13 друзей Лавкрафта

© Составление, комментарии и статьи об авторах: Г. Шокин

© Художественное оформление: Виктория Хрусталёва

© Перевод с английского: Капрарь С., Шокин Г., Агеев А, Лисицын Б., Быченков П.

© В оформлении обложки и титула использованы рисунки И. Иванова

© Оформление: ООО «Феникс», 2025

© В оформлении книги использованы иллюстрации по лицензии Shutterstock.com

Вступительное слово

Буду предельно краток.

Не покупайтесь на название этой антологии!

Вернее, покупайтесь, но не слишком сильно. Не все авторы, чьи произведения собраны в этой книге, приходились Лавкрафту друзьями. Да, с некоторыми он был знаком лично, на иных повлиял самым решительным образом; кому-то помогал советами, кому-то предлагал темы для написания историй, кого-то брал в соавторы, с кем-то просто общался – лично или по переписке…

Но здесь полно и таких, кто, проживая с Лавкрафтом примерно в одно время, в одну эпоху, смог совершенно независимо от мэтра создать в своих произведениях ту особую, узнаваемую атмосферу потустороннего ужаса, так и напрашивающегося на ярлык «лавкрафтианский». Но все же назвать их ужасы таковыми – при всем уважении к мэтру, значит умалить заслуги авторов, достигших практически тех же высот в погружении читателя в запретное, неправильное, невыразимое.

Да, какие-то имена, возможно, забылись, какие-то еще должным образом не открыты… Но все же стоит помнить: в своем отечестве Лавкрафт (несомненно, самобытнейший писатель с узнаваемым почерком и новаторскими взглядами на фантастику, ужасы и саму философию творчества) был далеко не единственным пророком.

Кто же был еще? Кто эти писатели, ломавшие замшелый викторианский канон хоррора и каждый на свой лад переделывающие его, закладывающие темы и образы для жанра ужасов на много лет вперед? Кто они – те, чьими наработками, осознанно или нет, и по сей день пользуются известные хоррормейкеры что в литературе, что в кино?

Что ж, самое время узнать. Окунитесь в причудливый мир этой книги, где вас ждут мрачные тайны и леденящие душу кошмары. Присоединяйтесь к экскурсии по жутким глубинам винтажных историй ужасов. Возможно, вы уже осмеливались изучать недружелюбную вселенную Лавкрафта – тогда можете считать себя подготовленными; но готовы ли вы теперь познакомиться с его тринадцатью темными соратниками, с его реальными и мнимыми друзьями?..

Григорий Шокин, составитель и переводчик

Эдвард Лукас Уайт

Эдвард Лукас Уайт (1866–1934) – американский писатель и поэт.

Родился в Бергене, образование получил в университете Джона Хопкинса в Балтиморе, где написал бо́льшую часть своих произведений. С 1915 года до своей отставки в 1930 году работал учителем в школе для мальчиков в Балтиморе, преподавал латынь и греческий.

Уайт написал ряд исторических романов, но известность ему принесли рассказы ужасов. Известно, что автор черпал образы для своих историй из снов, а точнее – кошмаров, пронзительных и ярких. Используя своего рода автоматическое письмо, Уайт записывал их в состоянии, которое, по многим свидетельствам, более всего напоминало транс сомнамбулы.

При его жизни выходили два сборника рассказов: «Пение сирен» (The Song of the Sirens, 1919) и «Лукунду» (Lukundoo and Other Stories, 1927). 30 марта 1934 года, спустя семь лет после смерти жены, Агнессы Джерри, Уайт был найден мертвым в протравленной газом ванной своего дома в Балтиморе. Коронер определил, что причина смерти – самоубийство. Последняя книга Уайта, «Женитьба» (1932), представляла собой мемуары о счастливых годах семейной жизни…

Г. Ф. Лавкрафт с большим уважением отозвался о своем коллеге по писательскому ремеслу: «Весьма примечательны в своем роде некоторые концепции автора романов и рассказов Эдварда Лукаса Уайта, черпающего образы в основном из реальных снов. <…> Странные смещения перспективы, что присущи его прозе, придают крайнюю убедительность описанным в ней вещам».

Вслед за Лавкрафтом отдает должное писательской магии Уайта и «лавкрафтовед № 1» С. Т. Джоши, утверждая, что «Эдвард Лукас Уайт оставил для нас маленькое, но примечательное фантастическое наследие; эти истории долго ждали появления нового поколения читателей, способного оценить их по достоинству» (E.L. White: Dream and Reality, см. The Evolution of the Weird Tale, Hippocampus Press, New York, 2001, p. 45).

Лукунду

– Вполне логично, – говорил Твомбли, – что человеку до́лжно доверять глазам. А когда зрение и слух в одном сходятся, тут сомнений и вовсе быть не может – остается лишь поверить в увиденное и услышанное.

– Не всегда, – мягко возразил Синглтон.

Все присутствовавшие обернулись к нему. Твомбли стоял на ковре перед очагом – спиной к решетке, широко расставив ноги. Он привык владеть вниманием всех слушателей; Синглтон же, как обычно, отсиживался в стороне. Но сказанное им значило многое. Мы к нему тут же обернулись – с вкрадчивой непосредственностью, в безмолвном ожидании, побуждающем говорить дальше.

– Я тут думал кое о чем, – продолжил Синглтон после паузы, – что видел, равно как и слышал, в Африке.

Если мы и считали что-либо невозможным в этом мире, так это выпытать у Синглтона хоть что-нибудь о его путешествии в Африку. Как у скалолаза в том анекдоте, который мог поведать лишь о том, что поднимался вверх и спускался вниз, точно так же и у Синглтона откровения ограничивались тем, что он ездил «туда» и вернулся «обратно». Теперь его слова мгновенно завладели нашим вниманием. Твомбли покинул свое место у камина и каким-то образом переместился в противоположный угол комнаты – ни один из нас не заметил, чтобы он произвел хоть малейшее движение. Вся обстановка комнаты исподволь перестроилась, сфокусировалась на Синглтоне; кругом поспешно и скрытно вспыхивали сигары. Синглтон тоже зажег свою, но она тут же потухла, и он к ней более не возвращался, заведя рассказ…

* * *

…Мы были в Великом лесу, искали пигмеев. Ван Ритен считал, что карлики, обнаруженные Стэнли и другими учеными, были всего лишь гибридами обычных негров и настоящих пигмеев. Он надеялся отыскать расу людей едва ли трех футов[1] ростом, а то и меньше. Мы не нашли ни единого следа подобных существ. Местных было немного, дичи – еще меньше; провизии, кроме дичи, и вовсе никакой. Вокруг – лишь очень густой, темный и промозглый лес. Мы оказались единственной диковинкой в этих землях, ни один местный дотоле не встречал белого человека, большинство даже не слышало о белых людях. Неожиданно, одним поздним вечером, в нашем лагере объявился англичанин, совершенно изможденный. Мы ничего о нем не слыхали, а вот он не только знал о нашей стоянке, но даже предпринял пятидневный переход исключительно с целью выйти к нам. Его проводник и двое носильщиков были едва ли не так же истощены, как он сам. Хотя на мужчине висели лохмотья и он зарос пятидневной щетиной, по нему было видно, что это человек, склонный к опрятности, чистоте и ежедневному бритью. Он был невысок, но жилист. Его лицо было того британского сорта, с которого жизнь и выправка аккуратно стерли всякие эмоции, из-за чего иностранец склонен считать обладателя такого лица неспособным к проявлению каких-либо чувств. Такое лицо если и выражает что-либо, то лишь решимость идти вперед чинно – никому не мешая, никого не раздражая.

Звали его Этчем. Он скромно представился и ел с нами так неспешно, что, не узнай наши носильщики от его носильщиков о том, что за пять дней он трапезничал лишь три раза, да и то ел совсем немного, мы бы этого даже не заподозрили. Когда мы закурили, Этчем рассказал, зачем пришел.

– Мой командир очень болен, – начал он, прерываясь. – Он долго не проживет без медицинской помощи. Я подумал, быть может…

Говорил Этчем тихим, спокойным и ровным голосом, но я видел, как выступили капельки пота над его верхней губой, под короткими усами. В его словах слышались отголоски еле сдерживаемых чувств, в глазах читалось рвение, а в поведении превалировало внутреннее беспокойство, немедленно передавшееся и мне. Ван Ритен не сочувствовал ему; если он и был тронут, то не показывал этого. Но он слушал. Меня это удивило. Он был человеком, который отказывает сразу, – а сейчас он слушал сбивчивый и трудный рассказ Этчема. Он даже задавал вопросы.

– Кто твой командир?

– Стоун, – молвил Этчем.

Мы оба насторожились и выпалили едва ли не хором:

– Ральф Стоун?

Этчем кивнул, и мы с Ван Ритеном несколько минут провели в молчании. Напарник мой никогда раньше не виделся со Стоуном, а вот мне довелось не только учиться вместе с этим человеком, но и нередко выезжать в совместные экспедиции, и мы с Ван Ритеном не раз и не два обсуждали этого человека у костра. Два года назад до нас дошли некоторые слухи о своеобразной миссионерской деятельности Стоуна – дело было к югу от Луэбо, в землях племени балунда. Тамошние аборигены были взволнованы его демонстративными выпадами против местного влиятельного знахаря, коего он якобы поймал на мошенничестве и унизил перед всем племенем; они даже разорвали ритуальный свисток колдуна-язычника и отдали его обрывки Стоуну. Чем-то это походило на победу пророка Илии, одержанную над жрецами Ваала, – на балунда инцидент произвел поистине библейское впечатление. Так вот, мы полагали, что Стоун находится где-то далеко от нас или даже уже не в Африке, – но оказалось, что он опередил нас не столько территориально, сколько по части сделанных им открытий.

Упоминание Этчемом имени Стоуна воскресило в нашей памяти бурную летопись его жизни: его удивительных родителей и их драматичную смерть, его блестящую учебу в колледже и слухи о миллионном состоянии, открывавшем многообещающие перспективы для молодого человека; широко распространившуюся дурную молву, едва не опорочившую его имя; романтический побег с блистательной писательницей, сделавшей имя в весьма раннем возрасте, – красота и обольстительность юного дарования воспевались повсеместно… За всем этим последовал громкий скандал из-за нарушения ею предыдущего брачного договора, приведший к неожиданной ссоре молодоженов и разводу; далее тянулась череда широко разрекламированных заявлений разведенной дамы об очередном замужестве, но – о, женщины! – все завершилось тем, что молодые снова сошлись, немного пожили вместе, вновь разругались в пух и прах… Стоун, не выдержав всех этих треволнений, спешно бежал из родной Англии, и вот он здесь – под пологом лесов Черного континента. Воспоминания о перипетиях жизни Стоуна обрушились на меня подобно шквалу; мне показалось, что и бесстрастный Ван Ритен на сей раз не остался безучастным к судьбе путешественника, так что некоторое время мы просидели безмолвно, в полном молчании.

– Где Вернер? – спросил он затем.

– Мертв, – сказал Этчем. – Он умер еще до того, как я присоединился к Стоуну.

– Вы были со Стоуном выше Луэбо?

– Нет, – был ответ, – я встретился с ним у водопадов Стэнли.

– Кто еще с ним? – уточнил Ван Ритен.

– Только его занзибарские слуги и носильщики, – сказал Этчем.

– Какие именно носильщики? – допытывался Ван Ритен.

– Мангбатту, – просто ответил Этчем.

Это заявление весьма впечатлило и меня, и моего компаньона, ибо лишь подтверждало репутацию Стоуна как выдающегося лидера. На то время никто не мог заручиться помощью мангбатту за пределами их земель, тем более – удержать их подле себя в долгих и трудных экспедициях.

– Долго вы гостили у мангбатту? – спросил Ван Ритен.

– Пару недель, – сказал Этчем. – Они заинтересовали Стоуна, он даже составил весьма подробный словарь их языка и выражений. У него там появилась теория, что мангбатту являются племенным ответвлением балунда. Ей Стоун нашел немало подтверждений в их обычаях…

– Чем вы питались?

– В основном дичью.

– Как долго Стоун прикован к постели? – спросил затем Ван Ритен.

– Более месяца.

– И вы охотились для всего лагеря? – воскликнул Ван Ритен.

На лице Этчема, ободранном и обгоревшем на солнце, выступил румянец.

– Пару раз я промахнулся и упустил легкую добычу, – с сожалением признал он. – Я и сам плох.

– Что случилось с вашим командиром? – осведомился Ван Ритен.

– У него что-то вроде пиодермии, – ответил Этчем.

– Пара-тройка гнойников – дело для здешних широт привычное, – заметил Ван Ритен.

– Это не просто гнойники, – объяснил Этчем. – И их не пара-тройка. Они появляются на нем во множестве, иногда по пять за раз. Будь это карбункулы[2], командир бы уже давно умер. В чем-то они не столь опасны, а в чем-то – намного хуже.

– Что вы имеете в виду? – спросил недоверчиво Ван Ритен.

– Ну… – Этчем явно медлил с ответом. – Кажется, они не раздуваются так же глубоко и широко, как карбункулы, а кроме того, не так болезненны и не вызывают жара. Но вместе с тем они как будто часть странной болезни, влияющей на рассудок. Первый такой гнойник командир еще позволил мне перевязать, но остальные тщательно скрыл – и от меня, и от остальных. Когда они раздуваются, он удаляется в свою палатку и не дозволяет мне ни сменить ему повязки, ни вообще находиться рядом.

– Повязок у вас достаточно? – уточнил Ван Ритен.

– Есть немного, – неуверенно проговорил Этчем. – Но он их не использует – стирает старые и накладывает сызнова.

– Как же он лечит нарывы?

– Он срезает их – полностью, под корень – своей бритвой.

– Что? – вскричал Ван Ритен.

Этчем не ответил, лишь спокойно смотрел ему в глаза.

– Прошу прощения, – поспешно сказал Ван Ритен. – Вы меня весьма удивили. Это не могут быть гнойные карбункулы. Он бы уже давно умер от заражения крови.

– Кажется, я уже говорил, что это не карбункулы, – промолвил Этчем.

– Но он явно спятил! – воскликнул Ван Ритен.

– Именно так, – согласился Этчем. – Я не могу ни вразумить его, ни сладить с ним.

– Сколько гнойников он «вылечил» таким образом? – с издевкой спросил Ван Ритен.

– Насколько мне известно, два, – прямолинейно ответил Этчем.

– Два? – переспросил Ван Ритен.

Этчем снова покраснел.

– Я видел его, – признался он, – сквозь прореху в стене хижины. Чувствовал, что должен присмотреть за ним… как за невменяемым.

– Да уж вряд ли он вменяем, – согласился Ван Ритен. – И вы дважды видели, как он это делает?

– Я предполагаю, – сказал Этчем, – что он сделал то же самое и с остальными.

– Как много у него их было?..

– Очень много.

– Он ест?

– Как волк, – сказал Этчем. – Ест за двоих носильщиков.

– Передвигаться может?

– Ползает и стонет.

– А жар слабый, вы говорите…

– Достаточный и частый.

– Он бредил?

– Лишь дважды, – ответил Этчем, – когда открылась первая язва и еще раз – позднее. Стоун тогда никому не разрешал приближаться. Но мы слышали, как он говорил и говорил без остановки. Это очень пугало местных.

– В бреду он говорил на их тарабарщине? – спросил Ван Ритен.

– Нет, – сказал Этчем, – но говор был похожий. Хамед-Бургаш сказал, что он говорил на языке балунда. Я его плохо знаю. Языки даются мне нелегко. За неделю Стоун освоил язык мангбатту на том уровне, для какого мне потребовался бы год. Но, кажется, я слышал слова, похожие на мангбатту. В любом случае носильщики мангбатту были напуганы.

– Напуганы? – переспросил Ван Ритен.

– Так же, как и занзибарцы, даже Хамед-Бургаш, и я сам, – сказал Этчем, – но только по другой причине. Видите ли… командир говорил двумя голосами.

– Двумя голосами, – повторил Ван Ритен.

– Да. – Этчем разволновался еще сильнее. – Двумя голосами, будто это был разговор. Один голос принадлежал ему, а другой – тихий, тонкий и блеющий, какого я никогда раньше не слышал. Кажется, я разобрал некоторые слова, произнесенные низким голосом, вроде известных мне слов мангбатту – недру, метабаба и недо, что значит «голова», «плечо» и «бедро», а также, возможно, кудра и некере – «говорить» и «свисток». А в речи визгливого голоса проскочили матомипа, ангунзи и камомами – «убить», «смерть» и «ненависть». Хамед-Бургаш сказал, что тоже их слышал. Он лучше знает язык мангбатту.

– Что сказали носильщики? – спросил Ван Ритен.

– Они сказали: «Лукунду», – ответил Этчем. – Сам я не знал этого слова. Хамед-Бургаш сказал, что на языке мангбатту это значит «леопард».

– На языке мангбатту это «колдовство», – поправил Ван Ритен.

– Неудивительно, что они так думают, – сказал Этчем. – Того дуэта из голосов, как по мне, вполне довольно, чтобы любой поверил в черную магию.

– Один голос отвечал второму? – как бы между прочим уточнил Ван Ритен.

Загорелое лицо Этчема вмиг сделалось серым.

– Иногда говорили оба сразу, – прохрипел он.

– Оба сразу! – Ван Ритен покачал головой.

– Остальным тоже так показалось, – сказал Этчем. – И это еще не все… – Взяв паузу, он несколько секунд беспомощно взирал на нас. – Человек способен говорить и свистеть одновременно? – спросил он.

– Что вы имеете в виду? – не понял Ван Ритен.

– Мы слышали глубокий, низкий, грудной баритон Стоуна, а между словами слышался другой звук: резкий, пронзительный, иногда чуть надтреснутый. Вы ведь знаете, что, как бы ни старался взрослый мужчина издать тонкий и высокий свист, он у него все равно будет отличаться от свиста мальчика, женщины или маленькой девочки. У них свист больше похож на дискант, что ли. Так вот, если вы можете представить себе совсем маленького ребенка, который научился свистеть, причем практически на одной ноте, то этот звук был именно таким – только еще более пронзительным на фоне низких тонов голоса Стоуна.

– И вы не пошли к нему? – вскричал Ван Ритен.

