неправильным. Атака, произведенная в заранее назначенный час без выяснения результатов артиллерийской подготовки, за редкими исключениями, поведет к большим потерям и неудаче. Сообщите это указание командирам корпусов…» Это ужас: до сих пор эти болваны не могут понять то, что помнит во сне каждый иностранный солдат!

Во II армии, переданной до операции командующему IV армией Рагозе, – Смирнов заболел, – потери за 5 марта: в группе генерала Сирелиуса 2 офицера и 127 нижних чинов, Балуева 56 офицеров и 4230 нижних чинов, Плешкова – 83 офицера и 8842 нижних чина.

Эверт сегодня вечером дал неуместный приказ командующему II армией: «Наступление развивается вяло, без должного руководства начальства, без правильно организованной артиллерийской подготовки и состоит из частных, разрозненных ударов, без своевременной их поддержки. Во II армию я сосредоточил подавляющие силы как пехоты, так и артиллерии, дал столько снарядов, сколько только в силах, и мог рассчитывать, что при надлежащем управлении ударными группами (Плешков, Сирелиус и Балуев. – М. Л.) слабый находящийся против нас противник будет выбит из своих окопов; между тем он не только удержался в течение двух дней, но частично даже переходил в наступление. Потребуйте от начальников групп и командиров корпусов должного управления их войсками. Имея в виду громадное превосходство сил II армии, приказываю проявить должную энергию и активность во всех действиях, как старшими, так и младшими начальниками, и во что бы то ни стало разбить и отбросить противника, так как наступившая ростепель в последующие дни затруднит наше наступление».

Все это легко приказывать, сидя в штабе; такая встреча операции расхолаживает начальников; но, правда, на случай неудачи это – готовое оправдание для самого Эверта… Между тем он сам же, получив донесение из II армии о недостатке 6- и 10-дюймовых снарядов, которыми только и можно пробивать замерзшую землю, просит Алексеева поднять норму вагонов для артиллерийских парков фронта на время операции с 420 до 800 в день, обещая очищать вагоны без задержки.

► На просьбу англичан поддержать их под Багдадом приходится ответить призывом к терпению, потому что пути и способы сообщения в том краю крайне неблагоприятны для нашего похода: пока ничего нельзя подвезти.

► Завтра Крупин, вернувшийся сегодня из Смоленска, едет на Кавказ для сопровождения английского подполковника Сайкса.

► Сегодня Максимович довел до сведения Фредерикса телеграммой просьбу Сухомлинова быть уволенным от службы с правом надеть штатское платье. Фредерикс ответил военному министру, что царь написал на телеграмме: «Уволить теперь же и разрешить носить штатское». «Вопрос о награждении мундиром и пенсией на высочайшее благовоззрение не повергался». Конечно, в приказе 8 марта сказано об увольнении «согласно прошению».

► Алексеев получил на днях небольшую простую деревянную икону, на оборотной стороне которой написано чернилами: «Многострадальному и Богом указанному помощнику царя рабу Божьему Михаилу Васильевичу генералу Алексееву от грешного епископа Варнавы».

► Недавно Алексеев получил милое письмо от японского мальчика, восторгающегося русской армией и выпадающей на нее задачей и просящего хоть открытку в ответ. Алексеев черкнул на открытке с нарисованным казаком, что письмо получил и очень благодарен за внимание.

► Великий князь Сергей Михайлович телеграфировал Куропаткину, что им сделано распоряжение послать на Северный фронт из имеющихся 5000 гранат Новицкого 2000, а из поступающих в начале марта 15 000 – еще 7000.

► Носков продолжает пристраивать друзей-нововременцев. Вот его телеграмма на Западный фронт подполковнику Лангу и на Юго-Западный подполковнику Сахарову: «Не откажите ответить, не встречается ли для „Вестника“ надобности в опытном журналисте-рисовальщике, много работавшем в „Новом“ и „Вечернем времени“, каковым является капитан 17-го стрелкового полка Троянский, и нет ли в положительном случае для него штатной должности. Извиняюсь за беспокойство, ответ желателен спешный». Ланг ответил, что нужно, но должность есть только чиновника VII класса, если же Носков «сумеет дело устроить», то будет очень приятно.

► Сегодня Алексеев послал Родзянко шифрованную телеграмму, которую просил расшифровать Отдел генерал-квартирмейстера и лично вручить адресату. Кажется, там речь идет о том, чтобы по вопросу о евреях в армии Родзянко мог снестись непосредственно с фронтами, если пожелает иметь документы по этому вопросу для Думы. Алексеев говорит, что следует политике Министерства внутренних дел и очень хочет избегнуть запроса в Думе, о котором Родзянко его предупреждал.

► Уехал (окончательно) Пильц. Алексеев и Пустовойтенко не ездили на вокзал, где были многие горожане и военные, но оба сделали ему прощальный визит на дом, в ответ на его визит им.

7-е, понедельник

В 12 ч дня Плешков дал приказ, чтобы все, от генералов до нижних чинов, пришли к сознанию, что, несмотря ни на какие жертвы, задача группы должна быть исполнена до конца.

Телеграмма Эверта командующему II армией: «К сожалению, должен обратить ваше внимание на отсутствие должного управления действиями в группах. Производя атаку, не подводят своевременно резервов, вследствие чего не только не в состоянии развить достигнутый успех, но не в состоянии даже дать возможность удержаться на захваченных позициях; связи нет; контратаки противника на фланги не парируются, а в результате молодецкие стрелковые полки, прорвавшие фронт противника с несомненно большими потерями, вынуждены были отойти, и дело приходится начинать вновь в еще более трудных условиях. Прошу вас с полной откровенностью донести мне ваше мнение о действиях всех начальствующих лиц до начальников дивизий включительно, как в группе генерала Плешкова, так и в группе генерала Балуева». Следует вспомнить, что как раз перед отъездом Эверта на совещание 11 февраля Смирнов обращал его внимание, что избранный им для наступления участок совершенно не будет годен в распутицу.

► Отправленная давно наша первая отдельная бригада, по просьбе французов, будет направлена в Салоники к англо-французским войскам для действия на Балканах. По докладу об этом Сазонова царь выразил свое согласие.

► Татаринов телеграфирует Алексееву, что после того, как он официально заявил Братиано и Илиеско, что их ремонтерам будет уступлено 6000 артиллерийских лещадей и 2000 верховых, крайне нежелательно уменьшать эти цифры; это «очень неблагоприятно может отразиться на постепенно налаживающихся переговорах». Алексеев сообщил об этом Беляеву, прибавив, что вполне согласен с Татариновым.

8-е, вторник

Сегодня, чтобы во время доклада Алексеева удобнее было удалить из большой комнаты генерала Залесского, Ассанович просил выйти и меня. Таким образом я лишаюсь возможности слышать доклад и идиотские реплики Николая… А уж насчет «словесности» куда как плох он. Впрочем, с Сухомлиновым они часами хохотали, увлекая друг друга скабрезными анекдотами и воспоминаниями молодости…

► На днях Куропаткин просил дать ему для VI армии генерала Ирманова; Алексеев запросил характеристику этого генерала от Эверта; тот сообщил, что на роль командующего армией не подходит; тогда царь отверг просьбу Куропаткина. Последний назвал А. Драгомирова, Юрия Данилова и еще кого-то; Алексеев сам отверг остальных, а о Драгомирове доложил царю и затем уведомил Куропаткина шифром, что Николай не согласен на назначение Ирманова вместо Чурина (командующий VI армией), и прибавил, что царь «высказал как мысль», чтобы Горбатовского перевести на VI армию, хотя бы с его начальником штаба, а XII армию дать Радко-Дмитриеву, «хотя галицийскую операцию он провел неискусно». В случае операций немцев против южного побережья Финского залива VI армии придется прибегнуть к содействию XII. Штаб VI армии перевести в Финляндию, чем лучше определится плоскость работы штаба, устранится постоянная там толчея, и вообще все примет более соответствующий характер. Все эти мысли царь не считает обязательными для Куропаткина; они передаются только как мнение. «Абрам Драгомиров понадобится еще на Западном фронте».

► Как раз недавно Безобразов хлопотал о передаче А. Драгомирову гвардейского кавалерийского корпуса, который и просил сформировать.

► Операция идет неважно, нет уверенности. Только сегодня Алексеев послал Жилинскому краткое ее изложение с самого начала.

► В 1-й департамент Государственного совета поступило из Верховной следственной комиссии дело Сухомлинова и причастных к нему лиц.

Обстоятельно и исчерпывающе разработана та часть, которая касается обвинения Сухомлинова в бездействии власти. Менее разработан вопрос о виновности его в лихоимстве и корыстных целях. Верховная комиссия признает, что эта часть недостаточно ею обследована, но указывает, что собранный ею материал дает вполне серьезные основания для назначения следствия по обвинению и в лихоимстве, и в корысти, что особенно ярко и определенно рисуется в области поставок и подрядов, сдававшихся военным ведомством; условия совершенно непререкаемо устанавливают наличность злоупотреблений, практиковавшихся в самых широких размерах при участии двоюродного брата жены Сухомлинова, инженера Гошке – вича.

Однако весьма обильные и солидные данные удостоверяют, что, помимо корысти, при многих поставках и подрядах играли роль и более серьезные соображения.

Главными действующими лицами всей этой преступной эпопеи являются: австрийские подданные Альтшиллер с женой, Максим Веллер, германская подданная Анна Аурих и др.

Все они решали значительную часть дел по подрядам и поставкам. Веллер все время жил на квартире Гошкевича, причем последний спокойно относился к ряду недвусмысленных обстоятельств, всецело поглощенный коммерческими комбинациями. Все это – корни связи с госпожой Бутович.

Госпожа Бутович – третья жена Сухомлинова. После смерти своей первой жены он стал ухаживать за женой инженера Корейша (впоследствии директора Петроградского института инженеров путей сообщения), развел его и женился на его жене. Впоследствии, уже в бытность Сухомлинова в Киеве командующим войсками, у этой второй жены произошли какие-то крупные недоразумения с находившимися в ее распоряжении денежными суммами киевского отдела Красного Креста. Эта история, сопровождавшаяся ее внезапной смертью, в свое время вызвала много толков и проникла на столбцы столичных газет. (Много шума вызвала тогда статья А.А. Яблоновского «Киевское позорище» в «Сыне Отечества».)

История третьего брака Сухомлинова и устроенного им развода четы Бутович в свое время также была довольно подробно оглашена в печати и вызвала даже специальную брошюру, выпущенную на правах рукописи митрополитом Владимиром со всеми документами по этому процессу.

Пользуясь своим исключительным положением, Сухомлинов при помощи ряда противозаконных действий всячески старался скомпрометировать В.Н. Бутовича, терроризировал его и заставил дать жене развод. Когда не помогли угрозы, Сухомлинов прибег к способам мирного воздействия. От них он переходил к подлогам и насилиям.

Для всех этих операций Сухомлинову нужны были исполнители, и поэтому постепенно вокруг тогдашнего командующего войсками, а затем начальника юго-западного края образовалась компания, среди которой главную роль играли: тогдашний начальник киевского охранного отделения подполковник Кулябка (приобретший широкую известность после убийства Столыпина), родственницы госпожи Бутович Дараган и Червинская, ее двоюродный брат инженер Гошкевич, австрийский подданный Альтшиллер и другие лица.

Они подыскивали для Сухомлинова свидетелей «неверности» Бутовича; неоднократно являлись к последнему со всякого рода предложениями и способствовали устройству частых и безопасных свиданий Сухомлинова с Бутович.

К числу лиц, способствовавших Сухомлинову в его противозаконных действиях по разводу Бутович, следует добавить еще казненного полковника Мясоедова и убийцу министра Столыпина Дмитрия Богрова.

Мясоедов производил за границей розыски «свидетелей» для Сухомлинова, а Богров, по поручению Кулябки, являлся к В.Н. Бутовичу в Ницце с предложением «мирной» уступки жены.

Участие всей этой компании в бракоразводном деле Бутович связало Сухомлинова по рукам и ногам. Когда он стал военным министром, члены компании продолжали всячески эксплуатировать свою связь со всемогущим сановником.

Так, например, Мясоедов продолжал оказывать услуги его жене, был своим человеком в доме, диктовал от имени министра статьи и заметки для газет. Когда А.И. Гучков публично бросил Мясоедову обвинение в шпионстве, тот заставил Сухомлинова выступить с защитой его «доброго» имени. Несомненно, благодаря Сухомлинову Мясоедов и в нынешней войне занял видное положение в штабе X армии.

Сухомлинов оказывал покровительство и Альтшиллеру, ставшему столь близким человеком, что во время своих заграничных поездок он останавливался на его даче под Веной, где останавливался также и Мясоедов.

Когда началась война и Альтшиллер, как австрийский подданный, подлежал высылке, Сухомлинов дал за него поручительство, и Альтшиллер был оставлен на свободе. Вскоре были получены компрометирующие сведения о его деятельности в качестве немецкого агента, но к этому времени Альтшиллер был уже в Вене.

Заняв пост министра, Сухомлинов стал устраивать родственников Бутович. Так, инженер Гошкевич получил назначение чиновником особых поручений при Министерстве торговли, но главным образом занимался содействием в получении всяких поставок по военному ведомству. Одновременно Гошкевич числился агентом по получению заказов для киевского южнорусского завода, главным акционером которого состоял Альтшиллер.

Интересно отметить, что уже в разгаре нынешней войны (приблизительно в начале 1915 г.) у полковника Мясоедова произошла, по-видимому, размолвка с Сухомлиновым. Он прислал в Киев В.Н. Бутовичу предложение купить у него документы, компрометирующие Сухомлинова. Тот оставил это письмо без ответа. Вскоре получилось второе письмо, в котором указывалась и определенная цена за документы – 10 000 р. И на это письмо Бутович не дал ответа и оба письма препроводил в подлинниках полтавскому предводителю дворянства М.И. Герценвицу, у которого хранятся все документы но бракоразводному делу Бутовича.

Итак, суд истории наступает… Правда, пока суд современников, и только над Сухомлиновым, но это – первая ступень в общий суд истории над всеми его сподвижниками. Сухомлинов не должен стать козлом отпущения; очень близоруко раздувание ненависти только против него, оправдываемое разве только чисто цензурными условиями, в которые поставлена современная печать. Сухомлинов – это знамя, это – хоругвь плеяды лиц, большой группы предателей родины, государственных маклаков, шарлатанов, людей, не имеющих ничего святого в своей общественной и политической деятельности. Он не хуже и не лучше трех-четырех сотен сановников всякого ранга, он только первым попался на зуб общественной справедливости и чести… Хочется верить, что Немезида постигнет всех их, кого при жизни, кого в гробу, но… но создадим ли мы такой строй, при котором станут немыслимы такие люди как массовое явление? – вот вопрос, неотступно преследующий каждого русского.

► Сегодня министр внутренних дел Штюрмер циркулярно шифром телеграфировал губернаторам: «Прошу не пропускать в газетах статей о Хвостове, Белецком, Сухомлинове, Ржевском». Начальник штаба Минского военного округа запросил Алексеева, принять ли это к исполнению. Алексеев запросил Штюрмера, устанавливает ли он новый порядок своих сношений с военной цензурой или будет придерживаться уже установленного, то есть сообщения всего в Ставку, а отсюда уже дальше? Вследствие письма председателя Совета министров от 6 марта сделано было исключение из этого порядка только для главного начальника Петроградского военного округа, которому представлено право принимать необходимые по военной цензуре меры вслед за сношением с министром внутренних дел, не ожидая приказаний по команде.

9-е, среда

Доклады царю обставляются все большей тайной: приказано никого не допускать входить в соседнюю комнату, а Ассановичу, Пиковскому, Корсуну и Кудрявцеву – уходить в другое место и дверь из журнальной комнаты запирать на ключ.

► Сегодня Эверт прислал запись своего разговора по Юзу с Рагозой. Он очень длинен, как и все аппаратные разговоры, но суть такова: Плешков действует неудачно, идет в атаку без достаточной подготовки артиллерией, зря уничтожает войска, утомляет их постоянными ненужными передвижениями, не пускает в дело массу, хотя и имеет ее; он сам и его помощники делают что могут, но способностей военачальников лишены; Рагоза, как и Эверт, со всем этим согласен. Указано также, что до боев генералов мало знали, менять их теперь – значит окончательно расстроить управление в ответственный момент. Рагоза предлагал приостановить весь маневр группы Плешкова, экстренно сосредоточить к вечеру 9 марта войска в другом месте и ударить на немцев неожиданно; Эверт отверг это в идее, сказав, что не любит бросать начатое, но что, впрочем, вообще предоставляет Рагозе распорядиться, так как на нем лежит ответственность за операцию, порученную II армии; Рагоза не настаивал; он еще просил Эверта принять меры для более удобной и скорой эвакуации раненых и доставки снарядов, находя, что и та и другая идут неудовлетворительно.

В общем, дело неважно. У 5-го армейского корпуса успех, и царь приказал благодарить его за мужество, стойкость и геройство. Потери в эти дни большие.

► Голомбиевский помнит Алексеева еще подполковником в должности заведующего мобилизационным отделом военно-ученого комитета Главного штаба. Дело было серьезное и весьма секретное. У Алексеева, очень не любившего «штатов», был всего один писарь Завьялов, но он сам все делал и писал, а Завьялов мог прирабатывать у нотариуса Андреева, получая от штаба 120 р. в год наградных, и благословлял своего начальника. Алексеев никогда ни с кем особенно не дружил, но со всеми был в добрых отношениях. Каким он был тогда, таков он и теперь, – никакой перемены, та же простота. Другое дело Кондзеровский, – тот при производстве в генералы сразу надулся и постепенно надувается все больше. Надулся и Мышлаевский, когда получил повышение после должности дежурного генерала Главного штаба.

► Ассанович телеграфировал Мочульскому для Владиславлева, что расходы «Нордзюда» в Бухаресте на информацию (газет) за январь и февраль не утверждены Пустовойтенко, так как составляют сумму, не соответствующую качеству сведений, хотя по количеству и обильных. «Сообщите ему распоряжение прекратить дальнейшие расходы на информацию, пока не рассчитается со старыми долгами. Варшава нам не нужна, так как дает сведения, ничего не стоящие. Завтра высылаю для Бухареста аванс на 2 месяца, всего 2500, и ранее 1 мая он больше рассчитывать не может».

► Жилинский сообщил Алексееву, что в союзном военном совете обсуждалось отозвание французских и английских войск из Салоник; он был против, потому что сейчас их все равно перевозить нельзя, так как суда заняты перевозкой пяти английских дивизий из Египта; вскоре он подымет опять этот вопрос, чтобы, наоборот, когда начнется наше общее наступление, ударить на немцев на Балканах, – если, конечно, Алексеев не даст никаких других указаний.

► Сегодня и эти дни телеграммы из II и V армий приходят очень часто, иногда по несколько в час.

После жалоб Эверта на состав начальников Алексеев довольно ядовито советовал ему самому принять более деятельное участие в руководстве ходом операции во II армии.

С 5 по 8 марта включительно группа Плешкова потеряла около 30 000 человек! Безответственные, ненаказуемые преступники!

10-е, четверг

Расследование по делу лифляндских дворян Брюммера и Вульфа, обратившихся с жалобой к своему компатриоту Фредериксу, царь поручил Кауфману-Туркестанскому.

► Во время доклада царю Алексеев послал Эверту телеграмму: «Государь император предоставляет вам развивать операцию, сообразуясь с вашими предположениями». Таким образом, увертливый Эверт взят в ножницы, и, как ни старался возложить всю ответственность безумной операции на Рагозу и других, все-таки ему от нее не отвертеться…

► А предположения Эверта теперь уже не те, какими были раньше, когда началась война. Он, как и все, был уверен, что она кончится очень скоро. Трехмесячные испытания все еще не спустили его тогда на землю, и 30 октября 1914 г. Эверт выпустил следующий приказ:

«Войска IV армии! Вы нанесли поражение австро-венгерским войскам и отбросили их за Сан, после чего августейшим Верховным главнокомандующим призваны были к бою с другим врагом нашим – германцами. После тяжелых переходов с австрийского фронта вы сразу должны были при неблагоприятных местных условиях вступить в бой с превосходными в силах соединенными австро-германскими войсками. Вы выдержали покрывшие вас славой тяжелые двухнедельные Козеницкие бои, вы сломили упрямство противника и преследовали его на протяжении 200 верст почти до укреплений Кракова. Частичную неудачу под Ново-Александрией вы искупили доблестным делом под Грабовом. Теперь вы стоите на пороге земли вражеской. Славные полки вверенной мне армии! Верховный главнокомандующий приказывает вам вступить в пределы Германии и нанести окончательное поражение врагу. Надеясь на помощь Божию и окрыленные предшествующими победами, под сению знамен ваших – свидетелей былых побед дедов ваших над германцами – приступим к выполнению возложенной на нас задачи и честно исполним долг свой перед царем и родиной».

И знаменательнее всего, что Эверт верил в близость окончательного поражения… Точь-в-точь как полковник Самойло, который во время формирования штаба Верховного главнокомандующего из состава управления Генерального штаба говорил отправляемым писарям: «Не сметь брать новые пишущие машины, только зря трепать; на 4–5 месяцев хватит еще и старых»…

И в каждую войну мы вступали, как в непродолжительную военную прогулку, деля эту уверенность с нашими «военными авторитетами». Это, несомненно, результат нашей системы замалчивания перед страной всего, что касается наших вооруженных сил, армии и флота, нашего неглубокого понимания собственной неустроенности, полной неподготовленности и военной неспособности.

► На последний от нас запрос Северный фронт сообщил, что в данное время у него 5 «Илий Муромцев»; с 17 сентября по 22 ноября 1915 г. 6 кораблей совершили 25 разведок с бомбометанием; каждая разведка в среднем продолжалась 2–5 ч; разведки были хорошие, а метание бомб отличное, что удостоверялось фотографиями; с 23 ноября по 20 января 1916 г. не было ни одной разведки из-за плохой погоды (!) и дефектов материальной части, а также и потому, что лучший корабль был отправлен на Юго-Западный фронт; несколько кораблей было выведено из строя поврежденными. 20 января прибыли новые корабли в разобранном виде и, благодаря негодности котлов и других частей, сборка их могла быть закончена только к 13 февраля, и то лишь четырех, но из-за непогоды они еще не разведывали.

► Куропаткин просит отчислить в резерв чинов Северного фронта начальника 108-й пехотной дивизии генерал-лейтенанта Ласского, находя, что на его месте (побережье у Пернова) должен быть более подвижный и молодой начальник, и предлагает взять начальника штаба гренадерского корпуса генерал-майора Хростицкого или Мадритова.

► Операция во II армии идет плохо; все нервничают – Эверт, Рагоза и Плешков, нервят и Балуева; Рагоза на 20-м месяце войны читает Плешкову (командующему 1-м сибирским корпусом) по телеграфу лекции по атаке укрепленных позиций, забывая или, вернее, не понимая, что или надо гнать его вон, или эти лекции должны быть ему давно известны. Это вообще черта нашего управления: с самого начала войны до сих пор в приказах теоретические вопросы обучения и воспитания войск освещаются от а до ф, точно боятся, что эту теорию все еще не знают. Эверт телеграфирует Рагозе: «Если Бог благословит успехом группу генерала Плешкова», необходимо занять линию Мользевичи – Ольса – Дуки, а дальше опять лекция. Это обоснование Богом, вместо стратегии, также очень характерно для всех моментов неудач в нашей армии.

Неудача операции на Западном фронте сознается здесь всеми. И как спокойно относятся они к этому. Они не понимают, что это 1001-й приговор всей военно-административной системе, всему нашему военному обучению.

По «сообщениям» штаба для печати все обстоит более чем благополучно; так ведь было и в декабрьскую операцию на Юго-Западном фронте.

► Доклад царю сегодня шел больше двух часов. Выходя из подъезда, Николай громко смеялся чему-то, слушая Воейкова… Время для смеха и для него особенно… Негодяи!

► Сюда собирается Штюрмер.

► Морской штаб Верховного главнокомандующего разделен на два отделения: Черноморского флота – под начальством Бубнова, и Балтийского – под начальством Альтфатера. Там идет сугубое пьянство. Русин имеет свой доклад у царя, не подчинен больше Алексееву и пользуется самостоятельным положением. При его докладах Алексеев только присутствует, не лишенный права высказывать свое мнение.

► С 9 ноября по 8 марта с Юго-Западного фронта выселено немцев-колонистов в восточные губернии 40 833 человека и еще подлежит отправке туда же 1300 человек; галичан выселено в Астраханскую губернию – 1903 и подлежит еще – 2200 человек. Из Ровно после еврейской Пасхи будет выселено в Курскую губернию 2000 евреев. «Движение собственно беженцев к востоку на Юго-Западный фронт прекратилось».

► Сейчас на Западном, Северном и Юго-Западном фронтах работают 90 санитарных поездов, но этого мало…

► Алексеев, а за ним и Эверт высказал мнение, не надо ли уничтожить разделение II армии на группы, образованные перед операцией, если состав начальников не оправдывает такую организацию. Рагоза ответил, что никоим образом не может этого исполнить: «Нас учили, что мастера военного дела не могут управлять больше чем пятью боевыми единицами, а я, простой смертный, ведаю тринадцатью». Отменить групповое деление значит сознательно идти на катастрофу. Сейчас при групповом делении в армию идет 3000 телеграмм в сутки; если Рагозе читать только одну треть, то на каждую из 1000 придется, при 17 рабочих часах, всего одна минута, а что же будет тогда? И кто ручается, что, приняв на себя руководство группой Плешкова, ему не придется потом бросить ее и принять, в случае заминки, группу Балуева, но кто же тогда будет управлять армией и где и как?.. Все это до известной степени справедливо. Эверт согласился с его доводами. Балуев жалуется на корпусного командира Короткевича и на начальника дивизии Рещикова; Эверт пишет Рагозе, что они не должны быть терпимы за свою инертность и нераспорядительность.

► У Плешкова уже четверо суток молчат все 42-линейные орудия – нет снарядов; вообще запас снарядов мал.

► Куропаткин просит о скорейшем назначении Радко-Дмитри-ева командующим VI армией, а Гулевича – командиром 42-го корпуса.

► Филиппеско должен был поехать на Юго-Западный фронт без своего секретаря, которого, по указанию Алексеева, оставил в Киеве.

► Телеграмма Сазонова князю Кудашеву для Алексеева:

«Вследствие настояний генерала По и полковника Игнатьева, французское правительство поручило своему послу вновь осведомиться, действительно ли соответствует нашим видам использование отправленной отдельной бригады в Салониках. Основываясь на высказанном уже его императорским величеством сочувствии этому предложению, я счел долгом подтвердить, что направление бригады в Салоники отвечает нашим пожеланиям. Я прибавил, что по политическим соображениям я даже особенно настаивал бы теперь на этом, так как появление наших войск на Балканском полуострове послужило бы лучшим ответом на распространяемые там нашими противниками слухи, будто бы Россия не хочет отправить туда свои войска. Вследствие вышеизложенного я был бы весьма признателен вашему высокопревосходительству, если бы вы нашли возможным телеграфировать в том же смысле генералу Жоффру».

11-е, пятница

Наконец сюда пришел напечатанный Генеральным штабом доклад М.Н. Ермолаева. Издан отлично, масса иллюстраций. Когда Ермолаев спросил там себе один экземпляр, ему отказали, мотивировав его же надписью «секретно»… Да и здесь не лучше: я прошу Ассановича послать автору 10 экземпляров (из 1500), а он говорит: «Один дать могу, а если надо больше, пусть особо просит Пустовойтенко».

Ермолаев был прав: нам ходить в наступление нельзя, выйдет еле то, что выходит и теперь на Западном фронте. Это поймут через месяц. Вот Верден – он славно держится второй месяц!..

► Сегодня англичане демонстрировали свою кинематографическую ленту; присутствовали: царь, Сергей и Георгий Михайловичи. Очень интересно. Наши военные зрители не могли не сознать благоустройство союзников.

► И сегодняшнее «сообщение» так же врет по существу, как прежние; судя по этой носковщине (она же у него и в «Вечернем времени»), можно думать, что у нас все идет хорошо. Этому поверила и пресса…

► У царя есть одна манера, делаемая им совершенно по-солдатски, это – разглаживание усов большим и средним пальцами. Она очень неизящна и употребляется тогда, когда он или растерян, или задумчив. Для психолога указание интересное.

12-е, суббота

Полки бригад, посылаемых во Францию, сформированы полностью из наших солдат (из запасных батальонов) и офицеров; французские офицеры будут только при штабе, в роли начальника команды разведчиков и т. п. Нижние чины едут только одетые и обутые, все остальное им и полкам дает Франция: оружие, обоз, снаряжение и пр.

► Сегодня Алексеев послал Жилинскому вторую телеграмму об операции за 9—11-е числа. Он закончил ее так: «В общем, операция развивается, хотя и медленно. Наша бедность артиллерии вообще, тяжелой особенно, ограничивает размеры успеха пехоты, проявляющей большие и доблестные усилия». Ясно, что союзникам втираются очки.

► Когда сдалась Ковна, решено было вовремя спасать Брест, и очистка его – заслуга Шуберского, организовавшего ее на двух параллельных колеях поездами, отходившими через каждые 10 мин.

► Сегодня Белецкий просил Штюрмера об увольнении в отставку… Ему предстоит неприятность особого рода: среди сенаторов обсуждался вопрос, как они должны реагировать на его действия в виде письма в газетах о своем бывшем начальнике. Группа сенаторов пришла к выводу о необходимости просить министра юстиции А.А. Хвостова, как генерал-прокурора, обратить на имевший место случай серьезное внимание, и, если он найдет возможным, возбудить ходатайство о лишении Степана сенаторского звания.

► Вчера Государственной думой окончательно принят законопроект о военной цензуре, долженствующий заменить «закон» 20 июля 1914 г. Надо ли говорить, что он значительно отступил от этого акта, выработанного в тиши военно-канцелярской бюрократии. Хотя следует указать также и на то, что ни в редакционной комиссии, ни среди членов Государственной думы вообще не нашлось лица, вполне овладевшего предметом, которое могло бы ознакомить законодательное учреждение с самой сутью дела и достаточно оттенить его. Фактов всплыло много, но нить их, их подоплека была прослежена гораздо слабее, чем это должно было быть сделано. Разумеется, в Государственном совете проект Думы будет исковеркан, суть дела будет понята там совершенно своеобразно.

13-е, воскресенье

Иванов получает другое назначение – какое, никто, кроме Алексеева и Пустовойтенко, не знает. На его запрос, когда его может принять царь, Фредерикс ответил, что Николай рад его видеть после выяснения его преемника. Утром Иванов благодарил Алексеева за приятное ему назначение.

Гофмаршал князь Долгоруков, флигель-адъютант граф Шереметев и Воейков спрашивали сегодня за завтраком Муханова, куда назначается Иванов. Я думаю, что все они знают, но хотят попробовать, насколько штабные умеют держать язык за зубами. Впрочем, возможно, что им тоже неизвестно. Существует две версии: или помощником Верховного главнокомандующего, или главным начальником двух соединенных военных округов, Киевского и Одесского. Если первое, то это – шлепок Алексееву, который будет отодвинут посредником от Верховного главнокомандующего. Посмотрим…

► Австрийские пленные офицеры из сербов назначены в сербский отряд, формируемый Лонткиевичем в Одессе; по сношению военного министра с министром иностранных дел им установлено особое жалованье, что царем и одобрено…

► Сегодня Пустовойтенко просил генерал-квартирмейстера Юго-Западного фронта приказать принять меры, чтобы не повторялись случаи, бывшие в октябре, ноябре и декабре 1915 г.: стреляя по аэропланам, летавшим над нашей территорией, мы попадали бомбами и ружейными пулями на румынскую территорию.

► Сегодня Алексеев отправил две телеграммы, доложенные царю уже в совершенно начисто им самим написанном виде:

1. Куропаткину и Эверту: «По поводу телеграфной переписки между главнокомандующими государь император повелел сообщить вам, что раз начатая атака противника должна производиться безостановочной настойчиво для достижения поставленной цели и расстройства возможных предприятий противника против Балтийского побережья. Предстоящее затопление некоторых участков местности должно быть теперь же принято во внимание, чтобы постепенным, последовательным перемещением частей в более возвышенные сухие районы обеспечить возможность продолжать развитие операции, не прибегая к перерыву в действиях без достижения результатов. Пополнение потерь и восстановление частей должно идти непрерывно; мы должны быть готовы к встрече свежих сил противника, подвоз которых даже с французского фронта не может быть исключен. Подробные соображения по дальнейшему ходу операции прошу сообщить для доклада государю императору и согласования действий. Его величество изволит быть твердо уверенным, что наше численное превосходство при существующем порыве и доблести войск должно рано или поздно обеспечить успех при бесповоротной решимости старших начальников, при умелом сосредоточении артиллерии вообще, тяжелой в особенности, в намеченных для удара пунктах, не разбрасывая ее по всему фронту. Свойства местности в настоящее время года позволяют, особенно Западному фронту, вести дальнейшее усиление своих сил на избранных для удара направлениях, к чему прибег и наш противник».

2. Куропаткину: «13 марта государь император, ознакомляясь с соображениями вашего штаба, повелел сообщить вам, что лучшим способом противодействия замыслам противника против Балтийского побережья будет нанесение серьезного поражения ему на Двине, для достижения чего и должны быть направлены наши усилия и свободные силы, не задерживая значительного числа резервов ради только предполагаемой и гадательной во всяком случае операции противника, тем более что на побережье можно перебросить, хотя бы теперь, одну, если не две, конные дивизии фронта, имея в виду, что Северный фронт самостоятельно выполняет предоставленную ему часть обширной общей операции, а не содействует только Западному фронту».

► Сегодня вечером, в 10^1/2 ч, с батареи, охраняющей Ставку, заметили цеппелин с фонарями… Подняли тревогу; Алексеев и Пустовойтенко пошли с биноклем на нашу пулеметную вышку. Огня не стали открывать, не желая себя обнаружить при совершавшейся, разумеется, разведке. Все огни около штаба были потушены. В Лиде немцы сделали цеппелины на 130 верст ходу в час при запасе бензина на 12 ч. Это и был из числа тех.

► Шуваев ежедневно обедает и завтракает у царя, где получает приготовленный для него постный стол.

► Телеграмма, посланная Николаем общеземскому съезду:

«Передайте собранию уполномоченных Всероссийского земского союза, что я глубоко ценю его самоотверженный труд, одухотворенный верой в неминуемое торжество нашего правого дела на пользу нашей дорогой армии. Искренно благодарю всех деятелей земского союза за помощь, оказываемую ими нашим воинам, в размерах которой я мог лично убедиться при моем посещении фронта».

Николай Николаевич телеграфировал с Кавказа:

«Среди ратных трудов нашим героям отрадно получить приветствие Всероссийского земского союза. Кавказская армия и я с одинаково глубоким уважением следим за деятельностью союза, выполняющего с выдающейся энергией и умением свой долг перед царем и Россией. Всем благодарным сердцем мы ценим труды земских людей, испытывая каждодневно благотворные их результаты. Да поможет Господь уполномоченным союза выработать наилучший план дальнейшей помощи нашей сверхгеройской армии. От лица кавказского войска и от себя лично благодарю вас, князь, и прошу передать всем участникам съезда нашу горячую благодарность за приветствия со взятием Эрзерума».

Общегородскому съезду были посланы также две телеграммы:

«Искренно благодарю съезд союза городов за приветствие и его неослабеваемую работу на пользу нашей армии. Николай».

«От лица Кавказской армии и от меня горячо благодарю IV съезд Всероссийского союза городов за глубоко нас тронувшее приветствие. Высоко ценя деятельность союза городов, направленную ко благу славных войск Кавказа и к обеспечению дальнейших их успехов, я, со своей стороны, готов всегда поддерживать труд общественных организаций, вдохновляемый любовью к родине. При содействии местных людей я надеюсь постепенно разработать и провести в жизнь мероприятия, действительно необходимые для блага Кавказского края. Генерал-адъютант Николай».

Сколько фальши и трусости в депешах царя! Он ни в грош не ставит всю эту работу.

– Ваше величество, не прикажете ли своевременно приветствовать оба съезда? – спросил Алексеев на докладе.

– Стоит ли? – ответил Николай. – Вся эта работа – систематический подкоп под меня и под все мое управление. Я очень хорошо понимаю их штуки… Арестовать бы их всех вместо благодарности.

– Но, ваше величество…

– Ну, хорошо, хорошо, пошлите им. Придет время, тогда с ними сочтемся…

► Сейчас получено следующее известие:

«Первый департамент Государственного совета, рассмотрев внесенное по высочайшему повелению дело по всеподданнейшему донесению верховной комиссии для всестороннего расследования обстоятельств, послуживших причиною несвоевременного и недостаточного пополнения запасов воинского снабжения армии, постановил назначить, согласно ст. 91 учреждения Государственного совета, предварительное следствие по обвинениям, упадающим на бывшего военного министра, отставного генерала от кавалерии Сухомлинова и на бывшего начальника главного артиллерийского управления генерала от артиллерии Кузьмина-Караваева. Государю императору благоугодно было 12-го сего марта возложить производство означенного предварительного следствия на сенатора тайного советника Кузьмина».

Не без большой горечи царь согласился на такой шаг. Он так доверял Сухомлинову, последний так умел пользоваться его расположением…

Вся деятельность Кузьмина-Караваева прошла исключительно в гвардейской артиллерии: он занимал должность адъютанта генерал – фельдцейхмейстера, командира 1-й батареи, а затем 2-го конноартиллерийского дивизиона. После этого он командовал 2-м дивизионом гвардейской конно-артиллерийской бригады и гвардейской конно-артиллерийской бригадой.

Кузьмин-Караваев был назначен начальником артиллерии войска Донского, а в 1905 г. призван на пост товарища генерал-фельдцейхмейстера. В 1909 г. он занял место начальника Главного артиллерийского управления.

Уход Кузьмина-Караваева явился следствием тех обвинений, которые посыпались на артиллерийское ведомство, оставившее армию без снарядов в самый нужный момент. Виновниками этого печального явления, которое в свое время глубоко волновало всю Россию, и считались Сухомлинов и Кузьмин-Караваев.

14-е, понедельник

Сегодня был здесь генерал-лейтенант Маниковский, начальник Главного артиллерийского управления. Сидя утром за кофе в собрании, он довольно громко говорил с артиллеристами о рабочих казенных артиллерийских заводов и высказывал, что с ними нужна твердая власть и вникание в их материальные условия. Такой политики он и держится. Днем Маниковский доложил царю о своих деловых принципиальных расхождениях с Поливановым, особенно в области рабочего вопроса. Уехав отсюда, он стал еще тверже на своем посту. Любопытно, что когда речь зашла о назначении на его место, ввиду недоразумений с Поливановым, генерала Похвиснева, то оба его помощника и четыре начальника отделений подали рапорты об увольнении из управления. Этот генерал – совершенный антипод Маниковскому: все для себя и ничего для дела; большой политикан и интриган; Маниковского все очень ценят, как простого, дельного, умного, лишенного генеральствования начальника.

► Шуваев давал на Кавказ пространную телеграмму, в которой просил поддержать наш европейский фронт доставкой того, что у них имеется в изобилии, помня, что теперь уже нельзя жить правилом Янушкевича, установившего как принцип, что каждый фронт питается тем, что есть на его территории, и не дает ничего другим, исходя из девиза: «Что мое – мое, и что не мое – тоже мое».

► Был следователь Орлов; он писал сегодня докладную записку от имени генерал-квартирмейстера о том, что, вместо «переводчика», он должен называться «судебным следователем по особо важным делам», так как только это соответствует его деятельности и поставит его следственный материал в настоящее положение для судов; теперь бывают случаи, что суды отрицают за его следствием официальное значение. Он отчислен от Западного фронта как переводчик, ввиду сокращения их числа, и теперь остался за штатом. Наш генерал-квартирмейстер обошел его всеми очередными денежными наградами, не сочувствуя, как я знаю, теперь его деятельности. Орлов приехал с Юго-Западного фронта, где обнаружил 47 государственных изменников в среде монахов Галиции и офицеров, – один из них с золотым оружием. Дел о воровстве и пр. он вовсе не ведет, а ведает только государственной изменой и шпионством, которыми занимался до войны в Варшавском военном округе одиннадцать лет. Мясоедовская шашка попала к нему после повешения, как бы на счастье… Он ее и носит. Сухомлинов уже говорил в комиссии, что если считать его виновным в непринятии мер для обороны государства, то он, в свою очередь, должен указать на своих помощников по Генеральному штабу – Жилинского, Ю. Данилова, Беляева и других. Правильно.

► Сиверс просил исполнить просьбу VI армии о заминировании Перновского залива по линии Лиу – Такерорт.

► Сегодня за завтраком царь огорошил Шуваева словами: «Сегодня я вижу вас у себя уже как военного министра»… Все стали передавать это друг другу, и скоро все протягивали Шуваеву свои стопки, желая ему здоровья… Никто не ожидал ничего подобного. Шуваев практически умен; ум его простой, но здоровый; он умеет смотреть в корень реальных вещей; скоро определяет людей; честность его безукоризненна. При том положении, которое теперь отведено военной обстановкой военному министру, он справится с своей задачей. Я думаю, что, зная его хорошие отношения с Алексеевым, царь даже сказал ему, что рассчитывает на то, что Шуваев будет советоваться с Алексеевым по всем сложным делам. Разумеется, Шуваев не довел бы до того, до чего Поливанов довел Путиловский завод, – две недели идет забастовка. Простой человек, мужичок, он пошел бы к рабочим, поговорил бы с ними и вполне все уладил бы. Барин-теоретик, Поливанов, конечно, ничего этого сделать не умеет. После завтрака Шуваев так же вышел в нахлобученной на уши папахе, руки в карманы, животом вперед – и пошел себе домой, как ходил всегда. Сразу видно, что и дальше этот человек не переменится и не напустит на себя министерскую внешность надутого олимпийства. Причина ухода Поливанова родилась в день назначения его на должность военного министра – царь не мог спокойно принять этого своего шага, сделанного как уступка Государственной думе, по политическим соображениям. Такие министры у нас не терпятся долго. Главные же поводы ухода Поливанова выясняются так: во-первых, он заявил в закрытом думском заседании о Путиловском заводе, что принять целесообразные и действительные меры для ликвидации осложнений с рабочими он лишен был возможности по своему бессилию в вопросах, соприкасающихся с общей политикой; и, во-вторых, Штюрмер указал царю, что Поливанов представил материалы по этому вопросу членам оппозиции в Думе, и поэтому им удалось сделать свои возражения содержательными и обоснованными.

► Д.С. Шуваев родился в 1854 г. и по окончании Оренбургской военной гимназии в 1870 г. вступил юнкером в 3-е военное Александровское училище. Прослужив около трех лет офицером в строю, Д.С. поступил в Николаевскую академию Генерального штаба, которую окончил по 2-му разряду, и посвятил себя военно-педагогической деятельности. В течение 5 лет он состоял штатным преподавателем Новочеркасского казачьего юнкерского училища, а потом 14 лет занимал должность начальника этого училища. С 1899 г. Д.С. – начальник Киевского военного училища с производством в генерал-майоры. В течение шести лет Д.С. оставался на этой должности и зарекомендовал себя прекрасным администратором и безупречно честным человеком. В 1905 г. Шуваев получает в командование 5-ю пехотную дивизию, расположенную в пределах Киевского военного округа, а в 1908 г. назначается командиром 2-го Кавказского армейского корпуса.

В августе 1909 г., в разгар ревизии сенатора Гарина, когда решено было поставить во главе интендантского ведомства человека чуждого «интендантским обычаям и нравам», притом честного, Николаю указали на Д.С. как вполне удовлетворяющего этим требованиям. 8 августа состоялось это назначение.

Шуваев задумал ряд коренных реформ. В первую очередь он наметил реорганизацию приемки. Взяточничество, царившее в приемочных комиссиях интендантства, ставило в тяжелые условия поставщиков. Шуваев учредил при приемочных комиссиях особые арбитражные комиссии, в составе представителей интендантского ведомства, войсковых частей и промышленности. Сюда подавались жалобы на действия приемочных комиссий, и таким образом впервые был установлен контроль над деятельностью интендантских приемщиков. Но так как корень зла был не только в злоупотреблениях интендантов, но и в устарелости правил приемки, изданных в 60-х гг., Шуваев решил подвергнуть пересмотру и эти правила.

Он учредил в Москве «вневедомственную комиссию для переработки описаний условий приема и всех кондиций поставки тканей на армию». В нее вошли представители армии, технических и научных сил, промышленности, профессора Московского университета и Технического училища и т. д., представителей же интендантского ведомства было всего четыре.

Полтора года работала эта комиссия. На ее заседания часто приезжал главный интендант. Сюда вызывались профессора для докладов и экспертиз из Петрограда, Киева, Харькова и т. д. При комиссии были организованы особые подотделы для каждой из отраслей текстильной промышленности – хлопчатобумажной, шерстяной и льняной. Здесь при участии всех элементов, связанных с делом снабжения армии, была совершена огромная, сложная работа, следами которой остаются огромные тома «Трудов» этой комиссии.

Основной особенностью всей деятельности Шуваева явилось его неизменное стремление работать совместно с общественными силами. Шуваев считает необходимым по всем вопросам советоваться с представителями промышленности, с людьми опыта и науки, не предпринимая ничего без серьезных и авторитетных указаний. Он вступает в близкие отношения с различными общественными учреждениями. Главный интендант – неизменный посетитель различных общественных съездов. И на последнем военно-промышленном съезде в первом ряду находился Шуваев, при полном отсутствии представителей других ведомств.

В личной жизни и в личном обращении он очень прост.

Но когда нужно, он проявляет непоколебимую строгость. Много в свое время говорили о приеме, который Шуваев оказал видным московским миллионерам-фабрикантам. Принимая их, он горячо стал говорить, что позорно не только брать взятки, но и давать их, и тут же перечислил каждому купцу, сколько в виде взяток роздано интендантским чинам. Фабриканты выбежали из кабинета главного интенданта, точно из бани.

Для суконной промышленности лозунг «мобилизация промышленности» был дан Шуваевым, который в своей речи, произнесенной в августе 1914 г. на московской бирже, обратился к фабрикантам с призывом принять заботы об исполнении заказов на сукно, потребное для военного ведомства. После этого все суконные фабрики оставили частные заказы и перешли исключительно на работу для армии. Если армия одета, то честь и хвала за это Шуваеву. Он поставил все на настоящую почву. Вся работа руководимого им ведомства делалась открыто, некелейно, открыто вырабатывались цены, принимались во внимание расчеты всех фабрик. Он застал интендантское ведомство в состоянии тяжелой разрухи. Всем известно, какой ужасной репутацией оно пользовалось. Раньше никто из промышленников не решался отправляться туда, не запасшись туго набитым бумажником. При Шуваеве взятка стала исчезать.

К чести Шуваева надо указать еще на одну мелочь. В своем разговоре с представителями печати он подчеркнул, что его предшественник оставил ему хорошее наследие… Это было благородно и по существу, потому что Поливанов работал как мог и умел, и по форме – это было рискованно для человека, ищущего одобрения свыше, где не одобряли деятельность Поливанова.

► С Ивановым все выяснилось документально: Алексеев просил начальника Главного штаба заготовить указы о назначении его членом Государственного совета и состоять при особе его величества, определив его содержание, и о назначении Брусилова главнокомандующим Юго-Западным фронтом. Рескрипт Иванову будет составлен у нас в штабе. До этого Брусилову было сообщено о назначении, и он был запрошен, кем думает заменить себя и кого взять в начальники штаба фронта. Он ответил, что VIII армию считает в данное время наилучшим передать Клембовскому, а начальником штаба просит назначить своего начальника штаба Сухомлинова. Только в конце своей телеграммы к Алексееву Брусилов прибавил: «Постараюсь оправдать доверие государя». Очень просто и без лакейского лексикона.

По окончании Пажеского корпуса (род. в 1853 г.) службу свою Брусилов начал на Кавказе в 43-м, ныне 15-м, драгунском Тверском полку, где зарекомендовал себя прекрасным кавалеристом. В чине ротмистра он, по окончании офицерской кавалерийской школы, был назначен на должность помощника начальника отдела верховой езды в этой же школе. Последовательно проходя должности командира эскадрона, сотни и начальника драгунского отделения школы, Брусилов стал известен не только в России, но и за границей как выдающийся знаток кавалерийской езды и спорта. Бывший тогда начальником кавалерийской школы Сухомлинов указывал на него как на единственного достойного своего заместителя. В 1902 г. состоялось назначение Брусилова начальником школы. В 1906 г. он был назначен начальником 2-й кавалерийской дивизии, а через три года – командиром 14-го армейского корпуса. 1912–1913 гг. он был помощником командующего войсками Варшавского военного округа (генерала Скалона) и затем получил 12-й корпус. Участвовал в Турецкой кампании 1877–1878 гг.

Брусилов стал популярен с самого начала войны. Теперь его знает буквально каждый русский, но отношение к нему весьма различное. Генеральный штаб его почти не выносит, как не выносит он сам это архаическое учреждение: уж очень он не похож на кабинетного червя, автора мертвецки скучных диспозиций и канцеляриста. «Берейтор» – презрительно называют его «моменты». Войска любят своего генерала, потому что видят в нем живую душу и способного вождя, если и лишенного заметного стратегического таланта, то зато отлично ориентирующегося в обстановке и умеющего ставить войскам исполнимые ими задачи. Бывало у него трудненько, но войска всегда видели, что, отмахав в ночь полный переход, они действительно шли недаром, их не нагонял казак с приказанием вернуться…

Брусилов как воспитатель своих войск ясен в нескольких приказах по армии. Приведу их:

«При мобилизации в состав армии влито большое число нижних чинов запаса, часть которых пробыла в запасе довольно значительное время и успела основательно забыть и совершенно отвыкнуть от требований дисциплины. Вид людей на улицах, одетых в форменную одежду, наглядно это подтверждает. Я не буду говорить о том доминирующем значении, какое имеет дисциплина для достижения успеха в предстоящих столкновениях. В твердой, железной дисциплине залог успеха, – это вернейшее средство победы. Государь император и вся Россия с полным доверием смотрят на армию и ждут, что она с успехом выполнит свою великую историческую задачу. Чтобы быть нам на высоте положения и оправдать эту веру, надо приложить все силы, не теряя минуты времени, чтобы прибывших запасных обратить в солдат. Не мерами взыскания, окриками, а тем более рукоприкладством, которого в армии быть не должно, а твердым внутренним порядком, постоянным надзором – словом, воспитательными мерами дисциплина должна быть быстро доведена до образцового состояния. Господа ротные командиры! Прошу вас проникнуться сознанием важности этого вопроса и приложить все ваше усердие, все ваше умение и при деятельном сотрудничестве младших офицеров и унтер-офицеров создать из вверенных вам частей крепкие духом роты. В сознание каждого нижнего чина должно быть внедрено, что высшая наша добродетель, ведущая к победе, – это дисциплина. Строй, строевая муштра – это одно из сильных средств для дисциплинирования людей. К сожалению, должен отметить, что не всеми господами офицерами это сознается, почему приходится наблюдать там, где офицеру необходимо сделать замечание, указать, направить, упущения нижних чинов остаются как бы незамеченными; в строю допускаются вольности, не разрешенные уставом, и т. п. Господа офицеры! Прошу понять, что такое отношение может повести к самым тяжелым последствиям, а потому оно преступно. Приказываю пользоваться каждой минутой для обучения частей и для вкоренения железной, непоколебимой дисциплины. Не сомневаюсь, что в строевых частях работа так и ведется. Остаются многочисленные обозы и тыловые учреждения, на установление в которых твердого внутреннего порядка начальникам всех степеней обратить самое серьезное внимание» (№ 3, 29 июля 1914 г.).

16 сентября мною получена от главнокомандующего следующая телеграмма: «Замечено, что в городах офицеры и чиновники живут не при частях, а по гостиницам, отдельным квартирам. Воспрещаю это. Всем жить в районе своей роты или команды. Мне в голову не приходило, что могут найтись такие офицеры, которые в военное время могут позволить себе поселиться не при своей части, а тем более найтись такие ближайшие начальники, которые не видят или не придают значения такому беспорядку. Буду надеяться, что это замечание главнокомандующего не касается частей VIII армии. Считаю нужным только указать, что есть такие элементарные правила внутренней жизни войск, которые должны быть исполняемы без всяких напоминаний и указаний, а замеченные отступления от таких правил должны быть строго караемы. Предо мною в этом будут ответственны не непосредственно виновные, а их старшие начальствующие лица» (17 сентября 1914 г.).

«К глубочайшему моему огорчению, сейчас узнал, что между ранеными, направленными в Садовую Вишню, часть легко раненных в левые руки имеют ясные ожоги, что свидетельствует об умышленном членовредительстве. Приказываю всех таких раненых выделять в отдельные госпиталя, немедленно же составлять дознания об умышленном членовредительстве и немедленно же, не ожидая выздоровления, предавать суду. Таких раненых не эвакуировать в дальний тыл, а тотчас по выздоровлении отправлять в свои части с тем, что судебные приговоры о них будут приведены в исполнение по окончании войны» (25 сентября 1914 г.).

«Прибывшие на укомплектование нижние чины до сих пор не получили погон своей части, носят форму, в которой пришли, почему в одном и том же полку часть с красными погонами, часть с синими и без номера полка.

Только могу удивляться, что командующему армией приходится указывать на такие упущения, которые не могут быть терпимы ни одним командиром части. Сознание принадлежности к известной части имеет слишком большое значение, а принадлежность эта выражается прежде всего в известных частях одежды.

Считаю, что командир части, который не принял всех мер к тому, чтобы прибывающих к нему людей немедленно одеть в тот мундир, который он имеет честь сам носить, такой командир не понимает основ воинского воспитания.

Приказываю принять решительные меры, чтобы нижние чины были одеты строго по форме своей части, и немедленно же наложить на погоны трафареты.

Заметил также нижних чинов, одетых в крестьянские шапки. Требую не допускать этого.

Обращаю на вышеизложенное внимание командира 7-го корпуса, в частях которого заметил эти отступления.

Если части испытывают какие-либо затруднения в удовлетворении мундирной одеждой, надо об этом доносить по команде мне, а не сидеть сложа руки, довольствуясь непозволительным маскарадом в одежде нижних чинов» (18 сентября 1914 г.).

«2-го сего июня мною в распоряжение командира 12-го корпуса генерала Альфтана, кроме войск, бывших в его подчинении раньше, были даны вся 35-я дивизия и бригада 20-й дивизии, с целью наступлением не только сдержать натиск немцев в промежуток между 2-м Кавказским и 12-м корпусами, но и восстановить наше положение на фронте Любачув – Краковец. Из поступивших за 2 июня донесений и из личного доклада 3-го сего июня командира 12-го корпуса вижу: первое — наступление было организовано и начато больше для виду, чем с твердою решимостью победить или умереть; в таком случае, очевидно, успех и не мог быть; второе — технически наступление повели так, как дай Бог вести его испытанным, стойким частям с надежными кадрами, то есть повели его редкими цепями, где каждый стрелок должен работать самостоятельно, по собственным соображениям; но было забыто главное, что ныне люди мало обучены, а офицеров мало. Теперь, для успеха наступления, надо вести его густыми цепями, а поддержки иметь в еще более густых цепях и даже в колоннах. Немцы так и делают и теряют меньше нас, потому что у них в строю дисциплина и строгий порядок; кроме того, сзади надо иметь особо надежных людей и пулеметы, чтобы, если понадобится, заставить идти вперед и слабодушных. Не следует задумываться перед поголовным расстрелом целых частей за попытку повернуть назад или, что еще хуже, сдаться противнику. Все, кто видит, что целая часть (рота или больше) сдается, должны открывать огонь по сдающимся и совершенно уничтожать их; третье — многие из господ начальников стремятся только управлять подчиненными им частями, и это даже тогда, когда до очевидности настало время уже командовать, а не управлять; к вечеру 3 июня из семи начальников пехотных дивизий, бывших в составе 12-го корпуса, трое находились в д. Липина, а остальные в той же деревне, где и штаб корпуса, и это в то время, когда по крайней мере некоторые части чуть не бежали, а остальные колебались. Не знаю, где в это время были командиры полков, но допускаю, что, глядя на начальников дивизий, и командиры полков в это время собрались где-нибудь по два и по три; генералы и командиры частей не только могут, но и должны быть сзади, чтобы управлять, но до поры до времени; раз какие-либо части дрогнули, впредь не идут, а некоторые уже и поворачивают – место начальников впереди, а не на центральной телефонной станции, где можно оставить и адъютанта. Никаких оправданий в малом числе штыков быть не может: чем их меньше, тем легче перейти от управления к командованию, а это-то теперь зачастую только и дает успех. Мы начали отступать не по своей вине, но отступаем уже второй месяц.

Пора остановиться и посчитаться наконец с врагом как следует, совершенно забыв жалкие слова о могуществе неприятельской артиллерии, превосходстве его сил, неутомимости, непобедимости и т. п., а потому приказываю: первое — при обороне занимать передовые окопы наименьшим числом стрелков, располагая сзади поддержки и резервы в несколько линий, а наступать густыми цепями, чтобы держать людей в руках, а за ними двигать поддержки и резервы в еще более густых строях, не боясь потерь, которых при бесповоротном движении вперед всегда меньше; второе — для малодушных, сдающихся в плен или оставляющих строй не должно быть пощады; по сдающимся должен быть направлен и ружейный, и пулелетный, и орудийный огонь, хотя бы даже с прекращением огня по неприятелю; на отходящих или бегущих действовать таким же способом, а при нужде не останавливаться также и пред поголовным расстрелом; третье — дисциплину всегда и везде, а тем более в строю, поддерживать строжайшую, забыв на время судебные порядки; четвертое – начальникам всех степеней, до начальников дивизий включительно, в бою выбирать себе такое место, чтобы видеть бой, а не только слышать его; пятое — во время боя доносить все без мрачных прикрас, бодро и правдиво; шестое — не пугаться прорывов и обходов, прорывающихся брать в плен, а обходящих обходить в свою очередь, для чего иметь резервы и живо всеми силами помогать соседям; седьмое — разведку и наблюдение за флангами высылать возможно дальше и обязательно иметь боевое сторожевое охранение, не заставляя бодрствовать всех; восьмое — помнить, что дальше нам уходить некуда: под Львовом мы должны удержаться, разбить немцев и погнать их, а потому поменьше заботиться о следующих оборонительных рубежах, а укреплять и оборонять те, на которые поставлены; девятое — помогать соседям не только огнем, но и наступлением, памятуя, что оборонительный образ действий, принятый армией, не исключает, а требует развития самых энергичных активных действий на отдельных участках, в зависимости от обстановки, по инициативе ближайшего начальства.

Глубоко убежден, что восьмая армия, в течение первых восьми месяцев войны прославившаяся несокрушимой стойкостью и беззаветной храбростью, не допустит померкнуть заслуженной ею столь тяжкими трудами и пролитой кровью боевой славе и приложит свои усилия, чтобы побороть врага, который более нашего утомлен и ряды которого очень ослабли. Слабодушным нет места между нами, и они должны быть истреблены, а мы должны по-старому побеждать врага на радость и пользу батюшки царя и матушки России» (5 июня 1915 г.).

«3 декабря в 14-й роте прапорщика Захарова 45-го Сибирского полка до вечера люди не имели горячей пищи, якобы на том основании, что ко времени большого привала пища не была готова. При опросе моем нижних чинов выяснилось, что рота эта и накануне не имела горячей пищи, равно не имела ни хлеба, ни сухарей, в то время как соседние роты пищу получали. Мы требуем от солдата громадного напряжения, и солдат это дает, но необходимо, чтобы он был сыт. Ставлю заботу, чтобы солдат имел ежедневно горячую пищу, первейшею обязанностью всех начальствующих лиц, несмотря ни на какие препятствия. Те начальники, у которых солдат голоден, должны быть немедленно отрешаемы от занимаемых ими должностей» (6 декабря 1914 г.).

Брусилова считают мастером солдатской беседы; он-де умеет подогреть людей своим даже писаным словом. Вот несколько его приказов:

«Славные войска армии! 9 сентября вы переходите в дальнейшее наступление. За эти дни в ваши доблестные ряды влито много новых боевых товарищей. Старые солдаты! Вы в ряде боев дали уже не одну победу государю и России. Помните же и передайте вашим новым соратникам, что перед вами будут те же австрийцы, которых вы неудержимо гнали от Збруча до Коропеца, которых вы наголову разбили на реке Коропец и Гнилой Липе; вы сами видели, как отходил противник, бросая в ваши руки орудия, миллионы патронов, парки, обозы. Помните же, что это – те самые австрийцы, которые собрали против вас под Львовом вдвое превосходные силы, чтобы вырвать из ваших рук столицу Галиции, г. Львов, и все это разбилось о вашу непоколебимую стойкость и храбрость! Это те самые австрийцы, которые в один-два дня сдавали вам такие крепости, как Николаев и Галич. Враг перед вами тот же, но уже сильно расстроенный, потерявший много орудий, потерявший веру и надежду на успех. Вам предстоит теперь не бить противника, а добивать его. Твердо верую в вас, молодцы, и не сомневаюсь, что при вашей испытанной уже храбрости и доблести дружным, смелым натиском вы погоните и дальше врага. Влившиеся в ваши ряды вновь прибывшие – те же русские солдаты, с тою же удалью, послужат вам надежною помогою. Бог вам в помощь в дальнейших боевых трудах!» (7 сентября 1914 г.).

«Соседняя с нами славная III армия по сложившейся обстановке должна была отойти назад, а вместе с ней отошли и вы, богатыри, до сего времени всегда наступавшие и зимой, в беспримерно трудном походе – перевалившие через хребет Карпатских гор. Теперь на новых сильных позициях мы, с Божьей помощью, простоим недолго и опять двинемся вперед на врага. Если он первый атакует – тем лучше, вы его встретите губительным огнем и всесокрушающим штыком, и пусть он разобьет себе лоб о наши позиции, ибо мы не сделаем ни одного шага назад, а как время придет – бросимся на него, опрокинем и погоним назад. Да поможет нам Господь и дальше честно и храбро исполнять наш священный долг защищать царский престол и дорогую родину» (3 мая 1915 г.).

«После девятимесячной упорной борьбы в Галиции, после блестящих наших побед на Гнилой Липе, Верещице, под Перемышлем и тяжелой борьбы в суровое время в Карпатах доблестная 8-я армия в первый день святой Пасхи перешагнула Карнатский хребет. Наши победы заставили противника напрячь все свои силы, чтобы сдержать наши победоносные удары. Врагу это удалось; он собрал большие силы, и временно мы должны отходить. Теперь мы стоим на рубеже дорогой нам родины. Я к вам обращаюсь, потомки тех чудо-богатырей, которые сделали славным имя русского солдата. Государь и вся Россия, ваши отцы, матери, жены и дети ждут от вас, что вы честно исполните свое святое дело, на которое вас послали царь и отечество, ждут, что вы спасете их от ужаса вторжения жестокого врага, ждут, что вы защитите святые храмы от осквернения, защитите ваше добро, имущество, честь ваших жен, матерей и сестер и свято исполните свой долг так, как то обещали, целуя крест и святое Евангелие. Твердо верю в доблестные войска 8-й армии, твердо верю в русского солдата. С вами Бог!» (17 июня 1915 г.).

Брусилов – первый командующий армией, вступивший в соглашение с общественными организациями, давший им возможность послужить родине, как только стало ясно, что все казенное или безнадежно, или крайне мизерно по сравнению с реальной нуждой. Это – лучшее доказательство, насколько «берейтор» был выше остальных своих коллег и насколько мало он дорожил служебной карьерой, зная, что сочувствие общественным организациям даже и тогда если не составляло проступка, то, во всяком случае, набрасывало некоторую, вполне определенную тень.

► Маниковский оставался у царя после всех и затем уехал.

► Сегодня Фредерикс запрашивал мнение начальника Главного штаба о пенсии и мундире Сухомлинову.

► Куропаткин известил, что получил 47 000 ручных ножниц, и просит поспешить с высылкой ручных гранат Новицкого, в которых ощущается большая нужда.

► Операция на Западном фронте должна считаться совершенно неудавшейся. Теперь двигаться дальше нельзя: все растаяло, люди идут и стоят в воде по колена и выше, укрыться негде, не в чем, немецкая артиллерия обстреливает их, как баранов. Горячую пищу не подвозят. Наша артиллерия, особенно тяжелая, может оказаться в руках неприятеля; легкая при выстреле осаживает по ступицу колес; скорость движения 1 верста в час; кавалерия совершенно не может быть пущена в дело; все болота растаяли. Словом, все то, что все, начиная от Алексеева, и должны были предвидеть, открывая операцию так поздно в болотистом и озерном районе II армии, как 5 марта. II армия потеряла уже около 50 000 нижних чинов. К этому добавьте все то, что является нашей специальностью: видя, что соседи гибнут, командиры полков не подают помощи, сами далеко от частей; батальон 301-го полка, например, повернул назад, фронт атаки был прорван, и мы во многих местах пробились назад «в исходное положение» опять со страшными потерями; например, 10-я дивизия. Плешков Рагозе, Рагоза Эверту все время телеграфируют, что ничего из всей затеи не выйдет. Эверт не знает, что сделать, а сделать должен он – операция отдана в его распоряжение.

Да, теперь я ясно вижу, что война нами проиграна – это уже бесповоротно… Разруха у немцев, успехи на фронтах союзников, природные богатства России – все это, может быть, приведет к победе, но это не будет победой со стороны армии… Больно, до судорог сердца больно сознавать это, но это ясно, это можно ощупать, до того все отчетливо. Начальство не видит этого, оно решается губить людей и до чего доиграется?.. Страшно становится.

► Ряд мерзостей. Начальник штаба Киевского военного округа, генерал Ходорович, желая отделаться от мужа своей дамы сердца, выслал его; это – довольно известный там адвокат. Дело дошло до Алексеева. Запрос. Вернули мужа. А главный начальник Киевского военного округа, генерал Троцкий, ничего не понимает и во всем доверяется Ходоровичу.

► Принц Ольденбургский должен был изготовить в своем ведомстве к 1 марта 6 000 000 противогазовых масок, а сделано всего 35 000… Теперь помимо Ольденбургского образован особый комитет, который и приступил к экстренной заготовке.

► На фронте уличен в государственной измене целый ряд лиц, в том числе какой-то генерал или полковник Иванов. Приезжал кто-то сюда просить за них во дворце, и кончилось тем, что высшим наказанием назначено заключение в тюрьме на два года без лишения прав.

► Великий князь Сергей Михайлович недавно отчитывал Кондзеровского, после завтрака, за его положение о льготах для старших офицеров в батареях, составленное нелепо и даже не показанное предварительно артиллеристам. Кондзеровский краснел, сопел и чувствовал себя плохо.

► Кудрявцев возмущался при офицерах Генерального штаба той схоластикой, которую преподают в академии под видом военной истории и искусства военного дела. Оказывается, что ни один профессор никогда даже не назвал 32 томов, лично написанных Наполеоном I, никто их не изучает, никто не знает и никто не знает даже о том, что два тома уже изданы на русском языке в переводе самого Кудрявцева. Между тем именно изучение Наполеона в его собственном изложении и критике, как величайшего и последнего знаменитого полководца, казалось бы, должно было быть одним из главных предметов. Его методы войны и боя сейчас не только не забиты, но реставрированы французами: штурмовые колонны, артиллерийские резервы и т. п. А наши профессора еще накануне войны кричали, что то и другое – нелепость, всячески изощряя свое плоское остроумие на «развенчании» Наполеона. Последний вообще в среде немецких и русских военных ученых не считается за полководца… Да, это и есть все то, что видишь и слышишь… Во всем ужас. Все академические профессора – какое-то немощное зубрение, представление «содранных» с иностранцев, больше немцев, диссертаций, защищаемых в какой-то консисторски-замкнутой атмосфере.

Генерал Борисов – поклонник Наполеона и его стратегию считает живой до сих пор. Это – предмет частых его споров с Пустовойтенко.

Каким-то роком Академия Генерального штаба вечно была под гипнозом всего немецкого, как и наша Академия наук. Обе они до сих пор не могут занять своего надлежащего места. Первая изучает чуть не по буквам Блюхеров, а вторая, следуя старой традиции, считает за настоящую и единственно ей присущую науку – семнадцатую пуговицу сто сорок девятого кафтана Ивана Калиты. И эти блюхеровцы и эти кафтанщики издавна и преемственно заполонили оба учреждения, куда свежим силам почти ни прохода, ни проезда. Разве революция смоет всю эту немецкую почву и заставит взяться за науку на пользу сегодняшнего дня страны.

