Ван Ши-фу

Западный флигель, где Цуй Ин-ин ожидала луну

© Л. Н. Меньшиков (наследник), перевод, статья, комментарии, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2025

Издательство Азбука®

* * *

Часть первая

Как Чжан Цзюнь-жуй в монастыре не знал покоя

Сецзы

Старая госпожа (входит, говорит). Я родилась в семье Чжэн. Мой супруг, по фамилии Цуй, был первым министром при покойном государе. К несчастью, он заболел и умер. Осталась у меня только одна дочь. Детское имя ее Ин-ин, ей девятнадцать лет. Она искусна в женском рукоделии. Стихи, письмо и счет – все это ей тоже знакомо. Супруг мой в свое время согласился отдать ее в жены моему племяннику Чжэн Хэну, старшему сыну министра Чжэна, но сочетаться браком они не могут, пока дочь носит траур по отцу. Еще со мною здесь служанка Хун-нян, прислуживающая дочери с малых лет, и Хуань-лан, сын моего супруга от наложницы. Мы с дочерью везем в Болин для погребения гроб с телом мужа, но дорога опасна, и мы не можем достигнуть цели. Добравшись до Хэчжуна, мы спрятали гроб в монастыре Пуцзюсы. Монастырь этот, где некогда молилась государыня Цзэ-тянь, был восстановлен моим супругом, первым министром. К тому же настоятель монастыря Фа-бэнь – хэшан, постриженный моим супругом. Поэтому возле западного флигеля монастыря у нас есть домик, где можно отдохнуть. Я написала письмо в столицу. В нем я прошу Чжэн Хэна приехать и помочь нам добраться до Болина. Помню: когда мой муж был еще с нами, он не жалел денег на свиту в несколько сот человек, а сегодня со мной осталось только трое-четверо близких. Как от этого больно душе! (Поет.)

На мотив «Когда наслаждаюсь цветами».

Муж мой в столице карьеру окончил,

жизнь он окончил свою.

Дочь и жена – сирота и вдова;

нет у нас в жизни пути.

С гробом супруга в обители Будды

долгие дни остаюсь.

Я до фамильных могил, до Болина,

уж не надеюсь дойти

И одинокой кукушкою

слезы кровавые лью.

(Говорит.)

Сейчас конец весны. Как утомительна погода в эти дни!.. Нужно позвать Хун-нян и дать ей кое-какие распоряжения. Хун-нян, ты где?

Хун-нян входит, видит старую госпожу.

Посмотри, если в зале Будды никто не зажигает курений, погуляй там с барышней.

Хун-нян (говорит). Слушаюсь.

Старая госпожа уходит.

Иди сюда, сестрица!

Входит Ин-ин.

Хозяйка велела нам погулять в зале Будды.

Ин-ин (поет).

На тот же мотив.

Чувствую я: на востоке Пуцзюня

кончится скоро весна.

Крепко обители двери закрыты,

тихо тоскую одна.

Реку багрянцем

цветов лепестки покрывают, —

Эта тоска без конца и без краю.

Молча сижу,

от восточного ветра грустна.

Уходят.

Действие первое

Чжан Гун едет на коне, с ним Цинь-тун.

Чжан (говорит). Моя фамилия Чжан, имя – Гун, второе имя – Цзюнь-жуй, родом я из Сило. Мой покойный отец был министром двора. Он умер от болезни, когда ему шел пятый десяток, а через год я похоронил и свою мать. Я свободно владею кистью и мечом, но у меня нет еще ни заслуг, ни славы, и мне приходится скитаться без пристанища. Теперь, в первую декаду второго месяца семнадцатого года правления императора династии Тан Дэ-цзуна под девизом Чжэнь-юань, я направляюсь ко двору держать государственные экзамены. Дорога идет через Хэчжун на заставу Пугуань. На заставе у меня есть друг Ду Цзюэ, второе имя его Цзюнь-ши. Мы с ним земляки, учились вместе и уже тогда побратались. Потом он оставил гражданскую службу и стал военным. На экзаменах для военных он прошел первым кандидатом и получил должность командующего западным войском. Под его начальством сто тысяч солдат охраняют заставу Пугуань. Повидав моего старшего брата Ду Цзюэ, я тотчас поеду на экзамены в столицу. Я готовился к экзаменам у окна при огоньках светляков и при свете луны, отраженном от снега, истерся до лоска, очищая себя от грязи мира, и весь набит образцовыми сочинениями. Но я все еще скитаюсь по воле волн и ветра. Когда-то исполнятся мои великие замыслы? Вот уж, как говорится:

Меч дорогой, в десять тысяч ценою,

блеск свой зеркальный скрывает;

Столько во мне накопилось тоски, —

даже коню тяжело.

(Поет.)

На мотив «Алые губы».

Стремлюсь я вперед по долине широкой,

Да ноги никак не отыщут дороги,

Кружусь, подгоняемый бурей.

Глаза поднимаю к лазури высокой, —

И ближе Чанъани

мне кажется солнце в лазури.

На мотив «Дракон, мутящий реку».

Древние книги мне ныне просты,

Так же легко их прочесть для меня,

как для червя – прогрызть их листы.

Ох, как в ученье мне жарко пришлось!

Тушью протер я железо насквозь.

Прежде чем стал я, как пэн, пролетать

многие тысячи ли,

При светляках и при свете луны

многие годы прошли.

Может ли быть, что высокий талант

грубые люди поймут?

Как ни старался, того, что хотел,

все еще я не достиг.

Тщетно я древние знаки читал,

Части искал от утерянных книг.

(Говорит.)

Вот я и добрался до Пуцзюня! Здесь Хуанхэ изгибается, как иероглиф «девять», – это и есть древние земли в изгибе реки. Что за чудесный вид! (Поет.)

На мотив «Полевой сверчок».

Где ты вспомнишь еще на великой реке

о минувших великих делах?

Только здесь, только в этих краях!

Через Ци, через Лян протянулась река,

Цинь и Цзинь разделила она,

Ю и Янь на ее рубежах.

Белоснежные волны летят в облака,

весь в осенних клубах небосклон,

И плавучий бамбуковый мост на реке

изогнулся, как синий дракон.

Девять древних земель на восток и на запад,

Льются с севера, с юга

притоки, сливаясь с рекой.

Полетит ли челнок мой в родные края,

Как несется стрела,

расставаясь с тугой тетивой?

На мотив «Радость Поднебесной».

По небу к западу тихо струится

млечный поток серебристый, —

Чистый источник в заоблачной выси

Далее руслом реки Хуанхэ

в море течет на восток.

Он орошает в Лояне

тысячи ярких цветов,

Лянские парки безбрежные

поит водою поток;

Вверх по реке на плоту поднимаясь,

солнца, луны я достигнуть бы мог!

(Говорит.)

Я и не заметил, как добрался до города. Вижу постоялый двор. Цинь-тун, возьми коня. Эй, слуга, где ты?

Слуга (входит, говорит). Я – слуга на постоялом дворе под вывеской «Первый кандидат». Если какой-нибудь чиновник захочет у нас остановиться, для него найдется чистая комната.

Чжан (говорит). Я остановлюсь в лучшей комнате, но сначала дай корму лошади. Иди сюда, слуга! Я хочу спросить у тебя, где здесь можно побродить? Есть ли у вас знаменитые горы, места побед, восхитительные уголки, красивые строения?

Слуга (говорит). Здесь у нас есть монастырь Пуцзюсы, где молилась государыня Цзэ-тянь. Это необычная постройка. Крыша храма из цветной черепицы возносится к синему небу, а пагода с мощами Будды вторгается в Млечный Путь. Кто бы ни проходил с юга или с севера, какого бы из трех учений и девяти направлений он ни придерживался, он не может не поднять на нее глаз. Только там и следует бродить такому человеку, как вы.

Чжан (говорит). Цинь-тун, готовь обед, а я схожу туда и скоро вернусь.

Цинь-тун (говорит). Я приготовлю обед, позабочусь о лошади и подожду, когда вернется хозяин.

Уходят.

Фа-цун (входит, говорит). Я – монах Фа-цун, ученик настоятеля монастыря Пуцзюсы Фа-бэня. Сегодня учитель ушел собирать милостыню, а мне велел остаться в монастыре. Если кто-нибудь будет разыскивать настоятеля, я запишу и доложу учителю. Я вижу, там, под главными воротами, кто-то идет.

Чжан (входит, говорит). Вот я и дошел!

Чжан и Фа-цун видят друг друга.

Фа-цун (говорит). Откуда прибыл уважаемый гость?

Чжан (говорит). Услыхав о вашей обители, я приехал из Сило, чтобы поклониться изображениям Будды и засвидетельствовать почтение вашему наставнику. Осмелюсь спросить, дома ли настоятель?

Фа-цун (говорит). Учителя в монастыре сейчас нет, а я – всего лишь его ученик, скромный монах Фа-цун. Прошу вас, сударь, пройти в комнату для гостей, отведать чаю.

Чжан (говорит). Если настоятеля нет, чая не нужно. Я буду рад, если хэшан возьмет на себя труд показать мне монастырь.

Фа-цун (говорит). Я беру ключи, отпираю зал Будды, звонницу, двор пагоды, храм архатов, монастырскую кухню. Пока вы осматриваете все это, может быть, и учитель вернется.

Чжан (говорит). Какие прекрасные строения! (Поет.)

На мотив «Барабан в деревенском ямыне».

Прежде на залу со статуей Будды

я обращаю свой взор.

Дальше по этим ступеням схожу я

вниз, на монашеский двор.

Кухню на западе вижу,

В северной части молельня,

Звонница высится над головой.

Кельи монахов пройдя,

Пагоду я огибаю,

По галерее иду круговой.

Мною архат ни один не пропущен,

Всем бодхисатвам молюсь на коленях,

всем поклоняюсь святым.

Ин-ин (входит вместе с Хун-нян; в руках у нее цветок; говорит). Хун-нян, пойдем поиграем в зале Будды.

Чжан (увидел их, поет).

Раз приходящая в пять поколений

Дева с прекрасным лицом

вдруг появилась пред взором моим.

На мотив «В годы Юань-хэ».

Не часто приходится

встретить подобное чудо,

Как эта невиданной прелести дева,

которую вижу отсюда.

В глазах помутилось, не чувствую тела,

во рту застревают слова,

Душа отлетела и где-то

парит от меня вдалеке.

Опущенных плеч ароматом она

навеки пленяет меня,

Лишь раз улыбнувшись,

подкинув цветок на руке.

На мотив «Красавица на коне».

В чертоги бессмертных попал я,

на небо ушедших от зла?

О, мог ли я знать, что в обители этой

увижу бессмертную фею?

Совсем как у феи серьезно лицо,

и так же она весела,

И так же в прическе ее

изумруд зеленеет.

На мотив «Лучше, чем тыква-горлянка».

Брови, достойные царских дворцов,

сходны с луной молодой.

К самым вискам

тянутся брови дугой.

Ин-ин (говорит). Ты видишь, Хун-нян?

Тихие-тихие кельи кругом,

здесь не бывает никто.

Эти ступени, покрытые мхом,

от лепестков покраснели.

Чжан (говорит). Я умру! (Поет.)

Первой не смеет ни слова сказать, —

так боязлива, скромна.

Губы раскрылись, как алые вишни,

Зубы белеют, как тонкая яшма.

Раньше, чем вымолвит слово,

думает долго она.

На тот же мотив.

Кажется мне, будто в чаще цветов

иволга песню поет.

Только шагнет —

сердце сожмется мое.

Мягко сгибается, словно танцуя,

стан ее тонкий, красивый,

Девичий стан и упругий, и стройный,

Стан удивительно гибкий и нежный,

Словно под ветром

вечером ветви у ивы.

Хун-нян (говорит). Там кто-то есть, пойдем домой, сестрица.

Ин-ин, оглядываясь на Чжана, уходит.

Чжан (говорит). Хэшан! Откуда здесь появилась Гуаньинь?

Фа-цун (говорит). Не говори чепухи. Это дочь первого министра Цуя, наместника в Хэчжуне.

Чжан (говорит). И в мире может быть девушка такой небесной, неповторимой красоты? Одним этим маленьким ножкам нет цены, не говоря уж об остальном.

Фа-цун (говорит). Она там, так далеко, а ты здесь. На ней длинная юбка – как же ты узнал, что ее ноги малы?

Чжан (говорит). Иди, иди сюда, Фа-цун! Ты спрашиваешь, как я узнал? Смотри! (Поет.)

На мотив «Цветы во внутреннем дворике».

Не будь такой мягкой дорожка,

где эти опали цветы,

То даже таких неглубоких

следов не увидел бы ты.

И если бы не были чувства видны

в глазах ее, в самых углах,

Тогда бы следы

про ее рассказали мечты.

Я вижу, как тихо

Идет эта девушка

к двери, покрытой резьбою.

И шаг ее каждый

ее удаляет от нас,

Но вот обернулась —

я вижу лицо молодое.

Я, юноша Чжан,

с ее чарами сладить не смог.

Вернулася фея

в свой чистый небесный приют.

Я вижу, кружится над ивами

в воздухе пух, как дымок,

Одно только слышу я —

птицы повсюду поют.

На мотив «Листья ивы».

За нею ворота закрылись —

я видел, как в дворике груша цветет.

Стена побеленная, вверх поднимаясь,

ушла в синеву, в небосвод.

На небо ропщу я: по воле его

лишился приятного дня.

Я думал развлечься чуть-чуть,

Но в плен забрала ты меня.

О девушка! Зачем ты меня заставляешь

Терзаться под гнетом

сомнений, наполнивших грудь?

Фа-цун (говорит). Чего ты мечешься, ведь дочь хэчжунского наместника уже далеко.

Чжан (поет).

На мотив «Вьющаяся травка».

Все глуше подвески из яшмы звенят,

Один остается духов аромат.

Под ветром восточным на тополе гибком

тончайшие нити висят.

Летит паутина на персика цвет,

его лепестки зацепила.

Лицо ее – нежный фужуна цветок —

за жемчугом полога скрылось.

По-твоему, это – покойного ныне

вельможи хэчжунского дочь,

По-моему – с южных морей Гуаньинь,

где в водах луна отразилась.

(Говорит.)

Уже десять лет не хотелось ему

увидеть лицо государя,

С тех пор как поверил любимой своей,

постигшей ошибки людей.

Я тоже не поеду в столицу держать экзамены! (Смотрит на Фа-цуна, говорит.) Осмелюсь побеспокоить хэшана просьбой сообщить настоятелю, что, если он согласится сдать мне хотя бы полкельи, чтобы я с утра до вечера мог изучать классические книги и историю, для меня это было бы лучше, чем суета постоялого двора. Я уплачу столько, сколько у вас обычно платят. Завтра я приду. (Поет.)

Заключительная ария

Смотрю, как голодный, туда я,

Слюну понапрасну глотая.

До завтра все будут о ней мои думы,

до мозга костей проникая.

Она, уходя, обратила ко мне

осенние волны очей, —

Да что говорить обо мне!

Ведь даже железного идола мысли

помчались бы следом за ней!

В свой дворик она удалилась, —

Там пышно на иве цветы распустились.

Полдневное солнце в зените стоит,

у пагоды тень округлилась,

Я вижу повсюду

сиянье весенних лучей.

Когда эта девушка снова здесь будет,

При ней превратится в Улинский источник

обитель священная Будды!

(Уходит.)

Действие второе

Старая госпожа (входит, говорит). Позавчера настоятель взял деньги на поминание покойного супруга, но еще ничего мне не сообщил. Пошлю-ка я Хун-нян, пусть спросит у него, когда все будет готово для поминального обряда, велит все приготовить получше, а потом принесет мне ответ. (Уходит.)

Настоятель (входит, говорит). Я – старый монах Фа-бэнь, настоятель монастыря Пуцзюсы. Монастырь этот построен государыней Цзэ-тянь. Потом он был разрушен, восстановил же его первый министр Цуй. Ныне госпожа Цуй с семьей везет гроб с его телом в Болин, но путь опасен, и она укрылась в западном флигеле нашего монастыря. Когда дорога будет свободна, она поедет в Болин, чтобы похоронить мужа. Старая госпожа бережлива во всем, управляет домом строго, никто не осмелится покривить перед ней душой. Вчера я ходил собирать милостыню и не знаю, приходил ли ко мне кто-нибудь. (Зовет Фа-цуна.)

Фа-цун (входит, говорит). Вчера один сюцай, приехавший из Сило, приходил засвидетельствовать почтение моему учителю. Но учителя не было, и он ушел.

Настоятель (говорит). Выйди за главные ворота и, если он появится, доложи об этом мне.

Чжан (входит, говорит). Я вчера увидал эту девушку, и мне все время кажется, что она на меня смотрит. Сегодня я пришел просить настоятеля сдать мне келью, чтобы я мог с утра до вечера изучать классические и исторические сочинения. Если же я встречу эту девушку, то нагляжусь досыта. (Поет.)

На мотив «Белая бабочка».

О хэшан Фа-цун, ты меня удержал, —

За это смертельной обидою я

навеки к тебе воспылал.

Из всех ваших келий каморки одной

мне лишь половина нужна,

Но чтобы я видел проклятые двери,

смотрел, куда скрылась она.

Похитить курения,

яшму украсть я не в силах,

Так пусть приготовятся очи мои

следить неустанно за милой.

На мотив «Опьяняющий ветер весенний».

Читая о том, кто лицо набелил,

я прямо сгорал со стыда.

Что брови жене своей муж подводил,

поверить не мог никогда.

Сегодня же юноша пылкий увидел

ту девушку с нежной душой,

И сердце болит,

полно безысходной тоской,

Я полон тоской!

И в душу страдание входит тайком,

И очи бесцельно блуждают кругом,

И нет уж спокойствия в сердце моем.

Чжан видит Фа-цуна.

Фа-цун (говорит). Учитель как раз спрашивал о вас, сударь. Подождите немного, я доложу ему.

Настоятель входит, видит Чжана.

Чжан (говорит). О, это настоящий хэшан! (Поет.)

На мотив «Встречаю святого гостя».

Будто бы иней

лежит у него на висках,

Голову снег покрывает.

Как у ребенка лицо, —

Видно, что с детства

нужды и заботы не знает.

Полный достоинства вид,

Голос приятно звучит.

Только сияния нет над его головой, —

Был бы он точно

сошедший с иконы святой.

Настоятель (говорит). Прошу вас в комнату для гостей. Вчера меня не было, и я не мог принять вас. Надеюсь, вы меня извините.

Чжан (говорит). Я давно уже слышал о доброй славе почтенного хэшана и хотел припасть к вашим стопам, послушать ваши поучения. Случилось так, что вчера вас не было, но сегодня я вас увидел и счастлив на всю жизнь.

Настоятель (говорит). Где жили ваши предки? Осмелюсь ли спросить ваше имя и фамилию? Что привело вас сюда?

Чжан (говорит). Моя фамилия Чжан, имя Гун, второе имя Цзюнь-жуй. (Поет.)

На мотив «Цветы граната».

Пусть учитель вопросы о жизни моей

задает мне один за другим.

Я подробно отвечу на каждый вопрос,

свою душу открою пред ним.

Родом я из Сило, – там родные края,

Но по землям чужим долго странствовал я,

Был мне домом недолго Сянъян.

А покойный отец мой, министр двора,

с громким именем был человек.

Заболев, когда было ему пятьдесят,

этот мир он оставил навек.

Настоятель (говорит). После того как ваш покойный батюшка оставил этот мир, вы, верно, получили наследство?

Чжан (поет).

Был он всю свою жизнь неподкупен и прям,

никогда не кривил он душой,

Потому-то и беден сейчас его сын

и карман его сына пустой.

Настоятель (говорит). Я вижу, ваш батюшка служил просто и мудро.

Чжан (поет).

На мотив «Сражающиеся перепела».

В нем ясность ума

воедино слилась с простотой, —

Так осенью ветер прохладный

встречается с ясной луной.

Настоятель (говорит). Путь ваш, сударь, сейчас, конечно, идет в столицу, на экзамены?

Чжан (поет).

Чиновником стать не хочу я сейчас,

Лишь мудрое слово

я жажду услышать от вас.

(Говорит.)

Я пришел сюда только для того, чтобы поклониться настоятелю. Могу ли я пуститься в дорогу, не отблагодарив вас подарком? (Поет.)

Какие у бедного сюцая мысли? —

он вечно с бумагой вдвоем.

И денег, конечно,

немного в кармане моем.

Пусть даже повторите

вы пересуды молвы,

Но тяжесть подарка

в руках своих взвесите вы.

(Говорит.)

Спешу сообщить вам, что у меня есть один лян серебра. Я отдаю его на нужды вашего храма, чтобы хоть как-нибудь выразить мое почтение к вам. Пусть вы посмеетесь над таким скромным подношением, но я буду счастлив, если вы оставите его у себя.

Настоятель (говорит). Как это можно, сударь, ведь вы – наш гость.

Чжан (говорит). Это – пустяк, недостойный упоминания, денег этих достанет как раз на то, чтобы побеседовать за чашкой чая. (Поет.)

Только для вас и пришел я в обитель.

Нужно ли быть таким скромным, учитель?

Настоятель (говорит). Но я никак не могу этого принять.

Чжан (поет).

Денег таких

и на хворост всегда не хватало,

Даже на постную пищу их мало,

Выпить же чаю – достанет, пожалуй.

(Смотрит на Фа-цуна, говорит.) Этот лян серебра – совсем небогатый подарок. (Поет.)

Пусть даже платья покрой моего

станете вы порицать,

Лишь бы послушать святого отца, —

Буду я хэшанов ваших и вас

помнить всю жизнь до конца!

Настоятель (говорит). Вы, сударь, вероятно, хотите о чем-нибудь попросить меня?

Чжан (говорит). Осмелюсь изложить вам покорнейшую просьбу: из-за вечной суеты постоялого двора мне трудно весь день изучать книги. Я хочу снять у вас комнату и с утра до вечера слушать вас. Платить за месяц буду сколько вам угодно.

Настоятель (говорит). У нас в монастыре есть несколько комнат, пусть господин выберет сам.

Чжан (поет).

На тот же мотив.

Жить не хочу

возле кухни обители вашей,

Храма аскетов не надобно мне.

Лучше подальше от южной террасы

И от восточной стены в стороне.

Где у вас западный флигель построен,

Есть боковые каморки

за галереей большою, —

Там и хотел бы я жить.

Настоятель (говорит). Нет, нет! Может быть, вы хотите поселиться вместе со мною?

Чжан (смеясь, говорит). Что вы! Как это можно! (Поет.)

Я вас прошу, настоятель почтенный,

вовсе об этом забыть.

Хун-нян (входит, говорит). Хозяйка послала меня спросить у настоятеля, когда будет готово поминание, и я сразу же отправилась, чтобы все осмотреть и принести ей ответ. (Видит настоятеля.) Желаю долгого счастья настоятелю! Госпожа послала меня спросить у вас, когда будет готово поминание по первому министру, затем все осмотреть и принести ей ответ.

Чжан (говорит про себя). О, какая девушка! (Поет.)

На мотив «Снимаю рубашку».

Подражает она

важным людям и в каждом движенье

точна.

Все взяла у господ

и ничуть в подражанье своем не смешна.

Настоятеля встретив,

глубокий поклон отдала,

Алый рот приоткрыв,

свое дело тотчас изложила она.

На мотив «Сяо Лянчжоу».

Девушки милой

подкрашены щеки умело.

В платье изящном, траурном, белом.

Умные, ясные глазки такие

встретишь не часто у нас.

Смотрит сюда, притаясь.

Чжана окинула

быстрым движением глаз.

На тот же мотив.

Если бы с барышней этой служанки

брачное ложе я мог разделить,

Я б не заставил

служанку постели стелить.

Барышню стал бы тогда умолять,

Стал бы упрашивать мать;

Пусть не была бы

хозяйка согласна со мной, —

Вольную я

написал бы своею рукой.

Настоятель (говорит). Пятнадцатого числа второго месяца можно будет поминать первого министра.

Хун-нян (говорит). Я вместе с настоятелем схожу в зал Будды, понаблюдаю за приготовлениями, а потом доложу хозяйке.

Настоятель (говорит). Прошу вас, сударь, немного посидеть, я схожу со служанкой и скоро вернусь.

Чжан (говорит). Зачем же оставлять меня? А что, если я пройдусь вместе с вами?

Настоятель (говорит). Так пойдемте вместе.

Чжан (говорит). Пусть служанка идет первая, а я пойду сразу за вами.

Настоятель (говорит). Какой вежливый сюцай!

Чжан (говорит). Смею ли я сказать вам несколько слов?

Настоятель (говорит). Говорите, не стесняйтесь.

Чжан (поет).

На мотив «Троекратная удача».

Служанки из этого дома

изящный и тонкий наряд

Не может к себе не привлечь

почтенного пастыря взгляд.

Настоятель (говорит). Я ушел от мира, как же может быть такое?

Чжан (говорит). А если нет? (Поет.)

Тогда почему же я видел сейчас,

как лысина ваша блестела

И в ней отразился

служанки наряд снежно-белый?

Настоятель (говорит). Что вы говорите, сударь! Хорошо еще, что служанка уже далеко и не может услышать, а то что бы она подумала!

Xун-нян входит в зал Будды.

Чжан (поет).

На мотив «Аудиенция у Сына Неба».

Проходя по большой галерее,

Завести ее в келью скорее, —

Это небом дано.

Что нам этого в мире милее!

(Говорит.)

Мы стоим перед дверью. Входите первый.

Настоятель (рассердившись, говорит). Сударь, неужели не преступно перед святой дверью говорить речи, столь не сходные с учением древних государей? И потом мне так много лет, разве я могу заниматься подобными делами?

Чжан (поет).

Как я вас рассердил

и каким показался мужланом!

(Говорит.)

Если это не так, оставим этот разговор. (Поет.)

Но ведь так докучает

все время быть танским Сань-цзаном,

неудивительно, что я усомнился в вас.

Видно, очень богат этот дом,

А прислуги мужской не заметил я в нем,

И прислали служанку

сюда разузнать обо всем.

Настоятель (говорит). Старая госпожа очень строго управляет домом, и ни один мужчина ни по какому делу туда не входит.

Чжан (в сторону). А этот плешивый дурак хитро говорит! (Поет.)

От меня ты услышал прямые слова,

Наклонилась упрямо

и крепко боднула твоя голова!

Настоятель (говорит, обращаясь к Хун-нян). К отправлению обряда все в храме уже готово. Пятнадцатого числа прошу госпожу и барышню прийти и зажечь курения.

Чжан (спрашивает). По какому поводу?

Настоятель (говорит). Это дочь первого министра, исполняя свой дочерний долг, выражает благодарность матери и отцу. Кроме того, скоро последний день траура по первому министру, и устраиваются поминки по случаю снятия траурных одежд.

Чжан (плача, говорит).

«Увы, мой отец, увы, моя мать!

Меня вы родили на горе и труд…

Хочу вам за ваши заботы воздать,

Безбрежны они, как небесная гладь».

Эта барышня – единственная дочь, и какое благодарное у нее сердце! А я несколько лет скитался по воле волн и ветра и после того, как отец и мать оставили этот мир, не сжег им в жертву даже сотни бумажных монет. Надеясь на ваше милосердие, почтенный хэшан, я уже приготовил пять тысяч цяней. Как бы мне внести свою долю в этот обряд и помянуть своих родителей? Если об этом узнает старая госпожа, надеюсь, она не будет противиться тому, чтобы я выразил свои сыновние чувства.

Настоятель (говорит). Фа-цун, пусть этот господин внесет свою долю.

Чжан (потихоньку спрашивает у Фа-цуна). А эта барышня завтра будет здесь?

Фа-цун (говорит). Дело-то касается ее родителей, как же она может не прийти?

Чжан (в сторону). Пусть же эти пять тысяч цяней найдут себе хорошее применение. (Поет.)

На мотив «Кругом тишина».

В небе и здесь, на земле, меж людей,

Видеть Ин-ин я хочу, —

чтó мне в молитве твоей!

Буду я чувствовать – рядом стоит

Греющий ладан и мягкий нефрит!

Если же к ней прикоснусь я рукой,

Сразу уменьшится

пропасть меж нею и мной!

Настоятель (говорит). Идите все в комнату для гостей, выпейте чаю.

Приходят в комнату для гостей.

Чжан (говорит). Я отлучусь на минутку. (Выходит, говорит.) Служанка должна выйти сюда. Подожду ее здесь и расспрошу.

Хун-нян (прощается с настоятелем, говорит). Я не буду пить чай: боюсь, хозяйка удивится, что я запоздала с ответом. (Выходит.)

Чжан (идет навстречу Хун-нян, почтительно кланяется, говорит). Низкий поклон тебе!

Хун-нян (говорит). Долгое счастье вам, сударь!

Чжан (говорит). Не служанка ли ты барышни Ин-ин?

Хун-нян (говорит). Да, это я. А к чему вы спрашиваете?

Чжан (говорит). Моя фамилия Чжан, имя Гун, второе имя Цзюнь-жуй, родом я из Сило, мне только что исполнилось двадцать три года, я родился семнадцатого числа первого месяца и еще не женат.

Хун-нян (говорит). Кто вас спрашивает об этом?

Чжан (говорит). Осмелюсь спросить, часто ли барышня выходит погулять?

Хун-нян (говорит сердито). Сударь, вы ученый, благородный человек. Мэн-цзы говорит: «Приличие в том, чтобы женщина и мужчина при встрече не соприкасались». Ведь благородный человек,

Идя бахчой,

не сгибается туфли поправить,

Шапку под сливой

не тронет рукой никогда.

Неужели вам неизвестны слова: «Не соблюдая приличий, не смотри; не соблюдая приличий, не слушай; не соблюдая приличий, не говори; не соблюдая приличий, не двигайся». Моя хозяйка очень строго управляет домом, она тверда и чиста, как снег и иней. У нее, как говорится, «в доме нет даже мальчика пяти чи ростом, чтобы смотреть за воротами». Если вам исполнилось лет двенадцать—тринадцать, то без особого зова вы не посмеете проникнуть во внутренние покои. В былые дни Ин-ин тайком выходила из женской части дома. Хозяйка проведала об этом, велела ей явиться на родительский суд и попрекала так: «Ты – девушка, а выходишь без спросу из женской половины. Неужели тебе не будет стыдно, если повстречаешь гостя или молодого монаха?» Ин-ин тут же поклонилась и ответила: «С сегодняшнего дня я стану совсем другой и не посмею вам перечить». Что же будет со служанкой, если хозяйка так обошлась с родной дочерью? Вы, сударь, изучили пути древних правителей, почитаете правила Чжоу-гуна. Для чего же вы старались, если не применяете их к самому себе? Служанка еще может простить вас, но, узнай об этом хозяйка, дело не кончится так просто. Отныне спрашивайте только то, что можно, и не говорите несуразицы, если спросить не о чем. (Уходит.)

Чжан (говорит). Она сразу сокрушила все мои надежды. (Поет.)

На мотив «Повсюду дозоры».

Я слушал служанку —

встревожилось сердце от строгих речей.

Печаль за весь день

скопилась у грустно сведенных бровей.

Сказала Хун-нян:

Хозяйка как иней чиста и как снег холодна, —

В покои никто не проникнет,

пока не покличет она.

Но если припомнить,

что сердце Ин-ин трепетать

Заставила строгостью старая мать,

Зачем же тогда, уходя,

она обернулась назад,

Зачем же меня поразил

случайно оброненный взгляд?

И сразу мне в грудь

проникла глубоко любовь,

Тоска изнутри меня гложет.

Я нынче любимую девушку встретил —

и как я тоскую о ней!

Я в прошлом рождении с трещиной свечку

зажег перед Буддой, быть может.

Придет ли пора, когда ты меня

поддержишь своею рукою,

Когда надо мной

ты сжалишься всею душою

И очи твои

тепло и заботу не скроют?

На мотив «Резвится дитя».

Далеки были прежде свиданья в Ушани,

словно синего неба края.

Эти встречи в Ушани все дальше теперь

после речи, что выслушал я.

И хотя мое тело

стоит в круговой галерее,

Но душа далеко

улетела отсюда за нею.

Одинокий, чужой,

я хотел бы войти в ее тайные грезы,

Только страшно, что матушка может

догадаться о чувстве моем.

Мать боится, что дочери сердце

загорится весенним огнем.

Она злится,

увидевши иволгу с другом,

Ей досадно,

коль бабочек белых увидит вдвоем.

Пятая ария от конца

Барышня так молода,

Но непреклонна душой.

Если бы мог я,

приблизившись к девушке той,

Словно Хэ-лан,

ее белым, как пудра, лицом поразить

Иль, как Хань Шоу,

украдкой духи от нее получить, —

Стал бы супругом, и мог бы ее я ласкать

И не страшила бы

девушку грозная мать.

Четвертая ария от конца

Матушка все уж решила,

Видно, напрасны мечты,

Что с красотою Ин-ин

сходен талантами ты.

Нечего думать, что брови жене

я подведу, как Чжан Шан,

Что проведу я весенние дни,

как их провел Юань-лан.

Не похвалюсь я никак,

Будто бы рядом с твоими

строгостью, речью, уменьем, осанкой

Блещут мои

ласка, сердечность, почтительность, такт.

Третья ария от конца

Вспомню, как брови слегка подвела,

Щеки припудрила тонко она,

Помнится тонкая яшма —

шеи ее белизна,

Юбка зеленая с вышитым фениксом,

ножки, как лотос златой,

Красная кофта с луанем из золота,

пальцы – бамбук молодой.

Мне против воли приходит на ум,

Будто бы ты уронила

нежность и прелесть свою,

Я ж подобрал, и меня одолели

многие тысячи дум.

(Говорит.)

Но я забыл проститься с настоятелем. (Видит настоятеля.) Осмелюсь спросить у святого отца: где будет мое жилище?

Настоятель (говорит). В западном флигеле возле двора пагоды есть комната, очень тихая. Там вам, сударь, будет покойно. Комната уже прибрана, и вы можете перебраться в нее в любое время.

Чжан (говорит). Тогда я возвращаюсь на постоялый двор и сразу же переезжаю к вам.

Настоятель (говорит). Ну что же, я пойду готовить себе пищу, а вы переселяйтесь непременно. (Уходит.)

Чжан (говорит). В суете постоялого двора еще можно было как-то забыться, но как же я буду тосковать, переселившись в тишину монастыря! (Поет.)

Вторая ария от конца

В тихом, глубоком дворе

Будет постель холодна.

Полог качнется, у книг возле лампы

тень моя будет видна.

Правда, душа получила сегодня

все, что хотела она,

Все же тоску не смогу превозмочь я

в долгие ночи без сна.

Лягу в постель, но никак не засну,

Счет потеряю

стонам протяжным и вздохам коротким,

Тысячи раз

и подушку взобью и постель поверну.

Заключительная ария

Цветок говорящий

не больше стыдлив, чем она.

С ней нежностью спорит

душистая яшма одна.

При встрече не мог ничего я найти

подобного ей красотой,

Я мог только стиснуть ладони и зубы

и думать о ней об одной.

(Уходит.)

Действие третье

Ин-ин (входит, говорит). Матушка послала Хун-нян к настоятелю, но та, негодница, еще не пришла и ничего не рассказала мне.

Хун-нян (входит, говорит). Я принесла ответ хозяйке, а теперь иду к барышне, чтобы все ей рассказать.

Ин-ин (говорит). Тебя посылали к настоятелю узнать, когда будет поминание?

Хун-нян (говорит). Только что я снесла ответ хозяйке, а теперь и барышне отвечу. Пятнадцатого числа второго месяца хозяйку и тебя, сестрица, приглашают зажигать курения. (Смеется.) Ты знаешь, сестрица, я тебе расскажу смешную историю. Тот сюцай, которого мы вчера видели в монастыре, сегодня опять был в комнате для гостей. Он вышел наружу первым, дождался Хун-нян, поклонился низко-низко и сказал: «Моя фамилия Чжан, имя Гун, второе имя Цзюнь-жуй, родом я из Сило, мне двадцать три года, родился я семнадцатого числа первого месяца и еще не женат». Я спросила его, сестрица, зачем он это говорит, а он опять: «Не служанка ли ты барышни Ин-ин? Часто ли барышня выходит?» Я оборвала его и ушла. Чего ему надо, сестрица, я так и не поняла. Ну, есть же в мире такие дурачки!

Ин-ин (смеясь, говорит). Не нужно говорить об этом матушке, Хун-нян! Уже стемнело, приготовь молитвенный столик, и пойдем в сад зажигать курения.

Уходят.

Чжан (входит, говорит). Я переселился в монастырь и живу возле самого западного флигеля. От хэшанов я узнал, что барышня каждый вечер зажигает в саду курения. Сад этот примыкает к нашему монастырю. Если только барышня выйдет сегодня, я дождусь ее у угла стены, возле камня с озера Тайху, и досыта нагляжусь на нее. Все монахи в обеих галереях уже спят. Ночь глубока, люди заснули, месяц сияет, ветер свежеет. Какая чудесная погода! Можно сказать:

В келье для гостя рассеянно слушал

речи монаха святого;

Грустно на западный флигель гляжу я,

месяца свет воспеваю.

(Поет.)

На мотив «Сражающиеся перепела».

На яшмовом небе пылинки не видно,

На Млечном Пути все темней и темней.

Проходит луна по просторам небесным,

Темно во дворе от цветочных теней.

В ее рукава пробирается холод,

И чистое сердце трепещет у ней.

Внимательно слушаю, ухо склоняю,

Неслышной ногой осторожно ступаю.

В ночи непроглядной, в тиши и молчанье,

Я жду притаившись, таюсь в ожиданье.

На мотив «Багряные цветы».

Жду обаяние, жду красоту,

Нежность, изящество жду я один,

Девушку-иволгу жду я – Ин-ин.

Слышно, как пробили первую стражу.

Что же никто не идет до сих пор?

Вот на заветный ступаю я двор.

Если бы ту, что тоской меня мучит,

я повстречал в круговой галерее,

Если бы крепко обняться мне с нею,

Я бы спросил: почему

видимся редко, но часто в разлуке

С легкою тенью встречаюсь твоею?

Ин-ин (входит вместе с Хун-нян, говорит). Открой боковую дверь и вынеси молитвенный столик.

Чжан (поет).

На мотив «Золотистые листья банана».

Чу, слышу я вдруг,

как скрипнула дверь боковая.

Вот ветер пронесся, цветов аромат

из сада ко мне навевая.

На цыпочки став,

с нее не спускаю я глаз, —

Сейчас я черты ее вижу яснее,

чем встретив ее в первый раз!

Ин-ин (говорит). Хун-нян, перенеси молитвенный столик поближе к камню с озера Тайху.

Чжан (смотрит на нее, говорит).

Я думал, что можно насытить свой взор

чудесной ее красотой,

Но было бы легче взлететь на луну,

в Холодный просторный дворец.

Смотрю на ее нежное лицо, на обрисовывающееся под одеждой тело. Опустились ароматные рукава – она не говорит ни слова, недвижна тонкая юбка – она молчит. Она похожа на сянлинских фей, склонившихся на красную дверцу храма Шуня. Она словно Хэн-э из яшмовых зал, появившаяся легкой тенью в лунных дворцах. Какая чудесная девушка! (Поет.)

На мотив «Шутливый напев».

Понял я только теперь,

как изящна ее красота:

Словно Хэн-э во дворце на луне,

девушка эта чиста.

Как она тихо, неслышно идет

этой душистой тропой!

Можно подумать, что трудно ступать

маленькой ножке такой.

Эта прелестная девушка

так бесконечно мила, —

Кто удивится, что душу мою

прелесть ее завлекла!

Ин-ин (говорит). Подай мне курения!

Чжан (говорит). Послушаю, о чем барышня будет молиться!

Ин-ин (говорит). Зажигая эту свечу, я прошу, чтобы мой покойный отец поскорее поселился на небесах. Зажигая эту свечу, я прошу, чтобы моя старая мать была спокойна и не знала забот. Зажигая эту свечу… (Умолкает.)

Хун-нян (говорит). Сестрица зажгла эту свечу, но ничего не сказала, так я скажу вместо нее. Я хочу, чтобы моя сестрица поскорее нашла себе мужа и взяла с собой Хун-нян!

Ин-ин (дважды кланяется, говорит).

Множество в сердце таится моем

мыслей, терзающих душу, —

Все мои мысли хочу я излить

в этих глубоких поклонах.

(Продолжительно вздыхает.)

Чжан (говорит). Барышня склонилась на ограду и тяжко вздыхает, словно у нее есть мысли, не дающие ей покоя. (Поет.)

На мотив «Персик краснеет».

Глубокая ночь. По пустому двору

плывет ароматный дымок.

Висит он, как полог,

восточный притих ветерок.

Окончив молитву, склонилась она

к ограде, согнутой дугой,

Вздохнула и раз и другой.

Сияние полной луны в вышине —

как зеркало в небе висит.

Ни облачка нет, ни тумана, —

Курений дымок и дыханье людей

Одни застилают

природы пленительный вид.

(Говорит.)

Хотя я и не Сыма Сян-жу, но барышня, по-моему, думает то же, что думала Чжао Вэнь-цзюнь. Я громко прочту четверостишие и посмотрю, что она будет делать. (Декламирует.)

Сиянье луны

струится, струится в ночи,

Темнеют цветы,

спокойна, спокойна весна.

Но как я могу

смотреть на сиянье и тень, —

Не вижу я той,

что сходна с луною одна.

Ин-ин (говорит). Кто-то возле угла стены читает стихи.

Хун-нян (говорит). Это голос того самого двадцатитрехлетнего и еще не женатого дурачка.

Ин-ин (говорит). Какие свежие стихи! И я сложу стихотворение на те же рифмы.

Хун-нян (говорит). Что-то вы вдвоем насочиняете!

Ин-ин (декламирует).

Я в женских покоях

давно одиноко грущу,

Без пользы проходит

душистая эта весна.

И вот я внимаю

тому, кто читает стихи.

Меня пожалей ты,

я тяжко вздыхаю одна.

Чжан (говорит). Как быстро она ответила! (Поет.)

На мотив «Плешивый монах».

Однажды взглянув, на лице у нее

нашел я мученье мое,

Но я и не думал о редком уме,

таящемся в сердце ее.

Стихам моим новым раздался в ответ

звучавший согласием стих,

Я слушал строку за строкой,

И повесть о мыслях твоих

Послышалась в них.

На мотив «Властитель лекарства бессмертия».

И стихов ее строки просты,

И мотивы легки и чисты,

Как подходит тебе твое детское имя:

называешься иволгой ты.

Если души едины у нас

И увидим друг друга сейчас,

Если будет она за стеной отвечать,

пока свет озарит небосклон,

Я поверю словам:

«Кто умом одарен, тому с древних времен

мил, кто тоже умом одарен».

(Говорит.)

Подойду-ка я поближе, посмотрю, что она скажет. (Поет.)

На мотив «Рябой парень».

Поднял я полы одежды,

чтобы направиться к ней.

Ин-ин смотрит на него.

Вот, улыбаясь, навстречу

лицо обратила свое.

Только Хун-нян не смягчилась,

сердце не стало нежней,

Следуя строго наказу,

остерегает ее…

Хун-нян (говорит). Там кто-то есть, сестрица. Пойдем домой, как бы хозяйка не разгневалась.

Ин-ин уходит, оглядываясь.

Чжан (поет).

На тот же мотив.

Слышу я вдруг голоса звук,

все встрепенулось вокруг.

Вот зашумели в ночи

птицы взлетающей крылья,

Ветки с цветами дрожат,

тени цветов заходили,

И лепестки, опадая,

снова дорожку закрыли.

(Говорит.)

Ты ушла, но что ты прикажешь делать мне? (Поет.)

На мотив «Стрекочет кузнечик».

На холодной росе,

бирюзою блестящей на зелени мхов,

Блики яркой луны

загорелись, разбитые тенью цветов.

Для чего ты меня в свете белого дня

без конца заставляла страдать?

Я всю ночь вспоминать тебя буду опять!

На мотив «Равнина на востоке».

Полог спустился за ней,

Двери за нею закрылись.

Только успел я

к ней обратиться без слов,

Сразу со мною

молча она согласилась.

Ветер свежеет, сияет луна,

пробили стражу вторую.

Вместе с Ин-ин я тоскую:

Счастья она лишена,

я на судьбу негодую.

На мотив «Повисли пушинки на хлопке».

Пора бы домой отыскать мне дорогу

И больше в пустынном дворе не стоять.

Качнулись от ветра вершины бамбука,

Охвачена тучкой Ковша рукоять.

Увы!

Вот так же сегодня меня, словно тучка,

охватит страданье опять,

И если не сжалишься ты надо мной,

чего я могу ожидать?

Я, правда, сочувствие мог

в глазах у тебя прочитать,

И наши сердца без единого слова

сумели друг друга понять.

(Говорит.)

Разве сегодня сон сможет сомкнуть мне очи! (Поет.)

На мотив «Глупый всегда тороплив».

Бирюзовым мерцает огнем

мой светильник пред самым лицом,

Веет свежим в лицо холодком

ветхий полог в жилище моем.