– Вообще, он не склонен к угрозам, – сказал Этчем, – однако пригрозил нам – без лишних слов и не в порыве безумия, а тихо и уверенно, – что если хоть один из нас, включая меня, подойдет к нему, пока с ним творится подобная беда, то этот человек поставит жизнь на кон. И дело не в самих словах, а в том, как Стоун их сказал. Как будто царь распоряжался о том, чтобы подданные уважили его покой на смертном одре. Никто бы не смог ослушаться.

– Понятно, – коротко бросил Ван Ритен.

– Он очень плох, – беспомощно повторил Этчем. – Я подумал, быть может… – Его глубокая привязанность к Стоуну и подлинная к нему любовь проглядывали сквозь щит его военной выправки. Превозносить Стоуна явно было его главной страстью.

Как многие компетентные люди, Ван Ритен склонялся к беспощадному эгоизму. В тот самый момент это качество и проявилось. Он сказал, что мы день ото дня рискуем жизнями так же, как и Стоун; он не забыл о кровных узах и предназначении исследователей, однако не было смысла подвергать опасности одну группу ради сомнительной пользы для человека, которому, вероятно, уже не помочь. Добывать пропитание – это серьезная задача для одной группы, а если нас объединить, дело станет вдвойне труднее и риск столкнуться с голодом сделается слишком велик. Если мы отклонимся от нашего маршрута на семь дней – тут он, конечно, похвалил навыки Этчема, – это может сгубить всю нашу экспедицию.

В пользу Ван Ритена говорили здравый смысл и холодная логика, его верные спутники по жизни. Этчем сидел перед ним с извиняющимся и почтительным видом, будто ученик перед школьным директором. Ван Ритен сказал:

– Я отправился за пигмеями, рискуя собственной жизнью. И я продолжу поиски.

– Тогда, возможно, вас заинтересует это, – тихо промолвил Этчем.

Он достал из бокового кармана куртки два предмета и протянул их Ван Ритену. Оба были круглыми, больше крупных слив, но поменьше мелких персиков, и полностью могли уместиться в руке. Предметы были черными, и я сначала не разглядел, что это такое.

– Пигмеи! – воскликнул Ван Ритен. – Воистину, пигмеи! Да в них, кажется, не больше двух футов роста! Вы утверждаете, что это головы взрослых?

– Я ничего не утверждаю, – спокойно ответил Этчем. – Можете сами посмотреть.

Ван Ритен передал мне одну из голов. Солнце уже садилось, и я пристальнее вгляделся в голову. Она была высушенной и прекрасно сохранилась, плоть казалась твердой, точно аргентинское вяленое мясо. Там, где мышцы отсутствующей шеи сжались в складки, торчал спиленный фрагмент позвоночного столба. Маленькая челюсть заострялась на подбородке, выдающемся вперед, меж оттянутых губ – ровные, миниатюрные белые зубы. Нос пигмея отличался сплюснутостью, недоразвитый лоб был покатым. На карликовый череп налипли редкие, безжизненно-сухие волосенки.

– Откуда эти образцы? – спросил Ван Ритен.

– Я не знаю, – честно ответил Этчем. – Нашел их среди вещей Стоуна, пока искал лекарства, наркотики или хоть что-нибудь, что могло бы помочь ему. Я не знаю, где он их взял. Но клянусь: у него их не было, когда мы вошли в этот район.

– Вы уверены? – Большие глаза Ван Ритена смотрели на Этчема в упор.

– Всецело, – молвил Этчем.

– Но как они попали к нему без вашего ведома? – засомневался Ван Ритен.

– Иногда мы по десять дней находились порознь во время охоты. Стоун неразговорчив. Он не отчитывался передо мной о своих делах, а Хамед-Бургаш следит крепко и за своим языком, и за своими людьми.

– Вы изучили эти головы?

– Вдоль и поперек, – заверил Этчем.

Ван Ритен вытащил свой блокнот. Мой компаньон отличался методичностью. Он вырвал листок, сложил его и порвал на три одинаковые части. Одну он дал мне, вторую – Этчему.

– Просто для проверки своих впечатлений, – сказал Ван Ритен. – Хочу, чтобы каждый отдельно написал, что ему напоминают эти головы. Затем сравним результаты.

Я протянул Этчему карандаш, и он написал. Затем записал я.

– Прочти все три, – сказал мне Ван Ритен, протягивая свой клочок.

У Ван Ритена: «Старый знахарь балунда».

У Этчема: «Старик-шаман мангбатту».

И наконец, у меня: «Старый заклинатель Катонго».

– Вот! – воскликнул Ван Ритен. – Взгляните! Эти головы не напоминают ни вагаби, ни батва, ни вамбуту, ни ваботу. Да и пигмеев тоже.

– Я подумал так же, – заметил Этчем.

– И вы говорите, у него их раньше не было?

– Уверен, что нет.

– Вопрос нужно изучить, – сказал Ван Ритен. – Я пойду с вами. И сначала сделаю все возможное, чтобы спасти Стоуна.

Ван Ритен протянул свою руку, и Этчем молча пожал ее. Он был весьма благодарен.

* * *

Ничто, кроме горячечного волнения, не помогло бы Этчему добраться до нас за пять дней. Со знанием дороги ему понадобилось восемь дней на обратный путь с нашей группой, спешившей на помощь. Мы бы не уложились в неделю, и Этчем подгонял нас, подавляя сильнейшую тревогу; не пылкий долг перед командиром, но сущая рьяная преданность, пламенное преклонение перед Стоуном горели в нем, скрываясь за сухой заурядной внешностью, и даже вопреки ей – проявлялись.

Мы обнаружили, что о Стоуне хорошо заботились. Этчем проследил, чтобы вокруг лагеря построили высокую колючую изгородь. Хижины здесь были сделаны добротно и крыты соломой, а жилище Стоуна – хорошо настолько, насколько позволяли ресурсы. Хамеда-Бургаша не зря поименовали в честь двух сеидов: в нем чувствовались задатки настоящего султана. Он сплотил мангбатту – ни один из них не сбежал – и поддерживал в них дисциплину. Кроме того, он оказался преданным слугой и искусно заботился о Стоуне.

Остальные два занзибарца поохотились достойно. Хотя все в лагере недоедали, речи о голоде не шло. Стоун лежал на брезентовой койке; подле находился своего рода складной походный столик наподобие турецкого табурета. На нем стояли фляжка, несколько склянок, часы Стоуна и его бритва в футляре.

Стоун был чист и не показался мне изморенным, однако был совершенно не в себе – в сознании, но недвижим; он не командовал и не сопротивлялся. Похоже, он не видел, как мы вошли, и не замечал нашего присутствия. Я бы в любом случае узнал его. Конечно, его мальчишеский задор и красота пропали абсолютно, но голова еще больше теперь походила на львиную: волосы – по-прежнему густые, русые и волнистые, а плотная, курчавая светлая борода, отращенная за время болезни, не изменила его. Стоун был все таким же крупным и широкоплечим. Однако глаза его потускнели, он бубнил и бормотал почти бессмысленные слоги, даже не слова. Этчем помог Ван Ритену раздеть и осмотреть больного. Стоун находился в хорошей форме для человека, прикованного так долго к постели. Шрамы имелись только на коленях, плечах и груди. На каждом колене и поверх коленных чашечек виднелось с десяток круглых рубцов и не менее дюжины – на каждом плече, все – спереди. Два или три рубца показались совсем еще свежими, еще четыре-пять – едва затянулись. У Стоуна выросли только две свежие опухоли, по одной на каждой грудной мышце. Опухоль слева располагалась выше и дальше, чем правая. Они не походили на фурункулы или карбункулы – скорее будто что-то тупое и твердое вырывалось из относительно здоровой и несильно воспаленной плоти.

– Мне не стоит их разрезать, – сказал Ван Ритен, и Этчем согласился.

Они устроили Стоуна как можно удобнее, и перед закатом мы еще раз навестили его. Он лежал на спине, его массивная грудь высоко поднималась, но сам он пребывал в некоем забытьи. Мы оставили с ним Этчема и удалились в соседнюю хижину, предоставленную нам. Звуки джунглей здесь не отличались от тех, что мы слышали на протяжении последних месяцев, и вскоре я быстро уснул.

…В какое-то мгновение среди непроглядной тьмы я поймал себя на том, что не сплю и прислушиваюсь. Я слышал два голоса: один – Стоуна, второй – шипящий и хриплый. Голос Стоуна я узнал после всех лет, прошедших с тех пор, когда слышал его в последний раз. Другой же не походил ни на что знакомое. Он был тише плача новорожденного, однако таил в себе требовательную силу, подобную пронзительному жужжанию насекомого. Я слышал, как во тьме рядом со мной дышит Ван Ритен; он заметил меня и понял, что я тоже вслушиваюсь. Я мало знал язык балунда, как и Этчем, но вполне смог бы разобрать слово-другое. Голоса чередовались, перемежаясь молчанием в паузах.

Затем оба внезапно заговорили, разом – и быстро. Бас-баритон Стоуна, звучавший в полную силу, как у совершенно здорового человека, и невероятно стрекочущий фальцет сцепились друг с другом, как голоса двух ссорящихся, пытающихся переговорить друг друга.

– Я не могу это терпеть, – сказал Ван Ритен. – Пойдем взглянем на него.

У него при себе был один из этих типичных походных цилиндрических фонариков. Ван Ритен пошарил вокруг себя в его поисках, нажал на кнопку и поманил меня следом. Снаружи хижины он жестом приказал мне стоять и инстинктивно выключил свет, как будто сейчас способность видеть мешала ему лучше слышать.

Здесь стояла кромешная тьма, не считая тусклого тления углей в костре носильщиков. Слабый свет звезд едва-едва пробивался сквозь деревья, река тихо шептала. Мы слышали одновременно два голоса, затем скрипучий голос внезапно превратился в острый, пронзительный свист, прорвавшись сквозь бранчивый поток отрывистых фраз Стоуна.

– Боже милостивый! – воскликнул Ван Ритен.

Он резко включил свет.

Мы обнаружили спящего Этчема, вымотанного продолжительной тревогой и тяготами его феноменального похода и в то же время полностью расслабленного теперь, когда его груз в некотором смысле перешел на плечи Ван Ритена. Даже свет, упавший на лицо, не пробудил его.

Свист приутих, и оба голоса звучали теперь вместе. Они раздавались с койки Стоуна – направленный туда луч высветил его, лежащего там же, где мы его и оставили. Но сейчас Стоун выпростал руки над головой, а покровы и бинты оказались сорваны с его груди.

Опухоль справа лопнула. Ван Ритен посветил на нее, и мы отчетливо узрели: из плоти Стоуна выросла и торчала голова, похожая на высушенные образцы, показанные Этчемом, – будто миниатюрная копия идолопоклонника балунда. Она была черная – глянцево-черная, как у чернейшего африканца; вращала белками своих маленьких нечестивых глаз и скалила микроскопические зубы из-за губ, отталкивающе негроидных в своей красноватой полноте даже на столь крохотном личике. На миниатюрном черепе росли беспорядочные колючие волоски. Голова злобно вертелась из стороны в сторону и без остановки болтала непостижимым фальцетом. Стоун прерывисто бормотал в ответ на ее скороговорку.

Ван Ритен отвернулся от Стоуна и пошел будить Этчема. Проснувшись, тот уставился на эту картину – и застыл, не в силах вымолвить и слова.

– Вы видели, как он срезает две опухоли? – спросил Ван Ритен.

Этчем, дрожа, кивнул.

– Крови было много?

– Нет, совсем мало, – ответил Этчем.

– Держите ему руки, – сказал Ван Ритен Этчему.

Он взял бритву Стоуна и передал мне фонарик. Стоун не выказывал признаков того, что видит свет или замечает наше присутствие. Но маленькая голова кричала и визжала на нас. Рука Ван Ритена была тверда, движение бритвы – точно и верно. На удивление, Стоун потерял лишь немного крови, и Ван Ритен перевязал рану, будто обыкновенный порез или царапину.

Стоун перестал бормотать, как только отсекли голову-нарост. Ван Ритен сделал для больного все возможное, затем взял у меня свой фонарик. Выхватив ружье, он осмотрел землю у койки и со злостью опустил приклад – раз и еще раз.

Мы вернулись в нашу хижину, но я сомневаюсь, что смог тогда уснуть.

* * *

На следующий день, около полудня, мы услышали два голоса из хижины Стоуна. Этчема мы нашли уснувшим рядом со своим подопечным. Опухоль на левой груди лопнула, а на ее месте пищала и бормотала новая голова. Этчем проснулся, и мы втроем стояли и пристально смотрели на это явление. Стоун вставлял грубые словеса в звонкое, булькающее бормотанье этого чудовища.

Ван Ритен выступил вперед, взял бритву Стоуна и опустился перед койкой. Крохотная голова хрипло зарычала на него.

И тут Стоун заговорил по-английски:

– Кто это с моей бритвой?

Ван Ритен отпрянул и встал.

Глаза Стоуна, чистые и ясные, осматривали хижину.

– Конец, – сказал он, – я чувствую конец. Этчем, твое присутствие я еще могу понять, но Синглтон! Ах, Синглтон! Призраки отрочества явились засвидетельствовать мой уход! И ты, странный дух с черной бородой и моей бритвой! Изыдите прочь!

– Я не призрак, Стоун, – смог вымолвить я. – Я живой. Так же, как Этчем и Ван Ритен. Мы здесь, чтобы помочь тебе.

– Ван Ритен! – воскликнул он. – Моя работа достается лучшему человеку. Пусть удача пребудет с тобой, Ван Ритен.

Ван Ритен приблизился к нему.

– Не шевелись и потерпи немного, старик, – сказал он успокаивающе. – Еще только раз будет больно.

– Я уже много раз терпел, – весьма отчетливо ответил Стоун. – Оставь меня. Дай мне умереть. Гидра – ничто в сравнении с этим. Можешь срезать десять, сто, тысячу голов, но проклятье не срежешь, не отнимешь. То, что проникло в кость, из плоти уж не выйдет – равно как и то, что расплодилось в ней. Не режь меня более. Обещай!

В его голосе был прежний, еще с юношества, приказной тон, и он подействовал на Ван Ритена – так же, как всегда действовал на любого.

– Я обещаю, – сказал Ван Ритен.

Почти тут же, с этими словами, глаза Стоуна снова заволокло пеленой.

Затем мы втроем сидели подле него и наблюдали, как это отвратительное бормочущее чудовище росло из плоти Стоуна, пока не высвободились две жуткие, тонкие, маленькие черные ручки. Крохотные ногти походили на едва различимые идеальные полумесяцы; на одной ладони имелось даже розовое родимое пятно. Эти ручки жестикулировали, а правая тянулась к светлой бороде Стоуна.

– Я не могу этого вынести! – вскричал Ван Ритен и вновь схватился за бритву.

Тут же глаза Стоуна открылись, в них появился жесткий блеск.

– Ван Ритен нарушит свое слово? – медленно отчеканил он. – Никогда!

– Но мы должны помочь тебе, – выдохнул Ван Ритен.

– Мне уже не больно, мне не помочь, – сказал Стоун. – Пробил мой час. Это проклятье не наложили на меня, оно выросло во мне, как и этот ужас. И теперь я ухожу. – Его глаза закрылись, и мы стояли совершенно беспомощные, пока фигурка язычника пронзительно исторгала гортанные вопли, рождаясь заново.

И тут Стоун вновь заговорил.

– Ты владеешь всеми языками? – спросил он быстро.

И появившийся карлик неожиданно ответил на английском:

– Да, воистину, всеми вашими наречиями. – Он высовывал язык, кривил губы и мотал головой из стороны в сторону. Мы видели, как вздымаются нитевидные ребра на его мелких боках, будто это существо дышало.

– Есть ли мне прощение? – задыхаясь, приглушенно спросил Стоун.

– Пока мох свисает с кипарисов, – взвизгнула голова, – пока звезды сияют над озером Пончартрейн – прощения тебе не видать!

Резкий спазм, прошедший через все тело, завалил Стоуна набок.

В следующее мгновение он вытянулся и застыл – мертвый.

* * *

Когда Синглтон умолк, в комнате на некоторое время стало тихо. Мы могли слышать дыхание друг друга. Бестактный Твомбли нарушил тишину.

– Полагаю, – сказал он, – вы срезали карлика и привезли его домой в спирте.

Синглтон сурово посмотрел на него.

– Мы похоронили Стоуна, – ответил он, – не тронув его тело.

– Но все это, – бессовестно продолжал Твомбли, – попросту немыслимо.

Синглтон напрягся.

– Я и не ждал, что вы поверите мне, – сказал он. – Я начал с того, что, хотя и слышал, и видел все это… оглядываясь назад, я не могу поверить даже самому себе.

Перевод с английского Сергея Капраря

Морда

I

Я не разглядывал обитателей Зоологического сада, а лишь безмятежно грелся на приятном утреннем солнышке и наслаждался прекрасной погодой. Человека я увидел тотчас, как он вышел из-за угла здания. Сначала я подумал, что узнал его, но потом засомневался. Мужчина тоже как будто узнал меня и даже хотел поприветствовать, но затем его взгляд скользнул мимо меня, уперся в клетку – и тут же его глаза округлились, а рот стал как темное «о»; челюсть у бедолаги в прямом смысле слова отвисла. Издав поистине нечеловеческий звук – не то всхрип, не то вскрик проклятой души, – он бессильно повалился на гравий.

По пути сюда от самых ворот сада я не встретил ни души, поэтому никого позвать на помощь не смог; так что я оттащил мужчину на траву, к скамейке, развязал галстук, засаленный и выцветший, снял потертый шейный платок и расстегнул грязный ворот. Затем я стянул с него пальто, свернул и подложил ему под колени, пока он лежал на спине. Я попытался найти воду, но не увидел рядом даже фонтанчика. Тогда я сел на скамейку возле мужчины. Он лежал – тело и ноги на траве, голова в сухой канаве, руки на гравии. Я был уверен, что знал его, но не мог вспомнить, когда и где мы с ним встречались. Вскоре мужчина откликнулся на мою грубую и поспешную помощь и открыл глаза, с трудом глядя на меня. Он вскинул руки к плечам и вздохнул.

– Странно, – пробормотал он. – Я пришел сюда из-за вас, и вот я вас повстречал.