Академию наук пробовали перелицевать – Шахматов, Лаппо-Данилевский, Котляревский тому доказательство, – но не хватило ни сил, ни выдержки; немецкие гири так и тянут в схоластический вздор, считая живую жизнь России не делом науки. Наука – это что-то мертвое, холодное, бесстрастное, далекое, что-то уже не человеческое, что-то лишенное любви к человеку, что-то за пределами его горячечных исканий, что-то недоступно важное… А кое-кого из академиков надо бы помелом, а значительную часть других посадить за живую научную работу, подсыпав им перцу и жизни. Романовы сознательно сторонятся науки, боясь ее разрушающего начала, а народ ведь потребует ее на свой суд и скажет: «Кто дал вам право заниматься пуговицами, когда вся страна не имеет ни одного здорового учебника по любому предмету, когда университеты, следуя вашему примеру, ушли в какую-то мурью, когда популяризаторы вроде пресловутого Рубакина заполонили своим вздором книжный рынок?! Потрудитесь-ка нарушить свой жреческий покой и взяться за дело. Не о пуговицах думать, когда погибаем в невежестве».

► Справка о работе нашей телеграфной аппаратной:

10 марта 1915 г. – 140 депеш, 14 240 слов;

1 августа 1915 г. – 241 депеша, 26 325 слов;

1 октября 1915 г. – 309 депеш, 32 100 слов;

1 декабря 1915 г. – 334 депеши, 36 868 слов;

1 января 1916 г. – 321 депеша, 30 764 слова;

15 февраля 1916 г. – 442 депеши, 45 473 слова;

13 марта 1916 г. – 504 депеши, 52 814 слов.

► Австро-венгерская армия для общества – какой-то вопрос, о ней говорят или больше или меньше, чем она заслуживает. Приведу поэтому статью Morning Post от 17 марта.

«В настоящее время на различных театрах военных действий находятся 3 000 000 австро-венгерских войск. Гарнизоны оккупированных территорий, люди, занятые в санитарной службе и т. п., составляют еще 1 000 000. Таким образом, можно считать, что в настоящее время в рядах австро-венгерской армии находятся 4 000 000 человек.

Австро-Венгрия мобилизовала все свои силы. Больше, чем 4 000 000, она не может выставить, так как это привело бы к гибели всей промышленности.

В числе этих 4 000 000 находятся лица от 43 до 50 лет и недавно призванные категории 50—55-летних. Призывные последней категории находятся в тылу армии. Первоначально было предположено не посылать на передовые позиции лиц в возрасте 43–50 лет. В законопроекте о призыве лиц этой категории это вполне ясно оговорено. Однако австро-венгерский Генеральный штаб решил, что он не может отказаться от свободного распоряжения призванными в войска лицами старшем в возрасте.

На русском фронте находится 1 700 000 австрийских войск, на итальянском фронте – 500 000, на Балканах – 200 000. Остальные войска находятся внутри страны.

Внутри страны в настоящее время обучаются 18-летние юноши, которых призывают в войска каждый месяц.

43—50-летние, прошедшие службу в войсках, посылаются немедленно на позиции, как вполне обученные солдаты. Большая часть лиц других категорий проходит курс военного обучения, продолжающегося несколько месяцев.

В венгерском парламенте сильное возбуждение было вызвано высоким процентом лиц в возрасте 43–50 лет, признанных годными к военной службе. В некоторых областях врачебные комиссии признали годными 90 % всех призывавшихся. Это объясняется тем, что представитель Военного министерства контролирует докторов, производящих освидетельствование призываемых. Во многих местностях военные власти были принуждены устроить поверочное освидетельствование рекрутов, так как даже для военных властей стало ясным, что 90 % – чересчур высокий процент, так как в обычное время среди лиц в возрасте 20–30 лет только 74 % оказывались годными для военной службы.

Так как комиссии, производившие освидетельствование призываемых, признавали годными всех лиц, не страдающих туберкулезом, не сумасшедших и не калек, то оказалось возможным призвать в войска 500 000 человек. Эти новые призывы должны пополнить потери, понесенные Австрией. Конечно, боевые качества этих новых войск гораздо ниже качеств первоначальной австро-венгерской армии.

В настоящее время 50 % австрийских войск состоят из лиц, никогда не служивших в войсках до войны. 20 % австрийских солдат прошли 2 месяца военной подготовки. Наконец, 20 % австро-венгерских войск состоят из лиц, служивших в войсках за последние 30 лет.

Насколько велика нужда в людях, видно из того, что все городские служащие, за исключением тех, которые совершенно не могут быть заменены инвалидами и женщинами, призваны в войска. В одной только Венгрии 13 000 инвалидов заменили призванных в войска должностных лиц сел и маленьких городов.

По мнению одного венгерского статистика, имеющего доступ в правительственные учреждения Австро-Венгрии, ни Россия, ни Германия не потеряли столько людей, сколько Австрия. В начале войны всего больше солдат потеряли немцы. Потом наибольшие потери понесла Россия. В конце же последнего года всего больше потеряла солдат Австро-Венгрия.

На основании официальных списков потерь (до сих пор опубликовано 320 таких списков), отчетов госпиталей и других документов можно утверждать, что в течение первого года войны австро-венгерцы потеряли 3 000 000 человек. В это число не входят 200 000 человек, умерших от болезней. В числе этих 3 000 000 находятся раненые, из которых некоторые два-три раза возвращались в строй. Можно полагать, что из 3 000 000 60 % ранено, 15 % стало инвалидами и 20–25 % способны только к нестроевой службе.

На восточном театре австро-венгерская армия потеряла с начала войны и до 15 февраля 1915 г. 540 300 убитыми, 2 111 500 ранеными и больными и 548 000 пленными.

На Балканах из рядов австро-венгерской армии выбыло 117 900 убитыми, 265 900 ранеными и 80 000 пленными.

На итальянском фронте австро-венгерцы потеряли 63 700 убитыми, 218 700 ранеными и 30 500 пленными.

Кроме того, в Бельгии венгерские гусары и артиллеристы потеряли 1600 человек убитыми, 400 000 ранеными и 600 пленными. Таким образом, из рядов австро-венгерской армии выбыло около 4 100 000 человек. Из этого числа необходимо вычесть РД миллиона раненых, которые после выздоровления вернулись в строй.

Венгерские войска потеряли 400 000 убитыми.

Надо признать, что, несмотря на громадные потери и на весьма затруднительное экономическое положение, а также на упадок духа, австро-венгерские войска, в особенности гонведы, во многих случаях проявили свою доблесть».

16-е, среда

Когда Голомбиевский прибыл сюда и являлся Пустовойтенко, тот просил его даже не показывать ему бумаг, которые будут предназначены для прочтения начальника штаба; а на днях спрашивал его, не появились ли около него «любители почитать», намекая на то, что могли оказаться люди, которые стали бы ходить в его комнату для прочтения лежащего на столе.

► Говорят о назначении Кондзеровского начальником Главного штаба. Он коренной там человек, и его влияние, как дежурного генерала Главного штаба, чувствовалось всегда очень ясно. Когда подчиненные только слышали, что говорящий с ними называл имя Кондзеровского, их охватывал трепет. Когда им говорили, что это дело надо доложить именно Кондзеровскому, они делали вид, что говорящий не отдал себе отчета в произнесенных страшных словах, и, подходя к кабинету помощника Кондзеровского полковника Архангельского, долго не решались войти, обдергивались, поправлялись, как молодой ефрейтор, назначенный ординарцем к командиру полка.

► Чтобы подчеркнуть, насколько неожиданны сейчас на значения вообще, какой-то остряк пустил слух, что Борисов будет нолевым интендантом…

► Пильц «получает» иркутское генерал-губернаторство, освободившееся от еще не принявшего его Белецкого…

«Иркутский генерал-губернатор, сенатор, тайный советник Белецкий уволен, согласно прошению, от должности иркутского генерал-губернатора, с оставлением сенатором». «Товарищу министра внутренних дел, действительному тайному советнику Пильцу всемилостивейше повелено быть иркутским генерал-губернатором»… Вот как окончилось сенсационное дело…

► Сегодня вчерашним числом подписан указ об увольнении Поливанова и назначении Шуваева. Итак, министерская чехарда происходит и в военном ведомстве… Мне кажется, что это постоянное гастролирование министров есть результат сложного, нервного состояния царя. Даже он не может не понимать, что такое прыганье совершенно расстраивает весь механизм управления страной в столь трудное время. Камер-лакея своего он держит годами, понимая, как трудно новому человеку привыкнуть к массе своих мелочных обязанностей. Следовательно, здесь источник не в области понимания, а в области чувствования. Царь видит, что все расшатано, еще больше расшатывается, хватается за людей, видит,

что в короткий срок они не оправдывают его надежд, берет других и т. д. Разумеется, все это в значительной степени объясняется и сторонними влияниями, но в корне – его чувствованием, что корабль трещит по всем швам, и понятным желанием спастись самому и по возможности спасти команду… Ни в одной стране никогда не было ничего подобного, он это знает, но силою понимания ему не побороть чувства тревоги.

► Сейчас имел два разговора, полные большого интереса.

Зашел в комнату Пустовойтенко, по его приглашению, просто поболтать. По-видимому, он соскучился и хотел немного отвлечься от ежедневной расписанной жизни.

Мы вспомнили Варшаву, нашу поездку в его тамошнее имение, революционное настроение 1905-го. В это время вошел Алексеев и, поздоровавшись со мной, сел, прося продолжать нашу беседу, и прибавил, что пришел потому, что печь надымила в его кабинете.

– О чем же у вас речь?

– Просто вспоминали старое, когда встречались друг с другом в совершенно другой обстановке.

– Дань прошлому за счет тяжелого настоящего?

– Не то что дань, – ответил Пустовойтенко, – а просто некоторое отвлечение.

– Да, настоящее не весело…

– Лучше ли будущее, ваше высокопревосходительство? – спросил я без особенного, впрочем, ударения на свою мысль.

– Ну, это как знать… О, если бы мы могли его предугадывать без серьезных ошибок! Это было бы величайшим счастьем для человека дела и величайшим несчастьем для человека чувства…

– Верующие люди не должны смущаться таким заглядыванием, потому что всегда будут верить в исправление всего высшей волей, – вставил Пустовойтенко.

– Это совершенно верно, – ответил Алексеев. – И вы знаете, только ведь и живешь мыслью об этой высшей воле, как вы сказали. А вы, вероятно, не из очень-то верующих? – спросил он меня.

– Просто атеист, – посмеялся Пустовойтенко и отвел от меня ответ, который мог бы завести нас в сторону наименее для меня интересную.

– Нет, а я вот счастлив, что верю, и глубоко верю, в Бога и именно в Бога, а не в какую-то слепую и безличную судьбу. Вот вижу, знаю, что война кончится нашим поражением, что мы не можем кончить ее чем-нибудь другим, но, вы думаете, меня это охлаждает хоть на минуту в исполнении своего долга? Нисколько, потому что страна должна испытать всю горечь своего падения и подняться из него рукой Божьей помощи, чтобы потом встать во всем блеске своего богатейшего народного нутра…

– Вы верите также и в это богатейшее нутро? – спросил я Алексеева.

– Я не мог бы жить ни одной минуты без такой веры. Только она и поддерживает меня в моей роли и моем положении… Я человек простой, знаю жизнь низов гораздо больше, чем генеральских верхов, к которым меня причисляют по положению. Я знаю, что низы ропщут, но знаю и то, что они так испакощены, так развращены, так обезумлены всем нашим прошлым, что я им такой же враг, как Михаил Саввич, как вы, как мы все…

– А вы не допускаете мысли о более благополучном выходе России из войны, особенно с помощью союзников, которым надо нас спасти для собственной пользы?

– Нет, союзникам вовсе не надо нас спасать, им надо только спасать себя и разрушить Германию. Вы думаете, я им верю хоть на грош? Кому можно верить? Италии, Франции, Англии?.. Скорее Америке, которой до нас нет никакого дела… Нет, батюшка, вытерпеть все до конца – вот наше предназначение, вот что нам предопределено, если человек вообще может говорить об этом…

Мы с Пустовойтенко молчали.

– Армия наша – наша фотография. Да это так и должно быть. С такой армией, в ее целом, можно только погибать. И вся задача командования – свести эту гибель к возможно меньшему позору. Россия кончит прахом, оглянется, встанет на все свои четыре медвежьи лапы и пойдет ломить… Вот тогда, тогда мы узнаем ее, поймем, какого зверя держали в клетке. Все полетит, все будет разрушено, все самое дорогое и ценное признается вздором и тряпками.

– Если этот процесс неотвратим, то не лучше ли теперь же принять меры к спасению самого дорогого, к меньшему краху хоть нашей наносной культуры? – спросил я.

– Мы бессильны спасти будущее, никакими мерами этого нам не достигнуть. Будущее страшно, а мы должны сидеть сложа руки и только ждать, когда же все начнет валиться. А валиться будет бурно, стихийно. Вы думаете, я не сижу ночами и не думаю хотя бы о моменте демобилизации армии?.. Ведь это же будет такой поток дикой отваги разнуздавшегося солдата, которого никто не остановит. Я докладывал об этом несколько раз в общих выражениях; мне говорят, что будет время все сообразить и что ничего страшного не произойдет: все так-де будут рады вернуться домой, что ни о каких эксцессах никому и в голову не придет… А между тем к окончанию войны у нас не будет ни железных дорог, ни пароходов, ничего – все износили и изгадили своими собственными руками…

Кто-то постучал.

– Войдите, – ответил Алексеев.

– Ваше высокопревосходительство, кабинет готов, просвежился, – доложил полевой жандарм.

– Ну, заболтался я с вами, надо работать, – сказал Алексеев и пошел к себе.

Я вспомнил всех чертей по адресу не вовремя явившегося жандарма; мне так хотелось довести разговор до более реального конца.

– Вы думаете, – спросил меня Пустовойтенко, – что начальник штаба будет сейчас работать? Нет, после таких бесед у него всегда только одно желание: помолиться.

– А ваше мнение, Михаил Саввич, тоже такое же?

– Я по складу своего мышления мало гадаю о будущем, а пристально всматриваюсь в настоящее.

– И каким же находите его в пределах нашего прерванного разговора?

– Откровенно говоря, самым безотрадным.

– Ну а Верховный?

– Он смотрит с глаз своих приближенных, которым, конечно, не пристало рисовать ему какую-нибудь мрачность. Она невыгодна для них. Каждый, особенно нацелившийся на какое-нибудь жизненное благо, старается уверить его, что все идет хорошо и вполне благополучно под его высокой рукой. Разве он понимает что-нибудь из происходящего в стране?! Разве он верит хоть одному мрачному слову Михаила Васильевича? Разве он не боится поэтому его ежедневных докладов, как урод боится зеркала?.. Мы указываем ему на полный развал армии и страны в тылу ежедневными фактами, не делая особых подчеркиваний, доказываем правоту своей позиции, а он в это время думает о том, что слышал за пять минут во дворце, и, вероятно, посылает нас ко всем чертям. Как может он что-нибудь видеть и знать в такой обстановке? Ведь при выборе любого человека на любое ответственное место видно, до какой степени он не понимает ничего происходящего в России.

– Да, тяжело в такой обстановке. Не завидую вам.

– Зато я завидую вам. Какое счастье знать, что ни за что не ответствуешь в настоящее время. Знаете ли вы, что приходится испытывать ежедневно?.. Ведь ни один шельма министр не дает теперь окончательного мнения ни по одному вопросу, не сославшись на Алексеева – как он-де полагает. Все умывают руки, но делают это незаметно, тонко. Один Штюрмер чего стоит! Ведь набитый болван, но болван со злой волей, со злыми намерениями. Вы посмотрите на армию. За парадами да объездами ее отсюда не видят, а в ней сапога целого нет, окопа порядочного нет, все опустилось, изгадилось. Да и в тылу не лучше. Там такой хаос, такой кавардак, что сил человеческих нет, чтобы привести в порядок.

– А государь заговаривает когда-нибудь на общие темы?

– Никогда. В этом особенность его беседы с начальником штаба и со мной: только очередные дела.

– Какой же выход, Михаил Саввич?

– Выход? По-моему, куропаткинское терпение…

На этом наш разговор закончился: меня позвали к телефону.

► Сегодня был здесь благочестиво улыбающийся генерал Артамонов. Напялил все ордена, обвесился медалями, как министерский курьер, во всю грудь, – вид довольно глупый. Приехал «наниматься». Эта фигура стоит отметки. Командуя корпусом в мирное время, он обращал особенное внимание на знание каждым солдатом дня своих именин, престольного праздника их деревенского храма и жития святых, изображения которых висели в казарме и на кроватях. Приезжая в часть, он прежде всего шел в церковь, молился там на полу, в поклонах, потом шел на опрос указанных сведений, а о военном деле иногда не было и полуслова. Так его и прозвали «фарисеем» и, конечно, при его приезде убирали все образа с кроватей и назубривали со священником всю духовную «словесность»… Его 1-й корпус входил в армию Самсонова. Артамонов был жалок не менее командира 13-го корпуса Клюева, до того он был не на своем месте. Корпус спасся совершенно случайно. Впрочем, надо отдать справедливость, он не лишен личной храбрости. Вот рассказ офицера лейб-гвардии Литовского полка, лично командовавшего ротой, прикрывавшей последний мост под Сольдау. Артамонов перешел мост и остался с ротой, сидя на валу ее окопа, поливаемого артиллерией. Уже выбыла треть роты, а он сидел спокойно; потом посмотрел на часы, сказал, что время, мост взорвали, и рота стала отходить. Может быть, этим он думал загладить неудачу своего корпуса, сознавая, что его карьера кончена. Впоследствии он был реабилитирован. Николай Николаевич поцеловал его, сказав: «Очень рад, что ты оправдался». Немного спустя он втерся в XI армию Селиванова, осаждавшую Перемышль. Как только крепость была занята нами, Селиванов подал рапорт о возвращении своем в Государственный совет по усталости и болезненному состоянию, Иванов же назначил комендантом Перемышля Артамонова. Первое, что он сделал, это просил американского корреспондента Вашбурна снять его в такой позе: в комнате висит большой, в рост, портрет Франца Иосифа; впереди него и немного в стороне стоит Артамонов, положа руку на спинку стула… Понимайте, дескать, о русском герое-генерале, который попирает монархию австрийского императора… Полагаю, что все это свидетельствует о большом уме генерала…

Первый же его приказ по крепости очень возмутил гарнизон: там очень много воздавалось австрийцам, сохранялось оружие их офицерам, признавалось, что к ним нужна особая любезность и пр. Приказ был на двух языках: на русском и немецком. Хотя Артамонов не подписал немецкого, дав это сделать своему начальнику штаба, но он его просмотрел и одобрил. Николай Николаевич был очень возмущен этим и хотел немедленно удалить Артамонова, но за него вступился Иванов, и великий князь уступил. Этот приказ подшит в особое дело, находящееся у нас в дежурстве. Немного спустя он упустил 20 000 пленных, которых вдруг не стало к поверочному со стороны штаба фронта подсчету. За это он главным образом и был отставлен.

► Вчера в Париже в министерстве иностранных дел происходило первое заседание военного совета представителей всех союзных держав.

Англию представляют премьер Асквит, Эдуард Грэй, лорд Китченер, Ллойд Джордж и главнокомандующий английской армией на Западном фронте Дуглас Хег. Россию – наш посол в Париже А.П. Извольский и генерал Жилинский. Представители Италии: премьер Саландра, министр иностранных дел Соннино, главнокомандующий итальянской армией генерал Кадорна и товарищ военного министра, заведующий делом снабжения армии генерал Дальолио. Бельгия представлена премьером, занимающим и пост военного министра, бароном де Броквилем и министром иностранных дел бароном Бейенсом. Сербия – Николой Пашичем и Иованом Иовановичем, бывшим посланником в Вене. Япония – послом в Париже Матсуи. Францию представляют премьер Бриан, военный министр генерал Рок и главнокомандующий Жоффр.

Конференция выработала меры к увеличению общих ресурсов союзников, как экономических и финансовых, так и особенно военных.

Этому большому военному совету предшествовал целый ряд предварительных совещаний, на которых совершена была подготовительная работа, и теперь союзникам придется только торжественно подтвердить уже состоявшиеся частичные соглашения, подтверждающие полную их солидарность как в войне, так и при будущем мире. Как жаль, что от нас там Жилинский…

17-е, четверг

Сегодня военный министр, дождавшись опубликования указа о своем назначении, выехал отсюда в Петербург. Алексеев, Пустовойтенко и другие провожали его, как покидающего здешнюю свою жизнь. На поздравление Тихобразова по случаю назначения Шуваев ответил ему, как хорошо знакомому товарищу сына: «Что теперь поздравлять! Вы вот поздравьте-ка через год!..»

► Клембовский просил Брусилова не назначать его командующим VIII армией, ссылаясь на то, что он лишен боевого счастья, как его аттестовал командующий IV армией Рагоза. Брусилов сообщил об этом Алексееву и добавил, что такого несчастливца он не хотел бы иметь и начальником штаба. Алексеев написал Брусилову, что все знают, что Клембовский этого места не добивался, что и в штаб фронта попал помимо своего желания, но стоит выдвижения, а насчет счастья фарисействовать не надо. Брусилов ответил, что царь повелел Клембовскому остаться в штабе до ознакомления Брусилова с фронтом.

► Командующим VIII армией назначен Каледин. Воин хороший, но, как и все они, лишенный всякого понятия о России, ее страданиях, чаяниях, настроениях и нуждах. А ведь у армии своя территория, свое население.

► 15 марта в петербургских кругах уже знали о назначении Шуваева.

► Оказывается, Жоффр относится очень сдержанно к нашей помощи Франции особыми войсками. Это – затея его политических врагов, Галлиени и Думмера. И он, конечно, прав; не придается значения этой помощи и здесь; просьба Думмера, по заключению По, произвела в Ставке неприятное впечатление, о чем По было сказано и им сообщено тотчас же своему правительству.

► Сегодня Алексеев отправил Жилинскому сообщение о ходе операции за 12–15 марта. Вот его заключение: «Наступающая весна, разлив рек, болот, заболоченность почвы вынуждают на время задержать дальнейшее развитие операции; подвоз стал труден до крайности». Да, все это должно было предвидеть; все это было ясно с самого начала разговоров об операции.

Итак, это была вторая операция при Алексееве, и она тоже не удалась.

► Третьего дня вернулся адмирал Филлимор. Он ездил в Александровск (севернее Колы) на Кольском полуострове. Война подвинула вопрос о скорейшем проведении дороги в незамерзающий порт в Екатерининском заливе на мурманском берегу. Надо связать станцию Званку Северной железной дороги с Петрозаводском, последний с Кандалакшей и Александровском и таким образом получить зимний путь в Белое море. Дорога, связывающая Александровск с Кандалакшей, длиной 300 верст; половину от Александровска должны были построить англичане, половину от Кандалакши – мы. Мы свое сделали, а они построили всего 15 верст. По мнению англичан, мы не выполнили всех обязательств в смысле довольствия их рабочих и пр. Разобраться в этом конфликте и наметить способы для скорейшей смычки пути и было задачей, порученной английским правительством своему адмиралу. Филлимор признал, что англичане прислали очень плохих инженеров, а рабочие канадцы оказались вообще малопригодными. Мы бесчеловечны к пленным славянам: там на работах в болотах и тайге их тысячи, 85 % болеют цингой, а немцев и венгерцев нет – их не смеют туда послать. Эти же сдавшиеся нам из принципа люди гибнут. Александровск охраняется английским броненосцем и несколькими мелкими судами. Адъютант Филлимора простудился в дороге и остался выздоравливать на броненосце.

► Сообщение наше с Жилинским и вообще с Францией идет так: отсюда в Александровск, оттуда передают по океанскому кабелю в Англию, дальше на берег Франции по другому кабелю, потом в Париж.

► Немцы истратили под Верденом 5 000 000 снарядов, то есть столько же, сколько французы за время Шампанской операции.

► Горбатовский назначен командующим VI, а Радко-Дмитриев – XII армией. Куропаткин назначил их сначала наоборот, но Алексеев и царь нашли неудобным, чтобы болгарин защищал столицу и вел операции в Финляндии.

Радко-Дмитриев любим подчиненными и войсками за свою мягкость и беззаветную личную храбрость. Однако этих качеств у нас мало: в нашей армии нужна твердая власть и неудержимая энергия в смысле очистки авгиевых конюшен. За все время командования III армией (с 5 сентября 1914 по 7 мая 1915 г.) Радко-Дмитриев не прогнал ни одного начальника, не сместил даже с должности… Эта мягкость у нас не должна оцениваться положительно. Образцом его неумения говорить с войсками приведу приказ от 23 сентября 1914 г.: «Воины-богатыри III армии! Разбитый вами в австрийских боях противник собирает последние свои силы и осмеливается наступать на нас с целью спасти из крепости Перемышль запертую там нами австрийскую армию. Нам предстоит встретить его и окончательно сокрушить. Я уверен, доблестные воины, что вы и на этот раз, подобно предыдущим боям, сумеете доказать врагу, что русский солдат непобедим. Вы повалите окончательно врага и порадуете великого нашего государя и матушку Россию новою победой. Вперед же, молодцы, и да поможет нам Бог в великом и славном деле, за которое уже пролита кровь наших братьев соратников!»

► Юго-Западный фронт отправил на Северный фронт 9 обозных транспортов, а на Западный – 4 и стонет. Сегодня Иванов давал об этом пространную телеграмму.

► 5-й армейский корпус (Балуева) собрал за эту операцию 12 192 винтовки; в других частях II армии собрано меньше, но все же дело сбора оружия налажено.

18-е, пятница

Николай уехал в Царское Село. Указом от вчерашнего числа Иванову повелено быть членом Государственного совета и состоять при особе царя.

► Артамонов еще здесь; был на завтраке у царя, сегодня обедал у нас. Держится, как лакей, знающий, что еще немного поклонов – и он опять будет барином. Его просил к себе на фронт Иванов; теперь Алексеев воспользовался переменой и, сказав, что, может быть, Брусилову он будет неугоден, посылает бумагу о зачислении Артамонова в резерв чинов Северного фронта.

► Сегодня принц Ольденбургский подробно телеграфировал царю о гибели госпитального судна «Португалия». Царь ответил телеграммой: «Глубоко возмущен. Непременно обнародовать повсюду».

► К Иванову для переговоров ездил генерал-адъютант Трепов, пробывший там от поезда до поезда. Он начал с вопроса, не хотел ли бы генерал немного отдохнуть. Тот понял его буквально и ответил, что сейчас, когда на его фронте нет ничего важного, он ничего не имел бы против небольшой передышки, но что вообще с удовольствием оставался бы на своем месте. Вот почему, когда Иванов узнал, как толкуется его ответ, он и дал вчера телеграмму Алексееву и Фредериксу, как главнокомандующему главной квартирой: «В опровержение неправильного толкования моих слов считаю нужным подтвердить, как и говорил Трепову, что с удовольствием бы остался на фронте»… Что это значит?

Когда Иванов прочел письмо царя, привезенное Треповым, то заплакал, как ребенок. В письме было указание на болезнь старика и его просьбы об отдыхе в виде дважды заявленной царю усталости – раз при Николае Николаевиче, когда царь ответил, что рассчитывает все-таки на его силы, вторично при Алексееве, когда Николай промолчал.

Сегодня царь подписал вчерашним числом рескрипт на имя Иванова, составленный Алексеевым, написав на нем сверху: «Хорошо», – Николай Иудович.

«24 июля 1914 г. Австро-Венгрия объявила войну России.

Я вручил вам главнокомандование над армиями, предназначенными для борьбы с этою державою, с полным убеждением, что знание врага местных условий, ваш обширный боевой опыт, приобретенный в войне 1904–1905 гг., послужат залогом успеха и победы.

В памятные дни великой Галицийской битвы с 13 по 30 августа 1914 г. предводимые вами доблестные войска одержали полную победу над австро-венгерской армией. Занятие Львова, обложение крепости Перемышль и глубокое вторжение в Галицию явились следствием этой победы.

Наступление врага на линию реки Вислы с угрозою Варшаве встречено вверенными вам войсками смелым маневром, вынудившим австро-германскую армию после длительных, упорных боев к общему отступлению.

Наши материальные недостатки, сказавшиеся уже с ноября

1914 г., приостановили дальнейшее развитие наступления предводимых вами армий, но, невзирая на это, армии эти, отбив ряд попыток неприятеля освободить обложенную крепость Перемышль, принудили гарнизон ее сложить 9 марта 1915 г. оружие и проявили мужественный и смелый почин к форсированию Карпатских гор.

При полной бедности в материальных средствах в апреле месяце

1915 г. на доблестные армии Юго-Западного фронта выпала тяжелая задача отстаивать шаг за шагом от сильного числом, богатого артиллерией врага свои завоевания и поставить предел вторжению его в нашу землю.

С глубоким чувством благодарности я вспоминаю ваши труды за истекшие 20 месяцев войны на славу родины, ваше искусное предводительствование армиями, вашу любовь и заботу о войсках.

Эти тяжелые месяцы неустанных трудов повлияли на ваше здоровье и силы. Снисходя к желанию вашему, я с грустью освобождаю вас от забот по предводительствованию и руководству действиями вверенных вам армий и призываю вас к деятельности в качестве члена Государственного совета. Но, желая в лице вашем сохранить при себе умудренного опытом и знаниями сотрудника в ведении великой войны, я назначаю вас состоять при особе моей в убеждении, что с присущей вам преданностью мне и России вы и впредь посильно приложите ваш труд для достижения великой цели – победы.

Пребываю к вам навсегда неизменно благосклонный, глубоко вас уважающий и сердечно благодарный Николай».

► Приехал сюда хлопотать о получении конного корпуса временно им командующий генерал-лейтенант Казнаков.

► Во время своей северной поездки Филлимор говорил поручику Зуеву, что англичане очень недовольны своими дипломатами и, наоборот, считают, что лучшие дипломаты – русские… Они очень недовольны и своим Генеральным штабом. По этому поводу в Галлиполи англичанами был даже сочинен анекдот. Пойманный турок, хороший стрелок, на опросе у англичан. «Сколько ты получаешь награды, если убьешь из ружья нашего рядового?» – «Один пиастр». – «А за нашего офицера?» – «5 пиастров». – «А за нашего генерала?» – «10 пиастров». – «А за нашего офицера Генерального штаба?» – «Вешают». – «Почему?» – «Потому что уничтожение вашего Генерального штаба улучшает ваше положение»…

Положительно эту истину надо сделать девизом на зданиях, изданиях и на фуражках всех созданий академии нашего Генерального штаба.

► С Юго-Западного фронта получены точные сведения, что там все, начиная с самого Иванова, были поражены сообщением, привезенным ему Треповым.

► Алексеев отправил Жилинскому телеграмму о наших особых бригадах: «Вопрос – совершенно второстепенный, которому вмешательство дипломатов придало неподобающее значение. Ни о каком неприятном впечатлении, вследствие того или иного решения, на государя, тем более на Ставку, не может быть и речи. Его величество, предоставляя две бригады Франции, считает, что высшее военное французское командование должно решить, как использовать их: во Франции или в Салониках, и притом обе вместе или головную в одном, вторую в другом месте. Нужно только твердое окончательное решение».

► Командующий I армией приказал командирам корпусов «исследовать обстановку минувшего наступления, выяснить причины наших неудач» и скорее сообщить о них ему, чтобы своевременно ознакомить войска с прошлым опытом, дабы самим не повторить чужих ошибок. Что-то совсем не по-русски…

► Аверьянов сообщил начальнику штаба Западного фронта, что посылаются 12 000 лошадей, ввиду экстренной в них надобности.

► «Весеннее половодье все более стесняет район операции войск обеих сторон. Противник в своем сообщении признает, чтоб в предшествовавший период наших подготовительных действий наша артиллерия вела огонь при расходе снарядов в размерах еще невиданных на Восточном фронте»; «молодой состав наших полков горячо рвется в бой, несмотря на невероятные трудности, вызываемые местностью, превращающеюся в болото». Вот все, что наконец сегодня появилось в «сообщении» штаба о неудавшейся операции II и V армий.

► Прибыл новый военный представитель Японии. При приветствии меня, по представлении полковником Базаровым, он учтиво раскланялся и сказал: «Очень рад вам представиться». Очевидно, заученная фраза. Кондзеровский сказал ему, что с ним хочет повидаться великий князь Георгий Михайлович до своего отъезда на фронт.

► Сегодня Иванов послал Родзянко следующую телеграмму: «Вследствие телеграммы от 16 марта, сообщаю вашему превосходительству, что вопрос о возможно полном обсеменении полей в пределах Юго-Западного фронта подвергся своевременно всестороннему рассмотрению. Не имея возможности, по условиям боевой обстановки, прекратить работы по устройству укрепленных позиций, устройству нужных для армии мостов, постоянному исправлению дорог, я, с целью большего освобождения принудительно привлекаемого на эти работы населения, неоднократно просил министров военного и земледелия о высылке на фронт до 100 000 пленных и 75 000 рабочих дружин из ратников старших возрастов. К сожалению, за исчерпанием всех военнопленных на нужды внутри империи и за отсутствием свободных от назначения ратников, мое ходатайство не было удовлетворено. Для того чтобы дать возможность населению обсеменить свои поля, я отдал распоряжение, чтобы с 10 марта по 20 апреля на период сева некоторые работы в более глубоком тылу были сокращены и чтобы все принудительно привлеченные на работы одиночные рабочие от населения на указанный период были отпущены домой и заменены полностью командированными нижними чинами некоторых войсковых властей: что касается подвод от населения, то за полной невозможностью заменить наряжаемые подводы войсковыми обозами и военными транспортами, работающими по подвозу к армиям ныне, в период весеннего бездорожья, с полной напряженностью, совершенно освободить население от наряда подвод не представляется возможным; для возможного облегчения населения в этом отношении число взимаемых подвод в тыловом районе сокращено на период сева почти наполовину, в районах армий также значительно сокращено, приняты меры к равномерному распределению подводной повинности между всеми губерниями театра. Независимо от сего губернаторам театра предложено организовать к половине посевного периода смену подвод, оставшихся на работах, подводами, владельцы коих успеют обсеяться, или же организовать обработку полей наряженных на работы крестьян их односельцами. Упоминаемого в телеграмме вашей безвозмездного наряда рабочих и подвод на разного рода работы в пределах фронта не делается, все принудительно привлекаемые рабочие и подводы оплачиваются из утвержденных мной или соглашенных с чинами государственного контроля посуточных окладов, на период же обсеменения полей с 10 марта по 20 апреля мной повышены цены для добровольно остающихся на казенных работах одиночных рабочих и принудительно привлеченных подвод до следующих размеров в день: мужчине 175 коп., женщине 125 коп., подростку 80 коп., одноконной подводе 425 коп., пароконной подводе 600 коп., при продовольствии людей от казны, но на своем фураже. Что касается наряда воловьих подвод, то от фронта распоряжения о наряде именно воловьих подвод не делалось; вероятно, это частное распоряжение местной администрации, коей вместе с сим даются указания. Распоряжения о воспрещении единичных покупок скота для землевладельцев не делалось, а были сделаны распоряжения, воспрещающие скупку скота с коммерческими целями и для вывоза из пределов фронта. По этому вопросу вместе с сим даются разъяснения губернаторам; принимая все меры к возможно большему облегчению для населения нарядов на совершенно необходимые для армий работы, которые прекратить или не производить я не могу в видах обеспечения боевых действий армий, я указал войти с ходатайством о возможно большем развитии и сформировании военно-рабочих инженерных дружин и особых рабочих транспортов, что даст возможность уменьшить повинности населения».

19-е, суббота

Георгий Михайлович едет на Западный фронт благодарить некоторые войска за недавние их усилия; он заедет в 40-ю дивизию,

14-й и 1-й Сибирские и 1-й армейский корпуса, 76-ю дивизию, 5-й армейский и 3-й Сибирский корпуса и 25-ю и 55-ю дивизии.

Распоряжениями Куропаткина при дворе уже недовольны.

► Вчера Беляев просил Алексеева высказаться по вопросу, не надо ли сейчас же дать Хорасанскому отряду на Кавказе новое назначение, ввиду возможных осложнений в Афганистане. Сегодня Алексеев ответил начальнику Генерального штаба так, что тот должен был понять всю неуместность своего вопроса без каких бы то ни было данных для решения его со стороны начальника штаба Верховного главнокомандующего: «Вопрос этот требует разработки. Я не могу взять его на себя, ибо не имею никаких данных для решения, какие силы может выставить возможный противник, что мы имеем ныне в Туркестане, какие наименьшие силы нужно иметь теперь как гарантию для обеспечения сосредоточения, сколько нужно подать и план действий, хотя бы в скромном виде. Разработку надо поручить местному начальству. В случае разрыва с Афганистаном нужно образовать отдельную армию, какого бы она ни была состава, нужно теперь же подготовить формирование этого штаба и назначить надлежащего и знающего начальника штаба армии. Передачу Хорасанского отряда нужно, конечно, отложить, ибо Хоросан будет представлять часть Туркестанского театра военных действий».

Сейчас начальником штаба Туркестанского военного округа состоит генерал Воронец, который, конечно, и не «надлежащий», и не «знающий». Он ездит чуть не ежедневно к пленным, делает им всякие любезности и вообще ведет себя там так, что его давно надо гнать вон.

► Формирование в Одессе сербского отряда идет неладно. Туда направляют пленных хорватов, словенцев и сербов; они не знают, зачем приезжают; узнав, в чем дело, иногда отказываются, и их опять надо направлять в Воронеж к воинскому начальнику. Недавно так попал туда австрийский полковник Коссенович. «Ввиду выяснившегося крайне вредного направления его и еще семи офицеров» 5 марта они были направлены в Воронеж под усиленным конвоем и теперь их направляют в один из отдаленных военных округов.

► Куропаткин запрошен, желает ли он иметь в резерве чинов фронта Артамонова.

► Сегодня Иванову послан рескрипт с фельдъегерем.

► Уезжая отсюда, Шуваев сказал на вокзале Алексееву и Кондзеровскому, что, в согласии с мнением первого, ни один полковник Генерального штаба не будет произведен в генералы, не прокомандовав год полком. На это он испросит высочайшее повеление.

► Чтобы судить, насколько силен хаос в организации нашего командования, приведу пример 29-го армейского корпуса: с сентября 1914 г. по июль 1916 г. через него прошло 19 разных дивизий…

► Дитерихс донес, что 18 марта в Киеве задержана телеграмма за № 2682 из Астрахани в Киев, Владимирская, 16, обществу «Двуглавый орел» следующего содержания: «Подготовлен решительный натиск на верховную власть; молите государя не слагать самодержавия, нельзя отдать России сумасшедшим. Сообщите это в Одессу, Кишинев, Херсон, Аккерман, Житомир, Нежин, Витебск, всем киевским. Получение подтвердите. Тиханович-Савицкий».

► Только сегодня Пустовойтенко запросил Леонтьева о том, как Генеральный штаб думает использовать опыт войны и дать армии дополнения и изменения существующих уставов, и просил сообщить, сделает ли это Генеральный штаб или лучше поручить Ставке. Просто потрясающе!

► Приказание начальника штаба Верховного главнокомандующего:

«До настоящего времени меры борьбы с болтливостью чинов армий, вредящей тайне, решительных результатов не дали. По поступающим из многих источников сведениям, лица, принадлежащие к составу армий или учреждений, не соблюдают должной осторожности и сдержанности, в особенности в разговорах в общественных местах. Многое также свободно передается семьям, а оттуда очень быстро получает широкое распространение.

Замечено, что эта преступная болтливость постепенно приобретает все большую и большую беззастенчивость, требующую применения действительных мер борьбы с этой опасностью.

Это обстоятельство обратило на себя внимание его императорского величества, повелевшего, чтобы начальствующие лица всех степеней прежде всего вновь обратились к патриотическим чувствам вверенных им чинов, напомнив им опасные последствия малейшей в указанном отношении неосторожности и нескромности.

Государь император твердо верит, что путем разъяснений на соответствующих практических примерах можно ярко и убедительно представить весь вред, приносимый военному делу подобного рода болтливостью, и добиться соблюдения должной осторожности как в разговорах, так и в письменных сношениях.

Вместе с тем его императорское величество повелевает виновных в несоблюдении этого основного требования, предъявляемого военными обстоятельствами к каждому истинному слуге царя и родины, подвергать взысканиям со всей строгостью законов, давая широкую огласку как обстоятельствам совершенного преступления, так и наложенным за него взысканиям, с упоминанием, кем именно это преступление было совершено».

► Борьба с болтливостью ведется с самого первого дня войны, но для ее успешности нужны такие меры, которые вообще не в духе немецкой власти, вот почему до настоящего времени все меры «не дали решительных результатов». Как пример укажу на полковника Черепанова; он писал очень много лишнего своей жене и сыну и часто помещал такие сведения о расположении войск и пр., что просто непонятно, как он был смел. Все это было замечено, приказано расследовать, и если не обнаружится злой умысел (дело доходило до условных депеш), то взыскать дисциплинарно с указанием в приказе. Эверт ему и сделал анонимный выговор в приказе от 31 января 1915 г.:

«Один из чинов вверенной мне армии позволил себе в ряде писем своим родным сообщать сведения о войсках, не подлежащие оглашению. Подвергнув виновного в таком легкомысленном отношении к соблюдению военной тайны строгому взысканию (неправда. – М. Л.) и отставив его от производства в следующий чин (получил вскоре же. – М. Л.), подтверждаю к неуклонному исполнению приказы главнокомандующего Юго-Западным фронтом 1914 г. № 34 и 279, которые вновь объявить в приказах по всем частям и учреждениям вверенной мне армии.

Приказываю также всем начальствующим лицам вновь подтвердить и разъяснить своим подчиненным, как офицерам, так и нижним чинам, тот вред, который может быть принесен армии непростительной болтовней как в письмах, так и на словах, о местах расположения, передвижениях и действиях частей войск и высших войсковых соединений, и предупредить подчиненных, что в дальнейшем такие болтуны будут предаваться военному суду за разглашение военных тайн».

24 ноября 1914 г. главнокомандующий Юго-Западным фронтом пробовал взять мягкостью…

«Отмечаю усилившуюся в последнее время несдержанность в разговорах. Так, например, были случаи открытой передачи, даже генералом, в обществе и общественных местах, а также в присутствии людей, неспособных разобраться в услышанном, сведений о задачах армий, о распоряжениях высших начальников, донесений о переменах в составе армий. Обращаясь к высокому чувству патриотизма, носимому в себе всеми русскими людьми в эти великие дни, прошу помнить, что иногда мелкое, неосторожно обнаруженное сведение может послужить во вред делу, что везде могут найтись уши, которым нужна такая неосторожность, и что лучшим средством против них есть отказ раз навсегда от разговоров о ближайших военных событиях в общественных местах и в присутствии лиц, не имеющих прямого отношения к делу, или немедленное оставление армии. В особенности прошу о принятии зависящих от каждого мер к тушению слухов как злонамеренно пускаемых, так и рождающихся от той несдержанности в разговорах. В противном случае слух растет и может принести непоправимый вред делу».

Приказ небывалый, потому что совершенно лишен достодолжного генеральского конца: «Виновные и т. д…» Были приказы и грозные, но, повторяю, болтливость нисколько не устранена. Сплетня лежит в природе русского человека, и притом в двух видах: так сказать, фотографическая и гиперболическая. Первая, исходя от человека, самолично видевшего или слышавшего какой-либо факт, или же от лица, пришедшего к известному заключению от данного факта, начинает нарастать, как только делается достоянием вторых лиц… Дальше она переходит в гиперболическую и на шестом – десятом «очевидце» принимает иногда самые нелепые формы. Каждый ведь вспомнит, что он когда-нибудь слышал от третьих лиц о том, что сам хорошо знал в совершенно другом виде. Мы до такой степени привыкли к тому, что в нашей уродливой жизни все возможно, до такой степени не верим ничему исходящему от официальных источников, до такой степени прониклись уверенностью в их систематической, глубокой лживости, так упорно всегда и во всем ищем худшее, так мало любим свою страну и еще меньше имеем инстанций для апеллирования к правде, что органически не можем наложить на себя узды молчания, боясь, что она затянет нас до полного порабощения свого духа. Благо родины, во время войны – еще и армии, не рисуется нам так ясно, как европейским народам; мы не в силах отказать себе в удовольствии поделиться чем-нибудь, особенно отрицательным, не стесняясь присутствием постороннего лица. С другой стороны, как не поделиться кое-чем с родными, близкими – ведь им все так интересно и все так мало известно… Ведь если не от нас самих, то им больше не от кого узнать правду – она крепко замкнута на прочный русский замок, который сковал публичное и печатное слово…

20-е, воскресенье

Сегодня Смирнов вступил в командование своей армией, Рагоза вернулся в IV армию.

► Вернувшийся от Плешкова наш подполковник Михалькович, командированный временно, по его просьбе, в его штаб, говорит, что нет одной причины, вызвавшей неудачу операции, – их много: молодость частей, их неопытность, погода, время года, отсутствие подвоза, рознь начальников, отсутствие инициативы, суета, созданная Рагозой и Эвертом, и т. д. На отчете Михальковича о том, что разделение II армии на группы было одной из причин неудач, Алексеев написал: «Это – хороший ответ на лепет Рагозы».

► Сергей и Георгий Михайловичи столуются теперь в собрании. Второй еще больше учтив с Алексеевым, приходит раньше его и т. д.

21-е, понедельник

Нового японского военного агента зовут Зензиро Исизака.

► Иванов не хочет сдавать фронт раньше 1 апреля – дня, когда назначено новое совещание главнокомандующих фронтами. Брусилов этим очень недоволен.

► Сегодня впервые приехал и завтракал с нами егермейстер граф Владислав Иосифович Велепольский. Алексеев его не знал в лицо, ему указали на него, и он, войдя в столовую, шел к нему, но, вместо того, поздоровался с каким-то штатским, который вошел с графом, а потом – уже с Велепольским. У последнего нелепая форма – общегенеральская, но погон егермейстерский. После завтрака Велепольский отправился к Алексееву с визитом. В Барановичах у Николая Николаевича он бывал не один раз.

► Начальник штаба Петроградского военного округа сообщил Центральному военно-промышленному комитету, что он «признал необходимым все издания Центрального военно-промышленного комитета подвергать на будущее время военной цензуре, ввиду несоблюдения комитетом указаний председателя Главной военно-цензурной комиссии печатать отчеты военно-промышленных комитетов на правах рукописей, в ограниченном количестве и выдавать заномерованные экземпляры под расписку определенных лиц». Надо ли говорить, что здесь и повод к распоряжению, и самое распоряжение совершенно незаконны.

► Вот разница в нашей и немецкой артиллерийской подготовке атаки. Щербачев считал достаточным при нашем декабрьском наступлении 1 тяжелый снаряд на 3 погонные сажени немецкой позиции, потом прибавил и давал 1 снаряд на 1 сажень, а немцы тратили на 1 сажень 43 снаряда. Почти так было и в мартовскую операцию. Кстати, она хорошо иллюстрирована в статье Кочанова в «Русских ведомостях» от 20 марта. Там сказано много горькой правды. Автор – вдумчивый офицер, всегда обнаруживающий умение просто понять сущность момента, – ну, значит, не Генерального штаба.

► Князь Кудашев просил вчера Носкова, нельзя ли «как-нибудь» предписать военной цензуре оградить от нападок Министерство иностранных дел, изобличаемое «Вечерним временем» в явном предпочтении немцев, оказываемом при приеме на службу дипломатов… Хорош князь, да хорош был и Носков: выслушивая жалобу на свою же газету, он и вида не подал, что сотрудничает там.

► Наши орудия дошли до того, что батарейная пристрелка стала невозможной – орудия износились, и каждое надо пристреливать особо.

► Георгий Михайлович держится ближе к Алексееву, чем Сергей Михайлович.

► Как-то Кондзеровский опоздал на полчаса или на час на сеанс военного кинематографа, и, конечно, не начинали без него. Пустовойтенко сказал сегодня, что это неприлично. Я заметил, что Кондзеровский мнит себя кинематографическим богом. «Он не бог, а просто д…», – ответил Пустовойтенко.

► А Васька слушает и ест… Министерством торговли и промышленности внесен на утверждение устав акционерного общества «Кувака». Учредителем является генерал В.Н. Воейков; общество учреждается для эксплуатации минеральной воды «Кувака» и для устройства и развития курорта в имении Воейково Пензенской губернии с проведением туда ширококолейной железной дороги от 762-й версты Сызрано-Вяземской железной дороги. Основной капитал общества определен в 5 500 000 р. с разделением на ПО ООО акций. Директора правления общества в большинстве и один из двух кандидатов к ним должны быть лицами не иудейского исповедания…

22-е, вторник

Сегодня были здесь член Государственной думы А.И. Коновалов, как товарищ председателя Центрального военно-промышленного комитета, и инженер Износков. Оба одеты в форму защитного цвета, при орденах Владимира, с погонами чиновников. Коновалов бритый, похож на актера; держит себя надуто, никого, кроме самых старших, не замечает. До завтрака они были у Алексеева. Сергей Михайлович сказал с Коноваловым несколько слов, вообще же с ними беседовали мало. Тихменев усадил их за генеральский стол и был с ними любезнее, чем другие.

► Алексеев посоветовал Брусилову вызвать к себе в Ровно генерал-квартирмейстера Юго-Западного фронта, чтобы хоть что-нибудь узнать о фронте…

► Сегодня в штаб Западного фронта выезжают Сергей Михайлович, несколько артиллеристов и Кудрявцев для совещания там по поводу последней операции в смысле действий артиллерии, которые были слабы и непланомерны.

► Безобразов написал, что хочет назначить полковника Апухтина начальником штаба дивизии в своем отряде. Этот полковник получил полк, не принимал его 8 месяцев и теперь идет на новое место. Кондзеровский представил доклад, в котором указал на незаконность желания Безобразова. Алексеев написал «согласен», но прибавил, что эта его резолюция имеет только бумажное значение, так как у Безобразова много ходов, чтобы не считаться ни с каким законом и исполнить каждое свое подобное желание. Да вообще этот генерал безобразник. Когда Татищев был послан по высочайшему повелению в Осовец, Безобразов хотел ехать туда с ним, так как крепость состояла тогда в его районе. Он заявил об этом командующему армией. Тот отказал, находя, что несколькидневное отсутствие командира гвардейского корпуса будет вредно для шедших тогда боев. Безобразов разобиделся и пожаловался на это главнокомандующему Северо-Западным фронтом Алексееву. Тот вполне согласился с мнением командующего армией, а Безобразов взял да и уехал на 10 дней в Киев на отдых… Штат своего отряда он раздувает ужасно; об этом уже и Алексеев писал: «Пора прекратить раздувание».

► Брусилов сообщил корреспонденту «Русского слова» о своем назначении, что оно и напечатало в номере от 21 марта. Сразу видно, что это сделано в штабе VIII армии и написано Лембичем.

► Говорят, что Штюрмер может сломить себе шею на Игнатьеве, которого ему очень хочется спустить из Министерства народного просвещения.

► Вернулся Крупин. Он рассказывал, что и полковник Сайкс тоже, подобно Филлимору, очень резко отзывается о своем Генеральном штабе, который тоже обособился в касту, тоже совершенно не приготовлен к своему делу, тоже надут и надменен… Разница с нашим положением в этом вопросе только в том, что англичане ждут конца войны, чтобы через парламент разделаться со всеми этими господами и обновить самую атмосферу… Сайкс ездил на Кавказ не с дипломатической целью, но все-таки имел разговор с Янушкевичем, как помощником наместника по военной части, ведающим сейчас дипломатиею; во время разговора присутствовал и Крупин. Янушкевич произвел на него впечатление умного, но вовсе не военного человека. Николай Николаевич принял Сайкса, потом тот у него завтракал и обедал; завтракал и Крупин. За столом присутствовали: жена Николая Николаевича, дочь и сын Петра Николаевича и какой-то Романовский. Все очень пышно, как издавна заведено на Кавказе прежними наместниками для большего импонирования в глазах местного населения. Самый дворец такой, что обязывает к пышности; при нем ботанический сад с пальмами и пр. Симпатичное распоряжение Николая Николаевича вывешено в управлении коменданта г. Тифлиса: все строевые, начиная от командиров рот, сотен и эскадронов, а раненые все без исключения имеют являться лично к наместнику к 12 ч дня; он беседует с ними и потом некоторых приглашает к столу.

Отношение кавказских войск к чинам Генерального штаба совершенно другое, чем повсюду; там подобраны все люди дела – другим не прижиться, поэтому они слились с войсками, которые, в свою очередь, не знают различия в роде оружия, живут одной семьей, очень сплоченны, успешно борются в дружной массе с нелепыми иногда начальниками и не дают никому наступить себе на ногу.

Полковник Сайкс был очень удивлен, что в России знают Шекспира, – англичане о нас все еще не имеют понятия. Он отметил, что вполне сочувствует нашей близости на Кавказе с туземцами, многие из которых служат у нас в армии офицерами, принимаются военными в своих домах и проч. Все это совершенно невозможно для англичан: они считают себя господствующей, высшей расой и поэтому никогда не поддерживают никаких отношений с туземцами своих колоний. Нарушить эту ужасную традицию – значит подвергнуться полному остракизму со стороны своих. Английского солдата нельзя заставить отдать честь офицеру колониальных войск – это считается оскорблением.

Говоря о нашей Государственной думе, Сайкс, сам член оппозиции, заметил, что поражается теоретичности наших оппозиционеров, а бранных слов в Думе просто не может понять. Сайкс, как и Филлимор, считает Сазонова лучшим дипломатом в Европе. Он лестно отзывался о полковнике Корсуне как специалисте по Кавказу. Кстати, случай не характерный ни для нас, ни для них. Несколько лет тому назад Сайкс написал на английском языке ученую статью о курдах; теперь, с началом операций англичан в Малой Азии, он добивался, чтобы английское военное министерство издало ее для армии, и наконец недавно добился. Приезжает в Тифлис и узнает, что эта статья уже три года назад переведена на русский язык и издана штабом Кавказского округа… Теперь он везет этот экземпляр как укор своему военному министерству.

Англичане и сами хорошо понимают, что наше соединение с ними у Багдада не даст им ничего серьезного; они пополняют свою армию и на это и рассчитывают, возлагая, однако, главные надежды на дипломатические меры, благодаря которым надеются вывести Турцию из коалиции.

► На вопрос Крупина, как все это время операций чувствовал себя Алексеев, генерал ответил: «Среди всего того, что здесь творится, некогда думать о самочувствии».

► Вчера приехал сюда, уже не первый раз, свиты его величества контр-адмирал Веселкин. Это большой, грузный человек, гурман, забулдыга, рассказчик похабщины, очень любимой Николаем. Ему ничего не стоит, глядя на своего собеседника, сказать ему, прищурив правый глаз: «И все вы… врете, совсем вы не то… думаете, финтите и ломаетесь…» Все изображенное точками заменяется им бранью самого русского происхождения. В этом отношении на него похож князь Орлов, усланный Воейковым на Кавказ. Тот прямо сказал царю, что не хочет быть около него, когда его окружает такая сволочь, как Распутин и прочие. А они были на «ты» и близкие друзья… Веселкин приезжал сюда, чтобы реабилитировать себя в истории, вышедшей с ним в феврале.

23-е, среда

В немецкой книге П. Рорбаха «Россия и мы» указано, что в приказе по 113-му пехотному полку за № 363 от 10 декабря 1914 г. было предписано зверское обращение с местными жителями. Чрезвычайная комиссия Кривцова запросила нас, правда ли это и не требуется ли опровержение. Оказалось, что, действительно, в делах

20-го корпуса отыскалась такая телеграмма начальника штаба Северо-Западного фронта генерала Орановского командующему X армией генералу Сиверсу, действовавшему в Восточной Пруссии: «21 ноября 1914 г., 6 ч 20 мин дня. Маркграбово. Генералу Сиверсу. Главнокомандующий приказал подтвердить к точному исполнению требование Верховного главнокомандующего при наступлении гнать перед собой всех жителей мужского пола рабочего возраста, начиная с 10 лет. Орановский». Пришлось ответить Кривцову, что такой факт мог иметь место и мы «вынуждены» были к нему изуверством и вероломством местных жителей.

► Вчера я получил приказание Ассановича написать заключение по вопросу о подготовке в Финляндии запасов продовольствия на случай прихода германской или шведской армии; для этого надо было перечитать копии документов, бывших в распоряжении штаба Северного фронта и послуживших как материал для бумаги Плеве от 4 февраля, о которой я уже сообщал. Эти копии присланы к нам 29 февраля без нашего запроса, по приказанию Куропаткина, когда, переговорив здесь с Алексеевым, он понял, что бумаге Плеве, зная ее настоящего автора, Бонч-Бруевича, не придано полного доверия. Бонч-Бруевич-то и прислал это сюда в последний день своего начальствования штабом Северного фронта.

Материал громадный. Любопытно, что хронологически первой бумагой в этом вопросе является письмо начальника штаба Северо-Западного фронта генерала Гулевича к Янушкевичу от 23 февраля 1915 г.: «В № 1020 „Вечернего времени“ от 5 февраля, в статье „Неужели не все ясно?“ напечатано относительно широкого сбыта хлеба и вообще предметов первой необходимости из России в Швецию, откуда, по всем данным, эти товары проникают в Германию. Главнокомандующий приказал довести это до вашего сведения, ибо нельзя позволять из-за личных выгод некоторых спекулянтов, лишенных патриотизма, усиливать нашего врага и наносить вред своему государству…» Конец особенно хорош, как детский лепет заученной присяги, в которой сказался весь Гулевич: мягкий, недоуменный, азбучно – элементарный…

Вот мое заключение вкратце. Копии освещают два вопроса: о запасах и о сбыте продовольственных и кормовых средств за границу. В обоих вопросах мнения властей противоположны. Местная администрация, в лице финляндского генерал-губернатора, финляндского таможенного управления и т. д., утверждает, что ни запасов, ни незаконной продажи товаров за границу нет; жандармские власти и органы контрразведки VI армии утверждают противное, отрицая всякую статистику и давая свою, совершенно неубедительную по незначительности сравниваемых периодов 1914 и 1915 гг. – ноябрь и декабрь. Все донесения полковника Тюфяева, генерала Фрейберга и др. базируются на выражениях: «по моему глубокому убеждению», «надо думать», «возможно предположить», «нельзя не предполагать» и т. д. – основания совершенно субъективные. К этому примкнул и начальник штаба VI армии генерал-майор Сиверс; генерал-квартирмейстер Баженов занял среднее положение, высказав, что если в некоторых местах продуктов меньше против прошлого года, то зато в других возможен запас для спекуляции или для измены. Кстати, эта бумага составлена уже знакомым мне жандармским подполковником Федоровым. (Баженов присылал его ко мне в Тапс для удостоверения, возможно ли предположить, что местные бароны поддерживали связь с немецкой авиацией. Он пополнил свою миссию так, что я уже тогда понял, сколь безнадежно поставлена у нас настоящая военная контрразведка.)

Бонч-Бруевич был очень обрадован, когда Сиверс сообщил, что наконец все выяснено: петроградская фирма «Беренд и Блюмберг» уличена в сношениях по продаже громадного количества жмыхов в Германию через Швецию и Данию, за что и передана прокурору Петроградской судебной палаты. Тут есть только одно но, и очень существенное, а именно: палата еще не судила фирму и поэтому нельзя выяснить, не шла ли продажа в Швецию с разрешения министра финансов или финляндского сената, каковые выдавались до 2 октября 1915 г., когда Совет министров приостановил продажу жмыхов в Швецию, и поэтому в Кеми и Торнео остались громадные их запасы, которые никто из наших властей не решился, однако, вернуть внутрь России. Если продажа шла с разрешения, то здесь Финляндия ни при чем, потому что фирма немецкая и измена налицо ее, а не Финляндии. Сам Плеве был очень осторожен в своей бумаге 4 февраля и, указав на «упорные агентурные сведения о якобы злонамеренных запасах», счел нужным запросить подлежащее ведомство о статистических данных, могущих уяснить, насколько запасы в Финляндии превышают свою обычную норму. О вывозе же он не сказал ничего.

Следует обождать этой статистики и процесса в судебной палате и получить с Северного фронта новые данные о продаже помимо разрешений. По всей вероятности, данные об обучении финнов в особых германских военных школах такого же «достоверного» характера…

Позже мне удалось узнать из совершенно авторитетного источника, что, действительно, было несколько сот молодых финляндцев, принадлежавших к активистской партии и отправившихся в Германию обучаться военному делу. Их там приняли, обучили и… послали в немецкие войска. Молодые люди были огорошены этой проделкой, всячески протестовали и, разумеется, на этом военноучебная эмиграция сама собою прекратилась.

Разумеется, в своем заключении я не преминул сослаться на авторитет министра статс-секретаря Финляндии генерал-лейтенанта. В.А. Маркова, еще недавно осветившего ряд затронутых мною вопросов. Приведу наиболее интересное из его беседы с журналистами:

«Прежде всего о появившихся в печати сообщениях о будто бы наблюдаемом массовом переходе финляндцами границы с целью пробраться в Германию. „Сведения эти, – заявил министр, – совершенно не соответствуют действительности. С начала войны в Финляндии был введен ряд ограничительных правил для перехода границы. Естественно, что массовый переход нескольких тысяч финляндцев через границу не мог остаться незамеченным и, конечно, не был бы допущен. Больше того, за все время войны у официальных властей ни разу не возникало вопроса о злостном переходе границы финляндцами. Финляндия вполне лояльна по отношению к России и слишком равнодушна к судьбе Германии“».

► Член чрезвычайной комиссии Кривцова, профессор Лозаннского университета Рейс – немецкий шпион, – таковы данные дела.

► Сейчас был у нас на обеде священник 7-го Финляндского стрелкового полка, награжденный офицерским Георгием, как окончивший духовную академию. Молодец малый, статный, подтянутый кожаным ремнем, выправка солдатская, говорит с генералами, держа руки по швам. Шавельский представил его Алексееву, Пустовойтенко и Кондзеровскому.

► Сегодня совсем уехал князь Кудашев. Его провожали Алексеев, Пустовойтенко, Кондзеровский и другие.

► Крупин назначен состоять в распоряжении полковника Базарова при иностранных военных миссиях. На его обязанности, между прочим, надзирать за их размещением и пр. Кондзеровский призвал его к себе и, сказав, что хотя он состоит в ведении Пустовойтенко, но и он, Кондзеровский, имеет дать ему указания, как лицо, ведающее внешней стороной жизни военных агентов. Все указания были очень серьезны: не допускать в гостиницу публичных женщин, смотреть за дисциплиной полевых жандармов, приставленных к агентам, за тем, чтобы внешне этаж гостиницы содержался чисто и опрятно…

► Сегодня был парад батальону Сводного гвардейского полка, которым командует мой товарищ, полковник Андреев. Разумеется, Кондзеровский тоже прилез, здоровался с ними и шел сзади Алексеева, принимавшего парад. Алексеев перед солдатами держится большим молодцом, грудь вперед, говорит бодро и громко.

► Глядя с нами в окно на парад Сводного полка, солдаты которого почти все украшены медалями на Станиславской ленте «за усердие», Пустовойтенко сказал: «Да, вот кажется, что это пустяки, а дай любому левому члену Думы Станислава 3-й степени или пригласи его к высочайшему столу – и они уже неузнаваемы». Носков, конечно, поддакнул и подхихикнул.

► Помощник главного интенданта Военного министерства генерал-лейтенант Богатко назначен главным интендантом Военного министерства. Это дельный человек, только не из мудреных, но честный и разумный.

24-е, четверг

Недавно начальник штаба Черноморского флота капитан Каталинский сообщил через морской штаб свои советы о возможных и желательных общих операциях – это курьезно слышать от человека, совершенно не умеющего направить частичные операции Черноморского флота. Алексеев написал: «Эти стратегические вензеля капитана Каталинского никому не нужны».

► Здешние моряки продолжают обставлять свое управление, истратив уже немало. На последнем докладе дежурного генерала, что надо будет платить за прокат еще новой мебели по 60 р. в месяц, Алексеев написал: «Да когда же кончится эта обстановка?», а утверждая счета на 150 р., заметил там счет на 32 р. за волосяную подушку и написал на нем: «А кому понадобилась волосяная подушечка?»

► Артамонов опять приехал.

► Недавно Кондзеровский представил доклад о том, что ходатайство Эверта о производстве врача штаба фронта в действительные статские советники не подлежит удовлетворению, так как занимаемая этим врачом должность в мирное время не допускает на ней такого чина, – доклад вполне в духе тупого «дежурства». Алексеев написал: «Война дело живое; человек работает, почему его и не поощрить. Надо быть подальше от норм мертвой мирной буквы».

► Кудрявцев и вся комиссия вернулись из Минска. Они занимались два дня; была масса генералов, но не было людей дела, почти не было батарейных командиров. Кудрявцев прав, говоря, что болезнь последних лет – стремление выработать в младших начальниках собственную инициативу, кончилась параличом старших начальников, которые ради этого вовсе отказались от управления войсками, а младшие, как неответственные, переобремененные сознанием своей моральной ответственности, идут очертя голову. Это проходит красною нитью во всю войну. Каждый сваливает ведение боя на младшего, а сам в стороне.

► При призыве офицеров из запаса и отставки совершенно никто не входил, да и не имел права входить, в рассмотрение их прошлого; поэтому все те, кто был выгнан с военной службы за воровство, шулерство, лихоимство и пр., все вошли в армию, – как будто в военное время воинская честь менее ценится и является излишней.

► Сегодня написал заключение по сношению Иванова от 11 марта. Из него видно, как наши военные мало знают и умеют читать и понимать законы. Просто не верится такой путанице понятий, а это факт.

16 августа 1915 г. военный министр генерал Поливанов уведомил начальника штаба Верховного главнокомандующего, что Совет министров признал новое включение территорий в район театра военных действий совершенно нежелательным и нецелесообразным с точки зрения интересов государственного управления, но в то же время не усматривает препятствий к тому, чтобы войсковые учреждения располагались, в случае надобности, также в тыловом районе за чертою театра войны.

Уже в этой телеграмме допущена крупная ошибка, а именно: тыловой район поставлен как бы за пределами театра военных действий, что противоречит не только принятой в армии терминологии, но и классификации этих понятий, установленной ст. 13 Положения о полевом управлении войск; последняя терминологирует ясно: «театр военных действий» сам по себе состоит из двух районов – из переднего, называемого «войсковым», и заднего, называемого «тыловым».

20 августа 1915 г. генерал Иванов ходатайствовал о включении Курской и Харьковской губерний по-прежнему в состав Киевского военного округа, хотя бы без объявления их на военном положении, для размещения в них тыловых учреждений армий фронта; он повторил эту просьбу 28 августа.

Здесь также смешение понятий. Так как генерал Иванов просил о включении двух названных губерний в тыловой район своего фронта, то, согласно, ст. 13 Положения, объявление их на военном положении (каковое обязательно для войскового района) всецело зависело от него самого, если бы губернии были включены в просимый район. 29 августа 1915 г. военный министр ответил генералу Иванову, сообразно приведенным суждениям Совета министров.

1 сентября 1915 г. Иванов вновь ходатайствовал о присоединении к Киевскому округу Курской и Харьковской губерний (но уже без расширения территории театра военных действий), которыми он хотел, однако, воспользоваться для размещения.

Это еще раз показывает, как сбивчивы понятия о подразделении территорий, занятых какими-либо войсковыми частями или учреждениями действующей армии.

Начальник штаба Юго-Западного фронта генерал Саввич телеграфировал генералу Пустовойтенко 2 сентября 1915 г.: «Если генерал Алексеев интересуется личным моим мнением относительно расширения театра военных действий, то я признаю это расширение безусловно необходимым: нельзя лишать армию необходимой ей свободы действий и распоряжений и в то же время требовать от нее успешного выполнения основной задачи – защиты родины. Стеснение армии легко может повлечь для России пагубные последствия, которые министры, конечно, отнесут к вине армии, в то время когда таких результатов не было бы, если бы они нужды армии ставили бы выше всех иных, хотя бы и крайне важных, государственных интересов. Мы уже начинаем чувствовать это стеснение; так, в силу того, что министр путей сообщения не может настоять, чтобы дороги, принимающие от нас груженые вагоны, возвращали нам немедленно такое же число порожняка, у нас парк уменьшается, что отражается на успехе воинских перевозок, как то было с 30-м корпусом, и на эвакуации. Главнокомандующий обязан быть полным и полномочным распорядителем в районе вверенных ему армий, которые должны иметь свободу действий, а следовательно, и необходимое для этого пространство. Возможно, чтобы главнокомандующий разрешал пользоваться территорией театра военных действий учреждениям, не принадлежащим к составу армий, и нельзя допустить, чтобы он вынужден был просить и ожидать разрешения пользоваться своим тылом».