Чуть мерцает светильник сквозь мрак,

Только сон не приходит никак.

Ветер злой за окном завывает, шумит,

сквозь окно прорывается он,

Раздается оконной бумаги

беспрерывный докучливый стон.

Никого не увижу я рядом со мной,

Одеялом укутан, объят тишиной, —

Если ты истукан, то и ты

будешь тронут моею тоской.

На тот же мотив.

И роптать не могу я сейчас,

и тоска моя не унялась,

И спокойно не в силах сидеть,

и сомкнуть не могу своих глаз.

День придет – и у нас

будет тоже расшитый цветами экран,

Будет полог, спустившийся, словно туман,

Будет тихая ночь, все кругом замолчат,

С нами море и горы союз заключат.

Мы с тобой поздравленья получим тогда,

Поздравлений парчовый узор

будет связан, как мы, навсегда,

Будем дивного счастья полны мы с тобою,

И для нас для двоих засияет весна

в наших брачных узорных покоях.

Заключительная ария

Прошел только день —

стезя моя стала ясна.

Одною строфой

мне все разъяснила она.

Теперь мне не грезится двор государя,

и слава меня не влечет,

Отныне я только тебя ожидаю

в том месте, где персик цветет.

(Уходит.)

Действие четвертое

Настоятель (входит с Фа-цуном, говорит). Сегодня пятнадцатое число второго месяца. Начинаем обряд поминания. Вели монахам играть на ритуальных инструментах. Пригласи госпожу и барышню зажигать курения; если же госпожа еще не вышла, пусть первым зажжет курения господин Чжан. На вопросы госпожи отвечайте, что он – мой родственник.

Чжан (входит, говорит). Сегодня пятнадцатое число второго месяца. Хэшан позвал меня зажигать курения, и я спешу в храм. (Поет.)

На мотив «Свежая вода».

Будды святой монастырь озарен

полной высокой луной.

Над бирюзовою крышей

куполом дым поднялся голубой.

Дым благовоний

сливается с облаком в небе,

Рокот молитвы —

словно на море прибой.

Тени от флагов взвиваются ввысь,

Все прихожане

сюда на молитву сошлись.

На мотив «Внимаю, оставив седло».

Звенят колокольчики, бьет барабан,

И эхо от них раздается в углах,

как вешний раскатистый гром,

А колокол гулкий и Будды труба

Гудят, как под бурею сосен вершины,

омытые вешним дождем.

Не может осмелиться старый монах

стучаться в ворота вельможи:

Одна лишь Хун-нян за узорным окном,

как видно, докладывать может.

Возрадуйтесь, очи

того, чьи надежды разбиты, —

Должны вы сегодня

смотреть, пока будете сыты.

(Чжан видит настоятеля.)

Настоятель (говорит). Сударь, зажигайте курения первым. Если же старая госпожа спросит, кто вы, отвечайте, что вы – мой родственник.

Чжан (зажигает курения, поет).

На мотив «Опьянен весенним ветром».

Я молюсь, чтобы долгие, долгие дни

прожил тот, кто сегодня живет,

А умершие в небе

не знали трудов и забот.

Чтобы предки усопшие

вечный узнали покой,

Я склоняюсь пред Буддой, законом, монахом —

перед веры основой тройной.

И еще я свечу зажигаю

с затаенной молитвой одной:

Чтобы очень жестокой Хун-нян не была,

Чтоб хозяйка ее не была так грозна,

Чтоб собака цепная не так была зла.

О Будда!

Нашей встречей и нашим согласием тайным

ты воздай за молитву сполна!

Старая госпожа (входит вместе с Ин-ин, говорит). Настоятель приглашает нас зажигать курения. Идем, дочка!

Чжан (видит их, смотрит на Фа-цуна, говорит). Сказать тебе откровенно, она – богиня, сошедшая с неба!

Фа-цун (говорит). Этот студент уже два раза так говорил.

Чжан (поет).

На мотив «Упавший дикий гусь».

С неба лазурного

сходит прелестная фея.

Верно, ее

звал я молитвой своею.

Полон тоскою,

полон страданием я —

Рушится царство,

рушится город пред нею!

На мотив «Победная песня».

Уста у нее

как спелые вишни алеют,

А носик припудренный

розовой яшмы нежнее.

Как груши цветок,

лицом и бела и нежна,

И станом она,

как ива, легка и стройна.

Изящна, чиста,

Лицо озаряет

пленившая всех красота,

Стройна и нежна,

И подлинной прелести

вся воплощенье она.

Настоятель (говорит). Разрешит ли госпожа ничтожному монаху сказать несколько слов? У меня есть скромный родственник, сюцай, весь поглощенный учением. После смерти родителей он не имел возможности их отблагодарить. «Разрешите мне внести в поминки свою долю, – попросил он меня, – я хочу поклониться отцу и матери». Я сразу же согласился, но боюсь, что вы, сударыня, сочтете это провинностью.

Старая госпожа (говорит). Родственники настоятеля – мои родственники. Позовите его, я хочу на него посмотреть.

Чжан кланяется старой госпоже. Монахи смотрят на Ин-ин и посмеиваются.

Чжан (поет).

На мотив «Заносчивый вид».

О преклонных годах

позабыл наш почтенный учитель,

На помосте святом,

не сводя с нее взора, сидит.

С глупым видом глядит знаменитый монах,

возглавляющий эту обитель,

И от этого взгляда, как медный котел,

голова у Фа-цуна звенит.

На мотив «Сладкий источник».

Старых и юных, изящных и грубых,

Большее скопище разных людей

Вряд ли бывает

в шумную ночь Фонарей.

Ты, моя прелесть, мученье мое,

Встретиться взглядом со мною не хочешь.

Смотрят украдкой сюда

слезой омраченные очи.

На мотив «Сломанная ветка корицы».

Меня этот взгляд повергает в смятенье,

Я рану глубокую в сердце несу.

Мне слышится плач твой – как иволги голос

меж стройных деревьев в лесу,

И вижу я слезы – как ветка

с цветов отряхнула росу.

Учитель почтенный

молитву свою позабыл,

Боясь, что видна благосклонность его,

поспешно лицо свое скрыл.

По цину ударить

монах забывает в смятенье,

И сердце у служки горит,

что должен добавить куренья.

От ветра колеблется пламя свечей,

Кружатся курения облаком белым.

А я все смотрю и смотрю на Ин-ин.

Куренья иссякли, свеча догорела…

Настоятель (говорит). Ветер задул светильник.

Чжан (говорит). Сейчас я добуду огня и зажгу курения.

Ин-ин (говорит, обращаясь к Хун-нян). Этот студент все время суетится. (Поет.)

На мотив «Цветы на парче».

Мне так нравится облик его,

Как весна, дышит свежестью он.

Наделен он сметливым умом,

Мир талантом его покорен.

Закрутился на сотни ладов,

переходит вперед и назад.

Верно, он перед нами

хочет ловкость свою показать.

Хун-нян (говорит). По-моему, этот студент… (Поет.)

На тот же мотив.

Когда вечером стало темно

И наутро, при свете дневном,

Не давая покоя,

сегодня шумел за окном.

Видно, он, когда вечер пришел,

возле книжного полога лег,

Но вздыхал без конца

и дождаться рассвета не мог.

Чжан (говорит). Как внимательно смотрит на меня барышня! (Поет.)

На мотив «Флейта из бирюзовой яшмы».

Туго любовь твои брови свела.

Сердца заботы,

видно, и ты поняла.

В сердце запало печали зерно.

Я догадался,

чтό затаило оно,

Страха, смятенья полно.

Мерно, удар за ударом,

звуки юньбаня звенят.

Слышно, как громко монах говорит,

Служки пронзительный голос звучит.

Не забирайте

счастье мое у меня!

Настоятель и монахи посмеиваются, играют на ритуальных инструментах. Настоятель звонит в колокольчик, на коленях читает молитву, сжигает бумажные деньги.

Настоятель (говорит). Уже рассвело. Прошу вас, сударыня, и вас, барышня, вернуться домой.

Чжан (говорит). Хорошо бы встретиться здесь с нею еще раз. Но разве такие встречи насытят меня? (Поет.)

На мотив «Утки-неразлучницы».

Душой наделен я – но, кажется мне,

бездушною я увлечен.

«Горячее чувство волнует меня —

бесчувствием я огорчен».

Не знал я покоя всю ночь напролет.

Скрывается месяц с небес,

Разносится звон колокольный,

Петух на рассвете поет.

Они возвещают, что скоро отсюда

моя дорогая уйдет.

Обряд поминания

кончился вместе с зарею.

С двора монастырского

люди уходят толпою.

Спокойно они разошлись по домам,

А я суетился,

не знал до рассвета покоя.

Все уходят.

Хop (поет).

Заключение на мотив «Стрекочет кузнечик».

Ты затмила луну,

пристыдила цветы красотою своей,

И едва, как косой,

не скосила ты всех – стариков и детей.

В ЭТОЙ ЧАСТИ ГОВОРИТСЯ:

Как мать Ин-ин

пустила дочку погулять,

Как Цуй Ин-ин

куренья жгла порой ночною.

ПОЛНОЕ НАЗВАНИЕ ЭТОЙ ЧАСТИ:

Как шла Хун-нян

узнать о сроке поминанья,

Как Чжан Цзюнь-жуй

в монастыре не знал покоя.

Конец первой части

Часть вторая

Как Цуй Ин-ин внимала ночью звукам циня

Действие первое

Сунь Фэй-ху (входит, представляется зрителям). Моя фамилия Сунь, имя – Бяо, второе имя – Фэй-ху. Ныне, когда на престоле Дэ-цзун, государь династии Тан, в Поднебесной нет порядка. Из-за того, что главный полководец Дин Вэнь-я не умеет управлять армией, я отделился от него и во главе пятитысячного войска овладел Хэцяо. Сегодня я узнал, что у Ин-ин, дочери покойного первого министра Цуй Цзюэ, черные сходящиеся брови, а с лица веет весенней свежестью, словно от лотоса. Ее облик – как у тех, которые «разрушают города и рушат царства»; лицо у нее – как у Си-цзы и Тай Чжэнь. Люди видели ее в округе Хэчжун, в монастыре Пуцзюсы. И вот у меня в сердце родилась мысль: сейчас, когда столько воюют, да еще главный полководец никуда не годится, какой мне толк одному оставаться бескорыстным? Высшие и низшие во всем моем войске! Слушайте мой приказ! Всем людям взять в рот палочки, взнуздать коней и немедленно вступить в Хэчжун! Если я заполучу в жены барышню Ин-ин, исполнится желание всей моей жизни.

Настоятель Фа-бэнь (входит в смятении). Сунь Фэй-ху и с ним пять тысяч разбойников внезапно окружили монастырь, бьют в гонги и барабаны, машут знаменами и кричат, желая получить барышню Ин-ин в жены Сунь Фэй-ху. Здесь нельзя допустить ошибку, и я спешу уведомить старую госпожу. (Уходит.)

Старая госпожа (входит в смятении, говорит). Что теперь делать? Мы вместе с настоятелем пойдем в покои дочери и там посоветуемся. (Уходит.)

Ин-ин (входит вместе с Хун-нян, говорит). С тех пор как я увидела господина Чжана, душа моя рвется ему навстречу, мысли безрадостны, я почти не притрагиваюсь к еде и питью. Сердце мое болит в разлуке, а тут еще конец весны, и я совсем лишилась покоя!

В дивных, исполненных чувства стихах, —

нежность к луне полуночной;

Тихо опавших безмолвных цветов

ропот на ветер восточный.

(Поет.)

На мотив «Песня о Ганьчжоу».

Я все больше худею, объята тоской,

Я таю свои раны, страдаю душой —

Как мне сладить теперь с уходящей весной?

И одежда моя мне теперь широка —

Как же долго еще по ночам

убивать меня будет тоска?

Ветерок, расстелив благовонный дымок,

занавеской играет моей,

Дождь шумит, ударяя по груши цветам

в глубине, у закрытых дверей.

Я безмолвно стою,

опершись о резные перила,

И смотрю все туда, куда скрылся мой милый.

На мотив «Дракон, мутящий воду».

Рдеет покров облетевших цветов,

«Вихрем взметает, тоску нагоняя,

ветер стада лепестков».

Возле пруда сон рассеялся мой,

Я у ограды прощаюсь с весной.

Бабочек легкой пыльцою покрытые,

с ивы пушинки летят,

Ласточки с глиной цветов облетевших

взяли в гнездо аромат.

Грусти весенней пора коротка,

нити на ивах длинны.

Нет человека, что был меж цветов,

неба края лишь видны.

Нет аромата

в цветочной пыльце золотой,

Силы утрачены

грустной моею душой.

Хун-нян (говорит). Что-то ты невесела, сестрица! Я надушу твое одеяло, поспи немного.

Ин-ин (поет).

На мотив «Полевой сверчок».

На узорном ковре на меня холодком

одеяло узорное веет.

Ты не трать на него

ароматных духов орхидеи:

Изведешь на него все духи орхидеи,

я согреться и тут не сумею!

Во вчерашнюю ночь эти «строки в мешке»

увлекли меня очень легко,

А сегодня из «яшмовых зал» человек

от меня далеко-далеко.

И присесть не дает беспокойство во мне,

И забыться никак не могу я во сне.

Я на холм поднимаюсь,

но радость все так же далёко,

И бесцельно брожу я в тоске одинокой,

И любовью полна,

словно в сон погружаюсь глубокий.

На мотив «Радость Поднебесной».

Ах, Хун-нян!

Лягу ль вздремнуть я на шелк цзяосяо,

что на подушке моей,

Выйду ли я погулять из дверей, —

Рядом со мной

милый все время как тень.

Хун-нян (говорит). Это не касается Хун-нян, мне хозяйка велела только одно: быть все время с сестрицей.

Ин-ин (говорит). Моя матушка, конечно, не могла этого предвидеть. (Поет.)

Лишь охранять

приказала меня ночь и день.

Быть все со мною

верной служанке не лень.

Матушка строгая

держит меня как в плену:

Лишь бы прилично вела себя дочка, —

цель она видит одну.

Хун-нян (говорит). Ты, сестрица, никогда раньше не бывала так неласкова со мной. С тех пор как ты увидела этого студента, сердце твое как будто лишилось покоя. Почему бы это?

Ин-ин (поет).

На мотив «Ночжа».

Раньше было: чужого увижу когда,

Я сама не своя от стыда;

Если гостя случалось в дому повстречать,

От стесненья не знала, где стать.

Но едва только он повстречался со мной,

Сразу стал мне он словно родной,

И на рифмы его

из услышанных ночью стихов

Мой созвучный ответ был тотчас же готов.

На мотив «Сорока ступила на ветку».

Как согласны все строки на диво,

Как в них каждое слово правдиво!

Больше значат стихи про ночную луну,

Чем узора слова на платке в старину.

Кто бы мог до него

протянуть мою тонкую нить,

О заботе моей

за восточной стеной возвестить!

На мотив «Вьющаяся травка».

Я все про ученость его вспоминаю —

Он ею наполнен до края.

Лицо привлекает своей чистотой,

весь облик его величав,

Душа покоряет своей теплотой,

влечет своей мягкостью нрав.

Нежданно стихи, что прочел он тогда,

в душе утвердились моей.

Он учился так, что, как говорится,

«Однажды его сочинений слова

как звезды Ковша засияют», —

Видно, не зря

«Учась, десять лет у окна своего

совсем он не видел людей».

Пантомима. Сунь Фэй-ху входит с войском, окружает монастырь, уходит с войском.

Солдат (кричит за сценой). Люди в монастыре, слушайте! Если вы в течение трех дней вышлете Ин-ин в жены нашему начальнику, то все будет улажено миром. Но если пройдет три дня и она не будет нам выдана, мы сожжем вашу обитель, а всех монахов и мирян казним. В живых не оставим никого!

Старая госпожа и настоятель вместе входят, стучат в дверь.

Хун-нян (посмотрев, говорит). Сестрица, там у дверей хозяйка и настоятель.

Ин-ин встречает их.

Старая госпожа (говорит). Знаешь ли ты, что случилось, дитя мое? Сегодня пять тысяч разбойников во главе с Сунь Фэй-ху окружили монастырь; говорят, что у тебя черные сросшиеся брови, что лицо твое, как лотос, веет весенней свежестью, что ты похожа на Тай-чжэнь, «крушившую царства и города». Они хотят взять тебя в плен и сделать женой своего главаря. Что же теперь делать, дочка?

Ин-ин (поет).

На мотив «Запись о главном».

Покидает душа мое тело от страха,

Предвещают мне скорую гибель слова,

Не осушат струящихся слез рукава.

Не пойти я туда не могу,

и не в силах туда я пойти —

И вперед и назад мне закрыты пути.

Так куда же теперь нам бежать от беды,

где опору средь близких искать?

Но не могут спастись сирота и вдова,

одинокие дочка и мать.

Может быть, мой усопший отец —

это самый счастливый из нас.

Барабанов военных разносится гром,

он высокое небо потряс.

Словно тучи, войска нас теснят и теснят,

Ливнем сыплется частая поступь солдат.

На тот же мотив.

Разнеслась же молва – как глупы те слова,

Будто брови мои и прямы, и черны,

От лица будто веет дыханьем весны!

Если б я, как Тай-чжэнь,

могла страны крушить и крушить города,

Верно, триста монахов спасла бы тогда!

А пять тысяч злодеев скосила бы вмиг,

не оставила даже корней, —

Ведь они позабыли о семьях своих

и утратили верность стране.

И народ они грабят простой,

нагоняя бесчинствами страх,

И поджечь угрожают обитель они,

что подобна дворцам в небесах.

Я жалею, что нету на них Чжугэ Ляна,

Чтобы стан их спалить, как на склонах Бована.

Старая госпожа (говорит). Мне уже шестьдесят лет, и жить осталось недолго. Но как быть с дочкой, которая так молода и еще не служила мужу?

Ин-ин (говорит). Дочь ваша думает вот что: можно спасти жизнь всей семьи, если отдать меня в жены этому молодчику.

Старая госпожа (плачет, говорит). У нас в семье не бывало мужчин, преступивших закон, и женщин, вторично вышедших замуж. Как же я могу подарить тебя разбойнику? Ведь от этого весь наш род покроется позором!

Настоятель (говорит). Пойдемте вместе в зал для молений, спросим у монахов и мирян, что они думают. А потом мы с вами обсудим, как лучше поступить.

Вместе идут в зал для молений.

Старая госпожа (говорит). А ты что думаешь, дочка?

Ин-ин (говорит). Лучше отдать меня разбойнику. Этим я сделаю сразу пять добрых дел. (Поет.)

На мотив «Во внутреннем дворике».

Во-первых, почтенную мать

грабителям я не предам;

Злодеям не дам, во-вторых,

в золу обратить этот храм;

Избавивши, в-третьих, обитель от бед,

покой возвращу я монахам;

В-четвертых, не дам

потревожить отцовского праха;

А в-пятых, хотя

Хуань-лан еще мальчик у нас…

Хуань-лан (перебивает). Ну что там обо мне говорить!

Ин-ин (поет).

Нельзя, чтоб фамилии Цуй

последний потомок угас.

Неужто Ин-ин

сегодня себя пожалеет

И даст всех монахов в крови утопить

забывшим про совесть злодеям;

Неужто позволит,

чтоб эта обитель сгорела

И с пылью дорог

смешалось отцовское тело.

И даст, чтоб навек

угас, прекратился наш род,

И милости может

забыть материнских забот?

На мотив «Листья ивы».

Увы! Может отпрыск последний

погибнуть в семье нашей скоро,

А если злодею служить соглашусь,

свой род я покрою позором.

Уж лучше на шею накину я шелк

и с жизнью расстанусь своею,

А гроб с моим телом потом

Отправите этим злодеям, —

Быть может, от бед

я смертью избавлю наш дом.

На мотив «Песня молодости».

Матушка!

Все об Ин-ин

скажут: была она дочкой дурной.

Добрым словам

разве захочет поверить чужой?

Матушка!

Нужно ли так сожалеть об Ин-ин? —

Стоит пожертвовать жизнью одной.

Но у вашей дочки есть еще один план!

Кто бы он ни был – пусть будет любой,

Только способный на подвиг герой,

Что уничтожить сумеет злодеев,

Замыслы злые по ветру рассеяв, —

Пусть породнится он с нашей семьею

Так же, как Цинь сочеталася с Цзинь.

Рада я всею душою

Зваться женою героя!

Старая госпожа (говорит). Этот план гораздо лучше. Хотя это и не очень подходит для нашего дома, но это все-таки достойнее, чем твоя гибель среди разбойников. Почтенный настоятель, объявите всем в зале для молений: кто найдет способ отогнать разбойников – будь то монах или мирянин, – получит в жены Ин-ин и богатое приданое.

Настоятель объявляет. Пауза.

Чжан (входит, ударяет в ладони). Я придумал способ отогнать злодеев. Почему не спросить меня об этом? (Видит старую госпожу.)

Настоятель (говорит). Это тот самый сюцай, которого я позавчера приводил с собой и представлял вам.

Старая госпожа (говорит). В чем же заключается ваш план?

Чжан (говорит). Когда обещают большую награду, всегда отыщется храбрец. Если ясно, за что наградят и за что накажут, то план непременно удастся.

Ин-ин (говорит в сторону). Я бы хотела, чтобы злодеев отогнал этот студент!

Старая госпожа (говорит). Пусть он изложит свой план вам, настоятель, и, если он действительно сможет отогнать разбойников, барышня станет его женой.

Чжан (говорит). В таком случае, чтобы моя женушка не перепугалась, я прошу ее пройти к себе в спальню, а после этого я изложу свой план.

Старая госпожа (говорит). Барышня и Хун-нян, уйдите!

Ин-ин (говорит, обращаясь к Хун-нян). Кто бы подумал, что этот студент будет таким заботливым! (Поет.)

Заключительная ария

За жизни свои все монахи дрожат,

Никто из семьи не поможет мне в горе,

Меня лишь студент, никому не знакомый,

избавить готов от позора.

Не будет он зря, словно книжник ученый,

пустые вести разговоры,

Сумеет он всех – и безвинных и грешных —

избавить от гибели скорой.

Хоть мне он совсем не родня,

Не может в беде он покинуть меня.

Посмотрим же, – может быть, ныне

нам сюцай успех принесет,

Быть может, увидим

«Доклад про военный поход»,

Письмом наведет он на варваров страх.

О господин Чжан!

Хочу, чтобы кончиком кисти поверг ты

пять тысяч злодеев во прах!

(Уходит.)

Сецзы

Старая госпожа (говорит). Так какой же у вас план?

Чжан (говорит). К исполнению моего плана нужно прежде всего привлечь настоятеля.

Настоятель (говорит). Но я монах и убивать никого не могу. Прошу вас, сюцай, выбрать кого-нибудь другого.

Чжан (говорит). Не бойтесь, я вовсе не хочу, чтобы вы кого-нибудь убивали. Вы только выйдете и скажете злодеям: «Старая госпожа готова послать барышню к вашему начальнику и не делает этого только потому, что дочь ее носит траур по отцу. Будет очень жаль, если звон ваших гонгов и бой ваших барабанов напугают барышню до смерти. Ваш полководец хочет стать ее супругом, так пусть он отведет своих латников на расстояние полета стрелы. Через три дня траур кончится, траурные одежды будут сняты и заменены цветным платьем, будет приготовлено приданое и ваш начальник получит барышню в жены. Если же послать ее сразу, то ее траур может принести несчастье войску». Идите и скажите им это.

Настоятель (говорит). А что будет, когда эти три дня пройдут?

Чжан (говорит). Об этом я вам расскажу потом.

Настоятель оборачивается лицом к выходу за кулисы и зовет Сунь Фэй-ху.

Сунь Фэй-ху (входит с солдатами, говорит). Эй, скорее высылайте ко мне Ин-ин!

Настоятель (говорит). Не гневайтесь, полководец! Старая госпожа послала меня к вам на переговоры. (Повторяет сказанное Чжаном.)

Сунь Фэй-ху (говорит). Хорошо, пусть будет по-вашему. Но если через три дня вы не вышлете ее мне, то я всех вас перебью, никого в живых не оставлю. Ты передай старой госпоже мои слова: «Ваш добрый зятек зовет свою женушку!» (Уходит вместе с солдатами.)

Настоятель (говорит). Разбойники отступили, но если через три дня барышня не будет послана к ним, мы все умрем.

Чжан (говорит). У меня, недостойного, есть друг по имени Ду Цзюэ, прозвище его – Полководец на Белом коне. Он во главе стотысячного войска охраняет заставу Пугуань. Как только я пошлю ему письмо, он тотчас явится мне на выручку. Наша обитель удалена от заставы Пугуань на сорок ли. Письмо я уже написал, нужно только найти человека, который доставит его.

Настоятель (говорит). Если Полководец на Белом коне согласится прийти сюда, то нам нечего бояться Сунь Фэй-ху. Здесь у нас есть один послушник по имени Хуэй-мин, который только и знает, что пить вино да драться. Если принуждать его отправиться туда, то он ни за что не согласится, но стоит только его раздразнить – и он пойдет куда угодно.

Чжан (кричит). Нужно передать письмо генералу Ду! Кто решится это сделать? Кто решится это сделать?

Хуэй-мин (входит, поет).

На мотив «Привожу себя в порядок».

Не читаю я сутру

о лотосе вероученья

И правителя Лян

никогда наставлений не чтил.

С головы своей шапку монаха теряю,

Свою рясу с плеча я небрежно спустил.

Только мысли о битвах владеют

моим сердцем, утратившим страх,

И железный костыль с головою дракона

я сжимаю в обеих руках.

На мотив «Катится узорный мяч».

Ревностным в вере вовек не бываю

И про усердье в молитвах не знаю.

Если меня созерцанью предаться зовут,

Кажется мне безопасней

логово тигра, с драконами пруд.

Я монастырский устав не блюду,

Постную прочь унесите еду:

Есть овощные пампушки

я не давал, как монахи, обет —

Пусть мне пять тысяч злодеев

сварят, изжарят, спекут на обед.

В брюхо польется горячая кровь —

жажду мою утолит.

Сердцем живым из трепещущей груди

только и буду я сыт:

Пища нечистая мне не претит!

На мотив «Песня о болтуне».

Без мяса отвар, из тыквы лапша

и жидкая каша к тому же,

Соленые овощи, соевый сыр —

что может на свете быть хуже!

Пусть черной муки на пампушки отвесят

мне сто тысяч цзиней скорее,

Начинкой мясною в пампушки мои

возьму я пять тысяч злодеев.

И тут уж ошибки

не будет никак – о-го-го!

Не будет никак – о-го-го!

Не хватит муки – оставшийся фарш

и с солью я слопать сумею!

Настоятель (говорит). Сюцай Чжан посылает тебя с письмом в Пугуань. Хватит ли у тебя для этого смелости?

Хуэй-мин (поет).

На мотив «Если бы стать сюцаем».

Ты спросил: я, негодный, найду ль

в себе смелость,

чтобы в этот отправиться путь?

Я прошу, о учитель, с посланием этим

ты отправить меня не забудь.

Ты мне скажешь: повсюду на юг от Ковша

полководец Фэй-ху знаменит —

Да ведь этого парня разврат,

Вожделенье, которым горит,

Не могу и сказать, до чего мне претят!

Чжан (говорит). Ведь ты ушел от мира, как же ты можешь не читать сутры, не чтить наставления? Почему все время лезешь в драку?

Хуэй-мин (поет).

На мотив «Катится узорный мяч».

Речи по сутрам вести не умею,

От поучений всегда в стороне я.

Заново в сталь

оковал свой монашеский нож,

Посох железный начистил —

даже пылинки на нем не найдешь.

Будь то мирянин, монах ли святой,

Женщина или мужчина какой —

Все они, постным набив животы,

в кельи укроются, как дураки,

Дела им нет, что обитель

скоро охватят огня языки.

Только один есть ученый и воин

где-то за тысячу ли.

Это письмо я ему передам, —

скажет о бедах бумага, —

Страха не зная, он вспыхнет отвагой!

Чжан (говорит). А если разбойник не даст тебе пройти, что ты будешь делать?

Хуэй-мин (говорит). Это меня-то он не пропустит? Будь спокоен! (Поет.)

На мотив «Белый аист».

Пошлите-ка шраманов, чтобы поднять

заслон бунчуков и знамен,

Пусть палками бьют молодцы по котлам,

поднимут воинственный звон,

Монахов рядами

постройте, как будто на бой,

А я, словно гвоздь,

пройду через стан воровской!

На тот же мотив.

От тех, кто подальше, расчищу я путь,

железным ударив жезлом;

От тех, кто поближе, избавлюсь, взмахнув

своим монастырским ножом;

Кто мал – подлетит,

когда его двину ногой;

Высокий согнется,

как врежусь в живот головой.

На тот же мотив.

Я только взгляну – и от их голосов

морские взметнутся валы;

Я только их трону – от гомона их

дрожать будут камни скалы;

Ступлю – и от криков

качнется земля под ногой;

Ударю – от воплей

нарушится неба покой.

На мотив «Резвится дитя».

Я всегда был свиреп, я не знаю преград,

Я не ведаю дрожи, неведом мне страх,

Мне отвага дана —

не устану вовеки от драк.

Как железному, мне нипочем тумаки,

я всегда несгибаем и прям,

И не буду качаться я взад и вперед,

подражая траве и цветам.

Среди этих воров

будет ужасом каждый объят, —

Если нож или меч занесен у меня,

Перед кем своего поверну я коня?

На тот же мотив.

Я лишь твердых ищу, мягкотелых бегу,

Ем лишь горькое, сладкого есть не могу.

Ты задумал жениться? —

я знать не желаю о том,

Но коль эту орду полководец твой Ду

не отгонит копьем и мечом,

Коли зря поручился почтеннейший Чжан

за свободу красотки сейчас,

Если речь моя – ложь,

если после надую я вас,

Если только все эти слова мои – вздор,

Пусть покроет меня небывалый позор!

(Говорит.)

Давайте же письмо и ждите вестей. (Поет.)

Заключительная ария

Пусть гром барабанов

мне бурей проложит дорогу,

Пусть клич ваш взовьется,

мощь Будды призвав на подмогу.

Поймете вы все, что такое герой,

туда посмотрев из-под шитого флага, —

Злодеев пять тысяч, но я и один

сумею сейчас сокрушить их отвагу.

(Уходит.)

Чжан (говорит). Теперь вы, сударыня, и вы, настоятель, можете быть спокойны. В день получения этого письма до нас обязательно дойдут добрые вести. Как говорится,

Очи увидят:

реют знамена вдали,

Уши услышат:

добрые вести пришли.

И, уж конечно, будет так:

Едва лишь успеет до места дойти

одно только это письмо,

Как тотчас на помощь сюда поспешат

пять тысяч героев-солдат.

Все уходят.

Генерал Ду (входит в сопровождении солдат, представляется зрителям).

Около рощи мы сушим одежду,

жаль только – тусклое солнце;

В водах пруда обмываем мы ноги, —

скверно, что рыбою пахнет.

Я – благородного корня цветок,

важных сановников сын;

Весь полосатый с рождения тигр,

военачальников внук.

Я родом из семьи Ду, зовут меня Цзюэ, второе имя – Цзюнь-ши, родина моя – Сило. В детстве мы с Чжан Чзюнь-жуем вместе изучали заветы Конфуция, но потом я оставил чиновничье поприще и стал военным. В тот год, когда я добился ученой степени на экзаменах для военных, мне пожаловали титул Полководца, Покоряющего Запад, и назначили на должность главнокомандующего. Под моим начальством стотысячное войско охраняет заставу Пугуань. От человека, приехавшего из Хэчжуна, я слышал, что брат мой Чжан Цзюнь-жуй живет сейчас в монастыре Пуцзюсы. Но меня повидать он не приехал. Тогда я послал к нему гонца с приглашением, но он и тут не явился – не знаю, что и подумать. Сегодня же я узнал, что Дин Вэнь-я забыл свои обязанности, не блюдет законов страны и грабит простой народ. Не зная еще, ложь это или правда, я пока не смею спешить с войском. Сунь-цзы говорит: «Обычный закон войны таков: полководец, получив приказ от государя, собирает войско, скликает народ; он не останавливается лагерем там, где все разорено; он соединяет войска там, где скрещиваются дороги, и не остается там, где нет ничего живого. Где его окружили, он замышляет хитрость; где приходит смерть, он сражается. Бывает, что дорога непроходима; бывает, что на войско нельзя нападать; бывает, что город нельзя штурмовать; бывает, что в местности нельзя сражаться; бывает, что приказ государя не получен. Поэтому только тот полководец, который проходит через эти девять превратностей с успехом, знает, как вести войну. Если же он руководит войском, не зная искусства девяти превратностей, то хотя бы он и постиг пять видов удобной местности, ему нельзя доверять людей». И вот я не тороплюсь поднять воинов в поход, потому что не знаю еще всех выгод местности, ее открытых и потайных пунктов, где можно внезапно появиться и где – скрыться. Вчера я выслал лазутчика, но донесения от него еще нет. Сегодня я воздвиг шатер в надежде, что если появится какой-нибудь повод для выступления в поход, то мне об этом доложат.

Воин входит, ведет монаха Хуэй-мина.

Хуэй-мин (говорит). Выйдя из монастыря Пуцзюсы, я в тот же день достиг заставы Пугуань и теперь направляюсь к полководцу Ду.

Солдат докладывает об этом.

Генерал (говорит). Пусть войдет.

Хуэй-мин (сложив ладони, кланяется, говорит). Я, недостойный монах, прибыл из монастыря Пуцзюсы. Сейчас у нас там Сунь Фэй-ху поднял мятеж и с пятитысячным войском осадил обитель, желая забрать себе в жены дочь покойного первого министра Цуя. Один постоялец по имени Чжан Цзюнь-жуй дал мне письмо, чтобы я, недостойный монах, почтительно доставил его под ваше знамя. Он просит генерала спасти обитель от нависшей беды.

Генерал (говорит). Дай сюда письмо.

Хуэй-мин вручает письмо.

Генерал (вскрывает письмо и читает). «Чжан Гун бьет челом и склоняется низко перед флагом названого брата, генерала и главнокомандующего. С тех пор как мне, ничтожному, во время пребывания в Сило пришлось удалиться от созерцания вашей мощи, жара и мороз сменялись несколько раз, и на много лет и месяцев врезалось в мое сердце сокровенное желание встретить доблестного! Вспоминая, как встарь мы на одной постели пережидали ненастье, я вздыхаю о том, что ныне мы у разных краев неба. Когда я скитался, в душе моей возникла тоска разлуки, которую не могли утешить перемены мест. Думая о том, как я, пребывая в бедности, десять лет питался травой и бежал от нужды в чужие края, завидовал я герою, который во главе ста тысяч отважных барсов обрел спокойствие на рубежах страны. Потому вести о вашем возвышении по воле неба, о том, что вы узрели предназначенное вам небесами, о вашей высокой доблести, побеждающей все, заставили меня, негодного, стремиться предстать пред ваше высокое лицо, надеяться на ваше высокое письмо, чтобы сердце мое утешилось. И вот я сообщаю: я, ваш младший брат, с тех пор как простился с семьей, все хочу навестить ваш шатер, чтобы выразить свои чувства, копившиеся несколько лет. Нежданно, когда я добрался до монастыря Пуцзюсы, что в округе Хэчжунфу, меня настигло такое несчастье, что я, как говорится, не могу даже собрать хвороста. Откуда-то взялся разбойник Сунь Фэй-ху с пятитысячным войском, он возжелал захватить дочь покойного первого министра Цуя. Положение в монастыре стало воистину чрезвычайно затруднительным. Жизнь вашего младшего брата тоже в опасности. Ежели только об этих событиях узнают при дворе государя, как вы уйдете от обвинений? Если генерал не отбросил еще старинных дружеских чувств, он отплатит Сыну Неба за его милости, подняв полк солдат, а также спасет находящийся в крайности народ. Хотя покойный первый министр уже за Девятью Истоками, но и там не канут в вечность доблести генерала. Я желал бы, чтобы генерал взором тигра окинул письмо и чтобы ваш младший брат мог с нетерпением ожидать приближения знамен. Так неблагоразумно докучая вам, я не могу побороть свой стыд! Почтительно умоляю вас прочесть внимательно мое послание. На этом кончаю.

Чжан Гун еще и еще склоняется в поклоне.

Писано во второй луне, дня шестнадцатого».

Генерал (говорит). Если все это так, пусть хэшан отправится в путь, а я скоро прибуду.

Хуэй-мин (говорит). Нужно спешить, генерал!

Генерал (говорит). Хоть и нет высочайшего указа войску выступать, но, когда полководец в армии, «бывает, что приказ государя не получен». Высшие и низшие в моем войске, слушайте мой приказ! Немедля отобрать пять тысяч солдат, всем людям взять в рот палочки, взнуздать коней, выступить в поход ночью и направиться к монастырю Пуцзюсы в округе Хэчжунфу на выручку господину Чжану!

Сунь Фэй-ху входит со своими солдатами. Сражение. Генерал и его солдаты на бамбуковых конях строятся в боевой порядок, хватают и вяжут разбойников. Уходят.

Старая госпожа (входит вместе с настоятелем и Чжаном, говорит). Уже два дня, как послано письмо, но вестей до сих пор нет никаких.

Чжан (говорит). За воротами обители слышатся воинственные клики и развеваются знамена. Должно быть, пришли войска моего старшего брата. (Видит генерала, подводит к нему старую госпожу, кланяется.)

Генерал (говорит). Я, Ду Цзюэ, не сумел вовремя защитить вас и заставил вас, сударыня, изведать страх. Буду рад, если вы не сочтете это за преступление.

Чжан (кланяется генералу, говорит). С тех пор как я расстался с моим старшим братом, я был лишен его наставлений. Сегодня же удостоился чести видеть вас – и словно солнце выглянуло из-за туч.

Старая госпожа (говорит). Вы, генерал, подарили мне и дочери жизнь; чем мы можем отблагодарить вас?

Генерал (говорит). Что вы! Что вы! Я только исполнил свой долг. Осмелюсь спросить моего брата, почему он не заглянул в мой шатер?

Чжан (говорит). Я хотел приехать, но занемог, не в силах был двинуться – и вот не выразил вам своего почтения. Ныне старая госпожа попала в трудное положение и объявила, что отогнавший разбойников получит в жены ее дочь. Потому-то ваш глупый брат и написал письмо с такой просьбой.

Генерал (говорит). Так здесь будет свадьба! Поздравляю, поздравляю!

Старая госпожа (говорит). Приготовьте угощение гостю!

Генерал (говорит). Не беспокойтесь! Еще не уничтожены остатки разбойничьей орды. Ваш покорный слуга пойдет ловить злодеев. Потом я приду взглянуть на своего брата. Эй, мои помощники! Идем казнить Сунь Фэй-ху!

Хватают разбойников.

Я хотел показать народу их отрубленные головы, но, выслушав подробный доклад, увидел, что виноват здесь Дин Вэнь-я, – это он всех распустил. Пожалуй, среди разбойников есть и такие, которые не бунтовали. Поэтому я приказываю дать главарю сто палок, а всех прочих возвратить на прежние места.

Сунь Фэн-ху поклоном выражает благодарность, уходит.

Генерал (говорит). Господин Чжан придумал средство отогнать разбойников, и ваш долг, сударыня, устроить теперь свадьбу. Если вы только не нарушите своего слова, то, как говорится, чистая дева выйдет за благородного мужа.

Старая госпожа (говорит). Боюсь, что моя дочь осрамится перед благородным мужем.

Чжан (говорит). Прошу генерала пожаловать на пир!

Генерал (говорит). Нет, я не буду на пире, я возвращаюсь в свою ставку. Заеду поздравить вас как-нибудь в другой раз.

Чжан (говорит). Не смею задерживать моего старшего брата, отнимать у него время от неустанных трудов.

Генерал ведет солдат к заставе Пугуань.

Солдаты (вместе декламируют).

Покинули кони обитель Пуцзю,

звенят стремена золотые;

Увидели люди проход Пугуань,

взвивается песнь боевая.

Уходят.

Старая госпожа (говорит). Вашу великую милость, сударь, мы никогда не забудем. Больше вы не уходите отсюда в монастырь, пошлите лишь слугу накормить коня и расположитесь на отдых в кабинете у нас в доме. Я уже обо всем распорядилась, переезжайте сюда сразу же. Завтра будет приготовлено скромное угощение, и я пошлю к вам с приглашением Хун-нян. Приходите непременно, тогда мы с вами побеседуем. (Уходит.)

Чжан (говорит). Как видно, всё теперь в руках настоятеля. (Говорит настоятелю.) Не знаете ли вы, как обстоит дело с моей свадьбой?

Настоятель (говорит). Уже решено, что Ин-ин выйдет за вас, сударь.

Когда бы не воры,

что нам угрожали пожаром,

То вам не пришлось бы

мечтать о любовных утехах.

(Уходит.)

Чжан (говорит). А я соберу свои вещи и выйду погулять в сад. (Уходит.)

Действие второе

Старая госпожа (входит, говорит). Сегодня приготовлено скромное угощение. В знак благодарности я приглашаю на него только одного господина Чжана. Я велю Хун-нян, чтобы она поспешила в кабинет позвать его, сказала ему, чтобы пришел непременно, и не принимала никаких отговорок. (Уходит.)

Чжан (входит, говорит). Вчера старая госпожа обещала прислать за мной Хун-нян, но я что-то никого не вижу. Я уже нарядился и жду ее. Мною истрачено куска два мыла, я сменил два ведра воды, начистил до блеска свою черную шапку, – что же не видно Хун-нян?

Хун-нян (входит, говорит). Хозяйка послала меня за господином Чжаном. Думаю, что, если бы не его чудесный план, вряд ли вся наша семья была бы сейчас жива. (Поет).

На мотив «Белая бабочка».

Пять тысяч злодеев, вся эта орда,

Как облачко легкое с ясных небес,

за миг сметена без следа.

Осталась живою вся наша семья,

от смерти она убежала.

Собрали бы мы даже пир на весь мир

почтить Чжан Цзюнь-жуя – и то будет

мало,

Не мог он сначала

добраться до цели желанной,

Но сваху одно небольшое письмо

ему заменило нежданно.

На мотив «Опьяняющий ветер весенний».

Куда как приятней на свадебный пир

явиться с почетом как зять,

Чем в западном флигеле

вместе с луной ожидать.

Подушка одна, одеяло плохое,

но если жена рядом с мужем,

Тогда он, конечно, забудет про стужу,

Забудет про стужу! —

Густой от треножника дым благовонный,

Чуть видно колышется полог узорный,

Ни звука за шелком оконным зеленым.

(Говорит.)

Вот я и пришла! (Поет.)

На мотив «Снимаю рубашку».

В этом месте укромном,

где нога человека ступала едва ли,

Мох покрыв бирюзовый,

прозрачные капли росы заблистали.

Я стою за окном —

кашля звуки послышались вдруг.

Хун-нян стучится в дверь.

Чжан (говорит). Кто там?

Хун-нян (говорит). Это я! (Поет.)

Его алые губы поспешно

на мой отзываются стук.

Чжан (говорит). Низкий поклон тебе!

Хун-нян (поет).

На мотив «Сяо Лянчжоу».

Руки сложил он поспешно,

меня церемонно встречая.

Долгого счастья вам, сударь, желаю!

Шапка из черного шелка начищена, —

прямо глаза ослепляет.

Чист его белый халат,

Яшмы узоры

на поясе желтом горят.

На тот же мотив.

Знаю: его красота,

строгий и чистый наряд

Нашу Ин-ин непременно пленят.

Взглянешь на это лицо —

видишь тотчас, что умен он.

Сердце мое непреклонно —

Он же при встрече

сразу сумел меня тронуть!

Чжан (говорит). Как говорится, «призовешь – и этим успокоишь». Прошу тебя зайти в кабинет, побеседуем там. С чем ты сюда пришла?

Хун-нян (говорит). Ваша покорная служанка получила строгий приказ от хозяйки пригласить вас, сударь, на угощение – выпить несколько бокалов вина. Приказано не принимать никаких отговорок.

Чжан (говорит). Сейчас же, сейчас же иду. Разреши спросить, будет ли на пиру сестрица Ин-ин?

Хун-нян (поет).

На мотив «Поднимаюсь в светлицу».

Я не успела сказать: «Приглашаю», —

Он уж поспешно «Иду» отвечает,

Если ж пред именем нашей Ин-ин

Слово «сестрица» студент добавляет,

Полны почтенья слова.

Ох, эти сюцаи! —

ты их поманишь едва,

Будто бы отдал

строгий приказ генерал,

Будто пять чувств у них кто-то вперед

шпорой и плетью погнал!

Чжан (говорит). По какому же поводу твоя хозяйка устраивает сегодня пир?

Хун-нян (поет).

На тот же мотив.

Первый из поводов – нет больше страха,

Из благодарности к вам – во-вторых.

Нет на пиру никого из соседей,

Нет на пиру никого из родных, —

Люди пусть думают все, что хотят,

Мы и монахов не звали,

вы лишь пойдете со мною:

Наша Ин-ин

вашею станет женою.