Я все еще не мог вспомнить этого человека, а вот он оправился в должной мере, чтобы читать по моему лицу. Он приподнялся.

– Не вставайте! – предупредил я.

Мужчина не нуждался в предостережениях – лишь привалился к краю скамейки и склонил качавшуюся голову к рукам.

– Помните, – начал он заплетающимся языком, – вы говорили, что у меня довольно неплохие общие познания во всех предметах, кроме естествознания и древней истории? Я надеюсь получить работу в ближайшие пару дней – решил не растрачивать время попусту. Сперва я взялся за естествознание и…

Мужчина умолк и посмотрел на меня. Теперь-то я его вспомнил. Я должен был узнать его тотчас, как увидел, ибо думал о нем ежедневно. Но его буйная шевелюра, загорелая кожа и, прежде всего, изменившееся лицо, обретшее своего рода космополитичный вид, сбили меня с толку.

– Естествознание! – повторил он хриплым шепотом. Он впился пальцами в сиденье и обернулся в сторону клетки.

– Дьявол! – вскрикнул он. – Оно все еще там!

Мужчина, теперь схватившись за металлический подлокотник скамейки, трясся, почти что рыдал.

– Что с вами? – спросил я. – Что вы видите в той клетке?

– Вы что-нибудь видите в ней? – требовательно спросил он в ответ.

– Конечно, – сказал я.

– Тогда, ради бога, – взмолился он, – скажите: что вы там видите?

Я коротко ответил ему.

– Боже милостивый, – закричал он, – неужели мы оба сошли с ума?

– Никто из нас не сошел с ума, – заверил я его. – Что в клетке – то мы и видим в ней.

– Неужели взаправду существуют подобные твари? – с нажимом спросил он, и тогда я обстоятельно поведал ему об этом животном, о всех его повадках и взаимоотношениях с иными видами.

– Что ж, – слабо молвил он, – полагаю, вы говорите мне правду. Если подобная тварь существует, уйдем туда, где я не смогу ее видеть.

Я помог мужчине встать и усадил его на скамейку, откуда клетки было не видать. Он надел платок и повязал наново галстук – несмотря на свою засаленность, явно весьма дорогой. Я отметил, что и его потрепанное одеяние когда-то, на момент приобретения, должно было выглядеть отменно.

– Давайте поищем питьевой фонтанчик, – предложил он. – Теперь я могу идти.

Мы вскоре нашли один – неподалеку от затененной скамейки с приятным видом. Я предложил мужчине сигарету, и мы закурили. Мне хотелось дать ему выговориться.

– Вы знаете, – начал он, – сказанное вами запало мне в голову. Да так, как ничто еще не западало. Полагаю, все потому, что вы – почти философ, исследователь человеческой природы. Ваши слова – истина. Например, вы как-то утверждали, что преступники в трех случаях из четырех могли бы выкрутиться, если б только держали язык за зубами, однако им хочется кому-нибудь сознаться в содеянном, даже вопреки здравому смыслу. Вот так же сейчас я себя и чувствую.

– Вы не преступник, – прервал я его. – Вы просто не совладали с собой и оплошали лишь единожды. Если бы вы были преступником и сделали то, что сделали, то наверняка бы выпутались, потому что смогли бы все просчитать. А так вы оказались в положении, когда буквально все против вас и нет ни единого шанса на другой исход. Мы все жалели, что так вышло.

– А вы, наверное, жалели более всех? – Мужчина фыркнул. – Вы обошлись со мной плохо.

– Но нам всем было жаль вас, – повторил я, – и всем присяжным тоже, и судье. Вы не преступник.

– Откуда вам знать, – вызывающе осведомился он, – что я успел натворить с тех пор, как вышел на свободу?

– Вы отрастили приличную шевелюру, – ответил я шутливо.

– Уж на это у меня время было, – бросил он. – Я пропутешествовал по всему свету и промотал десять тысяч долларов.

– И никогда не видели…

Мужчина не дал мне произнести это слово.

– Молчите, – содрогнулся он. – Не видел. И не слышал о подобном. Я не увлекался животными в клетках, пока у меня были деньги. Я не вспоминал вашего совета и прочих наставлений, покуда не остался без гроша. Ныне, в полном согласии с вашим давешним наблюдением, мне нужно выговориться. Полагаю, это моя преступная натура не может молчать.

– Вы не преступник, – повторил я успокаивающе.

– Черт возьми! – ругнулся он. – Год в тюрьме и святошу превратит в негодяя.

– Необязательно, – ободрил я его.

– Непременно, – отрезал он. – Со мной, впрочем, хорошо обращались. Доверили мне бухгалтерию, платили пособие за примерное поведение. Но я встретил профессионалов, а они никогда тебя не забывают. Теперь же не имеет никакого значения, что я делал после освобождения, что я пытался делать, как познакомился с Риввином – и как он послал за мной Туэйта… И то, как я попал в руки к Туэйту, и что он мне сказал, и вообще все на свете не имеет значения – вплоть до той ночи, когда мы выдвинулись на дело.

Мужчина посмотрел мне в глаза. В его поведении появилась настороженность. Я видел, как он собирается с силами для своего рассказа. И как только рассказ начался, из речи этого человека напрочь исчезли юношеский гонор и жаргонец его поздних подельников. Передо мной предстал этакий космополит, излагающий свою историю со знанием дела.

II

Туэйт почти час вел машину на чудовищной скорости, будто при ясном дне. Затем он остановился, и Риввин погасил все фары. Мы ни с кем не столкнулись по пути и никого не обогнали, но, когда мы вновь двинулись сквозь промозглую беззвездную темноту, это было уже слишком для моих нервов. Туэйт был спокоен так, будто видел во тьме. Я не мог разглядеть его перед собой, но чувствовал его уверенность в каждом движении автомобиля. Это была одна из тех дорогих моделей, что на любой передаче и скорости или на подъеме бесшумна, как пума. Туэйт ни разу не замешкался во мраке; он почти час еще то ехал прямо, то петлял, то притормаживал, то ускорялся, то несся со свистом, то едва полз. Затем он резко взял влево и в гору. Влажные ветви, свисающие надо мной и вокруг меня, сырая листва и дерн, хлюпавший под шинами, источали острый запах. Мы поднялись по обрыву, выровнялись, затем, поворачиваясь, сдали назад и проехали вперед с полдюжины раз, чтобы высвободить колеса из грязи. Наконец мы остановились. Туэйт передвинул что-то издавшее щелканье и стук и сказал:

– А теперь я покажу вам, как наполнить бак в кромешной тьме, слепым методом.

Спустя еще какое-то время он сказал:

– Риввин, пойди и закопай-ка это.

Риввин выругался, но вышел. Туэйт забрался внутрь рядом со мной. Когда Риввин вернулся, то залез и сел возле меня с другой стороны. Он закурил трубку, а Туэйт зажег сигару и посмотрел на часы. После того как и я закурил, он сказал:

– У нас полно времени, чтобы поговорить, и все, что вам нужно делать, – это слушать. Начну с самого начала. Когда старый Хирам Эверсли умер…

– Ты же не хочешь сказать… – перебил его я.

– Заткнись! – рявкнул он. – И не разевай рта. Будешь говорить, когда я закончу.

Я умолк.

– Когда старик Эверсли умер, – продолжил он, – доход от состояния был поделен поровну между его сыновьями. Вы знаете, что остальные сделали со своей долей: дворцы в Нью-Йорке, Лондоне, Париже, шато на бретонском побережье, охотничьи угодья с оленями да тетеревами в Шотландии, паровые яхты и все такое прочее, что у них с тех пор есть. Сначала Вортигерн Эверсли увлекся всем этим сильнее своих братьев. Но когда его жена умерла, более сорока лет назад, он тут же все это бросил. Продал все, купил это место, окружил его стеной и воздвиг внутри неисчислимое количество построек. Вы видели их шпили и крыши, и никто из тех, с кем я говорил, не видел ничего более из того, что было достроено спустя пять лет со смерти его жены. Там еще две сторожки – обе громадные, даже по меркам особняка миллионера. Можно судить о размерах и протяженности мудреных сооружений, из которых состоит этот замок или особняк – зовите как угодно. Там жил Вортигерн Эверсли. Насколько я знаю, он ни разу не покидал свои владения. Там он умер. С его смерти ровно двадцать лет назад вся доля Вортигерна от дохода Эверсли поступала его наследнику. Никто ни разу не видел этого человека. Из того, что я вам поведаю, вы, как и я, поймете, что наследник, скорее всего, – не женщина. Но никто ничего о нем не знает, он никогда не покидал пределов этих стен. И все же никто из этих жадин и эгоистов – внуков и внучек Эверсли, зятьев и невесток – не оспорил ежемесячную выплату этому наследнику всей доли Вортигерна Эверсли, а составляет она двести тысяч долларов золотом. Эти средства поступают каждый месяц, в первый же банковский день. Я выяснил это наверняка, ибо споры о разделе долей Вульфстана Эверсли и Седрика Эверсли тлеют до сих пор и я видел документы по искам. Все эти деньги – или их стоимость – реинвестировали или же потратили на то, что находится за этой парковой стеной. Реинвестировали не так уж много: я отследил покупки наследника. Наследник скупает музыкальные инструменты в любом количестве и по любой цене. Это первое, в чем я убедился. Затем он приобретает материалы для живописи, краски, кисти, холсты, инструменты, дерево, глину, мрамор – тонны глины и огромные блоки сверхмелкозернистого мрамора. Он не соро́ка, что тащит к себе дорогой хлам по всякой прихоти; он знает, чего хочет и почему. У него есть вкус. Этот человек покупает лошадей, шорные изделия и кареты, мебель, ковры и гобелены, картины – все пейзажи и ни одного портрета. Еще он разживается фотокопиями картин за десять тысяч и дорогим фарфором, редкими вазами, столовым серебром, орнаментами из венецианского стекла, серебряной и золотой филигранью, украшениями, часами, креслами, самородками, жемчужинами, изумрудами и рубинами… и бриллиантами. Бриллиантами, парни!

Голос Туэйта задрожал от восторга, хотя и оставался тихим и спокойным.

– Я два года вынюхиваю обстановку тут, – продолжал он. – И уж я-то знаю обо всем наверняка. Люди распускают слухи… Но – не слуги, не конюхи, не садовники. Ни слова я не добился – ни из первых, вторых и даже третьих уст, ни от них, ни от их родственников или друзей. Все молчат как рыбы. Они не дураки и выгоды не упустят. Однако несколько отставных торговых помощников поведали мне все, что нужно, и я все узнал, хотя и не напрямую. Никто чужой не проходит дальше больших мощеных дворов за сторожками. Любые припасы для всей этой массы слуг передают через сторожку из бурого песчаника. Внешние ворота открываются, и повозка, или что там еще, въезжает под арку. Встает там. Внешние ворота закрываются, открываются внутренние. Повозка въезжает во двор. Затем мажордом – вот так вот пафосно его величают, не «лакей» и не «дворецкий» – отбирает товар. Открываются другие внутренние ворота, повозка выезжает под арку, снова встает. Внутренние ворота быстро закрываются, открываются внешние. И так, подумайте только, со всеми повозками: только одна может въехать за раз. Все добро с них переносят через сторожку меньшего внутреннего двора, грузят в усадебные повозки и везут в особняк. Во двор нефритовой сторожки, например, попадает мебель. Там некий аудитор сверяет опись и квитанции на товары перед двумя свидетелями от торговцев и двумя – от поместья. Груз могут продержать день или месяц; могут вернуть нетронутым или оставить полностью, любая разница компенсируется по возвращении того, что не приняли. Что до драгоценных камушков – тут мне повезло. Я узнал наверняка: за десять лет одних только бриллиантов привезли в это место на миллион долларов, и они до сих пор там.

Туэйт выдержал драматическую паузу. Я не вымолвил ни слова, пока мы сидели на заднем сиденье неподвижного автомобиля. Кожаная обивка поскрипывала от нашего дыхания, Риввин покуривал трубку, а с листьев падали капли; и ни единого звука более.

– Она вся там, – снова заговорил Туэйт, – крупнейшая добыча во всей Северной Америке. И это будет самое масштабное и успешное ограбление, когда-либо свершенное на этом континенте. И никого в нем не обвинят и даже не заподозрят. Попомните мои слова.

– Я-то попомню, – вмешался я, – но мне ни чуточки не полегчало. Ты обещал, что все объяснишь и я загорюсь желанием и уверенностью так же, как вы с Риввином. Ну да, наживка что надо, если верить твоим словам, хоть это и непросто. Но ты полагаешь, что эксцентричный миллионер-затворник будет жить без охраны? Если он сам беспечен, его домочадцы – уж точно нет. Судя по тому, что ты рассказал о сторожках, там соблюдают предосторожности. Бриллианты заманчивы так же, как и слитки на монетном дворе. По твоим словам, все эти сокровища охраняются не хуже золотого запаса казначейства. Ты не переубедил меня, а напротив – испугал.

– Спокойно, – оборвал меня Туэйт, – я не дурак. Я годы потратил на этот замысел. Раз уж я убедился в награде, то и сопутствующую ситуацию разведал. Предосторожностей там множество, но все же недостаточно. Разве сложно расставить посты охранников на каждые сто ярдов[3] по ту сторону дороги напротив стены? Они этого не сделали. Сложно установить освещение на дороге и снаружи стены? Они этого не сделали. Равно как и не подумали об уйме других простых мер. Парк достаточно большой, чтобы ни с кем там не повстречаться. За стеной темным-темно, там одинокая дорога и неогороженные пустые леса вроде этого. Эти люди чересчур самоуверенны. Думают, что стен и сторожек им хватит. Отнюдь. Думают, их наружные меры защиты идеальны. Еще чего! Я-то знаю. Я ходил за ту стену десять, двадцать, пятьдесят раз. Я рисковал наткнуться на ловушки, растяжки и сигнализацию. Их там нет. Нет ни ночного обхода, ни постоянного дневного обхода, одни случайные садовники, и все. Я убедился в этом, когда на брюхе обползал там все вокруг, как индеец-чероки из романов Купера. Они так уверены в эффективности своей стены, что у них там нет даже сторожевого пса или вообще какой-либо собаки.

– Нет собаки! – воскликнул я, немало удивленный. – Ты уверен?

– Совершенно! – резко ответил Туэйт. – Уверен, собаки там отродясь не бывало.

– С чего бы вдруг? – усомнился я.

– Сейчас поймешь, – продолжил Туэйт. – Я не смог разговорить никого из местных, но мне удалось подслушать, и не единожды, разговор двух человек. В основном слова их не имели для меня пользы, но пару подслушанных мной обрывочных сведений я смог сложить воедино. Есть там поперечная стена, разделяющая парк. В меньшей его части, куда ведут парковые ворота, находятся дома сторожей и слуг, смотрителей и управляющего, а еще усадебного врача – о да, есть и усадебный врач. У него двое помощников, молодые люди, часто меняющиеся. Как и большинство в свите, врач женат. У них там что-то вроде деревни, внутри внешней стены и снаружи внутренней поперечной. Кое-кто из них живет там уже тридцать пять лет. Когда они становятся слишком старыми, их отсылают куда-то прочь, далеко, ибо я не смог найти ни одного пенсионера. Лакеи, или слуги, или кто бы они ни были – а их там много, чтобы сменять друг друга, – все холосты, кроме двух-трех самых доверенных. Всех остальных привозят из Англии и, как правило, через четыре или пять лет службы отправляют обратно. Мужчины, которых я подслушал, как раз были из таких: старый служака – сам сказал, что у него вскоре закончится срок службы и он отправится домой, – и парень, которого он обучал на свое место. У всех этих примечательных личностей полно свободного времени для отдыха на свежем воздухе. Они сидели за пивом два-три часа кряду, болтали, Эпплшоу давал разъяснения Китуорту, Китуорт задавал вопросы. От них я узнал о поперечной стене.

«Ни разу не б’ло ни одной женщины по ту стор’ну с тех пор, как ее построили», – булькал со странным акцентом этот Эпплшоу.

«Подумать только», – изумился Китуорт.

«А ты можешь представить себе женщину, – продолжал Эпплшоу, – способную его стерпеть?»

«Нет, – признал Китуорт, – с большим трудом. Впрочем, иные женщины стерпят и побольше, чем мужчина…»

«Как бы то ни было, – добавил Эпплшоу, – он не выносит вида женщин».

«Странно, – сказал Китуорт. – Слышал, его родичи совсем иные».

«Насколько мы знаем, да, иные, – ответил Эпплшоу. – Видал их. Но мистер Эверсли не такой. Он их не выносит».

«Наверно, так же как и собак», – вставил Китуорт.

«Да уж, ни одна собака к нему ни в жисть не привыкнет, – согласился Эпплшоу. – И он так боится собак, что их нельзя пускать внутрь. Говорят, ни одной не бывало там с тех пор, как мистер Эверсли родился. Да уж, и ни единой кошки, ни единой».

Еще я услышал, как Эпплшоу сказал:

«Он построил музеи, и павильоны, и башни – остальное построили еще до того, как он вырос».

Высказываний Китуорта я по большей части не слышал, он говорил очень тихо. Раз только услышал, как Эпплшоу ответил:

«Порою он такой же тихий, как и любой другой человек, – рано тушит свет и спит спокойно, насколько мы знаем. А иногда вот не спит всю ночь, и в каждом окне горит свет… или ложится спать за полночь. Кто дежурит по ночам, не сует нос в его дела, если только мистер Эверсли не подаст сигнал о помощи, что бывает нечасто, не чаще двух раз за год. В основном он такой же тихий, как ты или я, – до тех пор, пока его слушаются. Вообще, нрав у него вспыльчивый. Он тотчас впадает в ярость, если кто-нибудь быстро не откликнулся, и так же выходит из себя, если смотрители приближаются к нему без спроса».

В долгих невнятных шепотках я уловил немногое. Например:

«О, тогда он никого к себе не подпускает. Можно услышать, как мистер Эверсли по-детски рыдает. Когда ему хуже, опять же – по ночам, можно слышать, как он воет и вопит, как заблудшая душа».

Или:

«Кожа чистая, как у ребенка, не более волосат, чем мы с тобой».