10 сентября 1915 г. Поливанов телеграфировал Алексееву: «Более чем годичный опыт войны указал на появление в пределах территорий, подчиненных полевому управлению, такого рода последствий, которые чрезвычайно тягостно отзываются на жизни остальной части империи, не будучи вызываем, однако, исключительно военными обстоятельствами, но обязанные своим появлением неопытности гражданского управления страною лиц, стоящих во главе управления тылом фронта[71]. Таковые проявления неоднократно служили предметом суждений Совета министров и получили для себя всестороннюю оценку в смысле тяжелого их значения для жизни государства. Отходя от этой точки зрения, надлежало бы стремиться к прекращению всяких прирезок к району, подчиненному полевому управлению».

Во время переписки по этому вопросу выяснилось, что во всех фронтах надо присоединить кое-какие уезды к театру военных действий и одновременно изменить систему управления тылом, против чего возражали лица, коим предстояло потерять ширину своей власти, и прежде всего военный министр. Началась переписка, показавшая, что генералов надо мирить и успокоить. Поэтому 11 сентября 1915 г. Алексеев телеграфировал Поливанову:

«Вопрос, требующий быстрого определенного решения в духе моих представлений, приобрел затяжной характер и переведен на почву личных недостатков деятелей и трудности установить взаимные отношения между известными начальствующими лицами. Это грозит еще более увеличить тот хаос, который уже и теперь царит в устройстве и работе нашего тыла, что неминуемо отразится и на оперативной деятельности армии, и на правильности и своевременности обеспечения всех войсковых потребностей. После мая месяца глубина территории, предоставленной армиям, уменьшилась от 200 до 400 верст; временно отошли от нее хорошо населенные пункты с большим числом помещений и оборудованных складов. Все эвакуированное размещено теперь преимущественно вне армейского тыла, размещено без всякой системы и плана; тыла благоустроенного нет, имеется беспорядочное, случайное нагромождение тыловых войск, учреждений, складов и запасов. Безнаказанно такой порядок продолжаться не может без риска полного краха в делах снабжения, подвоза и оперативных перевозок. Поэтому необходимо незамедлительное решение вопроса расширения тыла на началах существующего закона, то есть подчинение главных начальников округов начальникам снабжений. Где нужна единичная воля и власть, где нужна быстрота приведения в исполнение решений, там не может быть допущено существование двух независимых начальников. Центральное ведомство и главнокомандующие будут поглощены разбором пререканий, взыскиванием компромиссов, будет страдать дело и важнейшие интересы армии. Если годичный опыт указал на недостатки управления, нужно указать эти недостатки, потребовать устранения их, заменить лиц, не отвечающих своему назначению, но не отказываться от Полевого положения и не переходить к опасной импровизации». Это все было ответом и на желание Военного министерства сохранить власть начальников военных округов, тогда подчиненных в тылу ему; оно не хотело отказаться от власти над тем, что законно должно было перейти в театр военных действий.

17 сентября 1915 г. помощник военного министра генерал Беляев уведомил начальника штаба Верховного, что 14 сентября последовало высочайшее соизволение на присоединение к Киевскому округу Курской и Харьковской губерний, но без предоставления главнокомандующему армиями фронта права объявлять эти губернии на военном положении. В случае же необходимости такового объявления главнокомандующему надлежит войти с предоставлением в штаб Верховного для соответственного сношения с военным министром и испрошения высочайшего повеления. Там же указано, что Киевский округ подчиняется главнокомандующему армиями Юго-Западного фронта, то есть что он, как это и есть доныне, включен в тыловой район предоставленного его ведению театра военных действий.

Такое высочайшее повеление не согласуется с точным смыслом ст. 6 и 13 Положения о полевом управлении войск и является умалением прав главнокомандующего фронтом, который объявляет военное положение в тыловом районе по своему желанию, не испрашивая на это особого разрешения.

Если же считать, что высочайшее повеление 14 сентября было, в сущности, плохо кодифицированной отменой этого права и, таким образом, изменило часть указанных статей «Положения» и на все будущее время, то все-таки факт принадлежности тылового района без объявления в нем необязательного для него военного положения к театру военных действий остается в полной силе.

Поэтому, когда главнокомандующий армиями Юго-Западного фронта обращается 11 марта к начальнику штаба Верховного с указанием, что Курская и Харьковская губернии составляют тыловой район вверенного ему фронта, целиком состоящий в театре военных действий; когда он сообщает ему, что в этих губерниях до сих пор введена лишь частичная военная цензура, и когда просит ныне распоряжений о введении цензуры в полном объеме, то этим он еще раз обнаруживает незнание Положения о полевом управлении и Положения о военной цензуре, которое устанавливает как обязательную норму, чтобы на театре военных действий применялась цензура в полном объеме, что самому главнокомандующему и следовало сделать еще в сентябре 1915 г…

► Генерал-майор Егорьев назначен исполняющим должность главного полевого интенданта. Значение его при Шуваеве будет ничтожно, да и хорошо – заурядный деятель.

► Временно вместо Кудрявцева, которому поручено написать сводку критических отзывов о последних операциях, Северным фронтом у нас будет ведать Носков. Это ему не очень нравится.

► На Юго-Западном фронте у нас целая бельгийская бронеавтомобильная рота со всем бельгийским личным составом. Начальник ее переменился, и теперь сюда приехал новый, который на днях и отбывает на фронт.

► Нет-нет да и попадется указание на «растлевающее» направление «Киевской мысли», очень распространенной в районе Юго-Западного фронта. Чувствую, что закроют ее.

► Татаринов донес, что недавно Румыния дала Германии вывезти 1 000 000 тонн маиса для скота. Немцы насмешливо пишут, что это – «самая большая победа союзников за март 1916 г.».

25-е, пятница

Министр земледелия Наумов телеграфировал Алексееву: «24 февраля я обратился к вашему высокопревосходительству об освобождении на время сева населения от окопных работ. Просьба моя была уважена; ныне киевский губернатор и Южно-Русское общество поощрения земледелия телеграфно сообщают мне, что наряду с освобождением населения от обязательных работ введены добровольные работы за повышенную плату, что отвлекает всех рабочих от сельскохозяйственных работ и грозит громадным недосевом в ближайшем тылу армии. Поэтому просят не привлекать на время сева ни на принудительные, ни на добровольные работы по повышенным ценам, освободить на это время все взятые подводы и разрешить отпуск на сельскохозяйственные работы нижних чинов тыловых воинских частей в районе их расположения. Изложенное сообщаю на усмотрение вашего высокопревосходительства с усердной просьбой удовлетворить ходатайство, поскольку это допустимо военными требованиями».

► Мое заключение по запросу Иванова не удовлетворило Ассановича: «Как можно писать, что все не знают закона? Ведь думали же все о чем-нибудь?!»… И потому он пошел еще дальше: смешал военное положение с полным объемом цензуры и предложил просить высочайшего соизволения на введение последней… Пустовойтенко согласился с его заключением, не узнав, правда, о моем, вовсе не доложенном ему. Канцеляристы! Как рабски настроена у них вся психика.

► Шуваев на днях телеграфировал Алексееву, что хотел бы испросить высочайшее повеление на предоставление военному министру права производить инспектирование всех частей и учреждений армии в отношении снабжения всеми видами и предметами. Конечно, Алексеев написал на телеграмме: «Согласен». Любитель ширм и закрытых дверей, Кондзеровский пометил после этого на телеграмме красным карандашом: «Ого!!!» В этой пометке вся боязнь канцелярской души. Кстати, вообще, резолюции Кондзеровского (на бумагах, не идущих к начальнику штаба) таковы, что, совершенно вопреки закону (положению о письмоводстве), подчиненные никогда не знают по ним, какое сделать исполнение. Он предоставляет им это после доклада, но и тогда резолюцию свою не меняет: на случай чего скажет, что доверил этот вопрос такому-то, а тот не сумел…

► Сегодня граф Замойский привез слухи, что Фредерикс, Воейков и Распутин устраняются… Все отказываются верить, а я, после прочтения передовой статьи в «Русском чтении» генерала Дубенского от 23 марта, думаю, что это возможно, иначе этот императорский лакей не посмел бы говорить так дерзко о «русских немцах», о «баронском крае, где враги России просто открытые», о том, что «должно раз навсегда изгнать тевтонов из русской земли». Генерал дошел даже до такой храбрости: «Если многие внутренние немцы явно не предатели, не изменники, то в огромном большинстве все-таки им чужда, враждебна русская жизнь и наша православная вера»… «Стонет русская земля от этих друзей Вильгельма, от этой шайки внутренних наших врагов, изменников и предателей».

► Куропаткин сейчас в Выборге на осмотре крепости.

► В Ризе перевезены сегодня обе пластунские бригады, посланные отсюда с фронта. Юденич сам был там во время их высадки и остался доволен. Воспламеняющийся Николай Николаевич по этому поводу уже в восторге от услуги Черноморского флота и т. д. Конечно, ничего особенного.

► Оказывается, за неделю до 5 марта Рагоза приехал в штаб Плешкова, чтобы познакомиться с ним, пообедал, в общем, пробыл не более часа – и все. Больше он не был, а войск и района II армии так и не видел. Эверт, конечно, тоже… Вот это наше высшее командование! В начале операции Рагоза считал безусловно необходимым артиллерийскую подготовку измерять днями, а в конце настаивал на часах.

► Артамонов поехал сегодня в Бердичев к своему покровителю Иванову.

► Лечицкий заболел крупозным воспалением легких. Не знают, кому временно дать его армию – нет генералов…

26-е, суббота

Царь выезжает сегодня из Царского Села и в 8 ч вечера 27-го прибывает на Юго-Западный фронт производить смотры.

► При Ставке вот уже несколько месяцев организовано свое контрразведочное отделение; начальником его подполковник Озеровский, тоже жандарм, переодетый в штабную форму. На организацию отпущено было 3000 рублей.

► Ввиду слухов, что Николай Николаевич ездил недавно в Царское Село для совещания о перемене членов правительства, запишу, что до вчерашнего дня он еще не трогался с места, вероятно, не тронется и дальше.

► Наши офицеры Генерального штаба взволнованы слухом, что пособия на Пасху отменены. Неподвижный полковник Балашов, никогда не бывавший у нас в аппаратной, признал этот вопрос таким важным и срочным, что вчера сам явился в аппаратную, отправил в Главный штаб запрос, выдают ли там и кому, и разговаривал по аппарату с офицером дежурства Юго-Западного фронта – до него дошли слухи, что там уже роздано, и очень много: дежурный генерал фронта получил-де 18 000 рублей. Ответили, что еще нет, но будут награждаться… Вот это, конечно, дело стоящее, чтоб похлопотать и побеспокоиться!..

► Смерть М.М. Ковалевского прошла здесь совершенно незамеченной – этот человек им незнаком ни по литературе, ни даже по газетам.

► Приехали на совещание по вопросу о пополнении армии лошадьми бывший министр внутренних дел князь Щербатов и управляющий государственным коннозаводством генерал-лейтенант Павел Александрович Стахович. Внешне Щербатов производит очень симпатичное впечатление. Совещание происходило после обеда в зале «Бристоля», под председательством Алексеева.

► Сегодня же прибыл новый директор дипломатической канцелярии камергер Базили. Что-то очень придворно вылощенное и дипломатически-прилизанное.

► Беляев и Лукомский, оба помощника военного министра, уходят. Это хорошее начало Шуваева. Пора оздоровить мертвую канцелярскую атмосферу петроградских мирных конюшен. Лукомский женат на дочери Сухомлинова, известен тем, что сочинил для себя особый орден – Владимир на Георгиевской ленте – за удачное проведение мобилизации, которой он заведовал в управлении Генерального штаба. Это мне напоминает, как один поп в Новогородской губернии показывал мужикам и бабам палец святых Бориса и Глеба, – народ валил к частице братских мощей с подводами хлеба, яиц, полотенец, холстов и пр.

► Сегодня был здесь генерал-майор Вышинский, бывший командир гренадерского лейб-Эриванского полка, форму которого любит царь; он назначен помощником генерал-квартирмейстера Кавказской армии. Офицеры полка провожали его очень тепло, что и проявилось в их телеграмме на имя царя. По общим отзывам, это хороший человек и отличный военный. Недавно начальник гренадерской дивизии, в которую входит Эриванский полк, осматривал полковые окопы. Его сопровождал Вышинский.

– Какие у вас плохие окопы.

– Вашество, мы рады и им, никогда лучших не имели.

– Здорово, молодец!

– Здравия желаем, ваше высоко-ство.

– Здорово, молодец! – второму.

– Здравия желаем…

– Здорово, молодец! – третьему.

– Здравия…

– Как это они у вас не знают, как надо отвечать генералу.

– Вашество, у нас никогда ни один генерал еще здесь не был.

► Сегодня вернулся из своей поездки во Францию подполковник Андерс. Он пробыл на французских позициях 10 дней, был в Вердене и утверждает, что французы его отстоят.

► Алексеев теперь целыми днями пишет что-то к совещанию 1 апреля.

► Временно VI армией командует Гулевич, состоящий в распоряжении главнокомандующего Северным фронтом. Горбатовский армию еще не принял, сдавая свою Радко-Дмитриеву.

► Главноуполномоченным Всероссийского земского союза князем Г.Е. Львовым была послана следующая телеграмма Брусилову: «Главный комитет Всероссийского земского союза приветствует вас, глубокоуважаемый Алексей Алексеевич, выдержавшего самые тяжелые испытания великой войны, закаленного в самых тяжелых боях, стойкого духом, славного полководца, как давно желанного высокого руководителя армиями Юго-Западного фронта. Сливаясь все теснее и теснее в полуторагодовой работе на защиту родины с нашей дорогой армией, мы, земские люди, всегда с благодарностью вспоминаем ваше имя. Вы первый открыли общественным силам доступ к армии, призвав на помощь VIII армии отряд Всероссийского земского союза. Благодаря вам мы работаем на фронте. Ваш острый дальновидный взгляд провидел в свое время дальние горизонты. Да поможет вам Бог в вашей новой предстоящей работе на пользу родине на новом высоком посту». Брусилов ответил: «Глубоко тронут и бесконечно признателен за дорогое внимание и пожелание. Да поможет Господь нам всем, русским людям, соединившимся в общем усилии, побороть врага во славу и счастье государя и России». Многим не особенно-то по носу такое приветствие.

27-е, воскресенье

Андерс рассказывает многое, уже известное мне от Ермолаева. Поразительны порядок в тылу французов, снабжение, довольствие – все это бросается в глаза своей деловой организованностью. Штабы расположены очень близко к линии окопов, штаб Жоффра всего в 25 верстах; снарядов не считают. В Париже цены на продукты поднялись всего на 20–25 %; никаких острых вопросов рынок не знает. Жоффр очень суровый на вид и не менее резкий и решительный в деле. Его очень боятся. Когда председателем Совета министров был его враг Галиени, Жоффру было особенно трудно поддерживать свой авторитет; вмешательство Галиени и Совета министров в военное дело происходило иногда в очень неприятной для него форме. С Брианом, его единомышленником, дело идет иначе. Однако все-таки Совет министров все время обнаруживает тенденцию вмешательства. Это создает совершенно особые условия командования. Каждый депутат парламента имеет право объезда и проверок фронта в смысле довольствия и пр. Жоффр ни одного из них не принимает, чем многие недовольны, но все понимают, что только при этом условии никто не может обвинить его в сочувствии кому-либо.

Наш Жилинский держит себя там очень важно.

Во Франции до 400 наших пленных, бежавших от немцев. Чтобы не возить в Россию, их устроили рабочими на заводы, что не обошлось, однако, без неудовольствий и иногда прямого протеста. Везти их сюда надо через Швецию, что может осложнить вопрос по ее нейтральности, да и провоз каждого обошелся бы в 400–500 р. Курьезное заявление сделал один из пленных Жилинскому, который хотел их всех осмотреть. Он пожаловался на пищу. Жилинский был очень удивлен. «Да что же, ваше высочество? Вот и вчера дали сырую говядину и коровий кал!» Оказывается, дали бифштекс со шпинатом…

Недавно двое прибежали из Бельгии, где немцы заставили их рыть окопы. Одного из них, по темноте, бельгийцы даже подстрелили. Когда все это выяснилось, его свезли в лазарет, там за ним ходила королева, его засыпали подарками и окружили всяким вниманием.

Оригинально был принят Андерс бельгийским королем. Ему было назначено явиться к 9 ч 30 мин утра. Небольшой домик; в передней комнате сидел какой-то майор. Андерс явился. «Да, да» – и тот постучал в дверь. Оттуда: «Entrez» – и Андерса ввели в кабинет короля. Последний встретил его стоя; на груди Георгий, который он надел для приема русского офицера.

Под Верденом французы потеряли в первый месяц 150 000 человек, из них около 20 000 из цветных войск попали в плен. Эти чернокожие не умеют сидеть в обороне и очень отчаянны при движении в атаку. Когда они доходят до неприятеля, бросают ружье, которому перестают доверять, и просто двумя руками душат немцев, – это их всегдашний прием расправы. Вскоре цветные войска были убраны во вторую линию, и пленение прекратилось. Немцы потеряли за первый месяц 250 000 человек.

Китченер поражает своей фигурой – худой, прямой, стройный, с прекрасными пушистыми усами. Он произвел на Андерса особенно сильное впечатление. Просил его передать Алексееву, что так как Англия должна была создать свою 4-миллионную армию почти из ничего, то ее заводы и фабрики обременены заказами на себя, и потому просил нас направлять заказы к ним в последнюю очередь, когда уж все другие способы исполнения окажутся невозможными. «Мы охотно исполняем все ваши заказы, смотрим на них, как на свои, – сейчас нет дела нашего и не нашего, но все-таки нам естественно в первую очередь думать об английской армии».

Французы произносят фамилии своих соотечественников немецкого происхождения так: Herr – Эр, Oberhauser – Оберозе. При таком произношении никто и не догадывается об истинной транскрипции. Anders – Ander, так его все и называли. Приемная нашего военного агента во Франции графа Игнатьева полна всякого рода коммерсантами, исполняющими наши военные заказы, и представителями наших ведомств; это – муравейник.

► 1 апреля прежде всего будут обсуждаться причины неуспеха мартовской операции. Алексеев сам написал три страницы, затем замечания великого князя Сергея Михайловича, Михальковича, еще другие и собственные Кудрявцева. Последний возмущен страшно. Оказывается, у Плешкова артиллерия была поставлена так, что стрелять могли только 20 % батарей, остальные ничего не видели. Но все-таки и они стреляли.

– Да как же вы стреляли?

– А так, просто соблюдая направление…

Сергей Михайлович был также возмущен, что и высказал на минском совещании. Плешков, подобно Рагозе, тоже не объехал войск, не осмотрел позиции. Штаб его был очень мал, люди сбились с ног… Никакого общего руководства, составленного сообразно опыту войны, нет и у наших артиллеристов. Словом, все в развале. Только теперь Кудрявцев понял, почему Ермолаев возмущался самым словом «ножницы»; только теперь ему стало ясно, что эти резатели – ответчики за отсутствие артиллерийской под

готовки, что это – люди, преступно обреченные на верную смерть. Теперь ему ясно, что ни о каком наступлении нам думать нельзя, а надо скорее и глубже зарыться в землю и бетон и, хоть сидя там, начать изучение тех указаний, без которых нельзя начинать наступление ни одному роду оружия. А между тем в массе войсковых частей посланные им еще в январе «Общие указания» до сих пор не получены, валяясь, как я и предвидел, в штабах… Итак, валяется в углах все, что печатается и посылается отсюда. Все начальники знают обычную цену всяким печатным «наставлениям», «инструкциям» и т. д., – они сами прибегают к этому средству, когда нужна типографская отписка… С другой стороны, получившим, за массою ежедневного дела, не всегда есть время начинать изучение. Создается заколдованное кольцо…

► В 6 ч вечера 24 марта прибыл в Бердичев Брусилов и 25-го начал принимать фронт. Обед штабных 24-го, когда Иванов сидел с Брусиловым рядом, прошел в каком-то молчании; упорно молчал сам Иванов.

► Совещание по конскому вопросу кончилось, и сегодня все разъехались. Щербатов и Стахович настроены довольно пессимистически, и, по их мнению, вопрос о пополнении лошадей стоит вовсе не благополучно. Другие члены с этим не согласны, находя, что при общей численности лошадей в России к объявлению войны в 30 000 000 можно было дать армии к началу войны 800 000—1 000 000 и затем пополнять ежегодную убыль в 60 %, то есть за два года войны дать еще дважды по 600 000, а всего менее 2 500 000; нетрудно-де дать еще и на третий год и истратить всего 3 миллиона лошадей. Таковы данные кабинетной статистики Генерального штаба. Благодаря злоупотреблениям, в отделениях ремонта, например на Юго-Западном фронте, состоит негодных 60 % лошадей.

► Первая аудиенция Беляева у Шуваева продолжалась всего… четыре минуты. Он уходит. С Лукомским было иначе. Тот спросил, считает ли Шуваев, что он ему нужен. Шуваев ответил, что ничего против него не имеет, но что если сам Лукомский хочет поременить свою службу, то готов ему помочь. Лукомский решил уйти. Говорят, что помощником военного министра будет рыжий Данилов; на должность начальника Генерального штаба называют Гулевича.

► Оказывается, с гибелью «Португалии» не совсем так, как печатается у нас. Во-первых, недавно французы также атаковали австрийское госпитальное судно, но вовремя скрылись; во-вторых, немецкая подводная лодка видела наш миноносец, который решил прикрыться «Португалией» и потому скрылся… В-третьих, сообщив туркам о том, что будет идти госпитальное судно, мы не сообщили об этом германцам, что должны были сделать.

► 14 марта генерал-квартирмейстер Западного фронта прислал Пустовойтенко донесение начальника штаба 24-го армейского корпуса генерал-майора Вейля от 26 февраля о том, что во врачебных и питательных организациях, расположенных в районе корпуса, «устроилось не мало евреев», которые оказывают особое внимание своим, чем возмущают христиан. В доказательство приведено несколько фактов… 19 марта Алексеев положил резолюцию: «Пора прекратить на пагубу дела и интересов России земскому и городскому союзам давать места в своих организациях евреям, ибо дело окончится тем, что придется властно выслать их всех из пределов театра войны». Об этом сегодня написано князю Г.Е. Львову, но в более мягком тоне.

28-е, понедельник

М.С. Попов говорит, что из всех офицеров, служащих в Главном управлении военных сообщений, на своем месте только Тихменов, начальники почтово-телеграфной и этапно-транспортной части управления полковники Загю и Бармин; все остальное самое серое, посредственное, не имеющее никакого понятия о своем деле; разумеется, это не относится к самым младшим. Теперь Попов часто дает свои заключения и вообще по гражданским делам Ставки, подчеркивая этим то, что Генеральный штаб не сознает и доселе: что ни одна большая территориальная военная командная единица не может жить без специального юрисконсульта по массе вопросов гражданского управления. Генеральному штабу это неясно; они учили законоведение, статистику, историю – значит, знают все, что надо и можно знать для гражданского управления занятой территорией…

Скрынников и Сазонов – наши военные юридические полковники, поражают своей юридической безграмотностью, и Попов просто не верит, что они могут носить знак юридической академии. На степень подготовленности А.А. Лодыженского к управлению гражданской канцелярией указывает необходимость со стороны Попова разъяснять ему, например, азбуку управления губернией, что оно ведется не из канцелярии губернатора, а из губернского правления. Вопросы Лодыженского бывают до того смешны, что просто надо поражаться, как мало знает гражданскую жизнь сам Алексеев, если мог утвердить его в должности.

► Кудрявцев составил очень резкую записку о последней операции и наговорил таких вещей по адресу артиллеристов, что ждет бури со стороны великого князя Сергея Михайловича.

► Когда в Минске на совещании выяснилась неприглядная картина всей операции, наивный Эверт, обращаясь к присутствующим, спросил их: «Господа, неужели нас ничему не научили 20 месяцев войны?»

► Гулевич получил 42-й корпус.

Который раз приезжает генерал-лейтенант Воронин; вот пластырь, который не отстанет от Ставки, пока его не приклеют куда-нибудь; он командовал 22-й дивизией, потом корпусом, но смещен. Начальником штаба дивизии у него перед объявлением войны был полковник Базаров.

► Только немногие вдумывающиеся люди понимают, что война нами выиграна не будет. Может быть, помогут выиграть ее для Согласия союзники, но не мы и не для нас. Наше дело кончено и ясно: мы ничему не научились и потому отстали от противника, учившегося и учащегося каждый день.

► Разведывательная работа штабов фронтов и Генерального штаба свелась к столь любимым повсюду «сводкам». «Сводка» – это спасательный круг, который надевает на себя начальство разведки, когда наступает момент представления отчета о деятельности за неделю или за месяц. На две трети они составляются по… иностранным газетам. Да другого и не может быть: кто же у нас имел понятие о разведке в мирное время? Кем и где она велась?

► На вопрос Попова к офицерам и чиновникам, работающим в этапно-транспортном отделе главного управления военных сообщений, нет ли каких-нибудь руководств, инструкций, указаний и т. д. по этому сложному и очень важному делу, они ответили, что ничего, кроме «Положения о полевом управлении», не знают… Начальником этапно-транспортного отделения является статский советник Сергей Алексеевич Строганов, отличающийся грубостью, неотесанностью и департаментскою важностью.

29-е, вторник

Шуваев телеграфировал Алексееву: «Государь император 28 сего марта высочайше повелеть соизволил: 1) возложить на военного министра общее руководство и наблюдение за деятельностью всех артиллерийских, военно-технических и интендантских управлений, учреждений и заведений, расположенных как во внутренних округах, так и на театре военных действий; 2) предоставить военному министру право осматривать лично или через доверенных лиц все войска, управления, учреждения и заведения действующих армий в отношении снабжения их установленными запасами и разными видами довольствия».

► Во время Японской войны у нас был шпион из старших служащих завода Круппа, сообщавший нашему военному агенту в Берлине о дне и часе каждой отправки орудий японцам, месте погрузки и перегрузки, сроках прохода портов и прочее. За это он получал по 1000 рублей в месяц. Эти сведения наш военный агент своевременно сообщал Генеральному штабу – и хоть бы один транспорт был уничтожен! Вот какая была и есть у нас разведка.

► На заседании в Париже соединенного военного совета Жилинский вдруг брякнул, что посланные нам итальянцами ружья Гра никуда не годятся и потому они даны молодым солдатам для строевых занятий… Итальянцы возмутились, потребовали не заносить пока этого в протокол, спрашивали, зачем же тогда Россия все время заказывает патроны, и запросили Сазонова. Тот сообщил об этом Алексееву. Последний написал на телеграмме министра иностранных дел: «Я ему такого поручения не давал» и послал к Сергею Михайловичу. Тот прибавил: «А я тем паче». Пришлось извиняться за этого услужливого… медведя. Теперь итальянцы просят не посылать к ним для ознакомления на фронт Жилинского, если думали это сделать, а прислать другое лицо.

► Генерал-адъютант Трепов был командирован царем в Финляндию и, изучив вопрос, пришел совершенно к тем же выводам, что и я: все это раздуто жандармами и Бонч-Бруевичем. Какое трогательное единогласие…

► Недавно немцами с цеппелинов сброшена к нам прокламация, повторяющая с маленькой вариацией карикатуру о царе, Вильгельме и Распутине из Fliegende Blatter, о которой я же писал.

► Германия дает Турции 100 000 пленных мусульман, взятых ею на русском и французском фронтах; Турция уже отпустила кредиты на содержание 40 000; первая партия в 400 русских и 5000 марокканцев уже прибыла в Константинополь. Вся турецкая армия сейчас состоит из 54 дивизий, из них 10 по 12 батальонов и 44 по 9 батальонов. От Германии Турция получила 120 000 русских ружей.

► Стали разгружать в Белом море привезенные в январе винтовки: Лебеля – 30 688, Гра – 73 777 и 25 000 осветительных гранат.

► Приехал «Илья Муромец» Шидловский.

30-е, среда

С образованием морского штаба Верховного главнокомандующего Балтийский флот обособился от VI армии. Результаты налицо: сегодняшние телеграммы Сиверса Алексееву: «Распоряжения по артиллерийской и инженерной подготовке побережья Рижского залива сделаны. Оборона островов составляет задачу флота, который ныне не подчинен главнокомандующему, а потому и общего начальника обороны островов и побережья нет». «Штаб VI армии просит указаний штабу командующего Балтийским флотом об осведомленности его о расположении войск на Моонзундских островах и об инженерной обороне районов, непосредственно прилегающих к району VI армии. Они сами просили об этом, но командующий Балтийским флотом не удовлетворяет их просьб…»

► Николай Николаевич просит Алексеева ходатайствовать о производстве в генерал-лейтенанты Болховитинова, оказавшего немалые заслуги по выработке Эрзерумской и предыдущей операций. Это действительно порядочный начальник штаба.

► Слухи об уходе Фредерикса и Воейкова крепнут. Называют уже и заместителей: для первого – князя Кочубея, главноуправляющего ведомством уделов, для второго – Княжевича, теперь губернатора, раньше командира Крымского полка.

► Читаю сейчас кое-какие основные сочинения по Японской кампании; оказывается, они неизвестны многим нашим офицерам Генерального штаба…

► Пустовойтенко сообщил Лебедеву, что Алексеев согласен, чтобы 3-батальонные полки не развертывались в 4-батальонные, но просит принять все меры, чтобы дивизии на Западном фронте были доведены до штата.

► Пустовойтенко написал генерал-квартирмейстеру Генерального штаба, что впредь о каждом иностранном корреспонденте, просящемся на фронт, желательно иметь следующие сведения: 1) подданство, 2) от каких редакций представил письменное удостоверение о своей профессии, 3) кто письменно рекомендует, 4) давно ли находится в России, 5) какими языками владеет, 6) «не проходит ли по контрразведке», 7) мнение министра иностранных дел, что из себя представляет, насколько расположен к державам Согласия, и в частности к России, и насколько желательно допущение в армию, притом в какой степени: возможно шире или на известных условиях, 8) мнение Главного управления Генерального штаба о личности и о возможности допущения в действующую армию.

31-е, четверг

Сегодня утром приехали главнокомандующие фронтами; Брусилов будет вечером. Эверт и Куропаткин пришли в собрание завтракать, с ними Квецинский и Сиверс, а Иванов остался у себя в вагоне, отдав, однако, утром «визит» Алексееву. Это – демонстрация. Эверт вошел в зал вместе с Сергеем Михайловичем, у которого был до того. Со мной за столом завтракал адъютант Эверта капитан Некрасов; недалекий человек, – можно было бы взять что-нибудь получше; говорит, что расшифровка почерка генерала отнимает у адъютантов много времени. Эверт прост, спокоен, несуетлив, но в нем все-таки так и бьет «я – главнокомандующий». У Куропаткина ясно другое: «терпение, доверие, и я покажу, что заслуживаю вашего внимания». Сиверс – здоровый малый, с рыжими усами, не раз бывавшими в стакане зелена вина. За столом сидели: слева от Алексеева Куропаткин, справа – Сергей Михайлович, за ним Эверт.

► Потери в мартовскую операцию на Западном фронте (II армия) до 90 000 человек! 65 000 раненых; 5000 и 77 офицеров пленных, 5000 убитых не подобраны; остальные убитые; масса с отмороженными ногами (после воды днем, люди с мокрыми ногами стояли в ночной мороз): на Западном фронте 12 000 человек и на Северном – 9000. Ужас! На Северном фронте V армия – 38 000. С 8 по 14 марта V армия захватила у противника всего 40 квадратных верст.

► 28 марта в Москве умер генерал от кавалерии Плеве. Накануне он пожелал присоединиться к православию, что и совершил священник Богословский. Плеве находился в университетской клинике нервных болезней; он приехал в Москву сразу после увольнения, жил на квартире при штабе Московского военного округа и сразу стал лечить нервы, расшатанные переутомлением. Умер от кровоизлияния в мозг.

► Адъютант Квецинского прапорщик Н.А. Масловский говорил, что суета с приказаниями и директивами во время операции шла ужасная; половина отменялась, в другие вводились дополнения и т. д. На фронте винят Плешкова и Сирелиуса. Последний был уже четыре раза устраняем, но какая-то бабушка ему очень ворожит. Он совсем плохо распорядился артиллерией. На фронте вся операция считается кошмарно неудачной. Квецинского хвалят за его искренность, прямоту, порядочность и говорят, что он работает хорошо и очень много: почти всегда до четырех часов ночи, а иногда и позже, как, например, 30 марта – до 8 ч утра без отдыха. Ему некогда читать газеты, поэтому во время ужина адъютант читает ему самое интересное. Он не ложится спать раньше 5 ч ночи, часто в 6–6т/2 – и в половине десятого уже на ногах; днем спит полтора часа. Немало времени он тратит на беседу с докладчиками и приезжающими. Гулевич все кончал к 1½ ночи, а этот никак не может. Эверт спит довольно: с 1^1/2—2 ч ночи и еще днем часа три. Он тоже много работает, во все вникает и серьезно относится.

► За обедом Иванов тоже не был. К присутствовавшим за завтраком прибавился Шуваев, приехавший в экстренном поезде: вагон-микст и его – великолепный, просто редкостный по роскоши вагон, сделанный еще, конечно, для Сухомлинова. Шуваева мы все ждали. Кондзеровский принимал горячее участие в видимой организации этого ожидания. Шуваев вбежал, почти как юноша, и был очень подвижен. Он не изменился, так же любезен и прост со всеми.

► Сегодня и вчера Алексеев никого не принимает с тонущими делами, готовясь к совещанию.

► Все высшие чины встречают сегодня царя в 9 ч 30 мин вечера. Академик князь Б.Б. Голицын с Шидловским на «ты»… Куропаткин и за обедом и после обеда так же чинно и истово принимает наши поклоны, как и утром.

► Сегодня высшим чинам роздана секретная «Записка по поводу выполнения операций на Юго-Западном фронте в декабре 1915 г. и Северном и Западном в марте 1916 г.». Она написана частью Кудрявцевым, частью Борисовым, частью же самим Алексеевым, но и часть Кудрявцева последним сильно выправлена. Борисов выбрал все, что касается VII армии Щербачева в Буковине и IX армии Лечицкого на Стрыне. Не делая никакой ошибки, «Записку» должно считать выражением мнений и взглядов Алексеева, и от этого она приобретает особенный интерес и значение. Это – первый опыт разбора операций со стороны Верховного командования. Не очень-то он приятен Иванову и Куропаткину, но главное – Эверту, Щербачеву, Рагозе и Гурко. Завтра «Записка» посылается во фронты для раздачи всем начальникам дивизий и командирам корпусов. А какое заблуждение в армии, а отсюда и в печати! Там некоторые считают, что декабрьская и особенно мартовская операции дали положительные результаты. В этом сходятся «Речь», «Русское слово», «Новое время» и даже «Русские ведомости».

Привожу наиболее интересные извлечения из «Записки».

Подготовка начальствующих лиц и штабов

В обеих операциях среди начальствующих лиц не было той веры в успех предприятия и той нравственной подготовки, при которых только и можно ожидать удачного выполнения прорыва неприятельской сильно укрепленной позиции, упорно обороняемой.

Выразилось это:

1. В отсутствии тщательной, широко и всесторонне обдуманной подготовки операции во всех ее частностях, в отсутствии затем готовности старших войсковых начальников и штабов давать подчиненным инстанциям определенные, ответственные указания. На младшие инстанции и отдельные рода войск переложена была существенной важности работа по выполнению первоначальной полевой, а не кабинетной подготовки операций. Причины этому были различны; между прочим и та, что исполнительная власть выпадала на долю начальников и штабов, незнакомых с районом действий, куда они прибывали перед самым почти началом операций.

Едва ли можно признать желательным передачу командующим II армией управления корпусами, назначенными для выполнения важнейшего акта – прорыва, в руки импровизованных командующих группами и оставление в непосредственном своем подчинении корпусов на пассивных участках. В левой ударной группе II армии отсутствовала общетактическая полевая оценка выбранной артиллерийской позиции, так как личного осмотра на местности этой позиции как старшими начальниками, так и офицерами Генерального штаба сделано не было.

2. В несогласованности действий артиллерии с пехотой, в неумении идти навстречу пехоте в деле всесторонней подготовки атаки со стороны вспомогательных родов оружия; часто артиллерия являлась бессильной зрительницей гибели пехоты, захватывавшей не раз неприятельские укрепления (главным образом в 1-м армейском и в 1-м Сибирском корпусах), а пехотные поддержки, не имея инженерной подготовки в виде оборудованных плацдармов, таяли бесцельно под артиллерийским огнем противника (особенно на участке 36-го корпуса).

3. В отсутствии мужественной настойчивости у артиллерийских начальников твердо и решительно заявить о несоответствии условий, в которые их ставили для выполнения возлагаемых на них задач, имея в виду ожидаемые от артиллерии результаты.

Выбор участка для атаки

(Указав условия выбора такого участка, как то: удобство наблюдения за падением снарядов, сведения об укреплениях противника, выпуклость в нашу сторону полосы противника, удобство подвоза и удобство маневрирования, «Записка» продолжает:)

Погрешности против сказанных общетактических условий замечались в наших последних боевых действиях весьма часто.

I. К выполнению задачи приступали, имея целью прорвать расположение противника, без особой подготовки, по приемам полевого боя.

Укрепления же противника, особенно в Буковине и на Стрыпе, оказались настолько сильными и сложными, что взять их и тем более удержаться во взятом и развить успех глубже без надлежащего сближения с противником (при помощи окопов) и последующей подготовки было весьма трудно.

II. Ширина или протяжение прорыва, по опыту наших наступлений Юго-Западного фронта и особенно II армии в марте, недостаточна; достигавшие известного успеха наши войска, врывавшиеся в расположение противника, простреливались затем насквозь с обоих флангов, несли значительные потери, не имея возможности закрепить за собою захваченное для развития отсюда дальнейшего успеха. Приносимые жертвы оказались напрасными.

Опыт, как французский, так и наш собственный, указывает, что фронт атаки должен быть не менее 20 верст, достигая по возможности до 30.

Выбор участка для непосредственного удара происходил без основательного изучения свойств неприятельской позиции, и в районе, например, V армии избирались короткие вогнутые участки расположения, чем еще более облегчалась для противника возможность поражения нас с обоих флангов огнем.

III. Участок местности группы генерала Плешкова для атаки выбран с артиллерийской точки зрения особенно неудачно:

а) наблюдение за падением снарядов было в большинстве случаев невозможно, так как почти все постройки противника прикрывались лесом;

б) подвоз снарядов нельзя было вести иначе, как по отвратительным проселочным дорогам, превратившимся, вследствие весенней оттепели, в сплошную грязь;

в) лесистость занятой противником полосы не позволяла сделать предварительную разведку его построек достаточно тщательно, и более или менее определенные сведения имелись лишь об опушке неприятельской укрепленной полосы, глубина же неприятельского расположения оставалась неисследованной;

г) болотистая местность перед атакуемым участком не дала возможности выбора артиллерийских позиций, и вся артиллерия принуждена была стоять только в двух группах, причем первоначальное расположение артиллерии оказалось очень далеким от неприятельских укреплений, а дальнейшее маневрирование, особенно тяжелой, артиллерии было значительно затруднено, вернее – почти невозможно;

д) кроме того, выбранный участок неприятельской позиции нельзя было считать более слабым по силе укреплений, чем другие участки. Здесь укрепление противником позиции производилось у себя в тылу в то время, когда еще немецкая передовая позиция шла по реке Мяделке до мест. Козяны, почему работы велись без всяких помех со стороны нашего огня, и когда позиция на фронте реки Комайка – Лапинский лес – Можейки была закончена, тогда немцы бросили линию реки Мяделки и отошли на готовую позицию, уничтожив деревни в оставляемом районе. На других участках к югу немцам приходилось строить окопы и проволочные препятствия под нашим огнем, артиллерийским и ружейным.

Весьма трудная, но первейшая задача точной и подробной осведомленности об укрепленных сооружениях противника требует настойчивых указаний на необходимость тщательного изучения расположения противника и его укреплений путем фотографирования с аэропланов, нанесения снимков на карту, их увеличения и сличения с данными, добытыми другими видами разведки. Только тогда для начальника будут ясны силы и группировка противника и можно будет давать войскам не расплывчатые приказания, а точно определенные задачи по местности и по пунктам атаки, чего в настоящее время часто не делается (особенно поучительны в этом отношении распоряжения по частям IV армии в декабре 1915 г.).

Назначение войска, выбор общего и артиллерийского начальника

В какой мере мы не придаем важного значения подготовительной стороне дела и предварительному детальному изучению условий атаки сильно укрепленной позиции, видно из многих случаев назначения для главных действий прорыва совершенно не ознакомленных с местностью войск и образования временных соединений, не оправдываемого сущностью дела и нарушающего постоянную организацию корпусов с их ответственными командирами.

I. Важнейшая задача по прорыву на Стрыпе в декабре 1915 г. легла на штаб армии, который только что прибыл, и на корпус, ни командир коего, ни промежуточное начальство, ни войска совершенно не были знакомы ни с местностью, ни с характером позиций противника. Об этом приведено такое свидетельство в отчете VII армии: «В штабах XI и IX армий фотографий намеченного для атаки участка фронта противника не было, сведения о позиции и даже вообще о расположении противника были скудны». «Войскам было запрещено вести свою разведку, чтобы не показывать новых частей».

II. Образование во II армии групп, каждая во главе с командиром одного из корпусов, облегчило лишь работу высшей инстанции, но не могло служить для пользы дела. Наоборот, командир корпуса не имел той мощи, какую мог проявить командующий армией, особенно в деле подготовки операции и правильного снабжения группы всем необходимым. Получился как бы промежуточный фронт; перед хозяйственными органами, ведающими снабжением, приходилось хлопотать, а не приказывать. Командующий группой и начальник штаба группы, кроме оперативных дел по управлению группой и войсками своего корпуса, не имея у себя полномочных и компетентных органов по снабжению, подвозу, эвакуации раненых, были завалены вопросами этого рода и вынужденно отвлекались от чисто оперативных дел. Каждая вновь приходящая в состав группы часть первым делом обращалась со всеми своими нуждами в штаб группы.

В интересах дела создание групп под управлением командиров корпусов, казалось бы, более применимо к пассивным и совершенно второстепенным участкам, корпуса же, действующие на участках, где решается участь операции, правильнее оставить в непосредственном подчинении командующего армией, в штабе которого имеется отдел генерал-квартирмейстера, не обремененный хозяйственными функциями. Если же в одной армии получатся две действующие группы, то одну из них, в случае надобности, можно было бы перечислить в соседнюю армию и объединение тогда сосредоточить в штабе фронта.

III. Назначения старшего артиллерийского начальника в группе генерала Плешкова начальником всей артиллерии этой группы, как то следует по ст. 8 «Наставления для действия артиллерии в бою», сделано не было. Старшим артиллерийским начальником был инспектор артиллерии 1-го армейского корпуса генерал от артиллерии Масальский, а распоряжается всей артиллерией инспектор артиллерии 1-го Сибирского корпуса генерал-лейтенант Закутовский; в результате главная масса артиллерии обстреливала лишь участок 1-го Сибирского корпуса, в участок же 1-го армейского корпуса при подготовке атаки не было дано ни одного тяжелого орудия; помощь, которую предполагалось оказать артиллерией с участка 2-го Сибирского корпуса, не могла быть в должной мере значительной; самая просьба об этой поддержке огнем исходила от старшего чина – генерала от артиллерии князя Масальского – к младшему – генерал-лейтенанту Закутовскому.

IV. Должного объединения действий артиллерии в группах генерала Слюсаренко и генерала Гандурина не было. В группе генерала Слюсаренко одновременно руководили артиллерией несколько лиц; в группе генерала Гандурина руководство действиями артиллерии было главным образом в руках начальника 60-й пехотной дивизии генерала Мамонтова, бывшего артиллериста.

Точное определение необходимой силы огня, числа орудий, снарядов и должное питание снарядами

В мартовской операции необходимое количество снарядов фронтами было определено не в зависимости от того, сколько квадратных единиц искусственных препятствий и укрепленных построек противника надо было разрушить и сколько времени нужно было держать противника под напряженным артиллерийским огнем, а лишь гадательно, механически — столько-то снарядов в день на орудие.

В младших инстанциях отпущенные снаряды не были переведены на силу огня для разрушения сооружений противника и не было сделано подсчета, какой тактической цели соответствует отпущенное количество снарядов, – не установлен минимум и максимум возможного разрушения препятствий и закрытий. Между тем нормы числа потребных для разрушения снарядов имеются в разосланном в начале февраля 1916 г. наставлении «Краткие выводы из опыта действий артиллерии по австрийским окопам и проволочным заграждениям в декабре 1915 г.»[72].

Орудия, особенно тяжелые, распределялись без расчета на силу действия из них по желаемым участкам неприятельской полосы, не принимая во внимание предстоящих задач артиллерии; так, в группе генерала Плешкова в начале операции не было дано в 1-й армейский корпус ни одного тяжелого орудия, а все были сосредоточены в районе 1-го Сибирского корпуса, нисколько при этом не увеличивая силы огня, так как ограниченное число снарядов могло быть выпущено даже из половины имеющихся там орудий.

Точный расчет потребных орудий и снарядов, на основании данных о неприятельских сооружениях и норм разрушения, представляется необходимым как для всего оперативного фронта, так и для отдельных участков прорыва, в целях согласования задач с имеющимися средствами и правильного распределения последних.

Недостаточно было налажено непрерывное питание снарядами, долженствующее входить в расчеты о силе огня.

1. В группе генерала Плешкова.

Подвоз снарядов не отвечал полной потребности, не был систематическим и последовательным, что отозвалось очень тяжело на непрерывности питания батарей, часть которых вынуждена была молчать в разгар боя (12 – орудий 42", 20 – полевых гаубиц 6; часть гаубиц 48'); обнаружилась путаница в укупорке снарядов: вместе с 6' крепостными при раскупорке ящиков на батареях оказались 6' полевые снаряды, о которых сообщалось, что их нет.

2. В Якобштадтской и Двинской группах.

На недостаток снарядов, вернее – на неправильную подачу их жаловались и войсковые начальники, и артиллеристы. Снаряды прибывали малыми партиями. Получалось впечатление, что их чрезмерно экономят все инстанции. Невольно экономят и сами войска – из боязни остаться совсем без снарядов, ибо нет веры в своевременную подачу их.

Особенно острый недостаток ощущался в 3-дюймовых гранатах.

В конечном итоге выпускали массу снарядов в течение многих дней, но малыми порциями, без определенной системы, а потому и без результата.

Не все батарейные командиры достаточно проникнуты сознанием необходимой разумной экономии в снарядах. Одна из легких батарей, с целью поддержки предположенной лишь атаки редута нашей пехотой, перенесла огонь в тыл этого редута и пространство, совершенно невидимое ее командиру, обстреливала частым огнем.

В общем выводе относительно питания снарядами необходимо придерживаться следующего:

1. Войскам надлежит требовать на каждую операцию определенное количество снарядов, вычисленное по строгому расчету, соответственно задаче.

2. Все требуемое количество снарядов с 50 % (по крайней мере) надбавкой должно быть передано в распоряжение войск до начала операции. Независимо от того необходимо продолжать подвоз и во время операции – для обеспечения ее продолжения или повторения.

3. Выясняется необходимость иметь пушечные гранаты в большом количестве – не менее половины всего количества снарядов 3'.

Сближение и оборудование местности

(Указав на технические условия этого дела, заимствуемые нами от французской армии, «Записка» продолжает:)

Оборудование местности на участках решительной атаки во время предшествующих операций почти отсутствовало, и поддержки боевой линии лежали открыто часами под неприятельским артиллерийским обстрелом, закоченевшие, в снегу и в воде, выжидая результатов артиллерийской подготовки. Войска не имели сколько-нибудь сносных окопов на исходной линии, и, в случае перехода противника в наступление, мы не могли бы противопоставить ему никакой оборонительной силы.

Многие распоряжения во время боев на Стрыпе свидетельствуют о недостаточной оценке важности сближения и оборудования местности. В одной телеграмме говорится, что «все части пехоты, назначенные для удара, должны быть укрыты в окопах в расстоянии не ближе 1000 шагов от атакуемой позиции противника». Казалось бы, наоборот, их следовало окопами сближать, особенно после признания перед тем необходимости в «особенно тщательной подготовке».

Командир корпуса, получив такое указание, отдает приказ: «завтра атаковать» – не дав ни времени, ни возможности устранить замеченную неподготовку, и только через две недели после ряда кровавых неудач отдается распоряжение о траншеях, ходах сообщения, зигзагах и т. п. – о постоянном сближении с противником.

В настоящее время необходимость оборудования местности в целях атаки, то есть устройство исходных плацдармов, густой сети ходов сообщения и наблюдательных пунктов, ясно сознается всеми, и к достижению возможно полного такого оборудования надо стремиться всеми силами.

Одной из причин, по которым это исходное положение в мартовской операции на Северном фронте не было занято, явилась промерзнувшая от 3/4 и до 1 аршина почва. В других случаях причиной, помешавшей создать исходные плацдармы, послужил неправильный взгляд на инженерные войска. В одной армии не использовали саперов, так как за малочисленностью инженерных войск их будто бы приходится беречь. Едва ли можно руководствоваться вообще этим соображением, ибо, где гибнут десятки тысяч пехотинцев из-за недостатка технических средств и знаний, нужно идти бесповоротно на гибель сотен саперов. Тогда эти сотни спасут тысячи неспециалистов.

Во всяком случае, на этом вопросе следует остановиться. Мы не можем приступить к формированию новых саперных частей в большом масштабе, но увеличить состав рот в саперных батальонах, изменив штат, нужно. Элемент для пополнения саперов найдется. Это особенно важно потому, что среди офицерского нашего современного состава сведения по инженерной части, имеющей столь важное значение, слабы. Между тем нам нужна деятельная помощь в саперных частях не только в период наступления. Не менее важна их широкая деятельность в деле окопного сближения с противником на более короткие дистанции и в оборудовании плацдармов большой глубины.

Выбор позиций и указание задач для артиллерии

(Указав на теоретическую сторону этого дела, опять-таки сообразно с опытом французов и с теми указаниями, которые уже неоднократно делались в армии и раньше, «Записка» продолжает:)

Во время бывших боев отступления от приведенных положений наблюдались неоднократно.

I. Так, в Якобштадтском и Двинском участках артиллерии часто ставились или совершенно непосильные задачи, или требовалась бесцельная стрельба, ведущая к напрасной трате снарядов и предваряющая противника о пунктах атаки, например:

а) разрушить ночью многочисленные опорные пункты в тылу и по сторонам атакованного участка, держа в то же время под огнем дороги, ведущие со стороны противника, долину реки и железную дорогу на 2 версты в глубину;

б) подготовить атаку на участок неприятельской позиции в 4 версты протяжением по фронту;

в) массой артиллерии обрушиться на редут и, продержав его под ураганным огнем 7_4 ч, перенести огонь на лес и, продержав его под ураганным огнем 74 ч> пустить пехоту в атаку на эти два пункта, а огонь артиллерии перенести на другой редут.

II. Неопределенные приказания тяжелой артиллерии, приданной 12-му корпусу для атаки укрепленной позиции в районе Должка 8 декабря в виде выражений: «подготовить атаку высоты 258», «обстреливание укрепленного района у фольв. Махала», «для обстреливания Должка», «подготовить атаку высоты 265 и к востоку от нее до отметки 273», «на полторы версты восточнее отметки 232» – указывают, что это не «приказание» для действий на местности, а лишь предварительная схема в кабинете по карте; чтобы иметь характер действительного «приказания», эта схема должна была бы выразиться подобием французской таблицы, точно указывающей конкретные предметы на местности.

III. Часто задачи ставились неопределенно, в общих выражениях, вследствие чего и исполнение в более или менее значительной степени уклонялось от стремлений начальника, дающего эти задачи, например:

а) «своевременной и тщательной артиллерийской подготовкой огня мест прорыва расположения противника обеспечить успех атак»,

б) «сосредоточить огонь (в ночном бою) по высотам в районе дер. N., сосредоточить огонь у шоссе».

IV. В отношении выбора позиции нужно сказать, что некоторые батареи ставились слишком далеко от противника: легкие батареи в 4 верстах от линии окопов атакуемого участка. Наблюдательные пункты, значительно удаленные от позиций противника, затрудняли наблюдение, как вследствие значительного расстояния, так и потому, что наблюдатель не мог точно распознавать, с каких именно батарей падали снаряды. С занятием пехотой ближних позиций, наблюдательные пункты в некоторых случаях были вынесены в передовые части, и дело наблюдения поставлено было более прочно.

V. Маневр почти отсутствует.

а) Сбив противника с передовых позиций, даже и легкие батареи продолжают иногда оставаться на первоначальных позициях и стрельбу для разрушения искусственных препятствий ведут с таких расстояний (иногда до 4 верст), при которых теория отрицает возможность какого бы то ни было успеха.

б) Запасных позиций (вдоль фронта) в большинстве случаев не избирается.

Главная артиллерийская атака

(Сначала идут опять-таки теоретические указания, как и раньше частью заимствованные из брошюры Кудрявцева.)

«К сожалению, приходится установить, что у нас допущены слишком многочисленные отступления от указаний боевого опыта о необходимости тщательной и самой действительной первоначальной артиллерийской подготовки, в особенности против проволочных заграждений противника и против его пулеметных закрытий и гнезд.

1. В декабрьских боях на Стрыпе:

а) Записка начальника 11-й дивизии 30 декабря № 6300 причиной неудачи этого дня считает невыполнение артиллерией поставленной ей задачи хотя несколько разрушать первую линию неприятельских окопов.

б) Командир 11-го армейского корпуса, убедившись после боя, что атака позиции противника без особенно тщательной подготовки потребует больших потерь и может окончиться неудачей, не принимает тотчас же действительных мер к тщательной подготовке дальнейших атак и только спустя 2 недели объявляет в приказе: «Требую обратить самое серьезное внимание на артиллерийскую подготовку и без надлежащего расстрела окопов противника атаки не производить».

в) В других корпусах обнаруживается ничем не объяснимая торопливость: хотя и сознают, что проходы (в проволочных заграждениях) узки, тем не менее (при штурме) не отдается приказания расширить проходы, а лишь настаивается на безостановочном движении, так как штурм не будет отложен ни в каком случае. Все горячатся – начальник дивизии и командир корпуса, – и пехота должна тысячами жизней и быстротою своих ног пополнять недостаток подготовки.

Одним словом, все сводилось к торопливому выполнению дела в противоположность тому, что именно требуется сущностью такой задачи, как атака укрепленной позиции противника, где все основано на расчете, осмотре, изучении, соображении, подготовке.

г) Однажды пришлось высшей инстанции приказать начальнику дивизии и начальнику артиллерии перейти с наблюдательного пункта высоты 294 безотлагательно на высоту 241 и передвинуть соответственно командиров полков и батальонов за невозможностью руководить боем и управлять огнем артиллерии с ранее занятых пунктов.

2. В мартовских боях:

а) На Северном фронте артиллерийская подготовка атаки, несмотря на большое число выпущенных снарядов, не была успешной, хотя в группе генерала Гандурина участок атаки обстреливался нашим фланговым огнем, проволочные заграждения не были в сколько-нибудь достаточной степени разрушены артиллерией.

б) В группе генерала Плешкова. Недостаточность первоначальной артиллерийской подготовки 5 марта объясняется тем, что, по какому-то странному недоразумению, части 22-й дивизии преждевременно начали атаку в 1-м часу дня, без какого-либо указания из штаба группы; одновременно, также, очевидно, но недоразумению, двинулись и части 1-й Сибирской дивизии. Так как остановить атаку было уже нельзя, то на поддержку последней, по приказанию командира 1-го Сибирского корпуса, двинулись части 2-й Сибирской дивизии. Хотя некоторые передовые немецкие окопы были захвачены, но удержаться в них, а равно овладеть Лапинским лесом, несмотря на геройские усилия войск, не удалось. Части понесли большие потери, и атака захлебнулась.

В дальнейшей артиллерийской борьбе, несмотря на интенсивный обстрел позиций противника, нельзя было вполне затушить его пулеметную, преимущественно фланговую, оборону из очень прочно устроенных, искусно маскированных в лесу блиндажей, а также не удавалось привести к молчанию его артиллерию, как по невозможности корректировать стрельбу с наблюдательных пунктов, так и по отдаленности неприятельской артиллерии для орудий 6' и 48". Орудия 42" молчали, по неимению снарядов, с 7 по 14 марта.

Пехотная атака с поддержкой артиллерии

(Опять теоретические указания.)

1. У самой пехоты нет должного сознания своего бессилия перед неприятельским огнем и окопом, как свидетельствует упомянутый выше случай преждевременной атаки 5 марта в 1-м армейском корпусе. Эта атака началась по почину пехотных начальников, соблазнившихся замеченным отходом групп из некоторых районов немецкого расположения, а также слабым огнем из немецких окопов против расположения наших высланных в некоторых участках редких цепей и желанием воспользоваться удобным моментом для наступления, не дав противнику безнаказанно отходить и устраиваться на 2-й линии. Пренебрежение, выказанное здесь к артиллерийской подготовке, объясняется, конечно, бессознательной храбростью и недостаточной осторожностью; оно погубило всю операцию и подорвало доверие в людях. Ни одна из дальнейших атак группы генерала Плешкова не удалась.

2. На Северном фронте то же явление: прорвавшиеся вперед части, не поддержанные своевременно, встреченные контратакой, забрасываемые ручными гранатами, в большинстве случаев отступали. Пассивное упорство войск под губительным огнем немецких пулеметов доходило до того, что в одном полку 60-й пехотной дивизии из боя вышло всего 700 человек. При этом закрепляться на мерзлом грунте занятых участков было крайне тяжело, делали окопы из снега и ночью с тыла подносили заполненные песком мешки. Там, где войска успевали загородиться переносными рогатками, они легче удерживались.

3. Движение пехоты без достаточной подготовки в атаку (на штурм) явно замечается и в боях на Стрыпе. Первый день атаки 14 декабря показал крайнюю трудность преодоления многочисленных проволочных заграждений неприятеля, подтверждавшуюся и последующими днями; это указывает, что в течение целых трех суток заграждения не были уничтожены. Таким образом, обстановка уже 14 декабря требовала поставить атакующие войска в условия, дающие им возможность не только закрепить за собою занятое пространство, но, прикрывшись окопами, уменьшить потери и дать возможность отдыха людям. Однако из донесений (командира корпуса) видно, что в течение трех суток многие части ограничились устройством окопов лишь с колена или в виде одиночных выемок и без ходов сообщения в тыл.

Вся ответственность по подготовке операции и войск должна лежать на армии и ее управлении. Только при надлежащей работе командующего армией и его штаба, при соответствующей подготовке ими своих войск, при знании тех материальных средств, которые даются в их распоряжение для атаки, возможно избрать соответственный способ выполнения задачи и вдумчиво разработать его. Никакие импровизованные «группы» не могут заменить штаба армии, так как не имеют надлежаще развитых органов. Начальник штаба армии и все его подчиненные должны проникнуться убеждением, что ответственность за всестороннюю подготовку операции и руководство лежит именно на них. Недостатки в работе штаба армии не возместят деятельность ни штаба фронта, имеющего свои задачи, ни штаба корпуса, исходящего из тех указаний, которые он получил в законченном уже виде от армии.

Трудная задача армейского управления должна быть облегчена, как свыше – включением в состав армии лишь посильного для употребления количества сил (II армия в марте 1916 г. была непомерно тяжела и многочисленна), так и подчиненными инстанциями, которые должны проникнуться указаниями армии и не нарушать единства и полноты подготовки.

Свыше 5 корпусов в армию, выполняющую прорыв, назначать не следует. Нельзя оставлять перед самым выполнением атаки сводные корпуса, командиры которых не готовили подчиненных им дивизий и совершенно не знают их.

В конце второго года войны все это должно быть признано только, как смертный приговор всей нашей армии – иначе понять его нельзя.

Апрель

1-е, пятница

Брусилов приехал сегодня утром. Он совсем не такой молодец, каким его изображают на более молодых фотографиях: слегка сгорблен, усы короткие, весь какой-то немного сдавленный, впечатления молодцеватости уже не производит.

► Совещание началось в 10 ч утра. Были: царь, Сергей Михайлович, Алексеев, Пустовойтенко, Шуваев, Иванов, Куропаткин, Эверт, Брусилов, Сиверс, Квецинский, Клембовский, Русин; записывали Щепетов и Тихобразов. Рядом с царем сидели Куропаткин и Брусилов, Алексеев – напротив, с ним рядом Сергей Михайлович и Эверт; Иванов сидел на конце стола, на углу, молчал и все гладил свою бороду. Совещание происходило в большой комнате, где занимаются Ассанович и другие. Обе комнаты по сторонам были заперты с удалением всех из журнальной. Совещание было прервано в 12 ч 45 мин, и все отправились завтракать к царю. Возобновилось совещание в 2 ч 15 мин, закончилось в 6 ч. Обедали все у царя. Царь, по-видимому, был доволен, о чем можно судить по его веселому расположению целый день. Иванов и потом почти молчал.

На совещании 11 февраля он высказался против мартовской операции и тогда же подал об этом особое мнение.

► Кстати, когда Алексеев бывает у высочайшего стола, его всегда сажают на самое почетное место (справа от царя), кто бы ни был еще из больших генералов, сановников и великих князей. Пустовойтенко сидит по чину. Слева от Николая сажают того, с кем он хочет побеседовать; назначение это делается самим царем. 26 марта на этом месте сидел англичанин Вильямс, с которым велась беседа о лучшем согласовании наших операций на Кавказе, о котором вчера телеграфировал Николай Николаевич.

► Беляев уволен от должности помощника военного министра, но оставлен начальником Генерального штаба. Помощниками военного министра назначены: генерал Фролов и сенатор Гарин. Шуваев этим уже показал, что понимает дело глубоко по существу. Давно военное ведомство нуждается в связи со страной, в связи с гражданской жизнью, которой оно совершенно не знает; обособление дальше немыслимо – война показала это ясно, и Шуваев это уже понял. Конечно, связь через Гарина не ахти что, но, во всяком случае, он знает то, чего не слышали господа военные наших канцелярий и штабов. Разумеется, масса военных совершенно не понимает, зачем понадобился «штафирка-генерал». Надо, впрочем, оговориться: мысль иметь помощника не из военной среды принадлежит Поливанову и высказана им попутно в проекте об особом совещании для объединения мероприятий по обороне государства. Но это не уменьшает заслуги Шуваева – Поливанов не осуществил свою мысль.

► Шуваев лично хорошо знаком с Гариным. Познакомились они в вагоне. Гарин возвращался в Петроград из Москвы, где производил ревизию. Его соседом по купе оказался генерал. Они разговорились, коснулись и ревизии военного ведомства. Гарин никогда не имел обыкновения называть свою фамилию незнакомым, не отступил от него и в данном случае. Его удивила та прямолинейность, с которой генерал отзывался о некоторых дефектах в военном ведомстве, и сочувствие, с которым он отзывался о его ревизии. Генерал был, в свою очередь, поражен осведомленностью своего штатского спутника в военных порядках. И, лишь прощаясь, они назвали друг другу свои фамилии. На другой день Гарин узнал, что Шуваев назначен главным интендантом. В «Речи» рассказаны условия, при которых Гарин организовал свои следствия. Они являются всеобъемлющей его характеристикой, как работника и начальника. Строгая дисциплина, полное порабощение ею личности работника и его взглядов – вот основные принципы. «Важнейшим условием успеха работы, – говорил Гарин, – является строгая служебная дисциплина между чинами ревизии и беспрекословное и точное исполнение ими требований сенатора, который один объединяет деятельность всех, непосредственно ею руководит и направляет к определенной цели, что является исключительной его прерогативой. Не желающие ограничиться ролью исполнителя должны немедленно оставить службу». «Ни чин, ни должность или звание, ни возраст не дают никаких преимуществ в этом отношении». «Все чины ревизии должны избегать всяких разговоров о ревизии, ее делах, приемах, достигнутых или ожидаемых результатов с корреспондентами или общественными деятелями. При необходимости отвечать на такого рода вопросы следует ограничиваться общими выражениями». «Чины ревизии не вправе скрывать от сенатора ничего, до ревизии или чинов ревизии и канцелярии относящегося».

«Чинам ревизии запрещается обращаться к сенатору как к частному лицу, даже по самым частным делам». «Все без исключения чины ревизии при докладах дел должны ограничиваться приведением доводов и соображений, отнюдь не настаивая на принятии их мнения». «Если сенатор приглашает чинов ревизии к себе на обед, то принятие приглашения обязательно». «Во избежание недоразумений, возможных при совместной работе лиц разного пола и для сохранения надлежащей дисциплины, к занятиям по переписке допускаются лишь лица мужского пола». «Чины ревизии должны посвятить ревизионной работе все свое время и все свои силы. Посему для чинов ревизии не должно существовать никакой личной жизни: они должны отказаться от всяких посторонних занятий и от всех развлечений, удовольствий и обязанностей светской и общественной жизни. Лицам семейным во все время ревизии воспрещается иметь при себе свои семьи». Во все три года ревизии эти и многие другие подобные требования строго проводились в жизнь Гариным.

Теперь, когда Шуваев окунулся в глубины министерства и увидел, как поставлено дело казенных заказов, он понял, что здесь нужна следственная дубинка и большая осведомленность в путях, которыми создаются миллионные хищения. По данным, собранным Шуваевым, 300–400 % наживы с военных заказов являются обычными, а иногда эта прибыль доходит до 1000–1200 %. В лице представителей общественных сил в особом совещании по обороне в достаточной мере привлечены уже коммерческие и технические специалисты. Теперь крайне необходимо привлечь к делу снабжения лицо, обладающее способностью к контролю и умеющее достаточно экономно расходовать казенные средства. Таким лицом, по мнению Шуваева, и является Гарин.

► Алексеев не умеет выбирать себе помощников – для меня это ясно. Около него ни одного действительно настоящего человека, ни по одной части.

► Генерал По давно хворает и никуда не выходит.

► Во время объезда Юго-Западного фронта 28–30 марта царь навестил больного Лечицкого; он теперь поправляется.

► Меня ужасно занимает вопрос о зреющем здесь заговоре. Я не могу, однако, отдать себе ясный отчет в двух отношениях: персональном и в возможности осуществления заговора так, чтобы из него вышел толк для страны, а не только для отдельной группы борющихся. Сказать точно, кто именно, конечно, нельзя, не будучи посвященным в эту тайну даже каким-нибудь намеком. Я все время так веду разговор с Пустовойтенко, чтобы заставить его проговориться, если он хоть что-нибудь знает, но ни разу не слышал от него ни одного звука, кроме уже многократного указания на возможную роль Алексеева в качестве диктатора… Это и все. Мне приходило даже в голову, не чувствует ли он сам в моих беседах элемент расспроса и не хочет ли прежде узнать от меня, как я отношусь к диктатуре начальника штаба. Следуя своему правилу всяких бесед, которые веду здесь в таком громадном количестве, я воздерживаюсь от высказывания своего мнения, чтобы не замыкать развитие темы разговора или не направлять его в заранее определенную сторону, что иногда приходится все-таки делать поневоле, но очень редко. Все эти люди до последней степени неразговорчивы с теми, кто не согласен с ними в мнениях, – поразительная, но, как я заметил, общая черта. Итак, я сам никак ни разу не реагировал на заявления Пустовойтенко. Думаю, впрочем, что, может быть, он и не состоит в числе заговорщиков: он важен для Алексеева как человек, мало вникающий в окружающую обстановку и, следовательно, до последнего момента не могущий мешать, что, вероятно, делал бы другой на его месте прежде всего из соображений бешеной карьеры. И с этой стороны Пустовойтенко честен и доноса не сделает. И связи на местах, в армии тоже мне неясны. Я чутьем почти готов назвать нескольких лиц, но именно только чутьем, без каких бы то ни было данных. Участвует ли Борисов? Думаю, что нет, потому что Алексеев с некоторого времени не вполне ему доверяет, но дипломатически не рвет прежних отношений совсем.