Чжан (говорит). Как я рад, если это так!

Хун-нян (поет).

Радость его пред грядущей судьбой

мир необъятный закроет!

Чжан (говорит). Я здесь в гостях, у меня нет зеркала. Позволь тебя побеспокоить – посмотри, всё ли у меня в порядке?

Хун-нян (поет).

На мотив «Дворик полон ароматом».

Ходит взад и вперед и на тень все глядит.

Видно, он от ученья лишился ума,

До того у него теперь глупенький вид!

Красоту наводя,

долго он провозился с собою,

Научился у мух

себя чистить, не зная покоя.

Он начистился так, что на нем все блестит,

и в глазах у меня зарябило,

А хождение важное взад и вперед

на зубах мне оскому набило!

Чжан (говорит). Что там твоя хозяйка приготовила? На какое угощение она зовет меня?

Хун-нян (поет).

В ожидании вас

стол к обеду и чаю накрыли,

Риса несколько шэнов,

в кладовой запасенных, помыли,

Чашек семь или восемь

овощей для обеда стушили.

Чжан (говорит). Мне вспомнилось сейчас, как я увидал барышню во дворе монастыря. Ведь я тогда не смел и думать, что смогу сочетаться с ней браком. Разве это не веление судьбы?

Хун-нян (говорит). Конечно, браки заключаются не людьми, а по воле неба. (Поет.)

На мотив «Троекратная удача».

Управишься с первым из дел —

управишься с сотнею дел.

Одно завершить не сумел —

и ста завершить не сумел.

Деревья и травы мы видим вокруг,

любви же у них не бывает.

(Говорит.)

И все же с древних времен говорят:

Ветвями обнялись

деревья, склонясь над водою;

Головки сплетают

цветущие лотосы в речке.

(Поет.)

И кажется, тоже

они свои судьбы сливают.

На мотив «Аудиенция у Сына Неба».

Он еще человек молодой,

Но тоску уж познал и утратил покой.

Он так чисто одет,

волей неба талантлив, умен,

Но так много ночей

одиночество стерпит ли он?

Коль душа человека любовью полна,

А красавица будет к нему холодна,

Что оставит ему,

кроме гибели верной, она?

Чжан (говорит). Скажи по правде, твоей барышне можно верить?

Хун-нян (поет).

Кто доверия не вызывает,

Кто неискренен чаще бывает —

Это каждый из вас

лично этою ночью узнает.

(Говорит.)

Я тебе дам совет. (Поет.)

На мотив «Кругом тишина».

Радости встретить сегодняшней ночи

Милая, нежная наша Ин-ин,

право, готова не очень.

Будешь с ней ласковей, будешь нежнее —

Гнездышко тут же совьете вы с нею.

Ты разгляди лишь свою дорогую —

Счастье любви,

верю, тебя не минует.

Чжан (говорит). Иди вперед, а я приберу в кабинете и поспешу следом. Только разреши спросить у тебя, что я там увижу?

Хун-нян (поет).

На мотив «Резвится дитя».

Там у нас вся земля, как багрянцем румян,

облетевшими скрыта цветами —

Вся природа на праздник надела наряд.

Мне хозяйка велела

немедля увидеться с вами.

И с отказом от вас

приходить не велела назад.

С парой вышитых уток под ясной луной

там готов золоченый шатер,

Там под ветром весенним павлины сидят —

на нефритовой ширме узор.

Музыканты готовы

согласно воспеть вашу радость:

Заливается флейта и щелкает бань,

Сэ звенит и разносятся шэна рулады.

Чжан (говорит). Но ведь я скитался только с книгами и мечом. У меня нет ничего для свадебного подарка, как же мне быть?

Хун-нян (поет).

Четвертая ария от конца

Свадебный дар пусть тебя не тревожит,

Свадьба и так у нас сладиться может,

Свадебный пир

мы приготовили тоже.

Множество фениксов ты оседлаешь,

взмоешь на них к небесам.

Ночью у звезд Пастуха и Ткачихи

будешь являться ты нам.

Ты про кручину забудь:

Тратить не надо

даже полниточки красной на свадьбу,

Чтобы наладил

ты до кончины свой жизненный путь.

Третья ария от конца

Всех ты врагов покарал,

Вызван тобой генерал —

Свадебным даром

подвиг твой нынче предстал.

В чем же причина, что наша Ин-ин

сразу пленилась тобой? —

В том, что сто тысяч бойцов Чжан Цзюнь-жуй

вызвал бы смело на бой!

Ум твой не знает преграды.

Скоро увидишь,

как изумрудами и жемчугами

Будет осыпан

книги учивший у тусклой лампады.

Вторая ария от конца

Мы не имеем родных,

Встреч вы с людьми не хотите —

От суеты

в эту бежали обитель.

Чжан (говорит). Будут ли еще гости?

Хун-нян (поет).

Гостем желанным один только вы

явитесь в этих стенах.

Не приглашен в этот день даже тот

самый бесстрастный монах.

Строгий хозяйки приказ:

Не принимать

никаких отговорок от светлости вашей,

Так что извольте

следом за мной отправляться тотчас!

Чжан (говорит). Так ступай вперед, а я скоро приду вслед за тобою.

Хун-нян (поет).

Заключительная ария

Я очень прошу:

не вздумайте скрыться от нас.

Хозяйка моя

дала такой строгий наказ.

Вы помните: лучше, чем вежливым быть,

немедля приказ исполнять, —

Так не заставляйте же вашу служанку

за вами являться опять!

(Уходит.)

Чжан (говорит). Хун-нян ушла. Я закрываю за нею дверь. А что, если я приду к старой госпоже и она мне скажет: «А, господин Чжан, это вы! Выпейте несколько кубков вина и идите с Ин-ин в спальню». И вот я войду в спальню, мы с Ин-ин снимем одежды и прильнем друг к другу, как пара фениксов, сольемся в радости, как рыба и вода, устремимся в полет в едином желании. Я увижу, как у нее упадет к ногам прическа-туча, как звезды заблещут в опущенных веках, увижу откинутый нежно-зеленый покров и уток, вышитых на узорных чулках. Как говорят в романах: «Вы не знаете, что случилось потом? – Тогда прочтите следующую главу». (Смеется, говорит.) Я завидую только доброму хэшану Фа-бэню:

Едва только первую

проповедь он произнес,

Как тотчас и думать

о чтении книг позабыл!

(Уходит.)

Действие третье

Старая госпожа (входит, накрывает на стол, говорит). Хун-нян ушла за господином Чжаном. Что ее так долго нет?

Хун-нян (входит, видит старую госпожу, говорит). Господин Чжан послал Хун-нян вперед, а сам скоро придет вслед за мной.

Чжан входит, видит старую госпожу, приветствует ее поклоном.

Старая госпожа (говорит). Если бы позавчера не было вас, сударь, разве мы увидели бы сегодняшний день? Вы, сударь, сохранили жизнь всей нашей семье. Я приготовила скромное угощение, которым, конечно, ни в коем случае не отблагодарю вас, нашего спасителя; но все же не относитесь к нему с презрением.

Чжан (говорит). Известно, что «весь народ доверяет тому, кому дали награду». Но ведь разбойники разгромлены благодаря вашей, сударыня, счастливой судьбе. Не приди генерал Ду – всем нам не миновать смерти. Все уже прошло, не стоит вспоминать об этом.

Старая госпожа (говорит). Дай вина! Прошу вас, сударь, до дна выпить этот кубок.

Чжан (говорит). «Когда старший жалует, младший не смеет отказаться».

Чжан берет вино, данное старой госпожой, выпивает кубок до дна.

Старая госпожа (говорит). Прошу вас сесть.

Чжан (говорит). Единственное, что будет приличным для меня, – это стоя прислуживать вам. Разве я смею сесть против вас, сударыня?

Старая госпожа (говорит). Неужели вы не знаете, что «исполнить приказ лучше, чем соблюсти вежливость?».

Чжан благодарит, садится.

Старая госпожа (говорит). Хун-нян, иди позови барышню, чтобы она могла выразить свое почтение господину Чжану!

Хун-нян (поворачивается к выходу за кулисы, зовет). Хозяйка во внутренних покоях принимает гостя, она зовет барышню.

Ин-ин (говорит за сценой). Мне что-то нездоровится, я не выйду.

Хун-нян (говорит). А ты знаешь, кто приглашен?

Ин-ин (говорит). Кто же?

Хун-нян (говорит). Господин Чжан!

Ин-ин (говорит). Господина Чжана я и больная должна встретить.

Ин-ин (входит, говорит).

Вся наша семья смогла избежать

угрозы, нависшей над ней,

Когда он письмо свое написал

всего в половину листка!

(Поет.)

На мотив «Пятикратное подношение».

И, кроме ученого Чжана,

немало знакомых у нас,

Но кто бы другой

нас всех от погибели спас?

Его угощение ждет,

И шэн свою песню поет.

Узорную тонкую дымку

И нежный цветов аромат

Мне ветер с востока

под шелковый полог несет.

Вся наша семья

от участи злой спасена, —

Воистину он уваженья достоин,

С почтением я его встретить должна.

На мотив «Свежая вода».

Я под окном бирюзового шелка

бабочек двух вышиваю.

Пыль ароматную пудры

с тонкого платья поспешно сметаю,

И осторожно,

вытянув кончики пальцев,

Я свое платье

цветком золотым украшаю.

Я б для другого с постели не встала,

Я бы лежала

и мяла узор одеяла.

Хун-нян (говорит). У тебя, сестрица, такая нежная кожа на лице, что дунь ветер – и она потрескается. Счастливчик же этот господин Чжан!

Ин-ин (поет).

На тот же мотив.

С этой притворщицей я говорю,

лживой, неискренней, льстивой!

Лишь от румян и прически

стало лицо мое нежным на диво.

Хун-нян (говорит). Тебе, сестрица, прямо небом дан вид настоящей жены.

Ин-ин (поет).

Стой в стороне

и не болтай чепухи,

Не распускай

свой язычок говорливый!

Знать бы, что Чжан будет счастлив, —

не скрою,

Даже готова

стать для него я женою!

Хун-нян (говорит). Обычно вы оба все убиваетесь, а сегодня что-то развеселились!

Ин-ин (поет).

На мотив «Высокое дерево».

Он все обо мне тосковал,

А я все о нем тосковала.

Сегодня тоска от нас

от обоих сбежала.

Обычай велит

за подарок подарком воздать,

И будет щедра моя добрая мать!

Хун-нян (говорит). Если в самом деле у барышни будет свадьба с господином Чжаном, то почему не устроен настоящий пир, почему не приглашены родственники и друзья? Почему приготовлено лишь небольшое угощение?

Ин-ин (говорит). Ты не понимаешь матушку, Хун-нян! (Поет.)

На мотив «В руках моих лютня и чжэн».

Не кичится товаром лежалым она,

И за скверный товар

не нужна ей двойная цена.

Он, конечно, сумел всех злодеев смирить,

Но и нашей семье

нужно что-то иметь, чтобы дальше

прожить.

Ты же, верно, подумала: «Как

Без расходов она заключит этот брак?»

Но ведь это не так!

Просто матушка верит не очень ему,

изучив человеческий род,

И боится, что он на приманку идет.

Чжан (говорит). Я выйду на минутку. (Выходит, пытается увидеть Ин-ин.)

Ин-ин (поет).

На мотив «Встречаю годы Сюань-хэ».

Я маленькой ножкой за полог у двери

ступаю тихонько, несмело.

Едва лишь кругом оглядеться успела,

Как встретился взор мой с очами того,

кому моя песня понятна, —

В испуге я тотчас бросаюсь обратно,

Бросаюсь обратно!

Чжан встречает Ин-ин.

Старая госпожа (говорит). Подойди, дочка, поклонись своему старшему брату!

Чжан (в сторону, говорит). Это что еще за новости?

Ин-ин (говорит). Ах, матушка изменила свое решение!

Хун-нян (говорит). Опять они начнут помирать от тоски!

Ин-ин (поет).

На мотив «Упавший дикий гусь».

Я замираю,

члены сковал мои страх,

Умер протест

на онемевших устах,

Мысли смешались —

что возразить я могу?

Кровь не течет

в омертвевших ногах и руках!

На мотив «Победная песня».

Кто мог ожидать,

что хитрая старая мать

Прикажет Ин-ин

как брата его принимать?

Напрасно вода

поднималась у моста Ланьцяо,

Во храме мой гнев

пожаром готов запылать.

Холодной водой

Уснувшего карпа

мгновенно нарушен покой.

Нахлынули думы,

И брови мои

тотчас же сомкнулись угрюмо.

Старая госпожа (говорит). Хун-нян, посмотри, согрелось ли вино. Пусть барышня поднесет кубок своему старшему брату.

Ин-ин (поет).

На мотив «Сладкий источник».

Долу склонилась моя голова,

Бабочки-брови тоской сведены,

Сердца удары я слышу едва.

Что же при встрече

не льются рекою слова?

Светлые очи померкли мои,

Тяжкий из уст вырывается вздох —

Я победить свою скорбь не могла,

Можно узнать по лицу,

что на душе воцаряется мгла.

Ин-ин берет вино, старая госпожа приглашает Чжана выпить.

Чжан (говорит). Этого я выпить не смогу.

Ин-ин (говорит). Хун-нян, возьми кубок, поднеси ему вместо меня. (Поет.)

На мотив «Сломанная ветка корицы».

Не может он выпить

нефритовый сок золотого вина.

Кто мог бы подумать, что сном о Нанькэ

Над западным флигелем станет луна?

Слезами одежда моя увлажнилась,

Застлала глаза мои слез пелена.

Как будто ударом разбитый,

он, не в силах поднять свои очи.

Безвольно висят мои руки,

плечом шевельнуть не найду в себе мочи.

Болезнь его тяжкая вдруг поразила,

Мгновенно лишился он жизненной силы.

О, матушка, чем ты его одарила? —

Героя ты сразу отваги лишила!

Старая госпожа (говорит). Дай еще кубок!

Хун-нян подносит кубок.

Хун-нян (говорит тихо, обращаясь к Ин-ин). Сестрица, как стерпеть эту муку?

Ин-ин (поет).

На мотив «Яблоня на луне».

Это нетрудно – мученье стерпеть,

что нас терзает сейчас, —

Как одолею ту муку, что долго

после терзать будет нас!

Я ведь хотела

душу излить перед ним,

Что же мне делать, —

матушка строгих не сводит с нас глаз,

Ставит меж нами преграду.

Мы потеряли друг друга,

хоть и посажены рядом.

На тот же мотив.

Винная чаша стоит перед ним,

скорбным напитком полна.

Голову молча он долу склонил,

выпить не может вина.

Не опьянел ты,

не покраснел ты пока.

Ты недоволен,

что чарка стеклянная так велика, —

Следуй же лучше за мной:

Винною чаркою этой

сердце свое успокой!

Старая госпожа (говорит). Хун-нян! Проводи барышню в спальню!

Ин-ин (прощается с Чжаном, выходит, говорит). Как ласковые слова моей матушки не сходны с моими мыслями! (Поет.)

На мотив «Заносчивый вид».

Вдруг она обещанье

и данное слово забыла,

Я загадку ее

разгадать не найду в себе силы.

Сладки речи ее,

утешать бы должны, – но таят

На грядущие годы

радость прочь отгоняющий яд.

На мотив «Воды реки».

Каждой красавице

скорбь посылает судьба,

Сюцая каждого

воля бывает слаба.

В тяжкой печали

я потеряла свой разум,

Я как товар,

скверный, отброшенный сразу, —

Сцену оставить, уйти на покой

строгому внемлю приказу.

На мотив «Веселье перед дворцом».

Веселию смолкнуть пришлось.

Я плачу: правитель Цзянчжоу – и тот

не пролил так много слез.

Когда бы не это письмо,

что в миг разгромило пять тысяч злодеев,

Что сталось бы ныне

со всею семьею моею?

И если он думал тогда не о свадьбе,

о чем же он думал тогда,

Узнать не смогу никогда.

Обман моей матушки небо закрыл:

Она же сама

в тот день принесла мне удачу,

«Все тот же сегодня

меня Сяо Хэ разгромил».

На мотивы «Пир в беседке разлук» и «Окончилась музыка».

В слезах теперь будет лицо из нефрита,

как груши цветок одинокий,

От горя поблекнут теперь мои губы,

подобные вишенок соку.

С тоскою своею я справлюсь едва ли:

Она непроглядна, как моря глубины,

Безбрежна она, как степные просторы,

Не знает конца, как небесные дали.

Былые надежды,

высокие, словно вершины Тайхан,

Сменяются жаждой,

глубокой, как воды Восточного моря, —

Любого погубит подобное горе!

Ах, матушка!

Цветы, трепетавшие вместе,

ты смяла своею рукою,

Ты нить оборвала,

связавшую наши сердца,

Ты срезала ветви,

что тесно сплелись меж собою!

Но тяжесть не давит

на ту, что давно уж седа,

Несет это бремя

лишь та, что совсем молода.

Исчезла навеки

грядущей дороги златой колея:

Ты сладкою речью

его оставляешь ни с чем,

Твоими словами

пустыми обманута я.

(Уходит.)

Чжан (говорит). Я уже пьян, отпустите меня. Но не позволите ли вы мне высказать, сударыня, все, что я думаю? Прежде, когда разбойники прижали нас, вы сказали: «Кто сможет их отогнать, получит в жены Ин-ин». Я смело выступил вперед, написал письмо генералу Ду, и вскоре вы были избавлены от беды. Сегодня вы велели мне явиться на пир, и я предполагал, что при этой встрече меня поздравят как жениха. Не знаю, почему вы подумали, что я ожидаю церемонии провозглашения нас братом и сестрой. Направляясь сюда, я мечтал не о ваших яствах. Все, что здесь произошло, меня не устраивает, и я прошу уволить меня от этого.

Старая госпожа (говорит). Несомненно, что я вам, сударь, обязана жизнью, но только барышня в те дни, когда покойный первый министр был еще жив, уже была просватана за моего племянника Чжэн Хэна. Недавно я послала письмо в столицу, в котором зову его приехать, но его все нет. Если этот господин явится, то в каком положении окажется наше дело? Лучше я отблагодарю вас богатым подарком, золотом, шелками, и вы, сударь, сможете выбрать себе девушку из богатого дома, а от руки моей дочери прошу отказаться. Каково ваше мнение об этом?

Чжан (говорит). Если вы, сударыня, не отдадите мне вашу дочь, то неужели вы думаете, что я польщусь на блеск золота и шелка? Разве не сказано:

«Письмо сосватало мне деву

с лицом, подобным яшме?»

Так что сегодня мне остается только поскорее откланяться.

Старая госпожа (говорит). Нет, нет, постойте! Вы сегодня пили вино. Хун-нян, помоги старшему брату добраться до кабинета, пусть он там отдохнет. А завтра мы возобновим нашу беседу. (Уходит.)

Хун-нян помогает Чжану идти.

Чжан (декламирует).

Видно, судьба мне – без сна проводить

в тихой обители ночи;

Нет, не дано мне на долю встречать

в свадебной спальне весну.

Хун-нян (говорит). Неужели, господин Чжан, вам стало так плохо от одной маленькой чарки?

Чжан (говорит). Разве я пил что-нибудь! (Становится на колени перед Хун-нян.) Я из-за барышни все дни и все ночи забывал о еде и не знал покоя. Душа моя измучена, я лишился сна, все время хожу как потерянный. Со времени нашей встречи здесь, в обители, после того как я услышал ее ответ на мои стихи, я вытерпел бесконечные страдания. Только было сладилась наша свадьба, как вдруг матушка изменила свои намерения, совсем свела меня с ума. Когда еще бывало такое! О, пожалей меня, передай все это барышне, пусть узнает, что у меня на душе. Ведь я готов сейчас, при тебе, снять пояс и повеситься! (Декламирует.)

Ты о том, кто привязывал волосы к балке,

кто колено колол, – пожалей.

У того, кто покинул родные края,

кто скитается, сердце болит.

Хун-нян (говорит). Что ж, на улице много валяется негодного хвороста, сожжем твое тело, раз ты такой глупый. Но не беспокойся, я кое-что придумала для вас обоих.

Чжан (говорит). Каков же твой план? Я, как говорится, «построю помост и пожалую тебя в генералы».

Хун-нян (говорит). Я видела, что у вас, сударь, есть дорожный цинь, и вы, верно, искусно на нем играете. Моя барышня страсть как любит слушать игру на цине. Сегодня вечером мы с ней выйдем в сад зажигать курения. Как только я кашлем подам знак, вы начинайте играть. Когда же увидите, что барышня слушает вас, можете сказать все, – она поймет каждое ваше слово. А завтра я передам вам, скажет ли она что-нибудь в ответ. Теперь же боюсь, что хозяйка хватилась меня. Я пойду.

Уходят.

Действие четвертое

Чжан (входит, говорит). То, что сказала Хун-нян, очень заманчиво. Небо уже потемнело. О луна! Выходи поскорее! (Зажигает курения.) Вот и удар барабана! Вот и колокол зазвенел! (Настраивает цинь.) О мой цинь! Мы с тобою, мой дорогой, вместе скитались несколько лет. Успех того, что случится сегодня ночью, зависит только от твоих чудесных мелодий, золотых ладов, яшмовых колышков, потрескавшихся узоров на змеиной коже, печальных аккордов с южных склонов горы Ишань и холодных струн. О небо! Если бы ты послало мне попутный ветер, который донесет мелодию моего циня до постигших звуки музыки ушей моей любимой, ушей, сделанных из полированной яшмы, покрытой тонкой пыльцой!

Хун-нян входит вместе с Ин-ин.

Хун-нян (говорит). Пойдем зажигать курения, сестрица. Посмотри, какая сегодня луна!

Ин-ин (говорит). Все равно уже ничего нельзя сделать. Разве тут помогут курения? О луна, ты такая круглая, счастливая, а нам-то как быть? (Поет.)

На мотив «Сражающиеся перепела».

Плывет в небесах диск луны ледяной,

И тучка притихла в лазури ночной.

На этих ступенях свой запах оставив,

Под ветром кружатся цветов лепестки.

Не знает предела страданье разлуки,

Не видно конца одинокой тоски.

О матушка!

«Все то, что вначале нам было дано,

Лишь редкий из нас сохранит до кончины»,

Становится тенью любимого он,

Я – образом милой его на картине!

На мотив «Багряные цветы».

В сердце одни остаются мечты,

Только пустые слова – на устах,

Только во сне со мной встретишься ты.

Матушка двери тебе распахнула,

Феникса жарила,

мясо дракона варила она,

Только что скрылась луна.

Из рукавов изумрудных велела

яшмовый кубок подать,

Гостя велела с любовью принять —

Все, чтобы братом моим его сделать,

Чтобы о свадьбе не смел он мечтать!

Хун-нян (говорит). Посмотри, сестрица, луна словно дымкой окутана – наверное, завтра будет ветер.

Ин-ин (говорит).

Ветер с луною

счастливы, в небе встречаясь,

Людям же счастья

что-то они не дают.

(Поет.)

На мотив «Персик краснеет».

О луна, посмотри на людей!

Окутана дымкою, словно фатой,

нефритовый лик свой скрывая, —

Как видно, ее

пугает болтливость людская.

Хэн-э на луне одинока, свиданье

назначить ей некому там,

Не рада она и небесным дворцам.

Бессмертный Пэй Хан по просторам луны

во сне не гулял никогда,

И тучки вокруг, словно полог узорный,

Боясь, что Хэн-э моя тронет беда,

Дворец ее лунный

скрывают холодный, просторный.

Хун-нян кашляет, подавая знак.

Чжан (говорит). Пришла! (Настраивает цинь.)

Ин-ин (говорит). Что это за звуки?

Хун-нян пожимает плечами.

Ин-ин (поет).

На мотив «Чистый небесный песок».

Может быть, у меня

в волосах драгоценности так застучали?

Может быть, из нефрита

колечки на юбке моей зазвучали?

Может быть, под карнизом

колокольчики-кони от ветра помчались?

Может быть, мы свой полог у входа задели

И, столкнувшись, на нем

золотые кружки мелодично запели?

На мотив «Шутливый напев».

Или же колокол вдруг

Издал в обители звук?

Иль зашумел

за оградою стройный бамбук?

Или доносятся звуки сюда

ножниц больших, костяных?

Или от капель упавших

медь зазвенела в часах водяных?

Я притаилась и слушаю тихо

возле восточной стены —

Это за западным флигелем

слышится звон напряженной струны.

На мотив «Плешивый монах».

Мелодия эта строга,

Как линия копий

у всадников в панцирях,

едущих строем.

Мелодия так одинока,

Как будто цветок

на волнах речных в половодье весною.

Мелодия эта взлетает,

Как зов журавлиный в лазури небес

под ветром и ясной луною.

Мелодия эта тиха,

Как будто здесь юноша с девой

За этим закрытым окном

Воркуют вдвоем.

На мотив «Властитель лекарства бессмертия».

Он еще не поведал всего,

Я уж сердце постигла его —

Как подруга прелестная феникса, я

потеряла дружка своего.

Стоны струн еще не отзвучали,

Но полно мое сердце печали.

Что же делать, коль сокол и ласточка ныне

так далеко один от другого,

И друг другу они

никогда не промолвят ни слова?

(Говорит.)

Я подойду поближе к окну кабинета.

Хун-нян (говорит). Послушай здесь, сестрица, а я пойду взглянуть, нет ли хозяйки, и тотчас вернусь.

Чжан (говорит). Там кто-то есть за окном – верно, это барышня. Дай-ка я настрою струны на другой лад, сыграю и спою песню, которая называется «Феникс ищет свою подругу». В старину Сыма Сян-жу этой песней достиг своей цели. Хоть у меня и нет таланта Сыма Сян-жу, но ведь у барышни те же мысли, что у Чжао Вэнь-цзюнь. (Играет и поет.)

Есть красавица в мире одна,

Встречи с нею забыть не могу я.

Только день я не видел ее, —

Как безумный по ней все тоскую.

Феникс ищет подругу свою,

Все пределы, паря, облетает —

И красавица эта – увы! —

Не в моем уголке обитает.

Пусть струна вместо слов говорит,

Мою душу любимой откроет, —

Скоро ль милую встречу свою

И смятенье свое успокою?

Наши речи пусть вместе звучат,

Пальцы встретятся с пальцами милой.

Если рядом не будем парить,

Значит скоро сойду я в могилу.

Ин-ин (говорит). Как это чудесно исполнено! Слова песни полны скорби, и смысл их проникает в самое сердце. Они исполнены печали, как крики журавлей в небе. Только успела я их услышать – и незаметно полились слезы. (Поет.)

На мотив «Рябой парень».

Песню я слушаю настороженно, —

Он говорит о любви затаенной.

Я эти звуки постигла —

сердце мое потеряло покой.

Тронута чувством его,

стражду душою, объята тоской.

На тот же мотив.

Песня мелодию часто меняла,

Разными были конец и начало.

То раздавался мотив

«Колокол слышен в прохладе ночной»,

То раздавался мотив

«С цаплею рядом отшельник хмельной»,

То раздавался мотив

«Феникс с цилинем объяты тоской».

На мотив «Стрекочет кузнечик».

Мне от каждого слова

этой ночи часы все длинней и длиннее;

И от каждого звука все свободней одежда —

все больше худею.

Одиночества грусть и разлуки тоска

всю наполнили песню твою.

О Чжан Цзюнь-жуй!

Я все больше и больше тебя узнаю.

Чжан (говорит). Твоя матушка забыла, что такое благодарность. Неужели и дочь меня обманет?

Ин-ин (говорит). Ты напрасно на меня обижаешься! (Поет.)

На мотив «Равнина на востоке».

Матушка нас обманула.

Я ли душой покривила?

Если б я только могла,

скоро бы феникс увиделся с милой!

За рукоделье на круглые сутки

матушка дочь усадила,

Нет ни минуты покоя.

О Чжан Цзюнь-жуй!

Что ж в этом месте безлюдном

все говоришь, что обижен ты мною?

На мотив «Повисли пушинки на хлопке».

За полог ко мне пробирается ветер,

Светильник горит у него в кабинете,

Меж планок в его переплете оконном

За красной бумагой оконною светит.

Ведь это высокие горы Юньшань

меж нами лежат на пути,

И вéсти оттуда

не может никто принести,

И лишь в сновидениях о Гаотане

К двенадцати пикам

в Ушань мы придем на свиданье.

Хун-нян (говорит). Хозяйка ищет барышню, нам надо идти домой.

Ин-ин (поет).

На мотив «Глупый всегда тороплив».

Вижу я, что невиданный гнев

Можешь ты затаить навсегда.

Как же может не вызвать тоски

В моем сердце такая беда?

Я от ужаса, гнев обнаружив такой,

Не могу шевельнуть ни ногой, ни рукой.

В чем же дочь виновата, скажи? —

твоей песни мотивом она

Совершенно была пленена.

Это матушка нас навсегда разлучила,

И боюсь я, что этот поступок ее

меня скоро загонит в могилу.

Хун-нян (говорит). Что это ты, сестрица, так увлеклась музыкой циня? Ведь господин Чжан велел передать тебе, что он уезжает.

Ин-ин (говорит). Милая сестрица, он должен остаться еще немного!

Хун-нян (говорит). Но что я ему могу сказать?

Ин-ин (говорит). Ты пойдешь к нему и скажешь только одно. (Поет.)

Заключительная ария

Насплетничал матушке

кто-то недобрый сейчас,

Но, что б ни случилося,

Чжан не уедет от нас.

Пусть матушка слово не держит свое,

пускай бессердечна она,

Но как навсегда он расстанется с тою,

что так беззаветно верна?

Уходят.

Хор (поет).

Заключение на мотив «Стрекочет кузнечик».

Когда тяжкой тоской

и горячею страстью он был покорен,

Он едва не погиб,

позабыв про еду и утративши сон.

В ЭТОЙ ЧАСТИ ГОВОРИТСЯ:

Как Чжан Цзюнь-жуй

злодеев планы сокрушил;

Как весь причет

едва от страха смерть не принял.

ПОЛНОЕ НАЗВАНИЕ ЭТОЙ ЧАСТИ:

Как днем Хун-нян

ходила гостя приглашать,

Как Цуй Ин-ин

внимала ночью звукам циня.

Конец второй части

Часть третья

Как Чжан Цзюнь-жуй от злой тоски утратил силы

Сецзы

Ин-ин (входит, говорит). Я узнала, что после вчерашней ночи, когда я услышала звуки циня, господин Чжан заболел. Пошлю к нему в кабинет Хун-нян, пусть посмотрит, что с ним. (Зовет Хун-нян).

Хун-нян (входит, говорит). Сестрица зачем-то меня зовет. Спешу к ней.

Ин-ин (говорит). Я так тоскую! Отчего ты не придешь взглянуть на меня?

Хун-нян (говорит). Ты же все думаешь о том, чтобы…

Ин-ин (говорит). Что – чтобы?

Хун-нян (говорит). Чтобы… чтобы я навестила тебя, сестрица!

Ин-ин (говорит). Я хочу попросить тебя об одной услуге.

Хун-нян (говорит). О какой же?

Ин-ин (говорит). Прошу тебя, сходи ради меня к господину Чжану. Посмотри, что с ним, а потом расскажи мне.

Хун-нян (говорит). Я не пойду. Если хозяйка узнает, она шутить не будет.

Ин-ин (говорит). Милая сестрица, я на коленях готова просить, сделай это для меня!

Хун-нян (говорит). Прошу тебя встать, хозяюшка. Ладно уж, схожу. «Господин Чжан, – скажу я ему, – как тяжко вы больны! Но ведь и моей сестрице тоже нелегко».

Лишь потому, что в полночную пору

цинь ты рукой потревожил,

Сразу возникло в весенних покоях

нежное чувство к луне.

(Поет.)

На мотив «Когда наслаждаюсь цветами».

Шить забывает сестрицы рука,

нитку роняет с иглой.

Скоро иссякнет румян аромат,

пудру она позабыла,

Брови сошлись,

полны весенней тоской.

Если бы вместе сердца ваши бились,

Вмиг исцелились бы

вы от болезни лихой!

(Уходит.)

Ин-ин (говорит). Хун-нян ушла! Посмотрю, какой она принесет ответ, а там уж решу, что делать. (Уходит.)

Действие первое

Чжан (входит, говорит). Я совсем убит. После той ночи, когда Ин-ин слушала мой цинь, я больше не смог ее увидеть. Сегодня я попросил настоятеля пойти и сказать, что господин Чжан тяжело заболел. Не пойму, почему никто не идет навестить меня. Снова одолела меня тоска. Дай-ка прилягу, посплю немного.

Хун-нян (входит, говорит). Получив приказ моей барышни навестить господина Чжана, я тут же направилась к нему. Я думаю: осталась бы в живых наша семья, если бы не он? (Поет.)

На мотив «Алые губы».

Министру покойному долг отдавая,

Свершали в обители скорбный обряд,

Но, этот обряд совершая,

Могла сирота, его дочь молодая,

Найти свою гибель

от рук беспощадных солдат.

На мотив «Дракон, мутящий реку».

Чжану мы все благодарны душою:

Только что цели достигло письмо,

двинулось войско большое.

Как же полезна ученость его,

Как благосклонны к нам небо с землею!

Если бы были пять тысяч злодеев

не перебиты сейчас,

Верно, погибла бы наша семья,

род наш высокий угас.

Наша Ин-ин и студент Чжан Цзюнь-жуй

Были навек сочетаться готовы,

Только хозяйка моя вероломно

Вдруг отступилась от данного слова.

Брат и сестра они ныне,

свадьба у них не наладится снова,

Ныне союз их рассыпался в прах.

В сердце его

спутан мечтаний узор,

Смыты румяна

слезами у ней на щеках.

На мотив «Полевой сверчок».

На висках у Пань-лана тоска провела

шелку белого первую нить,

И не та Ду Вэй-нян, —

ее с прежней теперь не сравнить:

Она тает, худеет у нас на глазах,

пояс шире, чем в прежние дни.

Он не может теперь свои книги учить,

словно сон, обняла его мгла.

У нее незаметно от тягостных дум

выпадает из пальцев игла.

Он на шелковых струнах вчера свой напев

о тоскливой разлуке играл,

А она на узорной бумаге стихи

про душевную боль мне дала.

Ее кисть рассказала, как грустно одной,

Его струны – что сердце его затаило, —

У обоих у них

иссякают, кончаются силы.

На мотив «Радость Поднебесной».

Видела я, как уверовал юноша

в счастье, красавицу встретив.

Лучше бы, право,

очи Хун-нян не смотрели на это:

Так он терзается, будто ему

нет от любимой ответа.

Околдовали его эти брови,

Мечется – места себе не найдет,

Может случиться,

тоска его скоро убьет.

(Говорит.)

Вот я и дошла до его кабинета. Дай-ка размочу слюною бумагу на его окне, посмотрю, что он там делает. (Поет.)

На мотив «Барабан в деревенском ямыне».

Дырку проткнула в бумаге оконной,

Глазом неслышно приникла к окну.

Он, как я вижу, одетый заснул,

Тонкой рубашки поверх

только халат на себя натянул.

Он задремал одиноко,

Холодно, видно, ему,

Нет человека с заботливым оком.

Что-то сегодня он выглядит плохо,

Еле доносятся слабые вздохи,

Как пожелтел и осунулся он!

О господин Чжан!

Коль не тоскою сражен ты,

значит недугом сражен.

На мотив «В годы Юань-хэ».

Стучусь в его двери

я шпилькой златою своею.

Чжан (говорит). Кто там?

Хун-нян (поет).

Пришла я, как фея,

печаль твою злую развеять.

Ин-ин не забыла, как ночью глубокой

под ветром сияла луна.

Узнать о тебе

Хун-нян приказала она.

Чжан (говорит). Раз ты пришла сюда, значит барышня тебе что-нибудь говорила?

Хун-нян (поет).

Она позабыла сегодня совсем

про пудру свою и румяна

И тысячу раз

вспоминала ученого Чжана.

Чжан (говорит). Если у барышни такое доброе сердце, я осмелюсь просить тебя передать ей это письмо, в котором открываю свою душу.

Хун-нян (поет).

На мотив «Красавица на коне».

Посмотрит на строки едва,

Прочтет она только слова,

Как в прах разлетится

тоска, что владеет душою.

(Говорит.)

Она тут же нахмурится: «Посмотрим, что за письмо ты принесла». (Поет.)

«Как дерзкая эта девчонка могла

решиться на дело такое?» —

Она улыбнется

И, тихо смеясь,

тотчас же письмо твое вскроет.

Чжан (говорит). Увидишь, я когда-нибудь золотой парчой отблагодарю тебя за все.

Хун-нян (поет).

На мотив «Лучше, чем тыква-горлянка».

Ах ты, ученый мальчишка-бедняк,

что ты болтаешь, дурной!

Что ты богатством

хвалишься здесь предо мной!

Ради подарка я, верно, пришла, —

не было цели иной!

Думаешь, если подаришь Хун-нян

Все свои вещи и все свое злато,

Эти дары

за любовь мою будут расплатой?

На тот же мотив.

Ты меня, будто бы веточку сливы,

что за стеною цветет,

Думаешь дешево

приобрести у ворот.

Я-то служанка, да только душа

даже в служанке живет.

Думала я: «Бедный ты паренек,

Ты ведь один, ты совсем одинок!» —

Ну а ты

Вывернул все

и увидел какой-то расчет.

Чжан (говорит). Значит, и сестрица твоя тоже жалеет, что я один, совсем одинок?

Хун-нян (говорит). А то как же! Ты пиши письмо, а уж я отнесу!

Чжан пишет письмо.

Хун-нян (говорит). Как напишешь, прочти его мне!

Чжан (читает). «Чжан Гун, стократно склоняясь в поклоне, почтительно пишет Вам, своей любимой, услаждающей очи людей. С тех пор как я лишен возможности видеть Ваше строгое лицо, редки стали гуси и исчезли рыбы, и я не могу одолеть свою скорбь. Старая госпожа нежданно за милость заплатила мне обидой, изменила обещанию о свадьбе – как же мог я не утратить надежду? Обратив очи к восточной стене, я, недостойный, досадую, зачем не дано мне крыльев, чтобы быть возле Вас. Я погибаю от безысходной тоски. Настанет день, и я от этого испущу дух. Когда пришла Хун-нян, я получил возможность послать Вам несколько слов. Только если я встречу Ваше сочувствие и Вы пришлете мне ответ, я еще смогу надеяться поддержать свою жизнь. Как неблагоразумно непочтителен я к Вам! Нижайше умоляю отнестись ко мне снисходительно! Еще сочинил я пятистопные стихи, которые привожу в письме:

В душе у меня

тоска все растет и растет,

Беру я, забывшись,

свой яшмовый цинь и играю.

Я в звуках его

опять повстречался с весной,

И девичье сердце

мне будто опять отвечает.

И эту любовь

ничем уничтожить нельзя,

Зачем же я ныне

очам ее светлым вручаю? —

Снести я не в силах

сиянье лучистой луны,

И тень от цветов

одна меня манит густая».

Хун-нян (поет).

На мотив «Цветы во внутреннем дворике».

Он вмиг набросал

на узорном листе черновик,

Который, как иней,

без всяких раздумий возник:

Сначала вступленье

любезное, в несколько слов,

Потом восемь строк

стихов появилися вмиг.

Покрылись проворно и скоро

парчой его знаков бумаги узоры,

Квадратики знаков

согласно сплелись меж собою.

Быть может, он очень умен

И слишком уж вкрадчив, не скрою,

Быть может, он слишком несдержан

И слишком развязен порою,

Пусть лестью письмо его дышит,

Но как он легко его пишет!

На мотив «Песня молодости».

Видно меж строк —

о неразлучницах-утках сказал он,

Верю я ныне,

правда, что «сердце стремленья познало».

Чжан (говорит). Когда пойдешь, сестрица, постарайся не забыть о письме.

Хун-нян (поет).

Нужно сквозь гнев или радость увидеть,

чтό в ее сердце запало.

Славный ученый, будь сердцем спокоен,

Я для тебя это сделать готова,

Не откажусь передать ей письмо я

И от себя ей добавлю два слова.

Я скажу ей только:

«Тот человек, что вчера для тебя

ночью на цине играл,

Это тебе передал».

(Говорит.)

Письмо твое я отнесу. Так что вспоминайте, сударь, о своих заслугах и не падайте духом! (Поет.)

На мотив «Вьющаяся травка».

Крадут твои руки куренья,

Ты лучше корицу сломай;

Тех строк, что драконами вьются, запачкать

развратным стишкам не давай.

Чтоб лотоса нити тебя не связали

и крылья твои не повисли,

Чтоб иволга желтая не полонила

свободного лебедя мысли,

Чтоб не было так, что парчовый шатер,

где эта красотка живет,

Отрезал пути твои к яшмовым залам,

к коням золотым у ворот.

Чжан (говорит). Так постарайся, сестрица!

Хун-нян (говорит). Успокойся, успокойся! (Поет.)

Заключительная ария

Он как Шэнь Юэ заболел,

И словно Сун Юй он тоскует,

Смотрите, как он похудел,

разлуки тоску он изведал какую!

Все время и очи и брови его

любовным пылают огнем,

Он в сердце своем

таит это чувство и ночью и днем.

Теперь несвободна и я,

Ведь здесь у меня драгоценность твоя,

Решилась я взять, возвращаясь домой,

вот этот бумаги клочок,

Ин-ин передаст

слова твои мой язычок.

Сердечные тайны сокрыты в посланье,

И может, кого-то заставит оно

стремиться к тебе на свиданье.

(Уходит.)

Чжан (говорит). Служанка ушла с моим письмом, и, если только я не обольщаюсь, оно станет талисманом, который принесет нам свадебные поздравления. Завтра она придет ко мне с ответом – письмо должно дать свои плоды. А пока что мне нужно успокоиться: скоро придут хорошие вести.

И вот отправил наш Сун Юй

любовное посланье

По адресу: «Восток Пуцзюня,

затворнице-девице».

(Уходит.)

Действие второе

Ин-ин (входит, говорит). У Хун-нян нет времени, она прислуживает матушке. Как же долго мне приходится ее ждать! Снова нахлынули тяжелые думы. Дай-ка я прилягу, посплю немного. (Засыпает.)

Хун-нян (входит, говорит). Моя барышня велела мне навестить господина Чжана, но мне пришлось прислуживать хозяйке, и я еще ничего барышне не сообщила. Не слышно ни звука – верно, она опять заснула. Войду, посмотрю на нее. (Поет.)

На мотив «Белая бабочка».

Не движется полог, и ветер не веет,

За шелком узорным окна

струят ароматы духи орхидеи.

Я красную дверь открываю,

она потихоньку на петлях скрипит.

Недавно свеча зажжена,

Оплыть не успела она,

Светильник серебряный ярко горит.

У полога теплого медлю чуть-чуть, —

Украдкой, подняв занавеску,

хочу из-за алого шелка взглянуть.

На мотив «Опьяняющий ветер весенний».

Мне видно: чуть держатся шпильки в прическе,

их яшма торчит вкривь и вкось,

Прическа смешалась,

запутались пряди волос.

Она на себя не взглянула, хотя

давно уже начался день,

Ее одолела великая лень,

Великая лень!

Ин-ин приподнимается и продолжительно вздыхает.

Хун-нян (поет).

Во сне, приподнявшись на ложе своем,

Она теребит себе уши рукою,

И вздох продолжительный слышен в покоях.

(Говорит.)

Если я отдам письмо прямо, моя барышня, пожалуй, начнет ломаться. Дай-ка я его подложу к ней на туалетный ларчик и посмотрю, что она на это скажет.

Ин-ин смотрится в зеркало, замечает письмо, читает.

Хун-нян (поет).

На мотив «Радость на небе повсюду».

Сбился вечерний наряд,

Черные пряди висят,

Стерлись со щек ее пудры остатки,

Туча-прическа лежит в беспорядке.

Держит письмо пред собою,

Ларчик прикрыла рукою.

Вскрыла конверт, вынимает письмо,

жадно и быстро прочла,

Вертит его так и сяк, —

сладить с волненьем она не смогла!

Ин-ин (сердито зовет). Хун-нян!

Хун-нян (в притворном испуге, говорит). Ну, теперь все пропало! (Поет.)

Ох, как насупила брови сердито!

Ин-ин (говорит). Что же ты не идешь, негодная?

Хун-нян (поет).

Ай, как головка ее наклонилась!

Ой, как от гнева лицо изменилось!

Ин-ин (говорит). Подлая! Ты откуда это принесла? Я – дочь первого министра, кто смеет писать мне подобные письма? Когда это бывало, чтобы мне приходилось такое читать? Я пожалуюсь матушке, она с тебя, негодная, шкуру спустит.

Хун-нян (говорит). Барышня сама меня туда послала, а он велел мне передать это письмо. Читать я не умею, откуда мне знать, что он там написал? (Поет.)

На мотив «Троекратная удача».

Сама ты виновна, —

любой это может понять,

Вольно же меня

в проделках своих обвинять.

Ты так повернула все, что на других

излилась досада твоя.

Ты к письмам таким не привыкла,

а разве привыкла к ним я?