Или:

«Скрипач? Ни один виолончелист с ним не сравнится. Я слушал его часами. Впору задуматься о своих грехах. А потом вдруг тон переменится, и вот ты уже думаешь о своей первой любви, и весеннем дожде, и цветах, и как ты был ребенком на коленях у матери. Сердце так и разрывается…»

Важнее всего мне показались следующие две фразы:

«Он не потерпит чьего-либо вмешательства».

И:

«Как он запрется, ни единый замок не тронут до самого утра».

– Что теперь думаешь? – поинтересовался у меня Туэйт.

– Звучит так, – ответил я, – словно это место – одноместный дурдом для чокнутого с долгими периодами ремиссии.

– Да, похоже на то, – сказал Туэйт, – но тут, кажется, имеет место нечто большее. Не все услышанное я могу собрать воедино. Эпплшоу сказал одну вещь, не идущую у меня из головы до сих пор:

«Видеть его в мыле было жутко».

А Китуорт однажды сказал:

«Яркие цвета рядом с этим, вот из-за чего у меня кровь стынет в жилах».

И Эпплшоу повторял одно и то же разными словами, но одинаково значительно:

«Ты никогда не перестанешь бояться его. Но будешь уважать все больше и больше, почти полюбишь. И бояться будешь не вида, а его жуткой мудрости. Нет человека мудрее, чем мистер Эверсли».

Однажды Китуорт сказал:

«Не завидую Стурри, запертому там вместе с ним».

«Ни Стурри, ни кому бы то ни было из нас, самых доверенных пока что людей, не позавидуешь, – согласился Эпплшоу. – Но ты свыкнешься, как и я, если ты и вправду тот, кем я тебя считаю».

– …Вот и все, что мне удалось услышать, – продолжал Туэйт. – Остальное узнал из наблюдений и поисков. Я удостоверился в том, что «павильоном» они называют обычный дом. Но иногда мистер Эверсли проводит ночи в той или иной башне, предоставленный сам себе. Свет там порой гаснет после десяти или даже девяти; в другие разы горит и после полуночи. Бывает, что мистер Эверсли возвращается поздно, к двум или трем. Я тоже слышал музыку – скрипку, про которую упомянул Эпплшоу, а еще орга́н. Но никакого плача или воя. Этот человек – определенно псих, судя по скульптурам.

– Скульптурам? – переспросил я.

– Ага, – сказал Туэйт, – скульптурам. Огромные статуи и группы статуй, все – в виде каких-то гротескных людей с головами слонов или орланов. Техника исполнения до одури безупречная. Они растыканы по всему парку. Мелкое квадратное зданьице между зеленой башней и павильоном – его мастерская.

– Похоже, ты отлично знаешь это место, – сказал я.

– Да, – согласился Туэйт, – я очень хорошо его изучил. Сначала я пробирался такими же ночами, как эта. Потом рискнул заглянуть туда в звездную ночь. Затем и при лунном свете. Мне ни разу не было страшно. Я сидел на ступенях перед павильоном в час ночи – ничего. Я даже пробовал оставаться там на день, прячась в кустах, надеясь увидеть его.

– И увидел? – спросил я.

– Ни разу, – ответил Туэйт, – но я слышал его. С наступлением темноты мистер Эверсли ездит на лошади. Я видел, как лошадь вели взад-вперед перед павильоном, пока не стало слишком темно, чтобы я мог разглядеть ее в темноте из укрытия. Слышал, как она проходила мимо меня во тьме. Но так и не смог застать лошадь на фоне неба, чтобы увидеть седока. Прятаться и идти с ней рядом по дороге – не одно и то же.

– И ты не видел мистера Эверсли за весь день, что провел там? – допытывался я.

– Нет, – сказал Туэйт, – не видел. Я тоже был разочарован. Но к входу в павильон подъехал большой автомобиль и остановился под въездной аркой. Когда он проезжал по парку, в салоне никого не было, кроме шофера спереди и ручной обезьянки где-то на заднем сиденье.

– Ручной обезьянки! – воскликнул я.

– Да, – сказал он. – Знаешь, как собака вроде ньюфаундленда или терьера сидит в машине и выглядит такой важной и значительной, сама не своя от чувства собственной важности? Ну так эта обезьяна сидела ровно так же, крутя головой туда-сюда и таращась по сторонам.

– А как она выглядела? – спросил я.

– Наподобие обезьяны с собачьей мордой, – сказал Туэйт, – похожей на морду мастифа.

Риввин хмыкнул.

– Мы теряем время, – продолжал Туэйт, – а нам ведь еще дело делать. Короче говоря, стена – их единственная защита, собаки нет – может, из-за той ручной обезьянки или еще чего. Каждую ночь они запирают мистера Эверсли с одним слугой, заботящимся о нуждах этого чокнутого. Они никогда не вмешиваются, какой бы шум ни услышали, какой бы свет ни увидели, если только не раздастся сигнал тревоги. Я смог обнаружить сигнальные провода – их-то ты и перережешь. Вот и все. Ты в деле?

Риввин сидел близко, почти что на мне. Я ощущал его огромные мускулы и рукоять пистолета у своего бедра.

– Я в деле, – сказал я.

– По собственному желанию? – уточнил Туэйт.

Рукоять пистолета шевелилась в такт с дыханием Риввина.

– Да, по собственному желанию, – подтвердил я.

III

Туэйт вел нас пешком так же уверенно, как вез в машине. Это была самая безмолвная и мрачная ночь в моей жизни: ни единого огонька, ветра, звука или запаха, способных служить нам ориентиром. Сквозь этот туман Туэйт шел так быстро, будто держал путь к собственной спальне – ни на миг не теряясь.

– Вот это место, – сказал он возле стены и направил мою руку к рым-болту в траве у его ног. Риввин подставил ему спину, а я забрался на них обоих. Стоя на цыпочках на плечах Туэйта, я едва мог ухватиться пальцами за карниз.

– Встань мне на голову, болван! – прошептал он.

Я схватился за карниз; взобравшись, спустил вниз один конец веревочной лестницы.

– Скорей! – выдохнул Туэйт снизу.

Натянув лестницу, я спустился и почти сразу нащупал в траве второй рым-болт. Тут же привязав лестницу, я дернул ее, подавая сигнал. Риввин перебрался первым, за ним влез Туэйт. Проведя нас через парк и остановившись, Туэйт схватил меня за локоть и спросил:

– Видишь какие-нибудь огни?

– Ни единого, – ответил я.

– И здесь, – сказал он, – ни одного огонька. Во всех окнах темно. Нам повезло.

Туэйт снова повел нас. Когда он остановился, то бросил лишь:

– Здесь ты залезешь. Перережь каждый провод, но не трать время впустую и не разрежь один провод дважды.

Его инструкции были детально точны. Я нашел каждый выступ и каждую опору, как он меня и учил. Но мне понадобилась вся моя выдержка. Я понял, что такие тяжеловесы, как Туэйт и Риввин, не смогли бы провернуть это. Вниз я спустился усталым и трясущимся.

– Только один глоток! – сказал Туэйт, передавая флягу. Затем мы пошли дальше. Ночь была так темна, а туман столь плотен, что я не видел очертаний дома, пока наш отряд не уперся в самую стену.

– Здесь ты войдешь, – указал Туэйт.

И вновь я понял, почему они взяли меня с собой. Никто из них не смог бы протиснуться в эту щель в каменной стене. Даже мне едва удалось. Внутри вместо стремительного падения, коего я боялся, меня ждало приземление с едва уловимым хрустом: в том контейнере был не антрацит, а каменный уголь, как и в контейнере под окном. Эта удача меня воодушевила, и окно я открыл без особого труда. Риввин и Туэйт скользнули внутрь. Мы спустились ниже на четыре или пять ступеней и оказались на твердом полу. Риввин смело посветил вокруг электрическим фонариком. Мы находились меж аккуратно расставленных угольных контейнеров и стоящих плотно, группой, печей. В открытом пространстве, куда мы попали, ни с одной стороны дверей не оказалось. На миг я увидел чередующиеся окна и скаты для угля над контейнерами, две большие панели из блестящей цветной плитки, аккуратную кирпичную кладку, свежевыкрашенное черное железо, ярко-белый асбест в медных кольцах, а также черную пустоту промеж двух печей. К ней-то – наполовину услышал, наполовину почувствовал я – Риввин и повернулся. Остаток пути вел он, Туэйт следовал за ним, а я по большей части ступал за Туэйтом на ощупь, нередко судя о том, где мои товарищи по преступлению стояли или шли, полагаясь на сочетание чувств, не являющихся ни слухом, ни осязанием, но как минимум частью и того и другого. Когда фонарик Риввина снова загорелся, мы оказались в проходе с цементным полом, кирпичными стенами и дверями по обоим его концам, а напротив нас двери выстроились запутанным рядом. Во тьме, обступившей нас после вспышки света, я последовал за остальными направо. Пройдя через дверной проем, мы замерли, тихо дыша и вслушиваясь. Когда Риввин осветил окружавшую нас обстановку, мы увидели тысячи бутылок, стоящих наискось, горлышком вниз, на ярусах высоких, до потолка, стеллажей. Протискиваясь меж них, мы обошли кругом весь подвал, но так и не обнаружили ни единой двери, кроме той, через которую вошли. Риввин тихо заворчал, Туэйт нас подтолкнул, и мы прошли обратно через весь проход. И вновь мы оказались в винном погребе – точь-в-точь как тот, что нами был покинут, такой же необычный.

Наше любопытство здесь затмило всякое благоразумие. Риввин, вместо того чтобы включать свет периодически, оставил его гореть, и мы внимательно изучали, осматривали все вокруг и шептались в изумлении. Как и у его соседа, в этом погребе не было ни единого свободного места. Проходы тут были узки, стеллажи упирались в балки, поддерживающие плоские своды, и каждый стеллаж был полон настолько, что обнаружить держатель без бутылки едва ли было возможно. И во всем этом огромном погребе среди десятков тысяч бутылок не нашлось ни одной бутыли в две кварты, кварту или хотя бы пинту[4]. Все они были в полпинты. Мы взяли несколько, и на всех была одна и та же этикетка. Теперь-то я знаю, что она изображала, так как впоследствии видел рисунок еще много раз и гораздо большего размера, но тогда мне показалось, что на этикетке – танцовщица в юбке, ведущая аллигатора на собачьей цепи. Ни на одной из бутылок не было указано название вина или иной жидкости, но на каждой этикетке над рисунком было красное число – 17, 45 или 328, а под рисунком написано: «Разлито для Хенгиста Эверсли».

– Теперь мы знаем его имя, – прошептал Туэйт.

Вернувшись в проход, Риввин свернул в первую дверь слева. Она привела нас к удобной каменной лестнице меж стен, дважды уходившей влево на широких площадках.

Ступив на более мягкую поверхность, мы надолго встали, тая дыхание, вслушиваясь. И вот Риввин включил фонарик. Слева от нас луч высветил ступени лестницы, устланные бледно-красным ковром, дверную коробку с лепниной из отполированного распиленного дуба… и, совершенно неожиданно для всех, – ступни, ноги и бедра крупного, коренастого мужчины. Свет горел менее секунды, однако мы отчетливо разглядели его бриджи, чулки на массивных икрах и яркие пряжки на коленях и туфлях.

Шума этот страж не поднял. Я уперся в подоконник, ибо дальше мне некуда было деваться. Перемежающиеся резкие звуки ужасно молчаливой схватки и тяжелое дыхание, перешедшее в бульканье, – вот что донеслось до моих ушей.

Фонарь вспыхнул снова и продолжил гореть. Я увидел, что Туэйт борется с мужчиной и тот одной из своих лапищ сжимает ему горло. Туэйт обхватывал его шею, прижимая лицо мужчины к своей груди. У стража были каштановые волосы. Тут кистень Риввина с ужасным хрустом обрушился на его череп – и тут же свет погас.

Туэйт, как пышущая жаром печь, стоял рядом со мной, жадно ловя ртом воздух. Я не слышал ни единого звука после того, как тело стража свалилось на пол. Разве что чьи-то легкие шажки… их я уловил на лестнице с ковром. Будто большой пес или напуганный ребенок взбежал наверх.

– Вы что-нибудь слышали? – прошептал я.

Тут Риввин меня ударил.

Отдышавшись, Туэйт включил свой фонарь, Риввин сделал то же. Мертвец оказался староват: ему было за пятьдесят, насколько я мог судить; высокий, широких габаритов, мосластый, но тяжелый. Он был одет в ливрею из зеленого бархата, расшитую золотом, зеленые же бархатные бриджи, шелковые чулки и кожаные туфли. Пряжки были сработаны из золота – все четыре.

Туэйт напугал меня громкой речью.

– Полагаю, Риввин, – сказал он, – это один из доверенных лакеев. Он бы закричал, если было бы кого звать. Или в этом здании мы одни, или же столкнуться можем только с Хенгистом Эверсли.

Риввин хмыкнул.

– Если он здесь, – продолжал Туэйт, – то пытается поднять тревогу по перерезанным проводам – или боится и прячется. Давай найдем и прикончим его, если он здесь, а потом прикарманим бриллианты.

Риввин снова хмыкнул.

Мы двинулись из помещения в помещение, минуя этаж за этажом. Ни одна дверь не задержала нас. Винные погреба удивили и зажгли в нас любопытство; здесь же, наверху, мы были потрясены сверх меры. Мы оказались во дворце чудес, среди таких богатств, что даже Риввин после второй-третьей находки оставил попытки поплотнее набить карманы или куль. Мы ни с кем не столкнулись, не обнаружили ни одной запертой двери… и, судя по всему, обошли здание вдоль и поперек.

Когда мои спутники остановились, встал и я.

Туэйт заговорил в темноте:

– Даже если я умру здесь, то сперва осмотрю это место сверху донизу.

Мы зажгли фонари и оказались позади тела мертвого охранника. Риввина и Туэйта труп, похоже, нисколько не смущал. Они водили фонарями, пока один из лучей не упал на выключатель.

– Надеюсь, его-то мы не обесточили, когда резали провода, – заметил Туэйт, нажал на кнопку – и лампы вспыхнули во всю силу. По всей видимости, мы находились у порога черной лестницы, в некоем вестибюле, откуда расширенный переход вел к нескольким дверям.

Мы втроем посмотрели на ручки этих дверей. Освещая каждую, мы обнаружили, что на самом-то деле ручек – по две: одна самая обыкновенная, другая расположена где-то на полпути между полом и первой ручкой. Риввин открыл одну дверь, за ней оказался чулан для метел. Он дергал ручки, мы с Туэйтом наблюдали. Замок и защелка располагались на одном уровне с верхней ручкой, но независимо управлялись нижней. Туэйт попробовал открыть другую дверь, а мои глаза все возвращались к мертвому телу. Мои спутники уже совсем перестали обращать на него внимание, будто его и вовсе не было. Я лишь однажды видел убитого человека, и мне не хотелось ни вспоминать о том опыте, ни видеть перед собой новый труп. Я глазел то в черноту каменной лестницы, приведшей нас сюда, то – в сумрак над ступенями с подушками.

Риввин нащупал за открытой дверью кнопку и включил свет. Это была огромная столовая, по четырем углам здесь стояли шкафы с полками и стеклянными рамками, полные фарфора и стеклянной посуды. Мебель тут стояла крепкая, простая, сработанная из дуба.

– Столовая для слуг, – заметил Туэйт.

Мы проходили через группу помещений, зажигая везде свет: своего рода гостиную с карточными столиками и досками для шашек; библиотеку, полную книжных шкафов и открытых полок, с парой дубовых столов, заваленных журналами и газетами; бильярдную с тремя столами для снукера, пула и багатели; некую «комнату отдыха» с обитыми кожей диванами и глубокими креслами; прихожую с вешалками для шляп и стойками под зонты гостей – в нее вела дверь, украшенная витиеватым витражом.

– Это все помещения для слуг, – сказал Туэйт. – Каждый элемент мебели рассчитан на человека нормального роста. Идем дальше.

Назад мы вернулись по переходу, оказавшись в большой кухне за столовой.

– Столовые осмотрим потом, когда снова спустимся, – скомандовал Туэйт. – Идем наверх. Глянем банкетный зал после тех спален, затем читальни и кабинеты. Хочу лично увидеть картины. – Этажом выше Туэйт вдруг схватил Риввина за локоть. – Чуть не забыл про эти комнаты, – сказал он, и мы обследовали средних размеров гостиную с круглым столиком по центру и придвинутым к нему креслом. В кресле лежали журнал и что-то вроде халата. Рядом с этой комнатой находились спальня и ванная.

– Помещения господина охранника, – заметил Туэйт, беспечно разглядывая в бюро фотографию невысокой молодой женщины с двумя детьми. – Тут тоже мебель обычного размера.

Риввин кивнул.

Мы вновь поднялись по черной лестнице на следующий этаж. Та уперлась в очень короткий, а потому почти кубический коридор, где, кроме двух козеток, ничего не было. Здесь же находились две двери. Риввин отворил одну из них, пошарил рукой вверх-вниз в поисках выключателя. Как вспыхнул свет, мы – все трое – едва сдержали крик. Мы, конечно, видели галерею мельком – но теперь-то поток света из тысячи лампочек под перевернутыми желобковыми рефлекторами ослепил нас, а уж от вида картин мы и вовсе окаменели.

– Да ты просто спятил, – запротестовал я, – включать всю эту иллюминацию! Она же наверняка поднимет тревогу!

– Никакой тревоги, – отрезал Туэйт. – Я ночи напролет следил за этими строениями – ты что, не слушал? Говорю, его не беспокоят, какой бы ни был час, горит свет или нет…

От моего слабого протеста отмахнулись, и я оказался поглощен теми невероятными картинами, как и остальные. Риввин тупо взирал на них в сильнейшем недоумении, Туэйт с горячим любопытством пытался определить происхождение изображенных странностей. Меня же огорошило то, с каким совершенством картины были выполнены, и бросало в дрожь от их неестественности.

Галерея была длиной девяносто футов и около тридцати футов в ширину и высоту. Очевидно, вверху находилась стеклянная крыша над прямоугольником отражателей. Все четыре стены покрывали полотна – за исключением дверей на обоих концах помещения. Совсем маленьких не было, а несколько работ так и вовсе показались очень масштабными. Пейзажей тут было немного, но во всех присутствовали фигуры, а большинство же картин было переполнено ими.