Что касается самой возможности осуществления прежде всего какого-либо акта в отношении самого Николая, то, разумеется, кратковременное лишение его свободы очень несложно. Вся обстановка его докладов в штабе и жизни здесь так несложна, что при авторитете и роли начальника штаба арест и прочее могут быть совершены бесшумно, но властно и решительно. Николай прежде всего – трус, и притом трус даже не храбрящийся. По-моему, достаточно властно предъявить ему определенное требование, чтобы он понял, что роли переменились, и исполнил бы все – может быть, тем легче, чем яснее ему будет участь его детей, и особенно сына, которого он, кажется, действительно любит. Но за благополучным исходом такого акта нужна уверенность, что заговорщики встретят поддержку, прежде всего, на месте заговора, во-вторых, в армии. Прибавлю еще, что, возможно, местом исполнения заговора назначается и не Ставка, а какой-нибудь пункт на фронте, благо Николай часто там толкается. Тогда, разумеется, положение заговорщиков в одно и то же время и облегчается, и осложняется. Облегчается отсутствием многих лишних людей его обычной здешней обстановки, осложняется трудностью быть поддержанными на всем фронте и в стране… Во всяком случае, можно сказать одно – что ни на Северном, ни на Западном фронте место выбрано вряд ли будет, потому что ни Куропаткин, ни Эверт ни на какие роли в заговоре не пойдут; на Брусилова тоже надежды мало, но он умнее и честнее как гражданин, поэтому может быть уверен другими, что момент спасения страны подошел… Ну а как страна отнесется к всему этому? Здесь встает такой бесконечный ряд вопросов, что просто теряешься в противоречиях. И вот тут-то и находится самое слабое место всего замысла заговорщиков. Ведь никто из них и не представляет себе, как разнообразно будет отношение разных классов и групп населения ко всему, что явится вторым актом драмы. Первый – лишение Николая свободы и вынужденное у него отречение от самодержавных прав – самое легкое, но дальше, дальше надо знать, как разнообразны будут требования к перевороту со стороны России. Ничего этого заговорщики, я уверен, не учитывают; им представляется все это проще: ограничили. Связали идиота по ногам – по рукам-то вряд ли удастся, – и пойдет у нас конституционализм… И настанет золотой век кадетских чаяний… И начнется, скажу я, настоящая социальная революция со стороны пролетариата, которая никоим образом не будет предотвращена и станет совершенно неизбежной вслед за всяким современным политическим переворотом… Ничего этого они, уверен, не понимают и не оценивают, потому что иначе в заговор должны входить люди совсем иного круга. Во всяком случае, надо только отметить, что заговорщики, работая в армии, на верном пути – только она может вдохнуть веру в какую-нибудь революционную попытку, иначе неизбежен 1906 г.

► В Fortnightly Review (1 марта) помещена статья Диллона «Необходимость большей организации». В ней многое для нас интересно. Передам возможно точнее. «Все английские публицисты и политики, не рассуждая, безгранично верят в успех британского оружия. Всякое критическое отношение к делу встречает явное недоброжелательство. Печать изобилует самыми оптимистическими изображениями настоящего положения, и этот оптимизм английского народа грозит умертвить ту кипучую энергию, которая замечается у их русских и французских союзников.

На чем, – спрашивает Диллон, – основывается эта непоколебимая уверенность англичан? В начале войны правящие круги Англии были твердо уверены в победе на военном и политическом поприщах и имели для этого достаточно оснований. Несмотря на неподготовленность трех союзников, их шансы на победу можно было выразить отношением 3:1. Балканские государства, через которые лежал путь из Берлина в Константинополь и где находился ключ к победе, могли быть подчинены нашему влиянию. Но мы медлили овладеть этим путем, несмотря на то что на необходимость этого захвата настойчиво указывал один из видных политических деятелей еще в январе 1915 г. В настоящее время этот путь закрыт для нас и открыт для тевтонов, благодаря чему они пользуются обильными запасами продовольствия, которых мы надеялись их лишить. В настоящее время бесполезно возлагать ответственность за эти ошибки на людей, стоявших у власти в начале войны. Причина наших неудач лежит гораздо глубже. Этой причиною является система, которая дала возможность людям, совершившим ошибки, остаться на своем посту.

Результаты совместных выступлений союзников по сравнению с ресурсами, которыми они располагают, являются не только ничтожными, но, за исключением взятия Эрзерума, даже отрицательными. Почти на всех фронтах инициатива до сих пор принадлежит нашим врагам, мы же продолжаем придерживаться оборонительной тактики, что, по-видимому, продолжится до весны. Самое большее, на что мы можем рассчитывать, – это держаться на наших позициях и постепенно истощать врага. Но даже и при таких скромных целях нам приходится считаться с теми сюрпризами, которые могут подготовить нам германцы в виде более крупного калибра орудий, нового типа колоссальных цеппелинов для поражения наших боевых судов и более усовершенствованного типа подводных лодок. Наши оптимисты уверяют, что мы можем довести до истощения запасы продовольствия и военного снаряжения в Германии и ее человеческий материал. Эти уверения доказывают, что при данных обстоятельствах можно рассчитывать только на результаты второстепенной важности. По-видимому, в Германии имеется достаточное количество хлеба для прокормления населения. Сравнительно низкие цены на рожь в нейтральных странах доказывают, что этот продукт имеется в достаточном количестве. Германия обладает всем необходимым для ведения войны. Паровой силой она обладает в изобилии. В достаточном количестве имеется также железа, масла и дерева. Одно время опасались недостатка в нитратах, но теперь немцы добывают нитраты из воздуха. Запасы меди имеются также в достаточном количестве. Особенно много говорилось о полнейшем параличе германской промышленности, но оказывается, что и тут мы были введены в заблуждение. Прекращение вывоза из Германии оказало мало влияния в военном отношении. Германская металлургическая промышленность работает даже более интенсивно, чем прежде, с той только разницей, что, вместо того чтобы вывозить свои изделия за границу, она поставляет их германскому правительству. Притом вывозная торговля Германии только сократилась, но не прекращена совершенно. Голландия, Швейцария, Скандинавские страны и даже до февраля Италия являлись потребителями германских металлургических изделий. В течение первых

8—9 месяцев войны Россия также потребляла большое количество германских мануфактурных товаров, причем единственным ограничением в этом являлась уплата высоких пошлин. И до сих пор Россия продолжает потреблять немецкие товары, хотя теперь они ввозятся в нее под видом изготовленных в нейтральных странах.

Все рассуждения о критическом финансовом положении Германии являются крайне легковесными. Все утверждения о том, что золотой запас Германии ничтожен и что, следовательно, у нее нет средств продолжать войну, что финансовое истощение грозит только центральным империям в то время, как кредит союзников остается непоколебленным, – все эти утверждения требуют еще доказательств. Несомненно, что германская марка значительно упала в цене и в настоящее время представляет собою лишь „символ“ и что вся финансовая система Германии зиждется теперь на бумажном обращении. Это неожиданное значительное падение германской марки вызвано главным образом большими закупками, производимыми Германией на Балканском полуострове, увеличением контрабандной торговли с нейтральными странами и теми громадными субсидиями, которые Германия выплачивала Турции и Болгарии золотом. Этот переход от золотой валюты к бумажной объясняется тем, что размен германских бумажных ценностей на золото теперь фактически невозможен и что все запасы драгоценных металлов страны приберегаются для необходимых платежей за границею. Но это накапливание металлического запаса в стране для военных надобностей доказывает, что Германия не прекратит войну из-за недостатка финансовых средств. Финансовое банкротство, может быть, и грозит Германии, но оно разразится лишь после заключения мира, и страх перед этим банкротством не помешает Германии продолжать войну. С другой стороны, не следует упускать из виду, что и франк значительно упал в цене, несмотря на то что Франция – самая богатая страна Европы. Франк понизился на всех биржах, за исключением России и Италии; в Швейцарии он упал на 11,60 %, в Великобритании на 10 %, в Испании на 11 %, в Соединенных Штатах на 15 % и в Голландии на 2 %. Пагубное падение курса русского рубля и итальянской лиры не требует комментариев, но следует помнить, что если кому и угрожает финансовый крах, то, конечно, из всех воюющих стран он поразит в первую голову не Германию. В России в настоящее время находятся в обращении бумажные деньги стоимостью в 1 копейку, что меньше фартинга.

Количество германских потерь убитыми, ранеными, пропавшими без вести и пленными, хотя и колоссально само по себе, кажется ничтожным по сравнению с теми фантастическими цифрами германских потерь, которые преподносятся союзникам их утешителями. Хотя боевые качества неприятельских армий значительно понизились, но относительно количества запасов человеческого материала наши враги не испытывают затруднений, и Германия будет в состоянии продолжать войну по крайней мере еще 12 месяцев.

Хотя она и обладает достаточным количеством людей и денежных средств, чтобы продолжать войну еще целый год, но и раньше истечения этого срока она охотно вступит в мирные переговоры. Перспектива третьей зимней кампании может заставить ее выступить с новым коварным мирным предложением. Хочется верить, что те государственные деятели, которые были так легко обмануты Болгарией, будут настороже, когда Пруссия первая заговорит тоном раскаяния, и что из всех воюющих одну только Германию страшит перспектива третьей зимней кампании. Союзники в дальнейшем должны придерживаться совершенно иной системы. В их распоряжении еще находятся ресурсы всего мира; от них зависит дальнейший ход войны. Самой грозной опасностью является не новый натиск германских полчищ, а та слепая нерассуждающая уверенность в конечном успехе, которой отличаются союзники, и их страх перед всяким нововведением. Эта война может быть выиграна только при помощи умелой организации и непоколебимой решимости, под руководством человека, способного заразить своим энтузиазмом весь народ, диктовать ему свою волю, человека, который сумеет использовать все громадные ресурсы союзников вместо того, чтобы растрачивать их даром (наивный англичанин!).

Сообщают, что в Персии русские временно испытывают неудачи. В Швеции и в Соединенных Штатах Германия создает нам новые затруднения, благодаря своим новым подводным лодкам и своему решению топить все вооруженные коммерческие суда.

Оптимисты уверяют нас, что союзники и теперь сильнее, чем когда-либо, и что ресурсы их неистощимы. Но сила без должной организации, без единой направляющей воли имеет мало значения. Политически мы были сильнее наших врагов в начале войны, но не сумели воспользоваться нашим превосходством. Причина всех наших неудач в том, что у нас дело ведения войны находится в руках людей мирного уклада, совершенно неспособных справиться с теми громадными задачами, которые ставит перед ними война.

За последнее время правительства союзных держав решились наконец на некоторые изменения в системе ведения войны; были сделаны некоторые попытки к достижению большого объединения действий союзников. Несомненно, можно было бы найти пути для осуществления этого столь необходимого единства действий. Для этого требовались бы лишь некоторая решимость и воля. Но этого проявлено не было, и притом по причинам, которые могли иметь значение в мирное время, но которые в данный серьезный момент были далеко не убедительны.

Салоникская экспедиция была предложена еще в январе 1915 г. человеком недюжинного ума и широкого политического кругозора, предвидевшего все выгоды, которые сулила эта операция. Приблизительно в то же самое время подобный же план был предложен и генералом Галиени во Франции. Но тогда этот проект был отвергнут, как неосуществимый. Несколько месяцев спустя, в июне или июле, Бриан снова заговорил о балканской экспедиции и тщетно пытался убедить своих коллег в необходимости немедленно же приступить к осуществлению этой задачи. Будь этот проект приведен в исполнение своевременно, он дал бы те результаты, на которые указывали его инициаторы. Румыния и Греция были бы вынуждены примкнуть к союзникам; Сербия не была бы разорена; путь в Константинополь был бы в руках союзников, и Турция должна была бы сдаться, вследствие полного истощения. Однако страх перед новыми путями одержал верх, и план этот был оставлен. Когда же сербская армия была разгромлена, союзники сочли своим нравственным долгом прийти ей на помощь, и Салоники были избраны как база для будущих операций на Балканах. Делькассе, противник балканской экспедиции, должен был, вследствие несогласий со своими коллегами, оставить свой пост. Его преемник энергично принялся за проведение плана, осуществление которого первым долгом потребовало занятия Салоник.

По мнению компетентных лиц, центральные державы и их союзники в состоянии выставить против Салоник около 300 000 войск, которым союзные войска, наверное, смогут дать надлежащий отпор. Не следует также забывать, что Салоники являются удобным пунктом для нанесения флангового удара неприятелю и для перерыва коммуникационной линии Берлин – Константинополь, вследствие чего прекратилось бы снабжение Германии турецкими продуктами.

Несмотря на то что немцы овладели Сербией и долиной Вардара, что представляет для них огромное значение, они прекрасно сознают, что обладание Нишем и Ускюбом не гарантирует им прочного занятия завоеванных областей. Салоники являются краеугольным камнем того здания, которое австро-германцы стремятся воздвигнуть на Балканах. Союзники, заняв Салоники, должны воспользоваться выгодами своего положения и безотлагательно создать еще вторую базу для наступательных действий на Балканском театре. Несомненно, германцы приложат все усилия, чтобы выбить из Салоник союзные войска, которые оттуда всегда будут грозить сообщениям Берлина с Константинополем. Однако сомнительно, чтобы немцы приступили к этой операции до тех пор, пока не будут выяснены истинные намерения Румынии.

Таким образом, в настоящее время Румыния является решающим фактором всего создавшегося положения на Востоке, где предстоящие события могут привести к началу конца. Казалось, в интересах Румынии было примкнуть к Четверному согласию во время победоносного наступления русских в Галиции, когда русские войска составляли как бы правый фланг румынской армии. Затем ожидали, что Румыния выступит одновременно с Италией, и соответствующие неофициальные представления были сделаны представителям Румынии. Судя по переговорам между Бухарестом и державами Согласия, все помыслы румын были направлены на завершение национального объединения и на приобретение легче защитимой военной границы. Державы Согласия должны были дать гарантии, что Трансильвания, Буковина и Банат, занять которые намеревалась Румыния, войдут к состав Румынского королевства; к нему же должна быть присоединена и область, прилегающая к Белграду. (Таким образом, Белград не мог оставаться столицей Сербии.) От этих требований Братиано не соглашался отступить ни на йоту и требовал ясных и недвусмысленных гарантий, что они будут исполнены. Опыт 1877 г., когда Румыния, оказавшая помощь России в ее войне с Турцией, была лишена Бессарабии и должна была удовольствоваться Добруджей, являлся причиною, почему Румыния столь настойчиво требовала прочных гарантий от держав Четверного согласия. Румыния, примирившись с потерей Бессарабии, искала компенсаций в австро-венгерской территории, населенной румынами. Утверждения печати, что она требовала и требует возвращения Бессарабии, ни на чем не основаны. Этот вопрос никогда не поднимался.

Переговоры с Румынией привели наконец к соглашению, по которому она обязалась сохранять нейтралитет на том условии, что ей будут отданы австро-венгерские земли, населенные румынами; оккупация их должна была состояться еще до окончания войны. Но когда был поднят вопрос об активном участии Румынии в войне, возникли серьезные затруднения. Во время победоносного наступления русских все требования Румынии отвергались. Когда же русские войска, вследствие недостатка боевых припасов, вынуждены были отступить, союзники постепенно пошли на уступки; когда же, наконец, все требования Румынии были приняты, было уже поздно. С отступлением русских румынская армия была подставлена под удары со всех сторон и совершенно разъединена со своими предполагаемыми союзниками. Поэтому военные авторитеты Румынии стали доказывать, что выступление ее представляет для нее большую опасность и принесет мало пользы союзникам.

Главная ошибка держав Четверного согласия заключается в их неловких и туманных переговорах с Румынией, которые велись через посредство итальянского министра иностранных дел барона Соннино, обходившего молчанием многие вопросы, являвшиеся насущными для Румынии. Несомненно, Германия, прежде чем начать активные действия в Албании и против Салоник, приложит все старания, чтобы заставить Румынию принять окончательное решение. По расчетам немцев, категорическое требование Германии, чтобы Румыния определенно выяснила свою позицию и отозвала свои войска с австро-венгерской границы, вызовет смену кабинета в Бухаресте, вследствие чего у власти встанут германофил Маргиломан и его приверженцы. При данном положении дел участие Румынии в войне является лишь вопросом военным, не политическим, и в интересах как союзников, так и самой Румынии, чтобы этот вопрос рассматривался исключительно с этой точки зрения и чтобы не было принято никаких спешных решений. Те, кто в настоящее время заявляет, что в течение марта Румыния выступит на стороне держав Четверного согласия, являются неисправимыми оптимистами, которые придают больше значения теории, чем фактом. В настоящее время политика союзных правительств по отношению к Румынии и позиция, занятая бухарестским кабинетом, не внушают опасений, но не следует ожидать чудес.

В заключение приходится сказать, – замечает Диллон, – что центр тяжести событий переносится с запада на восток, а перспективы становятся менее зловещими, чем они казались месяц тому назад. Но союзникам предстоят еще колоссальные задачи, выполнение которых потребует высшего напряжения сил. Хотя часть затруднений уже преодолена, но на пути союзников вырастают все новые и новые препятствия, и некоторые из них кажутся угрожающими. Однако не следует забывать, что время на стороне того, кто умеет его употребить в свою пользу».

2-е, суббота

Свиты генерал-майор Татищев все эти дни столуется у нас, – не каждый из них имеет право быть при царе, а только по особым приглашениям.

► Сообщения Жилинского все более водянисты и все более подчеркивают «недостатки» французской армии… Да, его остроумно прозвали «Жан-Жак навыворот»…

► Сегодня подписаны указы о назначении главного начальника снабжений армий Северного фронта, генерала от инфантерии Фролова помощником военного министра и члена Государственного совета, председателя особого по делам города Петрограда присутствия, сенатора, тайного советника Гарина, на время войны, помощником военного министра с оставлением членом Государственного совета и сенатором. Оба новых помощника военного министра вступили в должность еще до опубликования указа и работали в министерстве уже с прошлой недели.

► Сегодня же подписан рескрипт на имя военного министра о даровании матери трех героев, братьев Панаевых, пенсии в 3000 рублей и ордена Святой Ольги. Пока «Новое время» не поместило о Панаевых большого фельетона «Поселянина», а Нечволодов не напомнил в своем рапорте об учрежденном и никому не данном ордене Ольги, до тех пор никто и не пошевелился, а теперь проснулись… Кондзеровский со своим Балашовым совершенно забыли об ордене, учрежденном именно для матерей героев. А сколько женщин заслужили эту внешне видимую благодарность родины! И так все у нас, от малого до великого.

► Сегодня (Вербная суббота) царь был у всенощной. Ему подали особую вербу, украшенную цветами; он отдал ее назад, сказал Шавельскому, что этого не надо делать, и взял простую.

► Шуваев утер нос штабу: на обращение Алексеева об исходатайствовании объявления в Курской и Харьковской губерниях цензуры в полном объеме он ответил, что это – дело самого главнокомандующего Юго-Западным фронтом, то есть то же, что предлагал и я. Ассанович сконфужен.

3-е, воскресенье

Вербное воскресенье. Сегодня царь, в сопровождении Воейкова, флигель-адъютанта и др., пешком, в суконной рубашке, отправился в церковь, но не по Садовой улице, а кругом, мимо городской думы. Вообще, он очень аккуратно отбывает все великопостные церковные службы. Наше офицерство и генералитет эти дни тоже, конечно, стали богомольны…

► Иванов после совещания остался здесь и живет в своем вагоне; от штаба держится особняком.

► Орлов утвержден в должности военного следователя по особо важным делам при штабе Верховного главнокомандующего.

► В списке чинов управления, составленном Ассановичем, ввиду наград к Пасхе, помещен и я с пометкой Ассановича, что получил награду к 6 декабря и потому со следующей он «полагал бы повременить». Пустовойтенко написал: «А чего же ждать?» Такая же пометка сделана им еще у кого-то. Неужели они дадут мне еще и Станислава на шею? Потеха!..

► Наши дипломаты и моряки, а за ними и офицеры управления начинают увлекаться складыванием разрезных картонок! Самое подходящее занятие в военное время.

► Приехал военный агент из Бухареста полковник Татаринов. Очевидно, там дело складывается серьезно. Сегодня, во время доклада Алексеева, он также докладывал царю. Это, впрочем, не необычно: военные агенты вообще пользуются правом личного доклада. Завтра он уезжает, получив здесь немало всяких бумаг, для которых в комнате Ассановича стоит даже особый чемодан.

► 2–3 апреля Алексеев телеграфировал Сазонову, чтобы он выяснил союзникам, насколько было бы важно возобновить сейчас Дарданелльскую операцию.

4-е, понедельник

В прежнем списке начальников штабов и генерал-квартирмейстеров произошли перемены, и теперь он требует поправок:

► Сегодня Татаринов и Базили около часа ходили по площади вдоль дома управления и вели деловую беседу.

► Сегодня прибыла японская морская миссия в составе начальника морского Генерального штаба контр-адмирала С. Акиямы, капитанов 2-го ранга К. Яманаси и Т. Госсу и четырех младших чинов. Адмирала посадили у нас за генеральский стол, а остальных разместили с моряками. Все они черненькие, маленькие, довольно смешные. Все одеты в темно-синее суконное платье, но без всяких внешних отличий. У Алексеева они сидели после завтрака около часа, представлялись и царю. Когда Николай протягивал руку одному, и тот низко кланялся, в это время кланялись и все остальные члены миссии. Один из них, имея орден Коршуна, полученный за действия против нас, не надел его при представлении; царь сказал (не ему), что напрасно, так как получен за честный бой.

► В ночь с 3 на 4 апреля во всех полевых и оседлых телеграфных учреждениях района действующей армии введено новое исчисление времени дня. Самое название времени уничтожено, а сутки разделены на 24 часа; так, 5 ч 15 мин дня – 17 ч 15 мин. Нельзя сказать, чтобы это было удобно и нужно. Наше телеграфное ведомство никогда не могло понять, что сутки разделяются не на его два старообразные «пополу…», а на ночь, утро, день и вечер. Постоянная путаница с этими «пополу» заставила военное ведомство пойти по линии наибольшего сопротивления и, вместо того чтобы, пользуясь Верховным главнокомандующим, сменить «пополу» на четыре человеческие части, оно создало другую чепуху. В ночь с 9 на 10 апреля все это входит в силу уже во всех войсках действующей армии, во все сношения и жизнь.

► Обычно существовала такая норма замещения вакансий командиров полков: 5/8 – из армии, 3/8 – из Генерального штаба; теперь, ввиду недостатка офицеров Генерального штаба, не хватает заместить даже и 2/8; таким образом армия выигрывает, я думаю, во всех отношениях, особенно припоминая английский анекдот о Генеральном штабе.

► При Залесском уже появились подполковник Егоров, писарь и чертежник…

► Сегодня получил письмо от одного из своих бывших солдат по роте и учебной команде. Привожу его полностью:

«Ваше благородие, простите, что беспокою вас моим письмом, но не могу ничего сделать, чтобы не написать вам, потому что помню и постоянно думаю про вас; сколько раз собирался с временем, чтобы написать, но никак не мог настроиться – но наконец собрался и пишу вам это письмо. Во-первых, кланяюсь вам, ваше высокородие, и шлю свой сердечный привет и желаю вам доброго здоровия и всякого благополучия. Я нахожусь и до сего времени все в учебной команде взводным командиром; служба идет хорошо, и начальство ко мне относится недурно, но так как начальство новое, то и порядки меняются, и я привыкаю к ним скоро. Сердечно благодарю вас, ваше высокородие, за все то, чему вы меня учили и что я от вас усвоил; все ваши слова, которые вы говорили нам во время бесед, я очень хорошо помню и как можно их держусь. Благодаря этому служба идет отлично. К сожалению моему, строевая жизнь для меня становится трудна, потому что ноги дают себя сильно чувствовать; когда вы мне говорили у вас на квартире, что мне будет трудно в строю, и это оказалось действительно. Что делать, приходится мириться с положением… Кланяются вам, ваше благородие, все, кто вас знает, и шлют привет и очень часто про вас вспоминают. Известный вам младший унтер-офицер учебной команды Николай Незнамов».

Незнамов типичный русский не испакощенный городом солдат – честен, умен, серьезен, весел (по настроению), куда угодно и везде на месте; ищет тепла, а найдя его, готов идти за человеком до смерти.

► Недавно полковник Ассанович дал мне громадное дело «О Швеции» и просил составить любимую «моментами» сводку всего материала, которая дала бы ясное понятие о намерениях Швеции, насколько их можно уяснить из массы подшитых бумаг… Итак, отставной штабс-капитан, совершенно незнакомый с существом вопроса, должен осветить его – и для кого же? Для начальника штаба Верховного главнокомандующего, которому будет представлен доклад генерал-квартирмейстером, полученный от полковника Ассановича; а так как последний был военным агентом именно в Скандинавских государствах, то, разумеется, его, а фактически моей, сводке и будет дана полная вера… Кстати, в апреле или мае 1915 г. в шведских газетах были помещены заметки о шпионской деятельности Ассановича и сообщение о том, что он убит в бою на Северном фронте. Все это тогда же было опровергнуто через Огенквар.

Первое известие о каких-то военных приготовлениях Швеции поступило в Ставку от военно-морского агента в Швеции капитана 2-го ранга Сташевского 25 марта 1915 г. Потом стало поступать уже много таких указаний. Ставка реагировала на них книжкой Емельянова, изданной штабом VI армии.

Затем командующий отдельным корпусом жандармов В. Джунковский писал Янушкевичу 1 июня 1915 г.: «М.Г. Николай Николаевич, имею честь сообщить вашему высокопревосходительству, что, по полученным мною сведениям, Германия поставила себе в настоящее время целью во что бы то ни стало склонить Швецию к вооруженному выступлению против России, а если это не удастся, то дать возможность германским войскам воспользоваться территорией Швеции для операций против Финляндии и Петрограда. Германия обещает снабжать Швецию амуницией, боевыми припасами и деньгами во все время войны с Россией, а в виде компенсации предоставить ей Финляндию. В настоящее время будто бы шведская артиллерия и кавалерия сосредоточиваются на линии г. Упсала – г. Боден, а пехота – от Бодена до г. Хапаранда и севернее. Начало военных действий Швеции против России приурочивается к началу августа по новому стилю, почему Швеция предполагает через месяц произвести общую мобилизацию. Между прочим, немцами распространен слух, что они рассчитывают на какую-то крупную измену в пределах Финляндии, что лицо это поддерживает сношения в настоящее время с императором Вильгельмом и что в целях пропаганды в пользу шведов и войны их против России германцами будто бы командированы в Финляндию агитаторы».

5 июня 1915 г. генерал-квартирмейстер VI армии Баженов сообщил генерал-квартирмейстеру Верховного главнокомандующего, что прибывший на пароходе «Торнео» из Швеции переводчик кронштадтской внутренней бранд-вахты В.Г. Биеркслунд видел в порту Лулео три германских коммерческих парохода, в 3–4 тысячи тонн каждый, грузившие марганцевую руду, железную и др., отпускаемые за каменный уголь из Германии, ввоз которого из Англии в Швецию прекращен. По объяснению одного из капитанов, эти суда должны вывезти 25—100 тысяч тонн руды. Из Германии они конвоируются подводной лодкой.

6 июня 1915 г. начальник морского штаба Русин сообщил Ненюкову: «Согласно телеграмме посла в Швеции от 5 июня, положение за последние дни становится более тревожным. Немцы желают именно в настоящее время выступления Швеции. Имеется тенденция или закрыть совсем транзит Англии с Россией, или понудить Англию к уступкам угрозой нападения на нас. Правительство отвергнет такие решения; но значение Валленберга уменьшается. Подробности курьером».

28 июня 1915 г. генерал-квартирмейстеру VI армии Баженов донес генерал-квартирмейстер Верховного, что «германцы, готовясь к зимней кампании и ощущая недостаток в сапогах, закупают русские валенки, пользуясь тем, что вывоз их из России не воспрещен».

Вот представленная мной и пошедшая дальше «Сводка сведений о Швеции, имеющихся в документах V делопроизводства управления генерал-квартирмейстера при Верховном главнокомандующем»:

I. Настроение в отношении России

Январь 1916 г.

По агентурным сведениям штаба VI армии, низший класс населения расположен к России; по тем же сведениям, в глубине народа все усиливается поворот симпатий в пользу Германии и выступления заодно с ней.

Февраль 1916 г.

По агентурным сведениям штаба VI армии, настроение против войны наиболее сильно среди рабочих Северной Швеции.

По сведениям «Нордзюда», социал-демократы твердо решили не останавливаться ни перед восстанием, ни перед революцией, если Швеция вмешается в войну. Король дал согласие на производство пробной мобилизации, чтобы вызвать беспокойство России и заставить ее держать большие силы в Финляндии.

По сведениям нашего посланника, правительство, аристократия и придворные круги безусловно на стороне выступления Швеции в союзе с Германией, все же средние и низшие классы против этого.

Март 1916 г.

По сведениям шведской печати, в настоящее время никаких военных приготовлений не заметно, и настроение в смысле нейтралитета усилилось. Рабочие требуют энергичных мер для предотвращения опасности Швеции быть вовлеченной в войну. В ригсдаг внесен законопроект о лишении короля права начинать войну. При призыве военнообязанных половина их уклоняется от явки без законных причин.

По сведениям «Нордзюда», в настоящий момент нет никаких серьезных оснований опасаться выступления Швеции против России.

По агентурным сведениям штаба VI армии, за последнее время выехало в Германию до 10 000 молодых людей призывного возраста из-за нежелания подвергаться опасностям военного времени в случае объявления войны.

II. Настроение в отношении Германии

Февраль 1916 г.

По сведениям нашего военного агента, король придерживается ярко германофильских симпатий.

По агентурным сведениям штаба VI армии, контрабанда из Швеции в Германию существует, но шведское правительство честно борется с нею. Несмотря на германофильское настроение, в Швеции совершенно не понимают по-немецки. Разрешен вывоз в Германию 10 000 ломовых лошадей.

Март 1916 г.

По агентурным сведениям штаба VI армии, шведские социалисты предупредили короля, что, в случае объявления войны, он будет убит.

III. Мобилизационная готовность

14 января 1916 г. наш военный агент доносил, что он не мог бы указать ни на одно военное мероприятие, которое могло бы считаться экстренно принятым за последнее время, и что никаких тайных мер правительство не приняло, но что если вникнуть в сущность принимаемых мер, то получится картина, могущая вызвать, и не без веского основания, тревогу.

Департамент полиции Министерства внутренних дел сообщил в феврале, что еще в июле 1915 г. состоялось будто бы соглашение между Швецией и Германией по поводу объявления войны первою.

По тем же сведениям, многие немецкие агенты, занимавшиеся пропагандой в Софии, по объявлении Болгарией войны немедленно выехали в Стокгольм и организовали там такую же пропаганду.

По сведениям шведской печати, издан закон об освобождении от военной службы при мобилизации только тех лиц, которые совершенно не способны к несению ее. Влиятельные круги шведских либералов полагают, что Германия добивается мобилизации шведской армии, чтобы заставить Россию держать части своих войск в Финляндии, и такое положение Германия считает благожелательным с ее стороны нейтралитетом.

А. Заказы для армии

Январь 1916 г.

По сведениям шведской печати, организованы центральные мастерские для изготовления обмундирования.

По агентурным сведениям штаба VI армии, от Круппа получены новейшие образцы германских орудий, по которым и будет вестись производство в Швеции.

Февраль 1916 г.

По агентурным сведениям штаба VI армии, сделан большой заказ на металлические каски.

Март 1916 г.

По сведениям нашего военного агента, из Германии получено две четырехорудийные батареи калибра 21 сантиметр.

Б. Подготовка кадров

Январь 1916 г.

По сведениям шведской печати, с 23 января по 9 марта старого стиля в пехоту, полевую артиллерию и обозы призваны будут военнообязанные 1907 г., в кавалерию 1909 и 1911 гг., в инженерные войска – 1908 г., в крепостную артиллерию и крепостные инженерные войска – 1906 г. Выделен особый авиационный корпус. Составлен план мобилизации обозов. Увеличена продолжительность обучения запасных в офицерских школах с 3 до 4 месяцев, а число учащихся с 30 до 80.

По сведениям нашего военного агента, подтверждаемым печатью и агентурой VI армии, вообще усилено обучение в войсках, как в смысле увеличения времени, так и самой интенсивности и разносторонности курса.

По агентурным сведениям штаба VI армии, в районе крепости Буден происходили маневры 42 дня начиная с 18 января.

По сведениям нашего военного агента, упорно удерживаются на службе нижние чины, специально знающие какое-нибудь техническое дело (пулеметчики, кузнецы и т. п.), хотя это вовсе не вызывается потребностью в данный момент.

Февраль 1916 г.

По агентурным сведениям штаба VI армии, шведское офицерство усиленно изучает русский язык на особо для того учрежденных курсах. Обращено особенное внимание на ночные учения. Оживилась деятельность орудийных заводов, после отказа Германии снабжать своими орудиями ввиду занятости своих заводов нуждами своей армии. Предположено формирование трех новых полков тяжелой артиллерии.

По сведениям шведской печати, закончено снабжение пехоты и кавалерии пулеметами Шварцлозе, сделанными в Австрии. Среди населения ведется подписка для приобретения пулеметов и учебной амуниции для нужд ландштурма. С 3 марта по 3 мая нового стиля будут призваны на сверхсрочную службу во всех родах войск военнообязанные 1913 г. и часть родившихся в 1892 г. На каждое орудие отпущено по 100 снарядов для прохождения курсов учебной стрельбы.

В. Усиление резервов

По сведениям шведской печати за март, высказано мнение о понижении возраста резервных штатов, за что и происходит борьба в ригсдаге.

Г. Прочие меры

Январь 1916 г.

По сведениям шведской печати, делаются аэропланы.

По сведениям нашего военного агента, решено перейти от «Фармана» к типу «Альбатрос», и несколько таких аппаратов уже имеются в армии. Явно увеличились подготовительные работы на случай войны в Красном Кресте и других санитарных учреждениях.

По агентурным сведениям штаба VI армии, северным провинциям еще осенью 1915 г. приказано было упорядочить свои грунтовые и шоссейные дороги, в январе они осматривались особой комиссией из шести офицеров. В Стокгольме устраиваются площадки для противоаэропланных орудий.

IV. Возможность таможенной войны

По сведениям нашего военного агента в январе, таможенная война, особенно же усиление торговых репрессий в отношении России, весьма вероятна в случае каких-либо новых со стороны Англии выступлений против Швеции.

По агентурным сведениям VI армии от марта, опасение таможенной войны отпало, так как, во-первых, за доставленных 10 000 лошадей Германия обязалась год не объявлять шведский лесной товар контрабандою, во-вторых, шведы увидели, что на угрозы Англии запрещением вывоза к ней древесной массы задержанием почты она отвечает запрещением ввоза шведской древесной массы.

5-е, вторник

Алексеев телеграфировал великому князю Николаю Николаевичу: «Французский посол сообщил, что его правительство считает высадку в Сирии или Малой Азии неосуществимой. Главная причина – большие потери под Верденом, достигшие 100 000 человек и требующие направления на этот фронт всех еще свободных войск, а также недостаток морских перевозочных средств».

► Алексеев известил сегодня Жилинского, что царь пожаловал генералам Петэну и Бальфурье Георгия 4-й степени, а от себя прибавил, зная Жилинского, чтобы вручение орденов состоялось «при возможно торжественной обстановке».

► Алексеев уведомил Николая Николаевича, что так как Болховитинов в чине генерал-майора всего год и 10 месяцев, «что государь затрудняется теперь исполнить желание вашего высочества». «Все многочисленные настойчивые ходатайства подобного рода государем императором неизменно отклонялись. Его величество соизволил добавить, что эта награда от генерала Болховитинова не уйдет». Причина иная – Алексеев не хотел обидеть Пустовойтенко, который старше Болховитинова, но еще не произведен в генерал-лейтенанты…

► Татаринов говорит, что разврат при румынском дворе гораздо больше нашего; там не делают разницы между королевой и ослицей… Его во дворце обласкали и все очень ухаживают. Пока для нас складывается все вполне благоприятно.

► Царь доволен, что перешли на новое исчисление часов дня: его очень донимало телеграфное «пополудни».

► Наши офицеры заметили, что сопровождающие Николая казак-конвоец и дежурный жандарм слушают доклады царю, прислонясь к щели двери. Пустовойтенко сказал, что это вздор: они ничего не понимают.

► При дворе так и смотрят, что Иванову дана синекура; никаких советов у него не спрашивают, а он сам, обедая и завтракая у царя, молчит как убитый. Флигель-адъютант Мордвинов говорил, что постепенно теряет веру в людей, видя, как они пресмыкаются перед Николаем и сильными мира сего, держа себя так гордо и надменно с равными и подчиненными, – например, Жилинский.

► Когда Алексеев узнал, что японцы уехали кататься за город, он немедленно снарядил Крупина забросить им в вагон карточки свою и Пустовойтенко.

► Даже полковник Л.К. Александров, работающий вместе с Шепетовым и Тихобразовым, не мог узнать ровно ничего о совещании 1 апреля.

► Долго беседовал с подполковником Кринским, адъютантом Иванова, а до того Сухомлинова (в Киевском военном округе). Он очень привязан к Иванову; сейчас не знает своего будущего, как и полковник Генерального штаба Стелецкий, который тоже состоит при Иванове. Он подтверждает, что Иванов был поражен сообщением Трепова, что он будет состоять при особе царя. Весь штаб не придал особого значения приезду Трепова и его беседе и был очень поражен, когда узнал, что это была только интродукция. Некоторые офицеры уже уходят из штаба фронта (подполковник Сахаров и др.). Сам Иванов был просто неописуемо ошеломлен: он приписывает это Алексееву, назначение же Брусилова – чьей-то невидимой руке. А так как он считает, что вывел Алексеева в люди, то и глубоко обижен на него. Иванов не теряет надежды узнать истину во время своих разговоров с царем в его кабинете после завтрака, что происходит до сих пор почти ежедневно по 3/4– 1 ч. Он сам и его приверженцы надеются, что Алексеев свалится и его заменит Иванов. Против Эверта и Куропаткина у Иванова есть какая-то недоброжелательная настроенность. Он осуждает их за операцию в марте, говоря, что в совещании 2 февраля был против нее. Из армий к Иванову хотели прислать депутации, но он отверг их. Ему было очень тяжело прощаться с войсками. Он получил более 200 телеграмм, одна из них от Александры Федоровны, где она прибавляет: «Ваш крестник желает дедушке всего лучшего». Крестник – наследник, получивший, благодаря Иванову, Георгиевскую медаль. Михаил Александрович также прислал очень теплую телеграмму. Иванов иногда делал ему служебные замечания, говоря, что считает их своей обязанностью по долгу службы. Сейчас он очень скучает без всякого дела и после Пасхи думает сесть за писание своих мемуаров. В Петроград не едет, чтобы не рекламироваться оппозиционером: он должен быть болен, а на деле совершенно здоров. Фронта не сдавал Брусилову, думая, что в конце концов все-таки будет назначен Рузский, который как раз к тому времени дал знать о себе по газетам как о здоровом…

Работал Иванов так: в 6 ч утра вставал, в 7 садился за телеграммы и сидел за ними до 1 ч; в Р/2 обедал, потом отдых; от 3 до 5 принимал главного начальника снабжений, от 5 до 7 всякие текущие дела и посетители, от 7 до 9 – начальник штаба, в 9 ч ужин, от 10 до 12 телеграммы.

Все это Кринский рассказывает так: «мы читали», «мы принимали»… Каждая мелочь была Иванову известна. Например, Кринский вел ежедневную ведомость движения патронов и снарядов на всем фронте… Иванов сам назначал, кому куда и сколько отправить; иногда говорил – «дайте им 350, нет, даже 360 бомб» и т. д. Атмосфера в штабе Юго-Западного фронта и по общим отзывам совсем не наша: удивительная тесность дружбы, общая семья, сплоченная долгом и работой. Там офицеры Генерального штаба не господствовали и знали свое товарищеское место. Разумеется, все это надо подвергнуть большому анализу и критике, что я и постараюсь сделать.

► Сегодня взят Трапезонд. Телеграмма Николая Николаевича почти полностью включена в экстренное «сообщение» штаба. Когда принесли эту телеграмму на имя царя дежурному полковнику Александрову, он увидел, что Пустовойтенко выходит из управления гулять, и догнал его. В это время у царского подъезда стоял Воейков, ожидая выхода Николая к поданным для прогулки автомобилям. Пустовойтенко крикнул ему радостную весть. Через несколько минут в управление пришел царь и внизу у жандарма должен был обождать несколько минут, пока полураздевшийся Алексеев, приводивший себя в порядок, вышел и подал ему не переписанную на особый бланк депешу.

► Сегодня Брусилов собрал в Волочиске командующих армиями для совещания, откуда и поздравил Николая Николаевича с новым успехом от имени своего и командующих армиями.

► Вечером французский профессор Жюль Легра читал сообщение «Вооруженная Франция» – о том, что сделала наша союзница для борьбы с немцами; любопытно, что за 1!/2 года она увеличила производство ружей в 157 раз, пулеметов – в 63 раза и т. д. Конспект сообщения: первый период войны во Франции. Второй период: позиционная война: а) устройство германской оборонительной линии на французском фронте; б) можно ли с успехом перейти в наступление. Устройство тыла: а) гражданское управление, б) вопрос снарядов и орудий. Улучшение военной подготовки: а) авиация, б) приемы наступления. Военная промышленность во Франции накануне войны и в настоящее время. Новая Франция и новая Россия.

В общем сообщение было полезно для нашего штаба, который все еще, даже и сейчас, после 70 дней Вердена, думает, что войну ведет только Россия. Время сообщения было ограничено, благодаря присутствию царя, 45 мин. Были почти все офицеры не только нашего управления, но всего штаба. Французское правительство командировало Легра для ознакомления России со всем тем, что сделала и делает Франция для войны. Отсюда он едет на фронты.

► Шихлинский назначен инспектором артиллерии Западного фронта. Хан-Нахичеванский прочится Безобразовым в командиры гвардейского кавалерийского корпуса – значит, Казнаков приезжал напрасно.

► Был в штабе генерал-адъютант Марченко, начальник штаба Омского военного округа, недавно начальник кавалерийской дивизии, с которой был удален. Так, бесцветный генерал.

► В № 255 «Армейского вестника» напечатана беседа пермского епископа Андроника «О скверноматерном слове». Характерная вообще для русской армии, статья эта, одобренная официальным органом Юго-Западного фронта, констатирует черным но белому, что матерная брань «так навязла в зубах и скрепилась на языке, что она по привычке, без всякого сознания сыплется на воздух». Да, эта сторона крайнего распустешества офицерства, а за ним и солдат очень нуждается в освещении и всемерном порицании; особенно отличаются гвардия и конница, видя в этой брани какую-то лихость… Знаю по опыту, как легко все это искоренить одним личным примерам ротного командира.

6-е, среда

Английская армия прислала для 45 наших полков поздравления от однономерных с ними полков своей армии; это очень изящные карточки в сгиб; на первой странице рисунок пасхального яйца, на второй ничего, на четвертой название полка, на пятой печатная раскрашенная картинка, изображающая офицера и солдата английского полка в парадной форме, 6—8-я чистые; все это скреплено ленточкой английских национальных цветов. Очень изящно. Некоторые полки послали по несколько штук (в Кубинский пехотный полк прислано 900 одинаковых открыток), другие по одной печатной, иные по одной рисованной, например, 10-му гусарскому Ингерманландскому полку прислана картинка (6–8 вершков), изображающая офицера на коне. Все это я взялся рассортировать и, с помощью поручика Зуева, разметил, от каких английских полков. Пустовойтенко вдруг проявил распорядительность и внимание: «Скорее послать это от нас прямо в корпуса, а полкам дать телеграмму, что от такого-то полка для них получено поздравление с праздником Пасхи»… Но полковник Щепетов увидел в этом нарушение тайны охраняемого им «боевого расписания», которое отчасти станет известно некоторым из нас и жандармам, кои будут посланы в корпуса… И все привелось к обыкновенной канцелярской волоките… и к русскому невежеству. Алексеев заинтересовался этими поздравлениями и рассматривал их.

► Царь отправил великому князю Николаю Николаевичу следующий ответ: «Благодарю Господа Бога за вновь дарованный нам успех, достигнутый доблестью, трудами и настойчивостью славных кавказских войск под твердым и разумным руководством начальников. Горячо благодарю тебя и всех участников взятия Трапезонда и моряков, деятельно помогавших сухопутным войскам в достижении важной цели. Николай».

7-е, четверг

Сегодня Алексеев, Пустовойтенко, Борисов и многие офицеры причащались.

► Какой-то князь Черкасский просил по телеграфу Альтфатера «ткнуть кого надо» за статью Баяна «Карлик» в «Русском слове» от 22 марта, находя, что появление подобных статей, встречаемых в Швеции как оскорбление и глумление над своим правительством и политическими партиями, может создать неблагоприятную почву. Я нашел эту статью и доказал Ассановичу, что ничего подобного в ней нет. Характерно, что, еще не прочитав статьи, Ассанович уже доложил телеграмму, полученную им от Альтфатера, Пустовойтенко, а тот положил резолюцию: «Министру внутренних дел и генералу Беляеву»…

► Сегодня получил поручение разобраться в вопросе о контрразведке по письму и проектам Белецкого от 12 февраля.

► В Кронштадте какая-то паника, какие-то пожары и взрывы. Оказывается, сегодня около 2 ч дня в заливочной мастерской, во время работ со взрывчатыми веществами, вспыхнул пожар. Произошло несколько взрывов, но, к счастью, лишь небольших количеств взрывчатых веществ. Пока число жертв исчисляется 7 убитыми и 17 ранеными. Злого умысла никакого, просто – неосторожность рабочего, которую можно было бы исправить, если бы не его собственная растерянность. Сиверс прислал Алексееву об этом две телеграммы, посланные одна за другой, днем.

► Царь велел купленных Румынией и у нас временно задержанных 2130 лошадей передать ей.

8-е, пятница

Алексеев отправил военному министру подробную телеграмму по вопросу, который был ясен с самого начала войны так же, как теперь. Брусилов сообщил, что среди раненых нижних чинов большинство составляют раненные в пальцы рук; ранения сами по себе легкие, но часто требуют оперативного лечения, которое возможно, по закону, вообще только с согласия больного. Между тем по причине несогласия, которое становится обычным ответом на предложение медицинского персонала, лечение часто бывает продолжительное и затяжное. Из-за этого многих приходится лечить при всяких осложнениях и часто, в конце концов, признавать их вовсе не способными к службе или давать продолжительные отпуска. Главнокомандующий Юго-Западным фронтом Иванов уже обращал на это внимание санитарного персонала штаба фронта, последний входил с представлением в главный военно-санитарный ученый комитет; однако последний (протокол его за № 116) не признал возможным нарушить закон, «даже если отказ препятствует окончательному заживанию раны», а посоветовал увольнять больных в отпуск сроком до 3 месяцев, чтобы не переполнять госпиталя, или вовсе освобождать от службы… При таком положении, разумеется, нижние чины не дадут согласия «с целью совершенного освобождения от службы или отдаления своего возвращения в строй». Ввиду всего этого Брусилов полагал бы «производить легкие операции при пальцевых ранениях, не представляющих опасности для жизни», и не спрашивая согласия раненых. Алексеев передал все это в своей телеграмме Шуваеву и заключил так: «Вполне присоединяюсь и потому прошу испросить высочайшее соизволение производить лечение, как требует наука, не спрашивая больного, ибо существующий порядок ведет к прямому нарушению интересов государства и армии ради сохранения неуместного врачебного взгляда».

► Здесь уместно привести хотя бы два приказа, изданные в самом начале войны, чтобы задокументировать, что уклонение от боя было постоянно, даже в период большого общественного подъема.

Из приказа главнокомандующего Северо-Западным фронтом Рузского от 4 октября 1914 г.: «Вновь замечаю, что при выносе раненых с поля сражения раненых сопровождают не только санитары, но и другие нижние чины, не предназначенные для этой цели».

Из приказа по II армии от 20 ноября 1914 г.: «Мною замечено, что нижние чины, под тем или иным предлогом, во время боя покидают строй, одни в качестве сопровождающих раненых, другие с самыми незначительными ранениями, большей частью в руки: кроме того, наблюдались случаи саморанения огнестрельным или холодным оружием. Подобное отношение к своему долгу считаю недопустимым, бесчестным и подлым в отношении к товарищам, которые на местах умирают смертью честных и славных воинов, преступным перед дорогой нашей родиной и обожаемым монархом, за которых дерется теперь вся Россия. Поступков таких в русской армии не должно быть, посему предписываю командирам частей строжайше преследовать всякий самовольный уход из строя; врачам ни одного легко раненного, могущего нести службу при части, не отправлять в тыл и по выздоровлении сейчас же возвращать в строй; членовредителей сейчас же предавать полевому суду и расстреливать, как подлых изменников».

► Наши войска, прибывшие 7 апреля в Марсель, были встречены с особенной торжественностью местным губернатором, представителем Жоффра, русским военным агентом и русским консулом в Марселе, представителями от многих частей французских войск и жителями. Военные оркестры поочередно играли русский гимн и Марсельезу в то время, когда суда с выстроенными на палубе русскими войсками причалили к берегу. В ответ на приветствия русские войска провозгласили троекратное «ура». Город разукрашен русскими, французскими, бельгийскими и английскими флагами. На своем пути наших радушно встречало население, осыпая цветами. Встреча войск превратилась в торжественный праздник. Сегодня мы облегченно вздохнули – все-таки за исход плавания бригады генерала Лохвицкого побаивались и не были уверены, что немцы как-нибудь не напакостят.

► Журнал совещания 1 апреля занял 60 страниц писчего листа, писанных на машинке.

► В занятых нами турецких владениях, кажется, повторится то же, что было в Галиции: еще не успели организовать управление, например, Трапезондом, как наш ревностный синод судит и рядит, кому подчинить местную церковь. Так и ждешь, что вот-вот отправят туда прославившегося в Львове архиепископа Евлогия и все черное, его обычно сопровождающее. Если бы история не повторялась…

► Сегодня Алексеев не завтракал и вообще ничего не ел до выноса плащаницы. Ее выносили: впереди Иванов и Нилов, сзади Алексеев и царь.

► Вчера Алексеев послал царице поздравление по случаю принятия ею Святых Тайн; сегодня она благодарит его и также поздравляет.

► Пустовойтенко горячо спорил с полевым интендантом Егорьевым о невозможности уменьшить мясную порцию солдат до полфунта; тот находит, что это возможно. Как он плохо знает психологию нашего солдата. Последний готов на все, по крайней мере на очень многое, но требует одного – обильной еды.

► В помощь Озеровскому помощником контрразведывательного отделения нашего штаба просят назначить жандармского подполковника Дурново.

► Свое сообщение профессор Легра делал уже на Западном фронте и поехал делать на Северный и Юго-Западный.

► Икона Божьей Матери от Варнавы была передана Алексееву царем. Только сегодня Алексеев отправил епископу краткое благодарственное письмо.

9-е, Страстная суббота

Кондзеровский «мыловарит»: пустил по всему штабу подписной лист для поднесения наследнику грамоты и ларца. Разумеется, в такой форме никто не смеет отказаться, и сумма наберется большая. Кудашеву поднесли грамоту, написанную придворным художником и украшенную с боков и сверху, в виде рамки, медальонами и запястьями, купленными на аукционе художника Маковского. Барсову пришла мысль сделать то же, но побогаче, для наследника; Кондзеровский, конечно, принял это для исполнения и, конечно, ототрет подчиненного в тень.

► Орлов уличил в шпионстве многих агентов IX армии, около 12 человек; мужчины, оказывается, состояли капралами австрийской армии. Все преданы суду. Прапорщик Шпрингер или Ширенг, состоящий членом приемной комиссии казенных заказов в Америке, получил до сих пор 8 000 000 р.!.. Дело пошло.

► Подарки-приветствия англичан так все еще и не посланы и, завязанные в пачки по армиям, лежат у Ассановича… Телеграммы посланы не полкам, а в армии, и притом только сегодня, в 7 ч вечера.

8 апреля Горбатовский донес Куропаткину: «Комендант крепости Кронштадт доносит, что взрывы в заливочной мастерской морского ведомства продолжались до 4 ч дня (8-го) и произвели ряд пожаров вокруг, продолжающихся до сих пор. Сгорели конюшни института экспериментальной медицины на 200 лошадей, лаборатории по выработке противотифозной сыворотки для нужд армии, а также около 10 домов. В госпитали доставлено раненых 28 рабочих и нижних чинов флота, из них около половины тяжело. Убитых найдено пока 5 человек. Опасность дальнейших взрывов, по-видимому, миновала. Форт Петра вне опасности. Осматривал ефрейторский караул, смененный с южного склада морского ведомства, который, видимо, удастся отстоять; хотя все люди были ранены осколками стекол, но все остались на своих местах до смены».

► Алексеев телеграфировал Беляеву, что, несмотря на его и великого князя Александра Михайловича ходатайство, Генерального штаба полковник Пневский не может быть произведен в генерал-майоры, так как «в настоящее время решено вступить на путь системы, а именно: впредь представлять к производству откомандовавших полками, придерживаясь при этом строго старшинства».

► Алексеев телеграфировал Беляеву, что 4 апреля царь повелел, чтобы в состоящих при запасных батальонах ротах, составленных из беглых из армии и с пути, предоставлено было командирам батальонов подвергать их, в виде дисциплинарного взыскания, розгам до 25 ударов.

► Брусилов все хлопочет, чтобы Северный и Западный фронты не покупали лошадей на его территории.

► Куропаткин сообщил военному министру, что, ввиду недостатка мяса, положение становится серьезным. С 13 апреля он приказал давать только по ½ фунта мяса с прибавкой 7ф фунта пшеничного хлеба; поэтому просит принять меры к подвозу пшеничной муки и добавочного сала; войска с удовольствием будут получать вместо 7ф Фунта мяса селедку и картофель. «Вопрос о довольствии очень важен, настроение войск может измениться. Реквизиция скота ныне на Северном фронте население разорит, а пользы не принесет – скот совершенно тощий».

► Товарищ министра внутренних дел князь Волконский уведомил Алексеева, что дела временного гродненского губернского обывательского комитета подвергнуты ревизии со стороны кредитной при особом совещании комиссии по устройству беженцев и потому впредь до выяснения дела ей надлежит остановить выдачу каких бы то ни было денежных отпусков…

► При Ронжине для особых поручений состоит инженер генерал-майор Гескет; этот господин получает около 30 000 р. в год: по новой должности и еще по одной прежней в управлении Полесских железных дорог. Вообще, непонятно, зачем в эту войну казна так роскошествует с непомерной оплатой высоких окладов; взять хотя бы одно то, что многим она платит два оклада: за прежнюю гражданскую службу и за нынешнюю военную; есть прапорщики, получающие больше командиров полков, да еще место сохраняется. Казалось бы, если уж хотеть не нарушить экономическую жизнь чиновничьих семей, то из двух окладов оставить больший, но и только.

► Алексеев отправил сам, не ожидая получения поздравлений, свои поздравления с праздником: собственноручно написанные телеграммы Шуваеву, Куропаткину, Эверту, Брусилову, Беляеву и Болховитинову, а остальным, то есть командующим армиями, – написанные Ассановичем и одобренные Пустовойтенко.

Палицыну Алексеев написал сам: «От всего сердца приветствую, обнимаю вас, шлю Христос воскрес, постоянно вспоминаем вас. Борисов и Пустовойтенко поздравляют».

► В 9 ч вечера мне принесли в аппаратную приказ и Станислава 2-й степени… Носков получил Владимира 3-й, Пустовойтенко – высочайшее благоволение, Русин – адмирала, Егорьев – генерал-лейтенанта.

► В 9 ч Воейков позвонил дежурному офицеру Михальковичу и сказал, что через полчаса в управление придет царь. Тот сейчас же побежал доложить начальнику штаба и генерал-квартирмейстеру. Они, как всегда, приготовили все в его кабинете, сошли вниз и ждали. Пустовойтенко зашел в дежурную комнату и на мой вопрос, зачем царь идет в такое необычное время, сказал, что, вероятно, принесет журнал совещания 1 апреля, чтобы развязаться с ним к празднику. Николай пришел в сопровождении конвойного казака – это было обычно; казак держал на руке перекинутое пальто царя. Так Николай, Алексеев и казак вошли в кабинет. Там царь поздравил Алексеева своим генерал-адъютантом и повернулся к казаку; тот достал из-под пальто две коробки и подал их. В одной были погоны, в другой – аксельбанты… Николай был при этом весьма ласков с Алексеевым, очень его благодарил, говорил, что понимает его роль и работу и пр. Коснулся также и того, что жена Алексеева приезжает, когда царь уезжает, и уезжает, когда он приезжает; шутил, что видит в этом, пожалуй, даже нежелание встречи. Алексеев объяснил, что в его отсутствие он свободнее и потому может принимать свою жену. Николай просил, чтобы в следующий раз она не избегала его. Алексеев был очень растроган. Все это продолжалось минут пятнадцать. По уходе царя Алексеев был очень смущен и на поздравление обрадованного Голомбиевского ответил: «Не подхожу я, не подхожу!»… На заутрени присутствовал уже генерал-адъютант Алексеев… Это красиво сделано, и было бы еще лучше, если бы сюрприз не испортил Воейков. Оказывается, царь хотел прийти совершенно неожиданно…

► Пустовойтенко сказал мне, что Иванов напрасно удивляется своему удалению: он сам в феврале 20 мин просил царя «отпустить» его. Ну вот и отпустили… Алексеев согласился с Егорьевым по вопросу о полуфунте мяса, и Пустовойтенко очень жалеет, что иногда он дает себя убедить в подобных важных вопросах.

► Пустовойтенко знает, что теперь, когда ему удалось убедить не только Алексеева, но и Шуваева в необходимости не делать никому никаких исключений из порядка производства полковников Генерального штаба в генерал-майоры, его все дружно ненавидят. Но он решил вообще не считаться с этим и проявить твердость до конца.

► На разговенье, после обедни, у царя не были представители иностранных военных миссий; присутствовали: министр двора граф Фредерикс, Алексеев, Иванов, флаг-капитан его величества генерал-адъютант Нилов, Воейков, гофмаршал князь Долгоруков, командир собственного его величества конвоя граф Граббе, и. д. начальника военно-походной канцелярии флигель-адъютант полковник Нарышкин, флигель-адъютанты: Мордвинов, Силаев и граф Замойский, лейб-хирург Федоров, инспектор императорских поездов Ежов, церемониймейстер барон Штакельберг, протопресвитер Шавельский, Кондзеровский, начальник морского штаба Русин, генерал-лейтенант Борисов, Пустовойтенко, Ронжин, Егорьев, начальник артиллерийского полевого управления генерал-инспектор артиллерии генерал-майор Барсуков, командир собственного его величества железнодорожного полка генерал-майор Цабель, начальник штаба походного атамана свиты генерал-майор Богаевский, комендант главной квартиры генерал-майор Саханский, командир особого батальона полковник Лящик, губернатор действительный статский советник Явленский, губернский предводитель дворянства тайный советник Бонкырев, вице-губернатор камер-юнкер князь Друцкой-Соколинский, попечитель Виленского учебного округа Чечулин, директор дипломатической канцелярии камергер Базили, исполняющий дела начальника гражданской канцелярии Лодыженский, дежурный по штабу офицер, адъютант начальника и штаба, дежурные офицеры собственных его величества конвоя, Сводного пехотного полка и особого батальона. Разговенье продолжалось час с четвертью, окончившись в 3 ч 10 мин ночи. В собрании разговенье было довольно оживленно, но лишено какой-нибудь особенности. Стояли большие столы, у которых и разговлялись.

10-е, Пасха

Сегодня в 10 ч утра мы все собрались на верхней площадке, затем все управление отправилось в кабинет Алексеева. Он с каждым поздоровался, поблагодарил за поздравление, сам поздравил и затем, обратившись ко всем, сказал: «Очень вас благодарю, господа; будемте работать, как и раньше, по всей своей совести, чтобы исполнить свой святой долг перед государем и родиной и затем с спокойной совестью вернуться к своим мирным занятиям». Еще раз общий поклон – и мы вышли. В КЕД ч утра весь штаб, жандармы и все, все, что только здесь состоит, вышли на площадку, и затем по заготовленной записке скороход стал приглашать к царю. Сначала пошло старшее духовенство: архиепископ Могилевский Константин и еще какой-то, Шавельский, затем Алексеев и Иванов, комнатная прислуга царя, придворнослужители и рабочие гофмаршальской части, служители гаража, канцелярия Министерства двора, военно-походная канцелярия, фельдъегерские офицеры, состоящие при императорской главной квартире, управление дворцового коменданта, администрация императорских поездов, иностранные военные агенты и их помощники, управления: генерал-квартирмейстера, дежурного генерала и начальника военных сообщений, особого делопроизводства при главном полевом интенданте, морского штаба Верховного, генерал-инспектора артиллерии, штаба походного атамана, дипломатическая и гражданская канцелярии, духовенство и певчие штабной церкви, губернатор, представители местных учреждений и почтово-телеграфная контора при штабе Верховного. Царь стоял в зале, в дальнем от двери углу, около стола, переполненного фарфоровыми яйцами с его вензелем, и с каждым христосовался (мы шли в затылок по чинам, впереди Пустовойтенко). Генералам и штаб-офицерам он подавал руку и христосовался, а с прочими просто только христосовался (очень осторожно), потом давал яйцо, принимал поклон и т. д. Выходили все через столовую и задние комнаты в тот же подъезд. Около двери столовой стоял Фредерикс, украшенный брильянтовым соединенным портретом Александра II, Александра III и нынешнего царя, полученным вчера при грамоте. С другой стороны – Воейков и свита. Яйца разные: белые, голубые, коричневые, с разными продетыми лентами. В 11 ч 15 мин царь был уже у нас в управлении на докладе и сидел до часу дня.

► В пальто Алексеев еще не генерал-адъютант – нет вторых погон. Новая форма идет ему как-то особенно.

► Третьего дня опять приехал сюда Татаринов; сегодня он с нами был у Николая, завтра уезжает, получив от Алексеева последние инструкции.

► Сегодня был здесь генерал-лейтенант Зандер, заведующий конским запасом. «Дежурный генерал приказал мне явиться сюда, чтобы обождать его» – и ждал у нас на площадке час, пока Кондзеровский соблаговолил прийти. Кстати, предписание Зандеру отправиться на Западный фронт для осмотра лошадей – первая бумага, подписанная «генерал-адъютантом Алексеевым».

► В утренних бюллетенях агентских телеграмм от 10 апреля курьезная вещь: в одном месте сказано, что Воейков производится в генерал-лейтенанты, в другом – что это ошибка. Ясно, что его хотели фукнуть: в чине генерал-лейтенанта нельзя быть в свите царя, – но потом раздумали…

► В феврале Алексеев написал на одном письме Иванова: «Старая лиса».

► Контрразведка – это недра военного сыска, это сильное предохранительное средство от домашних шпионов, которым место на виселице, если она в надлежащих руках; это – новая арена для жандармского ристалища, если она в руках людей, отличающихся качествами русского Генерального штаба равнодушием к судьбе страны и армии, ленью и неспособностью к упорному труду не на канцелярском стуле.

С захватывающим интересом перечитал я все семь толстых томов «Дела о контрразведке» и думаю, что не отклонюсь от своей задачи, если прежде, чем привести свое заключение по «Записке» Белецкого, ознакомлю читателя с документами, без которых и заключение, и самое творчество Степана будут очень неясны.

Согласно «Положению о контрразведывательных отделениях», разработанному при генерале Жилинском и Данилове и утвержденному Сухомлиновым 8 июня 1911 г., контрразведывательные отделения учреждаются:

а) в Петрограде – городское для города и окрестностей и окружное для Петроградского военного округа; независимо при особом делопроизводстве отдела генерал-квартирмейстера Генерального штаба учреждается центральный регистрационный орган, для заведывания которым, а равно текущей перепиской по контрразведке делопроизводителю придается помощник из числа офицеров корпуса жандармов, назначаемый на эту должность в общеустановленном порядке;

б) в Москве – для Московского и Казанского военных округов;

в) в Вильне – для Виленского военного округа;

г) в Варшаве – для Варшавского военного округа;

д) в Киеве – для Киевского:

е) в Одессе – для Одесского военного округа и Области войска Донского;

ж) в Тифлисе – для Кавказского военного округа;

з) в Ташкенте – для Туркестанского военного округа;

и) в Иркутске – для Омского и Иркутского военного округов; й) в Хабаровске – для Приамурского военного округа.

Во главе каждого контрразведывательного отделения находится начальник его, который избирается начальником Генерального штаба из штаб- или обер-офицеров отдельного корпуса жандармов, подготовленных своей предыдущей службой к предстоящей им деятельности, и назначается на должность по соглашению начальника Генерального штаба с командиром отдельного корпуса жандармов.

Помощники начальников контрразведывательных отделений избираются начальниками Генерального штаба по представлению генерал-квартирмейстера Генерального штаба и начальников окружных штабов, по принадлежности, из строевых офицеров; эти офицеры назначаются в установленном порядке офицерами для усиления в главных управлениях Генерального штаба и окружные штабы по принадлежности. Часть помощников начальников контрразведывательных отделений может быть назначаема из офицеров отдельного корпуса жандармов, в каком случае выбор их и назначение производятся тем же порядком, как указано выше. Вот расходы, утвержденные Жилинским 6 июня 1911 г.:

Петроградское городское: наем переводчиков 1200 р., канцелярия и фотография 3000 р., служебные разъезды 6000 р., наем и содержание конспиративных квартир 1200 р., секретные расходы 48 000 р.; соответственно с этим:

Разумеется, принимая во внимание неограниченные средства, расходуемые на политический сыск, и в частности на охранные отделения, эту сумму нельзя не признать очень небольшой, но, разумеется, достаточной для целого рода злоупотреблений.

С какой контрразведкой мы вышли на войну, видно из письма Ю. Данилова к генерал-квартирмейстерам фронтов от 15 февраля 1915 г.: «До войны деятельность контрразведывательных отделений, учрежденных при штабах военных округов и при отделе генерал-квартирмейстера Генерального штаба, находилась под общим руководством и наблюдением главного управления Генерального штаба, причем определялась утвержденным военным министром „Положением о контрразведывательных отделениях“ и последующими к нему циркулярными разъяснениями и дополнениями главного управления Генерального штаба.

С объявлением войны контрразведывательные органы штабов армий и военных округов на театре военных действий, естественно, вышли из ведения главного управления Генерального штаба, перейдя под общее руководство штабов армий фронтов и отдельных армий, причем, по-видимому, основы положения о контрразведывательных отделениях ими не соблюдаются, и многие из таковых отделений, как сформированные с объявлением мобилизации или даже после нее, как о том доходят сведения, вовсе этих положений не имеют.

Между тем для успешности контрразведки необходимо, чтобы все органы ее, как на театре военных действий, так и вне его, руководствовались какими-либо общими основаниями и поддерживали в известной области тесную связь между собою.

Ввиду изложенного прошу ваше превосходительство не отказать уведомить, в какой степени контрразведывательные органы фронта руководствуются вышеупомянутым положением о контрразведывательных отделениях и продолжает ли существовать установленный в мирное время порядок учета лиц, заведомо причастных к военному шпионству и подозреваемых в таковом, а вместе с тем производится ли и каким порядком обмен регистрационными сведениями об этих лицах между контрразведывательными органами фронта, тыла и соседних с фронтом районов театра военных действий.

Желательно также знать, ведутся ли по каждому контрразведывательному органу дневники и сводки агентурных сведений, алфавиты проходящих по делам лиц, списки неблагонадежных и подозреваемых в шпионстве, а также фотографические архивы, как то предусмотрено для мирного времени приложением к § 12 Инструкции начальникам контрразведывательных отделений.

Особенно озабочивает меня упомянутый вопрос о регистрации и обмене регистрационными сведениями, так как это – одно из наиболее действительных средств к воспрепятствованию неблагонадежным и подозреваемым лицам уклоняться от наблюдения при переходе из района одного контрразведывательного органа в район другого.

Если как в отношении регистрации, так и вообще упомянутого положения и инструкции вполне придерживаться не представляется возможным, то необходимо знать, что в них в данное время должно быть изменено и что исключено или дополнено на основании имеющегося опыта войны.

Было бы крайне желательно, чтобы сводки тех положений и руководящих указаний, коими руководствуются контрразведывательные органы армий фронта, были бы собраны и доставлены в штаб Верховного главнокомандующего для согласования их с таковыми же, установленными в других частях действующей армии.

При сем прилагаю экземпляр Положения о контрразведывательных отделениях с четырьмя к нему приложениями и экземпляр циркуляров отдела генерал-квартирмейстера Главного управления Генерального штаба 1914 г. за № 0841, 1195 и 11087, касающиеся порядка регистрации и составления сводок по контрразведке».