(Говорит.)

Не шуми, сестрица! Если ты хочешь рассказать все матушке, то я сама снесу ей это письмо и повинюсь перед ней.

Ин-ин (удерживает ее). Подожди, не ходи!

Хун-нян (говорит). Пусти, посмотришь, как с меня будут спускать шкуру!

Ин-ин (говорит). Как выглядит господин Чжан после этих двух дней?

Хун-нян (говорит). Нет, теперь я ничего не скажу!

Ин-ин (говорит). Милая сестрица, расскажи мне, прошу тебя!

Хун-нян (поет).

На мотив «Аудиенция у Сына Неба».

Он за несколько дней

Стал настолько бледней,

До того похудел,

что смотреть было тягостно мне.

Ничего он не ест и не пьет ни глотка,

И кончина его, уж наверно, близка.

Лишь о встрече с тобой

он мечтает и ночью, и днем,

Позабыв о еде, распрощавшись со сном.

Настает ли рассвет или сумрак ночной,

Его очи сквозь слезы

следят за восточной стеной.

Ин-ин (говорит). Нужно пригласить хорошего врача, пусть осмотрит его и скажет, чем он болен.

Хун-нян (говорит). Его болезни лекарство не поможет! (Поет.)

Хочешь ты, чтобы друг

Излечился от мук? —

Только капли любви

излечить его могут недуг.

Ин-ин (говорит). Пока тебя не было, Хун-нян, я пыталась взглянуть на все глазами матушки и представляла себе, чтó может он теперь о ней думать. Хотя наша семья и в долгу перед ним, но ведь брат и сестра тоже не чужие люди. Уж лучше бы ты замолчала, Хун-нян: как мы будем выглядеть, если люди об этом узнают!

Хун-нян (говорит). Кого ты хочешь обмануть? Ты лучше подумай, что будет с ним. Он же на волоске от смерти и питается пищей голодных духов. (Поет.)

На мотив «Кругом тишина».

Страшно, что люди поднимут на смех?

«Ах, я боюсь, как бы матушка вдруг

не увидала прорех,

Мы ведь покой потеряем с тобою!» —

Он погибает —

подумаешь, дело какое!

Вверх ты решила взойти по шестам

И притворяешься:

лестниц не надо, мол, нам.

Ин-ин (говорит). Дай мне мою кисть. Я напишу ему в ответ, чтобы он больше так не делал. (Пишет, потом встает, говорит.) Хун-нян, ты скажешь ему: «Барышня может навестить вас, сударь, только для того, чтобы исполнить долг сестры; других мыслей у нее нет». Если же что-нибудь подобное случится еще раз, я непременно сообщу матушке, и тогда посмотрим, как ты, негодная, заговоришь! (Бросает письмо, уходит.)

Хун-нян (поет).

На мотив «Снимаю рубашку».

От такого ребенка служанка

защититься не может.

Как умеет она

вмиг речами своими меня уничтожить!

Волю гневу дала и как будто

даже думать о Чжане забыла,

И на многих девиц

как две капли воды она стала похожа.

(Подбирает письмо, поет.)

На мотив «Сяо Лянчжоу».

Сон о тебе

он, пробудившись, один вспоминает,

Есть забывает, лишился покоя.

В пятую стражу под тонкой одеждой

стужа несносна ночная,

Сладить не может с тоскою,

И в одиночестве

слезы струятся рекою.

На тот же мотив.

Так же, как видеть Чэньгоу,

тщетно о свадьбе мечтать им теперь,

Все же открытой

я боковую оставила дверь.

Пусть не погибнет их свадьба навеки —

я об одном лишь мечтаю,

Свадебный пир им готовлю,

Будто бы сваха,

все их прорехи латаю.

(Говорит.)

Если я не пойду сейчас к нему, она скажет, что я ее ослушалась. Студент этот тоже ожидает от меня новостей. Пойду скорее. (Уходит.)

Чжан (входит, говорит). Письмо послано с Хун-нян, но она до сих пор не вернулась. Мое послание непременно должно принести мне успех, и я все жду, когда придет Хун-нян.

Хун-нян (входит, говорит). Спешу с ответом к господину Чжану. Ах, барышня, у тебя всегда был такой мягкий нрав. Кто бы мог сегодня ожидать такого гнева после того, как вчера ты была так грустна! (Поет.)

На мотив «Цветы граната».

В этот вечер, когда у покоев твоих

абрикос отряхнул все цветы,

Когда сам он как будто

стыдился своей наготы,

Меж прозрачной росою и ясной луной

песней циня пленилася ты.

Когда сумрак ночной был вчера недалек,

Но весенний тебя не пугал холодок,

И едва не решилась ты пищу свою

без остатка отдать для певца,

Почему же, скажи мне, тогда

потерять своего не боялась лица?

Почему ради юноши, что беззаветно

красотою твоей околдован,

Превратиться в скалу Ожидания мужа

за стеною была ты готова?

На мотив «Сражающиеся перепела».

Ты «тучи и дождь» призывала сама,

Устроила я передачу письма.

Одни лишь чужие прорехи ты видишь,

много ль в твоих-то поступках ума?

Ты после того, как узнала, что можно

пребольно обжечься, любя, —

Что это – разврат, убедила себя.

(Говорит.)

«Разве это можно! Ведь мы с господином Чжаном должны быть братом и сестрой!» (Поет.)

Ты это другим объясняешь

в цветистых словах и в искусных речах.

(Говорит.)

А когда никого нет, так только о Чжане и думаешь! (Поет.)

Оставшись одна, ты тоскуешь,

в бровях твоих горе и слезы в очах.

(Видит Чжана.)

Чжан (говорит). Ты пришла! Ну, генерал, поддерживающий небо, каковы твои подвиги?

Хун-нян (говорит). Не говорите глупостей, сударь, я не справилась с порученным делом.

Чжан (говорит). Мое письмо – талисман, который должен принести нам свадебные поздравления. Ты, верно, нарочно не очень старалась.

Хун-нян (говорит). Я не старалась? По правде говоря, мне так приятно было слушать твое письмо! (Поет.)

На мотив «Поднимаюсь в светлицу».

Видно, судьбой такой жребий вам дан,

Разве для вас не старалась Хун-нян?

Стало письмо это вам приговором:

В ту же минуту она рассудила,

Чтобы схватили меня, будто вора.

Если б своими глазами

Вы это видели сами,

То на меня перестали б сердиться.

(Говорит.)

Вы, сударь, сами виноваты, потому что преступили правила приличия. В чем же тут моя вина? (Поет.)

Вашей служанке за все

чуть не пришлось головой поплатиться.

На тот же мотив.

Вам не встречаться теперь, одному

Больше не видеть другого.

Меркнет над западным флигелем месяц,

Феникс покинул навеки Циньлоу,

Тучи в Ушань не опустятся снова.

Вам не являться – приказ,

Мне не являться – приказ.

Зря вы краснеете так, осердясь, —

Больше вино никому

пить не захочется в лавке у вас.

(Говорит.)

По этой причине прошу ваше превосходительство больше не открывать мне душу. Ну, я пошла, боюсь, как бы хозяйка меня здесь не обнаружила.

Чжан (говорит). Если ты сейчас покинешь меня, кого она сможет послать, чтобы поведать, что у нее на сердце? Нужно найти какой-нибудь способ спасти меня от гибели. (Встав на колени, удерживает Хун-нян.)

Хун-нян (говорит). Вы же ученый человек, господин Чжан, как вы не можете понять, если здесь все совершенно ясно? (Поет.)

На мотив «Дворик полон ароматом».

Ты себе на уме, хоть глядишь дурачком,

Для себя-то ты хочешь все кончить добром,

А с меня спустят, верно, три шкуры потом.

Гладит палку рукою хозяйка моя,

все глядит, кто пред ней виноват, —

Кто ж проденет сквозь ушко иголки канат?

Вы хотите, чтоб я костылем

вашу лень отгоняла бы прочь без пощады?

Чтобы я вам тихонько шептала,

где согреться в мороз, где в жару взять

прохладу?

(Говорит.)

Если я сейчас уйду, при нраве моей барышни это все равно что бросить соли в огонь. (Поет).

Так и жду, что впросак попаду.

(Говорит.)

А если не уйду (поет) —

От нытья твоего я совсем пропаду, —

И куда я ни кинусь,

везде попаду я в беду.

(Говорит.)

Да, я не успела тебе еще сказать. Вот письмо, которое барышня прислала тебе в ответ. Прочти-ка его сам.

Чжан (берет письмо, вскрывает его, читает). О, какая радость! Я готов взять горсть земли для поклонения! Если бы я знал раньше, что от барышни пришло письмо, то с почтением отдалился бы. Я бы не встречал тебя так поспешно и не совершил бы такого проступка. Для тебя это тоже радость.

Хун-нян (говорит). Почему же?

Чжан (говорит). Да ведь барышня просто притворялась, когда бранила тебя. Судя по этому письму, она зовет меня прийти сегодня ночью в сад, нежно с нею поворковать.

Хун-нян (говорит). Прочти-ка мне письмо!

Чжан (читает).

«В западном флигеле

я ожидаю луну,

Ветру навстречу

двери свои приоткрыла.

Тихо колышутся

тени цветов за стеной —

Верно, оттуда

скоро появится милый».

Хун-нян (говорит). Растолкуй мне, откуда ты взял, что она зовет тебя?

Чжан (говорит).

«В западном флигеле

я ожидаю луну», —

это она велит мне прийти, когда взойдет луна.

«Ветру навстречу

двери свои приоткрыла», —

она открыла дверь и поджидает меня.

«Тихо колышутся

тени цветов за стеной —

Верно, оттуда

скоро появится милый», —

она велит мне перепрыгнуть через стену.

Хун-нян (смеясь, говорит). Что она велит тебе перепрыгнуть через стену – это ты сам придумал. Где же ты нашел эти слова?

Чжан (говорит). В обществе отгадывания стихотворных загадок я был, так сказать, Суй Хэ среди влюбленных, Лу Цзя меж весельчаков. Разве я могу тут ошибиться?

Хун-нян (говорит). Ай да барышня! Такой ловкий ход и мне сделал бы честь! (Поет.)

На мотив «Резвится дитя».

Где такое бывало: пославший письмо

ловко за нос проводит гонца.

Вот дитя так дитя —

извернется, обманет она хитреца!

Строки: «В западном флигеле жду я луну» —

означают свидания сроки,

Через стену велит тебе прыгнуть —

то-то пишут «лукавая» с женщиной сбоку!

Три зерна посылает она и жужуб,

вот загадка какая в стихах!

Оказалось, что хитрость горы Цзюлишань

затаили послания строки.

В этот час ей никто не покажется страшен.

Ты в любовном жару обретешь свой покой,

Я ж на время от писем отделаюсь ваших.

Четвертая ария от конца

Яшмой листочки бумаги блестят,

Строки струят орхидей аромат.

Знаки письма,

верно, влажны не от пота, —

Слезы любви увлажнили конверт,

алым он так и остался.

Грусти весенней бумага полна —

тушь там не высохла что-то.

Беды забудьте былые:

Ты успокойся,

славный ученый из яшмовых зал,

Будут твоими

черные кудри и шпильки златые.

Третья ария от конца

Я ее ниже себя почитала,

Кто ж от нее такой хитрости ждал?

Вот и сумела сама Мэн Гуан

взять от Лян Хуна бокал!

Оба вы сладкою, нежною речью

грели друг друга зимою,

Я огорчала вас злыми словами,

холодом – летней порою.

Первой себя я считала,

Думала я:

ты, как Цянь-нюй, разлучилась с душою,

Ты же меня

бросить плодами в Пань Аня послала.

Чжан (говорит). Я ведь только и умею что книги читать, – как же я прыгну в сад?

Хун-нян (поет).

Вторая ария от конца

Там, за стеною, пригнулись цветы,

Ветру навстречу там дверь приоткрыта,

Все приготовлено,

чтобы «куренья похитить».

Как перепрыгнешь Лунмэнь ты, боясь

стенки такой высоты?

Как ты корицу сорвешь, не пробравшись

через густые цветы?

Можешь спокойно идти,

И уклоняться не смей.

Если ты не пойдешь туда,

Все проглядит она

воды осенние глаз своих темных,

В горе сомкнутся

горы весенние тонких бровей.

Чжан (говорит). Когда я раньше приходил в сад, – а это было уже два раза, – то не видал от нее такой доброты. Как узнать, что у нее теперь на уме?

Хун-нян (говорит). Разве можно этот случай сравнить с тем, что бывает всегда? (Поет.)

Заключительная ария

Хотя и пришлось

тебе там два раза бывать,

Но нынешний случай

особый, я смею сказать.

И даже ответ за стеной на стихи —

вниманья не стоящий вздор.

Сегодня же в этом послании ты

судьбы прочитал приговор.

(Уходит.)

Чжан (говорит). Все в мире сразу прояснилось. Кто бы мог подумать, что барышня будет так добра ко мне? Я ведь член общества по разгадыванию стихотворных загадок, Суй Хэ среди влюбленных, Лу Цзя меж весельчаков. Бывало, приду туда, и в тот же миг все разгадаю. Какой проклятый сегодня день, никак не дождаться вечера. О небо! Ведь ты для людей создало все в этом мире, почему же ты так долго не отпускаешь от себя солнце? Пусть скорей уходит!

Книги читаешь – часы не торопишь,

только бы ночь не спустилась.

В небе совсем не заметишь заката,

дверь затворишь через силу.

Ныне же к яблонькам в сад я хочу,

к милой хочу и цветам —

Что это? Солнце назло мне опять

в небо подняться решило?

(Смотрит на небо, говорит.)

Ох, еще только начало клониться к закату. Подожду еще. Дай-ка теперь взгляну! Сегодняшний день, видно, решил никогда не уходить!

В небе лазурном

тучки не видно на тысячу ли.

В тщетных усильях

тело устало и сердце болит.

Это проклятый

луский Ян-гун устремляется в битву.

Красному солнцу

скрыться на западе он не велит.

Ох, вот уже склонилось к западу! Подожду еще.

Ворон трехногий,

что нынче сталось с тобой?

Диск этот яркий

все источает свой жар.

Как бы мне лук

раздобыть у стрелка Хоу И,

Я бы стрелою

с неба согнал этот шар!

Ну, спасибо небу и земле! Наконец-то солнце село. Ага! Вот и в барабан ударили! Ага! Вот и колокол прогудел! Тяну на себя дверь кабинета, хватаюсь за склонившийся тополь и – раз – перепрыгиваю через стену. (Уходит.)

Действие третье

Хун-нян (входит, говорит). Сегодня барышня послала меня к господину Чжану с письмом. Она при мне корчила из себя недотрогу, а на самом деле в письме были стихи с приглашением на тайное свидание. Барышня мне ничего не сказала, и я не сумела ее раскусить. Поэтому я приглашу ее зажигать курения. Сегодня в ее туалетной комнате все не так, как обычно. Увидим, как она посмотрит на меня, войдя туда. (Зовет.) Сестрица, пойдем зажигать курения!

Ин-ин (входит, говорит).

В густых, многослойных тенях от цветов

душистый притих ветерок,

Совсем утонули и сад наш и двор

в сиянии бледной луны.

Хун-нян (говорит). Сегодня ночью луна светла и ветер свеж. Какой чудесный вид! (Поет.)

На мотив «Свежая вода».

Ветер вечерний, струя-холодок,

бродит в оконных шелках,

Полог узорный не спущен,

на золотых он приподнят крючках.

Влагой ночною

покрылся порог у дверей,

Краешек башни

в последних закатных лучах.

Зеркало только пред ней появилось,

Сразу вечерний

она туалет завершила.

На мотив «Внимаю, оставив седло».

Людей голоса не доходят сюда,

Уснувшие утки попрятались все

средь зелени нежной пруда.

Объята природа ночной тишиной,

Окутал сидящих на ивах ворон

прозрачный туман желтизной.

Ногою – из золота лотосом – здесь

побеги пионов ты мнешь,

Нефритовой шпилькой подпорки задев,

под чайною розой идешь.

По мшистой тропинке скользя,

Чулкам на ногах

в росе не намокнуть нельзя.

(Говорит.)

Мне кажется, этому студенту и моей барышне не терпится, чтобы поскорее наступила ночь. (Поет.)

На мотив «Заносчивый вид».

С того дня, как они

под лучистой луною мечтали,

Им длиннее минуты,

чем летние месяцы, стали.

Говорят, если солнце,

заходя, зацепилось за ивы:

«Эй ты, солнца божок!

Мы тебя поколотим, ленивый!»

На мотив «В руках моих лютня и чжэн».

Нарядилась она со стараньем,

Направляясь в Уся

среди туч и дождя на свиданье.

Хочет иволга наша увидеться с милым, —

Все сомненья и страхи она позабыла.

(Говорит.)

А то моя барышня все убивалась. Студент же (поет)

За последние несколько дней

Ничего проглотить был не в силах

Из-за той, что цветы и луну посрамила.

Ни за что не поймешь

При таком переменчивом нраве ее,

Где здесь правда у ней, где здесь ложь,

И скандала опять от нее так и ждешь!

(Говорит.)

Постой немного здесь, сестрица, под горой, у озера, а я открою угловую дверь обители. Взгляну, не может ли кто-нибудь подслушать наш разговор. (Насмешливо.) Уже так поздно – где же наш дурачок? (Свистит.) Фью-фью, сюда!

Чжан (говорит). Здесь будет удобно пробираться. Фью-фью!

Хун-нян (говорит). Явился наш любезник! (Поет.)

На мотив «Опьянен восточным ветром».

Я-то думала – ветер

качнул на акациях спящих ворон,

А выходит – задел

шапкой черного шелка за дерево он.

Затаился один

у дугой изогнутой ограды,

А другая стоит

там, где горный у озера склон,

И в любезных речах о погоде

Рассыпаться пока что он права лишен.

(Говорит.)

Так, значит, наш любезник явился. Фью-фью!

Чжан (обнимает Хун-нян, говорит). Ты пришла ко мне, барышня!

Хун-нян (говорит). Скотина! Это же я! Ты бы глядел получше, а вдруг это была бы сама хозяйка!

Чжан (говорит). У меня что-то глаза стали плохо видеть, я поторопился обнять, не разглядев, кто тут. Ты уж извини меня!

Хун-нян (поет).

Торопился облапить – теперь извини?

Ты глаза-то протри и взгляни!

Иль не видят они ничего,

потому что не ел и не пил эти дни?

Чжан (говорит). А где же барышня?

Хун-нян (говорит). Она там, под горой, у озера. Я хочу спросить: это правда, что она звала тебя?

Чжан (говорит). Ведь я же член общества разгадывания загадок, Суй Хэ среди влюбленных, Лу Цзя меж весельчаков, все всегда разгадывал без ошибки в тот же миг.

Хун-нян (говорит). Ты через дверь не ходи, а то она подумает, что это я тебя прислала. Лучше перелезь через стену. Так уж и быть, помогу вам сойтись. А ты сделай так, как я тебе скажу. (Поет.)

На мотив «Заносчивый вид».

Эти легкие тучки

вкруг луны собираются ясной, —

Так же свечи на свадьбу

украшают бумагою красной.

Эти нити на ивах и эти цветы

с опустившимся пологом схожи,

И зеленой осокой земля поросла,

как коврами покрытое ложе.

На мотив «Сладкий источник».

Ночи прелестной просторы безбрежны,

Двор опустевший спокоен и тих,

С веток к земле опустились цветы.

Помни все время:

с девочкой встретишься ты.

Будь же поласковей с нею,

Речи пусть будут нежнее,

Скромным и вежливым будь,

Чтобы случайно

с ивы цветы не стряхнуть.

На мотив «Сломанная ветка корицы».

Без пятнышка яшма

сравнится с ее красотою,

Под пудрой лицо ее дышит весною,

Прическа ее словно туча черна,

Она не готова

вкусить вместо чая вина.

Ты духом воспрянь,

когда эта встреча наступит для вас,

Пусть пальцы одни поведут свой рассказ.

Упрячь свои вздохи подале,

Забудь, что вы оба так долго страдали,

Укрой от нее и печаль и тоску, —

И будешь готов, чтоб тебя разгадали.

Чжан перепрыгивает через стену, обнимает Ин-ин.

Ин-ин (говорит). Кто это?

Чжан (говорит). Это я.

Ин-ин (говорит сердито). Как это понимать, господин Чжан? Я здесь зажигаю курения, а вы нежданно являетесь. Как я оправдаюсь перед матушкой, если она услышит вас?

Чжан (говорит). Ох, она уже передумала!

Хун-нян (поет).

На мотив «Цветы на парче».

Почему у сосватавшей их

Не охвачено сердце испугом?

Где бывает такое, чтоб муж и жена

Даже в помыслах были согласны друг с другом?

Осторожно иду, заметая следы,

Тихо слушаю, чтó там случилось, —

Вижу я, что студент посрамлен

И что гневом Ин-ин разразилась.

На тот же мотив.

Дара речи лишился мой Чжан,

А она передумала вроде.

Увы!

Он в унылом молчанье стоит перед ней,

А она его нудной моралью изводит.

Никуда не пустили Суй Хэ моего

И Лу Цзя моего захватили врасплох.

Он склонился, ладони сложил

И как будто ослеп и оглох.

(Передразнивает Ин-ин.)

«Куда девалось ваше уменье говорить, господин Чжан? Вы тут обнимаете кого попало – будет стыдно, если на вас подадут жалобу в суд!» (Поет.)

На мотив «Чистые воды реки».

Что это в месте безлюдном она

зря языком-то болтает?

Может быть, это

попросту хитрость пустая?

Или забыла

про западный флигель стихи,

Там, под горою,

у озера нас ожидая?

Или же просто красивым цветком

Чжана красотка считает?

Ин-ин (говорит). Хун-нян, здесь вор!

Хун-нян (говорит). Кто такой?

Чжан (говорит). Это я.

Хун-нян (говорит). Господин Чжан? По какому это делу вы пришли сюда?

Ин-ин (говорит). Тащи его туда, к матушке!

Хун-нян (говорит). Если отвести его к матушке, то его поступок может, пожалуй, повредить ему. Мы с тобой, сестрица, устроим ему суд здесь. На колени, господин Чжан! Ты учил книги премудрого Конфуция, должен знать правила Чжоу-гуна, – отвечай, что ты делал здесь поздней ночью? (Поет.)

На мотив «Упавший дикий гусь».

Суд наш – не шутка,

выкладывай все нам подряд,

Честно скажи,

в чем ты сейчас виноват.

Кто бы подумал:

в глубоком, как море, ученом

Кроется наглый,

безбрежный, как небо, разврат!

(Говорит.)

Признаёшь свою вину?

Чжан (говорит). Я не знаю за собой никакой вины.

Хун-нян (поет).

На мотив «Победная песня».

Зачем же ты ночью

в чужой забираешься сад?

Украсть что-нибудь?

Или целью твоей был разврат?

В столицу ты шел на экзамен

и вздумал похитить цветы?

Лунмэнь перепрыгнуть не думаешь ты?

Коня укротить ты не рад?

(Говорит.)

Сестрица, по мнению Хун-нян, этого студента можно простить.

Ин-ин (говорит). Если бы не доброта Хун-нян, вы бы отправились сейчас к матушке, – с каким бы лицом вы, как говорится, смотрели на цзяндунского старца? Вставайте!

Хун-нян (поет).

Спасибо, что барышня наша умна,

По просьбе моей

вину отпустила она.

Когда бы тебя потащили на суд, —

(Изображает судью.)

«Ведь ты сюцай, ты должен утруждать свой ум только учением у холодного окна. Кто научил тебя темной ночью забираться в чужие сады? Если ты не развратничать туда полез, значит – грабить», – и вот, сударь (поет)

Пришлось бы узнать твоей шкуре,

как порцию палок дают.

Ин-ин (говорит). Хотя вам, сударь, дарована жизнь, но это только в благодарность за ваши милости. Ведь мы с вами брат и сестра – как у вас могли появиться такие мысли? А вдруг об этом узнала бы матушка – она не оставила бы вас в покое. Пусть это будет в последний раз. Если же такое случится еще, то это не кончится для вас так просто. (Уходит.)

Чжан (говорит, повернувшись к выходу за кулисы). Ты же сама велела мне прийти! Почему ты теперь так заговорила?

Хун-нян (поворачивает Чжана к себе, говорит). Позор, позор! Видно, ты теперь уже не Суй Хэ среди влюбленных и не Лу Цзя среди весельчаков!

Чжан (говорит). Ошибся, отгадчик! Я сегодня уронил на землю свое мертвое сердце.

Хун-нян (поет).

На мотивы «Пир в беседке разлуки» и «Окончилась музыка».

Забудь о том, чтобы

«В весеннюю ночь то за миг обрести,

чему и цены даже нет».

Будь готов к тому, что

«За бедным оконцем еще раз прождешь

один целых десять лет».

Так где же, отгадчик, теперь твоя сила?

Совсем не сошлось твое «Ветру навстречу

двери свои приоткрыла»,

Увидеть не смог ты, как «Тихо колышутся

тени цветов за стеной»,

И было темно, когда «В западном флигеле

я ожидала луну».

Напудрить лицо

себе лишь удастся Хэ-лану,

И брови сама

подведет она вместо Чжан Шана.

Несчастный влюбленный ученый? —

Гони-ка ты мысли

о нежных свиданьях влюбленных,

Жалей, что так храбро

куренья и яшму похитил.

Забудь о цветочках

при встречах меж листьев зеленых!

Чжан (говорит). Я напишу еще одно письмо и попрошу тебя передать его. Что, если я в нем изолью свою душу?

Хун-нян (поет).

Стишки непристойные

время оставить теперь,

И письма отныне

ты можешь совсем не писать.

Не пробуй же больше,

как прежде, любовью играть,

Отныне покайся

в грехах перед Чжао Вэнь-цзюнь, —

Как ханьский Сыма,

отправляйся учиться опять.

(Уходит.)

Чжан (говорит). Твоя барышня прогнала меня. Отныне я даже помыслить о ней не смею больше. Что же мне делать, когда мой недуг с каждым днем все тяжелее. Едва я прошлой ночью обрадовался, получив от нее письмо, как уже сегодня на меня навалились все несчастья. От такой обиды глаза мои ничего не видят. Придется вернуться в кабинет, тянуть тоскливые часы!

В минуты безделья

корицы плоды упадают,

Во время болезни

смотрю на акаций цветы.

(Уходит.)

Действие четвертое

Старая госпожа (входит, говорит). Рано утром настоятель прислал человека с известием, что господин Чжан тяжело заболел. Я просила настоятеля пригласить лекаря, чтобы осмотреть больного. В то же время я велела Хун-нян навестить старшего брата, расспросить о действии лекарства, узнать, что прописал лекарь и как состояние больного, а потом принести мне ответ. (Уходит.)

Хун-нян (входит, говорит). Моя хозяйка только что сказала мне, что болезнь господина Чжана чрезвычайно тяжела. Она стала еще тяжелее после того, как он вчера испытал наш гнев. Ах, Ин-ин, ты погубишь его! (Уходит.)

Ин-ин (входит, говорит). Я написала письмо, в котором сообщаю рецепт лекарства; велю Хун-нян отнести ему этот рецепт, и здоровье его сразу же пойдет на поправку. (Зовет Хун-нян.)

Хун-нян (говорит). Зачем ты звала Хун-нян, сестрица?

Ин-ин (говорит). Господин Чжан тяжело заболел, а у меня есть рецепт лекарства. Отнеси ему.

Хун-нян (говорит). Батюшки! Опять! Не губи ты его!

Ин-ин (говорит). Милая сестрица, спаси его жизнь, отнеси!

Хун-нян (говорит). Кроме тебя, никто в мире не сможет его спасти. Сегодня хозяйка посылает меня к нему, заодно я и твой рецепт отнесу. (Уходит.)

Чжан (входит, говорит). После того как вчера ночью в саду я испытал ее гнев, у меня возобновилась старая болезнь – даже глаза ничего не видят. Старая госпожа велела настоятелю позвать ко мне лекаря. Но недуг мой не таков, чтобы его могли излечить лекаря. Эту проклятую хворь можно изгнать только тогда, когда я проглочу капельку сладчайшей, благоуханной, освежающей, нежнейшей слюны моей любимой.

Настоятель входит, вводит лекаря. Лекарь представляет пантомиму осмотра больного из пьесы «Два враждующих лекаря», уходит.

Настоятель (говорит). Принимайте лекарство. Я пойду доложу старой госпоже и через некоторое время снова приду взглянуть на вас. (Уходит.)

Хун-нян (входит, говорит). Моя барышня так может его погубить. Она опять послала меня с расспросами и еще дала рецепт лекарства, которое победит его тяжкую болезнь. Спешу к нему. (Поет.)

На мотив «Сражающиеся перепела».

Ты кистью цветистой стихи написала,

Стихи на подушке дала для него,

И вот уж ему не подняться с постели,

Про сон он забыл и не ест ничего.

Виски все покрыты морщинами мук,

Сломил его тело жестокий недуг.

Его затопила тоска,

Болезнь его так глубока!

Вчера ты его

корила с лицом, запылавшим как жар,

Сегодня наносишь

бесчувственной этой бумагой удар.

(Говорит.)

Как она вчера его отчитывала! (Поет.)

На мотив «Багряные цветы».

Можно подумать, что она тут ни при чем:

Не ожидала луну у дверей,

Не открывала в стихах свою душу,

Циня напевов не слушали уши.

(Говорит.)

Встретив его, такие притворные речи развела! – «Господин Чжан! Мы с вами объявлены братом и сестрой – разве можно так!» (Поет.)

Чуть рассердилась —

студента готова вконец извести,

Чуть отошла…

(Говорит.)

«Хун-нян, милая сестрица, поди навести его!» (Поет.)

…вновь принуждает служанку идти.

Кто тут управу найдет?

Будто бы нитка вослед за иглой,

бегаю взад и вперед,

Только ей в голову это взбредет.

(Говорит.)

Это все хозяйка виновата! (Поет.)

Милостей горы и море заслуг

Дальней рекой

и горой недоступною сделались вдруг.

(Видит Чжана, спрашивает.)

Как чувствует себя наш старший брат?

Чжан (говорит). Я убит тоской! Когда я умру, то, верно, и возле дворца Янь-вана ты будешь для нас гонцом.

Хун-нян (говорит). Ни один из тех, кто страдает от разлуки во всей Поднебесной, не сравнится с тобой, мой дурачок. (Поет.)

На мотив «Чистый небесный песок».

Ты и думать забыл про науки моря´,

про леса сочинений,

Грезишь лишь об одном:

что под ивами ты, под цветочною тенью,

И мечты твои все: как бы яшму украсть,

как похитить куренья.

Но и здесь ты доныне не много успел:

С той поры, как цветы раскрывала айва,

получить ничего не сумел.

(Говорит.)

С чего же это ты так расхворался?

Чжан (говорит в бреду). Это все потому, что ты так сделала… Как бы глупости не сказать… Потому что ваш покорный слуга вырос… В ту ночь кабинет весь сразу умер… Я ведь спас их, а они меня убивают. Всегда говорили: «Глупо-доверчивая девица, неблагодарный юноша», а сегодня все наоборот.

Хун-нян (поет).

На мотив «Шутливый напев».

Да, я теперь убедилась:

Злая нечистая сила

Этот вконец истощавший скелет

хворью бесовской сразила.

То-то у нас говорят:

сюцаи все дурачки, —

Можно ли так же, как он,

поглупеть от любовной тоски!

Славное, громкое имя

мысли его уж давно не влечет,

Только о свадьбе своей

песню одну все поет и поет.

(Говорит.)

Хозяйка послала меня навестить старшего брата, узнать, не нужно ли ему лекарства. Барышня передает свой низкий поклон, прислала вам, сударь, рецепт какого-то снадобья.

Чжан (встрепенулся). Где он?

Хун-нян (говорит). Для приема некоторых целительных снадобий есть свои правила, я тебе их скажу. (Поет.)

На мотив «Персик краснеет».

Качаются тени «коричных цветов»,

все ночь погрузила во мрак.

«Ты должен вернуться»

в молчание ночи, бедняк!

Чжан (говорит). «Коричные цветы» – это согревающее лекарство, а лекарство «ты должен вернуться» усиливает кровообращение. Каковы же правила их приема?

Хун-нян (поет).

У озера, возле высокой горы,

поглубже запрячешься в тень.

Когда потрудиться не лень,

То примешь лекарство ты раз и другой

и будешь здоров в тот же день.

Чжан (говорит). О чем же нужно помнить при приеме лекарства?

Хун-нян (поет).

Что «мудрая мать» каждый слушает звук;

Страшись, что «Хун-нян» заупрямится вдруг.

Только примешь это лекарство, и тут же

«Заставлю я вас» излечиться,

найдет «исцеленье» недуг.

(Говорит.)

Вот какой рецепт написала моя барышня собственной кистью.

Чжан (читает рецепт, смеется, говорит). Если бы я раньше знал, что сестрица написала письмо, я бы с почтением отдалился. Милая моя…

Хун-нян (говорит). Ну, что там еще? Ведь так было уже два раза.

Чжан (говорит). Ты не понимаешь смысла этих стихов. Барышня ждет, когда она поворкует со мной.

Хун-нян (говорит). Ничуть не поумнел! (Поет.)

На мотив «Три алтаря духов».

Нет, ты не блещешь умом,

Так и остался глупцом!

Как же смешно наш ханьлинь околдован:

Доброю вестью

считает он каждое слово,

Даже письму все поведать готов он.

Верно, и в этой записке

спрятана тоже под пухом игла:

Где это видано, чтобы

фея небес под надзором жила?

Барышня наша забыла про милость,

Неблагодарной нежданно явилась!

(Говорит.)

Что же там в письме написано? Прочти-ка его мне!

Чжан (читает).

«Зачем этот столь незначительный случай

окутал страданием вас?

Ужель допущу, чтоб ниспосланный небом

талант ваш высокий угас?

Могла ли я ждать, что в тот день

несчастливый

нить жизни моей оборвется?

Не в силах моих допустить, чтобы ныне

беда и над вами стряслась.

На доблести ваши гляжу с упованьем

и правила все забываю,

Стихи посылаю с почтением эти, —

пусть свахою будут для нас.

Поведать хочу, что не нужно отныне

вам сны воспевать Гаотана:

Меж туч и дождя приближается быстро

свидания нежного час».

Это совсем не те созвучия, что были в прежние дни. Барышня непременно придет.

Хун-нян (говорит). А что будет, когда она придет? (Поет.)

На мотив «Плешивый монах».

Взгляни на себя:

лежит твое тело на грубой холстине.

Твоя голова

покоится прямо на яшмовом цине.

Да как же, явившись, возляжет она

с тобою на этаком ложе?

Ужели она,

замерзнув, охвачена дрожью,

Постичь тебя сможет?

На мотив «Властитель лекарства бессмертия».

Если есть в твоем сердце стремленье,

Если есть в ее сердце стремленье,

И вчера во дворе, где качели висят,

ночью тихой, глубокой, весенней

От цветов опускалися тени,

От луны опускалися тени,

Если дорого время весенних ночей,

драгоценно любое мгновенье,

Почему лишь в стихах

ты слагаешь о встрече моленье?

Чжан (говорит). У меня есть десять лянов серебра на расходы, дай мне под этот залог постель.

Хун-нян (поет).

На мотив «Равнина на востоке».

Брачной подушкою ты

И одеялом зеленым

Сразу уймешь в своем сердце мечты;

Лучше останься постели лишенным,

Лучше одежду сними ты с себя

и ничего не страшись, —

Тесно, как кончики пальцев,

будет удобней сойтись.

Вот вам и свадьба готова —

Счастье своим вас оденет покровом.

Чжан (говорит). Видишь, каким я стал из-за твоей барышни; и она, верно, тоже из-за меня теряет свою прелесть?

Хун-нян (поет).

На мотив «Повисли пушинки на хлопке».

Как горы далекие – дуги бровей,

Как воды осенние – очи у ней,

Как сливки застывшие – белое тело,

И стан ее ивовых тоньше ветвей.

Лицо так прелестно ее,

и сердцем она так нежна,

Душа у нее глубока,

и ласкова будет она.

Без всяких уколов иглой, прижиганий

Она, словно Гуаньшиинь,

тебя исцелит от страданий.

Чжан (говорит). Если сегодня все совершится, я тебе вовек этого не забуду.

Хун-нян (поет).

На тот же мотив.

Все речи твои колебаний полны,

Несчастья приносят тебе даже сны.

Все бывшее прежде уже миновало, —

О том говорю, что сегодня предстало,

Что делать при встрече сегодняшней ночью,

тебя я усердно учу.

Ни яшмы, ни золота я не хочу,

Тебе доставляя в прическе цветы,

метущую землю парчу.

Чжан (говорит). Я боюсь, что матушка держит ее под стражей и она не сможет прийти.

Хун-нян (говорит). Я боюсь только, что барышня сама не захочет, а уж если она надумала… (Поет.)

Заключительная ария

Пусть двери хозяйкой

и ночью и днем заперты,

Но так иль иначе

доволен останешься ты.

Чжан (говорит). Только бы не случилось, что она, как в прошлую ночь, отвергнет меня.

Хун-нян (говорит). А ты призови всю свою отвагу! (Поет.)

Пока ее нет, нужно только одно:

прийти чтоб она захотела,

Но если придет, быть ли близкими с ней —

от Чжана зависит всецело.

Уходят.

Хор (поет).

Заключение на мотив «Стрекочет кузнечик».

Оттого, что сегодня

они письма туда и сюда посылали,

Все узнали назавтра,

что и тучи и дождь они вместе поймали.

В ЭТОЙ ЧАСТИ ГОВОРИТСЯ:

Как мать Ин-ин

послала лекаря к больному,

Как Цуй Ин-ин

в стихах любовь свою открыла.

ПОЛНОЕ НАЗВАНИЕ ЭТОЙ ЧАСТИ:

Как шла Хун-нян

узнать о действии лекарства,

Как Чжан Цзюнь-жуй

от злой тоски утратил силы.

Конец третьей части

Часть четвертая

Как об Ин-ин в харчевне сон приснился страшный

Сецзы

Ин-ин (входит, говорит). Вчера ночью Хун-нян понесла господину Чжану письмо, где я назначаю ему свидание на сегодняшний вечер. Когда Хун-нян вернется, мы с ней это обсудим.

Хун-нян (входит, говорит). Сестрица послала меня к господину Чжану с письмом, в котором приглашает его ночью на свидание. Боюсь, не обманывает ли его моя барышня, – ведь здесь идет речь о жизни человека, а не о каком-нибудь пустяке. Пойду к ней, посмотрю, что она скажет при встрече со мной.

Ин-ин (говорит). Приготовь постель, Хун-нян, я, пожалуй, засну.

Хун-нян (говорит). А куда же ты нашего студента денешь, если заснешь?

Ин-ин (говорит). Какого студента?

Хун-нян (говорит). Ты опять за свое, сестрица! Ведь жизнь человека – не пустяк. Если ты опять передумаешь, я донесу на тебя хозяйке – скажу, что ты послала со мной письмо и пригласила его на свидание.

Ин-ин (говорит). До какой наглости доходит эта негодяйка – не знаешь, куда деваться от стыда!

Хун-нян (говорит). Стыдно будет – закрой глаза, когда придешь к нему. (Подталкивает Ин-ин, говорит.) Отправляйся, отправляйся, хозяйка уже уснула!

Ин-ин идет.

Хун-нян (говорит). Сестрица столько грозных слов мне наговорила, а ноги у нее так сами и пошли! (Поет.)

На мотив «Привожу себя в порядок».

У сестрицы моей

словно тонкая яшма душа,

И лицом она будто цветок хороша.

Ночь и день тосковала она беспрестанно.

Лишь однажды она, свою душу открыв,

Уничтожила грех

закрывшего небо обмана.

Из узорных покоев своих

В кабинет направляется смело,

Словно, выйдя из чуских теснин,

Гаотан посетить захотела.

Научилась, как яшму украсть, —

Как куренья похитить, найдет.

Фея наша с вершины Ушань

В Чу сегодня к Сян-вану идет,

Сам же чуский Сян-ван, уж наверно, давно

на вершине Янтай ее ждет.

Уходят.

Действие первое

Чжан (входит, говорит). В письме, которое вчера оставила мне Хун-нян, говорится, что сегодня ночью я добьюсь успеха. Вот уже первая стража миновала, но никого нет. О, не обманывай больше меня!

Чудесная ночь у нас на земле,

так тихо, так тихо вокруг;

Прекрасная дева с высоких небес

придет или вновь не придет?

(Поет.)

На мотив «Алые губы».

На этих ступенях любимую жду я.

Плывут ароматы в глубокой ночи,

Окутав обитель златую.

Я должен бы здесь свои книги читать,

Но я погибаю,

ученье забыв и тоскуя.

На мотив «Дракон, мутящий реку».

Где ты, лазурная тучка моя?

Башню сияньем луна обливает,

будто бы воду струя.

В келье монах погружается в сон,

Слышны в акациях крики ворон.

Словно подвески златые звенят —

ветер в бамбуке играет,

Движется между цветами луна,

словно моя дорогая.

Полон волненья, слежу за луною,

Нетерпеливую страсть затая,

Сердце мое не находит покоя,

Места найти не могу себе я.

Так и стою, на перила склонившись,

с глупым лицом, у дверей:

Синий луань никогда не появится,

Пес желтоухий не носит вестей.

(Говорит.)

За все двенадцать часов этого дня я ни на минуту не забывал о тебе, моя милая, но откуда тебе это знать! (Поет.)

На мотив «Полевой сверчок».

О тебе я тоскую в ночной тишине,

не сомкну я усталые очи,

На подушку склоняюсь один,

И во сне улететь прямо в Чу, на Янтай,

на свиданье душа моя хочет.

Я увидел, что значит о ней тосковать

беспрестанно и ночью и днем, —

«Тех красавиц, чей лик сокрушил города,

на пути не встречайте своем».

Кто однажды свершил преступленье,

После будет за это казнен,

Не уйдет от возмездия он.

«Почитая достойных, соблазнов беги», —

вот достойный для сердца зарок,

Только я свое сердце

от ее красоты не сберег!

На мотив «Радость Поднебесной».

Так и стою я, склонившись к дверям,

щеку подперши рукою.

Как же могу я

сладить с загадкой такою?

Явится нынче

или совсем не придет?

Видно, ей трудно уйти

от надзора, от материнских забот.

Очи мои устремляются к милой,

Сердце мое разорваться готово, —

Может быть, ты,

дорогая, сейчас нездорова?

(Говорит.)

Ее до сих пор еще нет, уж не обманула ли она меня опять? (Поет.)

На мотив «Ночжа».

Коль вправду решилась она, —

То выйти уже из покоев должна.

Появится только она,

Вернется тотчас в кабинет мой весна.

А если обманет она,

Как камень, морского достигну я дна.

Шаги я ловлю в тишине,

Ее под окном ожидая,

Слова для достоинств ее подбирая.

На мотив «Сорока ступила на ветку».

Ты такою жестокой была,

Но не помнит душа моя зла,

И когда возвращается сердце к тебе,

То рассветом ночная сменяется мгла.

Устремляли мы взоры напрасно,

и тянулся для нас каждый день, словно год,

Но сегодня удался денек —

он за наши страданья плоды принесет.

(Говорит.)

А что, если барышня не придет и на этот раз? (Поет).

На мотив «Вьющаяся травка».

Недуг истощит мои силы,

И ждать меня будет могила.

Ты вспомни, что я одинок на чужбине,

что пить не могу даже чаю, —

Твоя красота не дает мне покоя,

и сердце все время скучает.

Ты скоро добьешься, поверь, что душа

из тела навеки уйдет.

Пускай подсчитает придворный астролог

мученья мои за полгода, —

Чтоб их увезти, недостаточно будет

десятка тяжелых подвод.

Хун-нян (входит, говорит). Я пойду вперед, сестрица, а ты постой тут. (Стучится в дверь.)

Чжан (говорит). Кто там?

Хун-нян (говорит). Дева, предназначенная тебе судьбой.

Чжан (говорит). Барышня пришла?

Хун-нян (говорит). Возьми одеяло и подушку, барышня сейчас войдет. Ну, господин Чжан, как ты меня отблагодаришь?

Чжан (кланяется, говорит). Мне не выразить этого в словах. Только небо могло бы открыть тебе благодарность, таящуюся в моем сердце.

Хун-нян (говорит). Будь с ней понежнее, не испугай ее. (Вводит Ин-ин, говорит.) Входи, сестрица, а я подожду тебя за дверью.

Чжан (видит Ин-ин, опускается на колени, говорит). За какие добродетели Чжан Гуна небесная фея взяла на себя труд спуститься к нему? Уж не во сне ли, не в грезах ли все это?

(Поет.)

На мотив «Барабан в деревенском ямыне».

Очи любимой увидел я вдруг, —

(Говорит.)

могу ли я теперь заболеть!

(Поет.)

Сразу почти исцелен мой недуг.

Казни жестокой подвергнув сначала,

Ныне нежданно меня обласкала.