Эти фигуры…

У них были человеческие тела, но ни одна не обладала человеческой головой. Все без исключения головы у них были птичьи, рыбьи или звериные. Иные вполне узнавались, но попадались и явно фантастические существа вроде драконов или грифонов. Более половины голов принадлежали таким зверям, о каких я совсем ничего не знал, либо художник попросту выдумал эти создания.

Когда вспыхнул свет, я увидел рядом с собой морской пейзаж – размытую туманом серую погоду и тяжелые, крутые волны; там виднелась странная, иномирная шлюпка со сваленной в кучу рыбой на дне, а над ней – четыре человеческие фигуры в блестящих ботинках, как будто резиновых, и в мокрых, блестящих же пальто вроде штормовок, только и обувь, и одежда были красные, как кларет, а у четырех этих фигур были головы гиен. Одна из фигур руководила, а остальные тащили сеть. В плену сети находился некий тритон, но он зримо отличался от привычных изображений морских людей. У него были человеческие формы, кроме головы, рук и ног; весь он был покрыт переливающимися радугой чешуйками. Вместо рук и ног у него росли плавники, а голова походила на череп жирного борова. Он трепыхался в бессильной агонии. Несмотря на всю странность, картина казалась реальной, будто вся сцена на ней взаправду разворачивалась перед нашими глазами.

На следующей картине был изображен пикник на маленькой поляне у лесного озера, на фоне горы. Каждый из отдыхающих рядом со скатертью, расстеленной на траве, обладал своей звериной головой: у одного – баранья, у второго – верблюжья, у остальных – наподобие оленьих, но, очевидно, олень выглядит не совсем так.

Картина далее изображала битву гибридных существ, похожих на кентавров, только они обладали телами быков – и там, где должна быть шея, у них росло человеческое туловище. Вместо рук свисали чешуйчатые змеи с разинутыми пастями, а человеческую голову на туловище заменяла голова петуха с открытым клювом. У этих существ вместо бычьих копыт были желтые петушиные лапы, более крепкие, чем у куриц, с короткими, толстыми пальцами и длинными, острыми шпорами, как у боевых петухов. И все же эти фантастические химеры казались живыми, а их движения – естественными… да, именно так – естественными! И каждая картина потрясала так же сильно, как эти три. Все были подписаны в левом нижнем углу изящными маленькими буквами, выведенными яркой золотой краской: «Хенгист Эверсли», – и рядом дата.

– Мистер Хенгист Эверсли совершенно точно чокнутый, – прокомментировал Туэйт, – но, вне всяких сомнений, рисовать он умеет.

В первой длинной галерее, по прикидкам, было выставлено более полусотни картин; может, где-то семьдесят пять, и все – кошмарны. За ней располагалась галерея покороче, той же ширины и примыкавшая к первой, а далее шла третья галерея – копия первой; все три занимали три крыла здания. Четвертое крыло служило мастерской, и размером оно было со вторую галерею; в ней огромная стеклянная крыша нависала боком над целой стеной. Она была выбеленной, очень плоской и пустой, с двумя мольбертами – большим и поменьше. На маленьком покоилась картина с несколькими овощами и пятью или шестью фейри, если можно их так назвать, – с детскими телами и мышиными головами. Эти существа грызли морковку. На большом стоял преимущественно пустой холст, но в одной его части яркими и толстыми мазками краски было изображено пальмовое дерево, а под ним – три огромных краба с кокосами в клешнях. Около них виднелись ступни и ноги человека. Но картина осталась незавершенной.

В трех галереях хранилось порядка трехсот картин, и это с учетом того, что в меньшей выставлялись лишь маленькие холсты. Кроме того, что я был впечатлен фантастичностью содержания и безупречностью рисунка и краски, две вещи поразили меня во всех этих картинах.

Во-первых, из всех картин ни одна не изображала ни единой женской фигуры или женского существа какого-либо вида. Звероголовые персонажи, будь то одетые или нагие, были мужского пола. Животные, насколько я заметил, также все были самцами.

Во-вторых, около половины всех картин являлись видоизмененными версиями – или аналогией, или подражанием, не осмелюсь назвать их пародией или имитацией – хорошо известных полотен великих художников, виденных в публичных галереях или вполне знакомых по гравюрам, фотографиям, репродукциям в книгах и журналах.

Там была картина, изображавшая Вашингтона, пересекающего Делавэр, и другая, где он прощался со своими генералами. Имелся ряд картин с Наполеоном по мотивам работ, изображавших военачальника при Аустерлице, Фридланде, раздающего «орлов» своим полкам, на утро битвы при Ватерлоо, спускающегося по ступеням Фонтенбло и на палубе корабля, плывущего к острову Святой Елены. Там были дюжины других картин с генералами, королями, императорами, что обозревали свои победоносные армии. Два или три портрета Линкольна. Один впечатлил меня больше остальных и изображал, очевидно, сюжет по мотивам некой абсолютно неизвестной для меня картины: призрак Линкольна – намного больше человека в натуральную величину – возвышался на трибуне над оставшимися в живых известными личностями своего времени, грозно взирая на возвращавшуюся домой федеральную армию, маршем пересекавшую Вашингтон.

Во всех картинах у главного персонажа, будь то Линкольн, Наполеон, Вашингтон или иной лидер, какие бы униформа или регалии ни покрывали его человеческую форму, была голова собаки. Породы разные: терьер, волкодав, мастиф и так далее, – а семейство неизменно – собачьи. Головы любых людей, кроме солдат, были бараньими, лошадиными, овечьими – то есть смиренными. Но над всеми этими толпами довлел один персонаж… и вот его-то я и принял тогда за легендарного, архетипического, геральдического… тут не так-то просто подобрать нужное слово. Возможно, мифологичный – то что нужно. Как у пса – большая пасть, но маленькая клиновидная желтая бородка – человеческая; лысые черные уши – как у бесшерстных собак, но при этом нисколько не собачьи; гребень волос венчает череп треугольной формы; близко посаженные, мелкие и блестящие, чудовищно разумные глаза; переливающиеся колонии цветных пятен по обе стороны морды – все это в совокупности производило достоверное впечатление, будто такой зверь мог взаправду быть порождением природы, а не чьей-то буйной фантазии. И в то же время – да разве же мог где-то помимо горячечного мифа быть такой зверь?..

Рассказ о том, что мы увидели на третьем этаже, займет больше времени, нежели сам осмотр. Вдоль всей галереи под картинами стояли шкафы с ящиками, выстроенные в одну линию, на манер базарного лотка – и примерно той же высоты. Туэйт направился к одной стороне галереи, а Риввин – к противоположной, и они дружно загромыхали ящиками, изучая нутро и задвигая их обратно. Я проверил некоторые и нашел в них лишь фотокопии картин. Но Риввин и Туэйт не хотели рисковать и заглядывали в каждый ящик. У меня было полно времени глазеть по сторонам, так что я неким подобием легкого галопа бегал вокруг миниатюрных соф и кресел зеленого бархата, приставленных спинка к спинке в центре помещения. Господин Хенгист Эверсли, даже на мой непросвещенный взгляд, был большим мастером портретов и пейзажей, цвета, света и перспективы.

Когда мы спускались по лестнице, повторяющей такую же в противоположном конце, по которой мы поднимались, Туэйт сказал:

– Теперь – к тем спальням.

У лестницы мы нашли апартаменты другого слуги или стража: гостиная, ванная и спальня – в точности такие, как и у противоположной лестницы. Подобных апартаментов было еще четыре – под мастерской и над комнатами отдыха.

В восточной и западной части здания находились те самые спальни – всего дюжина, по шесть апартаментов на каждой стороне; все они состояли из спальни, туалетной комнаты и ванной. Кровати были трех футов длиной – и, соответственно, узкие и низкие. Мебель – комоды, столы, кресла, шифоньеры – соотносилась размерами с кроватями, за исключением трюмо и стенных зеркал, доходивших до потолка. Ванны размером были почти что с бассейны, около девяти на шесть футов, глубиной по три фута – и из единого куска фарфора.

Формы, размеры и стиль мебели всюду повторялись. Отличались лишь цвета – и их, по числу комнат, тоже было двенадцать: черный, белый, серый и коричневый, светло- и темно-желтый, красный и сиреневый, зеленый и голубой, розовый и темно-синий. Обои, вешалки, ковры и дорожки – все тут сочеталось цветом. Рисунок настенных панелей был одинаков – и повторялся в комнате два, четыре или шесть раз, равно как и в остальных помещениях.

Этот рисунок изображал то, что я не смог разглядеть на этикетках бутылок. Он был вделан на манер медальона в каждую панель синих, красных и прочих цветов стен. Фон картины представлял смутное, бледное небо и размытые, туманные облака над листвой, похожей на тропическую. Основным персонажем здесь был ангел в ниспадающих белых одеждах, на широко раскинутых сереброперых крыльях парящий в выси. Его лицо было человеческим – единственное человеческое лицо среди всех картин во дворце, лицо печальное, мягкое, женственное. Огромный неуклюжий аллигатор с золотым ошейником, от коего золотая же цепь шла не в ладонь ангела, а к золотым путам на его запястье, был той ведомой тварью.

Под каждой картиной находился стих в четыре строки, всегда один и тот же:

Не дозволяй природе низменной воспрясть,

Не пророни слезы, ни вздоха, ни стенанья,

Отринь утехи мира: славу, власть, —

Прими удел свой твердо – быть в изгнанье.

Я прочел его не раз и не два, так что уж никогда не позабуду.

Ванные комнаты отличались невероятной роскошью: игольчатый душ, две лохани разного размера, помимо утопленной ванны. В каждой гардеробной – галерея платяных шкафов. Один или два мы открыли – и обнаружили в каждом несколько костюмов малого размера, словно для мальчика младше шести лет. В одном шкафу все полки переполняла обувь не более четырех дюймов[5] в длину.

– Очень похоже, – заметил Туэйт, – что мистер Хенгист Эверсли, кто бы он ни был, – карлик.

Риввин, осмотрев несколько шкафов и гардеробов, оставил их в покое.

В каждой спальне стояла только кровать, а по обе ее стороны располагались своего рода холодильники для вина, похожие на ведра с крышками, только больше. Они стояли на трех коротких ножках так, чтобы верх был на одном уровне с кроватью. Мы открыли бо́льшую их часть; каждая была полна льда, с зарытыми туда полупинтовыми бутылками. На каждой из двенадцати кроватей покрывала лежали аккуратно откинутыми, но ни на одной – ни следа использования. Винные холодильники были из чистого серебра, но мы их не взяли. Как сказал Туэйт, нам понадобилось бы два полноразмерных товарных вагона для всего серебра, что мы тут обнаружили.

В гардеробных все принадлежности вроде щеток и гребней на трюмо были сделаны из золота, а большинство даже украшено драгоценными камнями. Риввин начал набивать сумку только теми, что были сделаны из металла, но даже он не стал отламывать тыльные стороны щеток или тратить силы на какую-либо другую поломку. Когда мы осмотрели все двенадцать апартаментов, Риввин уже едва тянул свою ношу.

Передняя в южной части здания представляла собой библиотеку, полную идеально расставленных маленьких книг в шкафах за стеклянными дверцами, достигавших потолка и всецело закрывавших стены – кроме тех мест, где находились две двери и шесть открытых окон. Здесь также находились узкие столики той же высоты, что и в гардеробных. На них лежали журналы и газеты. Туэйт открыл один книжный шкаф, я – другой, и мы раскрыли три-четыре книги. В каждой был оттиснут экслибрис с изображением ангела и крокодила.

Риввин не нашел выключателя в главном коридоре, и мы спустились по извилистой лестнице, освещая дорогу фонариками. Риввин свернул налево, и мы попали в банкетный зал – как назвал это помещение Туэйт, – просторный, совершенно неописуемой красоты.

Низкий столик, не более трех футов в ширину, представлял собой плиту из кристально-белого стекла на посеребренных ножках. Крохотное кресло, единственное в этой комнате, было из чистого серебра, на нем лежала алая подушка.

Буфеты и шкафы со стеклянными дверцами приковали нас к месту. В одном стояли качественный фарфор и хрусталь, изумительный фарфор и хрусталь! А в других четырех – столовый сервиз из золота, из чистейшего золота: вилки, ножи, ложки, тарелки, миски, блюдца, чашки – все! И все миниатюрное, но в огромном изобилии. Мы взвесили в руках предметы. Они были из золота. Все – обычной формы, вот только вместо бокалов, кубков и фужеров там были предметы вроде широких соусниц на стержнях или коротких ножках, все несимметричные, с одним выступающим краем, как у кувшина, только более широким и плоским. Их тут было во множестве. Риввин наполнил две сумки тем, что они могли выдержать. Три сумки – это все, что мы смогли бы нести; в каждой, наверно, было больше ста пятидесяти фунтов[6].

– Нам придется перелезать через стену два раза, – сказал Туэйт. – Ты ведь взял шесть сумок, не так ли, Риввин?

Риввин буркнул что-то неопределенно-утвердительное.

У подножия главной лестницы Риввин обнаружил выключатель, и электрический свет озарил великолепные ступени.

Сама лестница была из белого мрамора, перила – из желтого мрамора, а панели – из малахита. Но главным элементом служила картина над площадкой – много страннее всех уже виденных нами картин.

Я вспомнил что-то похожее – рекламу шипучки, талькового порошка или подобного фирменного изделия, где на переднем плане все народы земли и их правители чествуют оратора. Эта картина была шириной двадцать футов, а в высоту – и того больше. На ней виднелся трон, резной и украшенный каменьями, стоящий на вершине горы. По обе стороны от трона разворачивалась обширная панорама, и ее наводняли человеческие фигуры со звериными головами – неисчислимая толпа, – и все взирали на него. Ближе всего к трону стояли персонажи, должно быть являвшиеся всеми президентами, королями, королевами и императорами мира. Кое-где вполне узнавались одежды или униформы. У некоторых из них были головы, позаимствованные с изображений государственных гербов, например австрийского и русского орлов. И все они отдавали дань уважения тому, кто стоял перед троном, – тому же мифическому чудовищу с предыдущих картин.

Он стоял горделиво, одной ногой попирая крупного аллигатора, наряженный в нечто вроде одеяния революционера: низкие сапоги с золотыми пряжками, белые бриджи, алую с подбоем жилетку и ярко-синее пальто. Его голова была такой же звериной, как на других изображениях, – треугольной и странной, мифологичной.

Вверху позади трона парил на широко раскинутых крыльях ангел в белых одеждах, с ликом сэра Галахада. Риввин почти мгновенно выключил свет, но даже за эти короткие мгновения я все разглядел.

Три мешка с добычей мы положили у парадного входа. Напротив банкетного зала находился зал музыкальный – с орга́ном и роялем, и на обоих клавиши и сама клавиатура намного меньше обычного; с большими шкафами, полными книг по музыке; со множеством духовых инструментов, виолончелей и футляров для скрипок. Туэйт открыл один-два.

– Нам бы хватило этого, чтоб сколотить три состояния, – сказал он, – если только мы смогли бы это все унести.

За музыкальным залом располагался кабинет; в нем было четыре письменных стола крошечных размеров, и все представляли собой старинную модель с ящиками внизу, опускающейся крышкой и чем-то вроде пюпитра вверху. Все столы были резными, а на столешницах резьба гласила:

ЖУРНАЛ // МУЗЫКА // КРИТИКА // БИЗНЕС

Туэйт открыл стол, где значилось «БИЗНЕС», и выдвинул все ящики. В ячейках нашлись целые пачки новеньких, чистеньких долларов и казначейских облигаций более высокого достоинства – по пять пятерок, десяток, двадцаток, полусотен и сотен. Туэйт бросил по одной пачке мне и Риввину, а остальные рассовал по карманам. Один из ящиков ниже был разделен посередине; в одной половине лежала россыпь золотых монет десятидолларовым номиналом, с изображением Свободы, а в другой – столько же (то есть много) золотых двадцаток Сент-Годенса.

– Знавал я разных скряг, – сказал Туэйт, – но это уже за гранью. Только представьте себе этого чокнутого карлика, узника собственного дворца, с вожделением запускающего руки во все эти деньги. Чахнет над златом, но даже и толику – ни на что не тратит…

Риввин побросал в мешок монеты, и когда собрал их все, то едва смог поднять его. Оставив награбленное лежать перед столом, он пересек комнату и дернул дверь на другом конце. Уже в следующее мгновение Риввин и Туэйт уподобились паре шустрых терьеров, метнувшихся вслед за крысой.

– Вот где находятся бриллианты! – объявил Туэйт. – И мистер Хенгист Эверсли там, вместе с ними! – Они с Риввином недолго посовещались возбужденными голосами. – Ты пригнись пониже, – шепнул Туэйт, – а как откроешь – вообще припади к полу. Выстрелит над тобой. Усек?

Риввин подкрался к двери, согнулся и стал пытать замок одним ключом за другим. Комнату освещала люстра с не менее чем двадцатью лампами, и свет падал прямо на него. Его красная шея перевалилась через низкий воротник лиловой рубашки; широкая спина казалась огромной и мощной.

С другой стороны проема встал Туэйт, держа палец на выключателе. Оба напарника в левой руке держали по кистеню. Прежде чем Риввин принялся за замок, они прокрутили барабаны своих револьверов и заткнули их за пояса.

Я услышал щелчок.

Риввин поднял руку.

Свет погас.

Мы стояли в чернильной тьме, стояли, покуда я почти смог различить линии окон – чуть менее темные рядом с более темными…

Вскоре я услышал другой щелчок и скрип открывающейся двери. Затем раздалось рычание, после – глухой стук, похожий на удар, хрип как будто от удушья и приглушенные звуки борьбы.

Туэйт включил свет.

Риввин, пошатываясь, пытался встать с колен. Я увидел пару крошечных розовых ладоней: их переплетенные пальцы сжимали шею Риввина. Они разжались, как только я заметил их.

Мне привиделись крошечные ступни в маленьких ботинках из лакированной кожи и с серебряными пряжками, зеленые подвязки, карликовые ножки в белых бриджах. Риввин будто схватил за горло дерущегося ребенка – и тот молотил его башмачками.

Затем на моих глазах бандит резко вскинул руки вверх.

Он рухнул навзничь, во всю длину своего тела, с глухим стуком.