Когда из армий и фронтов были получены просимые сведения, оказалось, что мирная кабинетная работа Главного управления Генерального штаба была совершенно аннулирована кипучей жизнью войны; большинство лиц, ведавших контрразведкой, показало себя совершенно не на месте, «наставления» и «инструкции» оказались мертвой буквой. Агенты контрразведки шли по жандармскому пути и сумели дискредитировать все дело.

Пришлось создавать все вновь. 6 июня 1915 г. Верховный главнокомандующий одобрил новое Наставление по контрразведке в военное время, тогда же напечатанное в типографии Ставки и широко разосланное по штабам армий фронтов и военных округов.

Приведу его в извлечениях.

Ст. 1. Общая цель контрразведки заключается в обнаружении, обследовании, разработке и ликвидации в кратчайший срок, как в районе, занятом нашими войсками, и их ближайшем тылу, так и вообще на всей территории государства всякого рода шпионских организаций и агентов, тайно собирающих сведения о наших вооруженных силах, и вообще всякого рода сведения военного характера, дабы воспрепятствовать этим организациям и агентам действовать нам во вред.

Ст. 3. Специальными органами контрразведки служат: контрразведывательные отделения штабов армий, входящих в состав фронтов, штабов фронтов, штабов военных округов на театре военных действий, штабов отдельных армий, штабов внутренних военных округов, вне театра военных действий, и Главного управления Генерального штаба.

Ст. 4. Контрразведывательное отделение Главного управления Генерального штаба, являясь в отношении контрразведки высшим регистрационным и отчетным учреждением для театра военных действий и всего государства, выполняет также, по указанию начальника Генштаба, особые поручения внутри империи и за границей.

Ст. 9. Начальником контрразведывательного отделения является штаб-офицер для поручений, состоящий в составе разведывательного отделения штаба армии и могущий быть из офицеров корпуса жандармов.

Ст. 11. По делам, касающимся контрразведки, начальнику контрразведывательного отделения разрешается сноситься со всеми правительственными местами и лицами в форме записок, а с частными лицами – письмами.

Ст. 16. Все чины контрразведывательного отделения, с соответствующего разрешения начальника отделения, могут носить партикулярное платье.

Ст. 28. Все офицеры как губернских жандармских управлений и отделений по охранению общественной безопасности и порядка, так и офицеры жандармских полицейских управлений железных дорог в районе армии обязаны оказывать полное и беззамедлительное в пределах своей власти и района содействие всем чинам контрразведывательного отделения штаба армии. Сверх того, все губернские жандармские управления и отделения по охранению общественной безопасности и порядка, находящиеся в районе армии, должны содействовать контрразведывательному отделению штаба армии также в выслеживании и обнаружении неприятельских агентов.

В случае обращения высших чинов и наблюдательных агентов контрразведывательных отделений за содействием чины губернских жандармских управлений и отделений по охранению общественной безопасности и порядка, при экстренной в том надобности, устанавливают наружное наблюдение до прибытия на места чинов контрразведки, пользуясь для сего имеющимися у них местными филерами, в исключительных случаях же названные жандармские чины обязаны прибегать также и к иногородним командировкам филеров, но при условиях покрытия но таким командировкам расходов из сумм, ассигнуемых штабу армии на контрразведку.

По получении сведений о лицах, возбуждающих подозрение в том, что они могут быть агентами, тайно собирающими сведения о наших вооруженных силах или вообще всякие сведения, имеющие военное значение, чины губернских жандармских управлений и отделений по охранению общественной безопасности и порядка безотлагательно и непосредственно уведомляют о таких лицах начальника контрразведывательных отделений штаба армии и продолжают наблюдение за этими лицами до передачи их чинам контрразведывательного отделения, не приступая, однако, к самостоятельной разработке обнаруженного дела.

К личному задержанию подозреваемых в шпионстве жандармские власти прибегают лишь в случаях, указанных в ст. 257 Устава уголовного судопроизводства, дабы лишить подозреваемых возможности скрыться или уничтожить следы преступления.

Ст. 33. Контрразведка, всеми мерами стремясь к достижению общей цели, указанной в ст. 1 сего наставления, в частности, должна:

а) ограждать войска, штабы, управления и заведения, обслуживающие армию, от проникновения в них агентов противника,

б) освещать, по получении особых указаний генерал-квартирмейстера, личный состав штабов, управлений, учреждений и заведений.

Примечание. Воспрещается устанавливать наблюдение одних нижних чинов за другими, а равно устанавливать наблюдение вообще за офицерскими чинами без особых на то личных указаний генерал-квартирмейстера.

в) заблаговременно обнаруживать подготавливающиеся забастовки на заводах и фабриках, изготовляющих необходимые для армии и флота предметы и материалы.

Ст. 35. Все проходящие по делам контрразведывательного отделения лица немедленно регистрируются порядком, указанным в главе Д.

Лиц, о которых имеются неблагоприятные сведения, начальник контрразведывательного отделения, при достаточных к тому основаниях, зачисляет в число «заподозренных», причем в сомнительных и особо важных случаях – по предварительному докладу генерал-квартирмейстеру через начальника разведывательного отделения, с этого момента эти лица регистрируются особо, и данные, добытые о них, подвергаются более подробному обследованию и разработке.

Ст. 37. После достаточной разработки «заподозренных», с разрешения начальника штаба и по указанию генерал-квартирмейстера, производится «ликвидация» их, то есть аресты, обыски и выемки со всеми дальнейшими последствиями до суда и наказания виновных включительно.

Ст. 38. План ликвидации окончательно утверждается генерал – квартирмейстером, им же подписываются и отдаются все распоряжения, непосредственно вытекающие из этого плана, за исключением распоряжений об арестах и обысках, которые должны исходить от имени начальника штаба.

Ст. 39. При производстве ликвидации непосредственно чинами контрразведывательного отделения для выполнения необходимых формальностей должны привлекаться жандармские и полицейские власти.

(Из главы Д):

Ст. 47. На всех проходящих по делам контрразведывательного отделения составляются регистрационные карточки алфавита, причем:

а) на каждого «заподозренного» составляется карточка алфавита красного цвета,

б) на всех лиц, только проходящих по делам контрразведывательного отделения, но не заподозренных, составляется на каждого карточка алфавита белого цвета.

Примечание. В числе других обязательной регистрации должны подлежать: а) лица, находившиеся на службе для надобностей разведки или контрразведки, но почему-либо уволенные от нее, б) лица, предлагавшие свои услуги по разведке и контрразведке, но предложение коих почему-либо отклонено, в) лица, имена которых появляются в периодической печати в связи с данными о шпионстве, хотя бы эти данные и не относились к России.

Ст. 48. На каждое лицо, запоздозренное каким-либо контрразведывательным отделением в военном шпионстве, кроме карточки алфавита красного цвета, заготовляется в этом отделении регистрационный лист.

Ст. 81. На формирование контрразведывательного отделения штаба военного округа на театре военных действий поступают чины того контрразведывательного отделения, которое состояло в мирное время при штабе соответствующего военного округа. В случае необходимости назначения нового начальника отделения таковой избирается главным начальником военного округа предпочтительно из штаб-офицеров отдельного корпуса жандармов, по соглашению в последнем случае с командиром этого корпуса.

Ст. 89. Контрразведка вне театра военных действий выполняется на основании действующего положения мирного времени с теми изменениями, которые будут вызваны установлением порядка регистрации, предусмотренного настоящим наставлением.

Ст. 90. С переходом к мирному времени все дела и документы по контрразведке штабов фронтов и штабов армий, по указанию штаба Верховного главнокомандующего, передаются в штабы военных округов мирного времени, к которым переходит вся контрразведка в империи.

В декабре 1915 г. штаб Северного фронта узнал, что со стороны министра внутренних дел ведется какая-то кампания против военной контрразведки; что в ней участвуют жандармские полковники Ерандаков, Комиссаров (страж Распутина), Еремеев и др.; что они хотят забрать все дело в свои руки, пересмотреть и пересоздать «наставление» 6 июня 1915 г., в котором Ставка старалась по возможности отмежеваться от жандармерии и выйти из-под ее опеки. Справедливость этих сведений подтвердилась письмом товарища министра внутренних дел сенатора Белецкого к начальнику штаба Верховного главнокомандующего от 12 февраля 1916 г., и не столько, собственно, малосодержательным письмом, сколько приложениями к нему. Они состояли из «Введения» и проектов «Положения о контрразведке» и «Инструкции о контрразведке», составленных Степаном и его присными.

Подписанное Белецким «Введение» гласит следующее:

«Ряд судебных процессов последнего времени, разоблачения самих уличенных шпионов и, наконец, многочисленные факты, обнаруженные уже во время настоящей войны у нас и у наших союзников, выяснили с несомненной очевидностью могучую организацию немецкого шпионства.

При этом следует отметить, что в России для немецкого шпионажа, так сказать, исторически сложились особо благоприятные условия, так как у нас все группы общества и даже толщи народные в грозной мере прослоены немецкими элементами.

Все отрасли немецкого шпионства, разделяемого по сфере своей деятельности на военный шпионаж, морской, дипломатический и торгово-промышленный, одинаково губительны для государства, и борьба с ними должна вестись всемерная и беспощадная, особенно при современных исключительных обстоятельствах.

В последнее десятилетие бдительное внимание руководителей германского шпионства привлекли на себя недовольные правительством члены политических партий, а также члены революционных организаций враждебных Германии государств, и среди таких лиц вербовка шпионов была крайне интенсивна, что доказано целым рядом шпионских процессов как в России, так и за границей.

Было употреблено также много усилий на то, чтобы использовать в нужный момент в целях государственной измены рабочие организации в России, и Германия, начиная войну, была уверена, что у нас немедленно же вспыхнет поднятое рабочими революционное движение и что мятежи и внутреннее недовольство правительством совершенно парализуют нашу военную мощь.

Таким образом, шпионство не только имеет тесную связь с политическим движением в России, но можно с известной достоверностью сказать, что оно даже питает таковое движение.

Обращаясь к существующей в империи системе борьбы со шпионством, надлежит отметить, что деятельность учрежденных Главного управления Генерального штаба контрразведывательных органов направлена главным образом на борьбу с военным шпионством, исследование же прочих отраслей немецкого шпионства требует широкой постановки этих учреждений, и в этом направлении необходима существенная помощь других органов правительственной власти.

Выработанные Главным управлением Генерального штаба положения и инструкции для названных органов, не являясь исчерпывающими, требуют дальнейшего развития и дополнения.

Настоятельная необходимость в реорганизации этих учреждений назрела, но для реорганизации нужно время и контингент подготовленных к розыску лиц, какового в наличности свободного ныне не имеется.

Между тем нужна безотлагательная помощь военному ведомству в борьбе с свившим гнездо в России шпионством, в особенности в настоящее военное время.

Ввиду сего ныне представляется наиболее верным выходом из создавшегося положения следующий:

1) оставить в существующем виде ныне функционирующие контрразведывательные отделения при штабах округов, армий и фронтов для концентрации всех сведений по шпионству у начальника штаба округа или армии;

2) направить в помощь им на борьбу со шпионством все губернские, областные, городские жандармские управления и охранные отделения империи, причем деятельность последних должна выражаться не только в содействии контрразведывательным отделениям, но в самостоятельном розыске по контршпионажу путем заведения надлежащего агентурного освещения;

3) привлечь к делу борьбы со шпионством всех чинов общей, сыскной, уездной полиции и другие органы правительственных властей, популяризировать идею борьбы с этим злом в широких кругах населения, стараясь сделать ее патриотически национальной.

Ввиду изложенных выше соображений является необходимым издать особое Положение о контрразведке и Инструкцию по контрразведке для губернских, областных и городских жандармских управлений и охранных отделений, проекты коих при сем прилагаются.

Проект Положения о контрразведке,

также подписанный Белецким

1. Контрразведка возлагается на контрразведывательные отделения, состоящие при штабах военных округов, и на губернские, областные и городские жандармские управления и охранные отделения.

2. Контрразведывательные отделения ведают округами, ныне для них назначенными, а губернские, областные и городские жандармские управления и охранные отделения ведут контрразведку в подведомственных им районах.

3. Дабы начальник штаба округа был в курсе всех поступающих в округ по контрразведке сведений, начальники губернских, областных и городских жандармских управлений и охранных отделений должны все поступающие к ним по контрразведке сведения сообщать начальнику штаба округа и Департаменту полиции.

4. Начальником контрразведывательного отделения назначается штаб-офицер отдельного корпуса жандармов, по взаимному соглашению начальника Генерального штаба, командира корпуса жандармов и директора Департамента полиции.

5. Начальник контрразведывательного отделения является докладчиком начальнику штаба округа поступающих со всего района округа сведений и выполняет поручения начальника штаба.

6. Начальник контрразведывательного отделения подчиняется непосредственно начальнику штаба округа.

7. Для непосредственного заведования контрразведкой в каждом губернском жандармском управлении назначается один из офицеров управления, который ведет розыск под непосредственным руководством начальника управления.

8. Ликвидация наблюдений осуществляется контрразведывательными отделениями и местными жандармскими управлениями и охранными отделениями по предварительному разрешению начальника штаба военного округа, кроме случаев, не терпящих отлагательства, причем о произведенных ликвидациях контрразведывательного отделения губернские жандармские управления и охранные отделения представляют доклад начальнику штаба округа и Департаменту полиции.

9. В целях единства действий и устранения причин провала сотрудников начальники контрразведывательных отделений передают имеющуюся у них агентуру на местах подлежащим начальникам губернских жандармских управлений и охранных отделений. В случаях, если начальник контрразведывательного отделения признает необходимым имеющуюся у него агентуру оставить в своем ведении, он должен поставить в известность начальника местного губернского жандармского управления или начальника охранного отделения о составе ее и, в случае требования последних, предъявить таковую.

10. Добытые агентурным путем сведения начальник контрразведывательного отделения, в случае необходимости, передает на разработку подлежащему губернскому жандармскому управлению или охранному отделению.

11. Чины общей полиции принимают самое деятельное участие в задачах, возлагаемых как на губернские жандармские управления и охранные отделения, так и на контрразведывательные отделения по борьбе со шпионством и все поступающие к ним сведения сообщают в губернские жандармские управления или охранные отделения, по принадлежности, а последние, по подлежащей проверке поступивших от полиции сведений, незамедлительно сообщают их начальнику штаба округа и Департаменту полиции.

12. Общее руководство по контрразведке принадлежит Главному управлению Генерального штаба и Департаменту полиции, причем первый дает указания по вопросам о военной организации иностранных армий, способах и приемах разведки в иностранных государствах по собиранию военных сведений, а также все добытые военной разведкой данные, могущие быть использованными в целях борьбы со шпионством, Департамент же полиции руководит постановкой розыска, причем в отношении технической постановки деятельности директор Департамента полиции имеет право давать начальникам контрразведывательных отделений руководящие указания, которые для них являются обязательными.

13. Регистрация лиц, основательно подозреваемых в шпионстве, сосредоточивается в Главное управление Генерального штаба, причем по отношению лиц, основательно заподозренных в шпионстве, подлежащих повсеместно по империи розыску, аресту или в случае необходимости принятия против них каких-либо мер в смысле наблюдения, обыска или особо тщательного досмотра их багажа и т. п., в Главное управление Генерального штаба, применительно к порядку, установленному в Департаменте полиции, составляются разыскные циркуляры, которые должны быть разосланы всем начальникам контрразведывательных отделений, начальникам губернских жандармских управлений и охранных отделений и офицерам пограничных пунктов.

14. Независимо от контрразведывательных отделений, состоящих при штабе военных округов, в военное время учреждаются таковые же контрразведывательные отделения при штабах фронтов и армий, причем районы ведения таковых разграничиваются в зависимости от расположения воинских частей и линий соприкосновения с неприятелем. За основание должно быть принято то обстоятельство, что контрразведывательные отделения фронтов и армий, как учреждения временные и подвижные, принимают в свое ведение лишь контрразведку местностей, занятых частями действующей армии с их тыловыми учреждениями, но отнюдь не всех районов с сотнями городов и местечек, в коих расположены запасные и кадровые части, где контрразведка осуществляется контрразведывательными отделениями при штабах округов и губернскими жандармскими управлениями и охранными отделениями.

Во избежание повторных или единовременных наблюдений за одними и теми же лицами и их ликвидации со стороны контрразведывательных отделений при штабах фронтов и армий или чинов местного губернского жандармского управления, в этих случаях необходимо, чтобы означенные разыскные учреждения по контрразведке, действующие в одной местности, вошли в ближайшее между собой соглашение относительно работы и районов их деятельности, что устанавливается начальником штаба фронта или армии.

15. Губернские, областные и городские жандармские управления и охранные отделения при ведении розыска по контрразведке руководствуются прилагаемой при сем Инструкцией по контрразведке.

16. На содержание контрразведывательных отделений и розыск губернскими жандармскими управлениями и охранными отделениями отпускаются средства военным ведомством.

Извлечения из проекта – Инструкции по контрразведке для губернских, областных, городских жандармских управлений и охранных отделений, подписанной Белецким.

Ст. 5. При заведении внутренней агентуры для борьбы с иностранной разведкой надлежит пользоваться по возможности теми же правилами и приемами, которые выработаны практикой по политическому розыску, но необходимо принять во внимание следующие особенности разыскной работы по контршпионажу.

Органы политического розыска, при освещении деятельности представителей революционного подполья, имеют объектом своих осведомительных и наблюдательных задач более или менее определенные группы, организации и даже целые партии революционных работников, поставленных в необходимость взаимного между собой общения. Изложенное обстоятельство в самой широкой мере используется органами политического розыска и дает последним возможность, путем соответствующего воздействия на колеблющиеся и малораспропагандированные элементы подпольной периферии, получать точные сведения не только о текущей конкретной деятельности тех или иных революционных организаций, но и о самых законспирированных намерениях и стремлениях руководящих лидеров таковых. Несравненно более сложной по существу и значительно разнящейся от обстановки и требований политического розыска является работа по контршпионажу.

Самая густая сеть широко и планомерно поставленной шпионской деятельности ни в каком случае не может дать видимости и признаков группы, организации или партии, столь характерных в работе представителей революционного подполья. Даже допуская наличность в пределах той или иной страны отдельных подобных законспирированных штабов и промежуточных баз неприятельского шпионажа, необходимо признать бесспорным и не подлежащим сомнению тот факт, что каждый из агентов шпионажа, выполняя возложенные на него функции по собиранию сведений, действует непременно один, самостоятельно и без взаимодействующей поддержки таких же других шпионов.

Это отсутствие свойственных революционным партиям признаков артельности труда исключает возможность при работе по контрразведке иметь всем ту планомерную и стройную систему агентуры, которая обязательна для органов политического розыска.

19. Так как шпионская деятельность иностранных разведчиков усеяла огромные пространства России не только по окраинам, но в глубоком тылу, начальники губернских, областных, городских жандармских управлений и охранных отделений должны принять все зависящие от них меры к тому, чтобы привлечь к борьбе с этим злом все органы правительственной власти, популяризировать эту идею среди населения через подведомственных им чинов, стараясь сделать ее патриотически-национальной. Стыдиться борьбы с такой серьезнейшей для родины опасностью, разрушающей оплот государства, подрывающей его военную мощь и силу средств обороны от врага, угрожающей отечеству потерей нескольких сот тысяч молодых жизней и миллиардными убытками, никто из русских людей не будет и по возможности окажет свое содействие.

С этими целями начальникам управлений и охранных отделений надлежит:

а) ознакомить с существом настоящей инструкции господ начальников губерний и градоначальников и просить их распоряжений вменить в обязанность всем чинам общей и сыскной полиции не только оказывать всяческое содействие губернским управлениям по борьбе со шпионством, но и по собственной инициативе принимать все меры к обнаружению иностранных шпионов, для чего начальники полиции должны быть ознакомлены с настоящей инструкцией, а получаемые ими сведения телефонно сообщать подлежащим начальникам жандармских управлений и охранных отделений;

б) войти в надлежащее сношение с подлежащими таможенными начальниками своего района, чтобы оказывали всякое содействие в борьбе со шпионством чины таможенного ведомства, пограничной, корчемной и лесной стражи.

Для руководства чинам упомянутых ведомств в борьбе со шпионством необходимо из настоящей инструкции составить особое наставление, в котором подробно указать, чем интересуются иностранные разведчики, под какими личинами они выступают, как собирают свои сведения, к каким приемам прибегают и как надлежит поступать в случае обнаружения шпионов. Классные чины должны это наставление разъяснить нижним чинам и указать, что такое шпионаж, что борьба с ним – высокопатриотическое дело, так как он грозит их родине неисчислимыми бедствиями в случае войны с соседними государствами.

С означенным наставлением необходимо познакомить господ строевых офицеров во всем районе жандармского управления, для чего войти по данному поводу в сношение с военным начальством. Господа же офицеры должны обстоятельно ознакомить с наставлением воинских нижних чинов и дать им словесные разъяснения. Это особенно важно, так как иностранные шпионы особенно льнут к воинским чинам в надежде получить от них какие-либо сведения.

На письме Белецкого от 12 февраля 1916 г. Алексеев написал: «Прошу рассмотреть и переговорить», а Пустовойтенко: «В основу ответа положить принципы: 1) на театре войны нечего изменять, так как все жандармские организации уже имеют обязанность следить и передавать в контрразведывательные отделения, 2) вне театра военных действий обязать все жандармские учреждения следить за шпионами, но приступать к ликвидации не иначе, как с согласия военных подлежащих властей, то есть начальников штабов округов, которым по этим вопросам обязан докладывать губернский жандарм».

Мое заключение по изучению вопроса было подано в таком виде: «Основная мысль Наставления по контрразведке в военное время с июня 1915 г.: ведение этой важной стороной жизни армии и ее тыла всецело передать в ряды самой армии, поручив его чинам военного ведомства, а на помощь им, когда она будет сочтена ими необходимой, привлекать чинов жандармской и общей полиции.

При этом контрразведка вне театра военных действий должна вестись не на основании названного Наставления, а на основании действующего положения мирного времени, каковым является Положение 8 июня 1911 г. Основа этого Положения уже иная: сосредоточивая контрразведку в штабах военных округов, самое исполнение этой работы поручено всецело жандармским чинам, подчиненным, однако, военной власти округа во все время исполнения своих специальных обязанностей.

Таким образом, точные разграничительные линии театра военных действий от всей остальной части империи решают вопрос о том, кто, собственно, ведет и ведает контрразведку, совершенно точно и определенно. В обоих этих случаях вмешательство ведомства политической полиции совершенно устранено. Да и вне театра военных действий оно отсутствует, и только инструкция но технической постановке контрразведывательных отделений вне театра военных действий вырабатывается главным управлением Генерального штаба „по соглашению с Департаментом полиции Министерства внутренних дел“ (ст. 13).

Такое точное отмежевание от совместной деятельности двух ведомств было подсказано опытом и в нынешнюю войну вылилось в форму вышеназванного Наставления 1915 г.

За министра внутренних дел сенатор Белецкий считает теперь необходимым изменить существующий порядок и в основу реформы его кладет совершенно новую мысль, а именно: взаимодействие военного ведомства с ведомством политической полиции, и притом такое, при котором разграничительная линия театра военных действий от всей империи должна быть значительно подвинута к передовым частям армии, а территория внетеатровая, таким образом, значительно расширена (ст. 14 его проекта „Положения“).

Это взаимодействие принимает такие формы:

1. Вся контрразведка вне театра военных действий, а в мирное время и во всей империи возлагается на контрразведывательные отделения, состоящие при штабах военных округов, и одновременно на губернские, областные и городские жандармские управления и на охранные отделения (ст. 1).

2. Начальниками тех и других контрразведывательных отделений назначаются жандармские офицеры (ст. 4), которые и докладывают обо всем одновременно начальнику штаба округа и Департаменту полиции (ст. 3), подчиняясь начальнику штаба округа.

3. Ликвидация наблюдений делается но предварительному разрешению начальника штаба округа, но в случаях, не терпящих отлагательства, самолично жандармскими чинами лишь с доклада после нее начальнику штаба округа и Департаменту полиции (ст. 8).

4. Агентура контрразведывательных отделений и жандармских всякого рода учреждений общая (ст. 9).

5. Общее руководство по контрразведке принадлежит Главному управлению Генерального штаба и Департаменту полиции, причем директор последнего имеет право давать начальникам отделений руководящие указания, „кои для них являются обязательными^44 (ст. 12).

Таким образом, ясно, что вмешательство политической полиции на деле будет полным и подавляющим, так как опыт указал, насколько легко любое чисто политическое дело связать с изменой государству, привязав его таким образом к контрразведке и направляя последнюю вовсе не в ту сторону, какую должно и может преследовать военное ведомство.

Основные принципы, которые указаны вашим превосходительством в резолюции на письме сенатора Белецкого, таким образом, не будут соблюдены, и нарушение их принесет несомненный вред делу военной контрразведки.

При этом надлежит иметь в виду, что в настоящем деле произойдет очень скоро, вслед за принятием проектов сенатора Белецкого, то же самое, что уже произошло в вопросе о расширении компетенции военной цензуры: гражданская власть и политическая полиция будут предъявлять к армии требования, ради якобы соблюдения плохо понятых государственных интересов, при выполнении которых армия станет заслоном произвола этих инстанций и надежной защитой их от негодования общественного мнения.

Ввиду вышеизложенных соображений полагалось бы сообщить Министерству внутренних дел, что изменение в постановке контрразведки сообразно присланным им проектам не представляется целесообразным».

Хотя полковник Ассанович и был вполне удовлетворен этим докладом, но, конечно, он кастрировал его и в таком охолощенном виде представил генерал-квартирмейстеру, который, в свою очередь, представил доклад начальнику штаба. Алексеев доклад утвердил.

► Несколько штрихов из дела:

Военный начальник Равского уезда Петроковской губернии капитан Иван Штейн изобличен в шпионстве.

Владелец имения «Лаброген» Газенпотского уезда Курляндской губернии Роберт Карлович Бредрих был гольдингенским уездным начальником; при вступлении немцев он и брат его Сильвио перешли на их сторону.

В г. Кельцы австрийцы захватили печати наших учреждений и паспортные бланки и теперь пользуются ими для фабрикации видов на жительство командируемым в Англию и Францию своим и германским агентам.

► «Итальянский сфинкс». Под этим заглавием римский академик Берто Тассо-Тассинари поместил в февральской книге лондонского Fortynightly Review очерк итальянской политики и ее мотивов за время нынешней Великой войны. Автор во время своего последнего приезда в Лондон «был поражен недружелюбным отношением английского общества к Италии и ко всем итальянскому». Он считает своим долгом выступить в печати, чтобы возразить всем тем англичанам, которые, нисколько не стесняясь, бросали ему в лицо обвинения против политики его отечества вроде следующих: «Италия думает исключительно о себе, – ей мало дела до общих интересов Четверного согласия!», «Отчего Италия не объявила до сих пор войны Германии?», «Отчего итальянские войска не поддержали французов и англичан на ближневосточных театрах войны?», «Недаром Макиавелли родом был из Италии»… и т. д. и т. д.

«В особенности сильно англичане негодуют на Италию за ее нежелание участвовать в дарданелльской экспедиции. Они уверены, что если бы мы, итальянцы, их поддержали в свое время, то ныне Константинополь был бы уже завоеван. „Помилуйте, – говорят англичане, – ведь только и слышишь от итальянцев об их исторических правах на Левант, об их грандиозных экономических интересах на Ближнем Востоке и т. д. Между тем когда дело дошло до необходимости принести реальные жертвы, то итальянцы тотчас же пошли на попятный“.

Трудно защищаться против нападок людей, органически неспособных понять дух итальянской нации. Когда вступаешь в полемику с англичанином, то наперед знаешь, что его не переубедишь. Весь склад ума северных европейцев коренным образом отличается от итальянского мышления. Начать с того, что мы, итальянцы, в области политики исходим из совершенно другой точки зрения, чем пропитанные духом империализма англичане, русские и французы. Действительно, у нас огромные экономические интересы в Сирии и Анатолии; там у нас многочисленные торговые колонии, там итальянцы наживают миллионные состояния, обогащая таким путем свою родину. Но ведь не менее важные колонии у нас имеются и в Нью-Йорке (700 000 душ), в Монтевидео, в Бразилии; в Аргентине у нас имеется до 4 миллионов сородичей! Но поверьте, что ни им самим, ни кому бы то ни было в Италии никогда не приходит в голову дикая мысль насильственного „возвращения под сень природной национальной власти“ всех этих итальянских колонистов-эмигрантов. Мы не понимаем, какой смысл для нас, то есть для Италии как государства, или же для наших эмигрантов в затеях, подобных тем, на которых помешаны, например, Гогенцоллерны, мечтающие о возвращении „под сень германского орла^44 12 миллионов американских немцев.

Вы, может быть, возразите мне, что политика Италии все-таки руководится принципами империализма: недаром же она захватила Триполи? На это я вам отвечу следующее: мы были вынуждены завоевать Триполи, дабы предупредить Германию. Во владении Фердинанда Кобургского и теперь еще находятся собственноручные письма императора Вильгельма II к Энвер-паше, в которых план переуступки Триполи германцам был уже вполне разработан еще несколько лет тому назад. Германия намеревалась создать между Средиземным морем и Гвинейским заливом чересполосное колониальное владение. Подумайте только, в каком положении находилась бы в настоящую минуту Англия, если бы немцы еще тогда укрепились в недрах мусульманского Судана, в оазисах фанатиков-сенусситов, на богатых морскими базами побережьях Северной Африки! Мы с своей стороны не могли допустить до того, чтобы немцы зашли нам в тыл и окружили нас не только с севера, но и с юга. И вот хотя подавляющее большинство наших парламентариев (мы почти все социалисты) и потребовало, чтобы правительство отказалось от политики „авантюр и захватов“, но все же последнему пришлось скрепя сердце аннексировать бесплодные пустыни вечно мятежной Берберии…

Мы сделали это, будучи научены горьким опытом: Бисмарк, облегчив французам завоевание Туниса, навеки создал опасность грозного конфликта между французскою республикою и итальянским королевством…

„Ну а чем вы объясните захватную политику Италии в Албании? “ – могут меня спросить иные недоверчивые люди. На это мы можем ответить лишь следующее. Еще со времен турецкого владычества в Албании к нам в Италию выселилось огромное количество албанцев. Влияние исторических симпатий, обусловленных этим фактом, столь существенно и важно, что оно объясняет вполне удовлетворительным образом влечение наше в сторону Албании.

Часто мне посылают упреки в том, что „итальянская армия делает столь незначительные успехи на австрийском фронте“; пусть те, которые осмеливаются говорить подобные вещи, вспомнят, что австро-итальянский фронт имеет протяжение в 940 английских миль; линия фронта проходит исключительно по гористой местности, которую австрийцы укрепляли в течение 40 лет. Англичане не были в состоянии овладеть позицией у Ачи-Баба за все долгие месяцы своего галлиполийского сидения; у нас на австрийском фронте имеются целые сотни таких же неприступных позиций… Почему же англичане не хотят войти в положение нашей геройской армии?

Англичане любят обвинять нашу аристократию в германофильстве. Согласен, что наши аристократы действительно любят немцев. Но ведь они ровно никакого влияния на политику Италии не оказывают. Большинство наших аристократов занято выискиванием для себя богатых еврейских или же американских невест. Вот чем занимается наша аристократия!

„Почему же вы не объявляете войны пруссакам?“ – спрашивают у меня. Да просто потому, что это не входит в наши расчеты, отвечу я. Какое право имеют претендовать на наши преимущественные симпатии англичане, которые сами безусловно виноваты в полном отсутствии общности интересов между Англией и Италией? Не столь давно я сам предлагал английским капиталистам образовать компанию для эксплуатации богатых залежей сурьмы. Они замахали руками, когда услышали, что эти залежи находятся в Италии. Пришлось обратиться к немцам; они и нажили на этом деле миллионы, кроме того снискав к себе симпатии всей округи, население которой приобрело новые источники заработков, благодаря энергии германских капиталистов и инженеров.

Англичане всегда смотрели на Италию как на своего рода дачную местность. Они интересовались итальянскими древностями, но решительно отказывались любить и уважать современное поколение итальянцев… Между тем германцы поступали совершенно наоборот: они сделали все, что только могли, чтобы сблизиться с нами, изучить нас и протянуть нам руку.

Я сам знал англичанина, 40 лет прожившего в окрестностях Рима, где он приобрел огромное имение; этот англичанин был женат на флорентийке; но до самой своей смерти он не подумал о

том, чтобы выучиться говорить по-итальянски; когда он говорил об итальянцах, то незаметно разражался по адресу их градом изысканной брани.

Да, если бы не Бельгия, то в эту войну Италия никогда не обнажила бы своего меча. Нас побудила к вооруженному выступлению также отчасти и ненависть к заклятому врагу Италии – к императору Францу Иосифу.

Каждый итальянец чувствует, что он принес этим великую жертву, так как после Сербии и Черногории, несомненно, настанет наш черед…»

11-е, понедельник

Англичане прислали еще 90 000 открытых писем военного содержания от солдат 1-й, 2-й и 3-й дивизий. Все эти письма будут разосланы поровну между всеми армиями (12-я, гвардейский отряд и Кавказская).

► Сегодня царь христосовался с офицерами и нижними чинами частей войск, несущих службу в Ставке: собственных его величества конвоя, Сводного пехотного и железнодорожного полков, гвардейского полевого жандармского эскадрона, авиационного отряда, пулеметной команды, отдельной батареи, особого батальона, местной караульной команды, команды электротехников и автомобильной, нестроевой роты, с матросами гребных шлюпок, а также бригадами кондукторов и проводников императорских поездов и кондукторов Риго-Орловской железной дороги, сопровождавших императорские поезда. Присутствовали начальник штаба и высшие чины штаба.

Всех христосовавшихся нижних чинов подвергли предварительному физическому осмотру врача, обращавшего внимание особенно на рот и глаза.

► В 4 ч дня французский майор Генерального штаба Ланглуа делал сообщение на русском языке о современной войне, в виде беседы по наиболее интересным вопросам о приемах боевых действий, принятых во французской армии.

12-е, вторник

Сегодня Пустовойтенко, оказавшийся в одиночестве (к Алексееву приехала семья, а к Носкову – жена), позвал меня гулять.

– Вам Ассанович ничего не говорил про вас?

– Нет, а что?

– Да жандармы на вас обратили внимание…

– Где, какие, по какому случаю?

– Еще в феврале начальник разведывательного отделения Северного фронта полковник Рябиков, а теперь и наш полковник Озеровский сообщили, что вы печатались в каком-то журнале социально-революционной партии… «Былое»; кажется, был такой журнал?

– Но…

– Я знаю, что вы теперь держитесь так, как и надо держаться в мундире; знаю, что и в прошлом у вас не было никаких, собственно, партийных связей, и так как, однако, мне надо выдержать объективный тон, то я потребовал, чтобы Озеровский представил мне более точные данные… Вот чем они, мерзавцы, занимаются, вместо того чтобы ловить шпионов.

– Может быть, мне грозит какая-нибудь неприятность?

– Ровно никакой; пока я здесь, будьте совершенно спокойны.

– А вас лично я ничем не подведу?

– Ну разумеется, нет. Это вздор.

Итак, вот разгадка той телеграммы Ассановича от 6 февраля, которой я вогнал его тогда в краску.

► Заговорив еще о недавнем протестующем и будирующем настроении Борисова, я услышал от Пустовойтенко то же, что вижу и сам: генерал-лейтенант бросил эту свою роль и очень нервно относится к каждому случаю, когда его почему-нибудь не приглашают к высочайшему столу…

► Пустовойтенко сказал, что из всех офицеров управления выше всех Носков, «у которого есть искра Божия». Когда же я заметил, что лично давно поставил на нем крест, он сознался, что крест-то и он все-таки поставил.

► Сергей Михайлович, по словам Пустовойтенко, остроумный, правдивый, и знающий свое дело человек. Когда Лукомский просил дать ему дивизию, Сергей Михайлович сказал Пустовойтенко: «Не давайте, он ее убьет», то есть подведет под напрасные потери в бою.

► Пустовойтенко не произведен на Пасху в генерал-лейтенанты, потому что он и Алексеев считают, что раз он не пробыл четырех лет генерал-майором, то и нельзя производить в обход закона, чтобы не давать повода другим, с чем как раз они оба теперь и борются очень определенно. На мое же замечание, что ведь царь все-таки мог сам бы его произвести, Пустовойтенко ответил, что сам Николай никогда не идет на нарушение закона, а делает это только под влиянием докладов лиц, желающих что-либо облечь в форму его якобы личного желания. Сомневаюсь, чтоб…

► Великого князя Николая Михайловича при дворе держат в сторонке, как стоящего на «левом» фланге царской фамилии.

► В 12 ч 30 мин дня царь уехал в Царское Село.

► Вчера Сиверс запросил Пустовойтенко, как быть военной цензуре в Финляндии с помещением отчетов о предвыборных собраниях в сейм. Сегодня Пустовойтенко ответил, что военная цензура «должна выполнять свои законные обязанности», причем нет оснований препятствовать печатанию отчетов, если там не будут затрагиваемы военные интересы, а сами собрания будут разрешаться местной администрацией.

13-е, среда

Сегодня я сказал Пустовойтенко, что долго думал о нашем вчерашнем разговоре и опасаюсь, как бы для него не вышло каких-нибудь неприятностей. Он ответил: «Будьте спокойны, я уж не такой маленький человек, чтобы подчиненный мне жандарм мог сделать мне гадость».

► Сегодня Николай Николаевич телеграфировал Алексееву в очень теплых выражениях свое поздравление, обращаясь на «ты». Алексеев ответил, что сознает, как ему «много дано», и боится, что не сумеет отблагодарить царя за все. И ужасно, что это – его искреннее мнение.

► Клембовский (на Пасху получил генерала от инфантерии) считается толковым человеком, а основ Временного положения о военной цензуре тоже не знает. Он прислал рапорт начальнику штаба о том, чтобы было сделано распоряжение о невскрывании военной цензурой писем, адресованных по должности ему и генерал-квартирмейстеру фронта. А статья 5 ясно говорит, что это относится только до главнокомандующего и командующих отдельными армиями, все же прочие должностные лица пользуются этим только при снабжении письма своей должностной печатью, чего, конечно, нельзя сделать с письмом получаемым. Поразительно, как они все плохо знают и читают военные законы.

14-е, четверг

Бросив мысль о штабной газете, Кудрявцев затевает двухнедельный журнал Ставки чисто военного содержания; сегодня сидел и думал, совещаясь с Ассановичем, как назвать, какую дать программу и пр. Главный редактор – Борисов, его помощник – Кудрявцев.

► Встретил в театре приехавшего сюда 12 апреля моего корпусного товарища инженера путей сообщения В.А. Крейслера, начальника Павла П. Салтанова. Он занят составлением нового положения о гидротехнической организации Министерства земледелия. На днях будет у меня и подробно все расскажет. Мы не виделись больше 20 лет.

15-е, пятница

Сегодня с раннего утра немцами начата операция против II армии. Уже днем Эверт телеграфировал Смирнову: «Представляется удивительным, что после нескольких часов боя весь 5-й корпус уже отходит. Весь 35-й корпус назначаю в ваше распоряжение»; дальше шли указания на предоставляемую II армии тяжелую артиллерию и т. д., а в конце был призыв к спокойствию и твердости… Под вечер Балуев доложил Смирнову, что 39-й, 40-й и 25-й полки, сильно пострадавшие и расстроенные, отошли в дивизионные резервы, а 38-й держится, но не уверенно. «Потери громадны»… Прав Ермолаев, прав!

► Кондзеровский телеграфировал сегодня начальнику инженерного снабжения Западного фронта, что для предохранения от изобретенной немцами огневой струи англичане употребляют в траншеях огнеупорные мешки с песком, а для людей – огнеупорные костюмы, которые изготовляются в Англии только одним заводом. «Английское правительство дало заводу большой заказ». Надо немедленно донести, нужно ли и сколько заказывать костюмов и мешков для Западного фронта. «Никаких других средств борьбы нет».

► Ронжин запросил сегодня начальника штаба Западного фронта, не имеет ли он что-нибудь против привлечения к рубке леса для заготовки дров и лесных материалов китайцев и корейцев, которые будут жить казарменным порядком в лесу под особым надзором. Северный и Южный фронты уже выразили согласие.

► На днях министр иностранных дел Сазонов просил Алексеева поддержать его в том, что в Персии необходима наша армия в 10 000 человек; только она и сможет держать там порядок и гарантировать целесообразность больших сумм, расходуемых нами на Персию.

► Приехал Генерального штаба генерал-майор Вальтер, бывший начальник штаба 1-го Сибирского корпуса (у Плешкова), а до того военный агент в Китае. Его решено назначить нашим представителем в английскую главную квартиру, где есть все, кроме русского. Об этом Китченер особо просил через подполковника Андерса.

► Сегодня в 4½^4 дня началось совещание старших артиллерийских начальников Западного фронта и II армии и инспекторов артиллерии армий и корпусов под председательством Сергея Михайловича и при участии полковника Кудрявцева и Щепетова – все разбирают свои грехи в мартовскую операцию… И то хорошо. Когда садились завтракать, Сергей Михайлович, видя, что все приехавшие его генералы собрались за столом на эстраде, пошел туда к ним, и образовался особый артиллерийский стол.

► Опять не могу не занести сюда дорогих приветствий от своих бывших товарищей по роте.

«Ваше высокоблагородие, кое-что спешим вам послать о себе, как дорогому нашему командиру и учителю; первым долгом все по низкому поклону и от души желаем всего хорошего, а главное, вам, ваше благородие, здоровья. Сейчас наша рота стоит в резерве и делают нам противотифозные прививки; очень трудно, доктор дает свободу всей роте, но командир полка Новиков гонит на работу, не обращая внимание на страшную боль у нижних чинов от прививки. За малейшие неисправности нижних чинов Новиков бьет до крови всех ребят; обращались с защитой к дивизионному врачу, чтобы таких побоев не было, но и врач до сих пор ничего не пособил ротам. Говорят, что есть у командира полка с корпусным какая-то связь; фамилия его русская, а в душе его настоящая немецкая кровь, жалости к солдату абсолютно никакой; только где поколотят наши немцев, так сейчас же он спешит отмстить на солдатах своего полка и делается зверем. И вот это случилось 24 марта. Придя на кухню, делов натворил, всем кашеварам под ружье, Абакше (артельщику) 16 ч, Ваганову, Михаилу, 8 ч и смешение с должности в роту за малейшую неисправность на кухне; мы стоим ведь не в гарнизоне и не в городе и на позиции чистоты не сделаешь под открытым небом. Ваше благородие, после вас у нас уже 7-й командир роты; командиры все прапоры, с ротой обращаться ничуть не могут, молодые еще; взводных командиров то уволит от командования взвода, то опять поставит, а Балянина и до сих пор не ставит на взвод, а за что, не знаем сами, он звание имеет старший унтер-офицер. Ваше благородие, спасибо за подарки, к Рождеству присланные; хотели писать сами вам ответ и благодарить за подарки, но командир сказал, что я сам поблагодарю за вас всех; 3-я рота не здоровается с командиром полка, в ней идет небольшой бунт; ею командует какой-то Щегловитый, прапорщик. Остаемся живы и здоровы и того же вам желаем фельдф. Мартьянов, бывший каптен. Ваганов, бывший взводный Балянин и писарь Лотков».

«Во первых строках сего письма имеем честь поздравить вас, ваше высокоблагородие, с наступающим высокоторжественным праздником, Воскресением Христовым, и желаем мы все вообще вам всего хорошего, как встретить, так же и проводить в радости, а главное, в добром здоровье. Еще, ваше высокоблагородие, сообщим вам несколько слов о нашей жизни. Мы живы, слава Богу, конечно, несколько скучно, когда все припоминаешь, как встречали на своей родине и со своими родными, а тут вдалеке от своих родных и своей родины, под грохот орудий и свист пуль, тоже вспомнишь: мы призваны для защиты своей родины, должны забыть все и помнить свято о своем долге и о защите своей родины; меня хотели откомандировать в тыл по слабости ног, но почему-то оставили, на время или совсем – не знаю. Больше описать вам ничего не можем, с искренним и глубоким уважением к вам бывшие ваши подчиненные Дмитрий Разоренов, Михаил Ермилов, Василий Кузнецов, Е1авел Теренин, Василий Харитонов, Игнатий Исаков, Михаил Фомин, еще от Никитичев, Ванчурина и Тягова, больше у нас нету, которые вас знали. Ждем ответа, ваше высокоблагородие; опишите, как ваше здоровье».

«Здравствуйте, господа Лемке, спешим вам всем послать по низкому поклону и всему семейству. Шлем мы письмо дорогому нашему командиру и учителю о том, как мы живем, и просим вас, не будете ли вы так добры переслать это письмо, но только чтоб оно не могло попасть под цензора; если вы им посылаете посылки, то вложите, пожалуйста, в посылку, так оно пройдет незаметно. Спасибо вам за рождественские подарки; мы хотели вам писать благодарность каждый от себя, кто как может, но командир нашей роты сказал, что „я сам отвечу за всех“. Прочтите наше письмо, как мы живем; поклон дорогому Павлику; он, наверное, нас забыл; остаемся живы и здоровы и того же желаем вам».

«Христос Воскресе! Имеем честь поздравить вас с высоко торжественным праздником Светлого Христова Воскресенья и желаем оный встретить и проводить в добром здравии и благополучии. Мы пока все живы и здоровы, праздник собираемся встречать по-христиански, потому что стоим на отдыхе. Остаемся живы и здоровы и того же желаем вам, ваше высокоблагородие, известные вам писарь Дашков, Иван Никандров, Петр Беляев, Фома Кузьмин, Людвиг Киявский, ефрейт. Иванов, рядов. Судаков и все остальные 11-й роты».

► Вот ряд секретнейших дипломатических документов, освещающих историю наших сношений с Румынией.

Привожу их без всяких комментариев, как они подшиты в дело – хронологически.

1. 25 июля (6 августа) 1914 г. Сазонов предложил во французской ноте: «1) обязательство Румынии воевать с Россией против Австрии, 2) обязательство России не прекращать войну, пока не будут присоединены к румынской короне земли австро-венгерские, показанные на карте, 3) обязательство Румынии заключить мир только вместе с Россией, 4) обязательство России сохранения за Румынией ее теперешнего интегритета».

2. Поклевский телеграфировал Сазонову 30 июля (12 августа) 1914 г.: «Братиано сказал, что он не может подписать приложенную вашим высочеством конвенцию, так как это шло бы вразрез с принятым на недавнем совете решением. Он видит в нашем предложении доказательство дружеского к Румынии расположения и готов prendre acte de notre proposition, если мы не будем требовать немедленного ответа и оставим вопрос открытым. Министр иностранных дел также объяснил мне, что румынское правительство не может теперь подписать конвенцию, но что предложения наши столь заманчивы, что оно не желало бы совершенно от них отказаться, причем какой-нибудь инцидент или взаимное обострение отношений Румынии с Австрией, может быть, и позволит здешнему правительству совершенно изменить занятое им положение. С своей стороны, должен заменить, что всем известные чувства короля и существование союзного договора с Австрией исключают, по моему мнению, возможность каких бы то ни было враждебных выступлений Румынии против Австрии в настоящую минуту. Решение совета явилось именно компромиссом между только что указанными двумя факторами и здешним общественным мнением, враждебным Австрии. Если занятое Румынией выжидательное положение и не исключает вполне возможности активного против нас выступления, с другой стороны, требование наше немедленно высказаться за или против нас и неудовлетворенность наша нейтралитетом Румынии могли бы побудить короля и правительство принять неблагоприятное для нас решение».

3. Поклевский – Сазонову 19 августа (1 сентября) 1914 г.: «Некоторые здешние государственные люди уже начинают высказывать опасение насчет того, что нейтралитет Румынии недостаточно нами оценивается и что нам следовало бы дать на этот счет какие-либо определенные обещания. У этих лиц и в некоторых органах печати проскальзывала даже надежда, что Россия отдаст Румынии за ее нейтралитет часть Бессарабии. Как я уже доносил, желание получить от нас некоторые обещания дважды выражал и Братиано, а здешний итальянский посланник некоторое время тому назад тоже указывал мне на необходимость более прочного обеспечения дружественного к нам отношения Румынии во время настоящей войны».

4. Римский посол Крупенский – Сазонову 3 (16) сентября 1914 г.: «Сегодня навестили меня приехавшие в Рим для согласования румынской политики с политикой итальянской известные вам видные румынские деятели, которые, с ведома Братиано и по поручению Таке Ионеско, Филиппеско и министра финансов Костинеско, просили меня спешно телеграфировать вам, что, если бы Россия согласиаись вернуть Румынии присоединенные в 1878 г. бессарабские уезды, Румыния немедленно объявила бы Австрии войну и послала бы против нее все свои пять корпусов. Развивая свое предложение, названные лица оправдывали его, кроме доводов, почерпнутых в области этики и справедливости, невозможностью для Румынии идти с Россией без столь великодушного восстановления старых границ, так как обида, нанесенная союзной Румынии отторжением упомянутых уездов, все еще жива. Предложение это румыны обусловливали также необходимостью доказать королю, чтобы заставить его решиться на войну с Австрией, неоспоримую выгоду для страны такой сделки».

5. Сербский посланник князь Трубецкой – Сазонову 26 ноября (9 декабря) 1914 г.: «В первый же день моего приезда к Бухарест я имел продолжительное свидание с председателем Совета министров Братиано. Я с полной откровенностью изложил ему все соображения, которые вы не раз высказывали Диаманди в пользу немедленного выступления Румынии. Указав ему, что для наших непосредственных интересов выступление это не представляет уже особой ценности, так как, благодаря Богу, мы не можем пожаловаться на наши дела на австрийском фронте, я добавил, что выступление Румынии представляет для нас серьезный интерес лишь как немедленная помощь Сербии, находящейся в тяжелом положении. Всякая же отсрочка в выступлении Румынии сделала бы последнее для нас безразличным. „Я понимаю, что вам хочется всячески оттянуть решение, чтобы с наименьшими жертвами достигнуть наибольших результатов, – сказал я, – но бывают минуты, когда нельзя, при всем желании, оттягивать решение, и непринятие его равносильно также решению, но самому неудовлетворительному и невыгодному“. Внимательно выслушав меня, Братиано с своей стороны подробно и весьма определенно высказал свою точку зрения. Он очень долго говорил о том, как он ценит новую эру отношений Румынии с Россией и ваше личное отношение к его стране. Если бы война вспыхнула два года тому назад, Румыния была во враждебном России лагере. Этим одним измеряется значение достигнутого с тех пор переворота в отношениях между обоими государствами. Но на этом дело не остановится. Румыния перейдет открыто в лагерь России. Она предоставляет себе только воспользоваться выбором минуты, каковое право мы сами признали за ней. „В этом вопросе я остаюсь румыном и не могу оценивать вещи иначе, как с точки зрения румынских интересов, – сказал Братиано. – Война скоро кончаться не может. Я не могу поставить себя в положение Сербии из-за недостатка припасов. Я должен обеспечить себя в этом отношении, и, если в это время сообщения будут прерваны, мы их восстановим. Помимо того, имея национальные задачи на Балканах, я хочу быть обеспеченным со стороны Болгарии и считаю, что, только когда она скомпрометирует себя действием в нашу пользу, ее можно будет поверить. Я понимаю, что для того могут потребоваться уступки, и после колебаний я решил стать на эту почву. Но, конечно, в этом отношении гораздо существеннее была бы решимость Сербии. К сожалению, до сих пор последняя не выказала достаточного сознания необходимости жертв. С другой стороны, Греция влияет на нее скорей в отрицательном смысле“. На мои новые доводы Братиано ответил, что никто, как он, не ценил в той же мере уважения, которое Россия оказывает столь развитому у румын чувству независимости, но что он предпочитает, чтобы мы подготовили почву в Софии для балканского блока, потому что он слишком мало доверяет тамошним деятелям и опасается их склонности к шантажу. Не решаясь пока ни на какой окончательный шаг, он, очевидно, боится сколько-нибудь скомпрометировать себя в глазах Австрии. В этом отношении он остается себе верен, остается настоящим румыном, высматривающим, как бы побольше наиграть на чужих жертвах и поменьше принести их самому. На этой почве установилась близость взглядов и приемов между Румынией и Италией.

В беседах со мною румынские деятели самых различных партий подчеркивали солидарность своих интересов с политикой Италии.

По их словам, последняя еще менее готова, быть может, к войне, чем Румыния, и еще менее расположена предпринять зимний поход. Вместе с тем согласованные действия обеих держав, когда они в состоянии будут выставить два миллиона штыков, окажут тем большее влияние, чем позднее они выступят. Ту же мысль развивал мне итальянский посланник в Бухаресте господин Фасчиотти, доходивший в своей откровенности до некоторого цинизма. По его словам, чем дальше тянется война, тем слабее в качественном и количественном отношении становятся армии противников. Следовательно, голос Италии и Румынии приобретет тем более значения, чем позднее они положат свои силы на чашу весов. В беседах с Фасчиотти и румынами я старался, насколько мог, поколебать их уверенность в силе столь узких расчетов. При этом я высказал мнение, что они могут быть совершенно опрокинуты, если, например, Австрия в известный момент предложит заключить отдельный мир на условиях, приемлемых для России и Сербии. В этом случае пусть обе нейтральные державы не пеняют на нас, если мы примем в расчет только собственные выгоды, следуя примеру, который они сами подают в настоящее время.

Развивая ту же мысль в разговоре с министром иностранных дел г. Парумбаро, я сказал ему, что для меня непонятно какое-то подчинение румынской политики указаниям из Рима. Мне кажется, что Италия не прочь занять место Австрии на Балканах, а потому боится, как бы Румыния не опередила ее началом действий, ибо тем самым руководящая роль выскользнула бы из рук римского кабинета и он сам принужден был бы последовать за Румынией. Между тем в данном случае интересы Румынии гораздо больше совпадают с нашими, ибо мы хотим независимости и равновесия Балканских государств, а не ищем для себя какой-либо гегемонии.

Парумбаро признался мне, что за самые последние дни политика Италии начала смущать и румын. Им кажется подозрительным назначение князя Бюлова на пост в Рим. Человек его веса и репутации едва ли принял бы подобное назначение, если бы не имел каких-нибудь оснований рассчитывать на успех своей миссии.

Вместе с тем он с непонятным для меня раздражением говорил о Франции. По его словам, Франция все сделала во время триполитанской войны, чтобы вооружить против себя Италию, которая питает к России, наоборот, самые лучшие чувства. Мы должны быть благодарны итальянскому правительству за то, что оно сохранило теперь свой нейтралитет, вместе того чтобы напасть на Францию, что совершенно изменило бы характер войны.

Я возразил на это, что если нейтралитет Италии нам был действительно ценен, то, во всяком случае, для нас выгодно и то обстоятельство, что мы можем чувствовать себя не связанными никаким долгом благодарности по отношению к Италии, которая выбрала линию своего поведения с тем же холодным расчетом, который руководит ею и в настоящее время. Я вижу в этом только лишнее доказательство того, насколько узок подобный расчет, ибо, разрушая старые связи, Италия не закладывает прочных основ симпатий с новыми друзьями. Германская мудрость не шла дальше утилитарных расчетов, – в результате она рискует самой большой опасностью для государства – полным моральным одиночеством.

В заключение я высказал удивление мало доброжелательному отношению моего собеседника к Франции, которой Италия стольким обязана в своем прошлом и с коей у нее должна бы чувствоваться тесная культурная и племенная связь.

Фасчиотти возразил, что если отношения между обеими державами не всегда носят тот искренний и дружественный характер, на который можно рассчитывать, то это не вина Италии. При этом он высказал мне опасение, что в будущем Франция не захочет примириться с мыслью, что Италия может стать могущественной, между тем, по его словам, это должно быть естественным результатом нынешней войны».

6. Поклевский – Сазонову 21 декабря (3 января) 1914/15 г.: «Завтра выезжают в Париж члены здешнего парламента Кантакузен и сын министра финансов Костинеско, а несколько дней тому назад выехали в Рим депутаты Диаманди и Истрати. На этих лиц возложено официальное поручение распространять во Франции и Италии убеждение в скором выступлении Румынии против Австрии; кроме того – воздействовать на общественное мнение Италии с целью скорейшего выхода этого государства из нейтралитета. Миссия эта едва ли имеет серьезное значение, и она скорее является способом дать занятие нескольким особенно горячим сторонникам скорейшего выступления Румынии».

7. Поклевский – Сазонову 18 (31) января 1915 г: «Братиано очень огорчен сделанным вашим высокопревосходительством заявлением Диаманди, который передал его сюда по телеграфу. Братиано заметил, что неделю тому назад вы выразили удовлетворение по поводу данных им объяснений, и он не может себе объяснить выказываемого вами ныне по отношению к нему недоверия. Не скрою от вашего высочества, что у Братиано вырвалась фраза:,que Mr. Sazonow me traite de sous-prefet“. Позволю себе высказать при этом мое глубокое убеждение, что наши понукания и уколы румынскому самолюбию не ускорят активного выступления Румынии и что этого легче всего добиться созданием такой обстановки, при которой оно сделается наиболее вероятным».

8. Сазонов – Поклевскому 14 (27) марта 1915 г.: «Румынский посланник передал Грэю, что румынское правительство решило выступить совместно с Тройственным согласием в начале мая. Мишу просил хранить это соглашение в тайне, уполномочив поделиться им только с российским и французским министрами иностранных дел. Он добавил, что Румыния, не ставя свое решение в зависимость от выступления Италии, все же придает таковому большое значение. О вышеизложенном прошу вас не доверять ни коллегам, ни румынам».

9. Поклевский – Сазонову 18 апреля (1 мая) 1915 г.: «Братиано был у меня лично сегодня и сообщил следующее. С самого начала общеевропейской войны он не только твердо решил не подымать оружия против Тройственного согласия, но, наоборот, всеми доступными румынской дипломатии средствами старался создать обстановку, которая ускорила бы возможность активного выступления Румынии на нашей стороне. Окончательное выяснение намерений Италии позволяет и румынскому правительству принять в ближайшем будущем участие в войне, но Совет министров желал бы предварительно точно определить посредством переговоров с императорским правительством границы будущих приобретений Румынии, а также заключить с нами военную конвенцию, которая, между прочим, предусматривала бы и вопрос о дальнейшем снабжении румынской армии военными припасами. Пожелания румынского правительства относительно будущей границы следующие: на юге она определяется Дунаем до устья Тисы и по последней идет до пункта на 15 километров выше Сегедина, а отсюда, минуя Дебречин, направляется до впадения Сомеша в Тису, далее по водоразделу последней до границы Галиции, по которой она будет следовать до Буковины и по границе последней до Прута, который румынское правительство желало бы иметь окончательной границей между Россией и Румынией. Я заявил Братиано, что такая граница нарушила бы принцип национальности в трех местах, а именно: в Буковине, в Банате и в Угорской Руси. Братиано ответил, что он готов пойти на уступки относительно Угорской Руси, но что румынское правительство придает первостепенное значение границе Прута и Тисы в Банате и что, в случае нашего отказа от предоставления Румынии линии этих рек, он лично не возьмет ответственности за участие Румынии в войне и предпочтет сохранить нейтралитет до ее окончания. Относительно момента выступления Румынии Братиано высказал свое личное мнение, что таковое должно быть определено военной конвенцией и что, в случае быстрого окончания предстоящих переговоров, оно могло бы приблизительно совпасть со сроком, обусловленным Италией. В продолжительном разговоре я, конечно, не преминул высказать Братиано свое личное мнение о чрезмерности румынских требований и о необходимости точного определения срока активного выступления Румынии».

10. Сазонов – послам в Париже и Лондоне и Поклевскому 20 апреля (3 мая) 1915 г.: «Сегодня я впервые виделся с Диаманди, который наметил следующие земельные приращения, которые Румыния желала бы получить за выступление вместе с нами против Австро-Венгрии: Буковину до Прута, Трансильванию, Банат до Тиссы и часть Венгрии по линии от Сегедина до слияния Самоша с Тисой и далее по Карпатам до Буковины. Я ответил, что подобные притязания неприемлемы, так как мы не можем согласиться ни на отдачу под власть Румынии русского населения Буковины и Угорщины, ни на допущение румын к самому Белграду, для которого они могут стать не меньшей угрозой, нежели до сих пор были австрийцы. На этом пока кончился наш первый разговор, носивший, впрочем, вполне дружелюбный оттенок».

11. Поклевский – Сазонову 5 (18) июня 1915 г.: «Несмотря на продолжительное и довольно бурное объяснение, мне не удалось добиться от Братиано большего в смысле сокращения срока для выступления Румынии, и он лишь, в конце концов, отказался от некоторых двусмысленных фраз, которые еще более затемняли смысл его предложения, исходящего вообще из предположения, что все румынские предложения могут быть нами приняты. Братиано ставит строжайшую тайну непременным условием дальнейших переговоров и просит, чтобы, в случае принятия Румынией срока для ее выступления и начала переговоров с нами по военной конвенции, об этих обстоятельствах был осведомлен в Бухаресте, кроме него, лишь я. Не зная, как отнесется императорское правительство к ответу Братиано, я не считал себя вправе давать ему какие-либо указания на возможность дальнейших с нашей стороны уступок, но я вновь настаивал, хотя и безуспешно, на неприемлемости его требований в Буковине, Угорщине и Торонтале.

Если удовлетворение всех румынских требований невозможно, то мы могли бы сделать Румынии предложение, которое заключало бы: 1) максимум допускаемых нами уступок, дальше которых мы ни в каком случае не пойдем, 2) срок для выступления Румынии, 3) обещание по мере возможности снабдить Румынию военными припасами и другими предметами, в коих она может нуждаться».

Резолюция царя: «Весьма неудовлетворительно. Царское Село, 6 июня».

12. Поклевский – Сазонову 10 (23) июня 1915 г.: «В ответ на сделанное мною, в соответствии с полученными указаниями, предложение, Братиано выразил глубокую радость по поводу предоставления Румынии Буковины по Прут с городом Черновцами. На проведение будущей границы в Мармарошском комитате по течению реки Тисы он согласен. Что касается Баната, то Братиано, несмотря на все мои убеждения, по-прежнему находит совершенно необходимым для будущего спокойного существования Румынии отмежевание ее границами рек Дуная и Тисы. Он готов ввести в лежащую против Белграда часть Торонтальского дистрикта специальный нейтральный режим, может даже выкупить принадлежащие сербам на этой территории земли, но он убежден, что выступление Румынии при нынешних тяжелых и увеличивающих риск условиях заслуживает особого вознаграждения. Братиано при этом отметил, что многие другие румынские политические деятели являлись горячими сторонниками более раннего выступления Румынии, но что теперь многие из них угнетены событиями в Галиции, между тем как на него отступление наших войск не производит особого впечатления и он лишь заботится о надлежащем обеспечении будущего существования румын. Братиано заверил меня также, что он готов обязаться выступить через 5 недель со дня заключения между нами политического соглашения, но мне не удалось убедить его считать этот срок с 10 июня. В конце разговора Братиано просил у меня 24 часа, то есть до пятницы утром, на размышление для окончательного ответа относительно Баната. Из всего разговора я должен, однако, вывести заключение, что в этом вопросе он едва ли уступит».

13. Поклевский – Сазонову 25 июня (8 июля) 1915 г.: «Дабы получить средства для уплаты за заказанные за границей военные припасы и за купленные при посредстве Франции 100 000 ружей, румынское правительство будет на днях просить Лондон о новом займе в 5 000 000 фр., причем тамошний румынский посланник получает предписание дать категорические заверения относительно того, что Румыния несомненно выступит на стороне Четверного согласия. Сообщая мне о вышеизложенном, Костинеско горячо просил меня оказать содействие к тому, чтобы императорское правительство высказалось в Лондоне в пользу удовлетворения указанного ходатайства румынского правительства. Министр указал мне при этом, что с начала войны Румыния затратила уже 400 000 000 фр. на вооружение и частичную мобилизацию, что она и впредь намерена не жалеть денег на усиление ее боевой готовности, что подобные денежные затраты не делаются страной, которая желает остаться нейтральной, и что выступить Румыния может лишь на нашей стороне».

14. Извольский – Сазонову 25 июня (8 июля) 1915 г.: «Делькассе сказал мне, что им получено вчера согласие лондонского кабинета на предоставление Румынии всего Баната, причем оба полагают, взамен этой уступки, обещать Сербии Землин с необходимою для стратегического обеспечения Белграда полосой. Таким образом, Братиано получает удовлетворение всех выставленных им требований и должен будет окончательно раскрыть свои карты. Пуанкаре считает, что сейчас все усилия должны быть направлены к скорейшему подписанию соглашения с Румынией, выступление которой может вовлечь и Болгарию».

15. Извольский – Сазонову 28 июня (11 июля) 1915 г.: «Сообщил содержание вашей телеграммы Делькассе, который высказал мне опасение, что поставленное вами условие относительно обязательства Румынии не руманизировать сербов в Банате может вызвать со стороны Братиано новые возражения и проволочки. По мнению Делькассе, раз во всем остальном между союзниками и Румынией достигнуто полное соглашение, необходимо как можно скорее добиваться от Братиано подписания соглашения. Что касается Сербии, то, по сведениям из Рима, Соннино, соглашаясь на присоединение к ней Сирмии с Землином и части земель между Савой и Дунаем, возражает против обещания касательно Хорватии».

16. Итальянский посол в Бухаресте Фасчиотти барону Соннино в Рим 13 (26) февраля 1916 г.: «Братиано, которого я видел сегодня утром, очень жалуется на агитацию, развиваемую здесь русскими националистами, и в частности адмиралом Веселкиным, комендантом порта Рени. Он имеет своих агентов-агитаторов в румынских и дунайских городах, где организовал информационное бюро, сведения которого сообщаются непосредственно его величеству императору, при котором Веселкин состоит в качестве флигель-адъютанта. Братиано уверяет, что Веселкин сообщает неточные сведения и что он – распространитель слухов, что Румыния пропустит русскую армию, которая перейдет границу без предварительного согласия, что дискредитирует ее без всякой пользы в глазах немцев».

17. Сазонов – Поклевскому 26 февраля (10 марта) 1916 г.: «Во время посещения меня Филиппеско разговор мой с ним коснулся, между прочим, вопроса, по-видимому очень тревожащего румын, о возможности перемены в болгаро-русских отношениях. Я решительным образом опровергнул основательность неизвестно откуда возникших слухов по этому поводу».

18. Поклевский – Сазонову 18 (31) марта 1916 г.: «Таке Ионеско сообщил, что при обсуждении в парламентской комиссии бюджета здешнего военного министерства бывший министр Арион спросил у Братиано, считает ли последний возможным, чтобы Румыния сохранила нейтралитет до конца войны. Вследствие уклончивого ответа Братиано Арион спросил, связана ли Румыния какими-либо обязательствами с Четверным согласием, на что Братиано ответил отрицательно. Тогда Арион вновь поставил вопрос, перейдут ли румынские войска через Прут в случае, если станет совершенно ясным, что победа останется на стороне центральных империй. На это Братиано заявил, что румынские войска ни в коем случае не перейдут через Прут, так как Румыния не может надеяться на сохранение за собой тех территориальных приобретений, которые ей, может быть, удалось бы временно получить от России. По словам Таке Ионеско, Арион объяснил своим друзьям последнее заявление Братиано существованием тайного соглашения между Четверным согласием и Румынией».

19. Поклевский – Сазонову 20 марта (2 апреля) 1916 г.: «Телеграфирую в Галац: Газета „Молдова“ сообщает, что будто бы контр-адмирал Веселкин сильно избил палкой в Галаце, в присутствии одесского градоначальника и нашего вице-консула, румынского подданного скопца Володьина за то, что последний слишком мало пожертвовал на наш Красный Крест. Благоволите подробно донести об этом происшествии».

20. Извольский – Сазонову 22 марта (4 апреля) 1916 г.: «Камбон сказал мне, что, по сведениям из Бухареста, Филиппеско вынес из пребывания в Петрограде не вполне благоприятное впечатление, вследствие замеченных им у нас течений в пользу Болгарии. По его наблюдениям, у нас возлагают всю ответственность на короля Фердинанда и его министров и склонны, в случае их низвержения, к сближению с Болгарией, где будто бы предполагается воцарение русского великого князя. Палеологу поручено обратить на вышеизложенное ваше внимание. Одновременно французскому посланнику в Бухаресте вновь предписывается осторожным образом осведомиться о намерениях Братиано касательно выступления Румынии на стороне держав Согласия».