За доброту при твоем приближенье

Я, недостойный, бездарный Чжан Гун,

Должен склонить пред тобою колени:

Нет у меня обаянья Сун Юя,

Нет и осанки Пань Аня,

Нет и талантов Цзы-цзяня.

Благодарю тебя ныне,

Что пожалела

того, кто живет на чужбине.

На мотив «В годы Юань-хэ».

Узорные туфли

длиною всего полвершка,

И пальцами стан

свободно охватит рука.

Никак не решится поднять головы,

стыда и стесненья полна,

И только подушку

рукой отстраняет она.

Из тучи-прически она уронила,

наверно, все шпильки златые,

И сбились, упали

волос ее пряди густые.

На мотив «Красавица на коне».

Застежки твои расстегнул я,

И шелковый пояс твой снят, —

В моем кабинете

поплыл орхидей аромат.

Меня красота и жестокость твоя

покоя навеки лишат, —

Увы!

Она повернуть

не хочет ко мне головы!

На мотив «Лучше, чем тыква-горлянка».

Греющий ладан и мягкий нефрит

я обнимаю, ликуя.

О, какое счастье!

Как Юань Чжао

в горы Тяньтай прихожу я.

Словно весенний цветок меж людей —

так ты нежна и красива,

Стан обнимаю – он гнется как ива.

Вот распустился твой нежный бутон,

Ты раскрываешься,

как под росою пион.

На тот же мотив.

Мой конопляный канатик твердеет,

словно в воде он намок.

Слились в одно мы,

будто бы рыба с водою,

Запахи нежных тычинок цветка

с медом берет мотылек.

Ты и согласна и сдаться не хочешь,

Я же со страстью и все же в испуге

Тронул губами

душистые щеки подруги.

(Говорит.)

Благодарю тебя, барышня, за то, что ты не отвергла меня. Сегодня вечером Чжан Гун познал с тобой радости циновки и подушки. Во все другие дни я готов тебе служить как верный пес или конь.

Ин-ин (говорит). Я из знатной семьи, но, может быть, ты когда-нибудь меня покинешь. Я принесла всю себя к твоим стопам, не бросай же меня, или мне придется «вздыхать о седых волосах».

Чжан (говорит). Разве я решусь на это? (Смотрит на платок у нее в руках, поет.)

На мотив «Цветы во внутреннем дворике».

Как чистый хрусталь,

был белым платочек сначала,

Покрылся теперь

лепестками цветов нежно-алых.

Ин-ин (говорит). Зачем ты смотришь? Мне так стыдно!

Чжан (поет).

При свете лампады

гляжу на тебя, притаясь, —

На грудь, за одежду

платок ты поспешно убрала.

Как я насладился тобою!

Охвачено тело блаженным покоем,

И я не постигну, откуда

повеяло сразу весною

На глупого сюцая Чжана,

Чужого здесь всем сироту.

Когда я увидел

случайно твою красоту,

О ней об одной

душа затаила мечту,

Мне сердце терзала

разлука жестокая с милой,

Тоска по любимой

за мною повсюду ходила, —

Как я благодарен,

что ты мне вину отпустила!

На мотив «Листья ивы».

Ты – сердце мое,

ты в мире безбрежном всего мне дороже,

И вот я решился

твою чистоту осквернить здесь, на ложе!

Ведь я забывал про покой и про сон,

душа погибала в разлуке.

Быть может, на самом-то деле

Меня оттолкнуть ты хотела?

Но как же случилось,

что радость явилась и кончились муки?

На мотив «Песня молодости».

Ночью сегодня

счастьем любви насладиться могли мы,

За облака,

на девятое небо душа улетела.

Можно возлюбленной мне любоваться,

нежно и страстно любимой.

Как иссушила тоска твое тело!

Словно соломинка ты похудела.

Ночью сегодня свидание с милой

Сразу сомнения все разрешило.

Каплет роса на душистую землю,

Ветер притих у ступеней в ночи,

Месяц сюда посылает лучи,

Тучка сушила на крыше объемлет.

Я, рассудив, понимаю вполне:

Если все радости ночи прошедшей

видел я только во сне,

Значит с тоскою не справиться мне.

Ин-ин (говорит.) Мне пора идти, а то матушка проснется и будет искать меня.

Чжан (говорит). Я провожу тебя. (Поет.)

На мотив «Вьющаяся травка».

О, как ты прелестна собою!

О, как ты нежна и мила!

Мгновенная встреча с твоей красотою

страдание мне принесла,

Ты тотчас же скрылась от жадного взора —

не мог изумленья сдержать,

А после, получше тебя разглядев,

любовь не сумел отогнать.

Сегодня же ночью мы вместе вошли

под полог зеленого шелка, —

Придет ли тот час, когда развяжу

твой пояс узорный опять?

Хун-нян (говорит). Прощайся же со своей любимой. Будь счастлив, господин Чжан! Пойдем домой, барышня!

Чжан (поет).

Заключительная ария

Когда наше сердце

смягчают весенние думы

И черные брови

нам сводит весеннею страстью,

Тогда отвергаем

шелка, и нефрит, и все признаки власти.

Как персики – щеки, лицо – абрикос,

прелестнее ты, чем луна,

Нежнейшим, нежнейшим румянцем

украшена чистая щек белизна.

Спускаешься ты по ступеням,

по мху бирюзовому тихо идешь,

Изгибами туфелек – феникса клювами —

сердце мое ты влечешь!

Увы, я любви твоей вовсе не стою,

Случайно пришла ты на встречу со мною.

(Говорит.)

Но раз уж ты не отвергла меня, значит чувства наши едины. (Поет.)

Тогда постарайся же завтра свиданье

немного пораньше устроить!

Уходят.

Действие второе

Старая госпожа (входит с Хуань-ланом, говорит). Вот уже несколько дней, как я подмечаю, что речи Ин-ин стали сбивчивыми, она все больше замыкается в себе. И вид ее и поступки совсем не те, что в прежние дни. Не натворила ли она чего-нибудь?

Хуань-лан (говорит). Позавчера вечером, когда вы, маменька, уже уснули, я видел, как сестрица с Хун-нян пошла зажигать курения и так долго не возвращалась, что я пошел в дом спать.

Старая госпожа (говорит). Это все проделки Хун-нян. Позови-ка ее сюда!

Хуань-лан зовет Хун-нян.

Хун-нян (входит, говорит). Зачем ты зовешь меня, братец?

Хуань-лан (говорит). Маменька узнала, что ты с сестрицей в сад ходила, теперь бить тебя будет.

Хун-нян (говорит). Ах, сколько я должна буду вытерпеть из-за тебя, барышня! Ты иди, братец, я сейчас приду. (Зовет Ин-ин.) Все открылось, сестрица, хозяйка зовет меня. Что теперь делать?

Ин-ин (говорит). Милая сестрица, не выдавай меня!

Хун-нян (говорит). Матушка моя! Ты еще скажешь, я научила тебя тому, что ты тайно от всех проделывала?

Ин-ин (декламирует).

Луна, округляясь, поведала тайну,

как прятаться в темные тучи;

Цветы, раскрываясь, меня научили,

как дождь призывается частый.

Хун-нян (поет).

На мотив «Сражающиеся перепела».

Я ночью тебя до утра ожидала,

Так долго, что ждать уже было невмочь.

От страха, что «тучи и дождь» ты поймаешь,

Едва не умчалась душа моя прочь.

И кто научил тебя звезды на небе

Считать под луною всю долгую ночь?

Хозяйка догадлива наша,

В ней лютый скрывается нрав,

И хитрые речи теперь не помогут:

Скажи ей, что прав ты, – поймет, что не прав.

На мотив «Багряные цветы».

Хозяйка уже разгадала, что

Стал ее зятем студент-голодранец.

Барышня стала женой молодою,

Сводней была негодяйка-служанка, —

Так твои сходятся брови порою,

Так твои очи недвижными стали.

Да на тебя только стоит взглянуть:

Пояс на юбке не сходится больше,

пуговиц не застегнуть.

Было ли прежде таким твое тело?

Ожило прелестью новой оно,

Как-то по-новому похорошело.

Ин-ин (говорит). Отвечай матушке поосторожнее, Хун-нян.

Хун-нян (говорит). Не успею я прийти к хозяйке, она тут же спросит: «Подлая девка! (Поет.)

На мотив «Золотистые листья банана».

Тебе я велела одно:

на каждом шагу охранять ее всюду,

Велела ль когда-нибудь я

склонять ее к темным делишкам и блуду?»

И после такого допроса

попробуй ответить, что этого нет, —

Пред матушкой ты через миг

все, в чем виновата, признаешь в ответ.

(Говорит.)

Тебя, сестрица, накажут по заслугам, а что ожидает меня? (Поет.)

На мотив «Шутливый напев».

Вы с ним под пологом шитым

Вместе усердно трудились —

В радостях брачных

феникс с подругой кружились.

Я же лишь кашлять могла потихоньку,

стоя за вашим окном,

Мох в ожиданье топтала,

туфли мои покрывалися льдом.

Встретится нежная кожа моя

с палкою грубою ныне.

Ах, сестрица!

Муки такие изведать

разве должна я по этой причине?

(Говорит.)

Жди меня здесь, сестрица, я пойду. Если проговорюсь, радоваться будет нечему, а не проговорюсь – не о чем будет кручиниться. (Видит старую госпожу.)

Старая госпожа (говорит). Почему на колени не стала, подлая девка? Признаешь свою вину?

Хун-нян (на коленях, говорит). Хун-нян не знает за собой никакой вины.

Старая госпожа (говорит). Ах, ты еще отпираться! Скажешь всю правду – прощу, а не скажешь – изобью тебя, негодную, до смерти! Кто тебе позволил ходить с барышней в сад?

Хун-нян (говорит). Мы не ходили. Кто это сказал?

Старая госпожа (говорит). Хуань-лан вас видел. А, ты еще отпираться! (Бьет ее.)

Хун-нян (говорит). Не мозольте себе рук, сударыня, и умерьте свой гнев. Послушайте, что вам скажет Хун-нян. (Поет.)

На мотив «Три алтаря духов».

Иглы оставив, ночною порою

Вместо болтали мы с милой сестрою.

Вспомнив, что братец хворает давно уж,

С нею вдвоем от хозяйки тайком

Мы кабинет навестили больного.

Старая госпожа (говорит). Так вы навестили больного! Что же он говорил?

Хун-нян (поет).

Он говорил нам:

«Я кончил с хозяйкой дела.

Мне за добро она злом воздала.

Был на дороге я к счастью – она

радость сменила тоскою».

После сказал он: «Ты первой иди,

Барышня пусть поболтает со мною».

Старая госпожа (говорит). Она же девочка, как это он велел ей остаться?

Хун-нян (поет).

Я ей говорила:

«Поди расспроси лишь, как лечат его», —

Откуда я знала,

что иволга сыщет дружка своего?

Уж месяц промчался, как стали они

все ночи вдвоем коротать.

Что пользы вам будет теперь,

чтоб их преступленье узнать,

Допрос начинать?

На мотив «Властитель лекарства бессмертия».

С той поры они горя не знали,

С той поры позабыли печали,

Как согласно друг с другом у них

у обоих сердца зазвучали.

Если вы им ответите «нет»,

Это значит им радости нет,

Только нужно ли вам это горе, которое

им принесет ваш ответ?

Ведь недаром говорят:

Если выросла дочь,

не удержит ее твой совет.

Старая госпожа (говорит). Это все ты, подлая, натворила!

Хун-нян (говорит). Здесь нет вины ни господина Чжана, ни барышни, ни Хун-нян, – это вы, сударыня, виноваты.

Старая госпожа (говорит). Эта дрянь на меня все хочет свалить! В чем же я виновата?

Хун-нян (говорит). Быть достойным доверия – вот главное в человеке. «Если не доверяешь человеку, то не знаешь, где его использовать. Если у большой повозки нет ярма, если у малой повозки нет оглобель, как же ты будешь на них ездить?» В тот день, когда обитель Пуцзюсы была осаждена, вы, сударыня, обещали отдать дочь за того, кто отгонит разбойников. Если бы господин Чжан не пленился красотой нашей барышни, разве стал бы он тратить силы на свой план? Но вот осада снята, все успокоилось – и вы, сударыня, уже жалеете о данном обещании. Разве нельзя сказать, что вы лишились доверия? Тут уж вы не хотите завершить дело как должно, откупаетесь от господина Чжана парчой и золотом и велите ему оставить мысли о свадьбе. Но в таком случае не следовало помещать господина Чжана в кабинете. Так вы заставили нашу созревшую девушку и холостого юношу с утра до вечера подсматривать друг за другом – вот в чем ваша вина, сударыня. Если вы, сударыня, нынче же не уладите это дело, то этим, во-первых, навлечете позор на род первого министра, а во-вторых, впоследствии, когда имя господина Чжана прогремит по всей Поднебесной и сам он будет оказывать благодеяния другим, неужто вы тогда заставите его взять на себя ваш позор? Если же вы обратитесь в суд, вам, сударыня, придется признать, что вы управляли домом недостаточно строго. А вдруг в суде отвергнут ваш иск и тоже решат, что вы, сударыня, уклонились от исполнения долга и забыли о воздаянии за милости? Сочтут ли это мудростью? Хун-нян не может взять на себя решение этого дела, но умоляю вас, сударыня, взгляните сами с высоты вашего положения. Лучше уж простить этот грешок и завершить дело свадьбой, чтобы избежать позора после их близости. Разве это такой уж плохой выход? (Поет.)

На мотив «Рябой парень».

Кто с нашим Чжаном талантом сравнится?

Кто красотою поспорит с сестрицей?

Он изучил три учения,

девять постиг направлений сполна;

Вещую птицу луаня

лучше, чем кто-нибудь, вышьет она.

На тот же мотив.

То, что случилось,

Никто не сумеет поправить на свете.

Он же не враг вам – он ваш благодетель.

Вспомнил он старого друга,

вызвал на Белом Коне генерала,

Был Сунь Фэй-ху уничтожен,

своры разбойников как не бывало.

На мотив «Стрекочет кузнечик».

Если только Ин-ин и студент

не увидят отныне вовеки друг друга,

Вы покроете вечным позором

имя Цуя, покойного ныне супруга.

Что же делать, когда они сблизились так,

как срастается мясо с костями, —

Рассудите-ка это, сударыня, сами.

Старая госпожа (говорит). А ведь эта дрянь верно говорит. Я, видно, плохо воспитала свою непочтительную дочь. Если дело дойдет до суда, я этим опозорю всю семью. Нет, нет! У нас в семье никогда не бывало мужчин, преступивших закон, и женщин, вторично вышедших замуж. Придется выдать ее за этого молодчика. Хун-нян, позови мерзкую!

Хун-нян (видит Ин-ин, говорит). Ну, сестрица, радуйся! Когда палка прогулялась по моей спине, я прямо выложила все, что думала. У меня и в мыслях не было, что я столького сумею добиться! Матушка зовет тебя, жди свадьбы!

Ин-ин (говорит). Ах, какой позор! Как мне смотреть на матушку!

Хун-нян (говорит). Зачем тебе стыдиться ее? (Поет.)

Ha мотив «Персик краснеет».

Едва ясный месяц подняться успел

до ивовых веток в тот вечер,

В ночной темноте

пришла ты на тайную встречу.

Стыдясь, у меня за спиною зубами

рукав ты свой стиснула белый,

Ты все в одну точку смотрела,

И очи от кончиков туфель поднять

ты в эту минуту не смела.

Один был исполнен любовного пыла,

Другая без звука ему уступила, —

Тогда

Совсем ты забыла,

что можно сгореть от стыда!

Ин-ин видит старую госпожу.

Старая госпожа (говорит). Ин-ин, я сегодня отдам тебя за того, кому обещала. Все случившееся – только мой грех, и сетовать здесь не на кого. Если обратиться в суд, имя твоего отца покроется позором – это недостойно нашей семьи, семьи покойного первого министра. Нет, нет, нет! Кто еще ведет себя так неприлично, как дочь, воспитанная мною! Хун-нян, позови из кабинета этого мерзавца!

Хун-нян зовет Чжана.

Чжан (говорит). Зачем ты зовешь меня?

Хун-нян (говорит). Хозяйка узнала о ваших делах, теперь зовет тебя, чтобы выдать за тебя барышню. Барышня уже там, иди и ты.

Чжан (говорит). Я в ужасе – мне смотреть на твою хозяйку! Кто же первый поведал ей наши тайны?

Хун-нян (говорит). Нечего скромником-то притворяться! Что было, то было! (Поет.)

На мотив «Персик краснеет».

Зачем отпираться, когда все равно

раскрывшейся тайны не скроешь?

Сама я к хозяйке

с повинной пришла головою.

На свадебный стол тебе чай и вино

поспешно готовятся ныне,

Забудь же навек о кручине,

О свахе – и то беспокоиться ты

не должен по этой причине.

Нет, зря научили тебя воевать,

Ты зелен – плодов от тебя не видать!

Где храбрость твоя?

Из олова ты,

наконечник блестящий копья!

Чжан видит старую госпожу.

Старая госпожа (говорит). Почтенный сюцай! Неужели вы не знаете слов: «Не совершай поступков, не согласных с добродетелями древних государей»? Я бы подала на вас в суд, но боюсь, что покрою позором наш славный род. Я бы сегодня отдала вам Ин-ин в жены, но только за три поколения в нашей семье не было зятя, не имеющего заслуг. Поэтому вы завтра отправитесь ко двору сдавать экзамены, а я буду для вас воспитывать жену. Получите должность – приезжайте к нам; если же провалитесь – приезжать не надо.

Хун-нян (говорит). Ну, господин Чжан, радуйтесь! (Поет.)

На мотив «Равнина на востоке».

Кистью взмахнув, зачеркнул ты

все для печали причины.

Можешь разгладить

прежде сводившие брови морщины,

Радости тайные нежной любви

пусть завладеют умом.

Может случиться потом —

будь осторожен, господин Чжан! —

Может плениться тобою

дева другая с прелестным лицом!

Старая госпожа (говорит). Завтра соберем вас в дорогу, приготовим угощение и пригласим настоятеля вместе проводить господина Чжана до беседки, что в десяти ли от города.

Ин-ин (декламирует).

Хочу я поведать склонившимся ивам,

растущим по дамбам Сихэ:

Должны приготовиться черные очи

любимого в путь проводить.

(Уходит вместе со старой госпожой.)

Хун-нян (поет).

Заключительная ария

Тебя с барабаном и флейтою ждет

в узорных покоях весна.

Подругою феникса верной,

когда возвратишься ты, станет она.

Тогда-то за дело

Хун-нян будешь свахою звать,

Я ж выпью с поклоном

заздравную чашу вина.

(Уходит вместе с Чжаном.)

Действие третье

Старая госпожа (входит вместе с настоятелем, говорит). Сегодня мы провожаем в столицу господина Чжана. В беседке, в десяти ли от города, приготовлено угощение. Мы с настоятелем прибыли первыми, а господина Чжана и дочки что-то не видно.

Ин-ин, Чжан, Хун-нян входят вместе.

Ин-ин (говорит). Сегодня мы провожаем господина Чжана ко двору государя на экзамены. Сердце мое уже болит, предчувствуя разлуку. К тому же осень клонится к концу. Как томит душу погода в эту пору!

Разлуку и встречу, печали и радость

встречаем за чаркой вина;

На север, на запад, на юг, на восток

дороги на тысячи ли.

(Поет.)

На мотив «Привожу себя в порядок».

Бирюзовые тучки на небе,

Хризантемы желтеют вокруг,

Под порывистым западным ветром

гуси, север покинув, несутся на юг.

Почему, словно пьяный, под инеем лес

покраснел в этот утренний час?

Это в пору разлуки

слёзы с кровью струятся у нас.

На мотив «Катится узорный мяч».

Поздно мы слишком пришли на свиданье,

Близится миг расставанья.

Длинные нити на ивах,

только не свяжут они скакуна.

Лéса листва поредела,

солнца восход не удержит она!

Еле ступает в оглоблях наш серый,

Что же повозка летит, как стрела?

Или торопит,

чтобы печаль поскорее пришла?

Шло все на лад,

но разлука застала нас вдруг.

Слышу я слово «уедет» – запястья

падают сразу же с рук.

Вижу беседку разлуки вдали —

нежное тело худеет.

Чью же беду вы сравните с моею?

Хун-нян (говорит). Чего же ты, сестрица, не нарядилась сегодня?

Ин-ин (говорит). Откуда тебе знать, что у меня на душе! (Поет.)

На мотив «Песня о болтуне».

Когда запрягали в повозку коня,

Страданий огонь

зажегся в груди у меня.

На ум не приходят подвески, цветы,

Теперь мне не надо

изящных одежд красоты.

Едва на подушку я лечь собралась,

Тревожные сны

меня посетили тотчас.

Теперь рукава на рубашке моей

Всегда будут влажны

от слез, что бегут из очей.

И я не терзаться не в силах – о нет!

И я не терзаться не в силах – о нет!

В письме иль записке пошлю я привет,

Со страхом и трепетом

ждать его буду ответ.

Достигают беседки, видят старую госпожу.

Старая госпожа (говорит). Садитесь, господин Чжан. Прошу вас, настоятель. Барышня пусть сядет здесь. Хун-нян, подай вина. Господин Чжан, подойдите поближе. Вы теперь член нашей семьи, не нужно прятаться в тени. Сегодня я отдаю вам Ин-ин, не опозорьте мое дитя, когда будете в столице. Изо всех сил старайтесь вернуться первым кандидатом.

Чжан (говорит). Я надеюсь, сударыня, что благодаря вашему милостивому покровительству и с помощью данных мне способностей получить должность будет для меня, как говорится, все равно что поднять горчичное зернышко.

Настоятель (говорит). Вы совершенно правы, сударыня. Да и господин Чжан тоже не последний человек. (Берет вино и садится.)

Ин-ин (продолжительно вздыхает, поет).

На мотив «Снимаю рубашку».

Набегающий западный ветер

листья желтые гонит, их тучей собрав,

Притаился холодный дымок

меж густых стебельков увядающих трав.

На циновке, где пьем мы вино,

мой любимый сидит, низко плечи склонив,

Его брови печалью свело,

он устал от тоски, он теперь еле жив.

На мотив «Сяо Лянчжоу».

Вижу, что воли не хочет он дать

горьким, обильным слезам,

Слезы не хочет показывать нам.

Голову он опускает поспешно,

очи склоняются долу,

Вздох раздается тяжелый,

Белой одежды

для вида поправил он полу.

На тот же мотив.

Мы хоть и знаем, что время придет —

сладится свадьба у нас,

Только не плакать не можем сейчас.

Ум оставляет меня,

Разум как будто бы пьян,

За ночь и утро этого дня

Вдвое успел

сделаться тоньше мой стан.

Старая госпожа (говорит). Пусть барышня возьмет чарку вина.

Хун-нян подает вино.

Ин-ин (берет бокал, продолжительно вздыхает, говорит Чжану). Прошу выпить со мной. (Поет.)

На мотив «Поднимаюсь в светлицу».

Радость свиданий еще так близка,

Но их сменяет разлуки тоска.

Только вчера мы тихонько встречались,

Ночью прошедшею близкими стали,

Нынче уже разлучились, расстались!

Вижу теперь все ясней:

Только на несколько дней

Сладким мечтаниям я отдалась, —

Чувство тоскливой разлуки

больше от этого в несколько раз.

На тот же мотив.

Легче расстаться совсем молодым,

Бросить того, кто немного любим,

Сразу забыть, как сплетались ногами,

Как прижимались друг к другу щеками,

Как обнимали друг друга руками.

В доме сановника Цуя

станешь достойным ты зятем,

Будешь ты славен и будешь ты знатен, —

Чтобы сплелись два цветка,

первым в столице пройди кандидатом.

Старая госпожа (говорит). Хун-нян, возьми чарку вина!

Хун-нян берет вино.

Ин-ин (поет).

На мотив «Дворик полон ароматом».

Как торопится матушка, потчуя нас!

Лишь минуту мы будем смотреть

друг на друга,

В миг короткий разлуки приблизится час.

Если б матушка дочке на этом пиру

не велела быть тише, скромней,

Я бокал бы пред ним подняла до бровей.

Пусть сегодня позволили нам

на короткое время остаться вдвоем,

Хоть напротив, как муж и жена,

мы за трапезу сели за общим столом,

Тщетно взгляд говорит о былом —

Нашим мыслям никак не прорваться наружу,

Превратиться могу я

в скалу Ожидания мужа.

Хун-нян (говорит). Ты сегодня не позавтракала, сестрица. Выпей хоть глоток кипятка.

Ин-ин (говорит). Ах, Хун-нян! Мне даже глоточка не выпить! (Поет.)

На мотив «Троекратная удача».

Ведь с этой минуты

и пища и тонкие вина

На вкус для меня —

как будто земля или тина,

А если они как земля или тина,

Они даже пахнут землею

и так же невкусны, как глина.

На мотив «Аудиенция у Сына Неба».

Подогретая яшма вина

Как вода для меня холодна,

Вполовину из слез

от печали о милом она.

Эту пищу и чай, что стоит предо мной,

проглотить я насильно должна.

Но когда мое сердце

тоска наполняет такая,

Словно рожки улитки, еда бесполезна,

Как мушиная крошка, она напитает.

Неразлучницы-утки

дружок далеко улетает.

Он сидит с того края,

Я у этого края,

Наши тяжкие вздохи

все время друг друга сменяют.

Старая госпожа (говорит). Я первая поеду в этой повозке, а барышня и Хун-нян приедут после меня. (Уходит.)

Чжан прощается с настоятелем.

Настоятель (говорит). Мне нечего сказать вам при расставании, но я непременно приобрету списки сдавших экзамены, и на свадебном пиршестве без меня не обойдется. И еще помните, сударь, будьте осторожны, садясь в седло.

Отныне забуду обеты и сутры,

не буду усерден в молитвах,

Чтоб слушать – когда же весеннего грома

раскатится первый удар.

(Уходит.)

Ин-ин (поет).

На мотив «Кругом тишина».

Быстро свиданья часы пролетят!

Наши повозки умчатся к востоку,

конь же его – на закат.

Мы потеряли душевный покой.

Солнце садится

за темною гор полосой.

Где в эту ночь остановится он?

Этого мне

не откроет, наверно, и сон.

(Говорит.)

Возвращайтесь сразу, господин Чжан, все равно – получите вы должность или нет.

Чжан (говорит). Я знаю, что на этот раз легко добьюсь звания первого кандидата. Как говорится:

Когда есть дорога, и в темной ночи

до цели ты можешь дойти;

Без имени в списках у врат золотых

клянусь не вернуться назад.

Ин-ин (говорит). Мне нечего подарить вам при расставании, но я прочту на прощание только что сложившееся у меня четверостишие:

Где будете вы

сегодня, покинув меня?

Настанет пора —

другая вам станет роднее.

И если в тот миг

припомните прежнее вы,

Пусть ваша душа

тогда обо мне пожалеет.

Чжан (говорит). Вы напрасно так думаете. Кого еще решится полюбить Чжан Гун? Я осмелюсь добавить четверостишие, чтобы раскрыть вам свою душу:

Я должен уйти,

надолго расстаться с тобой,

Но кто же тогда

всех в мире мне будет роднее?

Не встречу я там

подругу, «постигшую звук»,

Я тяжко вздохну —

и кто там меня пожалеет?

Ин-ин (поет).

На мотив «Резвится дитя».

Увлажнились одежды моей рукава,

слезы с кровью на них смешались.

Слёз на синий халат

столько пролил поэт едва ли.

Улетает на запад от ласточки сокол,

остается она на востоке.

До отъезда его я хочу

разузнать возвращения сроки.

Все мне кажется, он уж за тысячу ли,

хоть со мною и рядом он,

Но прощальный, последний бокал вина,

как всей жизни залог, осушен.

Только сердце пьяно без вина,

Слез кровавых в очах у меня пелена,

И душа моя пеплом погасшим полна.

Пятая ария от конца

Нужно следить за погодой в столице,

Скромной в дороге должна быть еда.

В жаркую пору одна угрожает,

в холод – другая беда.

В малом селенье в дождливое время

нужно пораньше ложиться.

В грубой харчевне в холодную пору

позже вставайте всегда.

Осенью всадника

ветер в седле беспокоит, —

Легче всего заболеть в эту пору,

Тщательней нужно следить за собою.

Четвертая ария от конца

Я никому не скажу о тоске,

Пусть это горе моим только будет.

Синее небо глядит равнодушно,

если терзаются люди.

Слезы мои Хуанхэ переполнят,

и разольется река,

Гор Хуашань три высоких вершины

книзу придавит тоска,

К западу башню

склониться заставит печаль

Той, что все смотрит на ивы по дамбам

Древней дороги, стремящейся вдаль.

Третья ария от конца

Я весела была, с милым встречаясь,

Горько рыдаю, одна возвращаясь.

Что я увижу, под полог мой тонкий

нынче вернувшись одна?

Грело вчера одеяло зеленое,

благоухала весна,

Холодом ныне узор его веет,

ждать я вас буду без сна.

Сил не найти,

чтобы расстаться мне с вами.

Вижу, как милый садится в седло, —

Брови сомкнулись, не сладить с слезами.

Чжан (говорит). Что вы мне прикажете при расставанье?

Ин-ин (поет).

Вторая ария от конца

Вы не горюйте,

что счастье идет стороною,

Только б меня

вы не сменили другою.

Пусть не забудут, что жду я вестей,

гуси и рыбы весною.

С вещим луанем одно за другим

письма мои полетят.

Не говорите: «Без имени в списках

не возвращусь я назад».

Помните только всегда:

В чуждых краях увидавши цветник,

Не заезжайте, прошу вас, туда.

Чжан (говорит). У меня даже и в мыслях такого нет. Кто же может сравниться с вами?

Ин-ин (поет).

Первая ария от конца

Синие горы

пересекли ему путь.

Редкий лесок

что-то мне больше не мил.

Мглой предзакатной прозрачный дымок

нас друг от друга закрыл.

Солнце склонилось над древней дорогой,

он уж не слышит меня.

Зреют колосья под ветром осенним,

слышу я ржанье коня.

Что же я медлю,

не сяду в повозку мою?

Вместе мы были – зачем торопились?

Он ведь уехал – что ж я-то стою?

Хун-нян (говорит). Хозяйка давно уехала, поедем и мы домой, сестрица!

Ин-ин (поет).

Заключительная ария

Одни только горы

теснятся повсюду вокруг.

В закатных лучах

взмах плети мне чудится вдруг.

Наполнили сердце мое все тревоги,

которые людям сродни, —

Да разве на крошечной этой повозке

уместятся сразу они?

Ин-ин и Хун-нян уходят.

Чжан (говорит). Слуга гонит коня – и вот уж я проехал целый перегон. Пора искать ночлег.

Слезы бегут

вслед за текущей рекою;

Мчится тоска

быстро, как вольные тучи.

(Уходит.)

Действие четвертое

Чжан (едет на коне, с ним Цинь-тун; говорит). Я отъехал от Пуцзюня на тридцать ли. Вот уж предо мной харчевня «Мостик». Переночую здесь, а завтра снова пущусь в дорогу. Этот конь ни за что не хочет спешить!

Ударом плети тороплю

усталого коня;

Несу тоски тяжелый груз,

о ней стихи слагаю.

(Поет.)

На мотив «Свежая вода».

Вечер скрывает обитель Пуцзю,

он ее в тучи одел.

С милой разлука тяжка.

Осень… Желтеющий лес поредел.

Конь не спешит,

думы ленивы мои,

Ветер крепчает,

гусь впереди пролетел.

Как бесконечно страданье мое!

Вот и настала

первая ночь без нее.

(Говорит.)

Подумать только, как вчера мне было хорошо! Кто бы сказал, что сегодня я буду тосковать? (Поет.)

На мотив «Изящен каждый шаг».

Вчера лишь густой аромат орхидеи

струило на нас одеяло.

Склонясь на подушку

из алого шелка-коралла,

Щекою прижался я к ней

И все до одной сокровенные тайны

узнал у любимой моей.

Из тучи-прически

нефритовый свесился гребень,

Как месяца серп,

едва появившийся в небе.

(Говорит.)

Вот мы и доехали. Эй, в харчевне! Где у вас слуга?

Слуга (входит, говорит). Господин чиновник может снять у нас лучшую комнату.

Чжан (говорит). Цинь-тун, возьми коня! Зажги лампу! Есть я совсем не хочу, мне лишь бы поспать немного.

Цинь-тун (говорит). Я тоже устал, дай-ка отдохну. (Постилает себе возле кровати, засыпает.)

Чжан (говорит). Какой-то сон посетит меня сегодня ночью? (Поет.)

На мотив «Опавшие цветы сливы».

В постоялом дворе

к одинокой подушке склоняюсь,

Мне сверчков отовсюду

осенняя песня слышна,

Все сильнее тоска на душе

от гудения ветра в бумаге окна.

Я сегодня один засыпаю,

одеялом холодным и грубым одет.

О, как холодно, холодно мне!

Скоро ль снова тобою я буду согрет?

(Засыпает.)

Ин-ин (входит, говорит). Я рассталась возле беседки с господином Чжаном. Как мне не хотелось его отпускать! Когда матушка и служанка заснули, я тайком убежала из монастыря и пустилась вдогонку, чтобы ехать вместе с ним. (Поет.)

На мотив «Высокое дерево».

В обширных полях и пустынных степях

Сдержать не могла

я сердце сжимающий страх, —

Не сделать никак

двух вздохов подряд впопыхах.

Но так я его

хотела догнать поскорее —

«Косила траву, забывая о змеях».

На мотив «В руках моих лютня и чжэн».

Завладел ты моею душою,

И поэтому я

в путь далекий бегу за тобою.

Мне тюремщицу-мать удалось провести,

Хлопотунью-служанку свою успокоить.

Когда ты поднимался в седло,

тяжкий вздох на душе затая,

И когда как безумная я зарыдала,

Не лукавила я.

И едва только мы у беседки расстались,

Чуть лишь к западу солнце склониться успело,

Я уже изошла небывалой тоскою,

До последнего я похудела предела.

А когда я в разлуке полдня провела,

Изумрудная юбка на поясе стала

на три новые складки мне шире, —

Кто изведал такие страдания в мире?

На мотив «Цветы на парче».

Если только дождемся, что свадьбу сыграем,

Лишь тогда успокоятся тяжкие муки.

Почему же в столицу, за именем громким,

Я его отпустила, страдая в разлуке?

Будем вместе – тогда исцелю свою душу

И не буду страдать, изводиться, тоскуя,

А сегодня, как прежде, все снова и снова

Свои думы о нем утаить не могу я.

На тот же мотив.

Чистый иней омыт бирюзовой волною,

Пожелтевшие листья – под светлой росою.

То взбираясь на склон, то спускаясь в низины,

По изгибам дороги спешу за тобою.

Вольный ветер полей на меня налетает,

Я, сбиваясь, то влево, то вправо ступаю, —

Это я поспешаю, бегу за тобою.

Где-то ты, утомленный, сейчас засыпаешь?

На мотив «Чистые воды реки».

Глупая девочка, в этой харчевне

сон воцарился глубокий.

Ночь – словно год,

я с печалью моей одинока.

Дождик вечерний,

замерзший проснулся сверчок.

Месяц ущербный,

рассветный подул ветерок.

Выпьем вина и наутро проснемся

где, на какой из дорог?

(Говорит.)

Придется постучаться в дверь этой харчевни.

Чжан (говорит). Кто это стучится в дверь? Слышен женский голос. Дай-ка я открою дверь и взгляну. Кто же там, наконец? (Поет.)

На мотив «Встречаю годы Сюань-хэ».

Коль ты человек, то скорей на вопрос

ответь мне в разумных словах,

Коль демон – исчезни, рассыпься во прах!

Ин-ин (говорит). Это я! Матушка уснула, а я подумала: ты уехал, когда-то мы увидимся снова, – и вот пришла, чтобы ехать вместе с тобой.

Чжан (поет).

Ответ услыхав, за рукав ароматный

схватил и втащил ее в дверь.

Да это сестрица со мною теперь,

Со мною теперь!

(Говорит.)

Где еще найдешь такое верное сердце? (Поет.)

На мотив «Заносчивый вид».

Ты решилась за мною

в такую отправиться даль,

Рукавов и одежды

совсем тебе было не жаль.

На узорные туфли упала роса,

налепилась дорожная грязь,

И подошва у туфель

почти что насквозь прорвалась.

Ин-ин (говорит). Ради вас я забыла о дальнем пути. (Умолкает, потом поет.)

На мотив «Сладкий источник».

Ты про еду и про сон забывал,

Этим подругу свою убивал.

Только когда уж цветы увядали,

В наших страданиях

мы облегченье узнали.

Ныне постели опять холодны,

Феникс с подругой расстаться должны,

И под закрытою тучей луною

Вспомнят они друг о друге,

и тяжкие вздохи лишат их покоя.

На мотив «Сломанная ветка корицы».

Невзгод у нас много,

но горше разлуки вовек не найти.

Снесу ль, что за тысячи ли, за горами,

Один ты узнаешь невзгоды пути.

Чем так надрывать себе сердце и душу,

Пусть лучше я долг свой дочерний нарушу!

Настало уж время, когда

ущербна луна и цветы все опали.

Не знать бы, что значат слова:

«Кувшин утопили и шпильку сломали!»

К чему мне прославленный в мире герой?

Давно не стремлюсь я к гордыне пустой, —

Хочу лишь одним одеялом укрыться

И лечь после смерти в могиле одной.

Солдат (поспешно входит, кричит). Только что видели, как какая-то девушка переходила через реку. Куда она пошла? Зажгу факел. Ясно, она вошла вот в эту харчевню. Забрать ее оттуда, забрать!

Чжан (говорит). Это еще что?

Ин-ин (говорит). Ты держись позади меня, а я открою дверь, поговорю с ним. (Поет.)

На мотив «Цветок нарцисса».

Осаждали злодеи обитель Пуцзю —

и пришлось им могилу копать.

Опираясь на меч и секиру, ты тоже

будешь горло, как вижу я, драть?

Тебе небо злодейскую душу решило

и глаза завидущие дать?

Солдат (говорит). А ты что за девица? Из какой семьи? Почему поздней ночью переходишь через реку?

Ин-ин (поет).

Ты не очень-то громко кричи,

Ты подумай, что будет с тобою!

Полководец по имени Ду —

ты, конечно, наслышан об этом герое —

Только взглянет разок – из тебя

потечет, словно соус, вода,

Только пальцем разок шевельнет —

будет мокрое место, да, да!

Он на белом коне уже мчится сюда.

Солдат хватает Ин-ин и уходит.

Чжан (просыпается в испуге, говорит). О, это был, оказывается, сон! Дай-ка открою дверь, посмотрю. Я вижу только, что небеса росою дышат, землю инеем одело, звезды утренние вышли, на ущербе месяц светит.

Сороки и ласточки темною тучей

сидят на высоких деревьях;

О спящих вдвоем неразлучницах-утках

закончиться сон не успел.

(Поет.)

На мотив «Упавший дикий гусь».

Ива зеленая высится

высокой стеной.

Веет из двери печалью

холод осенний ночной.

С леса вершин поредевших

листья под ветром летят.

Темное грустное небо,

залиты окна луной.

На мотив «Победная песня».

Так вот отчего я пробудился!

Бамбука дрожащего

стелется тень, как дракон.

Как сон Чжуан Чжоу,

о бабочке легкой мой сон.

В ночи раздается

немолчная песня сверчков,

Звучат беспрерывно,

согласно удары вальков.

Измучен я болью разлуки,

И сон мимолетный

не мог отогнать моей муки.

Напрасно я тяжко вздыхаю:

Твоя красота

далёко, моя дорогая.

Цинь-тун (говорит). Уже рассвело. Чтобы отправиться в путь пораньше, нужно прежде всего приготовить чего-нибудь поесть.

Чжан (говорит). Эй, слуга! Возьми деньги за постой и оседлай коня! (Поет.)

Заключительная ария

На мотив «Утки-неразлучницы».

На длинные нити на ивах взглянув,

страдает сильней человек.

Похоже на плач приглушенный, далекий

журчанье негромкое рек.

Склонилась луна, и светильник бледнеет —

Они не погасли, но свет их поблек.

Со старой тоскою сплетясь воедино,

Волною нахлынула новая грусть.

Тоска расставанья, разлуки печаль, —

Словами нельзя рассказать,

чем ныне наполнена грудь.

Я муки поведаю только письму,

О тяжких же мыслях моих бесконечных

сказать не могу никому.

Все уходят.

Хор (поет).

Заключение на мотив «Стрекочет кузнечик».

Чуть явился в столицу, —

вмиг добился чиновничьей должности он,

Только сотнями гор

и десятками рек с милой был разделен.

В ЭТОЙ ЧАСТИ ГОВОРИТСЯ:

Как ловко свадьбу

Хун-нян устроила влюбленным,

Как мать Ин-ин

узнала о любовных шашнях.

ПОЛНОЕ НАЗВАНИЕ ЭТОЙ ЧАСТИ:

Как горьким было

в беседке «Жизнь и смерть» вино,

Как об Ин-ин

в харчевне сон приснился страшный.

Конец четвертой части

Часть пятая

Как Чжан Цзюнь-жуй стал счастлив, сочетавшись с милой

Сецзы

Чжан (входит вместе с Цинь-туном, говорит). С тех пор как я поздней осенью расстался с барышней, пролетело уже полгода. Благодаря покровительству предков я на первом же экзамене получил степень, и мое имя стоит первым в списке первых кандидатов. Теперь я на постоялом дворе ожидаю указа государя о назначении на должность. Но я боюсь, что барышня будет беспокоиться. Напишу-ка ей письмо и велю Цинь-туну поспешить к семье с уведомлением старой госпоже, что я добился успеха, – пусть ее сердце успокоится. Цинь-тун, иди сюда! Подай мне «четыре драгоценности жилища литератора», я напишу письмо домой, а ты поспеши в Хэчжун. Увидишь барышню – скажи так: хозяин твой боится, что его женушка горюет, и потому прислал письмо, чтобы сообщить ей новости. А потом торопись обратно с ответным письмом. Как быстро пробежали дни и месяцы! (Поет.)

На мотив «Когда наслаждаюсь цветами».

Встреча – под алым дождем лепестков

над зеленеющим мхом;

В час расставания – желтой листвы

шорох во мраке ночном.

Ныне я вижу

сливы весенней расцвет —

Значит полгода со мной тебя нет.

(Говорит.)

Запомни, что я тебе сказал, Цинь-тун. (Поет.)

С этим письмом

ей посылаю привет.

(Уходит.)

Цинь-тун (говорит). Я получил письмо и спешу поскорее увидеть Хэчжун. (Уходит.)

Действие первое

Ин-ин (входит вместе с Хун-нян, говорит). С тех пор как господин Чжан уехал в столицу, прошло уже полгода, но от него нет никаких вестей. Все это время душа у меня не на месте, мне не хочется заниматься собой. Стан мой похудел так, что юбка еле держится. Как я терзаюсь! (Поет.)

На мотив «Собрались мудрые гости».

Очи мои

не могут увидеть его,

Все же из сердца

думы о нем не прогнать.

Сердце успеет едва

думы оставить о нем,

Тотчас в бровях они видны опять.

Только забуду о нем —

тотчас обратно тоска прилетела.

Тяжкие мысли о нем —

нет им исхода и нет им предела.

Он отправлялся в столицу —

брови его, как две горных вершины,

Сколько страдания в них

при расставании я разглядела!

Старой на смену тоске

новая мчится тоска.

В старой и новой

разлуке я с ним далека.

Старая – словно

мрачные горы Тайхан,

Новая – словно

достигшая неба река.

Хун-нян (говорит). Ты, сестрица, всегда была усердна в рукоделии, пяльцы твои никогда не стояли без дела – что же сегодня у тебя такой утомленный вид? Обычно, если тебе невесело, ты передохнешь – и тебе полегчает, но на этот раз ты так похудела, что просто беда!

Ин-ин (поет).

На мотив «Радость гулять на свободе».

Хотя я и прежде бывала худа,

Но прежние беды не стоят вниманья, —

Такая нагрянула нынче беда.

Хун-нян (говорит). У тебя на сердце печаль, сестрица. Как бы ее рассеять?

Ин-ин (поет).

Куда мне пойти, где рассеять тревогу?

Когда в одиночестве я

на башню взойду и смотрю на дорогу,

Рукой занавеску жемчужную там

откину на яшму крюка,

Но вижу я только одно:

как горы светлы, как прозрачна река,

Как дым голубой одевает лесок,

Как травы увядшие сходятся с небом,

Как движется на переправе челнок.

(Говорит.)

С тех пор как он уехал, Хун-нян, одежда висит на мне, словно она с чужого плеча.

Хун-нян (говорит). Поистине, сестрица, «тонок твой стан – платье просторно любое».

Ин-ин (поет).

На мотив «Повешена цепь золотая».

Моя нижняя юбка, как цветами граната,

От румян со слезами

украшается ночью узором.

Я стянула завязки на поясе туго,

Запахнула одежду,

от людских укрывая их взоров.

Оторвались жемчужины от рукавов —

От струящихся слез

мой рукав ароматный размок.