И вот тогда-то я увидел эту… морду.

Волчья пасть сомкнулась на кадыке Риввина. Кровь брызгала из-под кипенно-белых клыков. Чудовищный гибрид с картин не был придуман художником – он был срисован, и прямо передо мной оказался тот, с кого эту срисовку производили.

Как выброшенная на берег рыба, Риввин бился в смертельной агонии.

Туэйт обрушил на череп звериной головы свой кистень. Этот удар мог бы сокрушить и стальной цилиндр. Морда зверя скривилась, он затряс головой, возясь с горлом Риввина подобно бульдогу. Туэйт ударил еще раз, и еще, и еще. От каждой атаки уродливая голова яростно дергалась. Две голубые выпуклости по обе стороны морды, похожие на эмалевую инкрустацию, напугали меня: я не сразу признал в них глаза; отвратительная полоска красной, как свежий сургуч, крови сбегала между ними вниз.

Сопротивление Риввина ослабевало, огромные зубы рвали его глотку. Он был мертв еще до того, как непрекращающиеся удары Туэйта раздробили череп и плотно стиснутые челюсти наконец разомкнулись. Морда сморщилась и сжалась, а собачьи клыки ослабили хватку.

Туэйт ударил монстра еще два-три раза, затем дотронулся до Риввина и опрометью ринулся вон из комнаты, бросив:

– Стой здесь!

Я услышал шум взлома и распиливания. Оставшись один, я еще разок взглянул на мертвого грабителя. Существо, убившее его, было ростом с четырех- или шестилетнего ребенка, но более коренастым, до самой шеи походило на человека и одето в яркий темно-синий пиджак, жилет багрового бархата и белые парусиновые штаны. Пока я смотрел на это диво, морда скривилась в последний раз, челюсть отвисла и тело, содрогнувшись, откатилось в сторону. Мертвец был миниатюрной копией персонажа с большой картины на площадке перед лестницей.

Туэйт примчался обратно. Без всяких промедлений он обыскал карманы Риввина и бросил мне две или три пачки денег.

Встав, он неожиданно для меня рассмеялся.

– А знаешь, любопытство, – сказал Туэйт, – когда-нибудь сведет меня в могилу.

Склонившись, он снял одежды с мертвого монстра. Звериная шерсть росла на морде вплоть до воротника рубашки. Ниже кожа была человеческой, как и тело – самое обычное, я бы сказал, тело мужчины лет сорока, сильное и хорошо сложенное, вот только каким-то образом уменьшенное до детских размеров.

На волосатой груди виднелась синяя татуировка: «ХЕНГИСТ ЭВЕРСЛИ».

– Вот дьявол, – вымолвил Туэйт.

Он поднялся и подошел к роковой двери. За ней обнаружил переключатель. Комната оказалась маленькой, заставленной шкафами с небольшими ящиками – ярус на ярусе, и сплошь ряды латунных ручек на красном дереве.

Туэйт открыл один из шкафов. Внутри тот оказался отделан бархатом и с бороздками, как у ложемента для украшений. В нем лежали кольца – явно с настоящими изумрудами.

Туэйт высыпал их в один из пустых мешков, отнятых у мертвого Риввина. Такие же ящики в следующем шкафу содержали кольца с рубинами. Первые несколько он закинул к кольцам с изумрудами. Но затем Туэйт забегал по комнате, выдвигая ящики и с грохотом задвигая их обратно, пока не наткнулся на ложементы с бриллиантами без оправы. Эти он до последнего сгреб в свой мешок. За ними – кольца с бриллиантами и прочие украшения с ними же и с изумрудами, рубинами… Набитый доверху мешок ломился от богатств.

Туэйт перевязал его, дал мне открыть второй мешок и начал ссыпать в него ящик за ящиком, пока внезапно не остановился. Наморщил нос, будто принюхиваясь, – и сам вдруг обрел неожиданное сходство с убитым собакоголовым чудовищем. Я подумал, он сходит с ума, и начал нервно смеяться, находясь на грани истерики, но тут Туэйт сказал:

– Понюхай! Принюхайся получше!

Я принюхался.

– Чувствую дым, – сказал я.

– И я тоже, – согласился он. – Это место горит.

– А мы тут заперты! – воскликнул я.

– Заперты? – усмехнулся он. – Чушь! Я взломал входную дверь, как только убедился, что Риввин и этот дьявол мертвы. Идем! Бросай пустой мешок. Не время препираться.

Нам пришлось пройти мимо двух трупов. У Риввина был ужасный вид: вся кровь от его лица отхлынула, и кожа стала серой, будто у плешивой крысы.

Когда мы ухватились за мешок с монетами, Туэйт выключил свет. Мы поволокли его, а также улов драгоценностей, и вышли в заполненный дымом коридор.

– Мы сможем унести только эти, – предупредил меня Туэйт. – Остальное бросаем.

Швырнув через плечо мешок с монетами, я последовал за ним вниз по ступеням, по гравию и – наконец-то! – ступил на дерн. Туман подступил ко мне со всех сторон.

У стены Туэйт обернулся и посмотрел назад.

– Мы не сможем достать те мешки, – сказал он. И правда, вдалеке виднелось красное сияние, стремительно превращавшееся в яркий свет. Я услышал крики.

Мы переправили мешки через стену и добрались до автомобиля. Туэйт тут же завел мотор, и мы помчались прочь. Я не знал, как мы ехали, в каком направлении и даже как долго. Наш автомобиль был единственным, что катило по этим дорогам.

Когда я едва приметил сияние рассвета, Туэйт остановился. Он повернулся ко мне.

– Выходи! – сказал он.

– Что? – недоуменно спросил я.

Он наставил дуло пистолета мне в лицо.

– У тебя в карманах пятьдесят тысяч долларов в банкнотах, – сказал Туэйт. – В миле[7] отсюда по дороге – железнодорожная станция. По-английски разумеешь? Выходи!

Что ж, я вышел. Автомобиль умчался вперед и растаял в утреннем тумане.

IV

Долгое время мужчина молчал.

– Что вы потом сделали? – спросил я.

– Отправился в Нью-Йорк, – сказал он, – и напился в стельку. Придя в себя, я понял, что у меня осталось почти что одиннадцать тысяч. Я направился в офис Кука и договорился о кругосветном туре за десять тысяч долларов в самое большое количество мест и с самым длительным временем в пути, что они могли предложить за эти деньги. Они брали на себя все расходы, мне не понадобилось ни цента после того, как я отбыл.

– Когда это было? – спросил я.

Мужчина задумался и выдал мне довольно бессвязный и уклончивый ответ.

– Что вы делали после того, как покинули офис Кука? – спросил я.

– Положил сто долларов в сберегательный банк, – ответил он. – Купил много одежды и всякого. Почти весь путь вокруг света я оставался трезв, ибо единственный способ напиться – это если тебя угощают, а у меня не осталось денег, чтоб угощать в ответ. Когда я вернулся в Нью-Йорк, то думал, что вполне готов жить дальше. Но не успел я положить в карман сто долларов, как тут же снова напился. Похоже, я не мог оставаться трезвым.

– А сейчас вы не пьете? – спросил я.

– Нет, – заверил мужчина. Похоже, он избавился от своего космополитичного говора, как только вернулся к повседневности.

– Напишите-ка кое-что, что я вам продиктую, – предложил я и дал ему авторучку и порванный, вывернутый наизнанку конверт. Под мою диктовку, слово в слово, он вывел:

«Пока вы снова не услышите обо мне, остаюсь искренне ваш, имярек».

Я взял у него бумагу и просмотрел написанное.

– Как долго вы были в том загуле? – спросил я.

– В каком еще загуле? – От удивления мужчина захлопал глазами.

– Прежде чем вы обнаружили, что у вас осталось всего одиннадцать тысяч.

– Не знаю, – сказал он. – Я ничего не знаю о том, что делал.

– Могу рассказать хотя бы об одном, что вы сделали.

– Что? – воскликнул он.

– Вы положили четыре пакета, в каждом по сотне стодолларовых банкнот, в конверт из тонкой оберточной бумаги с застежкой, направили его по почте одному нью-йоркскому адвокату безо всякого письма внутри – только лишь с половинкой грязного листа бумаги, где было написано: «Сохраните до тех пор, пока я не попрошу это назад». И подпись – ну, ее вы только что поставили.

– Честно? – недоверчиво промолвил он.

– Факт! – ответил я.

– Значит, вы верите моему рассказу! – радостно воскликнул он.

– Нет, нисколько, – твердо заявил я.

– Но… почему?

– Если вы были настолько пьяны, – объяснил я, – чтобы рискнуть сорока тысячами долларов столь безумным способом, то вполне годились и для того, чтобы весь этот Гран-Гиньоль вам померещился…

– Если так, – возразил он, – откуда я взял эти пятьдесят тысяч странных долларов?

– Смею предположить, – сказал я, – что добыли вы их не более бесчестным образом, нежели тот, о коем вы при мне распространились.

– Меня злит, что вы мне не верите.

– Не верю, – подытожил я.

Мужчина мрачно помолчал – и тут вдруг заявил:

– Теперь я могу посмотреть на него.

Он провел меня к клетке, где сидел мандрил с большим синим носом, лопотал что-то нечленораздельное на своем зверином наречии и время от времени чесался.

Он уставился на зверя.

– Значит, вы мне не верите? – посетовал он.

– Нет, не верю, – повторил я, – и не собираюсь. Все это невероятно.

– Может, там был полукровка или гибрид? – предположил он.

– Да бросьте, – сказал я ему. – Вся эта история невероятна с точки зрения банальной биологии.

– Ну, может, мать столкнулась с тварью вроде этой, – настаивал он, – просто не в то время?

– Чушь! – сказал я. – Россказни кумушек. Абсолютно невозможно!

– Его голова, – объявил он, – была точно такой же. – Он задрожал.

– Вам в питье что-нибудь подмешали, – предположил я. – В любом случае давайте поговорим о чем-нибудь другом. Пойдемте вместе поедим.

За ланчем я спросил его:

– Какой город из тех, что вы посетили, понравился вам больше всего?

– Париж, как по мне, – ухмыльнулся он. – Париж навсегда.

– Я дам вам один совет, – сказал я.

– И какой же? – спросил мужчина, его глаза сверкали.

– Давайте я оформлю вам годовую ренту на ваши сорок тысяч. Ее вам выплачивать будут в Париже. Процентов уже достаточно для того, чтобы оплатить путь во Францию, и у вас останется немного наличных для первого квартального платежа.

– А вы не будете чувствовать, что обманываете Эверсли? – спросил он.

– Если и обманываю кого-то, – сказал я, – то я с этими людьми незнаком.

– А как же пожар? – настаивал он. – Спорю, вы слыхали хоть что-то о нем. Разве же даты не совпадают?

– Совпадают, – признал я. – И всех слуг уволили, оставшиеся здания и стены снесли, весь участок поделили и продали по частям. Все будто бы в согласии с вашим рассказом.

– Ага! – вскричал он. – Так вы мне верите!

– Нет же! – упорствовал я. – И доказательством тому – готовность воплотить мой план годовой ренты для вас.

– Согласен, – сказал мужчина и встал из-за обеденного стола. – Куда теперь? – спросил он, когда мы покинули ресторан.

– Идемте со мной, – сказал я ему, – и не задавайте вопросов.

Я повел его в Музей археологии и направил прямиком к тому, что приготовил для него в качестве эксперимента. Я бродил неподалеку возле других экспонатов и ждал, пока мой спутник заметит все сам.

Он увидел.

Он схватил меня за руку и прошептал:

– Это он! Рост другой, но это выражение… как на всех его картинах.

Сказав это, мужчина указал на загадочное, великолепно исполненное изваяние из угольно-черного гранита времен двенадцатой династии. Статуя изображала… нет, не Анубиса или Сета, но какого-то безымянного собакоголового бога.

– Это он, – повторил мой спутник. – Посмотрите, какая в нем чудовищная мудрость.

Я сохранил молчание

– И вы привели меня сюда! – вскричал он. – Вы хотели, чтобы я увидел это! Вы все же верите!

– Нет, – стоял я на своем, – я не верю.

После того как я махал мужчине на прощание с пирса, я более его никогда не видел. Мы много переписывались полгода спустя, когда он хотел обменять свою годовую ренту на совместную пожизненную – для себя и своей невесты. Я обстряпал все дело с меньшими затруднениями, чем рассчитывал. Его письмо с благодарностями, где он сообщал мне, что француженка-жена – такая великолепная экономия, что уменьшение его доходов с лихвой компенсируется, было последним, что я о нем слышал.

Так как мужчина умер более года назад, а его вдова вновь замужем, этот рассказ не сможет причинить кому-то вреда. Если Эверсли и были обмануты, они этого никогда не ощутят. А меня хотя бы не мучает совесть.

Перевод с английского Сергея Капраря

Амина

Вальдо, столкнувшись лицом к лицу со сверхъестественным, был, пользуясь его же выражением, совершенно фраппирован.

В гробовом молчании он позволил консулу вывести себя из прохладного мрака склепа на жару, превращающую пустынный ландшафт в какое-то подобие раскаленного зеркала. За ним, не оглядываясь, ступал слуга Хасан. Безмолвно подхватив ружье из ослабшей руки господина, он понес его вместе с оружием консула.

Консул подошел к полуразрушенной стене, находящейся в пятидесяти шагах от юго-западного угла гробницы. Отсюда были хорошо видны дверь и огромная пробоина в «теле» затерянного в пустыне склепа.

– Хасан, – приказал он, – ты будешь наблюдать отсюда.

Слуга произнес что-то на персидском.

– Сколько щенков там было? – спросил консул у Вальдо.

Тот в полнейшем замешательстве уставился на него.

– Сколько там было детенышей? – чеканя слова, повторил консул.

– Двадцать… или больше, – наконец выдавил Вальдо.

– Быть такого не может. – Консул скривился.

– Где-то шестнадцать-восемнадцать, – заверил его Вальдо.

Хасан улыбнулся, хмыкнув. Консул взял у него два ружья, отдал одно Вальдо, и они обошли гробницу по кругу. Здесь тоже были остатки руин, а еще стоял вкопанным в песок камень, обращенный «лицом» к захоронению и по большей части укрытый в тени.

– Этот пойдет, – сказал консул. – Присядьте-ка на эту скалу и привалитесь к стене, обустройтесь поудобнее. Вы слегка потрясены, но скоро придете в себя. Вам бы поесть – но у меня с собой ничего. Ну, хлебните хотя бы… – Он протянул Вальдо флягу и подождал, пока тот откашляется после глотка неразбавленного бренди. – Хасан отдаст вам свою флягу, перед тем как уйти, – продолжал консул. – Пейте побольше, но помните: придется вам тут провести немало времени. Теперь слушайте еще более внимательно. Нам надо уничтожить эту нечисть. Самца, как я понимаю, нет. Будь он поблизости, я бы с вами не разговаривал. Не думаю, что выводок такой большой, как вы мне обрисовали, – но, полагаю, штук десять там реально наберется. Заразу надобно вырвать с корнем. Хасан отправится пока в лагерь за топливом и подмогой, а мы с вами позаботимся о том, чтоб никто из них не улизнул.

Он взял ружье у Вальдо, открыл-закрыл затвор, осмотрел магазин и отдал обратно.

– Теперь внимательно наблюдайте за мной, – сказал он, после чего отошел влево от гробницы, остановился и собрал в кучу несколько камней.

– Видите их? – крикнул он.

Вальдо кивнул. Консул вернулся, прошел вдоль той же линии вправо, сложил на таком же расстоянии еще одну кучку камней, снова крикнул и получил ответ. Он вернулся.

– Вы уверены, что не спутали эти две отметки?

– Абсолютно уверен, – ответил Вальдо.

– Это важно, – предупредил консул. – Я вернусь к месту, где оставил Хасана, и, пока его не будет, стану следить оттуда. Вы же будете наблюдать отсюда. Можете ходить меж этих отметок столько, сколько душе угодно. От любой из них вы сможете увидеть меня. Но не отклоняйтесь от линии между ними: как только Хасан пропадет из виду, я буду вести огонь по всем движущимся целям в отчерченном промежутке. Вы подождете тут, покуда я не отмеряю такие же границы для своей зоны патрулирования, по ту сторону гробницы. Затем, как покончим с приготовлениями, дайте слово стрелять во все, что будет двигаться впереди, за чертой. Ну и, конечно, не забывайте оценивать ситуацию вокруг себя. Остается мизерная возможность, что самец может вернуться днем: они ночные охотники, но это их лежбище не совсем обычное. Словом, будьте начеку. И да, заклинаю вас, Вальдо: никакой непотребной сентиментальности касательно того, что эта мерзость смахивает на людей! Направляйте оружие твердой рукой, бейте наповал. Речь даже не о благополучии в этих краях – на кону, вполне возможно, наша личная безопасность. Между мусульманскими общинами в округе мало согласия, но единственное, в чем они единодушны, – так это в том, что каждый обязан способствовать искоренению этих тварей. Старый добрый библейский обычай побивания людей камнями и здесь вполне в ходу, а эти мусульмане горазды судить всякого, кто плохо исполняет утвержденные испокон веку предписания. Если упустим здесь хоть одного из них и об этом поползут слухи – грядет всплеск расовых волнений, и не такой, что можно будет запросто договориться, мол, законов не знаем – закон попрали… Так что – стреляйте, Вальдо, наверняка. Без всяких сомнений и жалости.

– Я понял, – заверил Вальдо.

– Поняли вы или нет – мне до того совершенно нет дела. Я требую от вас конкретных действий, а не какого-то глубокого разумения. Оружие к бою. Разите цель точно. – Оставив такое суровое напутствие, консул удалился.

Вскоре появился Хасан, и Вальдо опустошил практически всю его флягу с водой. Уже вскоре после того, как слуга ушел, Вальдо стали дико досаждать жара и монотонность его вахты. Он уже ходил будто в полусне, страдая от жажды, когда явился араб с двумя ослами и мулом, нагруженными дровами. Позади тащились еще какие-то помощники.