21. Поклевский – Сазонову 24 марта (6 апреля) 1916 г.: «Телеграфирую Картамышеву[73]: «Ваша телеграмма от 21 марта получена. Из ее содержания миссия с удовольствием усматривает, что при вашем содействии придумана особая версия, дабы по возможности скрыть от чужих весьма некрасивый инцидент с избиением румын-скоподданного Володьина. Имея, однако, теперь вполне верные данные о том, что инцидент с Володьиным имел место, и именно так, как он описан в моей телеграмме № 186, и что присутствовал при этом Клименко, я крайне удивляюсь, что на запрос миссии вы позволили себе ответить не правдивым изложением фактов, а придуманной версией этого прискорбного случая».

22. Поклевской – Сазонову 7 (20) апреля 1916 г.: «Несколько дней тому назад сын Филиппеско, возвращаясь с женой через Германию в Румынию, был задержан германскими властями в Линдау и затем выслан обратно в Швейцарию. Сегодня, 7 апреля, как раз когда Филиппеско, взволнованный, рассказывал в жокей-клубе своим друзьям о некоторых возмутительных подробностях телесного обыска его сына и невестки и вообще ругал немцев, вошел германский посланник и, подойдя к Филиппеско, протянул ему руку. Филиппеско на это вскричал, что он не подаст руки фон Бушу, а приложит ему ногу ниже спины. Я был в это время в другой комнате и видел лишь потом огромное волнение среди членов клуба. Пока неизвестно, чем закончился этот инцидент. Маргиломан созывает комитет клуба, но положение последнего весьма щекотливо, так как почетным президентом клуба числится король, а двумя его вице-президентами состоят Маргиломан и Филиппеско.

Буду следить за этим делом и дальше и постараюсь достать из того же неожиданного источника продолжение».

16-е, суббота

Алексеев телеграфировал Эверту: «Ход событий 15 апреля в 5-м корпусе и конечные результаты боя, изложенные в телеграмме Соковнина, заставляют серьезно задуматься над причинами и следствиями. Трудно согласиться с доводами командира 5-го корпуса. Мне лично кажется отсутствие инженерной вдумчивой подготовки, растерянность и отсутствие управления в бою, беспорядочность ведения боя, как результат частных усилий. Откровенно высказано, что телеграмма не обещает ничего доброго от контратаки, судя по подготовительным распоряжениям и группировке войск; система управления даст случай бесцельно растрепать другой по очереди корпус, тогда как безусловно необходимо наказать серьезно противника и занять свои позиции, так быстро утраченные. Позволяю изложить вам это только потому, что этим именно объясняется моя мысль на совещании 1 апреля о необходимости держать резервы, сообразуясь с возможностью выступлений слабого, но деятельного противника, причем после трех часов боя командиры корпусов уже будут доносить, что положение очень серьезно».

Эверт ответил, что согласен со всем этим, но думает, что наказание противника – особая операция, а не конец этой контратаки. Смирнову же он сообщил, что знал с вечера 15 апреля, что толку не выйдет, но не хотел вмешиваться в его распоряжения… Даст ему на помощь 1-й Сибирский корпус и просит совершенно не прибегать к группам, оставив за собой все управление и командование.

Балуев донес Смирнову: «5-й корпус потрепан; конечно, перейти в атаку готов хоть сейчас, но будет жаль, если будут уничтожены и последние его кадры, – ведь все лучшее погибло. Поэтому следовало бы, если возможно, оттянуть его в резерв и дать хотя месяц пополниться, влить укомлектование и подучиться. Немцам победа досталась нелегко, они должны были там понести большие потери, но уж очень их много было и лезли густыми колоннами, а их артиллерия буквально целый день засыпала все расположение корпуса и, надо полагать, что выпустила не менее 100 000 снарядов – все их снарядами изрыто. Господский двор Стаховце теперь представляет одни сплошные воронки и ямы». Смирнов передал эту телеграмму и добавил, что не имеет другого свободного корпуса на место 5-го, а 35-му одному не совладать.

► А какова у нас подготовка фронта, видно также из телеграммы Алексеева начальникам штабов фронтов: генерал Залесский запросил у армий сведения о неприятельских позициях, нанесенных на карты с фотографий авиаторов, и до сих пор получил ответы только от II, III и X армий (Западный фронт). «Это показывает, что дело фотографирования неприятельских позиций до сих пор на фронтах не налажено. Считаю организацию этого дела вопросом неотложным и первостепенной важности и прошу сообщить, какие меры вы предполагаете для этого принять». Ответ ясен: прежде всего занумеровать эту телеграмму по входящему журналу, а затем… затем выпустить исходящий, составленный по всегдашнему рецепту нашего Генерального штаба…

► К численности нашей армии на Западном фронте к 10 апреля:

I армия – безоружных сверх комплекта 12 335; всего 17 818;

II армия – некомплект 6541; безоружных 16 253;

III армия – некомплект 607; безоружных 13 874;

IV армия – безоружных сверх комплекта 22 566; всего безоружных 40 919;

X армия – безоружных сверх компекта 15 020; всего безоружных 22 530.

Всего на фронте безоружных 111 394 человека, из них сверх комплекта 42 773.

► Шуваев уведомил Алексеева, что на всеподданнейшем докладе его 13 апреля царь разрешил «производить на время настоящей войны небольшие хирургические операции, на точных показаниях врачебной науки, не требующие применения общего наркоза, раненым нижним чинам без их на то согласия, по предварительному обсуждению каждого отдельного такового случая совместно с врачами лечебного заведения и с отметкой о результатах такого обсуждения в историях болезни таковых нижних чинов».

► Николай Николаевич ответил Алексееву, что и сам думал, что в Персии необходимо иметь не менее 10 000 человек, но не располагает для этого людьми и просит их прислать.

► Брусилов сообщил военному министру, что на фронте не хватает 6900 парных повозок и 200 хозяйственных двуколок, а потому нужны экстренные меры для их поставки, иначе страдает подвижность войск.

► Нами заказано 1600 приборов для выбрасывания огневой струи.

17-е, воскресенье

Владимир Александрович Крейслер провел со мной почти целый день. Благодаря автомобильному спорту он знаком с великим князем Кириллом Владимировичем и Викторией Федоровной; она, по его мнению, умная, образованная женщина. По ее определению, царь может быть сравнен с водой в море: тут есть и зеркальная поверхность, и ласкающий глаз голубой блеск, и глубины; пока нечто погружено в эту воду, оно оказывает влияние на ее уровень, оказывает давление, но стоит вынуть это нечто – и уровень опустится, давление исчезает. Влияние сильно, пока влияющий около. Отдаление их обоих от двора объясняется их решительным протестом против роли Распутина. Кирилл Владимирович – человек вполне честный и чуткий. Другое дело – Борис. Как-то последний сказал Клейслеру: «Наша жизнь только и может проходить в вине». Будучи в отряде Виктории Федоровны, Крейслер массу видел за эту войну; с началом ее она соорганизовала автомобильно-санитарный отряд, в котором он, граф Шувалов и еще кто-то являются главными. По совету главнокомандующего Северо-Западным фронтом Жилинского отряд был придан 1-му армейскому корпусу Артамонова, так как великая княгиня не хотела придавать его гвардии, чтобы не создавать разговоров о лучшей ее обставленности. Вся операция 14 августа 1914 г. под Сольдау прошла при Крейслере. На левом фланге X армии стоял 1-й корпус, а у него на левом фланге была 22-я дивизия генерала Душкевича, у которого начальником штаба был Генерального штаба полковник Крымов. Одна бригада Душкевича была отрезана из-за того, что немцы стали вливаться в проход между ними. Тогда Душкевич, бывший в корпусе Артамонова, просил у него автомобиль для извещения 1-й бригады об опасности, но не получил его. Крейслер предложил свой (из отряда) и домчал генерала к бригаде под градом пуль. Душкевич был очень растроган, целовал Крейслера, Крымов тоже. Потом они возвратились назад. Артамонов был совершенно растерян; он действительно отступал последний, стоя на мосту через речку южнее Сольдау в своем генеральском пальто, распахнув красные полы, и как будто искал смерти. Прорыв между 1-м и 13-м корпусами – дело рук Мясоедова, потому что корпус Кандратовича был отправлен не на эту линию, а за Илово, как будто по ошибке в приказе. Если бы Кандратович был на месте, план самсоновского штаба удался бы и охват немцев нами справа и слева привел бы их к катастрофе. Артамонов совершенно не способен не только командовать корпусом, но управлять тремя человеками. До 14 августа он четыре дня стоял у Сольдау и совершенно не подумал об укреплении позиций, – люди стояли, как болвашки, на равнине. Виноваты, конечно, и его подчиненные. Когда 1-й корпус отступил, Душкевич, уже назначенный командиром корпуса, и его начальник штаба Крымов держали в Млаве военный совет; план Крымова состоял в том, чтобы, в свою очередь, отрезать немцев, что и случилось бы, если бы не страх командира 3-й гвардейской дивизии Сирелиуса, который вдруг решил отступать, не предупредив об этом своих соседей… Потом это дело разбиралось, но Сирелиус сумел оправдаться.

Крейслер участвовал во многих рискованных и опасных делах, спасая раненых на своем автомобиле. Он получил Георгиевскую медаль и давно представлен к Владимиру 4-й степени за описанное доставление Душкевича в 1-ю бригаду. А теперь он находится под наблюдением контрразведывательного отделения Северного фронта, как лютеранин и человек, который за семь лет жизни в Риге был знаком с немецкими баронами. Это его крайне возмущает, тем более что многие, и в том числе Пуришкевич, могут быть свидетелями его работы. Он говорил об этом с генералом Сиверсом. Тот сказал, что Куропаткин и он сам вовсе не поддерживают традиций Бонч-Бруевича, успокаивал его и просил продолжать работу. Вот уже третий месяц он заведует всей гидротехнической организацией Северного фронта, не оставляя связи с отрядом, который там же. Я советую Крейслеру поменяться со Шлегелем и перейти в ту же организацию на Юго-Западный фронт.

Теперь он здесь для выработки положения о передаче всех частных и казенных технических учреждений и организаций на фронтах в исключительное ведение военной власти, временно выйдя из подчинения своим министерствам (земледелия, путей сообщения, внутренних дел). Это – мысль генерала Залесского, которую тот настойчиво и проводит, пользуясь поддержкой Алексеева. Залесский дельный человек, только кажущийся мягким и нерешительным. Его помощник подполковник Егоров – также. Теперь на фронтах уже есть военные инженеры, которым подчинено все инженерное, а до недавнего времени ничего этого не было, и инженерную часть ведали штабы фронтов, причем офицеры Генерального штаба, конечно, ровно ничего и в ней не понимают, между тем под их наблюдением построена вся та позиция, на которой сейчас находится армия. Странно, что Алексеев не принял соответствующих мер гораздо раньше – ведь это было ясно еще в августе – сентябре, когда мы начали останавливаться и переходить к новой для нас позиционной войне. Сколько месяцев пропущено зря, а немцы не теряли ни одного дня… Ох, как все это ужасно.

После мартовской операции Гурко подал мысль, нельзя ли путем затопления и заболачивания отогнать немцев от Якобштадта и увеличить плацдарм. Крейслер исполнил это задание и залил водой реки, на которой устроил плотину, громадное пространство. Немцы должны были отойти. Затем зимой гидротехническая организация обледенила крутой берег Двины и сделала его совершенно неприступным для атаки. Все это здесь пока неизвестно.

► Полная неподготовленность Генерального штаба приводит Крейслера прямо в бешенство; он не может говорить о ней сколько-нибудь спокойно; Крымов, например, так просто в грош не ставит всю эту публику. Недаром здесь о нем не очень-то высокого мнения. Между тем вот уже который человек указывает мне на него как на выдающегося военного. Не очень-то благосклонен к своим коллегам и дельный генерал Миллер, начальник штаба V армии.

► Сдача 3000 англичан туркам не произвела здесь сильного впечатления; они должны были сдаться еще 1 апреля, и к этому Англия была приготовлена… Однако как неудачны все операции наших союзников в Азии. Сплошная необдуманность.

► Царь (по телеграфу) приказал Алексееву сообщить Эверту, что он требует взять назад отданные позиции II армии, надеется на войска и уверен в них, лишь бы старшие начальники были на своем месте… Этот идиот никак не может понять, что отсутствие сколько-нибудь годных старших начальников есть вряд ли не первая из 33 причин, по которым, за отсутствием… пороха, крепость не салютовала Петру Великому. Например, генерал Смирнов, старик, часами раскладывающий пасьянсы, был на месте, пока начальником штаба у него состоял Квецинский, который фактически и командовал всей II армией.

18-е, понедельник

Директор Департамента полиции Климович прислал сюда 100 экземпляров «Записки» о земском союзе; в ней масса выпадов, характеризующих курс политики Штюрмера.

► 15 апреля 5-й корпус «оставил на поле сражения» 76 офицеров, 9207 нижних чинов, 16 орудий и 32 пулемета. Сегодня Эверт отвечал на приведенную мной телеграмму Алексеева как всегда: массой слов, полным согласием и такой постановкой вопроса о том, как исполнить требование об обратном взятии территории: или потерей еще трех корпусов путем наступления, или упрочением современного положения II армии – и, как всегда же, ждет от Алексеева «категорического» решения…

► К вчерашней статье – (Носков) «Боевое прошлое» в «Вечернем времени»: Голомбиевский рассказывает, что почти все, а особенно охранявшие поезд Алексеева жандармы выбежали из поезда, потеряли голову, когда около стали падать бомбы; сам Алексеев преспокойно остался в вагоне читал бумаги, а Гулевич – газету.

► Сегодня Алексеев прямо орал на капитана Генерального штаба, приехавшего из штаба гвардейского отряда и явившегося к нему в сопровождении Кондзеровского. «А это порядок? Безобразие! А это? А это??.»

► Я уже несколько раз воспроизводил вздор, распространяемый иностранной прессой, без указания на его лживость могущий потом считаться достоверным. Вот новые образцы.

«Во время последнего пребывания в Царском Селе царь Николай произвел коренную реформу на руководящих военных постах. Полное крушение русского наступления, затишье операций на Кавказе и раскрытие крупных злоупотреблений в русской армии, чем был скомпрометирован целый ряд сановников, которым Николай II слепо доверял, вынудили царя к чрезвычайной строгости. Нынешнюю поездку на фронт царь использует для проведения коренных реформ в Ставке. Следует считаться с крупными переменами в русском командовании. Генерал Брусилов уже давно играет выдающуюся роль в Ставке. Во время последнего посещения царем штаба генерала Иванова один только Брусилов предупреждал об опасностях русского наступления. Николай II упрекает своих полководцев, что они представляют неверные рапорты, рисуя все в розовых красках. Отставки генералов Поливанова и Иванова вызваны именно этим обстоятельством» (Reichspost. 11 апреля).

«В Петрограде говорят о предстоящих крупных переменах в русском командном составе на Северо-Западном фронте. По общему мнению, предстоит уход генерала Эверта. Куропаткин попал в немилость. Говорят о возвращении генерала Рузского, который был принят царем. Рузский посетил также и Штюрмера» (Pester Lloyd. 10 апреля). У Штюрмера-то «герой» был, и не один раз…

«Причиной отставки генерала Иванова явились неудачные попытки его прорвать австро-германское расположение на галицийском фронте. Генерал Иванов, правда, сам был противником наступления на этом фронте, так как считал, что его армии недостаточно к этому подготовлены. Неудачей генерала Иванова, однако, воспользовался его заклятый враг великий князь Николай Николаевич, который со времени взятия Эрзерума снова начал играть выдающуюся роль. Бывший Верховный главнокомандующий убежден, что в свое время генерал Иванов содействовал его отставке, и поэтому решил освободиться от своего врага. Кроме того, генерал Иванов является сторонником заключения сепаратного и выгодного для России мира и считает, что продолжение войны не только не обещает России ничего хорошего, но грозит ей военным и экономическим крахом. Генерал Иванов будто в свое время представил в высшие сферы по этому поводу особую докладную записку. Таким образом, русская военная партия видела в генерале Иванове своего врага и охотно присоединилась к великому князю Николаю Николаевичу, чтобы общими усилиями свалить ненавистного им главнокомандующего армиями Юго-Западного фронта» (Nowa Reforma. 14 апреля).

«Царь с генералом Брусиловым обходили длинный фронт рекрутов, когда незамеченный австрийский летчик сбросил несколько бомб, из которых одна попала в самую гущу войск. Не привыкшие к огню солдаты бежали в паническом ужасе, причем едва не пострадал царь. Щекотливость положения была еще усилена тем обстоятельством, что царь совершенно растерялся. Он излил весь свой гнев на генерала Брусилова, не принявшего достаточных мер охраны, и вызвал обратно на Юго-Западный фронт уволенного уже генерала Иванова» (Hamburger Nachrichten. 19 апреля).

«Великий князь Николай Николаевич вскоре вновь будет назначен Верховным главнокомандующим. Один из его врагов, генерал Иванов, пал после бессарабской катастрофы; положение другого, генерала Куропаткина, поколеблено поражением при Нарочи, где без всякой пользы погибла треть армии» (Vilag. Будапешт, 23 апреля).

19-е, вторник

Эверт все продолжает свою бесконечную телеграфную переписку с Алексеевым, ничего не давая по существу и защищаясь общими местами от уже заслуженных и возможных в будущем нареканий. Он категорически заявил, что не имеет оснований сменить Смирнова.

► Министр путей сообщения Трепов прислал Алексееву письмо, полное «объяснений» причин неуспешной работы железных дорог; все оно пестрит новомодными глаголами «координировать» и «корреспондировать». Алексеев положил резолюцию: «А как они будут корреспондировать, когда армия двинется вперед и оставит сзади только пустые сараи». Пустовойтенко советовал Голомбиевскому не посылать этой резолюции – значит, и всего письма – Ронжину, чтобы лишний раз не плодить врагов Алексееву, но сделать этого, конечно, нельзя. И таких резолюций у Алексеева много, и, конечно, на него злятся и против него вооружаются.

► Крупин говорил с ним издалека о слежке за мной контрразведывательного отделения. Алексеев был вообще возмущен работой жандармов; говорил, что они пересадили в нее политический сыск, совершенно неспособны отказаться от него и даже провоцируют, считая это лучшим способом уловления… Я могу быть спокоен – меня не выдадут. Записку о своей литературной деятельности я подал Пустовойтенко вчера, совершенно, конечно, не скрыв ни своих сочинений, ни своего постоянного участия в левой периодической печати с самого начала этой деятельности.

► К невинности Лодыженского в порученных ему гражданских делах. Он спрашивает М.С. Попова: «Пожалуйста, скажите, не известно ли вам, где находится положение об отчуждении земель? Пожалуйста, скажите, как поступить, чтобы отменить секвестр, ошибочно наложенный казенной палатой на недвижимое имущество?» – и т. д. Характерно также, что, присутствуя в качестве представителя гражданской власти в комиссии по выработке положения о лесорубочных работах на фронтах, Лодыженский сидел при сплошном хаосе, подписал ерундовское положение, дал его утвердить Алексееву и только теперь из обращений фронтов узнал, что у них еще раньше были свои различные распоряжения, которые ныне нельзя согласовать с утвержденным положением. Работу эту вторично приходится делать Попову.

Вина Алексеева не в том, что он не понимает основ гражданского управления и вообще невоенной жизни страны, а в том, что он не вполне понимает всю глубину своего незнания и все берется решать и по всему давать свои заключения. Казалось бы, штаб дня не может прожить без комиссии или бюро юрисконсультов, а между тем живет вот уже полгода. При Николае Николаевиче здесь в дипломатической канцелярии состоял профессор Грабарь, а после его ухода никого; теперь все важное идет Попову, но его положение совсем другое. И насколько военные не знают и не понимают закона вообще, видно из того, что Н.А. Данилов признал вовсе не нужным при себе юрисконсульта, тогда как именно при начальнике снабжений он необходим буквально каждую минуту. Дорогой ценой, миллионами будет расплачиваться страна за ежеминутные промахи, ошибки и незнание своих гражданских правителей во время войны.

► Помощник Морсенго рассказал кое-что о положении Италии. Она сразу же захватила все австрийские и германские суда, выслала всех австрийцев и германцев и их дипломатов, запретила вывоз через Швейцарию в Германию, вообще повела себя совершенно определенно, объявила войну Австрии, но не объявляет ее Германии, как не объявляет и ей Германия. Италия боится, что немцы хлынут на нее через Швейцарию, так как та ее граница совершенно не защищена, а теперь ее уже нельзя защищать, иначе это будет для Германии явным поводом немедленно объявить войну. Между тем именно там находятся наиболее важные заводы и фабрики. Народ Италии в лице социалистов безусловно против войны, буржуазия – отчасти. Переменить правительство некому, так как все сочувствующее войне находится в армии.

► Сегодня Иванов прибыл в Петроград после того, как, по повелению царя, побыл для чего-то на Северном фронте.

► «Новое время», «Биржевые ведомости» и «Русское слово» нет-нет да и поведают публике о том, как живет и ничего не делает выздоровевший… Рузский. И замечательно, что эти сообщения появляются всегда в моменты, когда освобождается какой-нибудь большой военный пост, но, по неведению газет, неизменно – день или два спустя после его замещения. Вчера «Русское слово» поместило большую корреспонденцию о приеме его корреспондента приехавшим в Петроград Рузским. Вся заметка кричит о «скромности» генерала.

«Чувствую себя теперь хорошо, совершенно оправился от болезни, от воспаления легких не осталось и следа. Сколько времени я проведу в Петрограде, не знаю. Слухи, которые циркулировали, будто я вызван в Петроград, неверны. Из Петрограда пока никуда не собираюсь – ни в Киев, ни в действующую армию, как об этом сообщалось. В работах Государственного совета участия принимать не буду, так как я назначен неприсутствующим членом верхней палаты. Насколько я представляю себе положение на фронтах, сейчас особенно крупных событий не предвидится. Наше положение в данный момент безусловно благоприятное. Это я говорю по моему личному впечатлению, так как ни с кем еще из официальных лиц не говорил и вообще сведений ни от кого не получал.

Вы спрашиваете: насколько верны слухи о моем новом назначении. Поверьте, что сейчас я об этом ничего не знаю. Я чувствую в себе достаточно сил и бодрости вновь вернуться в действующую армию, но пока никаких распоряжений не получил…»

20-е, среда

Эверт продолжает свою телеграфную переписку. Только после настояния Алексеева на точном определении, что же надо делать, он послал начальника штаба II армии на позицию корпуса генерала Рещикова, и тот сообщил свои замечания Квецинскому, а Эверт пришел к окончательному выводу, что ему надо делать.

► Английский король пожелал принять Жилинского, поэтому Алексеев просил царя разрешить ему выехать из Парижа в Лондон 25 апреля дня на три.

► На рапорте генерала Клембовского от 15 апреля о том, что подчиненные адмирала Веселкина: капитан 2-го ранга Яковлев, бывший морской агент в Болгарии, и капитан 2-го ранга Нищенков пользуются двойными агентами: Периклом Зисисом и Иосифом Ламбриносом (что давно должно быть прекращено) – Алексеев написал: «Адмирал Веселкин пользуется агентами самого скверного, подозрительного типа, врущими ему беззастенчиво и пользующимися, надо думать, удобствами сбора сведений у нас. Это нужно прекратить».

21-е, четверг

Странный тон в телеграммах великого князя Николая Николаевича к царю. Вот, например, сегодня: «Дерзаю всеподданнейше просить ваше императорское величество об оказании высокой монаршей милости: произвести подполковника 18-го драгунского Северского полка князя Абашидзе Александра в чин полковника за военное отличие. Дерзаю лично всеподданнейше ходатайствовать перед вашим величеством за этого во всех отношениях достойного штаб-офицера потому, что это есть единственный выход из создавшегося положения, вследствие двукратного похода Кавказской кавалерийской дивизии на Западный фронт и ненормального движения по этой причине наградных представлений. Генерал-адъютант Николай».

Ответ царя: «Ввиду твоего ходатайства согласен и т. д…»

► Куропаткин на днях уже сообщал о недовозе продовольствия на 75 %, а сегодня дает знать, что в XII армии лошади уже 7 дней получали всего по 5 фунтов сена, а с 20-го пришлось давать по 2 фунта; «они слабеют и болеют».

► За неделю 13–19 апреля на Северный фронт не довезено сена 671, а на Западный фронт – 504 вагона. Ронжин донес из Петрограда, что подвоз на Северный фронт усилен, а в частности будет добавлено в сутки 2 поезда с зерновым фуражом.

► Алексеев дал телеграмму главнокомандующим фронтами: «По доходящим до меня сведениям, убытки, причиненные местному населению рытьем окопов и возведением других сооружений военного характера, не везде оплачиваются. Владельцы уничтоженного и поврежденного имущества обращаются с ходатайством о скорейшем возмещении им его стоимости. Прошу сообщить, последовали ли какие-либо распоряжения по вверенному вам фронту об уплате за уничтоженное и поврежденное при указанных обстоятельствах имущество. У меня имеются сведения, что губернаторы хотя и назначают для обследования убытков особые комиссии, но направлять дальше эти дела затрудняются за недостатком будто бы на этот предмет ассигнований».

► Брусилов телеграфирует Алексееву: «Хотя обмен пленных в принципе и нежелателен, но, ввиду особых обстоятельств, не считаю возможным препятствовать обмену Рутковского на Д.Г. Янчевецкого». Последний – сотрудник «Нового времени»; Иванов недавно категорически отказался выдать Рутковского; теперь Алексеев запросил Брусилова.

После смерти адмирала Маулера, на которого австрийцы согласились обменять Янчевецкого, Министерством иностранных дел были последовательно предложены для обмена: присужденный к смертной казни Павел Лысый, обвиняемый в шпионстве Гробович, присужденные к смертной казни Бережанский и Недзельский и монахи Антоний Корытко и Юзеф Навалко, привлеченные к суду по делу шпионской организации ксендзов тарнопольского монастыря. Сверх того, предлагалась выдача Лысого с одновременной заменой смертной казни Бережанского. Ввиду неподатливости смекающих австрийцев наше министерство заявило, что готово обменять на Янчевецкого «одного из выдающихся деятелей Галиции», президента львовского магистра Рутковского, но встретило новый отказ. Единственное пожелание, полученное от австрийцев, заключалось в просьбе освободить львовского митрополита графа Шептицкого, но оно не было нами принято. Предупредив об этом испанского посла, министерство обратилось к австро-венгерскому правительству с предложением, чтобы оно само указало другое лицо, на которое согласно обменять Янчевецкого.

► Фролов, который еще не сдал свою должность главного начальника снабжений Северного фронта, доносит, что «в эвакуационно-санитарном отношении Северный фронт находится в крайне тяжелом состоянии».

► Эверт, имея мало тяжелой артиллерии, просит усилить авиационные средства фронта, чтобы достичь более меткой стрельбы и тем, хотя отчасти, возместить этот недостаток. Куропаткин находит, что два аэроплана военно-авиационной школы, не обладающие боевыми качествами, не могут быть признаны достаточной защитой Петрограда от воздушной атаки, и потому просит о скорейшем сформировании особого авиационного отряда для обороны столицы». Алексеев запросил мнение великого князя Александра Михайловича.

Последний стоит в заслуженном своей глупостью положении: теперь усилилась воздушная разведка, нужны корректировщики для стрельбы, в Белое море пришли 58 аэропланов и около 150 двигателей, но разгрузка идет тихо, и вообще порядка там мало. Он просит Шуваева разрешить отправить туда к адмиралу Угрюмову особых офицеров, которые и ведали бы авиационной разгрузкой. Шуваев отвечает ему через начальника штаба: «Адмирал Угрюмов сам отлично исполняет возложенную на него трудную задачу, и если есть недочеты, то происходят они от общих причин, преодолеть каковые не в силах человек»… Доезжаем везде до стены.

«Может быть, – заканчивает Шуваев, – при таких условиях (о которых хлопотал великий князь) выиграло бы дело перевозки специально авиационного имущества, но безусловно проиграло бы общее дело снабжения армии всем необходимым, идущим из-за границы; распоряжения о последовательности и срочности перевозок даются по моему указанию». Впрочем, можно послать работников в помощь Угрюмову и его людям, но в полное его подчинение, и притом его одного… Прав, однако, и Шуваев, спасая все. Другое дело – спасет ли…

► Вопрос о сокращении мясной порции свелся к тому, что взамен отнятой 7_4 фунта мяса добавлено 7 г фунта хлеба, 12 золотников крупы и 3 золотника сахара.

► Дело со следствием о злоупотреблениях в артиллерийском ведомстве обстоит так. Шуваев направил следователя Якоби к Гарину. Последний прежде всего выдрал из дела бумагу, в которой сказано, что многие из замешанных были уже в свое время под его следствием, но, не понеся наказания и оставленные при деле снабжения армии артиллерийским питанием, попались опять. Затем Гарин стал выражать Якоби свое недоумение, как он мог из ничего, в сущности, создать такое громадное по кругу лиц дело; советовал ему не идти очень далеко, давал понять, что от него ждали более скромной работы, и в конце концов заявил, что удивляется, как Министерство юстиции не понимает, что вскрытие такого большого дела будет только на руку всем врагам правительства и верховной власти, имея в виду усиливающееся революционное брожение в стране… Возмущенный Якоби донес об этом министру юстиции Хвостову, и было решено составить громадный доклад обо всем уже исследованном и представить его царю, чтобы получить указание, что же делать дальше. Доклад, в 54 писчих листа на машинке, был представлен, и царь написал на нем, что такое мерзкое дело надо вести до конца. Теперь оно опять пошло. Сергей Михайлович пока в стороне, ничего компрометирующего его еще нет, но пользование его именем, влиянием на него имеется.

На что же нужны были деньги всем этим мерзавцам? Отчасти на удовлетворение самых низменных и извращенных страстей. Оказывается, господа воры образовали кружок педерастов, нечто вроде какой-то организации, каждый член которой имел у себя эмблему, найденную при обысках, – золотой мужской член с крылышками…

Из их переписки установлено, что между членами кружка были такие отношения на почве влюбленности, писались такие ревнивые письма, что не всякий здоровый человек способен так ревновать к любимой женщине… Да, мы идем под гору, мы катимся с нее с быстротой европейского поезда… Совершенно эпоха падения Римской империи…

► Строевое начальство очень обеспокоено сведениями о пропаганде в войсках на почве польского вопроса. Ходят якобы прокламации от австрийских поляков о том, что кто сейчас перейдет в Царство Польское, занятое немцами, и поможет полякам оставить его за собою, тот навсегда будет освобожден от воинской повинности… Разумеется, спасителем отечества и теперь, как в 1904–1905 гг., является… ротный командир, на которого возложена непрестанная беседа с солдатами для уяснения им истинного положения отечества и т. п.

22-е, пятница

Получил сегодня «Записку» Климовича о съездах земского и городского союзов в марте 1916 г. Она размножена на ротаторе и занумерована; номера идут до 500. Это – с одной стороны, желание очернить всю работу союзов, с другой – скомпрометировать ее видных руководителей, с третьей – подчеркнуть опасную роль Николая Николаевича, особенно на Кавказе…

Недавно Министерство внутренних дел разъяснило губернаторам:

«Всероссийский земский союз помощи больным и раненым воинам представляет собою не предусмотренную законом организацию объединения земств и потому принадлежит к установлениям не публичного, а частноправового характера, каковое обстоятельство само по себе исключает возможность приравнять лиц, состоящих на службе этого союза, к служащим земских учреждений, а следовательно, означенные служащие за неправомерные действия подлежат ответственности в общем порядке и притом без квалификации их действий по признакам, указанным в разделе 5-м Уложения о наказаниях».

► Оказывается, при начале войны Николай Николаевич предложил Гулевичу, бывшему тогда начальником штаба Петроградского военного округа, с которым он на «ты», штаб IX армии и на выбор двух командующих: Лечицкого или Эверта. Гулевич остановился на первом. Они жили ладно, насколько барин Гулевич мог быть близок с грубым сибиряком Лечицким. Однако бывало, что недели по две они не разговаривали друг с другом. Когда к Гулевичу приехала жена, Лечицкий протестовал тем, что не выходил к столу, за которым она, конечно, не появлялась. Потом Гулевича перевели начальником штаба Северо-Западного фронта, где он был при Рузском и все время при Алексееве. С последним он тоже на «ты», но не мог мириться с положением, которое выпало на его долю с приездом Алексеева в компании с Пустовойтенко и Борисовым. Все важное, особенно оперативное, делалось раньше, Гулевичу давали только подписывать. Он часто протестовал, говорил, что не может подписывать то, с чем не согласен, – а это было особенно при отступлении, потому что Гулевич считал, что часто оно не вызывалось надобностью. Пустовойтенко Гулевич не ставил ни в грош, потому что не считал его умным и способным человеком. Под конец своего пребывания главнокомандующим Алексеев признал Гулевича полезным человеком и стал с ним советоваться; Носкова Гулевич просто не замечал, понимая его истинную роль. Сам Гулевич Пустовойтенко почти не звал к себе, ограничиваясь его письменными докладами. Потом и это сгладилось. Разумеется, Алексееву не следовало бы навязывать своего квартирмейстера начальнику штаба, который имел законное право выбора своих подчиненных.

Барство Гулевича не было почвой для особого сближения с Алексеевым и какого бы то ни было – с Пустовойтенко и Борисовым. Но это не значит, что Гулевич ничего не делал, – он работал много, гораздо больше Пустовойтенко, который ложился спать регулярно в 12 ч, и на вызовы его к начальнику штаба получались ответы денщика: «Их превосходительство уже легли». Гулевич умный человек, широко военнообразованный, понимающий часто с полуслова и не отказывающийся от своей власти. Он наивен, иногда азбучен, но выше очень многих. Когда Алексеев ушел, то прежде всего, зная, что Гулевич не будет служить с Эвертом, он просил фронты дать Гулевичу первый свободный корпус. Эверт давал и не давал вакантные корпуса, сохраняя с Гулевичем внешне хорошие отношения, показывая, однако, что предпочел бы видеть на его месте другого. Этим другим и был Квецинский, рекомендованный ему Гулевичем же.

Квецинский подошел Эверту прежде всего тем, что совершенно отказался от своих прав и всякой самостоятельности – настолько, что фактически расход в 25 коп. представляет на доклад Эверту, очень это ценящему. (За длинные веки и брови Квецинского прозвали Вием.)

► Вчера приехал сюда Беляев. Он уже менее важен, здоровается со многими из младших, лично ему не знакомыми, за руку, но все-таки хранит на челе ту высшую премудрость, которая так и должна быть присуща начальнику нашего Генерального штаба. Сергей Михайлович с ним сух, Алексеев тоже довольно сдержан.

► Только из «Русского слова» от 21 апреля мы узнали, что

20-го арестован Сухомлинов. Никто не знал здесь этого не только раньше, но даже 21-го. Это для всех здесь совершенная неожиданность. Ни в одной другой газете об этом ни слова; даже в вечерних «Биржевых» и «Вечернем времени» от 21-го нет того, что Москва знала ночью 20-го. Здесь фурор громадный; это – первое известие с 26 сентября 1915 г., которое так занимает всех и заставляет о себе говорить. Разумеется, два основных отношения: большинство радо и видит в этом средство выгородить правительство, которое, признав негодяя, показало, что оно выше его; меньшинство осуждает такое дискредитирование самого понятия власти, полагает, что оно на руку только революционерам и немцам. Единицы вносят еще и другие мысли: это – признание, что мы проиграем войну, и потому заранее выставлена мишень и создан отвод народного грома. Другое мнение: это – ловкий ход, чтобы удовлетворить общественное мнение… Уже называют и других, кто должен сидеть рядом: Кузьмин-Караваев, Жилинский.

23-е, суббота

В петроградских газетах от 22 апреля все еще ни слова о Сухомлинове; ясно, что было запрещено; только в вечерних агентских телеграммах от 22 апреля появилось несколько строк, а завтра, вероятно, последует разрешение писать и в петроградских газетах.

► Сегодня вечером у меня сидел М.С. Попов, которому я дал «Записку» о земском и городском съездах союзов. Вдруг входят М.И. Терещенко и его коллега по земскому союзу на Юго-Западном фронте Сергей Поликарпович Шликевич. Терещенко выглядит молодцом, глаза ясные, как всегда говорящие, настроение бодрое, молод, оживлен. Шликевич усталый, не очень подвижный, но преисполненный понимания долга земской работы на фронте, в чем отлично дополняет Терещенко. Оба они были рады увидеть у меня на карте, что Рига не сдана и пр. – на Юго-Западном фронте ходили басни о сдаче на Северном фронте наших позиций далеко вглубь. Я прочел всем троим «Записку». Они ее не знали, несмотря на вообще большую осведомленность Терещенко. Конечно, возмущались, несмотря на то что по тону и содержанию «Записка» вполне под стать разве только какому-нибудь провинциальному приставу.

Они пришли ко мне прямо от Алексеева, у которого пробыли около 20 минут. Он подчеркнул им свое сочувственное отношение к земскому союзу, и я думаю, на этот раз был неискренен: скоро я достану документы, удостоверяющие мое предположение. Они оба обратили внимание, что Алексеев сидел у себя не в генерал-адъютантских погонах, но не заметили, что он был в погонах Генерального штаба с вензелями.

Об Иванове оба отзываются как о человеке очень мелочном, без всякого кругозора и широкого понимания дела, мелком формалисте, думавшем, что приближением к себе свиты генерал-майора князя Барятинского и поднесением Георгия царю и Георгиевской медали наследнику он упрочивал свое положение. О Брусилове мнения различны: Терещенко считает его ограниченным, Шликевич – умным, но оба сходятся на честности и понимании момента в отношении пользования общественными средствами и силами.

Говорили о безлюдье в Ставке, – согласны, что высоко ценимый ими Алексеев не умеет выбирать людей.

Терещенко занят киевским военно-промышленным комитетом и земским союзом, ложится в 2 ночи, встает в 6 утра; работает много и хорошо себя чувствует. Между прочим, земский союз занят мыслью использовать днепровские пороги на 60 верстах устройством сети электрических силовых станций по проекту, который будет давать общую энергию в 1 000 000 сил, поднимет воду в Днепре на 18 вершков и потребует отчуждения у графа Воронцова-Дашкова земли на сумму около 4 000 000 р.; стоимость проекта – 52 миллиона. Другой проект, правительственный, – сила станций 101 000 подъем на 10 вершков, цена – 12 000 000. Только теперь, во время войны, и можно осуществить этот грандиозный замысел, который неузнаваемо поднимет донецкое горное и металлургическое дело, и потому им очень заняты. М.С. Попов дал Терещенко и Шликевичу указания, как провести это дело по инстанциям.

24-е, воскресенье

Только вчера в петроградских газетах появилось официальное сообщение о Сухомлинове, а в «Вечернем времени», попробовавшем перепечатать статьи «Русского слова», – громадные белые плеши.

► На совещание о постановке технических организаций, председателем которого назначен генерал Залесский, съехалось почти 60 человек; открыл его Алексеев перед обедом, потом обедали, потом начали деловую часть. Разумеется, в таком громадном составе настоящая работа невозможна.

► Приехал, по вызову Пустовойтенко, полковник Терехов. Штаб II армии все хочет от него отделаться, так как он занят делом, предписанным ему нашим штабом, и может быть менее полезен своему штабу. У него дело идет, но с массой трений.

► 12 января 1905 г. Голомбиевский привозил царю письмо от Вильгельма II.

► Н.А. Данилов решил уйти; роль начальника снабжений урезана отнятием части дел по интендантству, по артиллерийскому делу, а теперь и по инженерному. Он просит дать ему корпус.

► Сегодня на рассвете «Бреслау» подошел к Евпатории под русским флагом, открыл огонь, повредил банк, гимназию, больницу и пр. и спокойно скрылся… Эбергард донес об этом. Алексеев написал на его телеграмме: «Действия Черноморского флота инертны до позора…» Разумеется, Русину эта телеграмма не дана – у него есть своя. В «Сообщении» (№ 651) это изображено жалостливо: «Вчера крейсер „Бреслау“ бомбардировал беззащитный морской курорт Евпаторию»…

► Сегодня у Алексеева был Вырубов.

► Терехов возмущался теми удобствами, которые имеют теперь агенты немцев в СПб., в военной гостинице «Астория». Там полный интернационализм: масса военных, масса иностранцев, всякие представители общественных организаций, жены и под видом жен всякие дамы – словом, почва самая удобная для работы разведки. Иначе сделано у немцев. Если гостиница занята каким-нибудь штабом или просто приезжающими военными, то в нее не попадет уж никто; немецкий офицер никогда ни слова никому не скажет и, если только замечает, что кто-нибудь задает ему какие-нибудь военные вопросы, немедленно принимает меры для ареста такого любопытного.

► Приведу расположение противника на нашем фронте по данным фронтовых сводок на 20 апреля.

Фронт Гинденбурга (штаб в Ковно):

а) 8-я германская армия Белова (штаб в Шавли): Рижская группа, от Раггацем до Берземюнде, 34–46 бат., 38 эск.: Фридрихштадтская группа, от Берземюнде до ст. Даудзевас, 31 бат., 4 эск.; Якоб-штадтская группа, от Даудзевас до Ливенгофа, 34–41 бат., 41 эск.

б) Германская армейская группа Шольца (штаб в Уцяны): Еглоньская группа, от Ливенгофа до Саркани, 8 бат., 47–55 эск.; Двинская группа, от Саркани до оз. Дрисвяты, 61 бат., 9 эск.; от оз. Дрисвяты до Медзяны 51 бат., 24 эск.

в) 10-я германская армия Эйхгорна (штаб в Вильне): от Медзяны до Нефеды, 112–121 бат., 72 эск.

12-я германская армия (штаб в Лиде) от Нефеды до Бакшты, 72 бат.

Фронт принца Леопольда Баварского (штаб в Белостоке):

а) 9-я германская армия (штаб в Слониме), от Бакшты до Барановичей, 67–71 бат.

б) Германская армейская группа Войрша (штаб?), от Барановичей до середины Огинского канала, 50–53 бат.

Фронт Линзингена (штаб в Ковеле):

а) группа от середины Огинского канала до Кухоцка Воля, 20–22 бат., 48 эск.

б) 4-я австрийская армия Иосифа-Фердинанда, от Кухоцка Воля до Олык (штаб в Лунке).

в) 1-я австрийская армия Пухалло (штаб в Корестечко), от Олык до Детиничи, вместе с Пухалло 175 бат., 74 эск.

г) 2-я австрская армия Бем-Эрмоли (штаб в Бродах), от Детиничи до Заложца.

д) Южная германская армия (штаб в Брежане), от Заложец до Подгайц; вместе с Бем-Эрмоли 145 бат., 48 эск.

е) 7-я австрийская армия Пфланцера (штаб в Коломые), от Беняевы до Черновиц, 230 бат., 114 эск.

Но все это – не совсем точная сводка противоречивых сводок трех фронтов. Дело разведки до того все еще не направлено, до того не скоординировано, что все три сводки говорят о разных армиях, локализируют штабы в разных городах и дают очень несхожие цифры состава неприятельской армии.

► Еще одна «Записка» из недр Департамента полиции прислана сюда для того, чтобы окончательно подорвать всякое доверие к общественной работе на пользу армии и страны. Тоже нумерованное и весьма секретное издание.

Обзор политической деятельности общественных организаций за период времени с 1 марта по 16 апреля 1916 г.

Деятельность происходившего в Петрограде с 26 по 29 февраля 1916 г. Всероссийского съезда представителей военно-промышленных комитетов и состоявшихся вслед за этим в Москве с 12 по 14 марта Всероссийских съездов уполномоченных общеземского и общегородского союзов носила определенно выраженный политический характер.

Целью упомянутых съездов, помимо обсуждения вопросов, непосредственно касающихся их специальных дел, была разработка мероприятий по подготовлению в России прочного и дисциплинированного объединения так называемых общественных организаций (уже созданных и имеющих возможность возникнуть в ближайшем будущем) для оказания решительного давления на существующее ныне правительство, в видах введения в России нового ответственного перед народным представительством правительства и переустройства выборов в Государственную думу и органов земского и городского самоуправлений на началах всеобщего и равного избирательного права с прямой и тайной подачей голосов.

Основные принципы противогосударственного направления деятельности названных съездов нашли выражение в суждениях о

том, что существующее ныне бесцветное правительство привело Россию к разгрому, что родина ныне находится в опасности и путь спасения ее лежит в привлечении к этому делу всех народных сил и их объединении; что общественные организации все в государстве должны взять в свои руки и настойчиво заявить требование об установлении нового ответственного перед страной и Государственной думой правительства.

Из рассуждений на съездах с определенностью выяснилось, что представители земской и городской России и военно-промышленных комитетов уже объединились в мощные организации и что участникам последних необходимо под прикрытием занятий по обороне страны провести создание целого ряда новых всероссийских организаций и союзов, а равно и учредить объединяющий все эти организации высший центральный орган.

Такими задачами намечен был на съездах дальнейший путь деятельности участников указанных уже объединившихся организаций, причем в этом направлении за период времени с 1 марта по 17 апреля 1916 г. отдельными организациями было выполнено нижеследующее.

Военно-промышленные комитеты

Петроград. 5 марта 1916 г. состоялось заседание продовольственного отдела Центрального военно-промышленного комитета для обсуждения вопроса о мерах и способах создания мощной всероссийской организации по продовольствованию всей страны вообще и в частности – действующей армии. По этому вопросу было постановлено: образовать самостоятельную организацию, которая в своей деятельности должна объединить все ныне существующие продовольственные комитеты и получить право вести свою работу самостоятельно, по собственному почину и не считаясь с политикой Министерства земледелия. Для выработки положения об этой новой организации была избрана комиссия из 13 человек, в число которых вошли: член Государственной думы Виноградов, народоволец Чайковский, члены рабочей группы Центрального военно-промышленного комитета социал-демократ Абросимов и Брейда и др.

8 и 9 марта 1916 г. также происходили в Петрограде собрания продовольственного отдела Центрального военно-промышленного комитета. На этих собраниях был доложен членом Государственной думы Виноградовым и затем обсуждался затронутый упомянутой комиссией проект Положения о новой организации по продовольственному делу, названный в проекте Центральным комитетом объединенных общественных организаций по снабжению армии и населения продовольствием.

Как дословно изложено в проекте, «Центральный комитет общественных организаций имеет своей задачей обеспечение армии и населения предметами продовольствия во время войны. Выполняя эту задачу, ЦК заготовляет, закупает и распределяет по стране предметы продовольствия и, в целях большей планомерности в работе, имеет право обследовать размеры потребления, производства, наличных запасов, цен, существующих на рынках, производства и потребления, условий транспорта… ЦК должен быть организацией совершенно самостоятельной, не входящей как часть ни в одну из существующих крупных общественных организаций, он сам объединяет их для выполнения новой общественной задачи… В состав ЦК как равноправные члены входят представители Центрального военно-промышленного комитета, всероссийских земского и городского союзов, комитета военно-технической помощи, сельскохозяйственных организаций, кооперативных союзов и комитетов и рабочих организаций… Представители объединенных организаций составляют руководящий орган Комитета (Совет) и работают безвозмездно. Для ведения дела ими создается дополнительный орган (Правление), труд членов которого подлежит оплате… ЦК принадлежит объединение и руководство деятельностью местных организаций. «Местные организации комитета образуются не по принципу административного деления России, а по районам производственным (областные и более мелкие, доходящие до волостных групп). Организация местных групп – дело ЦК. Состав их аналогичен составу военно-промышленных комитетов. Для правильного ведения работы созываются съезды общеимперские, областные и мелкорайонные. Для работы организации нужны финансы как для содержания самой организации, так и для ведения операций. Для первой цели средства должны быть даны потребителями, получающими предметы продовольствия от организации. К заготовительной стоимости продуктов должен прибавляться тот или другой процент, по определению ЦК… Средства для ведения операций могут могут быть получены различными путями: их должны дать города, земства, кооперативы, закупающие продукты через объединенную организацию; может дать государственное казначейство, дадут банки, и, наконец, может быть создана система расплаты по взаимным расчетам по мере обмена товарами между отдельными районами страны».

Описанный проект положения, несмотря на то что с осуществлением его связывалось уничтожение ряда правительственных учреждений, был принят, причем было постановлено отослать его для окончательного рассмотрения и принятия в Москву на съезды представителей Земгора (земского и городского союзов). Вышеуказанный ЦК должен будет находиться в Москве.

При обсуждении этого проекта 9 марта в заседании продовольственного отдела Центрального военно-промышленного комитета председательствовал Гессен и участвовали, в числе прочих, Коновалов, евреи Маргулиус, Рахович, Португес, Рыс и из членов рабочей группы Комитета социал-демократы Абросимов и Емельянов. В этом заседании открыто говорилось, что существующее ныне в России правительство «никуда не годно и нужно его заменить другим, ответственным перед народными представителями»; что «есть два способа добиваться чего-либо: способ поклонов и способ организованных требований»; что «последний способ был испытан 10 лет тому назад и дал результаты»; что «поклоны или путь соглашения с правительством надо бросить, нужно объединиться, и лозунги объединения найдут отклики во всех слоях населения»; что «на почве продовольствия власть затрещит»; что «резолюции военно-промышленного съезда – плод общественной воли и энергии»; что «нечего ждать, а надо приступать к действованию»; что «общественные организации, объединенные ЦК, будут будить дух и в конце концов раскроются уши, заткнутые ватой» и что «нужно забивать клин его острым концом, а острый конец – это продовольственный вопрос».

Надлежит обратить особое внимание на то, что приведенные фразы содержались в речах главным образом рабочих и евреев, из которых все принимали участие в прениях.

9 марта состоялось в Петрограде собрание членов бюро образовавшейся во время бывшего в феврале съезда военно-промышленных комитетов Организационной комиссии по созыву Всероссийского рабочего съезда. На собрании этом присутствовали представители рабочей группы Центрального военно-промышленного комитета, в числе которых были социал-демократы Гвоздев, Брейда, Абросимов и Емельянов и секретарь группы Богданов.

На этом собрании было решено: 1) разослать различным существующим в империи рабочим организациям (больничные кассы, профессиональные союзы и т. п.) проект «Программы и организационного устава Всероссийского рабочего съезда», выработанный названной комиссией и одобренный рабочей делегацией состоявшегося в феврале съезда военно-промышленных комитетов; 2) поручить секретарю разработать смету расходов по созыву съезда и 3) пригласить в организационную комиссию четырех представителей от трудовой и ликвидаторской социал-демократических фракций Госдумы, трех от страхового совета и по одному представителю от пяти кооперативов г. Петрограда и одного от профессионального органа «Печатника».

Во исполнение первого пункта приведенной резолюции 19 марта на бланках Рабочей группы Центрального военно-промышленного комитета за соответствующими исходящими номерами (№ 52226 и др.) были разосланы в разные города России вышеуказанные «Проект программы и организационного устава Всероссийского рабочего съезда» с препроводительным отношением следующего содержания: «Уважаемые товарищи. Посылая вам проект программы и организационного устава Всероссийского рабочего съезда, извещаем вас, что сделаны уже первые шаги по осуществлению этого проекта. По инициативе рабочей делегации на втором съезде военно-промышленных комитетов, в которую входили представители 20 городов, уже образована при нашей группе Организационная комиссия по созыву Всероссийского рабочего съезда с исполнительным органом во главе – Бюро, состоящим из 7 человек: 5 членов нашей группы и 2 членов рабочей группы Московского военно-промышленного комитета. Мы выражаем уверенность, что вы поставите присланный вам проект на рассмотрение вашей организации и о всех своих пожеланиях по поводу основ, на которых должен быть созван Всероссийский рабочий съезд, а также и конкретных отношениях к нашему проекту, доведете до нашего сведения».

Как видно из помянутого проекта, первым вопросом, подлежащим обсуждению рабочего съезда, поставлено «отношение рабочих к современному положению страны», состав же членов этого съезда представляется весьма значительным в количественном отношении и неопределенным в качественном: по § 1 раздела III проектированного устава, «правом участия на съезде пользуются профессиональные союзы, культурно-просветительные рабочие общества, рабочие кооперативов и другие самостоятельные и независимые рабочие организации, насчитывающие не менее 100 членов», а по § 6 того же раздела «лица, не предусмотренные этим положением, но могущие оказать содействие в работах съезда, могут принимать участие в съезде по приглашению организационного бюро комитета». Благодаря этому параграфу, качественный состав участников съезда зависит исключительно от усмотрения организационного комитета, который, как представляющий собой часть рабочей делегации второго съезда Военно-промышленного комитета, является, судя по содержанию объявленной на съезде декларации этой делегации, революционно настроенной группой, стремящейся к ниспровержению установленного в России основными законами государственного строя.

В заседании бюро рабочей группы Центрального военно-промышленного комитета, происходившем 12 марта, было решено послать председателю Государственной думы письмо от имени рабочей группы с критикой линии поведения большинства представителей Думы, с запросом по еврейским делам и с указанием на недопустимость выступлений, могущих вызвать обострение отношений между различными национальностями. Кроме того, в том же заседании было заслушано письмо А.И. Гучкова, обратившегося к рабочей группе Центрального военно-промышленного комитета с призывом к социальному миру и указанием на недопустимость выступлений и недоразумений, вредящих делу государственной обороны. Это письмо А.И. Гучкова было вызвано дошедшими до него сведениями о трениях между рабочей группой и большинством Центрального военно-промышленного комитета в области вопросов рабочего законодательства. Бюро при этом решило ответить Гучкову, что со своими советами о сохранении социального мира он обратился не по адресу.

12 марта представители рабочей группы Центрального военно-промышленного комитета Гвоздев, Абросимов, Брейда и Богданов принимали участие в собрании партийных социал-демократических деятелей, происходившем в помещении ликвидаторской думской фракции при членах Государственной думы Скобелеве, Хаустове, Чхенкели и Гулякове, представителей организационного комитета ликвидаторов, Центральной инициативной группы, партийного работника из евреев по имени Яков Моисеевич и других. Главным предметом обсуждения на этом заседании был вопрос о координации действий между представителями всех представленных на этом собрании организаций, особенно между рабочей группой Центрального военно-промышленного комитета и Центральной инициативной группой. По причине больших споров определенной резолюции по сему вопросу на этом заседании вынесено не было.

12 марта также состоялось собрание рабочей группы Центрального военно-промышленного комитета, на котором было решено отправить к председателю Совета министров особую делегацию для оповещения о том, что сформировался организационный комитет по созыву рабочего съезда и что вскорости будет возбуждено ходатайство о разрешении этого съезда. Как выяснилось впоследствии, этот съезд подлежащей властью принципиально решено не допускать.

19 марта в заседании бюро рабочей группы Центрального военно-промышленного комитета было одобрено составленное секретарем группы Богдановым ответное Гучкову письмо и выработан проект по поводу недоброжелательного к рабочим отношения со стороны промышленников, стремящихся не допустить последних в правительственную комиссию по рабочему законодательству.

Означенное письмо, подписанное председателем рабочей группы Центрального военно-промышленного комитета Гвоздевым и обращенное к Александру Ивановичу Гучкову, начинается так: «Получив ваше письмо, я почел своей обязанностью довести его до сведения моих товарищей по группе, и ответ мой является не только моим ответом, он выражает и мнение всех моих товарищей».

Далее в письме этом обращают на себя внимание нижеследующие рассуждения: «В своем письме вы выражаете уверенность, что светлую будущность России можно построить на одолении врага, на победе над Германией. Исходя из этого положения вы сочли возможным обратиться к нам, организованным рабочим, со словом убеждения… Вам, конечно, известно, что положение страны… вселяет и в нас великую тревогу. Но вы знаете также и то, что выводы из этого признания мы делаем совершенно иные… На последнем съезде военно-промышленных комитетов рабочая делегация 20 крупных городов страны огласила известную вам декларацию. Рабочие, стоя за ликвидацию войны самими народами, совмещают это свое стремление с защитой страны, раз ей угрожает опасность разгрома. Одоление же врага или победа над Германией, если в это понятие вкладывать такое содержание, какое вкладывают в него имущие классы, может толкнуть Россию на путь завоеваний, военных насилий, авантюр. Светлое будущее не на пути империализма… В своем письме вы говорите о социальном мире… Я и мои товарищи по группе считаем необходимым твердо и категорически заявить: ни мира, ни перемирия с руководителями того устаревшего уклада русской жизни, который был всегда враждебен интересам страны и привел ее ныне к катастрофе, мы не признаем. Установление социального мира возможно лишь при изменении всех общественных условий… Ваши указания нам на опасность каждого безработного дня для русской армии… направлены не по адресу. Вы признаете, что накопилось много счетов и многое наболело и что сводить эти счеты и врачевать эти недуги теперь не время… Я убежден, что такой социальный мир, если бы он осуществился, обратился бы в патриотическую ширму для холодной и беспощадной эксплуатации народных масс…» Письмо заканчивается утверждением, что «политика социального мира приведет лишь к порабощению рабочих» и что «классовая борьба» представляет собой «нормальное и неустранимое явление современного порядка, отнюдь не уничтожая возможности координирования прогрессивных общественных сил с силами рабочего класса для осуществления общей им всем задачи».

Письмо это, как представляющее по существу своего содержания революционное сочинение, возбуждающее к ниспровержению существующего в России общественного строя, было разослано в копиях рабочей группой в агитационно-пропагандистских целях из Петрограда в провинциальные города. Так, 31 марта одна из таких копий была получена с почты в Вятке в простом письме с бланком «Центральный военно-промышленный комитет, Литейный пр., 16» и с адресом на имя рабочей группы Вятского областного Военно-промышленного комитета (ст. 129 Уголовного уложения).

22 марта происходило также заседание бюро рабочей группы Центрального военно-промышленного комитета. В этом заседании было доложено о результатах собрания бюро комитета, на котором определенно выяснилось, что представители промышленников высказались против всех предложений рабочих – института старост, примирительных камер и т. д. Кроме того, в этом же заседании бюро группы были заслушаны письма заграничных партийных деятелей, между прочим, письмо Мартова, который упрекает русских партийных работников меньшевистского лагеря за их оборонческие тенденции и грозит им исключением из партии.

23 марта состоялось собрание рабочей группы Центрального военно-промышленного комитета. На этом собрании было одобрено группой вышеприведенное ответное письмо Гучкову и было выяснено, что предполагавшийся в конце марта съезд бирж труда будет съездом всех вообще рабочих организаций. (Съезд этот также не был разрешен правительственной властью.) Кроме того, тогда же группа постановила осведомиться, не представят ли заседания предположенного к открытию 14 апреля в Петрограде Пироговского съезда интереса с точки зрения рабочих, и в утвердительном случае добиться участия в этом съезде ее представителей.

Москва. 12 марта в Москве в помещении Военно-промышленного комитета (Солянка, дом Купеческого общества) состоялось собрание членов рабочей группы комитета при участии выборщиков от рабочих и представителей четырех больничных касс и общества взаимопомощи коммерческих служащих. Это собрание, в котором участвовало 44 человека, формально было созвано для ознакомления выборщиков и представителей больничных касс и профессиональных организаций с постановлением состоявшегося в Петрограде в конце февраля съезда Военно-промышленного комитета об учреждении при последних примирительных камер. По существу же дела в данном случае преследовалась цель объединения рабочих масс вокруг рабочей группы Военно-промышленного комитета. Докладывал в этом собрании секретарь рабочей группы Моносзон, который указал на то, что главное значение для рабочих примирительных камер – это использование их как легальной возможности для сплочения рабочих масс.

29 марта при московском Военно-промышленном комитете состоялось организационное заседание особого отдела по мобилизации промышленного труда. В личный состав этого отдела вошло до десяти разных общественных деятелей и рабочих. Председателем этого отдела был избран профессор А.А. Мануйлов, а заместителем его – профессор В.Я. Железнов. Рабочая группа Военно-промышленного комитета, сохранив свою самостоятельность, вошла в состав отдела по мобилизации промышленного труда в качестве подотдела.

На описанном заседании профессор Мануйлов, поблагодарив за свое избрание, заявил, что будущая работа отдела приведет к благим результатам в смысле устранения трений между предпринимателями и рабочими, что необходимо использовать труд рабочих в максимальной степени для обороны и что, раз мобилизована промышленность, необходимо мобилизовать и труд.

В ответ на эту речь председатель рабочей группы комитета В.А. Черегородцев заявил, что война начата не рабочими, а буржуазией и бюрократией, поэтому русские рабочие примут все меры к скорейшему заключению мира без аннексий и контрибуций; что перед рабочими лежат ныне две задачи: 1) содействовать защите страны от неприятеля, 2) освободить Россию от бюрократии, и что необходимо координировать общественные силы для осуществления этих задач.

Киев. В Киеве 12 марта возвратившиеся из Петрограда члены рабочей группы областного Военно-промышленного комитета Алферов и Незлобии раздали на собрании этого комитета полученные ими в Петрограде резолюции второго всероссийского съезда Военно-промышленного комитета, и в том числе декларацию рабочей делегации на съезде, в которой содержится революционный призыв к ниспровержению существующего в России государственного строя (ст. 129 Уголовного уложения)

Тула. 30 марта и 6 апреля в г. Туле, в чайной профессионального общества рабочих вел собеседование с рабочими приезжавший из Петрограда член рабочей группы Центрального военно-промышленного комитета Кузьмин, причем огласил перед ними вышеупомянутую революционную декларацию рабочей делегации на втором всероссийском съезде Военно-промышленного комитета (ст. 129 Уголовного уложения).

Харьков. Далее, из Харькова в апреле с. г. поступили сведения о том, что стремления рабочей группы Центрального военно-промышленного комитета к наиболее устойчивому объединению провинциальных рабочих масс, в видах большого удобства при революционной агитации, нашли выражение в учреждении в Харькове, по инициативе названной рабочей группы, Местного объединенного рабочего комитета, в который вошли представители: 1) рабочей группы областного Военно-промышленного комитета, 2) профессиональных организаций, 3) больничных касс, 4) рабочих кооперативов, 5) бывшей группы содействия «Голоса социал-демократа», 6) железнодорожной инициативной группы, 7) видных общественных деятелей. Харьковский местный объединенный комитет взял на себя инициативу созыва совещания представителей южных рабочих организаций для обсуждения вопросов: а) связанных с созывом рабочего съезда, б) координации действий рабочих групп юга и в) создания южного рабочего центра. Одним из видных деятелей этого комитета является Федор Исаев Цедербаум (организационная кличка Пантелей).

Омск. Наконец, 24 марта в Омске, в местном Военно-промышленном комитете были заслушаны доклады делегатов о поездке их в Петроград на второй всероссийский съезд, причем делегаты ознакомили собрание со всеми резолюциями бывшего съезда, в которых указывается на необходимость немедленной реорганизации в России власти на началах ответственности ее перед народным представительством и создания, в целях спасения России от экономической разрухи, мощной общественной организации, ведающей всем делом продовольствия армии и населения.

Из всего вышеизложенного с несомненностью и достаточной определенностью вытекает то положение, что рабочая группа Центрального военно-промышленного комитета самостоятельно и при содействии представителей местных рабочих групп весьма энергично и планомерно, в соответствии с резолюциями второго всероссийского съезда, продолжала свою противоправительственную работу агитационно-пропагандистско-организационного характера по отношению к широким рабочим массам империи.

К изложенному надлежит еще добавить, что 24 марта на заседании бюро Центрального военно-промышленного комитета А.И. Коновалов и В.В. Жуковский, возвратившиеся из поездки в Ставку Верховного главнокомандующего и штабы главнокомандующих всеми действующими армиями, сделали доклад о результатах своей поездки. Общий вывод из этого доклада таков, что время от времени руководителям Центрального военно-промышленного комитета необходимо повторять такие поездки для установления более тесного и непосредственного общения с фронтом.

Всероссийские Земский и Городской союзы

Идеи организованного и строго дисциплинированного объединения народных сил империи для скорейшего достижения замены существующего правительства новым ответственным перед народным представительством, положенные в основу деятельности рабочих групп Военно-промышленного комитета, направленной на тесное сплочение специально рабочих масс, были также руководящими принципами и в мероприятиях общественных деятелей земской и городской России, предположенных к осуществлению по отношению ко всем классам населения империи в соответствии с резолюциями и суждениями участников состоявшихся в Москве 12–14 марта съездов Общеземского и Общегородского союзов.

В указанное время на заседаниях съезда Общегородского союза было принято весьма важное постановление о безотлагательном приступе к организации Центрального комитета, объединяющего деятельность всех уже существующих (Земский и Городской союзы, Военно-промышленный комитет), а равно и имеющих возникнуть (кооперативный, рабочий, торгово-промышленный и крестьянский союзы) общественных организаций.

Официально мотивами образования такого комитета приводились указания на настоятельную необходимость создания руководящего органа по ведению продовольственного дела во всей империи (Центральный продовольственный комитет), каковой вопрос, как это указано выше, был предметом особого внимания в вышеописанной деятельности рабочей группы Центрального военно-промышленного комитета. Конспиративно же задачей этого начинания является организация «Союза союзов» с целями политического характера, направленными к достижению изменения существующего в России государственного строя.

В силу означенного постановления немедленно по окончании вышеупомянутого съезда прежде всего приступили к подготовительным работам по созданию Центрального продовольственного комитета и намеченных новых всероссийских союзов.

Прежде всего Главный комитет союза городов распространил в общественных организациях Москвы циркуляр за № 23805, в котором изложено, что существующее ныне правительство оказалось несостоятельным в деле планомерной организации продовольствия страны, почему это дело надлежит передать в руки общественных учреждений, создав для сего особый орган в виде Центрального продовольственного комитета. Основная мысль этого циркуляра устанавливала известную преемственную связь его с вышеупомянутыми работами по сему предмету рабочих групп Центрального военно-промышленного комитета, существо же содержания этого циркуляра, продиктованного стремлением подорвать доверие общества к органам правительства, столь необходимое для ближайшего осуществления государственного управления, указывало на создание означенного комитета как единственный целесообразный выход из затруднений продовольственного дела страны.

Засим было выяснено, что организация рабочего, кооперативного и торгово-промышленного союзов не представит особых трудностей: рабочий союз был намечен к созданию членом Государственной думы А.И. Коноваловым на Всероссийском рабочем съезде, возникновение кооперативного союза ставилось в зависимость лишь от легализации Центрального кооперативного комитета; в деле же сформирования торгово-промышленного союза приняли большое участие столь видные общественные деятели, как А.И. Гучков и П.П. Рябушинский, избрав для этой цели путь устройства частных совещаний и рассылки циркулярных писем.

Более сложным является дело создания Всероссийского крестьянского союза, которому руководители современного общественного движения в России придают несомненно принадлежащее ему огромное значение. По сему поводу вскоре по окончании съезда представителей общегородского союза в Москве в квартире члена кадетской партии князя Д.И. Шаховского состоялось во второй половине марта с. г. несколько совещаний крестьянского союза.

На этих совещаниях, кроме соображений бывшего эмигранта-народовольца, а ныне известного петроградского кооперативного деятеля Н.В. Чайковского о том, что «единственный подход к крестьянской деревне лежит через мелкие кооперативные организации», было одобрено предложение популярного общественного деятеля С.Н. Прокоповича о необходимости привлечения к делу создания крестьянского союза «земских агрономов и вообще третьего земского элемента», причем решено было обратиться к содействию Московского общества сельского хозяйства, президентом которого состоит бывший председатель 2-й Государственной думы известный кадет Ф.А. Головин. Под флагом этого общества можно было бы созвать Всероссийский сельскохозяйственный съезд с участием агрономических деятелей, а также наиболее сознательных крестьян, и на этом съезде окончательно заложить основы крестьянского союза, о необходимости создания которого заявил в Государственной думе лидер трудовой ее фракции Дзюбинский. Ввиду этого Шаховскому было поручено повести соответствующие переговоры с Московским обществом сельского хозяйства, результатом чего и были состоявшиеся 25–27 марта совещания при названном обществе.

На одном из этих совещаний был оглашен президентом упомянутого общества Ф.А. Головиным вышеозначенный циркуляр Главного комитета союза городов за № 23805; совещание разделило предложение съезда о необходимости создания Центрального продовольственного комитета, причем, согласно принятой на том же совещании резолюции, комитету поставлена была задача «совершенно изъять из рук правительства продовольственное «дело и передать его группе общественных организаций».

Хотя официально эти совещания и преследовали узкопрактические задачи, однако «кулуарные» разговоры участников явно обнаруживали их политические мотивы, соответствующие охарактеризованным в записке от 30 марта 1916 г. политическим стремлениям, проявившимся в заседаниях мартовского съезда представителей общегородского союза.

На случай осуществления изложенных предположений составлен был проект организации продовольственного дела в России по следующей схеме.