Опечалены брови у девушки-ивы,

И сама-то я ныне

худа, словно желтый цветок.

Цинь-тун (входит, говорит). Согласно тому, что сказал мой хозяин, это письмо я должен отдать барышне. Только что на половине хозяйки я видел старую госпожу. Как она была рада! Теперь старая госпожа послала меня к барышне – и вот я у внутренних покоев. (Кашляет.)

Хун-нян (спрашивает). Кто это там снаружи? (Смотрит, видит Цинь-туна, смеется, говорит.) Когда ты приехал? А ведь об этом можно было догадаться!

Фитиль нагорел

в светильнике ночью вчера,

Сороки трещат

на ветках сегодня с утра.

А моя-то сестрица так убивается! Ты один или старший брат тоже приехал?

Цинь-тун (говорит). Старший брат теперь чиновником стал, а меня послал сюда с письмом.

Хун-нян (говорит). Обожди здесь, я скажу барышне, а потом ты войдешь. (Видит Ин-ин, смеется.)

Ин-ин (говорит). Что случилось с этой девчонкой?

Хун-нян (говорит). Какая радость, какая радость, сестрица! Наш зять стал чиновником!

Ин-ин (говорит). Эта девчонка видит, как я горюю, и нарочно обманывает меня.

Хун-нян (говорит). У дверей стоит Цинь-тун. Он уже видел хозяйку, и она прислала его к тебе, сестрица! От нашего зятя есть письмо!

Ин-ин (говорит). Мне стыдно сознаться, но я все надеялась: придет день, и я смогу приказывать Цинь-туну. Скажи ему, чтобы он вошел.

Цинь-тун видит Ин-ин.

Ин-ин (говорит). Когда ты выехал из столицы, Цинь-тун?

Цинь-тун (говорит). Тому уже больше месяца. Когда я уезжал, старшего брата как раз собирались водить по улицам – верно, палками бить.

Ин-ин (говорит). Этот болван ничего не понял. Ведь первого кандидата зовут показаться народу, и он три дня разъезжает по улицам.

Цинь-тун (говорит). Все как раз так, как вы говорите, сударыня. А еще у меня письмо есть.

Ин-ин (берет письмо, поет).

На мотив «Золотая хризантема».

Думалось мне, что, когда он уедет,

справлюсь с любовью моею.

Только успела письмо получить,

боль моя стала сильнее.

Он обещал мне вернуться,

но слово сдержать он не хочет.

Молча склоняюсь на грудь головою —

Лишь получила письмо я,

Слезы застлали мне очи.

(Вскрывает письмо, поет.)

На мотив «Тыква-горлянка с лекарством».

Когда я посланье

вскрываю – текут мои слезы,

Когда он посланье

писал – его слезы лились.

Я думаю, долго текли его слезы,

покуда он взялся за кисть,

И слез его капли на этом письме

ко мне от него добрались.

К следам его слез

прибавились слезы мои —

Воистину, в этом посланье друг друга

тоски покрывают слои.

(Читает письмо.)

«Чжан Гун, стократно склоняясь в поклоне, почтительно обращается к Вам, своей любимой, услаждающей очи людей. С тех пор как поздней осенью мы расстались, промелькнуло полгода. Благодаря покровительству моих предков на небесах и добродетелям моей мудрой супруги на этой земле, я добился первого места на экзаменах. Ныне я остановился на постоялом дворе „Призвание мудрых“ и ожидаю указа о назначении на должность, написанного высочайшей кистью. Опасаясь, что старая госпожа и моя мудрая супруга будут горевать обо мне, я специально велел Цинь-туну, взяв письмо, спешить с этой вестью – так я надеюсь рассеять Ваши заботы. Хотя я, недостойный, и далеко от Вас, но сердце мое постоянно с Вами. Досадую только, что не можем мы вместе парить, подобно птицам цзянь, и соприкасаться телами, подобно зверям ан. Тот, кому досталось столь славное имя и столь малая благосклонность Ваша, если сказать правду, грешит тем, что редко приходит к нему желание наесться досыта. В другой день, когда мы встретимся, долгом почту отблагодарить Вас. На этом кончаю. Еще сочинил я четверостишие, которое и предоставляю Вашему чистому взору:

В яшмовом граде, в столице святой,

в парке я пир ожидаю.

Деве-затворнице в округ Пуцзюнь

это письмо посылаю.

Солнцу я кланяюсь – в свете его

еду в парчовой одежде.

Доброе имя твое я сберег,

скоро назад возвращаюсь».

(Поет.)

На тот же мотив.

С кем в западном флигеле

пряталась я под луною,

Тот в парке Цюнлинь,

пируя, на цине играет.

Кто бы мог подумать, —

Те ноги, что прыгали через ограду,

на голову ао ступают.

Как можно это вообразить себе:

Чье сердце с любовью стремилось к цветку,

тот нынче корицу ломает.

В румянах и пудре,

как видно, парчовый таился убор,

Должны бы к экзаменам в спальне моей

готовиться все с этих пор.

(Говорит Цинь-туну.)

Тебя покормили?

Цинь-тун (говорит). Сначала я сообщил новость старой госпоже, а потом с самого рассвета зря топтался у ваших покоев – как же я мог успеть поесть?

Ин-ин (говорит). Хун-нян, принеси поскорее чего-нибудь. Покорми его.

Цинь-тун (говорит). Я счастлив удостоиться от вас такой милости. Сейчас же примусь за еду. Напишите письмо, сударыня. Старший брат велел мне настоять на вашем ответе. Это очень, очень нужно.

Ин-ин (говорит). Хун-нян, дай мне кисть и тушечницу.

Хун-нян подает.

Ин-ин (говорит). Хотя я и написала письмо, но душу свою в нем излить я вряд ли смогу. Я здесь приготовила нательную рубашку, пояс, пару чулок, яшмовый цинь, нефритовую шпильку и дудочку из пятнистого бамбука. Собери все эти вещи, Цинь-тун. Хун-нян, принеси десять лянов серебра и дай ему на дорожные расходы.

Хун-нян (говорит). Наш зять теперь чиновник – неужели у него всего этого нет? С какой целью ты посылаешь ему эти вещи?

Ин-ин (говорит). Ты не понимаешь! Эта рубашка… (Поет.)

На мотив «Лист утуна».

Если ляжет он спать,

не снимая рубашки моей,

Словно рядом со мной

он себя будет чувствовать в ней;

И едва к его телу

прижмется она поплотней,

Он невольно припомнит о ласке моей.

Хун-нян (говорит). А зачем этот пояс?

Ин-ин (поет).

Пусть начало с концом

навсегда свяжет поясом он, —

Пояс тело охватит с обеих сторон,

Крепко сердце привяжет ему.

Хун-нян (говорит). А для чего эти чулки?

Ин-ин (поет).

Не позволят они

по беспутной дорожке ходить ни к кому.

Хун-нян (говорит). Такой цинь есть там у него самого – зачем ты его посылаешь?

Ин-ин (поет).

На мотив «Цветы во внутреннем дворике».

В стихах пятистопных

любви нашей было начало,

Потом семиструнного циня

навеки нас песня связала.

А вдруг он забудет

о том, что в стихах мне поведал?

Что, если о струнах

теперь вспоминает он мало?

Хун-нян (говорит). А эта шпилька – что ты ею хочешь сказать?

Ин-ин (поет).

Для шпильки есть тоже причина —

Добился теперь он высокого чина,

Боюсь, что меня,

как шпильку, он скоро забросит.

Хун-нян (говорит). А зачем эта пятнистая дудочка?

Ин-ин (поет).

Когда на Сянцзяне

настала глубокая осень,

Те дни Э-хуан

проводила, о Шуне тоскуя.

Сегодня Ин-ин

грустит о своем Чжан Цзюнь-жуе,

И как на бамбуке

у склонов горы Цзюишань,

Когда рукавом

ароматным глаза осушу я, —

На мотив «Песня молодости».

Так же от слез

на рукаве сохраняется след,

Крапинки слез

так же не смоются множество лет, —

Видно, у древней тоски по любимом

с нынешней разницы нет.

Слезы струятся, сливаясь в ручей,

Ревности мне не утишить моей.

Если ж ученому нашему дудочка

все это в песне откроет,

Помнить он будет былое.

(Говорит.)

Так возьми же эти вещи, Цинь-тун.

Цинь-тун (говорит). Сделаю, как вы приказали.

Ин-ин (поет).

На мотив «Тыква-горлянка с лекарством».

Как будешь ты спать

в постоялых дворах по ночам,

Под голову класть

котомку с вещами не надо,

Иначе потом не отмоешь от них

ты пятен румян и помады.

Под дождь попадут – не выкручивай их,

сомнутся, наделаешь складок,

И после, при сушке,

разгладить не сможешь ты все эти складки.

Заботься о том, чтобы каждую вещь

доставить на место в порядке.

На мотив «Золотая хризантема».

Это послание, это письмо

я написала сейчас.

Скоро ли, скоро ли злая тоска

души развяжет у нас?

За небосклоном столицу Чанъань

не увидать никогда.

С западной башни гляжу я туда —

Милый не виден, одна

Льется речная вода.

Цинь-тун (говорит). Ну, я откланяюсь – и в путь.

Ин-ин (говорит). Цинь-тун, когда увидишь своего господина, скажи ему…

Цинь-тун (говорит). Что же ему сказать?

Ин-ин (поет).

Заключительная ария

На мотив «Приплыл по волнам».

Он в той стороне

тоскует, меня не встречая,

Я в этом краю

худею, его вспоминая.

Когда уезжал он, лукавый язык

твердил мне лукавые речи,

Что в день девятый девятой луны

настанет пора нашей встречи.

Но вот уже малой весны

пора незаметно промчалась пред нами,

А я до сих пор упрекаю себя,

супруга послав за чинами.

Цинь-тун (говорит). Взяв письмо, я спешно отправлюсь к старшему брату, чтобы сообщить ему ваш ответ.

Все уходят.

Действие второе

Чжан (входит, говорит).

Тигр на картине еще не закончен,

рано смеяться над ним:

Скоро появятся когти с клыками —

все ужаснутся тогда.

Вот я и назначен на должность после экзамена. Получен указ государя о зачислении меня в палату Хань-линь для составления истории династии: они там поняли, что мой ум годится для написания любых сочинений. Я послал Цинь-туна сообщить добрые вести. Он еще не вернулся. Эти дни я не могу спокойно спать, не прикасаюсь к еде и питью. Мне дан отпуск, чтобы я мог отдохнуть на почтовой станции. Утром из лекарского приказа был прислан человек осмотреть меня, он дал мне лекарство. Только мой недуг даже луский Бянь не мог бы исцелить. С тех пор как я разлучился с барышней, не было дня, чтобы сердце мое было спокойно. (Поет.)

На мотив «Белая бабочка».

С тех пор как в столице мой дом,

Тоска у меня на душе,

покоя не знаю ни ночью, ни днем.

О девушке-иволге думы

одни воцарилися в сердце моем.

Был лекарь сюда приглашен.

Когда осмотрел он меня,

То все объяснил мне до тонкостей он,

Да только добраться до корня не смог.

И что бы он там ни нашел,

какой я увижу в лечении прок?

На мотив «Опьяняющий ветер весенний».

Сказал, что магической силой целебной

прославлено снадобье это,

Но против тоски от разлуки

целебного снадобья нету!

О моя Ин-ин!

Когда бы ты знала, какая меня

терзает в разлуке тоска —

Ведь даже кончина мне будет сладка,

Мне будет сладка!

Нигде во вселенной приюта не зная,

Один чужаком на чужбине скитаюсь,

Полгода уже по тебе я страдаю.

Цинь-тун (входит, говорит). Я говорил, что мой старший брат выехал на место назначения, а он, оказывается, лежит больной на почтовой станции. Спешу к нему туда с ответом. (Видит Чжана.)

Чжан (говорит). Ты вернулся наконец! (Поет.)

На мотив «Встречаю святого гостя».

То-то кричала

на ветке цветущей, высокой

Вестница гостя – сорока,

То-то спустился на полог

радости вестник – паук

В час, когда ночью светильник трещал

и отзывались на звук

Душу терзавшие строфы,

Душу терзавшие строки.

Цинь-тун (говорит). Молодая госпожа прислала письмо.

Чжан (берет письмо, поет).

Много в письме этом ниточек слез!

Иначе почему же

Им просочиться

через конверт удалось?

(Читает письмо.)

«Ваша несчастная служанка из семьи Цуй, почтительно приняв письмо высокого своими талантами Цзюнь-жуя, с поклоном пишет ответ. После того как покинули меня Ваши голос и облик, незаметно прошло много времени, но почитающее Вас сердце ни на минуту не знало отдыха. Я все говорю: как близко солнце, как далеко до Чанъани, почему исчезли рыбы и гуси? Не потому ли, что Вы, увлекшись красотками, забыли и думать о нежности Вашей возлюбленной? И вот, когда я так думала, прибыл Цинь-тун, удостоилась я видеть Ваши кисть и тушь и тут узнала, что Вы добились степени. Это заставило Вашу служанку радоваться словно безумную. Значит, Вы со своими талантами не посрамили рода первого министра. Ныне, когда Цинь-тун возвращается, я не нашла ничего, чтобы послать Вам в дар, кроме яшмового циня, нефритовой шпильки, дудочки из пятнистого бамбука, пояса, нательной рубашки и пары чулок – они одни могли бы выразить искренние чувства Вашей служанки. В моей небрежной скорописи не хватает почтения к Вам, – умоляю Вас о снисхождении. На этом кончаю. На рифмы, присланные Вами, я тоже написала четверостишие:

Юношу мудрого жду у перил,

вдаль свои очи вперяю.

Ты там столичную Хуан Сы-нян

не полюби, умоляю.

Я из посланья узнала, больная:

первым прошел ты в столице —

Возле окна перед зеркалом я

новый наряд примеряю».

Ради такой девушки, как прелестная из прелестных сестрица, Чжан Гун с радостью умер бы! (Поет.)

На мотив «Поднимаюсь в светлицу».

Почерк искусный, неведомый людям —

Будто бы надпись на древнем сосуде.

Так же, как Янь или Лю, она пишет,

Будто Чжан Сюй, когда пьяный лежит,

И наравне с Ван Си-чжи, Ван Сянь-чжи.

Будь это в старое время,

Будь это в новое время,

Между красавиц, талантами славных,

В мире во всем не найдется

в этом искусстве Ин-ин моей равных.

На тот же мотив.

Это письмо,

как заклинанье, поможет повсюду,

Как амулет сохранять его буду,

Как золотую печать – почитать,

Словно парчой золотой – дорожить,

Словно казну золотую – ценить.

Если бы подпись стояла на месте,

Если бы с письмоводителем вместе

Послан был грозный охранник,

И без печати бы это письмо

было приказом: «Приди на свиданье!»

(Берет рубашку, говорит.)

Что говорить о послании, а такое рукоделие разве часто встречается? (Поет.)

На мотив «Дворик полон ароматом».

Разве мог бы Чжан Гун не ее полюбить,

Если так она тонко владеет иглой —

Всем девицам могла бы наставницей быть.

Сколько было усердия вложено здесь

в каждый из бесконечных стежков, —

Приглядевшись чуть-чуть, догадаться легко.

Хоть в коротких и длинных стежках

ее облик не может явиться очам,

Но я вижу склонившийся стан,

приглядевшись к коротким и длинным

стежкам.

Где тут лучше, где хуже, —

никто различить бы не мог:

Чуть пришел начинать рукоделие срок,

У нее до конца

был продуман уж каждый стежок.

(Говорит.)

Когда барышня посылала мне все эти вещи, она каждой на что-то намекала. Попробую один за другим разгадать все ее намеки. (Поет.)

На мотив «Белый аист».

Посылая этот цинь, она велит, чтобы я,

Учась, за ворота

себе выходить запретил,

Законы стихов

учил, не жалеючи сил,

Чтоб словно мудрец

воспитывал сердце свое,

Как Чао и Ю,

себе уши омыть поспешил.

Вторая ария на тот же мотив

Яшмовая шпилька – это она сама:

Нежна и хрупка,

как будто бамбука росток;

Как веточка лука,

она и бела и стройна;

Ее теплота

тончайший струит аромат;

В своей чистоте

изъянов она лишена.

Третья ария на тот же мотив

Что означает эта пятнистая дудочка?

Под инеем ветка,

тоскующий феникс на ней,

И слезы из глаз

бегут по щекам на румяна.

Как мудрого Шуня

оплакала встарь Э-хуан,

Так чистая дева

грустит обо мне беспрестанно.

Четвертая ария на тот же мотив

Этот пояс…

Одной полосой

лежит на руке моей ткань,

Под лампой не раз

меня обвивает она.

Она говорит

о сердце обвившей печали,

О том, чем душа

всегда у любимой полна.

Пятая ария на тот же мотив

А эти чулки…

Как кокон тончайший,

охватят они мои ноги;

На лебедя жир

шелк этот походит немного.

Она говорит мне:

«Вы правила древних учили,

Хочу, чтобы вы

не шли по беспутной дороге».

(Говорит.)

Цинь-тун, что говорила тебе молодая госпожа перед твоим отъездом?

Цинь-тун (говорит). Она велела старшему брату не жениться на другой.

Чжан (говорит). Как же мало знаешь ты до сих пор мое сердце, барышня! (Поет.)

На мотив «Троекратная удача».

Весь двор постоялый

наполнен прохладой ночною,

И дождь все шумит и шумит,

и ветер все воет и воет.

Под мелким дождем, под слабеющим ветром

смежает глаза мои сон.

О, как разрывает

мне душу страданием он!

На мотив «Аудиенция у Сына Неба».

Мне не двинуть порою

Ни рукой, ни ногою,

Не увидеть во сне

монастырь Пуцзюсы пред собою.

Молодая твоя госпожа,

верно, только тебя увидала,

Слов ненужных, пустых

и еще насказала немало?

Был гулякой когда-то и я,

Непутевым студентом я был,

Только ныне о падших цветах

и о сломанных ветках забыл.

Лишь подумал о ней,

И до нынешних дней

Не хочу я топтаться

на рынках средь разных людей.

На мотив «Поздравляю государя».

Даже в столичных

семьях сановников важных

Взять меня рады красотки в мужья,

Только похожей хоть чуть на тебя

так и не видывал я.

Кто из них в ласках сравнится с тобою,

Станет талантом с тобой наравне?

Кроме Ин-ин, кто еще может мне

В грезах присниться, явиться во сне?

(Говорит.)

Цинь-тун, получше спрячь эти вещи и одежду! (Поет.)

На мотив «Резвится дитя».

Надо вытряхнуть тэновый крепкий сундук,

что в моем кабинете стоит,

И внутри сундука

все бумагой устлать, за слоями слои.

Осторожнее вещи укладывай ты,

чтобы в строгом лежали порядке,

Чтобы тонкие нити

колючками тэна на ткани не рвало,

И не вешай на вешалках их высоко,

чтобы воздухом не обдувало.

Как попало не связывай вещи в узлы,

не давай истереться по складкам.

Так ты вещи ее сохраняй

И все время заботься об этих вещах,

Поломаться, порваться ты им не давай.

Четвертая ария от конца

Ревность со свадьбою стихнет лихая.

Громкое имя я здесь добываю,

Но и в столице обитель Пуцзю

я без конца вспоминаю.

Слива и персик весенний вчера

ночью раскрыли цветы,

Нынче под ветром осенним утун

скоро уронит листы.

Как по тебе я тоскую!

Сердце с тобою, но ты далеко,

В думах покоя себе не найду я.

Третья ария от конца

Чувства мои,

словно небо с землею, безбрежны.

Пусть даже высохнет

море и камни истлеют,

Я и тогда

не расстанусь с любовью моею.

Я как свеча, что струит свои слезы,

даже совсем догорая,

Как шелкопряд, что прядет свои нити,

даже когда умирает.

Я не похож на беспутных юнцов,

на беззаботных гуляк,

Рвущих все струны союза супругов

И нарушающих фениксов брак.

Вторая ария от конца

Вести для нас

пес желтоухий не носит,

Строк стихотворных

на листьях алеющих нет,

Ты мне не можешь по почте послать

с веточкой сливы привет.

Я за три тысячи ли, на чужбине,

здесь я совсем одинок.

Если двенадцать часов наступает —

мыслям о родине срок —

Вдаль устремляю свой взор,

Слышу немолчную песню реки,

Вижу вершины синеющих гор.

Заключительная ария

Когда я тоскую,

я болен от этой тоски,

А если я счастлив,

я счастлив, когда ты со мной.

Так долго ждал вести от Чжао Вэнь-цзюнь,

к которой стремился душой,

Что тяжким недугом терзался Сян-жу

и видел уж смерть пред собой.

(Уходит.)

Действие третье

Чжэн Хэн (входит, представляется зрителям). Моя фамилия Чжэн, имя – Хэн, второе имя – Бо-чан. Мой покойный отец был министром двора, но он рано умер, а через несколько лет я оплакал и мать. Когда мой отец был еще жив, мне была обещана в жены Ин-ин, дочь моей тетушки. Нежданно тетушкин супруг скончался. Ин-ин не сняла траурных одежд, поэтому свадьба пока не состоялась. Моя тетушка вместе с Ин-ин везла гроб с телом покойного в Болин, к фамильным могилам, но не смогла добраться до места из-за опасной дороги. Несколько месяцев тому назад она написала мне письмо, в котором звала вместе проводить прах покойного. Но мне не на кого было оставить дом, и я опоздал. Когда я покинул столицу и добрался до Хэчжуна, я услышал, что Сунь Фэй-ху хотел захватить в плен Ин-ин и сделать ее своей женой, но какой-то Чжан Цзюнь-жуй отогнал разбойников, и за это тетушка обещала ему Ин-ин. Если бы я не узнал об этом, когда приехал сюда, то тут же отправился бы к ней, но раз уж услыхал, нет никакого смысла ломиться в ее дверь. Во всем этом, верно, замешана Хун-нян. Я послал за ней человека и велел сказать так: «Ваш старший брат приехал из столицы, но не смеет показаться на глаза тетушке и потому просит Хун-нян прийти на постоялый двор, чтобы через нее кое-что передать». Человек этот ушел довольно рано, но никто не приходит. Видно, тетушка разговаривает с ним.

Хун-нян (входит, говорит). Наш старший брат Чжэн Хэн живет на постоялом дворе. К хозяйке он не явился, а позвал меня побеседовать с ним. Хозяйка велела мне навестить его. Посмотрим, что он скажет. (Видит Чжэн Хэна.) Долгое счастье нашему старшему брату! Хозяйка спрашивает, почему вы приехали и не зашли к нам в дом.

Чжэн Хэн (говорит). С каким же лицом я буду смотреть на тетушку? А тебя я позвал вот почему: в те дни, когда тетушкин супруг был еще жив, мне в этом доме была обещана свадьба. Сегодня я приехал, срок траура у вас уже кончился. Я для того и позвал тебя, чтобы ты передала тетушке: пусть выберет счастливый день, завершим это дело свадьбой, и мы с барышней после кончины будем похоронены вместе. Если же брак не состоится, нам нельзя будет встречаться на одной дорожке. Так вот, коли она согласится, я тебя щедро отблагодарю.

Хун-нян (говорит). Об этом больше и речи быть не может, Ин-ин уже отдана другому.

Чжэн Хэн (говорит). Неужели ты не знаешь, что «на спину одной лошади не надеть двух седел»? Как это так? Пока отец жив, сватают ее за меня, а после его смерти мать отказывается от брака! Где же такое видано?

Хун-нян (говорит). Ты не должен так говорить. А где был ты, старший брат, когда явился сюда Сунь Фэй-ху с пятью тысячами разбойников? Если бы не этот студент, разве осталась бы в живых вся наша семья? Сегодня все успокоилось, хлопотать не о чем, так ты являешься и требуешь свадьбы! А если бы разбойники захватили Ин-ин, как бы старший брат требовал ее у них?

Чжэн Хэн (говорит). Отдали бы ее в богатый дом – это я понимаю, но отдать какому-то голодному оборванцу! Выходит, я хуже его? Ведь я достойный из достойных, и происхождение у меня не такое, как у него. К тому же я из родни иду в родню, да и воля ее отца была такова.

Хун-нян (говорит). Это он-то хуже тебя? Помолчал бы уж! (Поет.)

На мотив «Сражающиеся перепела».

Ты хвалишься зря, из достойных достойный,

Что ты по рождению важная птица —

Два чина зараз получить не удастся,

Нельзя по закону с родными родниться.

Ведь ты не прислал еще сваху с подарком, —

Без дара парчой не пристало жениться.

Намерен, чуть пыль ты отмоешь,

К жене заявиться в покои!

Да ты же изгадишь

златые покои за ширмой сребристой,

Узор одеяла с подстилкою чистой!

На мотив «Багряные цветы».

Зря оскорбишь ты

тучу-прическу, лицо словно месяц,

Зря осрамишь ее,

яшмой любуясь и запах вдыхая,

Зря осквернишь ее,

вместе улечься с собой принуждая,

В час, три основы когда разделились,

Два во вселенной начала явились:

Небо с землею.

Чистой основою небо предстало,

Грязным земля оказалась началом,

Люди же свойства берут от обоих.

Вот почему Цзюнь-жуй —

Чистый душой благородный мудрец,

А Чжэн Хэн —

Грязным родившийся низкий подлец.

Чжэн Хэн (говорит). Как же он сумел один отогнать разбойников? Что за чепуха?

Хун-нян (говорит). Я расскажу тебе. (Поет.)

На мотив «Чистый небесный песок».

Прямо к мосту Хэцяо

привел Сунь Фэй-ху свой разбойничий

сброд,

На востоке Пуцзюня

он бесчинствовать начал и грабить народ,

И пять тысяч злодеев

стали лагерем у монастырских ворот,

В их руках лезвия словно иней блистали,

И орали они,

чтоб Ин-ин с главарем поселилась

в их стане.

Чжэн Хэн (говорит). Что же мог сделать один человек против пяти тысяч злодеев?

Хун-нян (говорит). Разбойники плотно окружили нас, хозяйка перепугалась, посоветовалась с настоятелем, и они, ударив в ладони, объявили монахам и мирянам: любой, отогнавший разбойников, кем бы он ни был, получит в жены Ин-ин. Вдруг появляется проезжий, господин Чжан, и говорит, выступая вперед: «Я нашел способ отогнать разбойников, почему бы не спросить у меня?» Хозяйка обрадовалась и спрашивает у него: «В чем же ваш план?» – «У меня есть друг, – отвечает студент, – Полководец на Белом коне. Он командует стотысячным войском, охраняет заставу Пугуань. Я напишу ему письмо, пошлите кого-нибудь к нему, и он непременно придет мне на помощь». И вот письмо отправлено, пришли войска, и все беды кончились. (Поет.)

На мотив «Персик краснеет».

Талантами славный лоянский студент

искусен в изяществе слова,

Как пламени взлет —

письмо его было готово.

И друг, Полководец на Белом коне,

на помощь является в срок,

Он дым нам развеять помог.

Хозяйки и барышни нашей сердца

студент неизвестный привлек.

Воистину – он «хоть силен, но не зол»,

На деле «достойны доверия речи»,

И люди «не смеют

надменно держаться» при встрече.

Чжэн Хэн (говорит). Что-то мне в жизни не доводилось слышать его имени и не случалось узнать, на что он способен. С чего это ты, скверная девка, так его расхваливаешь?

Хун-нян (говорит). Ты еще бранишься! (Поет.)

На мотив «Золотистые листья банана».

Когда говорит он о нравах, —

как в Ци или Лу он толкует «Беседы»,

Когда сочинения пишет, —

за Ханем и Лю отправляется следом.

Он правило мудрое знает,

что долг человека – людей уважать,

И наша семья ему верит,

добром за добро ему хочет воздать.

На мотив «Шутливый напев».

Качеством ты ни одним

Не отличишься пред ним, —

С полной луною

мы светляка не сравним.

Высшее с низшим, далекое с близким

можно ли сравнивать нам?

Кто из вас грязен, кто чист, разъясню я,

знаки назвав по частям.

Чжэн Хэн (говорит). Эта девка, смотри-ка ты, научилась, как говорить по частям знаки! Ну, говори, а я послушаю.

Хун-нян (поет).

Про Чжан Цзюнь-жуя мы можем сказать:

он – «человек» и «хороший».

Ты же «под трупом платок»,

«пядь возле дерева», «двери и лошадь».

Чжэн Хэн (говорит). «Под трупом платок» составляет знак «член», «дерево и пядь» – «деревенский», «лошадь и дверь» – «осел». Значит, я, по-твоему, «член деревенского осла»? Да все мои предки были советниками трона! Не то что у этого нищего голодранца-студента! Я сановник и родился сановником!

Хун-нян (поет).

На мотив «Плешивый монах».

Наставник и друг ему тот,

кто в славных делах благородным пребудет,

А ты подражаешь родне,

и силой твоей унижены люди.

Он скромен. Пред ним, как пред солнцем

с луной,

беднейший богатому равен,

Людьми управляя,

улучшит народные нравы, —

Тем будет он славен!

На мотив «Властитель лекарства бессмертия».

Хоть исполнен гордыни твой нрав,

Ты пристрастен и вовсе не прав,

Говоря, что природный вельможа один

удостоен сановника прав.

И напрасно ты в гневе орешь,

Этим ты ничего не возьмешь.

Говоришь ты, что кто родился бедняком,

тот уж так бедняком и умрет?

Неужели ты не знаешь пословицы:

«С бедняков начинался

полководцев, сановников род».

Чжэн Хэн (говорит). Это все младенцы всякие натворили, ученики плешивого осла – настоятеля. Погоди, я завтра и с ним поговорю!

Хун-нян (поет).

На мотив «Рябой парень».

Мир он оставил,

только о милостях Будды мечтает,

Только спасенье его привлекает.

Пусть его очи хоть лопнут,

добрых людей ни за что не заметит;

Хоть онемеет язык, —

кто здесь ничтожен, вовек не ответит.

Чжэн Хэн (говорит). Ин-ин отдана мне по воле покойного супруга моей тетушки. Вот я выберу день, явлюсь к их воротам, притащу барана и вина принесу. Посмотрим, как она распорядится!

Хун-нян (поет).

На тот же мотив.

Красен ты стал,

Грубый нахал!

В крайности этой

Что тебе ласка, любовь и советы!

Лезешь себе напролом, —

эй, подавайте мне брачные узы!

Знать ничего не желаешь,

Цинь вместе с Цзинь лишь бы были

в союзе!

Чжэн Хэн (говорит). А если тетушка не согласится по-доброму, пошлю два-три десятка молодцов, они посадят ее в носилки, принесут ко мне на постоялый двор, я сорву с нее одежду и так погоню эту бабу к тебе обратно!

Хун-нян (поет).

На мотив «Стрекочет кузнечик».

Ты бы должен сановника Чжэна

быть достойным, законным

наследником-сыном,

Ты не должен грабителем быть,

словно сын Сунь Фэй-ху от какой-то

рабыни.

Твоя рожа горда,

Но себя опозоришь,

и такая случится беда,

Что придется из дома бежать от стыда!

Чжэн Хэн (говорит). Вот проклятая девка! Только взглянет – приходится смириться! Да я с тобой и говорить не желаю! Я завтра же хочу жениться, завтра же!

Хун-нян (говорит). А она не выйдет за тебя, не выйдет! (Поет.)

Заключительная ария

Красавица наша вовек не забудет

тебя, благородного братца,

И я не могу

от громких похвал удержаться.

Чжэн Хэн (говорит). Хвали, я послушаю!

Хун-нян (говорит). Такая рожа, как у тебя, стоит только одного: чтобы (поет)

Как было с Хань Шоу, украсть и вручить

куренья получше в награду,

Как будто Хэ-лану, позволить напудрить

лицо свое, стоя с ней рядом.

(Уходит.)

Чжэн Хэн (раздевается, говорит). Эта девка, верно, спуталась с тем ободранцем. Пойду-ка я завтра сам к ним в дом, увижу тетушку и кое-что устрою. Я ей скажу, что студент Чжан попал в дом министра Вэя и стал его зятем. Тетушка больше всего на свете боится пересудов. Кроме того, она меня с детства любила. Непременно поговорю с нею. Да что там – даже моя одежда должна подействовать на нее. С детских лет я жил в ее доме в столице, она обучала меня писать сочинения, муж тетушки обещал мне дочь в жены. Кто же посмеет сказать хоть слово против меня? А если их еще припугнуть, тогда посмотрим, уйдет ли от меня Ин-ин!

Итак, догадался я, как над достойным,

над лучшим победы достичь,

Сумею додуматься, как мне

и тучи и дождь получить для себя!

(Уходит.)

Старая госпожа (входит, говорит). Вчера приехал Чжэн Хэн, но ко мне не явился, позвал лишь Хун-нян, чтобы расспросить ее насчет свадьбы. Для меня он все равно что родной сын, да и первый министр при жизни обещал ему в жены дочь. Выходит, что я нарушила волю покойного супруга. Это ведь всё те проходимцы заставили меня провиниться перед хозяином дома. Я думаю, что Хун-нян уже поговорила с Чжэн Хэном, – что же его до сих пор нет? Приготовлю-ка я вина – он сегодня, пожалуй, должен прийти.

Чжэн Хэн (входит, говорит). Вот я и пришел! Не буду ждать, пока обо мне доложат, войду к хозяйке сам! (Кланяется старой госпоже, плачет.)

Старая госпожа (говорит). Почему ты не пришел взглянуть на меня, когда приехал, дитя мое?

Чжэн Хэн (говорит). А с какой бы рожей я предстал перед вами, тетушка?

Старая госпожа (говорит). Пока Сунь Фэй-ху не потребовал себе Ин-ин, мы ждали тебя. Но тут не было другого средства спастись, как обещать ее студенту Чжану.

Чжэн Хэн (говорит). Это что еще за студент Чжан? Верно, тот, что стал теперь первым кандидатом? Я в столице видел списки прошедших на экзаменах: ему года двадцать четыре – двадцать пять, это Чжан Гун из Лояна. Когда прошедшие на экзаменах показывались народу, он три дня обходил улицы. На второй день процессия подошла к воротам министра Вэя. Дочери министра исполнилось восемнадцать лет, и ей воздвигли цветную вышку на этой самой государевой улице. Она с первого же раза угодила вышитым мячом в Чжан Гуна. Я сам в это время проезжал на коне, она и в меня чуть не попала. Из ее дома тут же выслали более десятка служанок, которые против воли потащили студента к министру. Он кричал: «Я уже женат! Я зять первого министра Цуя!» Но у министра Вэя такой властный нрав, он и слушать не стал, только стоял и смотрел, как тащат человека. Видно, судьба у студента такая, ничего он не мог поделать. А министр сказал: «Моя дочь построила цветную вышку по указу государя, поэтому дочь Цуя должна стать твоей второй женой. Ты сперва блудил с ней, а потом только женился, нечего брать ее первой!» Это всю столицу взбудоражило. Вот откуда я о нем знаю.

Старая госпожа (в гневе говорит). Я же говорила, что этот сюцай недостоин доверия, – вот он нынче и в самом деле провинился перед нашей семьей. В нашей семье – семье первого министра – вовеки не бывало, чтобы женщина стала второй женой. Если уж господин Чжан взял себе жену по указу государя, ты, дитя мое, выбирай счастливый день и добрый час, и по-старому, как велел покойный супруг, станешь называться нашим зятем.

Чжэн Хэн (говорит). А если господин Чжан будет протестовать, тогда как?

Старая госпожа (говорит). Предоставь это мне, а сам выбирай счастливый день и добрый час и входи к нам в дом.

Чжэн Хэн (говорит). Ну, она угодила в мои сети! Приготовлю пир, подарки невесте, свадебный наряд, и в назначенный день свадьба совершится!

Вместе уходят.

Настоятель (входит, говорит). Вчера я купил списки прошедших на государственных экзаменах и увидел, что имя господина Чжана стоит первым среди первых кандидатов и что он назначен правителем округа Хэчжун. Кто бы подумал, что старая госпожа не сдержит своего слова и свадьба с Ин-ин будет обещана Чжэн Хэну! Старая госпожа не пожелала встретить господина Чжана, и я один, прихватив с собой угощение, еду встречать нового чиновника к беседке, в десяти ли от города.

(Уходит.)

Генерал Ду (входит, говорит). По указу государя я с войском охранял заставу Пугуань и одновременно наводил порядок в округе Хэчжун. Взойдя на коня – управлял войском, сойдя с коня – управлял народом. Нежданно мой брат Цзюнь-жуй первым прошел на государственных экзаменах и назначен правителем Хэчжуна. Я не встречал его – увидимся у дома старой госпожи. Он, верно, воспользуется случаем, чтобы жениться. С баранами и вином я отправлюсь к дому старой госпожи. Поздравлю первого кандидата и тут же стану главным родственником жениха на свадьбе, устрою бракосочетание моего брата. Эй, мое войско! Седлайте коней, едем в округ Хэчжун! (Уходит.)

Действие четвертое

Старая госпожа (входит, говорит). Кто бы подумал, что господин Чжан оскорбит нашу семью и станет зятем в доме министра Вэя? Сегодня я, не отступая от воли покойного супруга, снова предложила Чжэн Хэну стать нашим зятем. Нынче счастливый день, я выдаю дочь замуж. Свадебный пир готов, ждем только Чжэн Хэна.

Чжан (входит, говорит). Указом государя я назначен правителем округа Хэчжун. Ныне, возвращаясь в парчовой одежде домой, я везу с собой золотую шапку и алое платье для барышни. Едва увижу ее, как поднесу ей в подарок на почтительно вытянутых руках новое одеяние. Думал ли я, что придет для меня сегодняшний день!

Давно сочинения всё закрывали

меж небом и нашей землей;

Теперь мое имя гремит во вселенной

под солнцем и рядом с луной.

Поет на мотив «Свежая вода».

С яшмовой плетью на добром коне

я из столицы лечу,

Деву в покоях из яшмы,

нежно любимую, видеть хочу.

Стал я чиновником

третьего ранга отныне,

Был я всего лишь

бедным студентом вчера.

Сам государь, утвердив меня в чине,

С именем рядом

поставил мне титул ханьлиня.

На мотив «Внимаю, оставив седло».

От счастья Чжан Гун обезуметь готов:

Вручили награду мне – меч драгоценный

и книг десять тысяч томов.

Какое я счастье готовлю Ин-ин!

Вручу ей повозку семи ароматов,

указ, утверждающий чин.

Но как я ни славен, забыть не могу,

как в тихой обители жил.

Тоска налетит – вспоминаю про сад,

где ночью стихи ей сложил.

Готовлюсь к экзаменам я —

Во сне на дорогу к востоку Пуцзюня

душа улетает моя.

(Говорит.)

Возьмите коня! (Видит старую госпожу.) Новый первый кандидат и правитель округа Хэчжун Чжан Гун рад видеть вас.

Старая госпожа (говорит). Не надо, не надо кланяться! Ты теперь зять по указу государя. Смею ли я принять от тебя поклон?

Чжан (поет).

На мотив «Заносчивый вид».

Я приветствовал вас,

перед вами с почтеньем склонясь.

Почему же от гнева

лицо изменилось у вас?

Лишь служанок и слуг

видел я, находясь на чужбине,

И пред вами, сударыня,

право, ни в чем не повинен.

(Говорит.)

Когда я уезжал и вы, сударыня, лично устроили мне проводы, вы не могли сдержать радости. Ныне я избран на государственный пост, но вы, сударыня, почему-то не рады. Что случилось?

Старая госпожа (говорит). Можешь ли ты теперь думать о нашей семье? Ведь известно, что

Все то, что вначале нам было дано,

Лишь редкий из нас донесет до кончины.

Хотя моя единственная дочь неряшлива и безобразна, но ее отец все-таки был первым министром при покойном государе. Не будь разбойников, вы при всем вашем старании не смогли бы попасть в нашу семью. Ныне же вы быстро сумели позабыть об этом и стали зятем в доме министра Вэя. Куда это годится?

Чжан (говорит). От кого вы это слышали, сударыня? Если это случилось, пусть небо меня не прикрывает, земля не держит, пусть я весь покроюсь страшными язвами! (Поет.)

На мотив «Упавший дикий гусь».

Пусть бы девицы,

плети неся пред собою,

Путь на Чжантай

запрудили густою толпою,

Я и тогда

не забыл бы о милостях ваших

И не искал бы

свадьбы с невестой другою.

На мотив «Победная песня».

Ведь вы слышали, конечно,

Что муж благородный

повсюду находит начало.

И я не забыл

былые щедроты нимало.

Какой это скот

к злодейству, ревнуя, прибег,

Рассорить решил

меня с вашим домом навек?

Отвергнутый милой,

Он целые дни

на подлости тратит все силы.

Завравшись вконец,

Позорным столбом

когда-нибудь кончит подлец.

Старая госпожа (говорит). Это Чжэн Хэн сказал мне, что узорный мяч угодил в вашего коня и вы стали зятем министра Вэя. Не верите – позовите Хун-нян, спросите у нее.

Хун-нян (входит, говорит). Я так мечтала увидеть его – и вот он вернулся чиновником. Какой позор! Все, что мы говорили о нем, оказалось совершенной неправдой!

Чжан (потихоньку спрашивает Хун-нян). Хун-нян, здорова ли барышня?

Хун-нян (говорит). Из-за того, что ты стал зятем в другом доме, готовится ее свадьба с Чжэн Хэном.

Чжан (говорит). Вот тут какая каша заварилась! (Поет.)

На мотив «Хвала Восточной равнине».

Кто видал, чтоб на куче навоза

тесно ветви деревьев сплелись,

Или камбалы в иле и тине,

а не в волнах морских родились?

Замарает собою он запись о браке!

О Ин-ин!

Стать ты можешь женою

зажаренной в масле макаки!

О Хун-нян!

Твоей барышни мужем

скоро станет ободранный кот!

О Чжан Гун!

Твою милую замуж

болотная крыса берет!

Он же нравам наносит урон,

Нарушает все правила он!

Хун-нян (поет).

На мотив «Высокое дерево».

С поклоном тебе говорю я в ответ:

Для гнева такого

причины, мне кажется, нет.

Доволен ли был,

уехав далёко от нас?

Где ныне живет

твоя молодая жена?

А с барышней нашей сравнится она?

Чжан (говорит). Очумеешь с тобой! Ведь для тебя не тайна, что я ради барышни претерпел такие муки, каких никто еще не знал. А теперь мне отказывают в свадьбе! Куда же это годится! (Поет.)

На мотив «В руках моих лютня и чжэн».

Если взял я другую жену,

У тебя на глазах

провалиться мне было бы мало.

Как забыть в круговой галерее луну

И про ту, что со мною на флейте играла?

Претерпел я все адские муки,

Чуть не умер я с нею в разлуке.

Мне хозяйка твоя отказала сначала,

Так потом, когда мне повелела она:

«Лишь добившись поста, возвращайся назад», —

Моя радость и море и небо объяла,

Я был тотчас приказу последовать рад.

Почему же меня так сегодня чернят?

Хун-нян (говорит старой госпоже). По-моему, господин Чжан совсем не такой плохой человек. Давайте позовем Ин-ин, пусть она сама его расспросит. (Зовет Ин-ин). Сестрица, скорей иди расспроси господина Чжана, я не очень-то верю в его вероломство. Здесь что-то не так. Недаром, когда я с ним встретилась, его гнев потревожил небо и землю.

Ин-ин входит, видит Чжана.

Чжан (говорит). Как вам жилось, барышня, во время нашей разлуки?

Ин-ин (говорит). Желаю вам долгого счастья.

Хун-нян (говорит). Скажи ему до конца все, что ты хотела, сестрица!

Ин-ин (тяжело вздыхает, говорит). Что же я могу сказать? (Поет.)

На мотив «Опавшие цветы сливы».

Пока мы не видались,

я готовила тысячесловные речи,

Но они почему-то

превращаются в стоны и вздохи

при встрече.

Как поспешно ко мне из столицы

он в обратный отправился путь!

Почему же теперь от стыда

на него я не смею взглянуть?

Я копила тоску на душе,

сколько я для него приготовила жалоб!

Но при встрече слова от меня убежали,

Только долгого счастья ему пожелала.

(Говорит.)

Господин Чжан, в чем провинилась перед вами наша семья? Вы покинули меня, стали зятем в доме министра Вэя. Где еще видано такое?

Чжан (говорит). Кто это вам сказал?

Ин-ин (говорит). Чжэн Хэн говорил это моей матушке.

Чжан (говорит). Зачем же вы, барышня, слушали этого молодчика? Ведь только небо могло бы выразить любовь Чжан Гуна к вам! (Поет.)

На мотив «Опавшие цветы сливы».

Я покинул Пуцзюня границы

и, когда поселился в столице,

Даже краешком глаза

не видал ни единой девицы.

Это ложь, что министр по имени Вэй

за меня свою дочь выдает,

Я и тени ее не встречал,

или пусть прекратится навеки мой род.

(Говорит.)

Все это, верно, Хун-нян натворила. Попробую поймать ее на слове. Я тут спрашивал людей, они сказали мне, что ты вместе с барышней посылала письмо и звала Чжэн Хэна приехать.