Состояние транса перешло в глубокую оторопь, когда эти люди выкурили выводок – и начали методично его истреблять. По итогу его даже не попросили помочь – напротив, явно намекали держаться в стороне и не мешать. Так что Вальдо стоял – и смотрел ошалело. С виду он был как наблюдатель-натуралист, но за этим непроницаемым фасадом гремучая смесь из испуга и чувства неправедности этой расправы вскипала все жгучее. Когда десять маленьких трупов выложили в ряд на песок, он почувствовал себя ужасно, будто сам всех и убил. Образ отложился в памяти как насквозь гротескный, горячечно-бредовый. Вальдо мнил себя человеком выдержанным, много повидавшим и крепким духом – и все же даже для него это оказалось слишком.

В то памятное утро, ознаменовавшее начало опасного приключения, Вальдо встал рано. Впечатления от морского путешествия, достопримечательностей Гибралтара, Порт-Саида, Суэцкого канала, Адена, Маската и Басры сформировали совершенно неадекватный переход от благопристойной размеренности домашней, всецело изведанной жизни в Новой Англии к захватывающему дух чуду необъятных пустынь.

Все казалось нереальным – и все же вопиющая истинность окружающих видов до того захватила Вальдо, что он не чувствовал себя здесь как дома и не мог спокойно заснуть в палатке. Неимоверным усилием воли погрузив себя в сон, он долго лежал в беспамятстве и проснулся очень рано – незадолго до первых лучей солнца. Консул пока еще крепко спал. Вальдо тихо оделся и вышел; машинально, без всякой цели или преднамеренности, взял свой пистолет. Выйдя наружу, он увидел Хасана: тот сидел, положив ружье на колени и склонив голову на грудь, и спал так же крепко, как и господин. Али и Ибрагим, помощники, накануне ушли из лагеря за припасами, так что Вальдо был единственным бодрствующим существом в округе. Намереваясь просто насладиться волшебным зрелищем созвездий и недолгим прощальным отблеском Млечного Пути, а также этой краткой прохладой, немного компенсировавшей жаркое утро, знойный день и весьма теплую ночь, он уселся на камень – в нескольких шагах от палатки и в два раза дальше от Хасана. Повертев в руках ружье, Вальдо почувствовал неодолимое искушение побродить в гордом одиночестве по завораживающе-пустынной, засушливой местности.

Когда он только начинал жить в лагере, то ожидал, что консул – человек, сочетавший в себе черты спортсмена, исследователя и археолога, – окажется довольно снисходительным компаньоном. Вальдо предвкушал здесь, на вольготных просторах бескрайних пустошей, абсолютно неограниченную свободу. Но реальность жестко выправила все его авантюрные предвосхищения – ибо первым делом консул оговорил в строгом тоне:

– Никогда не теряйте из виду меня и Хасана – если только мы не пошлем вас с Али или Ибрагимом. Сколь бы велик ни был соблазн, не стоит ходить в одиночку. Тут даже быстрая отлучка сулит беды: можно потерять лагерь из виду, не успев и глазом моргнуть.

Поначалу Вальдо подчинился, но после – стал хорохориться:

– У меня есть хороший карманный компас. Я знаю, как им пользоваться. Я никогда не сбивался с пути в лесах штата Мэн.

– В лесах штата Мэн нет курдов, – отрезал консул.

Те немногие курды, что попадались им на пути, казались Вальдо бесхитростными и миролюбивыми людьми. Ничто в их обществе не намекало на потаенную угрозу, не предвещало передряг. Вооруженная охрана консула из дюжины грязных оборванцев-наймитов подолгу бездельничала и лишь изредка изображала какую-то деятельность.

Вальдо подметил, что консул, казалось, был равнодушен к близости руин. Не раз и не два они ставили лагерь вблизи экзотических гробниц или проходили мимо них, но всякий раз искатель приключений то ли всерьез не интересовался ими, то ли делал вид, что игра не стоит свеч. Вальдо успел достаточно поднатореть в нескольких туземных диалектах, чтобы разбирать постоянные разговоры о «них».

Вы слышали о ком-нибудь из НИХ здесь?.. Кто-нибудь был убит?..

Есть какие-нибудь следы ИХ присутствия в этом районе?..

Такие вопросы он мог разобрать в различных разговорах со встречными туземцами, но о том, кто это – «они», так и не смог дознаться.

Затем он спросил Хасана, за что консул столь жестко ограничил его в передвижениях. Хасан немного говорил по-английски и потчевал его рассказами об афритах, вурдалаках, привидениях и других жутких легендарных существах; о джиннах пустыни, появляющихся в человеческом обличье, говорящих на всех языках и всегда готовых заманить неверных в ловушку; о прекрасной женщине, чьи ступни и лодыжки были «вывернуты наизнанку», – она якобы стерегла один из местных оазисов и всех путников, что польстились на воду или на нее саму, топила в тамошнем пруду. У Хасана всегда находилась какая-нибудь байка про осатаневшие призрачные орды мертвых разбойников – куда более страшных, чем их живые собратья; упоминал он и о твари в обличье дикого осла или газели, увлекающей охотников к краю пропасти и пирующей их разбившимися о камни телами. Также где-то здесь якобы обитал колдун, превращающийся в зайца или птицу со сломанным крылом, тоже гораздый на разные неприятные каверзы…

Али и Ибрагим не говорили по-английски. Насколько Вальдо мог понять их длинные речи, они рассказывали похожие истории или намекали на опасности, столь же туманные и фантазийные. Эти детские сказки-страшилки еще больше разожгли в Вальдо тягу к походам в одиночку.

Теперь, сидя на камне, он страстно желал насладиться ясным небом, чистым утренним воздухом, пустынным ландшафтом и уединением, ощущением того, что все это принадлежит только ему. По разумению Вальдо, консул просто осторожничал сверх меры, ведь никакой опасности тут не сыскать. Что плохого будет, если он всего лишь пройдется по округе, подстрелит какую-нибудь дичь и вернется сюда, в лагерь, до воцарения денного зноя? Еще немного поразмыслив, Вальдо твердо решил все для себя – и встал.

Несколько часов спустя он сидел на упавшем камне в тени разрушенного склепа. Край, где они путешествовали, как уже сказано, был богат на гробницы и останки захоронений: доисторических, бактрийских, древнеперсидских, парфянских, сасанидско-иранских или мусульманских, разбросанных повсюду группами или поодиночке. Полностью исчезли из виду малейшие признаки городов, поселков и деревень – и ни одной даже убогой хижины, где могли бы ютиться потомки бесчисленных скорбных поколений, возведших эти склепы.

Гробницы, построенные более основательно, чем жилища живых, целые или побитые временем, эти осколки былого величия – они были повсюду. В этом районе все они были одного типа – c куполом, квадратные, единственная дверь с восточной стороны открывалась в большое пустое помещение c погребальными камерами.

В тени такого склепа и уселся Вальдо. Он не смог добыть дичь, заплутал, понятия не имел, в каком направлении остался лагерь, устал, ему было жарко, и он хотел пить. И, сверх всех его невзгод, – он забыл захватить с собой в дорогу флягу с водой.

Путник окинул взглядом бескрайнюю и безлюдную панораму, однообразное бирюзовое небо, возвышающееся над холмистой пустыней. Далекие красноватые холмы на горизонте окаймляли менее отдаленные коричневые бугры, которые, не разнообразя картину в целом, дополняли желтоватый пейзаж. Вблизи открывался вид на песок и скалы с одним-двумя тощими, изголодавшимися по влаге кустиками, то тут, то там перемежающимися слепяще-белыми или сероватыми крошащимися руинами. Солнце еще не поднялось над горизонтом, но всю пустыню уже укрыла дрожащая пелена жаркого марева.

Пока Вальдо сидел, обозревая окрестности, из-за угла гробницы нежданно-негаданно появилась женщина.

Все туземки, до поры попадавшиеся Вальдо на глаза, носили либо яшмак – расписной платок, прикрывающий нижнюю половину лица, – либо паранджу, или еще каким-то образом прикрывали лицо. Но эта женщина шла с непокрытой головой, выставляя лицо напоказ. На ней красовалось что-то вроде свободного неприталенного платья цвета песка, скрывавшее фигуру от шеи до щиколоток. Несмотря на то что солнце уже успело раскалить бархан, женщина шла босиком.

При виде Вальдо она остановилась и уставилась на него. Он, в свою очередь, обратил внимание на незнакомку. Она переставляла ноги как-то по-особому, не в манере женщин-европеек – ступая так, будто шаг в любой момент может перейти в прыжок. Одеяние, будучи предельно закрытым, все же не могло скрыть, что у нее на редкость развитая для женщины мускулатура. Особенно выдавали сей факт плечи и предплечья. На руках и у пят незнакомка не носила браслетов. В ушах не было серег, шею не украшали бусы. Ногти у женщины были заостренные и длинные – причем как на руках, так и на ногах. Волосы цвета воронова крыла оканчивались выше плеч и секлись на концах, но при этом не производили вид запущенных или неухоженных. Она улыбалась глазами, и создавалось впечатление, что и губы женщины тронула улыбка – хоть она и держала их плотно сомкнутыми, совсем не показывая зубов.

– Ох, как же жаль, – посетовал Вальдо вслух, – что ты не поймешь по-английски.

– Вообще-то, все я пойму, – огорошила она его. Женщина как-то умудрялась говорить внятно, все так же скупо и будто бы неохотно артикулируя. – Что ты здесь забыл, мужчина?

– Ты меня понимаешь! – воскликнул Вальдо, вскакивая на ноги. – Вот так диво! Но где ты научилась?..

– В миссионерской школе, – ответила женщина, и в уголках ее довольно широкого, почти нераскрывшегося рта заиграла озорная улыбка. – Что я могу для тебя сделать? – Говорила она почти без иностранного акцента, но очень медленно и с каким-то странным рыканьем, проскакивающим между слогами.

– Я хочу пить, – признался Вальдо, – и еще я заблудился.

– Не ты ли живешь в той коричневой палатке в форме половинки дыни? – спросила она, растягивая слова, странным рокочущим голосом, едва разжимая губы.

– Да, там наш лагерь, – сказал Вальдо.

– Я могла бы проводить тебя туда, – проворковала женщина, – но это далеко, и в той стороне не сыскать воды.

– Сначала я хочу воды, – сказал Вальдо, – или хотя бы молока.

– Если ты про коровье молоко, такого у нас нет. Есть козье. Там, где я живу, есть чем утолить жажду, – сказала она, напевно выговаривая слова. – Тут недалеко. В ту сторону.

– Покажешь?..

Женщина стронулась с места, и Вальдо с ружьем под мышкой пошел следом за ней. Туземка ступала бесшумно и быстро, он еле-еле поспевал. Отставая, он замечал, как облегающая ее тело ткань беззастенчиво выдает гибкую, осанистую спину, тонкую талию и крепкие бедра. Каждый раз, тяжело дыша и догоняя проводницу, Вальдо то и дело бросал на нее беглые взгляды, удивляясь, что ее талия, столь четко очерченная у позвоночника, спереди не выделялась; что очертания ее тела от шеи до колен, совершенно бесформенные под одеждой, были лишены какого-либо ожидаемого намека на изящество, упругость или изгибы. Точно так же его настораживали веселый огонек в глазах незнакомки и тонкая линия ее красных, слишком красных губ.

– Как долго ты проучилась в миссионерской школе? – спросил он.

– Четыре года, – ответила она.

– Значит, ты христианка?

– Вольнаибы не принимают крещение, – просто заявила женщина, но ее голос больше походил на монотонное рычание.

Вальдо почувствовал странную дрожь, наблюдая за ее едва шевелящимися губами.

– Но на тебе нет паранджи, – не удержался он от замечания.

– Вольнаибы, – парировала она, – никогда не носят паранджу.

– Значит, ты не мусульманка? – осмелился спросить он.

– Вольнаибы – не мусульмане.

– Кто же в таком случае эти твои вольнаибы? – неосторожно выпалил Вальдо, и женщина бросила на него полный недовольства взгляд. Ну конечно, она – почти дикарка. Больше трех вопросов задавать курдам считалось бестактным.

– Как тебя зовут, красавица? – все же рискнул подступиться он.

– Амина, – представилась женщина.

– Мне знакомо это имя из «Тысячи и одной ночи».

– Из потешных историй, сочиненных верующими, – поправила она и усмехнулась. – О таких глупостях, как «Тысяча и одна ночь», вольнаибы предпочитают не знать. – Каменная неподвижность ее губ и тягучее клокотание между слогами поразили Вальдо еще больше, когда губы женщины скривились, но не раскрылись.

– Ты как-то странно произносишь слова, – робко заметил он.

– Твой язык – не родной мне, – резонно отметила Амина.

– Как получилось, что ты выучила мой язык в миссионерской школе и не являешься христианкой?

– Они всему учат в школе при миссии, – сказала она, – и девушки-вольнаибы похожи на всех других, принимаемых на учебу… хотя стоит им подрасти – и они уже не такие, как все горожанки. Меня взяли учиться, не дознаваясь, кто я и откуда.

– И выучили тебя на славу, – похвалил он.

– У меня особый дар – глотать языки, – загадочно изрекла Амина, и выражение странного превосходства озарило ее лик. Вальдо почувствовал, как его с ног до головы пробрала дрожь – не только от ее жутких слов, но и от простой слабости.

– Далеко ли до твоего дома? – осведомился Вальдо, выдохнув.

– Он вон там, – сказала она, указывая на ворота в большую гробницу прямо перед ними. Пройдя через арку, они попали в довольно просторное помещение, прохладное благодаря постоянной температуре толстой каменной кладки. На полу не было сора. Обрадованный тем, что ему удалось укрыться от палящего солнца снаружи, Вальдо уселся на каменную глыбу посередине, между дверью и внутренней перегородкой, и опустил приклад ружья на пол. На мгновение он оказался совершенно сбит с толку резкой сменой ослепительных красок пустыни на размыто-серый свет нутра усыпальницы.

Когда зрение прояснилось, он огляделся и заметил напротив двери зияющую дыру, за которой виднелся оскверненный мавзолей. Когда его глаза привыкли к полумраку, Вальдо был так поражен, что встал. Ему показалось, что по всем углам комнаты толпятся голые дети. На его неопытный взгляд, каждому здесь было около двух лет, но двигались они с уверенностью восьмилеток или даже десятилетних.

– Чьи это дети? – спросил он.

– Мои, – невозмутимо призналась Амина.

– Что, все они? – поразился Вальдо, не веря.

– Все до единого, – ответила она со странной, сдерживаемой горячностью в голосе.

– Но их… их тут два десятка наберется! – воскликнул он.

– Ты плохо считаешь в темноте, – сказала она Вальдо. – Их куда меньше.

– Определенно не меньше дюжины, – заявил он, крутясь на месте, в то время как дети плясали и вертелись вокруг него.

– У вольнаибов большие семьи, – сказала Амина.

– Но они все… одного возраста! – воскликнул Вальдо, и у него мигом пересохло во рту. Амина разразилась неприятным, издевательским смехом, хлопая в ладоши. Она стояла между ним и дверным проемом, и, поскольку оттуда падал почти весь свет, Вальдо не видел ее губ.

– Сразу видно мужчину! Ни одна женщина не сделала бы такой ошибки.

Смутившись, Вальдо сел. Детишки сгрудились вокруг него – смеясь, болтая, хихикая, издавая радостные нечленораздельные возгласы.

– Пожалуйста, принеси мне попить чего-нибудь холодного, – попросил Вальдо. Сухой язык еле-еле шевелился у него во рту.

– Сейчас у нас будет питье, – заверила его Амина, – но вот только теплое.

Вальдо ощутил беспокойство. Дети прыгали вокруг него, издавали какие-то странные утробные звуки, облизывались, тыкали в него пальцами и время от времени поглядывали на свою мать.

– Где же вода?

Женщина стояла молча, опустив руки по швам, и Вальдо показалось, что она отчего-то стала ниже ростом.

– Где вода? – повторил он.

– Терпение, терпение, – проворковала Амина и подступила к нему на шаг. Солнечный свет падал ей на спину и создавал вокруг бедер нечто вроде ореола. Она теперь казалась еще ниже, чем раньше. В ее поведении прорезалось что-то вороватое, и малышня, явно заметив перемену, лукаво захихикала.

В этот момент почти одновременно прозвучали два винтовочных выстрела. Женщина рухнула лицом вниз на пол. Дети пронзительно закричали – все разом, хором. Но Амина с неожиданной быстротой вскочила на четвереньки, пошатнулась и бросилась к дыре в стене. Там она с ужасным воплем вскинула руки и упала навзничь на землю, согнулась пополам и вся выгнулась дугой, как умирающая рыба… застыла, вздрогнула в последний раз… и вот – затихла. Вальдо, не сводивший полных ужаса глаз с ее лица, даже будучи до крайности изумленным, заметил: она так и не разжала губ.

Дети, испуганно вскрикивая, пролезли в дыру во внутренней стене и растворились в чернильной пустоте за ней. Не успел последний из них скрыться, как в дверях появился консул с ружьем в руках. От ствола поднимался едкий дымок.

– Я очень вовремя, дорогой друг, – пробормотал он. – Эта тварь как раз собиралась прыгнуть. – Положив палец на спусковые крючки, он потыкал в тело дулом. – Мертва… как же повезло! Случается, что и три-четыре залпа их не утихомиривают. Помню, прострелил одной такой легкие навылет – а она все равно вскинулась и убила одного моего помощника.

– За что вы ее застрелили? – объятый гневом, спросил Вальдо.

– За что? – Консул фыркнул. – А вы взгляните вот на это. – Он опустился на колени и раздвинул полные, плотно сжатые губы, обнажив не человеческие зубы, а мелкие, широко расставленные резцы-точильщики и длинные, острые, перекрывающие друг друга клыки, как у борзой собаки: свирепые, смертоносные, плотоядные зубы, грозные и воинственные.

Вальдо почувствовал угрызения совести, ибо лицо и фигура Амины все еще вызывали у него ужасающее сочувствие из-за их человечности.

– Вы стреляете в женщин только потому, что у них длинные зубы? – не удержался он от горькой ремарки, возмущенный чудовищной расправой, свершенной у него на глазах.

– А вы – крепкий орешек, дружище, – сурово рассудил консул. – По-вашему, это вот – женщина? – В один резкий рывок, вцепившись в подол песочного платья обеими руками, он сдернул его. Вальдо затошнило: увиденное походило не на женскую грудь, а скорее на брюхо старой фокстерьерки с щенками или свиньи с обильным выводком. От ключиц до промежности протянулись два ряда крупных, темных и дряблых сосков.