На местах продовольственные функции будут выполнять местные кооперативы, санитарные попечительства, обывательские комитеты, попечительства о бедных и комитеты избирателей в Государственную думу; вся работа этих учреждений будет централизирована в областных и общегородских организациях, и, наконец, объединяющим центром деятельности последних учреждений будет вышеуказанный всероссийский Центральный продовольственный комитет, в состав которого должны войти представители общеземского и общегородского союзов, Всероссийский продовольственный комитет кооперативных рабочих и торгово-промышленных организаций. Подробную разработку всего описанного плана должен будет сделать Всесоюзный сельскохозяйственный съезд, предварительная же подготовка по проведению в жизнь означенного плана общественной организации по продовольственному делу производилась на районных собраниях членов Московского общества кооперации и в Московских санитарных попечительствах.

На съезде возможно ожидать создания нового общественного органа – Центрального продовольственного комитета вышеописанного состава, и, таким образом, тогда будет учрежден тот самый высший объединяющий местные учреждения и руководящий ими центр, проект создания которого был предметом усиленных, энергичных и по основной идее тождественных работ представителей Центрального военно-промышленного комитета и общеземского и общегородского союзов.

Параллельно с подготовкой организации всероссийского Центрального продовольственного комитета, по мысли петроградского кооперативного деятеля Чайковского, организовался особый комитет для устройства в Москве Всероссийского съезда кооперативных союзов. В состав этого комитета вошли представители от наиболее крупных кооперативных учреждений империи. По словам некоторых участвующих в этом деле московских кооператоров, намеченный кооперативный съезд в действительности не преследует никаких творческих целей и будет носить исключительно демонстративный характер.

Далее, в течение марта всероссийским бюро труда, организованным при отделе по устройству беженцев Всероссийских земского и городского союзов, производились подготовительные работы по устройству в Москве Всероссийского совещания деятелей бюро и бирж труда, которое предполагалось первоначально созвать 17 марта, но созыв его был отложен до 31 марта. Под видом предполагавшегося к созыву Всероссийского совещания деятелей бюро труда имелось в виду провести объединение и сорганизацию главным образом социал-демократических сил. На такую цель этого совещания указывало то обстоятельство, что для участия в нем были приглашены представители по преимуществу тех кооперативных организаций, которые по своему составу являются вполне демократическими, то есть рабочие кооперативы, профессиональные общества и больничные кассы, а также «сведущие лица», без всякой процентной нормы, причем в числе последних приглашенными оказались известные социал-демократические деятели: Хинчук, Цедербаум, Коган, Лунц, Верховский, Колокольников, Яхонтов и другие.

Во главе организационной комиссии по созыву Всероссийского совещания деятелей бюро труда стал избранный в председатели ее член исполнительного комитета Всероссийского бюро труда А.П. Гельфгот (сын присяжного поверенного), который заготовил к означенному совещанию свой печатный доклад.

Сделав общий обзор деятельности Всероссийского бюро труда, Гельфгот в докладе своем доказывает, что «основная задача, которая выдвигается в настоящее время жизнью, – это превращение беженских бюро в нормальные муниципальные биржи труда». «Не надо, – поясняет далее автор доклада, – закрывать глаза на то, что хаос современного рабочего рынка ничто по сравнению с тем, что произойдет на нем на другой день по окончании войны, когда миллионы снявших военный мундир рабочих вернутся домой и будут искать работы. Страшная безработица и все, что с ней обычно связано, ожидает тогда рабочий класс. Только нормальные биржи труда могут ослабить последствия безработицы. Но для этого Россия должна покрыться густой сетью мощных организаций». В заключение своих рассуждений Гельфгот предполагал предложить совещанию принять такие тезисы:

1. Ввиду того что интересы беженцев-рабочих тесно соприкасаются с интересами всего остального трудящегося населения Российской империи и общими условиями трудового рынка, собрание признает необходимым распространение деятельности бюро труда при отделе не только на беженцев, но и на всех нуждающихся в работе.

2. Собрание считает, что при этих условиях является целесообразным выделение бюро труда из отдела по устройству беженцев в самостоятельное учреждение, организация которого должна быть установлена Главным комитетом земского и городского союзов.

Надлежит еще отметить, что в программу Всероссийского совещания бюро труда включен был вопрос «о принципах объединения местного, областного и всероссийского» и что рабочие организации, избравшие своих делегатов на это совещание, дали им наказы о необходимости использовать совещание исключительно в классовых целях и для объединения рабочих масс.

Означенное совещание бюро труда не состоялось, так как на открытие его не последовало надлежащего разрешения административной власти. Причины неразрешения созыва в Москве совещания бюро труда были предметом особых обсуждений на одном из состоявшихся в марте собраний при общегородском союзе, при котором имеется отдел информации, находящийся в заведовании литератора, кандидата исторических наук А.К. Дживилегова. В рабочем кабинете последнего при названном отделе еженедельно по субботам происходят собрания московских выдающихся общественных деятелей, на которых обсуждаются текущие политические вопросы; эти собрания придают означенному кабинету Дживилегова характер небольшого политического клуба. Вышеуказанное собрание и происходило именно в этом кабинете. Результатом рассуждения членов этого собрания было поручение Дживилегову собрать все сведения по истории созыва помянутого совещания бюро труда в особую записку, в которой доказать всю необходимость созыва совещания по оказанию помощи сельскому хозяйству организацией рабочего труда. Записка эта через профессора Кизеветтера будет доложена московскому комитету кадетской партии и послужит материалом для запроса об этом совещании в Государственной думе.

Далее, в апреле в Москве было несколько частных собраний торговцев и промышленников по вопросу о создании особого торгово-промышленного союза. Собрания эти явились как последствия известных постановлений мартовских общегородских и общеземельных союзов о необходимости объединения торгово-промышленного класса и делегирования представителей этого класса в особый Центральный комитет, предназначенный для объединения всех общественных организаций в деле урегулирования тяжелого экономического положения страны и продовольственного вопроса. Большую поддержку этой идее объединения под политическим углом зрения оказали известные общественные деятели П.П. Рябушинский и А.И. Гучков, которые разослали многочисленные письма с таким предложением.

Происходившие по этому поводу частные собрания в известной степени уже определили отношение торговцев и промышленников к намеченному мероприятию политически настроенных деятелей Земского и Городского союзов. Отношение это такого рода, что вызывает плохо скрываемое раздражение и разочарование в кадетских кругах.

Одно из таких частных совещаний происходило у товарища председателя Московского военно-промышленного комитета С.Н. Третьякова. На это собрание из 120 приглашенных явилось около 30 человек. Из обсуждения вопроса, сводившегося к идее объединения, на этом собрании выяснилось, что политические мотивы этого объединения не вызывают особого энтузиазма и, наоборот, наводят многих из участников собрания на размышления об опасности практических его последствий.

Характерно показательно объясняет позицию массы торговцев и промышленников к делу проектируемого объединения их видный представитель, издатель газеты «Русское слово» И.Д. Сытин.

«Полагаю, – говорит он, – что в задуманных размерах из этого дела ничего не выйдет. Как политическую декорацию, торгово-промышленный класс организовать можно, но в смысле поддержки массы торговцев и промышленников в нем не будет никакого содержания… Торгово-промышленный класс объединиться, сложиться в мощную всероссийскую организацию очень не прочь, но у него нет ни малейшего желания идти в этом отношении в поводу, на помочах у интеллигентов – политических теоретиков из Городского и Земского союзов; у них одни задачи, у нас другие. Пока война, конечно, у всех одна общая политическая задача. А дальше ясно – все пути врозь. Они пойдут рука об руку с рабочими и революционерами, а нам это не по пути. Да и сейчас разве не наивность с их стороны надежда оседлать представителей торгового класса? Зовут войти в Центральный комитет для урегулирования экономического положения и борьбы с дороговизной. Ясное дело, что большинство торговцев и промышленников сразу насторожится, испугавшись, как бы не связать себя, не оказаться под началом у не имеющих никакого отношения к торгово-промышленным интересам интеллигентов, которые начнут устанавливать цены, диктовать обязательства, вводить новые порядки. И выйдет объединение на свою же голову, объединение против своих же интересов. Довольно того, что Военно-промышленные комитеты заваривают с рабочими такую кашу, что после и не расхлебаешь, а тут еще и торговцам преподнесут политическое объединение приказчиков. Это слишком опасно, очень далеко они заходят. Так смотрит подавляющая масса средних торгово-промышленников, крупные же представители класса согласны поиграть в союз, вот из них он и сорганизуется. А широкие массы пока подождут и приглядятся».

Хотя первые шаги работы по созданию торгово-промышленной организации и принесли неожиданное разочарование кадетам, однако эта работа все-таки не оставлена.

Выявившиеся в мартовских съездах общеземского и общегородского союзов политические планы заставили опасливо насторожиться не только торгово-промышленный класс. Предположения о создании крестьянского союза и о необходимости созыва крестьянского съезда заметно встревожили дворянскую помещичью среду. По этом поводу в апреле в Москве было небольшое собрание у одного видного представителя дворянства, где высказывались опасения, что «игра начинает заходить слишком далеко и безграничным мечтам нужно было бы вовремя положить предел».

Кроме вышеприведенных данных, надлежит еще отметить, что в апреле в Москве имел место съезд земских, городских и переселенческих статистиков, открывшийся 15 апреля при Главном комитете союза городов. На съезд этот прибыло свыше 200 человек.

Съезд был открыт главноуполномоченным союза городов М.В. Челноковым, сделавшим в своей речи характеристику предыдущих съездов статистиков и отметившим чрезвычайную важность настоящего съезда, которому предстояло выполнить большую задачу в деле учета сельскохозяйственных интересов, а также выяснения рабочих сил сельскохозяйственного производства и количества населения, связанного с сельским хозяйством. По предложению М.В. Челнокова председателем съезда был избран состоящий на службе в статистическом бюро Московской губернской земской управы Н.А. Вихляев, который, по сведениям Департамента полиции, представляется лицом явно политически неблагонадежным и является автором брошюры «Право на землю», трактующей о необходимости полной социализации всей земли и изданной в Москве книгоиздательством «Молодая Россия», входившим в преступный союз издателей социалистов-революционеров (ст. 102 Уголовного уложения).

Одновременно с вышеописанным съездом в Москве же происходил и съезд представителей фельдшерских организаций, на который собралось 40 делегатов.

Учитывая значение этих устроенных самовольно представителями общественных организаций съездов с точки зрения ст. ПО Устава о предотвращении преступлений, т. XIV Свода законов, по прод. 1912 г., гласящей о том, что «разрешение съездов, в том числе и съездов лиц определенных званий или занятий, если порядок созыва сих съездов не установлен законом или высочайше утвержденным уставом, предоставляется министру внутренних дел», нельзя не прийти к заключению, что представители общественных организаций делают попытки обходить приведенный выше закон, устраивая съезды без испрошения на то надлежащего разрешения, преследуя таким образом цель мобилизации общественных сил и самочинно создавая благоприятные для себя прецеденты в виде беспрепятственного разрешения в дальнейшем политической деятельности общественных организаций.

Далее в начале апреля в Департамент полиции поступили сведения о том, что в учреждениях Всероссийского земского союза Западного фронта важные отрасли канцелярского труда (в том числе и секретная часть) находятся в руках евреев, что вызывает среди войска и русского народа справедливые нарекания, ввиду предположения о предательстве и известной доступной союзу по характеру его работы на фронте осведомленности в военных тайнах. Так, например, вся переписка комитета Западного фронта Всероссийского союза проходит через руки журналиста-регистратора Самуила Иудовича Фрумана и заведующего подшивкой бумаг Соломона Борисовича Членова. Информационный отдел комитета находится в заведовании Хаима Янкелева Израиля, имеющего по обязанностям своей службы свободный доступ в разные тыловые армейские и районные управления.

Распоряжение военных властей об удалении евреев, обслуживающих общественные организации на фронте, было встречено представителями последних несочувственно и вызвало такое постановление, значащееся в журнале происходившего 23 марта заседания Управы Комитета Западного фронта Всероссийского земского союза:

Установить как общее правило, что все лица иудейского вероисповедания, удаляемые из учреждений Комитета Западного фронта по распоряжению властей, увольняются в двухмесячный отпуск с сохранением жалованья и суточных и с возбуждением ходатайства перед Главным комитетом о предоставлении тем из них, которые пожелают, занятий в учреждениях Всероссийского земского союза в первую очередь. Если в течение 2 месяцев эти лица не устроятся в учреждениях Всероссийского земского союза, то они будут считаться уволенными окончательно». Таким образом, всем уволенным евреям выдан двухмесячный оклад и предоставлено право на внеочередное занятие ими мест в тыловых учреждениях.

Кроме того, в связи с вышеуказанным распоряжением военных властей во второй половине марта состоялось общее заседание уполномоченных Комитета Западного фронта Всероссийского земского союза с участием всех евреев, оставляющих службу по комитету; на этом заседании, после произнесения речей революционного содержания, была вынесена такая резолюция:

«Мы, служащие-неевреи Комитета Западного фронта, считая невозможным обойти молчанием массовое удаление евреев, состоящих на службе в учреждениях Всероссийского земского союза, и усматривая в этом факте одно из многих проявлений современной русской реакции: 1) с пренебрежением отбрасываем всякие огульные клеветнические обвинения, выдвигаемые против евреев, в данном случае наших товарищей по работе, 2) выражаем горячее сочувствие пострадавшим товарищам, 3) констатируем, что массовое удаление и замена подготовленного опытного персонала значительно затрудняет осуществление целей и задач, поставленных Всероссийскому земскому союзу, и может повлечь за собою полную ликвидацию многих его учреждений, 4) считаем, что Управа Комитета Западного фронта, беспрекословно подчиняясь внешнему давлению, не защищает хотя бы того минимума условий, который, даже с точки зрения прогрессивных земских деятелей, казалось бы, необходим для ограждения достоинства, авторитета и внутренней автономности Земского союза, 5) доводим до сведения широких слоев общества, что в связи с создавшимся положением в среде служащих союза возникает настроение неуверенности и опасения всевозможных неожиданностей, при которых становится все труднее продолжать работу в рядах земского союза».

Приведенную резолюцию собрание постановило огласить в печати, в Государственной думе, в различных общественных организациях и с докладной запиской препроводить в Управу Комитета Западного фронта.

Сопоставляя все вышеприведенные данные, касающиеся деятельности участников Центрального военно-промышленного комитета, общегородского и общеземельного союзов за подвергнутый обзору период времени, нельзя не усмотреть, что конспиративно проектируемое общественными деятелями предположение о беззамедлительном создании в России необходимого для учинения государственного переворота высшего руководящего центра, состоящего из участников разных общественных организаций и направляющего деятельность последних на началах известного объединения и дисциплины, будет, по-видимому, осуществлено в области урегулирования в России продовольственного дела.

В указанном отношении, очевидно, доминирующее значение должны иметь результаты заседания в Москве 13 марта участников съезда общегородского союза.

В этом заседании, в котором обсуждались «основные мероприятия, определяющие план продовольствия страны», было выдвинуто руководящим такое положение:

«Чтобы вывести страну из настоящего все усугубляющегося хозяйственного кризиса, необходима система государственных органов, объединяющих все дееспособные силы нации в лице общественных организаций, охватывающих все слои населения, и переход власти в руки ответственных выразителей мысли и воли борющихся за достойное историческое существование народа».

В связи с этим положением съездом была принята по продовольственному вопросу такая резолюция:

«Для объединения продовольственной деятельности общественных организаций в связи с войной, для осведомления их по продовольственному вопросу и для введения общих распределительных и закупочных операций, учреждаются Продовольственный комитет общественных организаций. В состав этого комитета входят по 3 члена от Земского и Городского союзов, 5 членов от Центрального военно-промышленного комитета (в том числе 2 от рабочей группы), 3 члена от центральных российских кооперативных учреждений, 3 члена от центральных общественно-промышленных учреждений и 3 члена от центральных общественно-торговых учреждений (21 член). Местопребывание комитета – Москва, отделения комитета – в губерниях и городах. Средства на первоначальные расходы назначаются учреждениями, представители которых входят в комитет».

Общественное движение первой половины апреля закончилось состоявшимися в Петрограде 14—16-го числа заседаниями Пироговского съезда, на котором особенно резко проявилось левое, радикально-демократическое направление, выразившееся в провозглашении политической, обращенной ко всем сознательным элементам страны резолюции с призывом требовать неотложно «полной реорганизации государственного строя, приемов и навыков государственного управления, центральных и местных государственных учреждений, переустройства государственных законодательных учреждений на основе всеобщего избирательного права без различия пола, осуществления гражданских свобод, равноправия всех национальностей, политической амнистии, рабочего и кооперативного законодательства и соответствующих прав организаций и коалиций».

Пироговский съезд врачей и представителей врачебно-санитарных организаций земств и городов по врачебно-санитарным вопросам в связи с условиями настоящего времени был открыт 14 апреля в присутствии 1500 его участников в помещении Женского медицинского института приветственной речью директора института профессора Верховского.

В речи своей названный профессор указал, что грозные события, переживаемые Россией, поставили перед всем русским обществом, и в частности перед врачами, небывалую задачу: русские врачи, естественно, не могли остаться равнодушными свидетелями того горячего порыва к работе, который охватил общественных деятелей, почему настоящий съезд не является очередным съездом Пироговского общества, он имеет определенные задачи выяснить дальнейшую работу врачей в условиях врачебно-санитарной помощи в связи с обстоятельствами военного времени.

Засим на съезде выступали с речами доктора – представители Земского и Городского союзов и доказывали наряду с другими ораторами необходимость реформ земского и городского положения на широких демократических основах.

Далее, ораторы съезда предлагали выразить военному ведомству негодование за его бесчеловечное обращение с жертвами войны – военнопленными.

На съезде выступал и известный народоволец-кооператор Н. Чайковский, читавший доклад «По продовольственному вопросу и по борьбе с дороговизной». Докладчик считал главной причиной обострения продовольственного вопроса отсутствие планомерной организации по этому делу и обвинял резко бывшего министра путей сообщения Рухлова, по вине которого якобы в стране совершенно расстроился транспорт. Доктор Игумнов, касаясь вопроса о пьянстве, докладывал, что необходимы в данном деле не принудительные меры, а социальные реформы. В заседании 4-й секции Пироговского съезда обсуждался вопрос о реорганизации Всероссийского союза врачей, причем было постановлено обратиться к Пироговскому обществу врачей с просьбой взять на себя инициативу объединения врачей на местах. По еврейскому и женскому вопросам были вынесены съездом резолюции с требованиями полного равноправия, по вопросам же жилищному, продовольственному и об условиях охраны труда было постановлено: передать все дело в руки общественных организаций с широким привлечением к участию в этих организациях демократических элементов.

Закончив чтение постановлений по заслушанным докладам, доктор Дурново, при полной тишине и крайне напряженном внимании публики, громким голосом отчетливо прочел составленную президиумом всех секций и членами распорядительного комитета Пироговского съезда общую политическую резолюцию. Чтение этой резолюции вызвало продолжительные и шумные овации.

Свое заключительное слово председатель съезда доктор Диатропов произнес по заранее приготовленной и утвержденной всем президиумом съезда записке, в которой указывалось, что первый экстренный Пироговский съезд был созван в 1905 г., в момент необычного общественного подъема, обещавшего большие надежды на полное обновление политического строя России, что настоящий второй экстренный съезд созван при еще более исключительных условиях и что вновь происходит организация и объединение общественных сил и резко намечается рознь между правительством и обществом. Далее в записке приводилась широкая параллель между политическими событиями 1905 г. и политической обстановкой настоящего момента и заключался призыв врачей и других участников съезда, при возвращении на места, приложить все усилия к тому, чтобы в народ возможно глубже проникли те идеи, которые так ярко было выявлены на Пироговском съезде. «Предстоящая громадная работа обновления родины, – заканчивалась так записка, – может идти продуктивно только при полном осуществлении всех тех пожеланий, которые были высказаны в принятых съездом постановлениях и в особенности в последней политической резолюции».

По просьбе большинства членов съезда доктор Диатропов предложил секретариату озаботиться рассылкой всем участникам съезда вышеупомянутой политической резолюции.

Обращаясь к общей оценке значения настоящего съезда, необходимо отметить нижеследующее: закончившийся Пироговский съезд врачей, несомненно, является одним из крупных и серьезных общественных событий последнего времени: им как бы заканчивается полоса общественных съездов, начавшаяся в начале текущего года.

Определенно левое радикально-демократическое направление деятельности настоящего Пироговского съезда резко отличает таковой от прежних съездов. Съезды Военно-промышленных комитетов и съезды союзов земств и городов, будучи ярко оппозиционными, велись по строго деловой программе. Политические резолюции приняты на этих съездах под влиянием выступления главным образом представителей рабочих организаций и носили явно компромиссный характер. Занятия Пироговского съезда с первого же дня были отмечены крайним радикализмом и левизной. В первых прениях по докладам о деятельности санитарной части военного ведомства и союзов земств и городов уже ясно определился противоправительственный характер деятельности съезда и отрицательное отношение участников его к буржуазным цензовым, общественным организациям. «Мы демократы, мы третий элемент» – так называли себя пироговцы, как бы стараясь этим самым подчеркнуть самобытность проявившейся ими левизны и радикализма.

Деловым вопросам специального характера члены съезда уделяли фактически очень мало внимания. Заседания секций, посвященные специальным докладам, скудно посещались, происходили в полупустых аудиториях, и доклады в таковых принимались почти без прений. Доклады же по общественно-политическим вопросам (а их оказалось большинство) делались обычно в обширном актовом зале и, вызывая наплыв сочувствующих слушателей, сопровождались страстными и горячими прениями.

Не менее характерным в данном случае является замечавшееся на съезде стремление ораторов отмечать свою близость к народу (вернее, к народным низам) и неоднократные указания на участие врачей в организации народного движения. «Врачи лечат не только телесные недуги народных масс, но и душевные» – так формулировал один из постоянных участников Пироговских съездов земский врач доктор Игумнов отношение врачей к вопросу об условиях охраны труда. Этим как бы подчеркивалась не только возможность, но и фактическое проявление земскими врачами широкой пропаганды противоправительственных идей в народе…

Выступление на съезде представителя от рабочих Кисиленко не внесло особого оживления. Большинство пироговцев отнеслись критически к выступлению Кисиленко. «Мы и сами великолепно знаем, чего желает народ», – говорили они в ответ на возгласы Кисиленко: «Мы, рабочие, требуем» и т. п. И в этом отношении Пироговский съезд резко отличался от съездов Военно-промышленного комитета и союзов земств и городов, где, как известно, все речи представителей от рабочих носили характер деклараций и учитывались в соответствующих постановлениях.

Подводя итоги настоящего съезда, нельзя не подчеркнуть характерного мнения самих участников съезда относительно того, какие результаты может иметь этот съезд и в какой форме врачам придется воплотить в жизнь политические постановления такового. «Недели через две мы, земцы, будем на местах, – высказывали свои заветные мечты участники съезда. Земские работники и крестьяне жадно ждут известий из столицы. Что думают, говорят, делают в Петрограде? – вот каковы будут их первые вопросы, обращенные к нам. И мы, земские врачи, пироговцы, должны ответить всем так, как этого требует наш гражданский долг. Мы ознакомим провинцию с работами съезда, мы сообщим народу о постановлениях съезда, мы будем призывать к борьбе с произволом правительственной власти, к объединению и организации народных масс».

Подобный призыв к ниспровержению существующей власти и подобная революционная пропаганда на языке «истинных общественных деятелей» называется «выполнением гражданского долга перед родиной» и заслуживает более чем серьезного и сосредоточенного внимания, так как участники Пироговского съезда, выполняя начертанную последним общеполитическую программу, возвратясь домой, несомненно, займутся самой широкой агитацией и пропагандой противоправительственных идей.

Вышеупоминаемая политическая резолюция Пироговского съезда редактирована в следующих словах: «Заслушав ряд докладов и сообщений по различным вопросам общественно-врачебно-санитарной жизни, Пироговский съезд врачей констатирует, что, несмотря на грозные и великие задачи, поставленные ныне войной перед русским народом, правительственная власть ведет прежнюю политику произвола и репрессий, национальных и иных ограничений и преследований, экономической разрухи и неустройства. Все попытки общественных сил и широких народных масс к самоорганизации и самодеятельности по-прежнему встречают тот же отпор и запрещение со стороны правительственной власти, преследующей лишь свои узкие, корыстные интересы самосохранения и незыблемости своих прав и привилегий.

Пироговский съезд врачей считает своим гражданским долгом в этот тяжелый момент в жизни русского народа перед новыми и великими надвигающимися историческими событиями выразить свой горячий протест против всей системы правительственной политики, ведущей, по глубокому его убеждению, к гибели страны.

Вместе с тем съезд считает, что никакие частичные реформы государственного строя страны, никакие частичные обновления власти, указанные предшествующими съездами общественных организаций, не дадут должного результата в деле переустройства русской жизни, пришедшей в столь глубокое расстройство. Лишь полная реорганизация государственного строя, приемов и навыков государственного управления, центральных и местных государственных учреждений может быть достойным ответом страны на переживаемые ею события. Переустройство государственных законодательных учреждений на основе всеобщего избирательного права, без различия пола, осуществление гражданских свобод, равноправие всех национальностей, политическая амнистия, рабочее и кооперативное законодательство и соответствующие права организаций и коалиций – вот те пути, по которым должна идти народная жизнь в настоящее время и немедленное осуществление которых одно лишь может спасти страну.

Чрезвычайные обстоятельства требуют чрезвычайных мер. Съезд не может не высказать своего глубокого убеждения, что во имя спасения страны выполнение всех указанных условий неотложно. Необходима активная решимость населения путем организованной широкой самодеятельности изменить нетерпимые условия внутренней жизни страны. В этот грозный момент государственного существования России в полном сознании его ответственности съезд обращается ко всем сознательным элементам страны, ко всем ее гражданам, ко всем ее общественным организациям с горячим призывом сплотиться и объединить свои силы для работы на будущее страны».

Сводя воедино все выводы, которые естественно вытекают из характеристики описанного в настоящем обзоре общественного движения, нельзя не признать, что весьма энергичные и планомерные действия руководителей и главных участников этого движения, направленного, под предлогом обороны и спасения России от гибели, к изменению существующего в ней строя, приняли угрожающие для государственного порядка размеры, почему и представляется настоятельно необходимым принятие соответствующих целесообразных мер предупреждения и пресечения дальнейшего развития общеопасной их деятельности.

16 апреля 1916 г.

Слепой только не видит, как в стране кипит грозящий взрывом котел, и на этот раз Департамент полиции не преувеличивает опасности для Николая, скорее – уменьшает ее. Здесь, конечно, этого никто не понимает и все убеждены, что все это – большие глаза у страха из-за пустяков.

Среди массы остро больных вопросов стоит и вопрос о радикальной реформе всего Генерального штаба, начиная с академии и кончая всей его службой. По остроумному замечанию пессимиста Пустовойтенко, ее нельзя будет, однако, осуществить за отсутствием в России лица, которое можно было бы назначить начальником Генерального штаба… Да, этот недостаток людей ужасен. Сколько зла происходит только потому, что ничего не стоящих людей некем заменить. Здесь, в Ставке, это особенно ощущается, и сознание такого безлюдия просто давит и до боли сжимает сердце; начинаешь впадать в какую-то ужасающую пессимистическую полосу.

Да, тысячу раз правы те, кто верит в истину, отлично известную швейцарам и дворникам: лестницу метут сверху… Без этого ничего, ничего, ничего нельзя сделать. Здесь это бьет в глаза.

В вопросе войны каста «моментов» совершенно забывает о стране, о народе. Эти категории для них просто странны, чужды и совершенно непонятны. Они никак не могут понять, что воюет страна; она начинает и кончает войну, предоставляя самое выполнение ее армии, как определенному ремесленнику. А они думают, что эти вопросы решаются также ими, что они должны решать самый вопрос о войне и мире. Это все есть следствие полного отсутствия гражданского элемента в их скудном образовании и кастовых чувствах…

Когда вы наблюдаете этих людей сотнями, а близко изучаете десятками, вам делается до очевидности ясно, что они – враги родины и армии, что они в шорах, не знают азбуки; что их образование – кастовая задрессированность, полное уничтожение в личности всего человеческого; для них нет России, она им чужда, они шарлатаны и жрецы, враги ее…

И в значительной мере благодаря этим людям и создавшим их условиям Россия переживает все то, что творится теперь в ее глубоком тылу, потому что в академии их учили о тыле в 25–40 верст; все позади него, отданное под их безапелляционное управление, им совершенно непонятно и неизвестно. Кто создал голодовки, дороговизну, полное расстройство промышленности, кто заставил железные дороги работать по идиотскому военному графику, самоубийственно прекратившему транспорт? Все это они, все это академики!.. Кто создал беженцев, кто создал ежедневно миллионные убытки на том, что сегодня покупается, а завтра бросается или портится и дохнет (как скот в армии)?

Все это – дело их рук, их ужасающего невежества и тупоумия! Не Сухомлиновы виноваты, вина на всей этой аристократии армии, на всей системе, этой же аристократией созданной. Хотели создать касту и создали крах армии и страны, конечно, при благосклонном участии судьбы, стремящейся сбросить авторитет коронованного идиота.

Генеральный штаб поражает своим бессердечием и сухостью в отношении к нуждам и жизни своих подчиненных и товарищей не этой касты. Вы ясно видите, что вы нужны, когда им надо поручить вам их собственную работу, а раз она сделана – вас уже не видят и не знают. Никакое ваше личное дело никто из них не принимает близко к сердцу. Какой-то вопиющий эгоизм, которого нельзя встретить ни в одной строевой части, даже в ополченской, где все сошлись ненадолго и из разных слоев и обстановок. Эта черствость – лишь наружное проявление выработанного всей кастой правила: «Пользуйся всеми и всем, чтобы облегчить себя, и иди мимо чужой жизни, да не коснется она тебя, чтобы ты вдруг не вздумал расчувствоваться и стать хоть на секунду истинным человеком».

За сравнительно короткое время я много раз был свидетелем, как черной кости офицеры управления просили свое кастовое начальство о той или другой любезности для своей, например, жены или о чем-нибудь подобном. Ответ всегда один: «Нет, что вы! Этого нельзя». А завтра для своей жены офицер белой кости сделает не только это, а втрое больше, и притом у всех на глазах. Беременную последнее время женщину сегодня нельзя посадить в поезд с офицером-мужем черной кости, а завтра свою «красавицу» не только можно, но и в особое купе. Женам черной кости ни под каким видом нельзя жить в гостинице, отведенной для чинов штаба, а их женам, конечно, можно. И так во всем. Вполне понимаю, почему строевые офицеры так ненавидят Генеральный штаб. Мне, человеку совершенно самостоятельному, материально обеспеченному да еще в роли протеже генерал-квартирмейстера, конечно, никто из них не показал себя с этой стороны, но ведь это еще гаже, отвратительнее…

Об отношении белой кости к нижним чинам я уж не говорю. Оно не грубо, нет, но возмутительно холодно и эгоистично; для них не существует обеда, ужина, сна солдата или писаря – это все забыто гениями Генерального штаба, раз им «надо», чтоб он торчал около них для какого-нибудь пустяка. Исключения есть, но их так мало, что общая скобка вовсе не будет ошибкой.

В 1913 г. у начальника разведывательного отделения Генерального штаба полковника Самойло была выкрадена масса секретных бумаг и продана немцам. Тогда это опровергалось ложным заявлением, что пропали бумаги несерьезного содержания. И это – результат общего поведения офицеров Генерального штаба: они мечутся в Петрограде по урокам (главным образом по подготовке «с ручательством» в военные училища) и частным делам, а дело за них делают писаря, включительно до составления и прочтения секретных бумаг, на что у господ офицеров не хватает времени: они являются на службу только вечером, когда идут какие-нибудь заседания комиссий и пр.

► История секретной телеграфной аппаратной Ставки отражает в себе, как в зеркале, всю негодность этой касты для управления и организации армии. Когда была объявлена война, в штате Ставки никакой телеграфной аппаратной не предвиделось. В Барановичах стояли тогда 2-й, 3-й и 6-й железнодорожные батальоны. Штаб прибыл туда окончательно 4 августа 1914 г. (а в Могилев – 9 августа 1915 г.). Заведовавший службой его связи полковник Генерального штаба Костяев обратился за помощью к командиру 3-го батальона; тот дал ему поручика Лемешинского, и от каждого из трех батальонов было взято по два нижних чина, умевших работать на аппарате Морзе. Механики были присланы из Минска.

6 августа поставили один Морзе для связи с Северо-Западным фронтом, штаб которого был в Белостоке; 7 августа – другой – для Юго-Западного фронта (штаб в Ровно). Недели две работали на Морзе, пока наконец не увидели того, что должны были предвидеть задолго до войны: эти аппараты не гарантируют тайну передачи, не дают возможности применять цифровой шифр и почти исключают шифр буквенный, потому что очень трудно принимать бессвязные буквы. Тогда для Белостока поставили аппарат Юза, а еще через две недели – и другой, для Ровно… Через полгода связались с Одессой, но уже сразу Юзом. Мало того, когда поставили Юза, поняли, что к нему нужны специалисты, которые есть только среди чиновников телеграфного ведомства и вовсе отсутствуют в армии. Экспедитора для учета и записи депеш вовсе не было, все делали два офицера: Лемешинский и прикомандированный позже Алферов, которые полгода несли на себе каторжный труд суточного дежурства через сутки. Аппаратная была помещена в какой-то лачуге, бывшей прачечной без печей, без пола, тесной, вонючей, словом, так, как ни у одного офицера штаба буквально не жили собаки. Когда Данилов говорил по аппарату часа два-три подряд, все, кроме одного телеграфиста, должны были выходить на воздух и мокнуть под дождем или мерзнуть в ожидании, пока его высокопревосходительство кончит свою глубокомысленную стратегическую беседу. Комфортабельно устроенные офицеры управления (Генерального штаба) просто не видели, в каких ужасных условиях работают офицеры и чиновники (последних было тоже на две смены)… Можно представить, как они в таких условиях передавали депеши государственной важности.

Когда в Барановичах решено было уж под конец все-таки построить специальную аппаратную и приступили к плотничным работам, Данилов сказал, что ему мешает стук топоров… и все было прекращено. Телеграфные чиновники вообще отмечают, что раньше Ставка была барская, несмотря на свой походно-игрушечный тон.

Когда Алексеев пришел в аппаратную и побеседовал с чиновниками и дежурными офицерами, все было поставлено иначе; дали хорошее помещение, светлое, теплое, свободное, установили три смены офицеров и чиновников, устроили общую для чиновников столовую и т. п. Конечно, это все было щелчком Пустовойтенко, который в течение месяца совершенно не поинтересовался жизнью подчиненных ему людей, обслуживающих всю армию.

До Алексеева оперативные телеграммы с фронта поступали только раз в день, после 12 ч ночи, армии же ничего сюда не сообщали. Директива была редкостью, о которой говорили даже телеграфные чиновники.

До него же почти не употреблялся шифр ни к нам, ни от нас, все шло в открытую; гораздо больше было и разговоров по прямому проводу, особенно с Огенкваром, и, конечно, совершенно частного характера. Великий князь Николай Николаевич говорил дважды в день, всегда в одни и те же часы, с Киевом, где жила Анастасия Николаевна.

25-е, понедельник

Иосиф Сигизмунд Александрович Наимский служит по разведке в Бухаресте (по «Нордзюду»).

► Капнист повез подарки императрицы Александры Федоровны. Приехав в штаб VII армии, он потребовал пропуска своего поезда раньше всех; ему сказали, что сначала пойдут снаряды; тогда он пожелал быть принятым Щербачевым. Тот, чувствуя себя нездоровым, никого не принимал. Капнист сказал, что телеграфирует, что VII армия не нуждается в подарках, и уехал, увезя их с собой. Щербачев сообщил обо всем этом Алексееву, прибавив, что его адъютант кричал, возмущался в штабе и т. д. Доверившись письму, Алексеев приказал отчислить Капниста от должности адъютанта, выразив Кондзеровскому желание устроить его при складе подарков. Несмотря на приказание Алексеева вернуть поезд подарков в VII армию, Капнист послал туда только один оставшийся вагон.

► Когда-то на Северо-Западном фронте Алексеев приказал по телефону полковнику Амбургеру, ведавшему передвижением войск и грузов, экстренно подвезти куда-то и какие-то орудия. Тот заявил, что это невозможно, так как движение не позволит нарушить себя без вреда для дела. Алексеев спокойно ответил ему: «Ну, хорошо. Если батарея не придет в срок, вы будете повешены»… Батарея была на месте на полтора часа раньше назначенного времени. И все это сказано было тихо, без шума.

► Московский старообрядческий архиепископ Мелетий просит назначить в каждую армию по одному старообрядческому священнику; сейчас их всего трое, а на Кавказе ни одного.

► Алексеев телеграфировал главнокомандующим фронтами, чтобы они подтвердили командующим армиями и командирам корпусов, что нельзя делать без разбора эвакуации жителей в трехверстной и шире полосе по фронту; чтобы они помнили ст. 415 полевого управления войск, то есть 1) выселяли бы только отдельных лиц, пребывание которых в районе своей части считают неудобным, 2) сплошное выселение допускали бы в исключительных случаях, и то с согласия главнокомандующего фронтом, 3) давали бы срок для приготовления к выезду, ликвидации и хранению имущества, 4) оплачивали бы убытки по ст. 11 Правил о местностях, объявленных на военном положении.

► Очевидно, Ставка еще побудет в Могилеве: наши дома подкрашиваются снаружи, для царя делают асфальтовую дорожку в церковь, очень тщательно чистят его садик…

► Сегодня в 5 ч 30 мин дня приехал царь.

► Куропаткин на днях просил Алексеева устроить телеграфный разговор о впечатлениях осмотра им своего фронта. Разговор был в 9 вечера. Куропаткин нашел настроение войск отличным, но жалуется на недостаток тяжелых снарядов, мяса и сена. Алексеев успокоил его, сказав, что как раз сегодня вызваны из всей армии токари, которые нужны для артиллерийских заказов… А какая дубовая голова сняла всех токарей с фабрик и заводов? Конечно, идиотски слепой мобилизационный отдел Главного штаба, руководимый «моментами».

26-е, вторник

Сегодня перед завтраком царь просил губернатора Явленского ускорить работы по асфальтовой дорожке, сказав, что их надо сделать из его собственных сумм. Губернатор ответил, что городская дума решила сделать это от себя в память его пребывания в городе; Николай ответил, что сам думал сделать эту память думе.

► Сегодня Беляев телеграфировал Алексееву: «Необходимые распоряжения по принятому мероприятию (об объявлении на военном положении города Мариуполя. – М. Л.) сделаны с принятием мер сохранения тайны. Ввиду того что, по установленному порядку, высочайшее повеление об объявлении местностей на военном положении провозглашается указом Правительствующему сенату и принимая во внимание, что таковое мероприятие налагает целый ряд новых обязанностей и полномочий на подлежащих должностных лиц администрации и увеличивает ответственность населения, прошу ваше высочество не отказать сообщить, каким порядком было испрошено упоминаемое в телеграмме вашей высочайшее соизволение 22 апреля, на тот случай, если бы Совет министров, до сведения которого доводится о принятой мере, признал необходимым объявить установление таковой меры указом, не распубликовывая его во всеобщее сведение в целях сохранения тайны».

► Болховитинов сообщил Алексееву, что в числе военных инженеров, командированных с фронта в Кавказскую армию, оказался полковник Смирнов из VII строительной партии по укреплению тылового района Юго-Западного фронта. Великий князь Николай Николаевич не нашел возможным предоставить ему должность на Кавказе и приказал откомандировать его обратно. «Если вашему высочеству угодно будет знать причины, то испрашиваю указания, и тогда великий князь сообщит их вашему высочеству особым письмом».

► Покотило телеграфирует Алексееву: «Сейчас получил предложение от генерал-адъютанта Куропаткина должности главного начальника снабжений. Я с радостью согласился, считая себя счастливым. Телеграфировал генералу Куропаткину, военному министру и усердно прошу ваше высочество всеподданнейше ходатайствовать, если благоугодно будет меня на эту должность, то должность войскового атамана считать вакантной. Для пользы дела считаю безусловно необходимым не оставлять на Дону временного заместителя, а назначить нового постоянного атамана, полного хозяина дела[74]. Явите милость, не откажите мне телеграфировать».

► Сегодня впервые дежурил при царе новый флигель-адъютант князь Игорь Константинович. Молодой, с виду симпатичный юноша. Держит себя относительно офицеров очень вежливо, а к старшим в чине почтительно. Воейков его третирует: не встает, когда тот, еще издалека держа руку у козырька, подходит к скамейке, где он сидит, между тем как все остальные сидящие, и в их числе Граббе, конечно, встают. Штакельберг, подходя, также здоровается сначала с Воейковым, а потом уже с Игорем. Очевидно, Константинович не в особенной чести.

► Стокгольмский посланник Нелидов доносит: «Я не придаю непосредственно угрожающего значения агитации по поводу Аландских островов. Но, с одной стороны, она указывает на военные планы Германии в сторону Финского побережья, с другой же – она направлена против Валленберга. Шансы активистов и Луциуса (германский посол в Швейцарии. – М. Л.) на удаление Валленберга малы, но если это тем не менее случится, то тогда положение следовало бы безусловно считать весьма ненадежным и даже опасным. Полагаю, что нам все-таки необходимо принять меры защиты в озерной Финляндии и на берегах Белого моря, между Кандалакшей и Колой, так как я осведомлен, что есть удобопроходимые пути между Ботникой и Белым морем на Рованиеми. Там неприятель, конечно, может подвигаться лишь малыми отрядами и без больших тяжестей, но шведские войска именно к такого рода маневрам приучены и нарочито способны. Только отнюдь не следует сосредоточивать наших войск в Северной Финляндии. Военный агент разделяет мою точку зрения».

► Сиверс сообщил великому князю Александру Михайловичу, что войска продолжают расстреливать свои аэропланы, совершенно не будучи знакомы с нашими аппаратами, – то есть свидетельствует о том сплошном незнании авиационного дела, на которое я уже указывал. Сегодня Александр Михайлович донес об этом Алексееву и высказал мнение, что если за 22 месяца войны войска не научились распознавать своих аппаратов от чужих, то теперь уже поздно устанавливать какие-либо особые опознавательные знаки, тем более что, пока их изучат, будут продолжать расстреливать; да установление их не имело бы значения еще и потому, что немцы сейчас же стали бы применять точно такие же знаки… Словом, получилось заколдованное кольцо романовского идиотизма.

Александр Михайлович телеграфировал также: «В доказательство интенсивности работы авиаотрядов доношу, что за январь-март 1916 г. выполнено 3624 ч разведки, что равняется 330 000 верст, между тем как в то же время 1915 г. сделано 2408 ч и 220 000 верст…» Он, несчастный, и не понимает, что все эти цифры дуты и не имеют никакого значения, если это все обожаемые им петли и круги…

► Роман Александрович Емельянов как-то прикосновенен к тереховскому делу по партизанскому разрушению в немецком тылу.

27-е, среда

Все наши полковники Генерального штаба по старшинству, кончая Корсуном (Базаров, Носков, Стахович, Кудрявцев, Корсун), сейчас уже могли бы командовать полками, но… не хотят. Один Пиковский ждет своей очереди (за Ассановичем и Щепетовым), говоря, что не хочет, чтобы после войны кто-нибудь смел ему сказать, что он прятался в штабе, что он мирный командир своей будущей дивизии, да Александров вот-вот на днях ждет бумаги о комплектовании полка второй бригады, предназначенной во Францию. Это – два человека с чувством долга.

► Борисов только недавно окончательно легализирован – назначен исполняющим должность генерала для поручений при начальнике штаба.

► Единственный наш фронт, где у нас войск меньше, чем у противника, это Юго-Западный, но там ведь австрийцы…

► Передо мною лежат программы курса Академии Генерального штаба. Все, что хоть немного ставит будущих офицеров Генерального штаба рядом с гражданской жизнью страны, – это «Военное хозяйство в военное время» (младший курс, военная администрация), «Военная статистика России» (старший курс) и «Военное хозяйство в мирное время» (старший курс, военная администрация)… Ни понятия о государственном праве и хозяйстве, ни об основном законодательстве и органах управления, ни о X томе Свода законов, ни о праве вообще, ни о финансах, ни о чем подобном они не получают никакого представления. Внутренняя политическая жизнь страны и внешняя политика – все это также terra incognita. Ясно, что подобная подготовка и не может дать людям понятия о том, что влекут за собой массовые эвакуации мирного населения, что значит заторможенное распределение продуктов внутреннего рынка, что такое печать и цензура, и прочее, и прочее – они шли вслепую, просто не подозревая о существовании страны…

Разумеется, академия должна быть реформирована прежде всего так, чтобы каждый, кроме общего курса, проходил избранную им специальность, вступая на особое отделение. Последние должны быть таковы: строевая служба, штабная служба, военная агентура и разведка. Каждый потом и пойдет по той дороге, к которой готовился. Срок обучения три года – из них два общих; профессора «гражданских» наук и предметов – из университетов, а отнюдь не своей безграмотной академической печи.

► Сегодня приехали французский министр юстиции Рене Вивиани (адвокат и журналист, в 1906 г. министр торговли, в 1913 г. – министр народного просвещения, потом премьер французского кабинета) и член кабинета, заведующий организацией боевого снабжения армии Альбер Тома. Они завтракали с нами, а у царя будут обедать. С ними, кроме артиллерийского подполковника Пушкарева, прибыл генерал Беляев. Он сегодня у нас был старшим: Алексеев и Пустовойтенко были на высочайшем завтраке. Беляев суетился, ожидая запоздавших гостей, Кондзеровский исполнял свою роль – глубокомысленно обсуждал и назначал, кто где сядет.

Вивиани среднего роста, в небольших усах, коротко стриженный, лицо умное, не совсем бодрый, какой-то утомленный. Тома – плотный, оживленный, с серебряным кольцом на мизинце левой руки и с золотым – на мизинце правой, в очках, с видом, как наши учителя средней школы или члены уездных земских управ.

Беляев сел на место Алексеева, справа от него Вивиани, слева – Тома; справа от Вивиани Базили, слева от Тома – Кондзеровский; против Беляева – генерал маркиз де Лягиш, сопровождающий министров по России вместе с тремя французскими офицерами. Тома любопытно посматривал на нас, Вивиани просто глядел, но видел не меньше его. Беляев говорил больше с Вивиани, который по положению старше Тома.

Здесь с их участием происходило особое совещание по артиллерийскому снабжению, продолжавшееся три с четвертью часа в штабном кабинете царя. Были они оба, великий князь Сергей Михайлович, Барсуков и Беляев. За обедом они сидели по обе стороны царя, Вивиани справа. Царь был очень любезен с ними, давал им закуривать и т. д. Перед обедом до выхода царя из кабинета Фредерикс посвятил свой с ними разговор рассказу о том, что он 60 лет в офицерских чинах, 35 – в генеральских, 25 – министр, увенчан царскими портретами с бриллиантами, которые так великолепны и ценны, что, боясь потерять их, он заказал Фаберже копию миниатюру из фальшивых камней, спрятав подлинник…

Зато царь был редко оживленным собеседником. Тома много хохотал. Фредерикс держал голову набок и, видимо, не одобрял… Тома в разговоре с Русиным высказал, что при том оборудовании, которое он видел на Обуховском заводе, и при русском рабочем производительность завода должна быть по крайней мере втрое больше.

► Получил привет:

«Ваше благородие, спешу сообщить вам, что много, много рад, что получил письмо от вас, которое и буду хранить при себе и которое для меня очень дорого; покорнейше благодарю вас и много радуюсь… что вы помните и так хорошо относитесь к вашему бывшему подчиненному; не заслужил я сего, ваше благородие; служил у вас в роте, служу и сейчас так, как должен служить каждый; ваше письмо, ваше благородие, прямо-таки воскресило меня и укрепило меня, я готов на все и на все жертвы, которые придется перенести для блага России. Передал поклоны всем, которые вас знают и которых мне пришлось видеть; прошу простить, ваше благородие, что беспокою, но не могу так не выразить всей моей радости, очень люблю вас. Младший унтер-офицер Незнамов.

Взводный офицер у меня прапорщик Блинов, очень хороший человек, вас знает и часто про вас говорит со мной».

28-е, четверг

Сегодня французские министры завтракают у царя. Вивиани приходил к Алексееву во время его доклада Николаю, и Стахович (дежурный) просил его обождать в дежурной комнате, занимая его там крайне бессодержательными разговорами.

► Сегодня происходило совещание Вивиани и Тома с Беляевым, Ронжиным и Алексеевым. Продолжалось оно около часу. Вивиани едет с Беляевым в Петроград, а Тома – в Москву. Сначала последний хотел ехать на фронт, но потом отказался от этой мысли.

► Те два немца, дело которых было поручено разбирать Кауфману-Туркестанскому, прощены… А они, состоя австрийскими офицерами, были вольноопределяющимися в автомобильной роте на Северном фронте…

► Прапорщик Орлов рассказывал, что в австрийской армии разведка поставлена отлично; она не так систематична и продуманна, как у германцев, но зато внешне более ловко исполняет целый ряд серьезных поручений. Там разведка соорганизована отдельно от жандармов, ею ведают особые офицеры, проходящие основательную школу. До штаб-офицерского чина им не дается никакого ответственного руководительства; обер-офицеры, начиная с лейтенантского чина, учатся и работают усиленно. Посылая в мирное время своего разведочного офицера к союзникам, австрийцы уведомляют их об этом, дают знать о месте его деятельности и о настоящей фамилии, не называя его псевдонимов. Те его ловят; если не попадается и работает, значит, стоящий разведчик – и его поощряют. В военной академии специальное отделение по разведке, и вообще она так обставлена, что ее не чуждается никто, не то что у нас. О Николае Васильевиче Терехове, который, собственно, и ввел в дело Орлова, последний отзывается как о человеке фанатически преданном своему делу. И действительно, когда говоришь с Тереховым, видишь, как он живет своим ремеслом чистого разведчика, оставаясь честным, хорошим, разумным человеком и не впадая в подлый тон жандармствующей контрразведки.

В Dagens Nyheter 1 мая помещена интересная статья Екатерины Кольб (княгини Радзивилл) о Штюрмере. Приведу несколько выдержек. «Лет двадцать пять тому назад Штюрмер занимал ответственный и весьма щекотливый пост церемониймейстера при русском дворе. Его обязанности, гораздо более сложные, чем многие склонны предполагать, заставляли его постоянно обращаться с иностранными дипломатами и требовали от него большого запаса такта,

хорошего знания света и неисчерпаемого терпения, ибо в это время двор в Петрограде был одним из самых блестящих дворов в Европе. Приемы происходили почти ежедневно в течение всей зимы, и должность лица, на долю которого выпадало разрешение всех вопросов этикета, поистине не была синекурой. Штюрмер, который всегда был чрезвычайно вежлив и любезен, стал совсем своим человеком в Зимнем дворце и среди иностранных дипломатов, которые всегда были рады, что могут обратиться к его помощи с каким угодно сложным вопросом этикета. Он имел одаренную и любезную супругу, в значительной степени способствовавшую его карьере; по общему мнению, он должен был сделать свою карьеру при дворе, и потому все были удивлены, когда Штюрмер сделался тверским губернатором.

Хотя он, несомненно, и не вполне понимает великий переворот, который произошел в России со времени начала войны, но все же догадывается, что страна находится накануне кризиса, который скажется более глубоко на ее внутренней жизни, чем на внешнеполитическом положении. Само собой разумеется, что он говорит о необходимости продолжать войну до конца, то есть до решительной победы. Но, судя по тому, что о нем вообще известно, невероятно, чтобы он отказался от почетного мира, если представится возможность заключения такового. Он человек практический, не питающий особых иллюзий, смотрит на события и на факты прямо и понимает, что иногда приходится мириться со многими вещами и делать многие уступки необходимости.

Его политическая программа и политический идеал слишком своеобразны и вряд ли будут когда-либо осуществлены. Он хочет соединить непримиримые принципы и мечты о „самодержавии, находящемся в комбинации с конституционным режимом“, не желая себе уяснить, что два противоположных фактора не могут ужиться вместе и взаимно исключают друг друга».

29-е, пятница

Ассанович давал мне прочесть и просил высказать мое мнение о рукописи чиновника дипломатической канцелярии Карасева «Как началась современная война», предназначенной автором для распространения в армии. Вещь очень слабая, без плана, неубедительная, написанная суконным языком и стилем семинариста 50-х гг. При этом для меня выяснилось, что основа войны – борьба Германии за рынки и сопротивление этому ее противников, – совершенно не понята не только «дипломатом», но и полковником Генерального штаба Ассановичем. «Какая борьба за рынки? Этого и я не понимаю», – сказал он… Очень характерно для офицеров Генерального штаба, которым при курсе «военной политики» не даны даже азбучные экономические знания и самое элементарное понимание экономических основ жизни Европы и России.

30-е, суббота

Царь отправил Николаю Николаевичу телеграмму: «Совсем не знаю сенатора Милютина. Не встречаю препятствий к назначению его на место статс-секретаря Никольского».

► Алексеев срочно вызвал сюда, «с разрешения государя императора», Безобразова с его обер-квартирмейстером.

► Генерал По все еще болен. Кстати, говорят, что, когда в ноябре он увидел в концерте пляску конвойцев и послушал их пение, он был совершенно растерян: в его французском представлении казак не способен ни на что, кроме поронья чужого живота.

► Алексеев просил Болховитинова сообщить ему подробности об инженерном полковнике Смирнове.

► Пневский все-таки получает генерал-майора, но зато с отчислением от Генерального штаба и с зачислением по армейской пехоте.

► На запрос Алексеева о кандидатах на бригаду, отправляемую во Францию, Куропаткин называет командира 6-го гренадерского Таврического полка полковника Суворова, но даваемая им аттестация очень характерна для самого Куропаткина: «представителен, распорядителен, образован, воспитан»…

► Алексеев просит Шуваева принять все меры, «ввиду исключительной важности по военным соображениям к тому, чтобы не позднее 1 октября у Киева был готов временный железнодорожный мост, фермы которого уже раньше заказаны Путиловскому заводу».

► Текст телеграммы, присланной сегодня: «Вашему императорскому величеству государю императору. Встречая надобность в личном докладе вашему величеству, всеподданнейше испрашиваю указания, когда повелено будет мне явиться. Председатель Государственной думы Михаил Родзянко».

► Замойский заручился письмом Фредерикса к Эверту, в котором граф просит, по высочайшему повелению, принять меры к оплате убытков Замойского.

► Жене Вивиани сделан высочайший подарок, – Тома холост.

Май

1-е, воскресенье

Царь телеграфировал сегодня: «Председателю Государственной думы. Приму вас 4 мая. Николай».

► Телеграмма великого князя Александра Михайловича Алексееву: «На сегодняшнее число имеется в запасе г. в. т. у. (главное военно-техническое управление) 1 «Вуазен» с мотором, который мной направлен на Западный фронт, и 42 «Перасоля» с двумя гномами. Минимум еженедельной потребности отрядов в новых аппаратах составляет от 30 до 40 штук. Вы можете видеть, в каком безотрадном положении находится авиационное дело; несмотря на все мои старания, оно не улучшается. Александр». Дайте этому теленку сосочку! Прохвост!

► Николай Николаевич просил министра внутренних дел Штюрмера послать ему немедленно для охраны Офрского и Трапезондского районов 100 конных и 200 пеших стражников при 2 офицерах. Штюрмер сообщил Алексееву, что «ввиду повышенного настроения населения на почве возрастающей дороговизны и частых забастовок рабочих» он совершенно не в состоянии найти в… империи такое число стражников, в которых к тому же ощущается некомплект, а потому просит его выслать их из числа возвращенных из Галиции или из «Завислинских» губерний. Алексеев телеграфировал распоряжение об этом Брусилову.

Он телеграфировал ему же, что, «ввиду недостатка жиров в империи», не может согласиться на увеличение дачи сала для предохранения войск от цинги, тем более что для борьбы с цингой нужна лимонная кислота, овощи, лук, чеснок и т. п. и уменьшение количества солонины за счет увеличения свежего мяса… Россия, бедная, тощая, сухопарая Россия!

► Безобразов именуется теперь «командующим войсками гвардии», и у него уже несколько отрядов ее.

► Сегодня Литвинов вступил в командование I армией в ее новом составе, – штаб в мызе Марцен.

► Родзянко телеграфировал Фредериксу просьбу исходатайствовать у царя вместо 4 мая другой день, так как 3-го назначен большой франко-русский банкет под его председательством в присутствии французских министров, их офицеров и очень многих сановников; не быть – значит создать разговоры, очень нежелательные для пользы России.

► В столовой нашего собрания выставлены ларец и грамота наследнику. Все очень богато, но истинного сходства со стилем XIV–XV вв. нет, а язык грамоты в стиле салтыковского челобитствующего генерала, не знавшего, как еще себя принизить. Вот этот подлый текст буквально:

«ХРИСТОС ВОСКРЕСЕ

Царевиче Наш, неизреченно возлюбленный, Солнце Младое да Светлое всея Руси, ее же Ты еси надежда Государь.

Ото всех век да вещей стари сказан обычай на Святую Русь, им же она крепка изначала обыч сей во вся дни добро, блюли, аки Веру Христову всяк род русский и все Князи, Московские и Боговенчаны Цари Мономахова стола, еже Един и Свят на всей земле. И бысть тако: Егда наступаша Пасха и Господень день Воскресения Христова, то по утрене и обеден ранних Патриарх со игумены и иереями, воеводы да бояре стольники, да ратного строя всяк чин, собрашися на Царевом Верху в Сенех Крестовой Палаты вкупе и по ряду приносиша Целование Христово Царю со Царевича и Государевой Родне, мужска токмо пол.

И тако бысть, егда Государь пребываша на Москве; в лета же оны егда Царь стояша на Ратнем поле целование Христово по чину издревле бысть в Государевом ратнеем стане и вся сия быша в Государевом пути, в путинном шатре да и во всяк Царевом пристаньи.

Тако и ныне, Церевиче Наш, неизреченно возлюбленный в день сей Христова Воскресения да токмо не по едину завету от прадеды, а зовом от сердца чиста да любовна к Тебе, мы все чины Государева Стана и служилые люди Единодержавного Родителя Твоего, земно кланяемся Тебе целованием Христовым да челом бьем: Христос Воскресе да к тому все мы, яко от едины усты истинно сказываем Тебе: в день Святый в молениях наших ко Господу рцем: Христос воскресший и живый в Царственном Духе Твоем, Отроче, от изначального вздоха Твоего, да хранит Тя во всех путех Твоих и да утвердит, Святый, сердце Твое Царское вещим и добрым в радость Единодержавных Родителей Твоя – на славу нерушимую Святые Веры Христовой да в мощь непобориму Великой Отчины нашей и да бысть сему на Тя от Господа по милосердию Предвечного на лета мнози и велика во истину и правду Всея Российской Державы надежды.

На слово же наше сие душевное Ты, Царевиче Наш, неизреченно возлюбленный гнева Твоего не имай, а токмо Царским оком Твоим грамоту нашу сию неискустну почти и о сем бо возрадуемся вся мы радованием привеликим.

Грамота сия писана бысть в день Святые Пасхи, а в лето от Р. X. 1916 в день 11-й месяца, рекомого Апрель.

Ото вся чины Государева Ратного Стана во дни брани лета 1916».

► «Новобранцы 1918 г. составляют до осени последний источник молодых укомплектований», – пишет Алексееву начальник Главного штаба Михневич по делу об освобождении некоторых разрядов… Доигрались…

► Алексеев отправил главнокомандующим фронтами следующую телеграмму: «Государь император, выслушав краткий доклад о ходе боя 15 апреля у озера Нарочь, повелел объявить особливую его величества благодарность офицерам тех частей 5-го армейского корпуса, на долю которых выпала тяжелая задача по удержанию натиска неприятеля, производству контратаки, спасению своих орудий. Государь император с чувством удовлетворения останавливается на доблестном поведении офицеров, скорбя о тех, кои жизнью заплатили за высокое выполнение своего долга. Его величество объявляет свое спасибо молодому составу нижних чинов, с которым полки вели этот бой. Государь император с верою смотрит на старые полки и бригады 5-го корпуса. Испытание, выпавшее на них 15 апреля, не сломит, а закалит их дух, и 5-й корпус в грядущих боях заплатит врагу победою, столь знакомою его старым знаменам».

Я слышал от слова до слова эту «скорбь» Николая.

– Потери громадны, особенно в 5-м корпусе, ваше величество.

– Ну что значит «громадны», Михаил Васильевич?

– Около пятидесяти процентов, ваше величество, и, что особенно тяжело, в том числе масса достойных офицеров.

– Э-э-э, Михаил Васильевич, такие ли еще погибали, обойдемся с другими, еще хватит.

– Ваше величество, прикажете все-таки поддержать корпус и сообщить телеграфом выражение вашей искренней скорби?

– Дайте, пожалуй, только не надо «искренней», а просто «скорби».

– Слушаю-с…

► Алексеев, Борисов и Пустовойтенко не верят, чтобы Сухомлинов был изменник.

► Штюрмер организовал, очевидно, просто фабрику политических «записок» для Николая II. Сегодня здесь получена опять-таки пронумерованная «Записка» по польскому вопросу. Если две предыдущие, о земском и городском союзах и общественных организациях, поражали извращением одних фактов и тенденциозными выводами из других, то эта является продуктом просто сознательной провокации. Привожу ее дословно:

«В последнее время в руководящих польских общественных кругах как за границей, так и в России наблюдается заметный поворот в пользу разрешения польского вопроса в духе австрофильской ориентации. Такая эволюция в политических воззрениях поляков, сравнительно еще недавно проявляющих русофильские тенденции, произошла под влиянием нижеследующих обстоятельств.

Почти накануне войны в Галиции создались две крупные польские политические организации, а именно: „временная комиссия^44 и „рада народова“. Первая из них, объединявшая собой все крайние левые польские группы, с социалистами включительно, настаивала на необходимости австрофильской ориентации и беспощадной борьбы с Россией. Вторая же организация, в состав которой вошли умеренные группы, автономисты, клерикалы, народные демократы ит. д., придерживалась, наоборот, в своей деятельности русофильского направления.

До возникновения войны „временная комиссия“ признавала, что поляки могут навсегда избавиться от русского ига и добиться восстановления независимости Польши лишь путем вооруженного совместно с центральными державами выступления против России, и неоднократно пыталась войти по сему предмету в соглашение с „радой народовой“ для выработки общей программы действий. Но все эти попытки успеха не имели, так как „рада народова“ в то время упорно отстаивала свою политическую платформу, в основу коей была положена идея о необходимости единения Польши с Россией.

Война застигла обе вышеуказанные руководящие польские группы врасплох. Между прочим, по объявлении в Австро-Венгрии мобилизации члены польских стрелковых обществ стали призываться в ряды действующей армии. Ввиду сего главарь польских стрелков Пилсудский, опасаясь, что созданные им кадры будущих польских легионов, растворившись в австрийской армии, утратят всякое значение, предпринял за свой страх и риск самостоятельное выступление и с отрядом в 400 стрелков вторгся в пределы русской Польши. Такое выступление Пилсудского среди умеренных польских партий вызвало взрыв ропота и негодования, причем руководившая общественными кругами „рада народова“ обнаружила даже стремление оказать Пилсудскому противодействие.

Но в это время, а именно в августе 1914 г., в Вене состоялась конференция польских политических групп. Взамен „рады народовой“ временно восседал в Кракове, в качестве центрального органа временного польского правительства, „верховный народный комитет“. Председателем этого комитета был избран президент города Кракова доктор Лео, умеренный прогрессист. Сверх того, в состав комитета вошли наряду с представителями крайних польских партий также и представители умеренных групп, в том числе и некоторые члены „рады народовой“. Однако последние, оказавшись в меньшинстве и не располагая в силу сего возможностью влиять на деятельность комитета в русофильском направлении, вскоре были вынуждены отказаться от участия в решениях комитета. Между тем победоносные русские войска в своем наступательном движении в Галицию стали приближаться к Кракову. Ввиду сего, опасаясь привлечения к ответственности за антирусскую политику „верховного народного комитета“, доктор Лео поспешил скрыться из Кракова. Вместо него председателем комитета был избран профессор Яворский.

Однако этот новый период, ознаменовавшийся значительным оживлением деятельности сторонников русской ориентации, длился лишь до мая 1915 г. С отходом же русской армии из Галиции австрийские власти, в отместку за проявленные поляками русофильские тенденции, немедленно установили по отношению к польскому населению некоторые репрессивные меры и между прочим решили расформировать польские легионы. Так продолжалось до осени 1915 г., когда, под влиянием военных успехов союзников, австрийское правительство вновь изменило свое отношение к полякам и с целью привлечь их на свою сторону возбудило вопрос о будущем устройстве Польши. При этом бывшему министру финансов в Галиции Билинскому было поручено склонить руководящие польские круги к объединению на началах австрофильской ориентации.

Но так как, вопреки советам польских социалистов и радикалов, австрийское правительство никаких определенных решений относительно будущего устройства Польши не вынесло, миссия Билинского не увенчалась успехом, и раскол продолжался. Лишь в конце 1915 г., благодаря широко организованной в Привислинском крае австрофильской агитации, представилось возможным созвать в Варшаве конференцию представителей крайних польских политических групп, которая обратилась к населению с призывом объединиться вокруг „верховного народного комитета“ и затем потребовать от австрийского и германского правительств окончательного решения польского вопроса. Одновременно такое же объединение польского общества под эгидой „верховного народного комитета^44 было достигнуто и в Галиции.

В январе 1916 г., с согласия австрийского и германского правительств, в Кракове состоялась общая конференция представителей всех трех частей разделенной Польши, причем в качестве делегатов от Привислинского края в конференции приняли участие члены Государственной думы Парчевский и Лемпицкий, а также адвокаты Патек, Кемпнер и другие либералы и умеренные. На этой конференции граф А. Тарновский от имени австрийского правительства заявил, что он всецело идет навстречу желаниям поляков объединить Царство Польское с Галицией под скипетром Габсбургов и что германское правительство также ничего не имеет против этого плана, удержав лишь за собой Познань, взамен коей в состав будущей Польши решено включить некоторые русские области с выходом к морю. Вся конференция решение это поддерживала, после чего граф Тарновский указал на необходимость о таком решении конференции осведомить русских поляков и войти с ними в постоянное общение в ожидании окончательного обсуждения польского вопроса на будущем всеобщем польском конгрессе.

С этой целью граф Тарновский предложил организовать в Стокгольме, Копенгагене, Бухаресте и Лозанне особые польские информационные бюро с возложением на них обязанностей осведомлять зарубежных поляков о ходе польских дел. Тогда же было решено в конце апреля текущего года созвать в Кракове всеобщий польский конгресс, и, сверх того, были намечены делегаты с информационной миссией к русским полякам.

Тотчас же после этой конференции состоялась частная конференция польских деятелей в Лозанне, на которую прибыл известный Дмовский. Под давлением сторонников австро-германской ориентации Дмовский выразил согласие действовать в среде русских поляков в интересах австро-германской ориентации. В этом смысле он послал составленную им записку в польский комитет в Москву, где она обсуждалась и вызвала много толков. Ближайший сподвижник Дмовского князь Витольд Чарторийский, руководитель польской группы центра в Галиции, также примкнул к этому соглашению и обещал выслать делегатов в „верховный народный комитет“.

Перемена политического фронта в среде польских умеренных групп Галиции и Царства Польского отразилась и на настроении поляков в Центральной России, в особенности на польской молодежи. С половины минувшего марта в закрытых собраниях в Польском доме, в Москве, и на частных собраниях поляков-беженцев горячо обсуждалось австро-германское предложение. На этих собраниях принимали участие, агитируя в пользу австро-германской ориентации, прибывшие в Москву в конце марта делегаты от польского комитета в Стокгольме. Большинство поляков в России уже склонно принять австро-германское предложение. И только народные демократы еще медлят примкнуть к остальным, выжидая окончательного решения вопроса на предстоящем польском конгрессе в Кракове, где будут присутствовать и представители от русских поляков.

Таким образом, австро-германская агитация достигла своей цели. Сначала она разобщила создавшееся слияние большинства поляков в русофильском направлении, затем объединила большинство вокруг своего предложения о возрождении независимой Польши под скипетром Габсбургов и, наконец, теперь собирается одержать окончательную победу и уничтожить в корне всякие симпатии русских поляков к идее объединения Польши под протекторат России».

2-е, понедельник

Приехавший с Кавказа полковник Эссадзе привез, по приказу царя, кинематографическую ленту эрзерумского и трапезондского дела. Очень недурно, а снято отлично. Да, трудности кавказских дел велики. Все старшие генералы производят хорошее впечатление. Царь был на сеансе с Сергеем и Георгием Михайловичами и Игорем Константиновичем.