Хун-нян (говорит). Дурак ты, дурак! Если я не смогла тебе помочь, так ты и меня считаешь подлой? (Поет.)

На мотив «Сладкий источник».

Что это ты, господин Чжан Цзюнь-жуй?

Незачем больше топтаться угрюмо,

Прочь отгони все тоскливые думы:

Этот молодчик

глупое дело задумал.

Род наш прославлен своей чистотою,

Предки известны делами благими,

Первый министр был славен повсюду, —

Я ли в угоду Чжэн Хэну

письма и вести таскать ему буду?

На мотив «Сломанная ветка корицы».

Злодей этот смерти достоин,

боится сказать он правдивое слово,

Он черное желтым теперь называет,

Чтоб алое мы не сменили лиловым.

Сестрица моя и скромна и нежна,

И ей ли супругою быть кабана!

Ты словно Владыка востока —

и иволга наша тебя полюбила.

Кто даст, чтобы нежную ветку

рука дровосека нещадно срубила?

Напрасно он злобною выдумкой хочет

Пред нашей семьею тебя опорочить,

Напрасно пытается вымолвить слово,

И ярость напрасная грудь ему точит.

(Говорит.)

Если ты, господин Чжан, в самом деле не стал зятем в другом доме, я изо всех сил буду защищать тебя перед лицом хозяйки. А когда придет тот молодчик, устрою тебе с ним очную ставку. (Видит старую госпожу, говорит.) Оказывается, господин Чжан вовсе не стал зятем в другом доме, это все Чжэн Хэн наврал. Нужно устроить им очную ставку.

Старая госпожа (говорит). Если это так, подождем, пока явится Чжэн Хэн, а там поговорим.

Настоятель (входит, говорит). Нежданно для всех господин Чжан прошел с успехом на первых же экзаменах и назначен правителем Хэчжуна. Я сразу отправился поздравить старую госпожу. Когда же теперь свершится его свадьба? Вначале я тоже приходил спросить об этом, но старая госпожа отказалась сдержать слово и собиралась отдать дочь за Чжэн Хэна. Но сегодня приехал господин Чжан – как же он? (Видит старую госпожу, они почтительно приветствуют друг друга, говорит старой госпоже.) Теперь вы видите, сударыня, что я говорил вам правду. Господин Чжан совсем не такой плохой сюцай. Разве мог он забыть о вас, сударыня? Да еще при том, что свидетелем был генерал Ду, мог ли он отказаться от брака?

Ин-ин (говорит). Это дело может быть решено только тогда, господин Чжан, когда приедет генерал Ду. (Поет.)

На мотив «Упавший дикий гусь».

Сунь или Пан

просто глупцы перед ним,

Цзя и Сыма

превзошел он талантом своим.

Он – полководец,

на запад ведущий войска,

Мудро Хэчжуном

его управляет рука.

На мотив «Победная песня».

Кто прежде семью

от близкой погибели спас,

Тот мудро сегодня

решение сыщет для нас.

Едва появился —

и брату помог он тогда,

И тотчас была

разбита злодеев орда.

Ведь он не слыхал, что мой брат

В обмане коварном

почтенной жены виноват,

А мы, не узнавши, кто хуже,

Без всякой вины

отказали достойному мужу.

Старая госпожа (говорит). Пусть барышня уйдет в свою спальню!

Ин-ин и Хун-нян уходят.

Генерал Ду (входит, говорит). Я покинул заставу Пугуань и прибыл в монастырь Пуцзюсы. Во-первых, я хочу поздравить брата; во-вторых, хочу помочь ему сыграть свадьбу.

Чжан (говорит генералу). Ваш младший брат благодаря влиянию старшего брата первым прошел на экзаменах. Сегодня я вернулся и ожидал свадьбы. Однако племянник старой госпожи Чжэн Хэн явился к ней и рассказал, что ваш брат стал зятем в доме министра Вэя. Разгневавшись, старая госпожа решила отказаться от заключения брака и снова отдает Ин-ин Чжэн Хэну. Куда же это годится? Ведь известно, что образцовая женщина не выходит замуж во второй раз!

Генерал (говорит). Вы здесь ошиблись, сударыня. Ведь Цзюнь-жуй – тоже сын министра двора, да еще прошел первым на экзаменах. Вы, сударыня, берете в дом не какого-то бедняка-сюцая. Не будет ли нарушением всех правил, если вы и сегодня будете отказываться от брака с ним?

Старая госпожа (говорит). Еще когда мой супруг был среди нас, моя дочь была обещана этому человеку. Нежданно с нами случилась беда. К счастью, господин Чжан пригласил вас, генерал, и вы уничтожили разбойников. Я не нарушила данного слова и хотела пригласить его зятем в наш дом. И вдруг Чжэн Хэн рассказывает, что он уже стал зятем министра Вэя. Тут я рассердилась и обещала дочь прежнему ее жениху – Чжэн Хэну.

Генерал (говорит). Он злодей! Совершенно ясно, что все это – клевета. Как вы могли так быстро ему поверить, сударыня?

Чжэн Хэн (входит, говорит). В ожидании свадьбы я старательно нарядился. Сегодня счастливый день. Я веду барана, несу вино и скоро войду в их семью.

Чжан (говорит). Что тебя привело сюда, Чжэн Хэн?

Чжэн Хэн (говорит). Беда! – Я услыхал, что первый кандидат вернулся, и поспешил сюда, чтобы его поздравить.

Генерал (говорит). Как смел ты, негодяй, вводить в заблуждение супругу почтенного человека, совершить такой бесчеловечный поступок? Чем ты можешь оправдаться передо мной? Я доложу при дворе, чтобы этот злодей был наказан.

Чжан (поет).

На мотив «Опадает слива под ветром».

Ты стремился под персик густой,

пробивался к улинским цветам,

Несмотря, что хозяин уж там.

Словно жадного шмеля, тебя

удержать Повелитель востока был рад. —

Если ты не веришь,

То послушай в зеленой тени тополей,

как весною кукушки кричат:

Каждый звук их напева «ку-да»

говорил тебе: «Лучше вернуться назад».

Генерал (говорит). Если этот молодчик не уберется сам, я велю посыльным схватить его!

Чжэн Хэн (говорит). Не надо меня хватать, я своей волей отказываюсь от брака в пользу господина Чжана!

Старая госпожа (говорит). Не гневайтесь, ваше превосходительство! Выгоните его отсюда – и все!

Чжэн Хэн (говорит). Нет, нет! Зачем мне теперь жизнь? Лучше уж мне удариться о дерево и умереть!

Напрасно хотел за жену я бороться,

напрасно победы хотел.

Красивым издревле всегда достается

в красивых влюбляться удел.

Всеобщую злобу мой длинный язык

навлек на меня одного,

В тот день, когда счастие мне изменило,

конец всех земных моих дел.

(Падает.)

Старая госпожа (говорит). Мне совсем не хотелось, чтобы он умер, ведь он – мой племянник и к тому же сирота. Я похороню его как должно. Пусть Ин-ин выйдет к нам. Сегодня мы устраиваем свадебный пир, и молодые соединятся навеки.

Ин-ин и Xун-нян входят. Чжан и Ин-ин кланяются друг другу.

Чжан (поет).

На мотив «Осушаю кубок вина».

Кони четверкой

запряжены у ворот,

Восемь зверей

дверь у меня украшают.

Знатных сановников дочь три служенья,

четыре достоинства знает.

Цели достиг я всей жизни моей,

Этот успех принесла мне

помощь родных и друзей.

На мотив «Великое спокойствие».

Когда бы мой друг-покровитель

не вынул меча, чтобы выручить друга,

Не мог бы навеки я слиться,

как рыба с водою, с моею супругой.

За то, что я надпись когда-то,

экзамены сдав, начертал на столбе,

Наградой на всю свою жизнь

сегодня жену обретаю себе.

Всегда было так,

Что связывал брак

Талант с красотою.

Цветы тому путь устилают,

кто первым был стать кандидатом

достоин.

Гонец из столицы входит.

Чжан (поет).

На мотив «Цветы на парче».

Воцарился покой на границах повсюду,

Государю навеки покорны все люди,

Кличут горы: «Да здравствует наш государь!»

Все послы ко двору государя прибудут.

Превзошел он в содеянном Си и Сюаня,

Добродетельней Шуня и Юя стократ,

Словно духи, сановники в замыслах тонки,

Человечен чиновник и верен солдат.

На тот же мотив.

Государя советники – мудростью славны,

В Поднебесной довольны все люди простые,

Реки наши на тысячу ли не мутнеют,

Вызревают повсюду хлеба золотые.

В каждом доме увидишь довольство и счастье

Все поля позабыли, что значит ненастье,

Прилетают к нам фениксы пара за парой,

И цилинь пред людьми появляется часто.

На мотив «Чистые воды реки».

Пусть повелитель династии Тан

будет прославлен навеки,

Свадьбою нам сочетаться указ он

с этим прислал человеком.

Больше до смерти

мы не расстанемся с милой,

Древним подобно

соединились мы ныне.

Пусть же влюбленные всей Поднебесной

станут семьею единой!

Заключительная ария

Стихов наших строки

под светом луны заходящей

Судьбу предсказали

юнца одинокого, девы скорбящей.

Пусть каждый узнает, чего достигает

ученый, душой наделенный.

Чжэн Хэну ж подобный

одни только муки обрящет.

Все уходят.

В ЭТОЙ ЧАСТИ ГОВОРИТСЯ:

Как весть Цинь-тун

принес невесте о победе,

Как Цуй Ин-ин

рубашку в знак любви дарила.

ПОЛНОЕ НАЗВАНИЕ ЭТОЙ ЧАСТИ:

Как Чжэн Бо-чан

расстался с жизнью неженатым,

Как Чжан Цзюнь-жуй

стал счастлив, сочетавшись с милой.

Конец пятой и последней части

«Западный флигель» и его место в истории китайской драмы

I

В руки прелестной девушки – почти девочки – Линь Дай-юй попала книга, которую она тайком от всех прочла не отрываясь. Слезы ручьем полились из ее глаз: книга помогла ей понять, что она любит своего двоюродного брата Цзя Бао-юя… Так рассказывает писатель XVIII века Цао Сюэ-цинь о пробуждении чувства у девушки в своем знаменитом романе «Сон в красном тереме». Линь Дай-юй читала пьесу под названием «Западный флигель».

Пьеса «Западный флигель» была написана в начале XIV века. В то тяжелое для Китая время страна находилась под властью монгольских завоевателей. После того как один из монгольских племенных вождей, Темучин, основал в 1206 году монгольское государство и принял титул Чингисхана, монгольское войско, превосходившее по военной организации войска всех соседних государств, стало неудержимо расширять границы подчиненных Чингисхану земель как на западе, так и на востоке. Разгромив на севере Китая государство чжурчжэней (народа маньчжурской группы), монголы избрали своей столицей город, который они назвали Даду (современный Пекин). После этого, в 1279 году, они обрушили удары на южную часть страны, где в это время правила китайская династия Сун, и вскоре объединили под своей властью весь Китай. Внук Чингисхана Хубилай объявил себя императором.

Монголы управляли Китаем с помощью военной силы. Для вооружения войска им требовалось большое число ремесленников, изготовлявших оружие, а также расширение торговли для поставок войску и двору всего необходимого. Поэтому множество ремесленников из завоеванных монголами стран было насильно переселено на территории Монголии и Китая. На обширных пространствах монгольской империи, охватившей земли от Волги до Желтого моря, купцы могли вести беспошлинную торговлю. По этим причинам города во время правления монгольской династии Юань (1280–1367) переживали период развития и расцвета. В то же время сельское хозяйство приходило в упадок. Завоеватели были кочевниками и не понимали, какое значение для Китая имеет земледелие. Никаких усилий для развития сельского хозяйства они не прилагали. Наоборот, монгольские властители приказали ряд пахотных земель превратить в пастбища. Крестьян насильно сгоняли с земель, и им оставалось либо нищенствовать, либо вливаться в повстанческие отряды, не перестававшие беспокоить монголов за все время их владычества, либо пополнять собой городское население. Кризис в сельском хозяйстве неизбежно сказался бы и на городах, но крестьянские восстания привели к падению монгольской династии.

Рост городов и численное увеличение городского населения вызвали к жизни разнообразные виды искусства и литературы, удовлетворявшие эстетические потребности горожан и бывшие по своей сущности наиболее близкими и доступными народу – такие, как народное повествование, драма, театр. Драма и театр в период Юань приобрели наибольшее значение, драма стала ведущим родом литературы – недаром это время называют «золотым веком» китайской драмы.

Развитие драмы в этот период объяснялось также и тем, что в театр пришли опытные литераторы. До монгольского завоевания те виды искусства, которые были достоянием крестьянства и городских низов, не привлекали внимания людей, литературно образованных и владевших литературным стилем. В Китае существовала система государственных экзаменов, назначением которых было отбирать на государственную службу образованных и талантливых людей. Экзамены требовали от будущих чиновников обширных знаний по литературе и истории страны и умения самому написать сочинение в высоком классическом стиле на заданную тему. Поэтому большинство литераторов было одновременно чиновниками на государственной службе и пренебрежительно относилось к народным театральным представлениям и народным видам литературы.

В период, когда страной управляли монголы, положение образованных людей резко изменилось. Монголы не доверяли представителям китайской служилой прослойки, поэтому китайцам было запрещено занимать государственные посты. Все население страны было разбито на десять категорий. Выше всех стояли монголы, далее следовали народы северной части страны, покоренные ранее и казавшиеся завоевателям более надежными, чем китайцы. Собственно же китайцы были приписаны к низшим категориям. Особенно были унижены те, кого монголы называли «конфуцианцами» (последователями учения философа VI–V веков до н. э. Конфуция), то есть тот слой литературно образованных людей, из которого ранее выходили чиновники, служившие государству. Теперь этот некогда привилегированный слой был поставлен на низшую ступень социальной лестницы. Из высшего сословия они внезапно превратились в париев – ниже их по регламентации монгольских правителей стояли только нищие.

Естественно, что «конфуцианцы» стали искать путей и средств сближения с народными массами. Одним из таких средств явился театр. Драматическое искусство зародилось еще в XII веке на городских площадях. Однако в то время драматические произведения были еще крайне примитивны и являлись скорее либретто постановки, чем драмой в полном смысле этого слова. Довольно многочисленная прослойка актеров в период Юань была поставлена всего на одну ступеньку выше «конфуцианцев». Это помогло сближению образованных людей с актерами. Литераторы начинают изучать законы сцены и драматургии. В результате появляется новое, блестящее литературное явление, известное в истории китайской литературы под именем юаньской драмы.

Для юаньской драмы характерны строгие законы формы, создание которых связано прежде всего с именем крупнейшего драматурга этого периода Гуань Хань-цина. О жизни его мы знаем очень мало. Это и понятно. Литераторы прежних эпох бывали часто также крупными чиновниками и нередко удостаивались жизнеописания в официальной истории династии. Юаньские же драматурги не имели возможности проявить свои таланты в административной области, и их биографий в «Истории династии Юань» нет. Поэтому об их жизненном пути мы располагаем лишь отрывочными, скудными сведениями из случайных и малодостоверных источников. Китайским исследователям путем тщательного сопоставления отрывочных данных удалось установить, что Гуань Хань-цин родился в сороковых годах XIII столетия, умер в двадцатых годах XIV века, был родом из Даду, происходил из семьи врачей. Судя по датам его жизни, он был одним из первых по времени китайских драматургов. Благодаря таланту Гуань Хань-цина (многие его пьесы до сих пор ставятся на китайской сцене) и его плодовитости (им написано рекордное для китайского драматурга количество пьес – более шестидесяти), введенные им каноны стали законом для юаньской драмы. Собственные пьесы Гуань Хань-цина неукоснительно выдерживают эти законы, и это не могло не оказать влияния на его современников.

Законы построения юаньской драмы чрезвычайно сложны. Пьеса делится непременно на четыре действия. Кроме того, в ней допускается небольшая дополнительная сценка, известная под названием «сецзы» (клин). Она действительно вклинивалась между основными частями пьесы – действиями – и служила для введения добавочных эпизодов. В тексте юаньской драмы сочетались между собой три главных элемента: драматический диалог, арии и описание пантомимы. Основой пьесы были арии, причем пел их на протяжении всего произведения только один персонаж – другие вели диалог. Поэтому юаньская драма была драмой музыкально-лирической, арии которой раскрывали чувства, переживания, мысли одного ведущего действующего лица. Создание пьесы требовало от автора блестящего владения стихом, тонкого знания музыкальной стороны представления и в то же время умения занимательно построить сюжет. В пределах одного действия двенадцать—восемнадцать арий объединялись в цикл. Один цикл должен был иметь сквозную рифму.

Несомненно, что такая строгая форма первоначально сыграла большую роль при становлении драмы и театра в Китае. Но вскоре она превратилась в тормоз для развития драмы, сковывавший ее возможности. Поэтому еще при жизни Гуань Хань-цина появился драматург, который сделал первые смелые шаги по пути развития формы юаньской драмы. Это был автор «Западного флигеля» Ван Ши-фу.

II

О жизни Ван Ши-фу мы знаем еще меньше, чем о Гуань Хань-цине. По некоторым намекам в его знаменитой пьесе можно предположить, что сама пьеса была написана в первом десятилетии XIV века. Известно также, что драматург был родом из района Даду и что настоящее имя его Дэ-синь, а Ши-фу – псевдоним. Ему принадлежат четырнадцать пьес; до нас дошли полностью только три и в отрывках еще две. В числе его произведений, дошедших до нашего времени, мы находим и «Западный флигель» – пьесу, которая поставила имя Ван Ши-фу в ряд имен лучших китайских драматургов всех эпох. Однако мы не можем быть твердо уверены в том, что целиком вся пьеса написана именно Ван Ши-фу. В течение многих столетий существует предположение, что пятую, последнюю часть пьесы написал не Ван Ши-фу и что драму завершил после его смерти Гуань Хань-цин.

Ван Ши-фу избрал широко популярный сюжет – историю любви бедного студента Чжан Гуна и дочери первого министра Цуй Ин-ин.

На четыреста лет ранее Ван Ши-фу известный поэт Юань Чжэнь (799–831) написал небольшую новеллу «Повесть об Ин-ин», стоящую несколько особняком от других любовных новелл танского периода, называемого так по правившей в то время династии Тан (618–907). У других новеллистов героиней обычно была певица или гетера, и это не случайно. В старой китайской семье девушек держали взаперти, и вопрос об их замужестве решался старшими в семье без всякого участия невесты. Вряд ли в те времена можно было говорить о браке по любви как об обычном явлении. Естественнее было подчинение девушки неизбежной судьбе и супругу, избранному родителями. Недаром старинная пословица говорила, что женщина должна, «выйдя замуж, служить мужу». И только певицы или гетеры, женщины, оторванные от семьи, чья нравственность не опекалась отцом и матерью, могли позволить себе более или менее свободное проявление чувства.

Юань Чжэнь был, пожалуй, единственным писателем того времени, поставившим вопрос о том, что «теремные затворницы» тоже имеют право на любовь. Написанная кистью первоклассного мастера, новелла Юань Чжэня приобрела широчайшую известность. Известны стихотворения как самого Юань Чжэня, так и других поэтов, использующих тему «Повести об Ин-ин». Но самым замечательным было то, что история Ин-ин послужила темой для множества произведений народной литературы, от небольших, излагающих сюжет новеллы почти без изменений и оживляющих рассказ стихотворными вставками до больших полотен, где рассказ о любви Ин-ин и Чжан Гуна приобретал совершенно новое идейное и художественное звучание. Ван Ши-фу заимствовал сюжет пьесы не непосредственно из новеллы Юань Чжэня, а из одного из последних произведений на этот сюжет – «Западного флигеля» Дун Цзе-юаня (конец XII века). Поэтому пьеса по своему содержанию значительно отличается от новеллы. У Юань Чжэня семья Ин-ин была богата, но не знатна – у Дун Цзе-юаня и Ван Ши-фу Ин-ин – дочь первого министра. Благодаря этому конфликт, лежащий в основе пьесы «Западный флигель», стал острее: теперь Чжан Гуну гораздо труднее стать членом семьи Ин-ин – ведь он всего лишь бедный студент. Мать Ин-ин, госпожа Чжэн, превратилась в хранительницу семейных устоев, прилагающую все силы, чтобы воспрепятствовать браку дочери с Чжан Гуном. Сам герой пьесы добивается теперь не просто любовных свиданий. Он надеется стать мужем Ин-ин, и искать тайных встреч со своей возлюбленной его заставляет только отказ госпожи Чжэн от данного слова.

То обстоятельство, что Ван Ши-фу написал свою пьесу на заимствованный сюжет, не должно нас удивлять. Вспомним, что Гёте тоже написал своего «Фауста» на тему, давно уже разрабатывавшуюся до него, и что среди пьес Шекспира нет почти ни одной, сюжет которой не был бы известен ранее. Избрав для своей пьесы историю любви Чжана и Ин-ин, Ван Ши-фу значительно развил сюжет, доведя его до такого совершенства, что впоследствии уже никто не предпринимал попыток разрабатывать сюжет далее.

Ван Ши-фу мастерски использует лирический характер юаньской драмы, чтобы изобразить всю глубину переживаний своих героев. Особенно выиграл от этого образ Ин-ин. Автор показывает нам, как постепенно развивается чувство девушки. Вначале она вместе со служанкой Хун-нян посмеивается над Чжаном, которого увидела мельком на прогулке. Но вот Ин-ин смогла получше рассмотреть молодого студента во время поминания ее покойного отца, и сердце ее потянулось к нему. Услыхав ночью в саду стихи Чжана, обращенные к ней, Ин-ин окончательно покорена. Она говорит:

Раньше было: чужого увижу когда,

Я сама не своя от стыда;

Если гостя случалось в дому повстречать,

От стесненья не знала, где стать.

Но едва только он повстречался со мной,

Сразу стал мне он словно родной.

Необыкновенно тонко рисует Ван Ши-фу и радость Ин-ин после того, как старая госпожа обещает ее Чжану, и ее робость при ожидании помолвки с любимым. Вначале Ин-ин предстает перед нами как почтительная дочь. Когда Хун-нян, увидевшая, что для свадьбы приготовлено слишком скромное угощение, высказывает сомнение в искренности старой госпожи, Ин-ин защищает мать всеми силами. Она говорит, что для щедрого угощения их семья недостаточно богата, что матушка боится, не прельстился ли Чжан сытой жизнью. Но вот ей стало ясно, что мать обманула ее, и Ин-ин забывает о том, что дочь должна быть почтительной. Она бросает матери слова упрека:

Цветы, трепетавшие вместе,

ты смяла своею рукою,

Ты нить оборвала,

связавшую наши сердца,

Ты срезала ветви,

что тесно сплелись меж собою.

Не сразу приходит к Ин-ин решимость бороться за свое счастье. Вначале она колеблется между своим чувством и привитой ей с детства привычкой во всем покоряться родителям, но потом, поборов страх, назначает Чжану свидание. Далее мы видим, как она провожает любимого в столицу, видим ее терзания в разлуке, боязнь, что Чжан не вернется к ней. И каждый раз драматург находит новые краски для изображения ее любви.

Но не только силой своей любви привлекает нас Ин-ин. Она может быть храброй, самоотверженной. Когда Ин-ин узнает, что главарь разбойников Сунь Фэй-xy угрожает монастырю разрушением, а всем находящимся в нем – смертью, она решает пожертвовать собой:

Неужто Ин-ин

сегодня себя пожалеет

И даст всех монахов в крови утопить

забывшим про совесть злодеям.

Безгранично любящая и самоотверженная, ревнующая и страдающая, почтительная и непокорная – воистину, такого многогранного женского образа не создавал ни один юаньский драматург, даже великий знаток женского сердца Гуань Хань-цин.

Более примитивен образ Чжан Гуна. Он значительно стандартнее, ближе к обычной роли влюбленного студента. Но, в отличие от подобных образов большинства пьес юаньского периода, образ Чжан Гуна не статичен. Ван Ши-фу сумел и его характер показать в развитии. Вначале это обычный студент, не отказывающийся весело пожить и вольно подшучивающий над стариком – настоятелем монастыря. При первой встрече его увлекает необыкновенная красота Ин-ин, но чем ближе он узнает девушку, тем более пленяется ее душой, умом, талантами. В последней части зритель видит юношу, совершенно отказавшегося от студенческих забав, ведущего строгий образ жизни. Всеми его действиями руководит теперь одна мысль: поскорее вернуться к своей любимой.

Ван Ши-фу, таким образом, явился новатором в изображении человеческого характера. До него драматурги рисовали характеры неподвижными, неизменными. Ван Ши-фу же дает образы в развитии, хотя не всегда достигает в этом совершенства.

Совершенно по-иному предстает перед нами характер Хун-нян, служанки Ин-ин. В пьесе Ван Ши-фу она выдвинулась на одно из первых мест. Вся история любви Ин-ин и Чжан Гуна тесно сплелась с тем, что делает для влюбленных Хун-нян, все действие держится на ней. Искренне сочувствуя влюбленным, берясь за самые рискованные поручения – от передачи писем до устройства свиданий, – Хун-нян помогает Ин-ин преодолеть все колебания, подсказывает Чжану, что ему нужно делать. И все это с чудесным задором, с умением подметить смешное в поведении влюбленных и подшутить над ними. Даже в минуту опасности, когда она доставляет своей барышне письмо от Чжана и та, притворившись рассерженной, а может быть, и в самом деле рассердившись, грозит рассказать матери о проделках служанки, – даже в эту минуту Хун-нян весело и ловко отводит нависшую над ней грозу.

Но вот тайна влюбленных раскрывается, и строгая хозяйка призывает Хун-нян к ответу. Казалось бы, Хун-нян не избежать строгой кары. И вдруг отважная служанка признается во всем, но тут же поворачивает дело так, что виноватой оказывается сама госпожа Чжэн – грозная матушка Ин-ин! Опешив, хозяйка вынуждена признать справедливость слов Хун-нян и согласиться на брак дочери с бедным студентом.

Образ Хун-нян в «Западном флигеле» Ван Ши-фу непохож на традиционные образы служанок, которые встречаются в юаньской драме. В других пьесах служанка – лицо эпизодическое, повторяющее действия своей госпожи в грубовато-комическом плане. Совсем иная Хун-нян. На протяжении пьесы она неоднократно ведет все действие, нередко даже главные персонажи – Ин-ин и Чжан – рядом с нею отступают на задний план. Оба главных героя пьесы даны больше в лирическом плане, каждая их ария – это лирическое стихотворение. Арии Хун-нян сохраняют тот же бойкий, разговорный характер, что и ее прозаические реплики. Недаром известный современный актер Сюй Хуэй-шэн, переработав пьесу для нынешней сцены, назвал ее «Хун-нян», еще более подчеркнув этим тот факт, что на Хун-нян держится все действие пьесы.

Образ матери Ин-ин, госпожи Чжэн, внешне как будто мало претерпел изменений по сравнению с предыдущими обработками сюжета. Но это лишь первое впечатление. И дело тут не только в том, что предшествующие произведения об Ин-ин и Чжане были облечены в прозаическую форму и характеры действующих лиц раскрывались больше в повествовании, в отличие от драматической формы Ван Ши-фу. Гораздо важнее отметить ту роль, которую госпожа Чжэн играет в развитии действия пьесы. Несомненно, что главной темой пьесы Ван Ши-фу является показ несправедливости и протест против законов феодальной семьи, не дающей свободы чувству молодых людей. Защитницей старых семейных устоев и является матушка Ин-ин. Широко известно, например, такое моральное правило: верная жена не выходит замуж во второй раз. Это правило госпожа Чжэн неоднократно повторяет на протяжении всей пьесы. Ин-ин и ее двоюродный брат Чжэн Хэн с детства помолвлены. Поэтому она всеми силами старается воспрепятствовать браку Ин-ин и Чжана. Но в то же время Ин-ин, как почтительная дочь, должна быть принесена в жертву интересам семьи, если это нужно. Когда разбойники осадили монастырь, госпожа Чжэн должна была решить: отдать ли Ин-ин на поругание разбойникам или выдать ее за того, кто спасет монастырь от злодеев, иначе вся семья погибнет и род Цуй прекратится. Ин-ин обещана Чжану, но и Чжэн Хэн, по правилам феодальной морали, ее жених, так как только мужчина может отказаться от заключения брака. Ин-ин оказывается невестой сразу двоих, и оба имеют на нее неоспоримые права. Госпожа Чжэн на распутье: несколько раз меняет она свое решение. Зритель сочувствует Чжану и Ин-ин – на их стороне любовь. Все кончается благополучно, чувство влюбленных торжествует победу. Но в каком смешном виде показана госпожа Чжэн! Что бы она ни сделала, какого бы мужа она ни выбрала для своей дочери, она все равно оказывается равно правой и неправой с точки зрения все той же морали. Один Ван Ши-фу из всех драматургов периода Юань сумел показать не только несправедливость, но и внутреннюю противоречивость законов, на которых зиждутся устои семьи в феодальном обществе, и совершенную беспомощность хранительницы этих устоев – госпожи Чжэн, которая пытается разрешить сложный вопрос, применяя стандартную нравственную мерку.

Наконец, нельзя обойти молчанием образы монахов, созданные Ван Ши-фу. В «Западном флигеле» Дун Цзе-юаня уже встречаются два из них: настоятель Фа-бэнь и монах Фа-цун, относивший письмо Чжана к генералу Ду. Настоятель прежде был моралистом, вступавшим с Чжаном в ученый спор по поводу буддизма и конфуцианства. У Ван Ши-фу настоятель – смешной старик, далекий от реальной жизни и приходящий в ужас от перспективы столкновения с разбойниками. Хотя Фа-бэнь с искренней симпатией относится к Чжану, но в каждой сцене, где участвует настоятель, чувствуется легкая насмешка над ним. Под стать Фа-бэню и его ученик Фа-цун, по глупости своей не могущий понять, что так поразило Чжана в облике Ин-ин. Показав монахов, ушедших от мира, глупыми, смешными и никчемными людьми, автор подчеркивает эти качества, введя в свою пьесу третьего монаха – Хуэй-мина. Хуэй-мин не желает считаться с монастырским уставом, не соблюдает постов, больше всего на свете боится молитв и чтения священных книг. Зато он любит мясную пищу и постоянно ввязывается в драки. Мысль сразиться с молодчиками Сунь Фэй-ху приводит его в восторг, и он охотно вызывается прорваться сквозь кольцо окружения и доставить письмо генералу Ду. Противопоставление Хуэй-мина образам двух других монахов придает произведению антиклерикальное направление, хотя и приглушенное, но проходящее через всю пьесу.

III

Новатором выступает Ван Ши-фу и в области построения сценического произведения. Взяв для пьесы сложный, разработанный до него сюжет, драматург поставил перед собой задачу вместить его в узкие рамки юаньской драмы и справился с этой задачей блестяще. Четыре традиционных действия пьесы не позволяли Ван Ши-фу изложить сюжет «Западного флигеля» во всех подробностях. Поэтому драматург соединил в одной пьесе пять пьес, создав таким образом громадную по тем временам двадцатиактную пьесу. Но этого мало. Он совершенно по-новому использовал дополнительную сцену сецзы. Сецзы второй части пьесы настолько обширна и включает в себя столько арий, что равняется целому действию. Такой прием вызвал недоумение теоретиков драмы – достаточно сказать, что до сих пор есть исследователи, отказывающиеся признать наличие во второй части сецзы и настаивающие на том, что это отдельное действие.

В «Западном флигеле» есть и иные особенности, отличающие его от других юаньских пьес. По законам драмы периода Юань все арии исполнялись одним, главным персонажем. Ван Ши-фу смело нарушает этот закон. Например, во второй части в первом действии поет Ин-ин, в сецзы – Хуэй-мин, во втором действии – Хун-нян, в третьем и четвертом – Ин-ин. В других частях в разных действиях арии поручены Чжан Гуну, Хун-нян, Ин-ин. Такая вольность позволила Ван Ши-фу выделить не один ведущий персонаж, а целых три (Хуэй-мин появляется только в сецзы). Но этого мало. Ван Ши-фу использует, кроме того, добавочные арии, позволяющие некоторые наиболее важные места пьесы превратить в дуэты. Таков, например, сон Чжан Гуна в последнем действии четвертой части. Во сне ему является Ин-ин, и они поют поочередно. До Ван Ши-фу в юаньской драме иногда встречались добавочные арии второстепенных персонажей, но они стояли в действии особняком и в цикл арий не входили. Чаще всего в них высказывалось своего рода резюме, мораль, вытекающая из всей пьесы. Роль добавочных арий в «Западном флигеле» совсем другая. Они органически входят в действие и вторгаются в середину цикла арий, так что трудно даже признать их не входящими в цикл.

Неверно было бы думать, что Ван Ши-фу совершенно пренебрегал законами юаньской драматургии. Он их придерживался, и довольно строго, отступая от них только в том случае, когда эти законы мешали развитию сюжета. Но сами эти отступления были по тем временам необычайной смелостью. Может быть, именно поэтому теоретики драмы не сразу решились включить Ван Ши-фу в число ведущих драматургов периода Юань. Первый из них – Чжун Сы-чэн – в своей книге «Лу гуй бу», перечисляющей юаньских драматургов и их творения, помещает Ван Ши-фу где-то в середине списка, среди второстепенных авторов пьес. Очевидно, это было закономерно, так как книга написана около 1330 года, не больше чем лет через двадцать после появления «Западного флигеля», когда значение этих новшеств еще не было ясным. Однако вскоре драматурги начинают все шире и шире использовать нововведения Ван Ши-фу, и к концу периода Юань большие пьесы, подразделяющиеся на несколько частей, где в разных действиях поют разные персонажи и часто встречаются добавочные арии, становятся не исключением, а довольно обычным явлением.

Реформа Ван Ши-фу подготовила почву для появления в конце периода Юань новой, гораздо более свободной формы, вскоре почти вытеснившей прежнюю и ставшей господствующей при национальной династии Мин (1368–1644), сменившей правителей-монголов в результате народного восстания.

IV

Пьеса Ван Ши-фу «Западный флигель» оказала огромное влияние на развитие китайской драматургии и всей китайской народной литературы. Она уже шестьсот лет не сходит со сцены китайского театра, показывая редкий пример сценического долголетия. Мы не можем назвать сколько-нибудь удачных попыток дальнейшей разработки сюжета «Западного флигеля» в позднейшей литературе. Обычно эту пьесу лишь слегка перерабатывают, чтобы приспособить к новым сценическим условиям, но основа ее остается неизменной. Уже одно это показывает, что драматурги последующих веков молчаливо признавали совершенство пьесы. Идет она на сцене китайского театра и по сей день, и советский зритель мог видеть ее в новой постановке Шаосинского театра во время его гастролей в СССР в 1955 году.

Резкое выступление Ван Ши-фу против общепризнанной в то время морали было не по душе представителям господствующих классов. Поэтому официальная критика объявила пьесу «развратной» и изъяла ее из круга чтения молодежи. Несмотря на это, пьесой зачитывались многие поколения.

Хотя «Западный флигель» Ван Ши-фу принадлежит к числу наиболее распространенных в народе сочинений, хотя его мотивы использованы во многих произведениях народной литературы (например, образ забияки-монаха Хуэй-мина, попавшего в монастырь против своей воли и постоянно нарушающего устав обители, использован и развит в замечательном классическом романе конца XIV века – в «Речных заводях» Ши Най-аня), – несмотря на все это, за пьесой долгое время сохранялась репутация произведения, нарушающего моральные нормы, которое не следует давать читать молодежи. Демократической критике пришлось много бороться с этим распространенным мнением. Так, известный китайский критик конца XVII века Цзинь Жэнь-жуй (или, как часто его называют, Цзинь Шэн-тань) при издании текста пьесы в своих комментариях много сил потратил на доказательство, что ничего непристойного в этом произведении нет. Правда, для большей убедительности он многое изменил в пьесе, и долгое время наиболее известным и популярным был его вариант. Методы редактуры Цзинь Жэнь-жуя подверглись резкой и справедливой критике в современном китайском литературоведении, но заслуги его в борьбе против официальной критики неоспоримы.

За время своего существования «Западный флигель» Ван Ши-фу издавался бесчисленное количество раз. Одних так называемых критических изданий, то есть таких, где текст подвергался тщательной редактуре и подробно комментировался, можно насчитать не менее двадцати пяти. Целый ряд переизданий пьеса выдержала и в двадцатом веке. В Китайской Народной Республике были предприняты новые критические издания Ван Цзи-сы и У Сяо-лина. Оба исследователя поставили своей целью восстановить по возможности подлинный текст пьесы, освободив его от всех тех наслоений, которые были введены редакторами прежних времен и значительно исказили произведение Ван Ши-фу. У Сяо-лин и Ван Цзи-сы снабдили свои издания подробным комментарием, сделавшим доступным современному читателю текст пьесы и объяснившим многие места, прежде остававшиеся непонятными. Из критических статей о пьесе, появившихся только за последние десять лет, можно составить большую книгу. Все это свидетельствует о той популярности, которую пьеса сохраняет до нынешнего времени, и о высокой оценке пьесы современными исследователями и читателями.

Полный перевод пьесы появляется по-русски впервые. Переводчик ставил перед собой задачу, помимо возможно более точной и поэтической передачи текста, сохранить также те особенности, которые делают юаньскую драму особым явлением, не сходным с другими видами китайской драматургии, то есть прежде всего насыщенность языка пьесы пословицами, историческими и литературными намеками, живой разговорный язык, часто даже просторечие, сочетающееся – особенно в ариях – с образцами самого высокого поэтического стиля. Рядом с бойкими оборотами Хун-нян встречаются письма, написанные чрезвычайно напыщенным и усложненным слогом. Передать это стилевое разнообразие было, может быть, самой трудной задачей. Далее сделана попытка отразить в переводе сложнейшую строфику китайского подлинника и ряд других особенностей, которые читатель при чтении пьесы легко заметит. Конечно, не все, что есть по-китайски, возможно и необходимо передавать по-русски. Так, пришлось отказаться от сквозной рифмы в пределах одного действия, от следования ряду других особенностей китайского стиха, от сохранения некоторых чересчур сложных ассоциаций, которые потребовали бы слишком обширного комментария.

При переводе взято за основу критическое издание, подготовленное и подробнейшим образом комментированное Ван Цзи-сы (Шанхай, 1954). Привлекалось также и критическое издание У Сяо-лина (Пекин, 1954).

Л. Меньшиков 1960 г.

Примечания

Часть первая

Сецзы

Детское имя – имя, которое давалось человеку при рождении и которым его называли только в семье.

Болин – ныне уезд Бэйдин в провинции Хэбэй. В Китае существует обычай, по которому умерший должен быть похоронен рядом с предками. Для семьи Цуй такой землей предков является Болин.

Хэчжун – округ в современном Юнци, провинция Шаньси.

Цзэ-тянь – посмертное имя императрицы У-хоу (684–704), вдовы императора династии Тан Гао-цзуна (650–683). После смерти мужа взяла власть в свои руки и правила в течение двадцати лет. В 704 году была отстранена от власти, после чего трон перешел к императору Чжун-цзуну (705–709).

Хэшан – буддийский монах.

Поет на мотив… – Арии в юаньской драме писались в форме народных песен «цюй». Заглавие в них означает название мотива, на который написана песня или ария, и к содержанию их отношения не имеет.

…видит старую госпожу. – В старом китайском театре не было декораций, поэтому актеры должны были жестами и мимикой изображать момент встречи персонажей, которых они играли.

Зал Будды – центральное строение в буддийском монастыре. В нем стоит статуя Будды и совершаются торжественные богослужения.

Сестрица – обычное обращение служанки-наперсницы к барышне.

Пуцзюнь – другое название округа Хэчжун.

Действие первое

Сило – уезд в современной провинции Хэнань.

Дэ-цзун (780–804) – император династии Тан, правивший под девизом Чжэнь-юань в 785–804 годах.

Государственные экзамены. – С 121 года до н. э. по 1905 год в Китае раз в три года проводились экзамены для отбора людей на государственную службу. Для сдачи экзаменов следовало твердо знать конфуцианские классические книги и написать сочинения (в прозе и стихах) на заданные темы.

Пугуань (Пуцзинь) находится в ущелье на границе провинций Шаньси и Шэньси, в западной части уезда Юнци, важный оборонительный пункт Китая от набегов кочевников.

Я готовился к экзаменам у окна, при огоньках светляков и при свете луны, отраженном от снега… – Намек на рассказы о примерных студентах. В «Истории династии Цзинь» (265–420) об одном из них сказано: «Чэ Инь был чрезвычайно учен и многое постиг. Семья его была бедна, и он редко мог купить масло для лампы. В летние месяцы он наполнял мешок десятками светляков и освещал ими свои книги». О другом в «Бо у чжи» (IV век) говорится: «Цзиньский Сунь Кан из Цзинчжао был прилежен и любил учиться. Но семья его была так бедна, что в лампе не было масла. В зимние месяцы он пытался читать свои книги при свете луны, отраженном от снега».

…И ближе Чанъани мне кажется солнце в лазури. – Чанъань (ныне Сиань) – столица Китая при династии Тан. Строка содержит намек на следующую легенду о детстве императора Мин-ди (317–322), пересказанную в «Истории Цзинь»:

«В детские годы император был очень умен, за что Юань-ди (отец Мин-ди) его очень любил. Когда Мин-ди не было еще десяти лет, он сидел возле трона отца. В это время прибыл посол из Чанъани. У мальчика спросили:

– Что, по-твоему, ближе: солнце или Чанъань?

– Чанъань, понятно, – ответил он, – я ведь не слыхал, чтобы кто-нибудь приходил с солнца.

Юань-ди удивился такому ответу. Когда назавтра собрались люди на пир, мальчику снова был задан тот же вопрос.

– Солнце ближе, – был ответ.

Юань-ди изменился в лице:

– Кто тебе сказал такую чушь?

– Я поднимаю голову и вижу солнце, но не вижу Чанъани, – возразил тот».

Тушью протер я железо насквозь. – Китайцы растирают тушь в железных или каменных тушечницах.

Пэн – гигантская легендарная птица, пролетающая за один раз девять тысяч ли и взмывающая ввысь на девяносто тысяч ли.

Ци, Лян, Цинь, Цзинь, Ю, Янь – древние китайские княжества, расположенные по течению реки Хуанхэ.

Поднебесная – то есть Китай.

…Далее руслом реки Хуанхэ… – Согласно китайским легендам, Небесная Река (Млечный Путь) течет по небу с востока на запад, до соединения неба с землей, где служит истоком реки Хуанхэ.

Лоян – древняя столица Китая (ныне уезд в провинции Хэнань).

Лянские парки – обширные парки, созданные в Лояне в III веке до н. э.

Вверх по реке на плоту поднимаясь… – В одной из древних книг есть следующая легенда: «Чжан Тэн жил возле моря. Каждый год в восьмой месяц он видел, как из воды всплывал плот. Однажды, собрав одежду и пищу, он сел на этот плот. Доплыв на нем до какой-то местности, он увидел жилище возле городской стены. Женщина ткала, а мужчина вел вола на водопой. Чжан спросил:

– Что это за место?

– Поезжайте в Шу и спросите об этом у Янь Цзюнь-пина, – ответили ему.

Чжан отправился назад указанным путем. Цзюнь-пин сказал ему:

– В такой-то год, день и месяц посторонняя звезда вторглась в отмель Вола (название звезды).

День, месяц и год соответствовали тому времени, когда Чжан Тэн достиг Млечного Пути».

Три учения и девять направлений – различные религиозные и философские школы Древнего Китая.

Архаты – буддийские святые, достигшие полного отречения от мирских страстей и соблазнов.

Ямынь – канцелярия в местном правительственном учреждении.

Бодхисатвы – буддийские святые, достигшие того состояния, когда они могут раствориться в вечном блаженстве (нирване); служат посредниками между Буддой и людьми.

Юань-хэ – девиз годов правления (806–820) одного из государей династии Тан.

Небо ушедших от зла – небо Тушита, первое из 28 буддийских небес, где человек якобы начинает свое очищение от земной скверны.

Гуаньинь – один из бодхисатв, особенно популярный в Китае. По китайским народным представлениям, это прекрасная женщина, помогающая человеку в беде. Согласно легенде, живет на южных морях.

Фужун – красный лотос.

Улинский источник – место блаженства и забвения. О нем существует следующая легенда: «В годы Юн-пин (58–157) Юань Чжао и Лю Чэнь отправились в горы Тяньтай собирать лекарственные травы. Сбившись с дороги, они дошли до плеса на речке Улин. Здесь их встретили две девушки, которые ввели их в пещеру и накормили какими-то необыкновенными яствами. Наутро они указали друзьям обратный путь. Вернувшись домой, друзья нашли уже седьмое поколение своих потомков. До сих пор в горах Тяньтай есть храм, поставленный в честь фей, принимавших Юань Чжао и Лю Чэня».

Действие второе

Сюцай – первая ученая степень, которую присуждали на экзаменах в уезде и которая давала право на сдачу государственных экзаменов в столице.