► Шлегель и еще несколько человек приехали прочесть журналы своего совещания и пр. Кое-что записано не так, как было, но это обычное явление всех казенных собраний, совещаний и комиссий.

3-е, вторник

Командир 21-го саперного батальона с Юго-Западного фронта говорил, что в декабре 1915 г. они вязли в липкой грязи, и этим отчасти объясняется неудача операции: резервы не могли поспеть вовремя. Лошади порой были не в состоянии вывезти пустую повозку: колеса обращались в два широких залипших катка… Люди несли на ногах по несколько пудов; сапоги оставались в грязи… Подвезти продовольствие было нельзя, и люди еще до недавнего времени часто голодали. Весной и летом 1915 г. прозевали сделать дороги, а теперь вот опомнились и начинают.

Настойчивее других в деле починки дорог был Брусилов, но и ему удавалось это не всегда, до такой степени у нас укоренился взгляд, вообще отличающий русского человека: «Я починю, проеду, а другие будут ехать на мой счет – слуга покорный!» Так рассуждают мужик и помещик во время мирного бездорожья, так рассуждает теперь всякая воинская часть. Понимание высшего интереса нам не дано, мы лишены его всей системой нашего подлого воспитания.

Чтобы видеть, в каком состоянии были пути нашего сообщения, приведу два приказа.

По VIII армии (Брусилов) от 23 сентября 1914 г.: «Ввиду непрекращающихся дождей и беспрерывного движения войск и обозов грунтовые дороги в тылу армии пришли в совершенно непроезжее состояние, следствием чего может явиться утрата конского состава в парках и обозах. Всем войсковым начальникам, не исключая и тыловых учреждений, как то: парков, обозов, госпиталей (не развернутых) и т. д., в районе их расположения наряжать свободных людей для очистки грунтовых дорог от наносной грязи, засыпки рытвин пучками хвороста, битой черепицей и всякими подходящими материалами. Приготовленный для ремонта дорог щебень расходовать экономно. Чинить все те дороги, по которым производится движение войск, имея в виду, что эта работа бесцельной не будет. В случае совместного квартирования нескольких частей дороги в пределах населенных пунктов делить на участки, назначая каждой части свой участок. Распределение на участки производить старшему из совместно квартирующих начальников, на которого и возлагается ответственность за совершенную починку дорог. Комендантам штаб-квартиры и корпусным принимать энергичные меры по приведению дорог в порядок в районе их комендантств, привлекая к работам местное население и чинов охранных частей. Всем войсковым начальникам отнестись к этой задаче от сердца, памятуя громадное значение дорог в нашем деле».

Из приказа по III армии от 30 марта 1915 г.: «При открытии станции Лунков командиром 8-го железнодорожного батальона было обнаружено полнейшее пренебрежение к охране железнодорожных сооружений, а именно: зал I класса этой станции оказался отведенным под конюшню для лошадей 12-го саперного батальона, стены пакгауза разобраны на отопление 33-й артиллерийской бригадой, пол прожжен кострами, станция Новый Лупков сровнена с землей, по полотну дороги ездят обозы, даже стенки некоторых вагонов разобраны на дрова. Неужели войска не могут понять, что железные дороги – их первый друг походный, помогающий им существовать и бороться в вражеской стране, а потому их надо оберегать, а не уничтожать».

► Сегодня Безобразов был у Алексеева с докладом.

► Романовский едет старшим в комиссии во Францию и Англию с полковником Кудрявцевым и другими.

► Сегодня получил вопль истерзанного сердца двух честных офицеров, сидящих в окопах близ Кеммерна на Северном фронте. Один из них В.Н. Яковлев, прапорщик моего 436-го пехотного Новоладожского полка, бывший командир роты, ныне заведующий дивизионной учебной командой, другой сын известного окулиста, Н.Л. Гиршман, прапорщик 435-го полка, младший офицер той же команды. Прибавить надо, что первый – старый акцизный чиновник, второй – ученый-зоолог… Но оба – честные граждане любимой ими родины.

«Голубчик Михаил Константинович! Простите, что давно не писал, не ответил еще даже на ваше милое, сердечное письмо, но вы, конечно, поверите мне, что сейчас, когда мы сидим на бочке с порохом, вся энергия, вся жизнь и остатки здоровья идут на работу по военному делу и на мысли, как бы нам помочь общему делу.

Сейчас я сижу у Н.Л. Гиршмана; меня бесконечно мучила одна мысль, которой я поделился с ним, он и все младшие офицеры мои и его также тревожно затронуты. Думали, думали, к кому бы нам обратиться с просьбой или помочь ее провести или получить указания, что это не годится, – тогда мы успокоились бы – и решили обратиться к вам, нашему милому товарищу и человеку с горячим сердцем и понимающему нас.

Дело в том, что сейчас мы находимся в 500–600 шагах от противника; он видит наши окопы, мы – его. Подойти к нему нельзя: он выставил на горке 4–5 пулеметов, и было бы глупо посылать на них батальоны. Если бы даже и взяли пулеметы, то все-таки игра не стоит свеч. Значит, весь вопрос в том, как подойти к нему с меньшими потерями и очутиться вблизи него приблизительно в таких условиях, как и он. Вот тут и приходится остановиться на том, что здесь необходимы какие-нибудь щиты. Не согласитесь ли вы со следующим?

Сплести туры, чем больше в диаметре, тем лучше, хотя бы в три аршина, длиною на отделение или на 4–6—10 человек, дабы они были сравнительно легки и подвижны, набить их старым бельем, старыми ватными теплыми пальто, мешками из-под муки, опилками и т. д.; скрепить сначала сеткой тонкой проволоки, а сверху прутьями. Подумайте, ведь такой тур будет и легок и будет прекрасной защитой. Нужно его не надолго – пройти под его прикрытием 500–600 шагов. Ночью эти туры можно вынести за наши проволочные заграждения и катить к неприятелю; турами можно закрыть и пулеметные гнезда, и фланкирующие окопы. Благодаря таким турам мы, подойдя к проволочному заграждению неприятеля, будем в таком же положении, как и он, – это тоже своего рода линия окопов. Вместо того чтобы идти сапой, стало быть, медленно и с потерями, мы в кратчайшее время будем перед врагом; из-за туров мы можем разбивать бомбами проволочные заграждения; наконец, не надо будет посылать батальоны неприкрытых солдат на окопы, где заведомо засели 4–5 пулеметов.

Возражают, что негде взять этого тряпья, мешков и т. д. Действительно, здесь мы достать этого не можем, но ведь если эта мысль хоть отчасти верна, то неужели дело может остановиться за этим материалом? А ведь при удаче этого способа мы спасаем тысячи наших солдат; подумайте, сколько вольется в них бодрости, доверия и отваги, если они почувствуют себя идущими под прикрытием щитов.

Голубчик, вы, конечно, сами поймете все счастье для нашей армии, если бы это оказалось осуществимым; вы поймете, почему это письмо так плохо и, может быть, несвязно написано, – нас с Гиршманом охватило прямо счастье, когда мы вспомнили о вас, и мы сейчас же бросились писать вам это письмо. Вы понимаете, что каждая минута дорога.

Ради бога посоветуйтесь там по этому вопросу – здесь ничего ведь не пройдет, а если получится распоряжение свыше, то все задумаются и заработают в нужном направлении.

Я и Гиршман совершенно измучились, здоровье и нервы разбиты. Рады, что вместе сидим и друг друга утешаем.

Дорогой, просим вас, ради бога, если это не годится, то ответьте поскорее, чтобы нам успокоиться, а то слишком тяжело сознание, что, может быть, и можно было помочь делу, да опоздали.

Жмем вашу руку и полагаемся на вас, как на самих себя и даже больше. Ваши В. Яковлев, Н. Гиршман.

Может быть, нужно не белье, а другой, более легкий материал, может быть, и ватные вещи тяжелы; но ведь мы-то здесь ничего испытать не можем, а там у вас все есть: и средства, и люди.

Еще: орудия их не расстреляют, так как туры будут перед проволочными заграждениями неприятеля, так что рядом с его окопами. Заграждения будут сбиты и артиллерией, а остатки гранатами из-за туров, так что для передвижения последних заграждения не помешают. Вообще, нельзя сравнивать, идти ли под прикрытием или без него; ведь туры будут все время играть роль готовых окопов по всему пути передвижения».

Немедленно по получении пошел в штаб, посоветовался с Кудрявцевым, сделал выписку из письма, прося его дать ее генералу Борисову, чтобы срочно направить это дело. Переговорил, кроме того, с Пустовойтенко. Все сделал, что мог, а результат… результат утонет в пучине бумаг и не всплывет у Кеммерна.

4-е, среда

Сегодня пошел просить у Пустовойтенко отпуск на две недели и, конечно, получил. Он сказал, что жандармы все еще наседают на меня, уже посвятили в дело генерала Воейкова, и у Пустовойтенко с ним была беседа. Теперь он получил от него вторую обо мне справку Департамента полиции, которую и прочел мне под большим секретом.

Мне ставятся в ней обвинения: 1) что в 1905–1906 гг. у «одного лица, замешанного в участии в партии социал-революционеров», найден был мой адрес, и я тогда же был взят под наблюдение; 2) что в 1911 г. мой адрес также найден у другого такого же лица, которое и посетило меня, но неизвестно, за каким делом, и ничего обнаружить не удалось; 3) что в 1911 г. у меня был произведен обыск, не давший никаких результатов, почему я и был оставлен на свободе, и 4) во время своего управления фирмой М.М. Стасюлевича я поддерживал сношения с лицами, изобличенными в участии в партиях социал-революционеров и социал-демократов… Все верно, не возражаю. Пустовойтенко сказал, что потребует теперь точного указания этих алгебраических лиц и пр. Я ответил, что снова прошу его просто откомандировать меня, чтобы не нажить самому неприятностей. Он отнекивался, но через минуту и сам нашел, что это будет более или менее целесообразно, хотя вся эта моя «аттестация» пойдет за мною всюду и, значит, меня надо назначить не в строй и не в штаб, где она меня «погубит», а в какое-нибудь тыловое учреждение.

– Разумеется, лучше всего, чтобы вы оставались спокойно здесь. Для этого мне надо поговорить с Воейковым и убедить его, что, если что и было у вас раньше, то теперь, в 1914–1916 гг., нет и не было ничего.

– Сделайте, Михаил Саввич, все, как сами находите нужным, но, пожалуйста, помните, что я не считаю себя скомпрометированным и не раскаиваюсь в том, что имею не подходящий к мундиру образ мыслей.

– Во всяком случае, поезжайте теперь спокойно, а там посмотрим.

О моем деле знает Алексеев, с которым Пустовойтенко уже говорил; он знает цену жандармской работы, но все-таки кажется, все это ему не совсем приятно; ко мне он относится вполне хорошо.

► Верстах в двадцати пяти от Могилева через Днепр сделан деревянный мост общей длиной 2 версты. Он никому не нужен, но может понадобиться для прохода войск. Когда узнали, что царь может приехать посмотреть это сооружение, то строители истратили на внешнюю, никому не нужную отделку 200 000 вдобавок к 400 000, в которые мог бы он обойтись без этих декорационных работ…

► Опять приехал Палицын; завтракал сегодня у нас, обедал у царя.

► Отчет о ревизии генерал-адъютанта Баранова по делу генерала Ренненкампфа напечатан и занимает несколько томов, каждый в палец толщиной. Одно сплошное мелкое и крупное взяточничество, лихоимство и мздоимство всех и каждого, начиная с поставщиков и кончая базарными торговками… А Герцен думал, что немцы русские хоть не воруют.

В архиве штаба хранится ненапечанная корреспонденция, присланная в «Новое время» в октябре 1914 г.: «Прошу извинить за непрошеное вмешательство, но в народе идет молва, что у генерала Ренненкампфа есть родственники в Германии, в каковых условиях всякая неудача может получить в глазах населения объяснение, может быть, и несправедливое по отношению к генералу, преданному России (например, потеря надлежащего спокойствия во время развертывания военных операций), но, раз эти разговоры я слышу от простонародья и солдат (лица с высшим образованием тоже в этом грешны), на них нельзя не обратить внимания просто из-за поддержания настроения, или же следовало бы выяснить действительную пользу и невозможность заменить Ренненкампфа. В Японии он воевал с другой национальностью, и там возражения, конечно, были неуместны. Основанием этих разговоров служат, между прочим, слухи о ни с чем не сообразных наших потерях на фронте Восточной Пруссии».

А с другой стороны, этот «доблестный герой» был недавно принят Александрой Федоровной в Царском Селе; аудиенция продолжалась более получаса… Свой своему поневоле брат.

► Телеграмма, принятая сейчас из Петрограда нашей аппаратной: «Государю императору. Славно бо прославился у нас Тобольске новоявленный святитель Иоанн Максимович, бытие его возлюбил дом во славе, и не уменьшить его Ваш и с Вами любить архиепископство, пущай там будет он. Григорий Новых»… Это фамилия Распутина. За все время пребывания царя в Ставке первая телеграмма Гришки. Списана мною буквально после особой контрольной в СПб. проверки.

► Сгибающийся под углом в 90 градусов Генрихсен назначен наконец управляющим Риго-Орловской железной дорогой.

5-е, четверг

Сегодня днем приехала императрица Александра Федоровна со всеми детьми. Чай пили в вагоне (царь завтракал у себя дома), потом без наследника поехали в церковь ко всенощной, оттуда все к царю на обед, на который Алексеев и наши приглашены не были. Завтра наше представление Николаю по случаю его рождения.

► Церковная служба придворного чина продолжается 1 ч 15 мин. Царь не любит концертного пения, и потому при нем поют все самое обыкновенное.

► Рузский в понедельник на Фоминой был у царя, но прием получил довольно сухой.

► Сегодня приехал сюда корреспондент «Русского слова» Всеволод Владимирович Филатов, чтобы повидаться со мной и поговорить о положении вопроса о земском, о городском союзе, о том, как это дело, так испакощенное штюрмеровскими «записками», поправить хоть бы посредством печати; чтобы легализироваться как корреспонденту Северного фронта и, наконец, чтобы побеседовать с Алексеевым, которого он никогда не видал.

Он производит хорошее впечатление: очень живые глаза, симпатичное лицо; служит в Красном Кресте, приписан к отряду, из которого уехал в июне 1915 г. – это нужно было для занятия какого-нибудь положения, лишь бы не быть только корреспондентом. Хорошо знает Гурко и Радко-Дмитриева, которых очень хвалит, особенно второго. Пишет большой роман из жизни войны. Говорит, что, будучи гимназистом в Орле в 1898 г., читал мои статьи в «Орловском вестнике» и на них воспитался. На курсах графини Паниной и в народном университете читал историю; был на Греческой и Балканской войне, а всю эту провел на фронте.

Я ориентировал его в начинающем сильно меняться взгляде военных верхов на земский и городской союзы, а представление Алексееву устрою завтра. Рузского он считает единственным талантом, саморекламирование его отрицает.

Оказывается, когда известный шлиссельбуржец Н.А. Морозов поехал на войну от Земского союза и об этом кто-то оповестил в правой печати, союз отрекся от него. Морозов, по чьему-то совету, отправился к Рузскому. Тот принял его, сказал, что разрешает свободное пребывание на фронте, просил не оставлять дела и за всем внимательно наблюдать… Я же указывал, что этот генерал достаточно хитер.

Наше наступление Рузский считает невозможным, разве только одновременное: у нас, французов, англичан, итальянцев и у Салоник.

Князь Львов любит рекламу, хлопочет о ней. Так, Times, узнав в конце 1914 г., что он ведет свой дневник, и надеясь на скорый конец войны, желал его купить, о чем просил Филатова похлопотать. Львов продать отказался, но обещал дать Филатову большое интервью, пожелав, чтобы тогда же был напечатан и его портрет. Портрет, однако, не появился, и князь был недоволен.

Гусарский его величества полк праздновал какой-то праздник. Первый тост был за Николая Николаевича, потом за командира полка, потом уже за царя…

Офицерство фронта очень возмущенно говорит о Распутине.

Отзывы Филатова о Генеральном штабе, как и всех: чертово болото.

► Якоби продолжает следствие. Царь сказал, чтобы при подозрениях на больших лиц его немедленно ставили в известность. Работа совершенно изолирована от военного ведомства. Якоби знает только министра юстиции.

6-е, пятница

После обедни, начавшейся в 10 ч утра, царь и вся его семья приехали в его дом; мы все собрались в саду и около на площадке. Великие княжны посматривали в открытые окна. Потом, тем же порядком, что и в Пасху, мы отправились туда. Царь стоял в зале ближе к окнам, правее от него в углу: царица, наследник и четыре дочери по старшинству. Они в белых платьях и в шляпах с белыми перьями. Александра Федоровна постарела сравнительно с тем, как выглядела в 1894 г. на свадьбе; лицо ее стало еще более злым и приняло какое-то мученическое выражение, как будто ей хочется крикнуть: «Как мне все это тяжело, как все это мучительно и ненужно». Девочки улыбаются. Наследник стоял, как связанный, не зная, что делать. Мы подходили к царю, кланялись, молча жали его руку, затем кланялись последовательно перед царицей, наследником и княжнами, целовали их руки, а наследнику жали ее, кланялись Игорю Константиновичу и Фредериксу и выходили через столовую. Впрочем, глупое же и их положение: принимать поцелуи и пожатия рук от людей совершенно неизвестных и проходящих, как в кинематографе. Сергей Михайлович, Кирилл и Борис Владимировичи, приехав из церкви в автомобиле за царем и его семьей, остались на площадке и потом пошли по домам.

В 12 ч, то есть как раз после конца поздравлений, царь пошел в штаб на доклад, а семья осталась одна, чего и хотела.

Борис Владимирович производит очень неприятное впечатление; смотришь на него и с ужасом думаешь: «И ты тоже мог бы быть царем»…

► Вернувшийся граф Капнист опроверг рапорт Щербачева с помощью Ксюнина, бывшего при нем все время и написавшего теперь шесть страниц своих показаний об своем посещении штаба VII армии. Кажется, эта армия теперь очень уменьшена: всего два корпуса и одна дивизия, тогда как в некоторых по пять корпусов.

► Высочайшим приказом 4 мая Покотило утвержден в должности главного начальника снабжений Северного фронта.

► На вторую бригаду, идущую в Салоники, Алексеев хотел бы назначить или Добрышина, или Бредова. Кого назначит Николай, еще неизвестно. Она формируется в Москве, куда из полков присылают просто целые роты с офицерами. Насчет знания французского языка никаких мер не принято и распоряжений не сделано. Алексеев избрал для них путь из Архангельска по Атлантическому океану.

► Вчера за обедом и сегодня за завтраком Александра Федоровна сидела справа от царя, – рядом с ней наследник, слева Алексеев; по сторонам от наследника и Алексеева – дочери. Она на всех производит одинаковое впечатление – недовольной, злой, говорит мало и неохотно.

► Алексеев сказал сегодня полковнику Л.К. Александрову, что война может кончиться так же неожиданно, как началась; причины – чисто психологические; немцев не проведешь на изморе – они все примут и переживут на своей систематичности и аккуратности, но когда поймут, что ничего не сделать ни у французов, ни у нас, то тогда кончат… Ну, насчет «ни у нас» я думаю, дело будет иначе… Нас просто вздуют как Сидорову козу.

► Устроил сегодня представление Филатова Алексееву. Он очень рад и доволен.

► В 6 ч вечера был кинематограф для офицеров в присутствии всей царской семьи. Княжны были оживлены, наследник особенно.

► Александров говорит, что при Николае Николаевиче Кирилл Владимирович был капитаном 1-го ранга, приглашался им к обеду, как и другие офицеры, в очередь, и вообще его держали довольно далеко. На всех он производил хорошее впечатление своей простотой и порядочностью – а его успели-де разглядеть за столько месяцев ежедневной совместной жизни. Сомневаюсь, чтоб эти другие были не простофили… Он отговаривал царя принимать на себя командование, и сделал это, по его собственным словам, очень решительно и определенно.

► Александров сознался, что в армии вообще мало офицеров, которые вполне одобряли бы все происходящее у нас в среде правительства, что все лицемерят, говорят не то, что думают, и т. д. Словом, по его мнению, разложение несомненно.

► От Италии приехал новый старший представитель миссии полковник граф Ромео. Марсенго отходит на второй план.

► Генерал По все еще болен.

► Филатов, как мы и условились, сказал Алексееву, что отношения Ставки с печатью все еще не налажены. «Я никак не могу этого добиться», – ответил Алексеев. Когда Филатов изложил ему свое мнение об инспирировании печати, Алексеев сказал, что считает этот вопрос очень важным и просит его сегодня же переговорить о нем с Пустовойтенко. Потом они говорили о Земском и Городском союзах; Алексеев высказался о них с совершенной похвалой и доброжелательностью, особенно о Вырубове и князе Львове, но прибавил, что писал и Львову, что надо уменьшить число евреев за счет увеличения числа русских. Затем говорили о роли артиллерии в последней операции.

Пустовойтенко отнесся к мысли Филатова не особенно сочувственно, сказал, что наладить отношения с печатью трудно, потому что она хочет обличать, а не помогать, и т. п. Что же касается инспирации, то предложил поговорить об этом со мной; тот же совет дал ему и Ассанович. Так они не поняли моего первого проекта.

В мысль Филатова об инспирации надо было внести несколько поправок и лучше продумать, применяясь к здешней ее встрече и осуществлению мозгами Генерального штаба. Завтра он представит свою «Записку» прямо Алексееву, помимо Пустовойтенко.

7-е, суббота

Сегодня Филатов принес мне начисто переписанный проект своей «Записки». Уверен, что ничего не выйдет: ни штаб не окажет доверия стране в лице печати, ни печать не кредитует доверия Николаю, инстинктивно боясь сделаться орудием еще новой лжи для спасения самодержавного деспотизма.

Впрочем, вот текст «Записки».

О пользовании печатью

I. Замечено вообще и в последний раз перед Верденской операцией, что немцы умеют превосходно направлять печать и посредством ее ложных сведений отвлекать внимание противника от своих действительных предположений – так, все внимание немецкой и нейтральной печати было сосредоточено на Ипре, и потому ждали удара там и к нему готовились, а Верден упорно считали демонстрацией, о чем даже писали французские газеты.

Достигнуть такого же управления русской, а через нее и нейтральной печатью в нашу пользу при настоящем положении мы не сможем в силу того, что с начала войны на такую сознательную помощь со стороны печати не было обращено должного внимания, но и теперь возможно постепенно установить руководство нашей печатью для трех целей:

1) Для более широкого осведомления публики и для придания газетам авторитетности. Для этого надо давать им сведения о прошедших и, когда возможно, о текущих операциях с не подлежащими сокрытию фактическими, статистическими и прочими данными, например: ежемесячные схемы фронта, о выдающейся деятельности отдельных лиц командного состава (у нас проведена полная анонимность войны, а достаточно вспомнить, какую роль сыграл для подъема настроения хотя бы Кузьма Крючков, герой очень маленький), о деятельности отдельных войсковых частей и т. д. Причем эти сведения должны быть даваемы не в виде готовых статей, а лишь в виде материала; тогда во всех газетах будет появляться об одном и том же, но разно и лучше, живей написанное.

2) Для создания ложного представления у врага о предстоящих с нашей стороны операциях или о мерах нашей готовности для отражения его операций.

Для этого необходимо по временам сосредоточивать в печати внимание на избранных штабом Верховного главнокомандующего пунктах фронта, посылая оттуда корреспонденции. Давать преуменьшенные или преувеличенные статистические сведения о наших силах и средствах борьбы, а также о силах и средствах борьбы противника, чтобы повторением этих неверных сведений в разных газетах показать, что эти сведения получены из официального источника, и ввести тем врага в заблуждение относительно нашей осведомленности.

Кроме извращенных статистических данных, необходимо давать лживые описания той или другой деятельности армии или тыла, размеров и направлений перевозок войск (например, едет корреспондент по железной дороге и пишет: «Движение все задерживается от массы войск, солдаты очень веселы, поют песни, играют на гармониках, и т. д.», как будто это нечаянно проскочило, а уже нейтральные газеты схватят – и пойдет дальше).

3) Равным образом указанное инспирирование может понадобиться Верховному командованию для поднятия или успокоения настроения русского общества.

II. Ввиду того что после четырех-пяти инспирированных в печати выступлений таковые могут быть поняты немцами, инспирации должны подлежать лишь важные операции и крупные вопросы боевой и тыловой жизни. Одним из серьезных способов заставить верить и считаться с истинностью инспирации явилось бы инспирирование в сторону предсказаний такого будущего, которое действительно и осуществится на деле. От находчивости штаба Верховного главнокомандующего зависит умение перемешивать инспирацию этих двух видов и тем привлекать внимание противника ко всей печати вообще.

III. Для организации такового инспирирования необходимо соблюдение следующих условий:

1) Должно быть намечено небольшое число (четыре-пять) влиятельных как у нас, так и особенно на Западе, русских газет («Новое время», «Биржевые ведомости», «Речь», «Русское слово», «Русские ведомости»).

2) Сношения должны вестись не с редакциями, а с избранным из состава каждой доверенным сотрудником, который и будет посвящен во всю суть дела, конечно, из лиц, понимающих все его чисто государственное значение.

3) Посредником между собой и сотрудником Ставка должна назначить лицо, которое пользовалось бы полным доверием обеих сторон, причем следует иметь в виду одно важное условие: как показал опыт инспирирования в других областях, печать доверяет в этих случаях лишь лицам, хорошо известным ей по их литературной деятельности.

4) Этот избранный Ставкой посредник должен проживать в Петрограде, наезжая временами в Москву, деятельно поддерживать связь с обоими пунктами и внимательно следить за запросами общества и печати.

5) Весь сообщаемый ему из Ставки материал должен быть точно разделен на истинный и служащий для цели инспирации:

а) истинный может быть сообщаем прямо редакциям,

6) инспирируемый – исключительно избранным сотрудникам.

б) Разумеется, в отношения между посредником Ставки, редакциями и намеченными сотрудниками не должен входить элемент материальной заинтересованности.

7) При указании, о каком участке фронта надо усиленно писать, штаб должен учитывать возможность накапливания там врага, чтобы это, в конце концов, не оказалось бы опасным; пишущие в обсуждение этой стороны входить, конечно, уже не могут.

8) Для полного соблюдения тайны все инспирируемые статьи и заметки должны направляться сотрудниками из штабов фронтов или армий через фельдъегерей и разъездных жандармов в штаб Верховного главнокомандующего на имя указанного им лица и, по разрешению к печатанию, должны посылаться, каждый раз согласно просьбе, или прямо в редакцию, или обратно автору. Разрешение к печатанию (за сделанными красными чернилами исключениями и поправками) должно быть дано в совершенно категорической форме: «Печатать разрешается. Штаба Верховного главнокомандующего полковник Генерального штаба NN, число, месяц, год».

По предложению генерала-квартирмейстера содержание представляемого обсуждено с штабс-капитаном Лемке.

Член редакции «Русского слова» В. Филатов.

► Вчера царь послал телеграмму Николаю Николаевичу: «Благодарю вас четверых за добрые пожелания. Ники».

► Алексеев согласен, что для воздушной обороны Петрограда нужны три отряда, но сейчас создавать их трудно. Куропаткин предложил перевести туда кронштадтский авиаотряд и чудской гидроавиаотряд, но, как видно из телеграммы Алексееву великого князя Александра Михайловича, «и они еще не сформированы»…

► Сегодня у царя завтракали его семья, Сергей Михайлович, Борис и Кирилл Владимировичи и Игорь Константинович. Сразу после завтрака Николай с семьей, свитой и Игорем Константиновичем поехал на вокзал и в 3 ч 20 мин дня отправились на юг. Фрейлина Фелейзен вышла на площадку раньше, вместе с Воейковым, Фредериксом и Игорем; минут через пятнадцать вышла семья. Две старшие дочери (Ольга и Татьяна) в красных платьях, две младшие (Мария и Анастасия) – в сероватых.

Наследник довольно подвижен, немного шаловлив, но ногу свою заметно тянет; она не дает полного движения и в колене сгибается плохо.

► Гвардия переводится с Северного фронта на Западный, к Молодечно.

► Николай Николаевич телеграфировал Алексееву, что так как от него требовали содействия англичанам в багдадском направлении, то он его и оказывал, послав им на соединение части, но англичане, по-видимому, не предполагают переходить к активным действиям и отказались даже выслать что-либо навстречу нашей разведывательной сотне, направленной для связи с ними в Зорбатию. Между тем против Баратова теперь уже значительно превосходящие его турки. Боясь прорыва, он приказал Баратову войти в связь с генералом Чернозубовым, но все-таки натиск возможен; тогда Баратов вынужден будет отходить, тем более что его коммуникационная линия в 900 верст.

► В Копенгагене дело «Нордзюда» ликвидировано; приказано, «ввиду утомления Олеховского и трудности работы», вернуться ему в Россию, сообщив местным газетам, что агентство закрывается… Еще одна затея Генерального штаба.

► Полевой интендант уведомил начальников снабжений, что, «ввиду появления на фронтах цинги», необходимо усилить дачу лука, чеснока и уксуса, нормы потребления которых следует установить распоряжением главнокомандующих. Цинга в армии страны, которая не знает, куда девать свои продукты, где гниет все на станциях или прячется спекулянтами, где прежние и нынешние министры путей сообщения все еще живы и невредимы…

► Теперь у нас уже не прежнее отношение к французам. Если не обратили внимания на доклады Кривенко, Ермолаева, Баклунда и Веденяпина, то Верден заставил одуматься, особенно при благосклонном участии нашей позорной мартовской операции… Теперь только и слышишь от Генерального штаба: «Да, французы мастера дела, молодцы» и т. д… Но это отнюдь не стимулирует нас на желание сравняться с таким союзником; мы констатируем факт его превосходства – и только.

► Вечером зашел Филатов рассказать, что Алексеев, получив его «Записку», сейчас же послал ее Пустовойтенко. Тот пригласил Филатова к себе, прочел ее с ним и сказал, что скоро прибудет в управление офицер Генерального штаба, который, живя в Ставке, это дело и наладит.

8-е, воскресенье

По цензуре в Петрограде приказано вскрывать все письма командующего V армией генерала Гурко.

► Выехал в Петроград в отпуск на две недели.

11-е, среда

Когда княгиня Гедройц поздравила Александру Федоровну с взятием Эрзерума, та равнодушно, на ходу, ответила: «Ах, вот с чем…»

24-е, вторник

Вернулся из отпуска. Со мной в вагоне ехал артиллерийский полковник Кованько, игравший видную роль в вооружении и постройке Свеаборгской крепости. Это, по-видимому, деловой человек, умный, знающий, с большим кругозором в своем деле. Крепость сумела так себя поставить, что проявляет большую самостоятельность, делая что нужно помимо Петрограда; часто это не особенно нравится, но терпится, потому что делается все толково. Вся крепость высечена в скалах; инженерные работы обошлись за войну (а до войны их, собственно, и не было) в 18 000 000 р. Периметр ее 70 верст; обстрел соображен с дальностью неприятельских 24-сантиметровых пушек и вынесен настолько, чтобы защитить Гельсингфорс. Бывший комендант Бауэр ничего знать не хотел и вместе с инженером Пруссаком проявил преступное бездействие. Теперешний комендант Пащенко не мешает и сам о чем может заботится. Начальник артиллерии Алексеевский – человек с умом и со способностью понимать чужие мысли.

Под Гельсингфорсом есть финляндский металлический завод, который и оборудует крепость. За 24 орудия он взял 1^1/2 миллиона, а металлический завод в России за 12 просил 2½ миллиона; разница была и в сроке: последний обещал изготовить все к концу 1918 г., а первый сделал к весне 1916 г. Маниковский сначала не знал, как быть, потому что при наших порядках деньги были отпущены на одно дело обоим заводам; потом он решил вообще порвать с металлическим заводом, и все дело было передано финляндцам. Они же наладили у себя производство патронов к японским ружьям, которых у нас вообще мало, а в Свеаборге и просто нет: дано было по 70 шт. на винтовку, тогда как на один курс стрельбы надо по 100… Маниковский не понимал, как можно сдать им заказ на патроны, когда казенный завод не брался оборудовать такое производство меньше чем в год, но и здесь потом сдался, поняв разницу между ничем не заинтересованной казной и частным коммерческим делом.

Отношения Маниковского с Сергеем Михайловичем очень рогатые. Зато Кузьмин-Караваев, типичный «конник», с кавалерийскими замашками, пользовался полным покровительством великого князя.

Немало помог Свеаборгу Фан-дер-Флит, которого Сергей Михайлович удачно назвал «главнокомандующим петроградским и ладожским».

Кованько показал мне фотографические снимки на расстоянии 1000 шагов – 4 верст с увеличением. Эта прекрасная вещь незнакома у нас, в Свеаборге были только пробы, а немцы усиленно применяют ее при позиционной войне. Это очень ценное пособие. Конечно, к нему отнесутся у нас как к новости…

По отзыву Кованько, моряки в Балтийском флоте работают отлично всю войну. Сомневаюсь, чтоб…

► Носков говорит, что решил уходить в полк, потому что видит, что Пустовойтенко ему здесь ничего не сделает, а сидеть на месте офицера для поручений и делопроизводства нельзя – надо думать о будущем. Он удивляется, как Пустовойтенко не видит, что сам ничего не делает, что он обратился в канцеляриста, что все оперативное дело взято у него Алексеевым и частью Борисовым; последний тоже очень критикует поведение Пустовойтенко. Он очень счастлив, что получил теперь на всю свою жизнь запас стратегического материала, повысил свою пенсию и обеспечил себе положение, в сущности не занимая никакой должности. Борисов, по его словам, очень отговаривает его брать полк, чтобы не рисковать своей жизнью.

► Приехал сенатор Кривцов. Это – просто клоун, пресмыкающийся перед всеми, начиная от Воейкова. Он держит себя уж просто неприлично, до того низкопоклонничает и пресмыкается.

► Пустовойтенко сегодня сказал мне, что вопрос о моем уходе решен, – Воейков на этом настаивает, и мне надо скорее уезжать. Он предложил мне самому подумать куда, обещая всюду меня устроить и поддержать. Если бы на меня в новом месте косились за сведения жандармов, то там он меня защитит, а здесь этого сделать не может. Посоветовал поговорить с Ассановичем и просить его все устроить. Я поговорил. Ассанович будет устраивать в управление генерал-квартирмейстера Генерального штаба. Завтра должна пойти об этом телеграмма Пустовойтенко к Леонтьеву; о моем «политическом прошлом» отсюда сообщать не будут. В строй нельзя ни в коем случае…

Придя на обед, Алексеев увидел меня и, обходя и здороваясь, спросил: «Отчего я вас давно не видел?» Я объяснил.

► 14–20 мая шли усиленные переговоры шифрованными телеграммами с итальянцами, французами и англичанами относительно просьбы первых, чтоб мы немедленно начали наступление на Юго-Западном фронте, для оттяжки австрийцев, особенно сильно наседавших на итальянцев. Решено было начать наступление 22-го, что и сделано.

► Мы потеряли пленными с начала войны больше 2 200 000 человек.

25-е, среда

За 22—24-е нами взято в плен на Юго-Западном фронте 881 офицер, 40 000 нижних чинов, 77 орудий, 134 пулемета и 49 бомбометов.

► Сегодня, в день рождения Александры Федоровны, царь получил из Евпатории телеграмму: «Государю императору. Горячо всем сердцем поздравляю, помоги всесильный Господь; серенький день, еду в собор, после в ванну; очень одиноко. Аня» (Анна Александровна Вырубова)… Спросил дежурного офицера, следует ли переписать ее на парадный бланк. Бедный канцелярист долго думал и решил спросить начальство. Послали без переписки, сделав вид, что сами не знаем, что посылаем…

► Здесь уже несколько дней живет Иванов.

► Без меня был Штюрмер.

► Генерал По, по совету лейб-медика Федорова, негласно едет лечить свою подагру в Ессентуки, где будет с двумя вестовыми.

► 4-му кавалерийскому корпусу Гилленшмидта было приказано еще 23-го двинуться в тыл немцев (в районе VIII армии); он не исполнил приказания. Брусилов повторил его Каледину и предписал, если Гилленшмидт этого не умеет сделать, немедленно сменить и его назначить генерала Володченко.

► Привет моего бывшего фельдфебеля Александрова: «Имею честь, ваше высокоблагородие, уведомить вас, что письмо ваше получил 21 апреля, которое у вас было написано 26 марта, так что я был в отпуске, и мой земляк получил ваше письмо и замкнул в сундук, а его без меня послали в командировку, только что вчера вернулся и подал мне ваше письмо; я очень был рад, что получил от вас такое письмо, и показывал его своему начальству, всем своим сослуживцам, которые служили со мной в 11-й роте, и они много вам кланяются и желают всем доброго здоровья.

Много я всему вашему семейству кланяюсь и желаю им доброго здоровья. Извиняюсь, что не мог попасть к вам, когда ехал из отпуска, так что у меня время было совсем мало, даже чуть не опоздал и на поезд. Осмеливаюсь спросить вас, ваше высокоблагородие, где находится теперь Павел Михайлович: в юнкерском училище или же где-нибудь уже состоит офицером в полку? Через людей слыхал, что в бывшей нашей роте все живы, здоровы, только один убыл ефрейтор Леонид Орлов – он помер. Ваше высокоблагородие, не укажете ли мне адрес прапорщика Евг. Ходзицкого? Желательно узнать, где он находится. Извиняюсь перед вами, ваше высокоблагородие, что я вас все беспокою, хоть беспокою я вас, но не могу вас никогда забыть, как только, Господи благослови, наступает день и на каждом шагу вспомнишь не раз во всем военном и домашнем обстоятельстве. Извините, ваше высокоблагородие, что много написал, тороплюсь, теперь у нас делов масса; выпекаем в сутки 582 пуда в 12 печках кирпичных. Счастливо оставаться. И.А. Александров».

26-е, четверг

Приехали военный министр Шуваев и министр торговли и промышленности князь Шаховской. Первый очень бодр и весел, второй – скромен и молчалив. Завтракали оба у нас. Алексеев сидел между ними. С Шаховским он не был очень разговорчив. После завтрака тот был у него. Пришел в залу Шаховской одним из самых первых, по-видимому с Пуакекром. Шуваев пришел с Алексеевым. Когда завтрак кончился, Алексеев пропускал вперед Шуваева, тот не хотел…

– Нет уж, пожалуйста, вперед министр.

– Ну, что такое, пожалуйте…

Потом взялись под руку и пошли.

► Сегодня я присутствовал при третьей переделке подписанного начальником штаба приказа от 24 мая о том, что должность цензоров можно поручать женщинам. Там были пропущены жены офицеров. По просьбе Ассановича я читал корректуру и обратил на это внимание. Ассанович приказал подать подлинник, написанный на машинке, перетереть строку, вписать туда «жен», и кончено… Разумеется, на этот раз хорошо, потому что дельно, но ведь так можно и другие подлинники приказов исправлять после подписания их приказывающим…

► Сегодня был вызван по делам службы из Северного фронта генерал-майор Батюшин. Наружность обыкновенная, совсем не «разведывательная». Говорит, что Бонч-Бруевич ходит «тучей».

► Сегодня Рузский из Петрограда вызвал Шуваева к аппарату (в кабинете Алексеева).

► Вестовой при Бюро печати рассказал, что на днях он ходил верст за пять за город ловить рыбу. Вдруг попался ему гулявший там царь (приехавший на автомобиле), а наследник лежал на траве с босыми ногами, около него сидел Деревенько, делавший букет…

27-е, пятница

Операция у Брусилова идет хорошо. Но это не убеждает меня, что мы будем так же удачно наступать на германцев (на Западном и Северном фронтах) – еще неизвестно, чем стратегически кончится операция Брусилова.

► Нелепая смерть лорда Китченера не произвела здесь сильного впечатления.

28-е, суббота

Сегодня прибыла Владимирская икона Божьей Матери из московского Успенского собора. На вокзале ее встречали царь с наследником, свита, наш штаб, войска. По городу процессия шла среди шпалер войск. Николай вернулся с вокзала на автомобиле, а когда икона подходила к его дому, вышел навстречу и пошел за ней в церковь, куда направились все военные со своими дамами. Наследник с половины службы вышел с князем Долгоруковым, потом побежал в сад с Деревенько и его братом доктором, а Долгоруков вернулся в церковь. Деревенько вот уж некоторое время носит форму кондуктора флота. Солдаты и конвойцы его не особенно балуют своим вниманием, а околоточные дворцовой полиции козыряют что есть мочи.

Это уже вторая икона: в августе 1914 г. в Ставку была доставлена из Троицко-Сергиевской лавры икона явления Божией Матери Сергию Радонежскому, написанная на доске от его гробницы.

► Вчера здесь был Сазонов с правителем канцелярии Шиллингом. Он завтракал у нас.

► Сегодня Шуваев уехал.

► Подполковник А.К. Андерс отправился в Петроград, чтобы оттуда ехать принять штаб 1-й армейской кавалерийской дивизии, – одним грамотным офицером здесь меньше. Вчера утром он принял православие; это многих удивило.

29-е, воскресенье

Видя, что с моим отчислением ничего не приводится к концу, я просил Крупина переговорить с Алексеевым. Выяснилось, что он возмущен всем делом, удивлен, что Пустовойтенко не взял на себя ответственности за мое здесь оставление (а ею Воейков был бы удовлетворен) и хотел свалить оставление на Алексеева. Последний сказал Крупину, что речь идет о его непосредственном подчиненном, и притом хорошо ему известном, потому только Пустовойтенко и может решать вопрос о ручательстве. Выяснилось далее, что, вполне понимая мое положение, Алексеев, тогда же решая вопрос обо мне, сказал Пустовойтенко, чтобы меня назначили по эвакуации в Петроград. Между тем до сих пор Пустовойтенко не сказал об этом ни слова, а при разговоре с Ассановичем во время моего отпуска просто приказал ему отчислить меня поскорее куда угодно… Алексеев вообще очень удивлен, что до сих пор еще ничего не сделано, и сказал, что напомнит Пустовойтенко о своем приказании.

Вечером был получен ответ от полковника Мочульского, запрошенного 27 мая Ассановичем относительно командирования меня в Отдел генерал-квартирмейстера: ни Беляев, ни Леонтьев не имеют препятствий к моему переводу. Теперь надо ждать, куда меня сунут: в эвакуацию или в Огенквар. Следуя своему правилу, я ничего не делаю, чтобы решить этот выбор, так как не знаю, где лучше, и опять положусь на судьбу.

► Сегодня был здесь за нашим обедом помощник Наумова Гербель. Он держит себя с Алексеевым очень просто. Красивый мужчина.

► Де Лягиш уехал на свое место – военного агента в Петроград, а на место По явился без меня генерал Жанен, бывший генерал-квартирмейстер при Жоффре.

► Сегодня царь в сопровождении наследника осматривал на вокзале поезд головного отряда Красного Креста Пуришкевича, остановив свое особое внимание на вагоне-библиотеке, где вся михайл-архангельская литература представлена в прекрасных переплетах. «Вот это мне нравится», – изволило произнести несколько раз его самодержавное идиотство.

► Телеграмма князя Г.Е. Львова Брусилову:

«Ваш меч, тяжелый, как громовая стрела, прекрасен. Молнией сверкнула она на гневном пурпуре Запада и осветила радостью и восторгом сердце России. Наши взоры, наши помыслы и упования прикованы к геройской и несокрушимой армии, которая с великими жертвами, полная самоотверженности, сметает твердыни врага и идет от победы к победе. С восторгом преклоняясь перед подвигами армии, мы одушевлены стремлением по мере всех своих сил служить ей и, чувствуя в эти дни вашу твердую руку, глубокую мысль и могучую русскую душу, всем сердцем хотим облегчить вам ваше почетное славное бремя».

Ответ Брусилова:

«Уповая на помощь Божию, опираясь на могучий непоколебимый дух армии и при духовной поддержке всей России, глубоко и твердо надеемся довести победу до полного разгрома врага. От всего сердца горячо благодарю вас за истинно патриотическое приветствие и приношу вам и всему земскому союзу мою искреннюю благодарность за приветствие и пожелания».

Если я что-нибудь понял за девятимесячное здесь пребывание, то нет никакого сомнения, что вся операция Брусилова будет тоже фарсом и кончится стратегической трагедией.

30-е, понедельник

Ночью никаких известий с Южного фронта не получено: гроза и буря препятствовали телеграфу.

► Царь спросил на днях Алексеева, доволен ли он современным моментом. Алексеев ответил, что момент для него не существует, он – уже прошлое, а вся голова занята будущим, которое трудно угадать.

► Операция подняла общее настроение.

► Д.Д. Зуев подал рапорт об отчислении в Преображенский полк – ему совестно сидеть здесь, когда началось настоящее дело.

► Наследник 25 мая произведен в ефрейторы…

► Сегодня был момент очень тревожный. Разъезд от конного отряда графа Келлера ночью незаметно для себя перешел румынскую границу у села Мраморица. Не сопротивляясь, он сдался румынским властям. К парламентерам графа Келлера выехали румынские парламентеры с начальником 7-й кавалерийской дивизии и, узнав, в чем дело, были совершенно удовлетворены, о чем румынский генерал и уведомил первого румынского министра. Ни наша артиллерия, никто в сражении накануне не нарушил нейтралитета Румынии, австрийцы же делали это несколько раз. Выяснилось все это здесь к 7½^4 вечера, а до тех пор с утра мы не были спокойны. Некоторые, однако, уверены, что все это – ловкость Келлера и ум румынского генерала: наш 3-й конный корпус прошел через румынскую территорию к Ваму, где сейчас идет бой, а разъезд оставил на расправу для дипломатов.

► Ход операции уменьшился; наши части не могут продолжать такого неистового наступления, не приведя себя в порядок.

► Ассанович заявил мне, что Пустовойтенко приказал ему командировать меня в Главное управление Генерального штаба, куда я и еду 2 июня…

► Вчерашним приказом начальника штаба разрешено вместо именной печати цензора ставить его номер – узаконено беззаконие, практиковавшееся на местах уже давно.

► Воейков и Фредерикс впервые отсутствуют, когда царь здесь: они оба в кратковременном отпуску.

► Оригинальна судьба «Записки» Филатова. Принимая у себя по какому-то делу Базили, Пустовойтенко решил, что это по его специальности, и передал ему секретную записку для ознакомления… Базили был удивлен, прочел, написал на ней, что вполне одобряет изложенные мысли, и вернул Пустовойтенко…

По моему исправленному экземпляру «Наставления для стрельбы из японских винтовок» так до сих пор ничего и не сделано… А вчера искали и не нашли какое-то наставление, написанное капитаном какого-то полка об обучении пехоты, тоже давно сданное Пустовойтенко.

► Икону потащили на фронт; через месяц она вернется сюда.

► Два солдатских привета:

«Здравствуйте, ваше высокоблагородие, шлю вам сердечный привет и желаю вам всех наилучших благ и от Господа Бога доброго здоровья и низко кланяюсь; а затем осмелился вам написать письмо, вчера увидав из вашей бывшей роты солдата, и он мне сказал, что он получил от вас письмо и передавал мне поклон; вот по этому случаю я поспешил написать письмо. Затем находимся мы на позиции, и редкий день, что вас не вспоминаем; только я вспоминаю, что, кабы был у меня свой прежний ротный командир, его высокоблагородие капитан Лемке, тогда служил бы, как со своим отцом; жалко, но ничего не поделаешь. Затем виноват я в том, что раньше я не мог вам написать письма, но, конечно, я написал бы вам письмо, но адреса не знал; у вас был адрес писан в 11-ю роту, но меня там в роте не было. Мой адрес… Затем прощайте, бывшей вверенной вашей роты Степан Васильев».

«Ваше высокоблагородие, имею честь просить вас не оставить мою покорнейшую просьбу к вам. После призыва меня на военную службу семья моя, состоящая из жены и семилетнего сына, осталась жить при отце моем, которому я всю свою жизнь помогал по мере моих сил. В настоящее время, несмотря на то что я состою на военной службе и от него не отделен, он жене моей не дает хлеба и жить в доме, а имущество свое распродает, обращая вырученные деньги в свою пользу; так, например, уже продал корову и лошадь, и также намерен распродать и все прочее имущество, состоящее из не единоличной собственности отца моего, а всего нашего семейства. Ваше высокоблагородие, не оставьте мою просьбу без внимания; вся надежда на вас, так как остаются незабвенные ваши слова обращаться к вам с просьбой, и вот в такую-то тяжелую минуту приходится нести моему семейству всякие терзания, нанесенные отцом моим жестокостью или же его грубостью. Ваше высокоблагородие, покорнейше прошу вашего разъяснения, вправе ли отец выгнать мое семейство из дому, есть ли закон, чтобы отец не давал ничего, и если, ваше высокоблагородие, придется и мне явиться без руки или же ноги, тоже уходить из дому безо всего? А он грозит! Так где же родина? Ваше высокоблагородие, нигде не найдешь прав. Ваше высокоблагородие, вы остались у каждого солдата в памяти, как учитель детей; вас нет, конечно, но мысли ваши и в настоящее время с нами; вспоминаются ваши рассказы, которые вы рассказывали и воодушевляли нас на борьбу за свое право. Остаюсь благосклонный к вам рядовой М. Демидов».

31-е, вторник

Когда I армия была реформирована, она тогда же перешла из Западного на Северный фронт.

► Веселкин телеграфирует сегодня Нилову: «В Совете министров в Бухаресте на вопрос короля о здоровье Филиппеско ответил: „Наконец я напал на хорошего доктора – Брусилова“. Сообщаю вам этот курьез».

► Пустовойтенко посылает иногда оперативные телеграммы, в своих копиях, великому князю Сергею Михайловичу. Тот передал мне сегодня телеграммы от 29–30 мая с просьбой вручить обратно, извиняясь, что они без конверта…

► Великий князь Игорь Константинович чувствует себя здесь очень свободно, шалит, балаганит, с царем развязен.

► Сегодня Муханов запросил полковника Малявина, ведающего оперативным отделением Юго-Западного фронта, взяты ли Залещики, так как это неясно из фронтовых сводок, но видно, что заняты. Ответ Малявина поистине классический для нашего Генерального штаба: «Заняты ли Залещики, нам неизвестно. Надо думать, потому, что Забайкальская дивизия расположена западнее его. Мы не указали этого точно, потому что не интересовались, занят ли этот пункт»…

► 1 или 2 июня начинает операцию Западный фронт; удар на Лопишино, демонстрации в других местах. Дело поведут 25-я дивизия и два полка 75-й дивизии.

► Воейков просил Ронжина дать ему на ст. Воейково для ее расширения 500–600 пленных – конечно, исполнено немедленно.

► Царь приказал пленных, взятых теперь на Южном фронте, сразу обратить на работы по всей империи.

► Беляев запросил Алексеева, не имеет ли он препятствий к утверждению в должности главноуполномоченного Красного Креста VII армии… статс-секретаря Кривошеина… Такова форма по ст. 156 о полевом управлении войсками.

Июнь

1-е, среда

► Приехал министр финансов Барк. Царь принял его не сразу, потому что гулял, и Барку долго пришлось ждать, сидя в садике около дворца.

► Операция на Западном фронте поначалу не удалась – пришлось отступать с занятых было позиций противника.

► А все-таки достал еще четыре секретных документа к румынским отношениям.

1. Поклевский – Сазонову 13 (26) апреля 1916 г.: «На днях отправился отсюда в Одессу и Петроград журналист Рубин, который издает здешнюю газету Journal des Balkans и состоит вместе с тем политическим редактором органа Стельяна Nationalule. Целью этой поездки является желание распространить в России первую из названных газет. Ввиду весьма полезной для нас публицистической деятельности этого журналиста в обоих вышеупомянутых органах печати я позволю себе просить ваше высокопревосходительство удостоить его личным приемом».

2. Поклевский – Сазонову 12 (25) мая 1916 г.: «Ссылаюсь на ваше письмо за 185. Об ассигновании кредита в 100 000 р. миссии до сих пор не было известно. Отчет о состоянии ассигнованных 50 000 фр. представляю со следующим курьером. Что же касается до затребованных у меня соображений, то, ввиду получения мною вашего письма лишь 7 мая, позволяю себе представить их по телеграфу. Мне кажется, что в деле воздействия на здешнюю прессу и общественное мнение нам следует продолжать наш теперешний образ действий, а именно удерживать, не останавливаясь перед расходами и при содействии наших друзей, независимые органы здешней печати от перехода к немцам, помогать отдельным журналистам, которые нам полезны, и от времени до времени субсидировать издание брошюр с целью пропаганды и для поддержания здесь враждебного австро-германцам настроения. Создание здесь нами новых органов печати я считаю совершенно излишней тратой денег, так как такие газеты вперед скомпрометированы, они не оказывают никакого влияния на общественное мнение, и даже, наоборот, самое их появление подает повод к резкой критике, как мы то видим на примере немцев. В этом мнении меня также убеждает газета Patria, субсидируемая Веселкиным, которая очень мало распространена, и если появление ее еще не вызвало нападок на нас, то только потому, что ею не интересуются, а потому факт получения ею субсидий из России пока мало известен. По всей вероятности, такая же участь ожидает здесь и газету сербского генерального консула в Бухаресте, которая, по слухам, должно быть, скоро появится при субсидии, хотя, может быть, в этом деле наше участие и удастся сохранить в тайне. Относительно дальнейших ассигнований на указанную выше цель я полагаю, что по скором уже израсходовании теперешнего кредита ныне отпускаемая сумма в 100 000 рублей хватит на довольно долго для производства текущих расходов, а именно на субсидирование, начиная с этого месяца и совместно с моими коллегами, газеты Journal des Balkans, на некоторые издания, на более широкие абонементы, на уже существующие газеты и на помощь отдельным журналистам, когда в том окажется надобность. В отношении же здешней независимой прессы, которая единственно принимается серьезно в расчет в Румынии, наше нынешнее положение можно считать весьма благоприятным, так как из пяти таких газет Universul, Adeverul, Deimineanza, и Na-tionalule на нашей стороне, а одна лишь шантажистского характера Drentatea придерживается германофильского направления. Для удержания этой прессы на нашей стороне нами уже приложены значительные усилия, но, может быть, в будущем придется принести для этого еще большие жертвы, размер коих вперед определить невозможно. Для примера могу сказать, что владелец газет Deimineanza и Adeverul Милле серьезно и хронически болен и, в случае его смерти, обе эти газеты унаследуются двумя его дочерьми, из коих одна замужем за германским подданным. Возможно, что для предупреждения перехода этих газет к немцам нам придется даже купить большинство паев этих предприятий, но ныне этот расход еще очень гадательный и размер его определить трудно. Вследствие всего вышеизложенного я позволяю себе считать, что пока ассигнованная сумма в 100 000 рублей достаточна, но нам следует обеспечить себе возможность производства здесь в будущем крупных экстренных и быстрых расходов, в связи с обстоятельствами и по предварительному докладу миссии. Кроме этого, полезным способом действия на отдельных здешних лиц было бы разрешение им иногда вывоза из России некоторых продуктов, в коих мы особенно не нуждаемся, по получении, конечно, достаточных гарантий от румынского правительства. Мерой, которая произвела бы прекрасное впечатление на более широкий круг лиц, я считал бы разрешение вывезти из России в Румынию нескольких сот шин для главнейших здешних политических и общественных деятелей, которые усиленно об этом просят миссию и список коих я позволю себе представить министерству».

3. Поклевский – Сазонову 13 (26) мая 1916 г.: «Настоятель нашей церкви спрашивает миссию, что ему делать с иконами и ковшом, переданными ему Веселкиным при обстоятельствах, изложенных в моей телеграмме. Прошу указаний».

4. Поклевский – Сазонову 31 мая (13 июня) 1916 г.: «Главный редактор органа Таке Ионеску газеты Rumani конфиденциально просил меня провести в России подписку на 200 номеров этой газеты на сумму в 12 000 р. в течение одного года. Если это дело трудно устроить в России, то миссия могла бы выдать ему эту сумму из ожидаемого ею из министерства перевода в 50 000, но я просил бы указать, куда и в какие наши учреждения следовало бы отправлять двести номеров упомянутой газеты».

2-е, четверг

Простился с Пустовойтенко. Он как-то извинялся, говорил, что, не будь царя в Ставке, не обратил бы и внимания на жандармов, но Воейков и пр. и пр.; обещал написать обо мне конфиденциальное письмо преемнику Леонтьева, которого гонят за что-то очень неладное и заменят, вероятно, «их» человеком – Распоповым; говорил, чтобы я не поминал их лихом; что Алексеев принимал в моем переводе в Петербург деятельное участие.

Борисов сказал, что в случае надобности я всегда могу рассчитывать на человеческое отношение к себе от него и Пустовойтенко.

Начальника штаба застал на ходу, в больших хлопотах.

Он встретил меня со словами:

– Ну, куда же вы едете?

– В Отдел генерал-квартирмейстера, ваше высокопревосходительство.

– Давай вам Бог; там вас оставят в покое.

– Никак нет, ваше высокопревосходительство, не оставят и там.

– А, пожалуй; ну, тогда к нам обратитесь, мы поможем. Спасибо вам за ревностную службу.

– Ваше высокопревосходительство, позвольте поблагодарить вас за доброе ко мне отношение и пожелать вам всего лучшего.

– Большое спасибо, желаю и вам всего лучшего. Если что-нибудь будет нужно, напишите прямо ко мне.

Выехал в 5 ч дня.

О службе моей в сумасшедшем доме, называемом Отдел генерал-квартирмейстера, когда-нибудь после, в связи с началом заставшей меня там Февральской революции.

Примечания

1

Константин Петрович Фан-Дер-Флит, генерал от артиллерии, помощник главнокомандующего войсками гвардии и Петербургского военного округа.

2

Далекий от рассказа здесь и дальше о самых операциях, я считаю очень важным ознакомить именно с этим эпизодом, который, по существу, был лебединой песнью Алексеева как стратега: дальше его так поглотила сложность положения политического, военного, экономического и т. п., что он был уже не в состоянии оставаться только начальником штаба русской армии.

3

Заимствую ее из брошюры Вещего.

4

Вычеркнуто: «такая в этом отношении сила, как».

5

От слов «и рассеивать» до точки прибавлено.

6

Генерал от инфантерии Ипполит Паулинович Войшин-Мудрас-Жилинский.

7

Характерно, что в середине августа «обер-прокурор Священного синода уведомил, что Священный синод благословляет военных священников совершать литургию на своих антиминсах в униатских церквах по окроплении святой водой» (приказ главнокомандующего Северо-Западным фронтом от 23 августа 1914 г.).

8

3 августа его сменил начальник 104-й дивизии генерал Цыцович, левый фланг генерал-майор Карпов, а потом генерал-майор Федоров, правый фланг генерал-майор Кренке.

9

Он же начальник 124-й пехотной дивизии.

10

В приговоре этот факт не поставлен в вину.

11

Георгиевский праздник очень ловко сделался праздником всего Генерального штаба; в Петрограде даже есть Георгиевский зал, где по-хамски принимают серую «строевщину».

12

В августе 1916 г., когда меня уже не было в Могилеве, туда приезжала Александра Федоровна и вдруг, после одного из завтраков, всегда сдержанная и сухая в отношении Алексеева, предложила ему сопровождать ее по их саду. Взяв начальника штаба под локоть, она спросила его:

– Что вы, генерал, имеете против Григория Распутина?

– Ничего, ваше императорское величество, лично – я его никогда не видел.

– Но почему же вы противитесь его приездам сюда? Ведь он так поддержал бы государя. Мы так ему обязаны. Алеша дважды спасен от смерти его молитвами.

– Ваше величество, глас народа – глас Божий. Я, верный слуга своего государя, готов сделать все для его облегчения, но не могу допустить присутствия здесь человека, о котором армия и народ единодушно самого отрицательного мнения.

В это время они подходили к дверям дома; императрица сухо простилась с Алексеевым, а он пришел к себе и был уверен, что скоро придется сдать должность другому.

13

Стана (Анастасия) – за князя Георгия Максимилиановича Романовского, герцога Лейхтенбергского, а Милица – за великого князя Петра Николаевича.

14

Я с Мочульским не виделся.

15

Отдел генерал-квартирмейстера Генерального штаба.

16

То есть к разговору моему с Мочульским, который не состоялся.

17

Я хлопотал обеспечить корреспондентов, на случай безработицы по текущим темам, материалом из прошлого войны. В мае 1915 г. большой материал за период с 22 июля 1914 г. по 1 марта 1915 г., собранный в армиях, был отправлен в Главное управление Генерального штаба для работы, но там, конечно, никто ничего не сделал. Я предлагал затребовать его обратно, а из армий получить материал с 1 марта по 1 августа 1915 г.

18

«Распространение посредством печати заведомо ложных о деятельности правительственного установления или должностного лица, войска или воинской части сведений, возбуждающих в населении враждебное к ним отношение» и «распространение посредством печати сведений о передвижении войск или морских сил или о средствах обороны, заведомо вопреки состоявшемуся в установленном порядке воспрещению об их оглашении» – то и другое наказывалось заключением в тюрьме на время от 2 до 8 месяцев, или арестом на срок не свыше 3 месяцев, или денежным взысканием не свыше 300 р.

19

Интересующихся анализом этого систематического душительства отсылаю к своей работе в сентябрьской книжке «Вестника права» 1905 г. – «В мире усмотрения».

20

Совет министров Горемыкина так и не мог усвоить отношения к «Перечню» верховной власти. Первый, второй и четвертый «Перечни» «удостоились высочайшего рассмотрения», третий был высочайше утвержден, дополнение «удостоилось высочайшего одобрения». Для нашей законности и канцелярщины эта мелочь очень характерна.

21

Документальное доказательство явно беззаконного распоряжения. Какая «военная цензура» могла изъять подобные вопросы? Петроградская местная военно-цензурная комиссия? Или Главная? Кто дал им это право? Кто посвятил их, помимо военного ведомства, в эти вопросы? Как это могло быть сделано без содействия начальника Генерального штаба Беляева? Почему он не поставил об этом в известность штаб Верховного? – вопросы, которые встают сразу у каждого, кто понимает суть дела…

22

То же самое.

23

Беззаконность этих начал была уже выяснена.

24

Звание, законом не установленное.

25

Ни для начальника Генерального штаба, ни для подчиненного ему председателя Главной военно-цензурной комиссии нет начальства в действующей армии (ст. 17).

26

Пункт, ради которого и написано все посланное Янушкевичу князем Щербатовым 11 июля… Безраздельное владычество в деле цензуры по вопросам внутренней политики – эта мысль точила даже Щербатова… Как портит людей жандармская и «цепная» конюшня.

27

Закон на том самом месте, которое ему указано всей нашей историей, сложившейся на произволе и административных руководящих указаниях.

28

Совершенное извращение всего смысла Временного положения о военной цензуре.

29

Новый термин «необязательное требование» великолепен… И почему только периодические издания? Временное положение совершенно не создает разделения печати по форме ее издания.

30

Законно действующий гражданский начальник может положить его только в особый альбом, если он собирает все подобные произвольные распоряжения и предписания своего паши-министра.

31

Разумеется, противоречие закону не имеет никакого значения.

32

«Согласно Временному положению о военной цензуре, органы военной цензуры вне театра военных действий подведомственны военно-окружным штабам и Главному управлению Генерального штаба, почему вопросы по военной цензуре вне театра военных действий относятся к прямой компетенции военного министра» (Янушкевич).

33

Сказанное Янушкевичем не было бы новостью для министра внутренних дел, если бы он знал ст. 35, 38, 39, 75 и 76 Временного положения о военной цензуре, через которые красной нитью проходит та же мысль о предоставлении печати вне театра военных действий большей свободы.

34

Или Янушкевич был невинен как младенец, или прикинулся им. Конечно, учреждение военно-цензурной комиссии на театре военных действий не ослабило цензуру, а значительно ее усугубило, иначе не старались бы ни Беляев, ни Маклаков.

35

Подтверждение моих указаний выше.

36

Характерно, что уже после этого представитель военного ведомства в комиссии Государственной думы по рассмотрению «закона» 20 июля 1914 г. заявил, что «ни одного случая сколько-нибудь опасного в смысле оглашения тайн не произошло».

37

В терминологии Горемыкина, как это видно из других документов, этим консисторским словом означалась секретная, не подлежащая оглашению деятельность.

38

Все это Сухомлиновым было одобрено и секретно предписано военной цензуре.

39

То есть там, где военная цензура, по закону, вовсе не была подчинена и связана с министром внутренних дел.

40

С которым Горемыкину непосредственно и не следовало переписываться.

41

См. выше, 8…………. 1915 г.

42

Объявлена на военном положении 2 октября 1915 г.

43

И… даже вполне законно.

44

То есть Горемыкин полагал возможным, чтобы главнокомандующие армиями фронтов и командующий Кавказской армией, вместо «издания подробных правил по применению Временного положения о военной цензуре», вступили на путь истолковавания ст. 31, иначе говоря – создали бы перечень вопросов… внутренней политики.

45

Поразительное единомыслие с князем Щербатовым.

46

Желание, вполне понятое в Ставке: спрятать гражданскую власть за спину военной, особенно когда эта последняя символизировалась недалеким полковником.

47

Разумеется, приведенное указание на ст. 14 нисколько не разрешало дело, так как на театре военных действий не могла существовать ни одна местная военно-цензурная комиссия. Дело заключалось в другом: после высочайшей резолюции 8 декабря Горемыкин не опасался «вольнодумства» военных властей фронта, но очень ценил их карательную силу и скорость приведения ее в исполнение…

48

Ловкая передержка старого подьячего. Выходит, как будто царь имел в виду именно те самые меры, о которых поведал Горемыкин, между тем как он имел в виду вообще какие-то меры.

49

Незаконно.

50

Итак, авторитетный автор приводимого документа свидетельствует о совершенно незаконной инструкции Петроградской военно-цензурной комиссии, чем еще более подтверждает мои указания на угодливость со стороны генерала Беляева, который, как наблюдающий за ней, не имел никакого права свести комиссию к роли лакея Виссарионова и его соратников.

51

Конечно, § 30 не давал никакого основания к указанным ограничениям свободы печати.

52

Уже А.А. Поливанов.

53

Курсив Белецкого.

54

Курсив мой.

55

Курсив Белецкого.

56

Сношение это и не требовалось законом.

57

Вероятно, потому, что таковых и не было установлено законом.

58

Указанная статья совершенно сюда не относится.

59

Сенатор нуждался в прохождении элементарного курса права. Все приводимые им законные основания совершенно не относятся к делу. Сюда относится ст. 68 Временного положения о военной цензуре, устанавливающая денежный штраф (500—10 000 р.) или тюрьму на 2—12 месяцев.

60

П. 6. ст. 10 гласит: «Генерал-губернатор или облеченные их властью лица имеют право… 6) передавать на рассмотрение военного суда отдельные дела о всяких преступлениях, общими полевыми законами предусмотренных, для суждения виновных по законам военного времени». Не нужно быть полицейским сенатором, чтобы понять, что на основании этого пункта никоим образом нельзя пополнить пожелание частного совещания, так как этому препятствует как указание на отдельные дела, а не целые категории дел (о коих гласит п. 7), так и процитированная 2752 ст. Уложения о наказаниях, принадлежащая, правда, к общим уголовным законам, но допускающая кару именно не за то, за что хотел судить печать «Степка».

61

Разумеется, знающие и уважающие закон главные начальники военных округов этого беззакония не совершат.

62

Это мог исполнить разве только Сухомлинов.

63

Совершенно незаконно.

64

Разумеется, в законе этого нет.

65

В дальнейшем это вполне подтвердилось.

66

При отъезде оттуда полковника Лаврова Клюев передал ему письмо для вручения в собственные руки генерала Архангельского, которое Лавров и привез в Россию зашитым в свое платье.

67

Снова описка рассеянного Ассановича вместо «отчетов».

68

Он внук нашего известного священника И.И. Базарова в Штутгарте.

69

Довольно распространено мнение, что он – сын Александра III.

70

Вероятно, агент Веселкина, префект полиции в Галаце.

71

То есть главный начальник снабжений.

72

Как приложение к кудрявцевским «Общим указаниям».

73

Русский генеральный консул в Галаце.

74

В телеграмме к Куропаткину иначе: «крепкого хозяина области».

Content

Михаил Константинович Лемке
250 дней в царской Ставке. Дневники штабс-капитана и военного цензора, приближенного к высшим государственным и военным чинам

О дневнике

1914 год

Июль

Август

1915 год

Сентябрь

Октябрь

Ноябрь

Декабрь

1916 год

Январь

Февраль

Март

Апрель

Май

Июнь

Примечания