Похитить курения… – Намек на историю о дочери вельможи III века Цзя Чуна, которая влюбилась в Хань Шоу. Она похитила у отца и передала тайком Хань Шоу курения, которые были пожалованы ей императором для того, кто станет ее мужем. Когда обман открылся, отцу ничего не оставалось сделать, как выдать ее за Хань Шоу.

…яшму украсть… – Намек на историю бедного молодого человека по фамилии Чжэн, похитившего драгоценную яшму, чтобы добиться брака с любимой девушкой.

Читая о том, кто лицо набелил… – Известный деятель периода Трех Царств Хэ Янь (III век) был настолько хорош собой, что постоянно глядел на себя в зеркало. Государь, увидав, как бела кожа Хэ Яня, подумал, что он напудрился, и заставил его в жару есть горячую пищу. Однако от пота лицо Хэ Яня стало еще белее.

Что брови жене своей муж подводил… – Правитель города Чанъани Чжан Шан (I век до н. э.) так любил свою красавицу-жену, что сам подводил ей брови.

Сянъян – город в современной провинции Шэньси.

Лян – старинная китайская денежная единица (около 30 г серебра).

Храм аскетов – молельня для монахов, подвергавших себя строгому посту или давших строгий обет.

В платье изящном, траурном, белом. – В Китае цвет траура белый.

Сын Неба – титул китайского императора.

Танский Сань-цзан – знаменитый китайский путешественник VII века Сюань-цзан, который совершил путешествие в Индию и оставил описание этого путешествия, не потерявшее ценности и поныне. По возвращении в Китай перевел на китайский язык около 80 произведений буддийского канона. Его имя употребляется как синоним образцового монаха.

«Увы, мой отец…» – строки из древнего собрания народных песен «Ши-цзина», раздел «Малые оды», песня пятьдесят восьмая.

Бумажные монеты в Китае сжигают при поминании умерших в качестве жертвоприношения.

Цянь – денежная единица, одна десятая ляна.

Греющий ладан – благовонные курения, дающие не только аромат, но и тепло.

Мягкий нефрит – разновидность нефрита; тонкую пластинку такого нефрита можно согнуть в кольцо.

Мэн-цзы (372–289 до н. э.) – один из крупнейших последователей Конфуция. Книга «Мэн-цзы», где собраны его изречения, входит в конфуцианский канон.

«Идя бахчой…» – строки из древней песни «Благородный муж»:

Муж благородный

во всем осторожен всегда,

Повода людям

в себе усомниться не даст, —

Идя бахчой,

не сгибается туфли поправить,

Шапку под сливой

не тронет рукой никогда.

(Ибо люди могут подумать, что в первом случае он ворует тыквы, а во втором – сливы.)

«Не соблюдая приличий…» – строки из одной из основных книг конфуцианского канона «Лунь-юй», составленной учениками Конфуция из его изречений.

«…в доме нет даже мальчика…» – фраза из известного доклада Ли Ми «О моих семейных обстоятельствах» (III век). В этом докладе Ли Ми отказывался от назначения на должность, так как не мог оставить воспитавшую его престарелую бабку. Заменить его было некому, ибо «в доме нет даже мальчика пяти чи ростом, чтобы смотреть за воротами». (Чи – около 32 см.)

Чжоу-гун – один из древних идеальных правителей Китая, брат У-вана (1122–1116 до н. э.), первого правителя династии Чжоу.

Я в прошлом рождении с трещиной свечку… – Существует поверье, что человека за поставленную Будде свечу с трещиной при следующем его рождении будут преследовать несчастья.

Ушань – горы в провинции Сычуань. По преданию, Хуай-ван (328–399 до н. э.), правитель удела Чу, во сне встречался с феей, повелительницей этих гор, у их подножия во время дождя, лившего из темных туч. Название гор, а также слова «тучи и дождь» употребляются как образное выражение для обозначения любовного свидания.

Хэ-лан – Хэ Янь, см. примеч. к с. 24.

Хань Шоу. – См. примеч. к с. 24.

Чжан Шан. – См. примеч. к с. 24.

Юань-лан – или Юань Чжао, см. примеч. к с. 22.

…ножки, как лотос златой… – В одной из китайских династийных историй, относящихся к IV–V векам, в биографии Дуньхунского хоу (один из высших родовых титулов в Древнем Китае) говорится: «Дуньхунский хоу сделал из золота цветы лотоса и велел своей наложнице Пань ходить по ним. При этом он приговаривал: «От каждого ее шага рождаются золотые лотосы». Отсюда маленькие, изящные ножки называются образно «золотыми лотосами».

Луань – легендарная птица.

Цветок говорящий. – Имеется в виду любимая наложница тайского императора Сюань-цзуна (712–755), одна из четырех знаменитых красавиц древности – Ян Гуй-фэй. Выражение это происходит от следующей легенды о ней: император и его возлюбленная любовались тысячелистными лотосами озера Тайечи. Указывая на Ян Гуй-фэй, государь сказал своей свите: «Ну что может сравниться с этим цветком, умеющим говорить?»

Действие третье

…возле камня с озера Тайху… – Китайские парки украшаются причудливыми камнями, которые собираются и перевозятся нередко из отдаленных мест. Озеро Тайху находится в бассейне реки Янцзы.

Девушка-иволга. – По-китайски «Ин-ин» означает «иволга».

…Холодный просторный дворец. – В китайских легендах так называют дворец небожителей, обитающих на луне.

Сянлинские феи – Э-хуан и Нюй-ин, дочери легендарного правителя Китая Яо, отданные им в жены своему преемнику Шуню. После смерти Шуня они вечно оплакивают его в его храме.

Хэн-э – повелительница луны. Украв у своего супруга пилюлю бессмертия, подаренную ему властительницей Запада, богиней Си Ван Му, она убежала на луну.

Сыма Сян-жу (179–117 до н. э.) – известный китайский поэт. В молодости был беден и развлекал вельмож на пирах игрой на цине (китайская цитра) и пением. Чжао Вэнь-цзюнь, дочь богача, пленилась его игрой, полюбила Сыма Сян-жу, бежала с ним и стала его женой, несмотря на то что разгневанный отец лишил ее приданого.

Ковш – китайское название созвездия Большой Медведицы.

Оконная бумага. – До изобретения оконного стекла окна в Китае затягивались бумагой или шелком.

…Поздравлений парчовый узор... – В Китае свадебные поздравления писались золотом на красной бумаге. Иероглифы в таком поздравлении сплетались в единый узор.

Действие четвертое

Тройная основа веры. – Будда, его учение (закон) и охраняющие и распространяющие этот закон монахи составляют тройственную основу буддийской религии.

Рушится царство, рушится город пред нею! – Выражение, ставшее нарицательным для описания необыкновенной красавицы. Строки эти перефразируют песню Ли Янь-няня, придворного поэта императора У-ди (140–87 до н. э.):

В северном крае

где-то красавица есть.

Равной не сыщешь —

в мире одна лишь такая:

Раз она глянет —

рухнут пред ней города,

Дважды посмотрит —

рушатся царства пред нею.

Ночь Фонарей – праздник Юань-сяо (пятнадцатого числа первого месяца по старому календарю). Во время этого праздника дома и улицы украшаются фонарями и все люди выходят на улицу.

Цин – каменный ударный музыкальный инструмент.

Юньбань – ударный деревянный музыкальный инструмент, украшенный узором в виде облака. В монастырях и канцеляриях с помощью юньбаня подавались сигналы сбора, начала и конца обрядов и т. п.

«Горячее чувство волнует меня…» – строка из стихотворения знаменитого поэта X–XI веков Су Ши (Су Дун-по).

…не скосила ты всех – стариков и детей. – В заключительной арии хора сообщается содержание следующей части.

Часть вторая

Действие первое

Хэцяо – местность в округе Хэчжун, возле моста через приток Хуанхэ – реку Вэйхэ.

Си-цзы – знаменитая красавица V века до н. э. Си Ши. В 494 году до н. э. государство У нанесло поражение государству Юэ. Правитель Юэ после этого подарил Си Ши правителю У, который настолько был покорен красавицей, что совсем забыл о государственных делах. В 473 году до н. э. государство У потерпело поражение и вошло в состав Юэ.

Тай Чжэнь (Ян Гуй-фэй) – любимая наложница танского императора Сюань-цзуна (712–755). Народное предание считает ее виновницей мятежа Ань Лу-шаня, который, преследуя личные цели, выступил против засилья при дворе ее родственников. В 755 году императорские войска потерпели поражение, Ян Гуй-фэй была казнена, а Сюань-цзун отказался от трона.

…взять в рот палочки… – Согласно древнему китайскому военному обычаю, воины в походе брали в рот палочки, чтобы передвигаться в полном молчании.

«Вихрем взметает…» – строка из стихотворения Ду Фу «Опавшие цветы».

«Строки в мешке». – По преданию, танский поэт Ли Хэ (791–817) каждое утро на смирной лошади выезжал на прогулку с парчовым мешком за плечами; записывая на ходу пришедшие на ум стихотворные строки, он складывал записи в мешок, а вечером из этих строк составлял стихотворения. Поэтому выражение «строки в мешке» означает «стихи, написанные экспромтом».

…из «яшмовых зал» человек… – В X веке академия Хань-линь, куда избирались выдающиеся поэты и литераторы, именовалась «Управлением яшмовых зал». Поэтому выдающиеся литераторы назывались поэтами «яшмовых зал». Ин-ин называет так Чжана.

Цзяосяо – волшебный шелк, который не намокает в воде и не боится тления. В китайской поэзии часто употребляют это слово для образного обозначения тонкого шелка.

Ночжа – один из небесных воителей китайского и буддийского пантеона.

…узора слова на платке… – Намек на легенду о некоей Су Жо-лань. Муж ее ушел в поход на западные границы Китая. Она вышила и послала ему платок, узор которого состоял из иероглифов, составлявших стихотворение; его можно было читать как с начала к концу, так и от конца к началу (палиндром).

Я жалею, что нету на них Чжугэ Ляна... – Знаменитый полководец эпохи Трех Царств Чжугэ Лян заманил десятитысячное войско врага на склоны Бована (местность в современной провинции Хэнань), где поджег окружавшие заросли. Войско погибло в огне.

…как Цинь сочеталася с Цзинь. – В VI веке до н. э. уделы Цинь и Цзинь хранили верный союз, скрепляя его из поколения в поколение брачными союзами семей правителей уделов.

«Доклад про военный поход». – Знаменитый полководец Чжугэ Лян перед выступлением в поход написал доклад своему государю. Враг был разбит согласно плану, изложенному в этом докладе.

…наведет он на варваров страх. – Согласно легенде, знаменитый поэт Ли Бо написал в пьяном виде письмо, которое навело такой страх на осаждавших Китай кочевников, что те поспешно отступили.

Сецзы

…Ду Цзюэ, прозвище его – Полководец на Белом коне. – Имеется в виду реальное лицо, имя которого упоминается в истории династии Тан.

Сутра о лотосе вероученья. – «Лотосовая сутра» (сутры – произведения, излагающие легенды о жизни и проповедях Будды и его последователей), одно из основных произведений, входящих в Трипитаку (буддийский канон).

…правителя Лян никогда наставлений не чтил. – «Наставления правителя Лян» – молитвенная книга, написанная правителем династии Лян – У-ди (502–549).

Созерцание – буддийское молитвенное погружение в себя.

Цзинь – около 0,5 кг.

Шраманы – буддийские монахи, ушедшие от мира.

Сунь-цзы – древнекитайский трактат по военному искусству, написанный военным теоретиком Сунь У (VI–V века до н. э.).

…не могу даже собрать хвороста – то есть: я заболел.

Девять Истоков – подземное обиталище душ умерших.

…на бамбуковых конях… – В древнем китайском театре актеры в сценах сражений выезжали на бамбуковых конях.

Действие второе

«Призовешь – и этим успокоишь» – цитата из книги изречений Конфуция «Лунь-юй».

Шэн – мера объема (несколько более 1 л).

Бань, сэ, шэн – китайские музыкальные инструменты (деревянный ударный инструмент, гусли и ручной органчик).

Множество фениксов ты оседлаешь… – Намек на легенду о некоем Сяо Ши, которому правитель удела Цинь Му-гун (VII век до н. э.) отдал в жены свою дочь Лун-юй. Он научил Лун-юй играть на флейте, подражая пению феникса. Однажды, когда она играла на флейте, собрались фениксы, и Сяо Ши с женой, оседлав их, умчались в обитель бессмертных.

…полниточки красной на свадьбу… – По старинному китайскому свадебному обычаю красная нитка, символизировавшая вечный союз мужа и жены, обматывалась вокруг кувшина с вином, из которого пили молодожены.

Действие третье

…«весь народ доверяет тому, кому дали награду» – цитата из древней книги исторических записей «Шу-цзин».

Окно бирюзового шелка. – См. примеч. к с. 50.

…вода поднималась у моста Ланьцяо… – Намек на предание, рассказывающее об одном студенте, который ждал любимую у моста Ланьцяо. В реке поднялась вода, и студент погиб, так и не дождавшись своей любимой. Здесь «вода у моста Ланьцяо» означает ожидание встречи с любимым.

Во храме мой гнев пожаром готов запылать. – Намек на рассказ о принцессе государства Шу (III век). У нее была кормилица, которая приносила с собой во дворец своего сына. Когда прошло более десяти лет, сыну кормилицы запретили входить во внутренние покои. Прошло еще шесть лет, но он не мог забыть принцессу, подругу детских игр, и все тосковал по ней. Принцесса узнала, почему кормилица так грустна, и назначила ее сыну свидание в храме поклонения огню. Когда принцесса пришла туда, она застала юношу спящим. Принцесса ушла, оставив около него яшмовые подвески, которыми они играли в детстве. Юноша, проснувшись и найдя только одни подвески, воспылал такой обидой, что храм загорелся.

Сон о Нанькэ. – Среди новелл периода Тан есть новелла Ли Гун-цзо «Повесть о Нанькэ», где рассказывается о некоем Шуньюй Фэне, который во сне, войдя в дупло старой акации, обнаружил там государство. Вскоре он стал зятем императора и правителем области Нанькэ в этом государстве. Впоследствии государство, где он служил, потерпело поражение, дочь государя, жена Шуньюй Фэня, умерла, и государь предложил зятю покинуть страну. Проснувшись, Шуньюй Фэнь увидел, что вся прожитая им жизнь – всего только видение в кратковременном сне. Поэтому «сон о Нанькэ» означает «кратковременное видение».

Правитель Цзянчжоу – Бо Цзюй-и, великий поэт периода Тан. В поэме «Лютня» Бо Цзюй-и рассказывает грустную историю певицы, после чего добавляет:

Меж нас у кого же слезы блестят

обильней всего под глазами? —

Цзянчжоуский конюший синий халат

давно оросил слезами.

(Перевод Ю. К. Щуцкого)

«Все тот же сегодня меня Сяо Хэ разгромил». – Пословица, основанная на том, что в начале правления династии Хань (III век до н. э.) полководец Хань Синь выдвинулся благодаря покровительству первого советника Сяо Хэ, а впоследствии был разгромлен им же. Эту пословицу применяют в тех случаях, когда говорят о человеке, которому нанес поражение тот, кто раньше помогал ему добиваться успеха.

В слезах теперь будет лицо из нефрита… – Перефразированные строки из поэмы Бо Цзюй-и «Песня о бесконечной тоске»:

В молчании вечном лицо из нефрита

закрыто оградою слез,

Так груши цветок одинокий на ветке

весна орошает дождем.

Ты о том, кто привязывал волосы к балке, кто колено колол… – Намек на рассказы об образцовых студентах, вошедшие в пословицу. Привязывал волосы к балке потолка, чтобы не заснуть, Сунь Цзин, деятель государства Чу в III веке до н. э. Колол колено иглой, чтобы не заснуть во время учения, ученый и политик III века до н. э. Су Цинь.

…«построю помост и пожалую тебя в генералы». – Намек на легенду о полководце III века до н. э. Хань Сине. Вначале он жил в крайней бедности и чуть не умер от голода. Спасла его прачка, накормившая его и давшая ему одежду. Впоследствии, став главнокомандующим, Хань Синь построил помост, на который возвел свою спасительницу, и воздал ей перед всем войском почести, полагавшиеся генералу.

Действие четвертое

Ишань – гора в провинции Цзянсу. На ее южном склоне растут деревья, древесина которых идет на изготовление музыкальных инструментов.

«Все то, что вначале нам было дано…» – цитата из древней «Книги песен» («Ши-цзин»), раздел «Большие оды».

Хэн-э на луне одинока… – Фея Хэн-э, которую мифология считает повелительницей луны, одинока в своих небесных дворцах и грустит оттого, что видит, как на земле каждый находит себе пару.

Бессмертный Пэй Хан… – Согласно преданию, некий Пэй Хан встретил девушку на постоялом дворе. Она поднесла ему вино, от которого оба они стали бессмертны и удалились в обитель бессмертных.

Сыма Сян-жу. – См. примеч. к с. 46.

Цилинь – сказочный зверь-единорог.

Юньшань – горы в провинции Сычуань. Они отделяли Хуай-вана (см. примеч. к с. 37) от гор Ушань, где он во сне встречался с феей этих гор.

Гаотан – уезд в современной провинции Шаньдун, где Хуай-ван видел сны о встречах с феей.

Часть третья

Действие первое

Пань-лан (Пань Юэ) – знаменитый красавец китайских преданий, который к тридцати двум годам поседел от тоски.

Ду Вэй-нян – красавица-певица, воспетая танским поэтом Лю Юй-си в строках:

Прическа высокая, волосы – туча,

богатый придворный наряд:

Чудесную песню о ветре весеннем

поет Ду Вэй-нян перед нами.

«…редки стали гуси, и исчезли рыбы…» – В анонимных стихах III века говорится:

Карпа поджарить

мальчику я приказал —

В брюхе у рыбы

письмо на шелку увидал.

Кроме того, существует легенда, что поэт Су Дун-по (1036–1101) пересылал письма, привязывая их к ноге дикого гуся. Поэтому выражение «рыбы и гуси» означает «вестники, переносящие письма».

…«сердце стремленья познало». – Цитата из предисловия к древней книге «Ши-цзин». Там говорится: «Если сердце познало стремленья, то из слов рождаются стихи». Здесь намек на то, что сердце Чжана узнало любовь и стихи его родились сами собой.

Крадут твои руки куренья… – См. примеч. к с. 24.

…корицу сломай… – Китайское слово «гуй» имеет значения: «корица» и «знатность, достигаемая вместе со сдачей экзаменов». На этом основании употребленное здесь образное выражение «сломать корицу» означает «успешно сдать государственные экзамены».

…лотоса нити… – Игра слов: «нити лотоса» («юй сы») звучит так же, как «мечты о свидании».

Чтоб иволга желтая не полонила свободного лебедя мысли… – В биографии известного политического деятеля Чэнь Шэна, рассказанной в «Исторических записках» Сыма Цяня, говорится следующее: Чэнь Шэн в молодости вместе с другими людьми пахал в Луншани. Он сказал с печалью: «Если бы я стал знатным и богатым, я бы не забыл про вас». Работники стали над ним смеяться. Чэнь Шэн ответил им: «Разве ласточки и воробьи поймут устремления лебедя или журавля?»

…к яшмовым залам, к коням золотым у ворот. – В императорской академии Ханьлинь были залы из яшмы и у ворот стояли золотые кони.

Шэнь Юэ (441–513) – известный поэт. В одном из своих произведений он подробно описывает свои болезни. Его недуги вошли в пословицу.

Сун Юй (290–223 до н. э.) – известный поэт, ближайший последователь Цюй Юаня. Его «Девять рассуждений» полны тоски.

Действие второе

…питается пищей голодных духов – то есть пищей душ умерших, которым никто не приносит жертв и которым поэтому нечего есть.

Чэньгоу – китайское название планеты Меркурий, которую нельзя увидеть невооруженным глазом.

Скала Ожидания мужа. – В древней легенде рассказывается, что в уделе Чу одна женщина долго ожидала уехавшего на службу в столицу мужа, стоя на горе. В конце концов она превратилась в скалу, наклонившуюся в ту сторону, откуда должен был появиться ее муж.

«Тучи и дождь» – образное выражение для любовного свидания. См. примеч. о «свидании в Ушани» к с. 37.

Циньлоу – терем, где, по преданию, жили муж и жена, которые согласной музыкой привлекли фениксов, унесших их обоих в обитель бессмертных. См. примеч. к с. 100.

Тучи в Ушань… – См. примеч. к с. 37.

Я готов взять горсть земли… – По китайским обычаям, при получении письма от высокого лица следовало сначала почтительно отдалиться от него, возжечь курения и только потом вскрыть письмо. При отсутствии курильницы и курений их заменяли символически горстью земли, взятой в руку.

Суй Хэ, Лу Цзя – государственные деятели III века до н. э., славившиеся своим хитроумием.

…пишут «лукавая» с женщиной сбоку! – Иероглиф «лукавая» пишется со знаком «женщина» слева.

Три зерна посылает она и жужуб... – Намек на легенду о Хуэй-нэне, шестом патриархе буддийской секты «чань». Когда он был еще учеником пятого патриарха Хун-жэня, учитель послал ему три зерна риса и жужуб (финик). Хуэй-нэн догадался, что три зерна (сань гэн) означают выражение «третья стража», которое читается так же, а жужуб (цзао) – одинаково читающееся слово «раньше». Из этого Хуэй-пэн сделал вывод, что учитель приглашает его прийти до наступления третьей стражи.

…хитрость горы Цзюлишань… – В III веке до н. э. уделы Чу и Хань боролись за первенство в Китае. Полководец Хань Синь окружил Сян Юя, повелителя Чу, у горы Цзюлишань и велел своим воинам петь песни удела Чу. Правитель Чу, решив, что его земли уже захвачены и люди Чу воюют против него, покончил с собой. Поэтому это выражение означает «ловкий обман».

…сумела сама Мэн Гуан… – Некий Лян Хун и его жена Мэн Гуан нежно любили друг друга. Жена каждый раз, взяв от мужа бокал, поднимала его в знак уважения до бровей. Здесь это выражение употреблено в смысле: «они сами сумели сговориться».

Цянь-нюй, согласно легенде, была разлучена со своим любимым Ван Чжоу. Однажды ее нашли лежащей без движения. Тело ее сохраняло свежесть, и поэтому ее не похоронили. В тот же день она явилась к Ван Чжоу, и они стали мужем и женой. Оказалось, что к Ван Чжоу пришла душа Цянь-нюй, покинувшая тело и устремившаяся вслед за любимым. Когда Ван Чжоу и его жена навестили ее родителей, тело и душа вновь соединились.

Пань Ань был так красив, что на улице даже старухи не могли отвести от него глаз. Женщины бросали в него плоды, так что повозка его наполнялась до краев.

…«куренья похитить». – См. примеч. к с. 24.

Как перепрыгнешь Лунмэнь… – Образное выражение, означающее «пройти на государственных экзаменах». Взято из легенды о том, что рыба, которая сможет пройти вверх по ущелью Лунмэнь на реке Хуанхэ, становится драконом.

…корицу сорвешь… – См. примеч. к с. 141.

…луский Ян-гун устремляется в битву. – Ян-гун, правитель удела Лу, в сражении с войсками удела Хань почти достиг победы, но в это время солнце уже собралось закатиться. Тогда Ян-гун потряс своим копьем, и солнце вернулось назад на тридцать ли.

Ворон трехногий… – По китайским легендам, на солнце живет трехногий ворон.

Хоу И – легендарный стрелок, который, когда на небе появилось десять солнц, все вокруг иссушавших, стреляя из лука, сшиб девять солнц, оставив на небе только одно.

Действие третье

Чжэн – китайский струнный музыкальный инструмент.

Уся – ущелье на реке Янцзы возле горы Ушань. См. примеч. к с. 37.

Чжоу-гун. – См. примеч. к с. 36.

…с каким бы лицом вы, как говорится, смотрели на цзяндунского старца? – Цзяндунский старец – местное божество области Цзяндун (ныне провинция Хунань). Выражение это, вошедшее в пословицу, взято из легенды о полководце III века до н. э. Сян Юе, который произнес эти слова, потерпев поражение. Это выражение вошло в пословицу и означает: покрыть себя несмываемым позором.

Хэ-лан. – См. примеч. к с. 38.

Чжан Шан. – См. примеч. к с. 24.

…покайся в грехах перед Чжао Вэнь-цзюнь… – Поэт Сыма Сян-жу (о нем и о его жене Чжао Вэнь-цзюнь см. примеч. к с. 46) после женитьбы на Вэнь-цзюнь поехал в столицу сдавать экзамены.

Действие четвертое

«Два враждующих лекаря» – утерянная ныне пьеса XIII века.

Стихи на подушке… – Намек на легенду о жене, вышившей на подушке стихи для уезжавшего надолго мужа. Каждый раз, когда муж ложился спать, стихи напоминали ему об ожидавшей его жене.

…возле дворца Янь-вана... – Янь-ван – мифический повелитель подземного царства, куда переселяются души умерших. Перед его дворцом происходит суд над душами умерших.

«Персик краснеет» – эта ария построена на игре слов. Слова, заключенные в кавычки, – названия китайских лекарств. В то же время Хун-нян в этой арии дает советы Чжану, как себя вести во время свидания.

Ханьлинь – член старой китайской императорской академии, носившей то же название.

Сны Гаотана. – См. примеч. к с. 124.

«Властитель лекарства бессмертия». – Эта ария перефразирует стихотворение Су Дун-по (1036–1101) «Весенняя ночь»:

О, как дорого время весенних ночей,

драгоценно любое мгновенье:

От цветов такой нежный плывет аромат,

от луны опускаются тени.

Слышно, флейта запела на башне высокой,

голосок ее слышен едва

В нашем дворике, там, где качели висят,

этой ночью глубокой весенней.

Уколы иглой, прижигания – распространенные в китайской медицине способы лечения.

Гуаньшиинь – бодхисатва из буддийского пантеона (по китайским народным представлениям – женщина). Считается, что одно только произнесение имени Гуаньшиинь может спасти человека от любой беды.

Тебе доставляя в прическе цветы, метущую землю парчу. – Описание свадебного наряда невесты: прическа украшается цветами, и надевается парчовое платье, спускающееся до земли.

Часть четвертая

Сецзы

…яшму украсть… куренья похитить... – См. примеч. к с. 24.

…Сам же чуский Сян-ван… на вершине Янтай ее ждет. – Когда чуский правитель Хуай-ван отправлялся на свидание с феей горы Ушань, они встречались на соседней горе Янтай (см. также примеч. к с. 37). Ин-ин направляется на свидание, поэтому Хун-нян, сравнивая ее с феей горы Ушань, говорит, что она идет в Чу. В народных пословицах нередко ошибочно вместо имени Хуай-вана употребляется имя другого правителя Чу, Сян-вана, прославленного любителя женщин.

Действие первое

Обитель златая. – Согласно буддийской легенде, один из почитателей Будды подарил ему сад с усыпанными золотом дорожками, где построил ему молельню. Поэтому всякое место, где присутствует Будда, образно называют золотым.

Синий луань никогда не появится… – В легенде о ханьском императоре У-ди (140–87 до н. э.), написанной, по преданию, его шутом Дунфан Шо, говорится: «В седьмой день седьмой луны перед дворцом неожиданно собрались синие волшебные птицы – луани. Дунфан Шо сказал:

– Это означает, что скоро придет Си Ван Му, повелительница Запада.

Через минуту явилась Си Ван Му в сопровождении трех синих птиц». «Синий луань» означает поэтому: «посол», «вестник».

Пес желтоухий не носит вестей. – «Лу Цзи, человек из области У, служил в столице Лоян. Был у него пес по имени Желтоухий. Цзи, долго не имевший вестей из дому, спросил пса:

– Сможешь ли ты быстро доставить мое письмо?

Пес завилял хвостом и тявкнул, выражая свое согласие. Цзи написал письмо и вложил в бамбуковую трубку, которую он привязал к шее пса. Пес быстро добрался по почтовому тракту до дома Цзи. Там письмо достали из трубки и прочли. Пес залаял, словно просил чего-то. Домашние написали ответ, вложили в трубку, и пес помчался обратно в Лоян» («Записки о необыкновенном», VI век).

«Тех красавиц…» – строка из стихотворения Бо Цзюй-и «Госпожа Ли».

«Почитая достойных, соблазнов беги» – цитата из книги бесед и рассуждений Конфуция «Лунь-юй».

Сун Юй. – См. примеч. к с. 142.

Пань Ань. – См. примеч. к с. 156.

Цзы-цзянь – второе имя Цао Чжи (192–232), одного из крупнейших поэтов Древнего Китая.

Греющий ладан и мягкий нефрит… – См. примеч. к с. 34.

Как Юань Чжао в горы Тяньтай… – См. примеч. к с. 22.

…«вздыхать о седых волосах». – Когда поэт Сыма Сян-жу женился на другой, оставив свою первую жену Чжао Вэнь-цзюнь, она написала стихотворение «Плач о седых волосах».

Сушила на крыше. – На коньке китайского дома устанавливается шест, который служит сушилом для одежды, и в то же время, когда его освещает солнце, по нему узнают о восходе.

Действие второе

«Если не доверяешь человеку…» – Цитата из книги изречений Конфуция «Лунь-юй».

Три учения, девять направлений. – См. примеч. к с. 15.

«Не совершай поступков…» – Цитата из конфуцианской классической книги о сыновней почтительности – «Сяо-цзин».

Сихэ – одно из старых названий реки Хуанхэ.

Действие третье

Я бокал бы пред ним подняла до бровей. – См. примеч. к с. 156.

Скала Ожидания мужа. – См. примеч. к с. 150.

Подруга, «постигшая звук». – В книге «Ле-цзы» (III век до н. э.) есть легенда о музыканте Бо-я и его друге Чжун Цзы-ци, который, слушая его игру на цине, понимал все, что Бо-я хотел ему поведать. После смерти Чжун Цзы-ци Бо-я порвал струны, так как никто уже не мог его понять. «Постигший звук» означает поэтому «понимающий сокровенные мысли», «самый близкий человек».

Слёз на синий халат… – См. примеч. к с. 112.

Горы Хуашань находятся в современном уезде Хуаинь (провинция Шэньси).

Гуси и рыбы. – См. примеч. к с. 139.

Действие четвертое

…«Кувшин утопили и шпильку сломали!» – Намек на следующее стихотворение Бо Цзюй-и:

В колодец на дно

серебряный канул кувшин.

Кувшин из колодца хотели достать,

но только веревку порвали.

Хотели сточить

нефритовой шпильки изъян,

Хотели у шпильки изъян удалить,

но только ее поломали.

Кувшин утонул и сломалася шпилька —

с чем это сравнится у нас?

Лишь с горечью вашей покорной служанки,

сейчас провожающей вас.

Сон Чжуан Чжоу. – В книге философа и поэта Чжуан Чжоу (IV–III века до н. э.) есть рассказ о том, как Чжуан Чжоу видел сон, что он превратился в бабочку, и, проснувшись, никак не мог понять, где сон, а где явь.

Часть пятая

Сецзы

«Четыре драгоценности жилища литератора» – то есть бумага, кисть, тушь и тушечница.

Действие первое

Тайхан – горы в провинциях Хэнань и Шаньси.

…достигшая неба река. – По древним китайским легендам, истоки реки Янцзы находятся у края небес.

Фитиль нагорел, сороки трещат – предзнаменования, которые, по китайским поверьям, предвещают прибытие гостя.

…водить по улицам… палками бить. – В период Юань пойманного преступника водили по улицам и били палками. Цинь-тун, притворяясь, что не знает об обычае, по которому первый кандидат должен три дня ходить по улицам, показывая себя народу, говорит, что Чжана будут водить по улицам как преступника.

…в парке я пир ожидаю. – После утверждения государем первых кандидатов в их честь устраивался пир в столичном парке Цюнлинь.

…ноги… на голову ао ступают. – Первый кандидат во время первого визита императору поднимался, не кланяясь, на вторую ступеньку трона, где был вырезан дракон, символ могущества, и легендарная черепаха ао, якобы поддерживающая небо над землей.

…нынче корицу ломает. – См. примеч. к с. 141.

Парчовый убор – одежда высших сановников. Ин-ин хочет сказать, что это ее румяна и пудра помогли Чжану занять высокий пост.

Пятнистый бамбук. – Согласно легенде, жёны древнего правителя Шуня (см. примеч. к с. 44) после смерти мужа оплакивали его на его могиле. Росший кругом бамбук от их слез покрылся пятнами. Поэтому пятнистый бамбук стал символом тоски по любимому человеку.

Утун – род платана.

Сянцзян – река в провинции Хунань. Недалеко от Сянцзяна похоронен древний правитель Шунь.

Цзюишань – гора на берегу Сянцзяна, на вершине которой похоронен Шунь.

Малая весна – период краткого потепления глубокой осенью, во время десятой луны (соответствует нашему бабьему лету).

Действие второе

Палата Ханьлинь. – См. примеч. к с. 141.

Луский Бянь – Бянь Цяо, легендарный врач середины первого тысячелетия до н. э. Считается основателем теории пульса. Жил в области Лу (в юго-западной части современной провинции Шаньдун).

«…как близко солнце, как далеко до Чанъани…» – См. примеч. к с. 13.

Рыбы и гуси. – См. примеч. к с. 139.

Хуан Сы-нян – имя девушки, упоминаемой в стихотворении Ду Фу «Бродя в одиночестве, ищу цветы на берегу Цзяна»:

Возле дома Хуан Сы-нян

по тропкам цветы разрослись,

Десятками, сотнями тысяч цветов

оттянуты ветви вниз.

Янь и Лю – Янь Чжэнь-цин и Лю Гун-цюань – знаменитые каллиграфы периода Тан, мастера образцового скорописного стиля.

…Чжан Сюй, когда пьяный лежит… – Согласно легенде, Чжан Сюй, знаменитый каллиграф VIII века, однажды пьяный потерял кисть и сделал надпись пучком волос, перевернувшись для этого вверх ногами. Надпись была столь искусна, что он сам не мог ее повторить, даже протрезвившись. Поэтому он решил, что написана она духом. Чжан Сюй считается духом-покровителем искусства каллиграфии.

Ван Си-чжи и Ван Сянь-чжи – отец и сын, знаменитые каллиграфы IV века, основатели скорописного стиля в каллиграфии.

…выходить запретил… – Слово «цинь» в старом китайском языке звучало так же, как «запретить».

Как Чао и Ю, себе уши омыть поспешил. – Легендарный правитель Китая Яо искал себе преемника и предложил своим приближенным Чао Фу и Сюй Ю принять от него трон, но оба отказались. Сюй Ю даже омыл себе уши, чтобы показать свое нежелание осквернять их такими словами. Чжан намекает на то, что он не должен слушать никаких соблазнительных речей.

Тэн – дерево с крепкой древесиной, идущее на различные поделки.

Пес желтоухий. – См. примеч. к с. 190.

Строк стихотворных на листьях алеющих нет… – Намек на легенду о том, как во времена танского государя Си-цзуна (874–888) некий Юй Ю нашел плавающий на воде в дворцовом рву лист дерева, на котором были написаны стихи. Он написал ответные стихи на другом листе и пустил его по течению. Лист попал к женщине из императорских дворцов по фамилии Хань, которая и написала первые стихи. Впоследствии Си-цзун отказался от трона, а его наследник отпустил женщин из дворца. Юй Ю и Хань нашли друг друга по этим листьям и во время свадьбы оба кланялись им, как свахам.

…по почте послать с веточкой сливы привет. – По преданию, в V веке некий Лу Кай послал из Цзяннани (район современного Нанкина) своему другу Фань Ся на север веточку цветущей сливы со стихами:

Сломив эту ветку,

встречаю на почте гонца,

В Лунси посылаю

я другу ее своему.

Далёко он ныне,

в Цзяннани не вижу его,

Хочу с этой веткой

весну подарить я ему.

Чжао Вэнь-цзюнь и (Сыма) Сян-жу. – См. примеч. к с. 46.

Действие третье

Три основы – небо, земля, человек.

…«хоть силен, но не зол»… – Хун-нян трижды цитирует конфуцианские классические книги: в первых двух случаях книгу изречений Конфуция «Лунь-юй», в третьем – книгу сыновней почтительности «Сяо-цзин».

…как в Ци или Лу он толкует «Беседы»… – Основой понимания главной книги, излагающей взгляды Конфуция, «Беседы и рассуждения» («Лунь-юй») были толкования ее учеными из областей Ци (в центре Шаньдуна) и Лу (на юго-западе Шаньдуна) при династии Хань (206 до н. э. – 220 н. э.).

Хань и Лю. – Хань Юй (768–824) и Лю Цзун-юань (771–813), руководители движения за «возрождение древности», боровшиеся за простоту и изящество литературного языка.

…знаки назвав по частям. – Имеется в виду род иероглифических загадок. Знак разделяется на составные части, и каждая часть называется отдельно. Отгадывающий должен угадать по частям, какой это иероглиф.

«Человек» и «хороший». – Знаки эти составляют вместе иероглиф «прекрасный».

Цинь и Цзинь. – См. примеч. к с. 74.

Хань Шоу. – См. примеч. к с. 24.

Хэ-лан. – См. примеч. к с. 38.

Цветная вышка. – В Китае в XII–XIV веках существовал следующий обычай: если девушке из знатной семьи исполнялось восемнадцать лет и она еще не была просватана, для нее на людной улице воздвигалась вышка, увитая цветными лентами, откуда она бросала вышитый мяч в какого-либо из проходивших по улице мужчин. Тот, в кого попадал мяч, становился ее мужем. В особых случаях издавался специальный императорский указ, и этот мужчина становился мужем по указу государя.

Действие четвертое

Золотая шапка и алое платье – официальный наряд супруги высокого сановника.

Ханьлинь. – См. примеч. к с. 141.

Повозка семи ароматов – повозка для жен высоких сановников.

Все то, что вначале нам было дано… – См. примеч. к с. 118.

…плети неся пред собою… – По древнему китайскому обычаю, девушка, выбирая себе жениха, вручала ему шелковую плеть.

Чжантай – главная улица в Лояне, столице Китая при династии Хань. Здесь это название употреблено в смысле главной улицы в столице.

…Чтоб алое мы не сменили лиловым. – Цитата из «Бесед и рассуждений» Конфуция («Лунь-юй»): «Учитель сказал: Я негодую, что алые одежды вытеснены лиловыми». – Здесь в смысле: Чжэн Хэн хочет, чтобы мы не сменили его на Чжана.

Владыка востока – китайское божество весны.

Сунь и Пан – Сунь Бинь, сановник удела Ци, и Пан Цзюань, полководец удела Вэй, в период Борющихся Царств (403–221 до н. э.). Славились своими талантами, как административными, так и военными.

Цзя и Сыма – Цзя И и Сыма Сян-жу, знаменитые поэты древности.

…пробивался к улинским цветам… – См. примеч. к с. 22.

Восемь зверей дверь у меня украшают. – На дверях государственных учреждений Древнего Китая были вырезаны изображения восьми зверей – символ мощи государства.

Три служенья – три правила, определяющие положение женщины в старой китайской семье: до замужества служить отцу, после замужества служить мужу, после смерти мужа служить сыну.

Четыре достоинства – четыре правила поведения женщины: служить свекру и свекрови, почитать мужа, жить в согласии с золовками, ладить с соседями.

…надпись… начертал на столбе… – Намек на легенду о поэте Сыма Сян-жу, который отправился в город Чэнду, чтобы поступить на службу, и, проходя мимо моста Шэнсяньцяо, начертал на столбе моста надпись. Чжан имеет в виду то, что он написал экзаменационное сочинение, которое открыло ему путь к чинам, подобно надписи Сыма Сян-жу.

Кличут горы… – Согласно легенде, ханьский император У-ди (140–87 до н. э.) однажды поднялся в горы и услышал, как горы воскликнули: «Да здравствует государь!»

Си (Фу-си), Сюань (Сюань-юань), Шунь и Юй – легендарные правители древности, при которых в стране царило благоденствие.

Прилетают к нам фениксы… и цилинь… появляется часто. – Появление феникса и цилиня в китайских легендах считается знамением наступающего благоденствия страны.

Л. Меньшиков

Вклейка

Свиток с изображением сцен из «Западного флигеля». 1747

Иллюстрации к изданию «Западного флигеля». Цю Ин (1494–1552)

«Ты через дверь не ходи, а то она подумает, что это я тебя прислала. Лучше перелезь через стену. Так уж и быть, помогу вам сойтись».

«Быстро свиданья часы пролетят! Наши повозки умчатся к востоку, конь же его – на закат».

«Посмотрит на строки едва,

Прочтет она только слова,

Как в прах разлетится тоска, что владеет душою».

«В западном флигеле я ожидаю луну,

Ветру навстречу двери свои приоткрыла.

Тихо колышутся тени цветов за стеной —

Верно, оттуда скоро появится милый».

«Мне так нравится облик его,

Как весна, дышит свежестью он.

Наделен он сметливым умом,

Мир талантом его покорен».

«Держит письмо пред собою,

Ларчик прикрыла рукою.

Вскрыла конверт, вынимает письмо,

жадно и быстро прочла…»

«Мелодия эта строга,

Как линия копий у всадников в панцирях, едущих строем.

Мелодия так одинока,

Как будто цветок на волнах речных в половодье весною».

«Зачем отпираться, когда все равно раскрывшейся тайны не скроешь?»

Иллюстрации и элементы оформления к изданию «Западного флигеля» Мин Цицзи. 1640

Чжан Гун в сопровождении своего слуги Цинь-туна направляется в столицу сдавать экзамены. Он покинул заставу Пугуань и прибыл в окрестности святой обители Пуцзюсы, где Ин-ин держит траур по почившему отцу. Прогуливаясь по залам монастыря, молодые люди встречаются в первый раз.

В святой обители семья Цуй совершает обряды и воскурения в память почившего мужа и отца. Чжан Гун представлен старой госпоже как родственник настоятеля.

«Сиянье луны

струится, струится в ночи,

Темнеют цветы,

спокойна, спокойна весна.

Но как я могу

смотреть на сиянье и тень, —

Не вижу я той,

что сходна с луною одна».

«До отъезда его я хочу

разузнать возвращения сроки.

Все мне кажется, он уж за тысячу ли,

хоть со мною и рядом он,

Но прощальный, последний бокал вина,

как всей жизни залог, осушен».

«В сердце одни остаются мечты,

Только пустые слова – на устах,

Только во сне со мной встретишься ты.

Матушка двери тебе распахнула,

Феникса жарила,

мясо дракона варила она,

Только что скрылась луна».

«В стихах пятистопных

любви нашей было начало,

Потом семиструнного циня

навеки нас песня связала».

«Вскрыла конверт, вынимает письмо,

жадно и быстро прочла,

Вертит его так и сяк, —

сладить с волненьем она не смогла!»

«С кем в западном флигеле

пряталась я под луною,

Тот в парке Цюнлинь,

пируя, на цине играет».

«Где будете вы

сегодня, покинув меня?

Настанет пора —

другая вам станет роднее.

И если в тот миг

припомните прежнее вы,

Пусть ваша душа

тогда обо мне пожалеет».

«Ты не очень-то громко кричи,

Ты подумай, что будет с тобою!

Полководец по имени Ду —

ты, конечно, наслышан об этом герое —

Только взглянет разок – из тебя

потечет, словно соус, вода,

Только пальцем разок шевельнет —

будет мокрое место, да, да!

Он на белом коне уже мчится сюда».

«Когда я посланье

вскрываю – текут мои слезы,

Когда он посланье

писал – его слезы лились».

«Это послание, это письмо

я написала сейчас.

Скоро ли, скоро ли злая тоска

души развяжет у нас?

За небосклоном столицу Чаньань

не увидать никогда.

С западной башни гляжу я туда —

Милый не виден, одна

Льется речная вода».

«Всегда было так,

Что связывал брак

Талант с красотою».

«Больше до смерти

мы не расстанемся с милой,

Древним подобно

соединились мы ныне.

Пусть же влюбленные всей Поднебесной

станут семьею единой!»

Content

Ван Ши-фу
Западный флигель, где Цуй Ин-ин ожидала луну

Часть первая Как Чжан Цзюнь-жуй в монастыре не знал покоя

Сецзы

Действие первое

Действие второе

Действие третье

Действие четвертое

Часть вторая Как Цуй Ин-ин внимала ночью звукам циня

Действие первое

Сецзы

Действие второе

Действие третье

Действие четвертое

Часть третья Как Чжан Цзюнь-жуй от злой тоски утратил силы

Сецзы

Действие первое

Действие второе

Действие третье

Действие четвертое

Часть четвертая Как об Ин-ин в харчевне сон приснился страшный

Сецзы

Действие первое

Действие второе

Действие третье

Действие четвертое

Часть пятая Как Чжан Цзюнь-жуй стал счастлив, сочетавшись с милой

Сецзы

Действие первое

Действие второе

Действие третье

Действие четвертое

«Западный флигель» и его место в истории китайской драмы

Примечания

Часть первая

Часть вторая

Часть третья

Часть четвертая

Часть пятая

Вклейка