– Что… что это за существо? – слабым голосом спросил он.

– Гуль[8], мой мальчик, – торжественно, почти шепотом ответил консул.

– Я думал, что их не существует, – забормотал Вальдо. – Думал, это сказки… и никаких гулей не бывает…

– Охотно верю, что близ Род-Айленда такие не водятся, – без тени издевки ответил ему консул. – Но мы сейчас в Персии… а Персия – это вам не Новая Англия.

Перевод с английского Григория Шокина

Тот, кто их видел[9]

– Неудивительно, что на днях вы были поражены, – сказал первый помощник, – когда я сказал вам, что видел сирен. Вы, должно быть, подумали, что я сошел с ума.

Я ничего не ответил. Было слишком темно, чтобы он мог разглядеть мои губы, и его голос был глуше, чем щелканье ножниц старшей из трех мойр. Мужчина прислонился к перилам, мочаля мундштук курительной трубки. Я откинулся на спинку шезлонга и уставился на бесчисленные легионы тропических звезд. Барк покачивался на якоре невдалеке от мелкой гавани Гонолулу. Мучительно близко, всего в нескольких милях от нас, между черной тенью Даймонд-Хед и краем пролива, виднелась низкая мерцающая желтая полоса, обозначавшая побережье – от Вайкики до города.

Первый помощник был интересным мужчиной. Прежде всего, он был феноменально глух – другого такого невосприимчивого к звукам человека я попросту не встречал. Его слух был не столько нарушен, сколько полностью уничтожен, его не существовало вовсе. Тем не менее он умудрялся выполнять – и хорошо, стоит заметить, – обязанности, связанные с его должностью и профессией, в чем я убедился за время восьминедельного плавания. Еще было очевидно, что этот мужчина – не прирожденный моряк, а скорее невезучий джентльмен, который подался в море за неимением лучшей доли. Вскоре я понял, что это не просто моя догадка, а твердое убеждение всех пассажиров корабля. Из многочисленных бесед с ним я знал, что он был человеком не одного лишь знатного происхождения, но еще и хорошо образованным, утонченным. Я предположил – и догадка обернулась фактом, – что он прошел оксфордскую или кембриджскую школу.

Мужчина сунул трубку в карман, наклонился ко мне и начал монолог, подобный многим из тех, что я слушал в прошлые вечера; монолог такого рода, что я не мог ввернуть ни вопроса, ни лишнего слова. Мне предстояло дослушать до конца – или не слушать вовсе.

– Вы удивились, – сказал он, – когда я сказал вам, что видел сирен, но я не безумец. Все произошло лет шесть назад, в 1879 году. Я тогда был в Нью-Йорке, и у меня возникли обычные трудности с поиском корабля из-за глухоты. Мой поручитель обратился к капитану Джорджу Эндрюсу – «Балаган», так его посудина называлась, – тот устроил мне краткое собеседование, ну и решил, что я сгожусь.

«Нам предстоит приключение, – сообщил он мне с глазу на глаз, – и потребуется такой человек, что будет выполнять приказы и держать язык за зубами».

Я сказал ему, что готов на любой риск. С легчайшим смешанным карго – чуть больше половины балласта – мы отправились на Гуам, на рынок. Меня тогда назначили вторым помощником капитана, а первым стал дюжий швед по имени Густав Обринк. Как я впервые сел с ним за один стол – так произвел он на меня впечатление безмерно жадного человека. Не только, значит, поглощал он еду с огромным аппетитом – так еще и, наевшись до отвала, всем своим видом сообщал: эх, мало, еще бы. Казалось, ему вообще нет разницы, что есть, лишь бы за ушами хрустело. Никогда еще не видел, чтоб даже огромный мужик такие аппетиты проявлял. В равной степени Обринк был непомерным любителем выпить – ибо количество кофе, принимаемое им за одну трапезу, просто поражало воображение. В перерывах между приемами пищи он постоянно испытывал жажду и потреблял невероятное количество воды. Он постоянно подходил к бочке у двери камбуза и пил из нее – при этом громко причмокивая губами, наслаждаясь простой водой, будто редким вином.

Когда мы собрались договариваться о вахтах, капитан Эндрюс посоветовал менять человека на боцманском посту каждую неделю. Обринк поинтересовался почему. Капитан сказал ему, что задавать вопросы – не его дело. Швед согласился и отступил. По итогу у нас образовалось два крепких ирландских кандидата: высокий, худощавый малый по имени Пэт Райан со стороны Обринка и коренастый, плотно сбитый Майк Лири – с моей. Капитан на следующий же день приказал новоявленным боцманам перенести на корму койки и стол. Оказалось, эти двое столь непохожих друг на друга парней не менее прожорливы, чем наш Обринк. Они ели как животные. Тема еды и питья в принципе доминировала в их болтовне. Вся команда, как оказалось, состояла из любителей вкусно поесть, и капитан Эндрюс угождал их вкусам. «Балаган» оказался на удивление сытным местом; еда в каюты подавалась всегда в достатке, а камбуз поддерживался в завидном порядке.

Вскоре после того, как капитан Эндрюс убедился, что команда полностью протрезвела после попоек на берегу, он созвал всех на корму и объявил, что стюард будет подавать грог ежедневно до дальнейших распоряжений. Естественно, все обрадовались. После этого у нас в каюте каждый день было хорошее дешевое вино. Когда капитан Эндрюс решил, что оба помощника капитана и оба боцмана – трезвомыслящие люди, он поставил бутылку виски на стойку над столом и держал ее там всегда наполненной. Было любопытно наблюдать, как Обринк, Райан и Лири прикладывались к ней. Господа держались в рамках приличия, решив не подрывать оказанную им честь, но одно то, как они смаковали каждую каплю, с каким нежным удовлетворением делали каждый глоток, с каким нетерпением ждали следующего, – о да, одно это было впечатляющим зрелищем.

Словом, капитан Эндрюс поддерживал хорошую дисциплину. Мы пересекли границу и обогнули мыс Доброй Надежды без каких-либо происшествий. Но когда мы отплывали от Мадагаскара, Обринк, спустившись на палубу за своим секстантом, не заметил его на месте. Корабль обыскали, и капитан Эндрюс устроил допрос. Но секстант так и не был найден, и никто не пролил свет на то, как прибор исчез. После этого капитан в одиночку проводил все наблюдения и расчеты, связанные с курсом нашего следования.

И вот тогда-то началась череда беспорядочных смен нашего курса. Мы продолжали петлять в течение шести недель, пока команда не стала говорить только об этом и открыто заявила, что тут что-то нечисто. Конечно, никто из нас, кроме капитана, не мог определить наше местоположение. Мы знали, что находимся в южных широтах, между пятьюдесятью и ста десятью градусами восточной долготы, но в таком-то диапазоне с тем же успехом мы могли находиться, по сути, практически где угодно.

С тех пор как мы покинули Нью-Йорк, погода на море стояла весьма умиротворенная. Но когда шторм добрался-таки до нас, нам пришлось несладко. Когда он прошел, до всей команды быстро дошло: мы заработали серьезную пробоину. Проведя день и следующую ночь за откачкой воды, мы наконец сдались и пошли занимать лодки. Капитан Эндрюс взял себе на борт кока и юнгу, поручил каждому боцману по шлюпке с двумя матросами и велел нам держать курс на северо-восток. Когда мы с Обринком спросили, на какой же широте и долготе мы сейчас находимся, капитан сказал, что это его дело. Пока мы откачивали воду, он распорядился снабдить лодки провизией, и их подготовили на славу. Мы сошли с корабля при ясном небе. Ветер после шторма дул слабо, зато зыбь на поверхности наблюдалась хоть и ленивая, но мощная. Мы спустились на воду ближе к закату.

На следующее утро шлюпка капитана исчезла, а мы остались на самообеспечении: два вельбота, две шлюпки, всего двадцать человек без понятия о местоположении.

На третий день мы увидели сушу – низкий атолл, не более мили в поперечнике, почти круглый, насколько мы могли разглядеть; с кокосовыми пальмами, растущими по окаемке, и естественным волнорезом в виде прибрежных рифов. Когда мы приблизились, перед нами открылся канал, ведущий в лагуну. Двигаясь по ней, мы увидели примерно в центре лагуны крутую, узкую, отливающую розовым скалу высотой до пятидесяти футов. За скалой виднелось что-то вроде плоского острова – в остальном лагуна казалась цельной. Мы высадились на атолле у пролива, куда вошли; нашли хороший источник воды, кокосовые орехи в изобилии и диких свиней, бегающих тут всюду, но никаких следов присутствия людей. Я подстрелил одного хряка, и мои товарищи по несчастью сразу же зажарили его. За едой они не говорили ни о чем, кроме скудного рациона, каковым приходилось перебиваться в лодках. Все были достаточно послушными и добродушными, но, по-моему, каждый из них не раз говорил, как ему не хватает грога, а Обринк, хорошо державший себя в руках и правивший веслами не на страх, а на совесть, раз двадцать повторял, как бы хотел раздать грог, но приходится теперь держать в уме, что запас-то невелик. Разговоры о «лодочной стряпне», «отменной свинине», подсчет кокосовых орехов – их они умяли порядочно… все это вскоре утомило меня прямо-таки до крайности. Кажется, прожорливее этих парней я за всю жизнь людей не встречал!

Мы свалили пять пальм и на подставки, сделанные из нарубленных стволов, уложили одну горизонтально – как распорку. Поверх нее мы натянули паруса вельботов. Это и стало палаткой, разбитой на песчаном пляже лагуны. Под ее навесом спал я крепко, но, как только пробудился, понял, отчего мужчины – все до единого – жаловались на слабый и прерывистый сон, на кошмары и на то, что им якобы слышался странный звук, похожий на музыку, еще и некоторое время после пробуждения. Они позавтракали очередным добытым поросенком и кокосовыми орехами.

Тогда Обринк сказал мне взять на себя руководство лагерем. Я согласился. Он велел выгрузить все из вельбота и согнал в него всех наших людей – кроме маленького француза (всем известного просто как «Француз»), новоангличанина Педдикорда, невысокого рыжего ирландца Маллена, моего боцмана Райана и, собственно, меня. Тех из моей вахты, кто хотел уйти, я отпустил. Они поплыли через лагуну к розоватой скале.

После того как Обринк и матросы уйдут, я намеревался провести инвентаризацию наших запасов. Я отправил Райана с Французом обогнуть атолл в одном направлении, а Педдикорда, умевшего работать на фок-мачте, с Малленом – в другом. Затем я осмотрел все запасы. Они были довольно многообещающими для двадцати человек – даже на отчаянный заплыв на лодке по Индийскому океану хватило бы. Много кокосов, да и свинины в достатке – все это добро требовалось оберегать лишь от снующих всюду крыс.

Очень скоро четверо моих людей вернулись, причем обе группы почти одновременно. Близился полдень, а ни Обринка, ни лодки не было видно. Я следил в подзорную трубу за вельботом, пока тот не обогнул розоватую скалу, находившуюся всего в полумиле от нас, и не исчез. Райан попросил разрешения взять одну лодку и присоединиться к остальным на скале. Я с готовностью согласился, ибо еще не успел спрятать спиртное.

Я воспользовался столь желанным отсутствием компаньонов, чтобы укрыть спиртное в четырех разных местах, тщательно записав у себя в блокноте приметы, по которым должен был снова найти тайники. То же самое я проделал с большей частью боеприпасов. У меня и в мыслях не было пытаться взять верх над Обринком: я намеревался рассказать ему о своих действиях и ожидал, что он одобрит их.

Рассчитывал я также и на то, что мужчины вернутся примерно за два часа до захода солнца. Никаких признаков их появления не было. Конечно, я ждал – пока не стало слишком поздно отправляться ночью в неизвестную лагуну в одиночку, да и в любом случае не было смысла одному пускаться на поиски целых девятнадцати человек. Кроме того, я должен был защищать наши запасы от свиней и крыс. Я перебирал в уме тысячи предположений и почти не спал.

На следующее утро я вывесил все, что мог, из наших припасов на коньке, подальше от посягательств здешней фауны, убедился, что оставшийся вельбот не унесет течение, а потом снарядил последнюю шлюпку донельзя основательно: еда, бочонок воды, ликер, кое-какие медикаменты, боеприпасы, винтовка, бинокль и компас. Вдобавок ко всему у меня было два револьвера. К этому времени я уже понял, что что-то не так, и осторожно стал грести через тихую лагуну к отливающей розовым скале.

Приближаясь к ней, я не мог не отметить умиротворенность и красоту природы вокруг. Небо надо мной было глубокого, поистине тропического синего цвета, и солнце заняло позицию в зените меньше часа назад. Дул легкий бриз, еле заметно колыхавший лагуну; на горизонте виднелись верхушки пальм на атолле; единственным проблеском белый прибой на рифе за проливом, куда мы вошли, напоминал о себе.

Я греб медленно, ибо лодка была тяжелой, и все время оглядывался через плечо. Скала отвесно поднималась из глубокой воды. Возможно, это был гранит, но я не мог сказать, что это за камень, наверняка. Отличался он разве что этим странным розовым отливом – и тем, что на нем вообще ничего не росло. Обогнув голую скалу, я увидел плоский островок за ней. На нем тоже не наблюдалось ни деревца, и я не мог разглядеть ничего, кроме ровного берега, возвышающегося на шесть или восемь футов над уровнем воды. За гребнем пляжа ничего было не видать. Я знал, что наши люди собирались высадиться где-то там, и поднял весла, решив обмозговать ситуацию получше. Затем, активно гребя, я обогнул скалу вдоль самого ее основания. Напротив плоского островка было что-то вроде выступа из розового камня, наполовину затопленного, наполовину выступающего из воды, с пологим уклоном – вполне подходящее место для высадки. Я осторожно вел лодку, пока ее дно не заскрежетало об эту сомнительную твердь: нос был втоплен, скажем, на фут, но корма зависала над водой глубиной, допустим, в шестьдесят морских саженей[10] – я решил так, не углядев дна за синей просвечивающей пеленой. Взобравшись на сушу, я затащил следом лодку, поставив ее как можно выше на уклон, и попытался вскарабкаться вверх по скале. Мне это сразу удалось, но подъем оказался непростой, и, покуда не добрался до вершины, я ни разу не оглянулся. Наверху меня ждала своеобразная каменная «площадка» футов тридцать в поперечнике. На ней-то я наконец смог осмотреть островок, оборачиваясь кругом оси.

Затем я тяжело опустился на землю и достал свою фляжку. Я сделал большой глоток, закрыл глаза, прочитал молитву, кажется… и снова огляделся.

И увидел то же, что и раньше.

Утес и островок разделяло расстояние где-то в половину судовой длины. Сам участок суши, заинтересовавший меня, насчитывал четыре судовых длины и на поверку оказался почти что круглым. Со всех сторон его окружал белый пляж с чистым коралловым песком, равномерно отлогий и поднимающийся самое большее на десять футов над уровнем воды. Остальная часть острова являла собой луг, почти ровный, но возвышающийся над береговой линией самую малость. Он зарос короткой, мягкой на вид травой бледно-зеленого цвета – ни дать ни взять английский газон весной. В центре острова и луга находилась овальная плита из розоватого камня – по-видимому, из того же камня, что и скала, куда я залез. И вот на ней-то, на этой овальной плите, находились два живых существа… но такие, что я сперва не поверил своим глазам; протер их, прежде чем направить взгляд в ту же точку. На полпути между плитой и береговым гребнем, саженях в десяти, кольцом возвышалась длинная груда чего-то белого. Я не мог с уверенностью сказать, из чего она состояла, пока не навел туда бинокль.

Но не нужно было никакого увеличительного стекла, чтобы увидеть мою команду – все девятнадцать человек. Все они сидели: кто-то прямо внутри белой груды, кто-то за ее пределами, кто-то на ней…

И все их лица были обращены к плите.

Я достал из кармана подзорную трубу, дрожа так, что с трудом мог ее отрегулировать. С помощью трубы я ясно увидел странное белое нагромождение. Худшие подозрения, когда я смотрел на это дело невооруженным глазом, подтвердились. Белый вал был сложен целиком из человеческих костей – и никаких сомнений в этом быть не могло!

Та пара существ на плите – они казались мне парой молодых женщин, парой девушек весьма прельстительных форм… Но если на соленом морском ветру, неприкрытые, белели только их лица, как же я мог судить о красе их тел? Все просто: они были одеты во что-то облегающее, жемчужно-серое, открывавшее каждый изгиб их форм, словно тонкий покров из молескиновой кожи или меха шиншиллы. Но на солнце этот диковинный материал ярко переливался – как гагачий пух.

А их волосы! Я потер глаза вновь; достал носовой платок и протер стекла очков, лишь потом взглянув еще раз. Картина не изменилась. У этих существ были густые волосы, ниспадавшие до бедер кудрявыми волнами. Вот только цвет их казался темно-синим или даже зеленым, с уклоном в оттенок болотной ряски – а может, один этот нехарактерный для человеческих волос окрас переливался в другой; я не мог определить наверняка…

А их лица! Это были лица белых женщин, европейских женщин – молодых, красивых, нежных дев. Одна из них полулежала на боку, слегка подтянув колени и положив голову на согнутую руку, лицом ко мне, как будто спала. Другая сидела, опираясь на выпрямленную руку. Ее рот был открыт, губы шевелились: казалось, она что-то декламирует или поет. Я не осмеливался больше смотреть: образ двух дев был реален, но до ужаса невероятен здесь, в этой богом забытой точке мирового океана.

Перед тем как сложить подзорную трубу, я обратил ее в сторону команды. Плечи моих товарищей вздымались – они дышали и все равно будто пребывали в странном оцепенении. Я окликнул их: ни один не обернулся. Я сосредоточил свой взгляд так, чтобы видеть всю группу сразу, – и снова позвал. Никто не обращал на меня внимания. Выхватив револьвер из кобуры на поясе, я выпалил в воздух: ни один мужчина не обернулся.

Я начал спускаться со скалы. Пришлось повернуться спиной к островку, вглядеться в далекий горизонт, устремить взгляд на лагерь, различимый по белому пятну там, где паруса были натянуты на ствол пальмы, и попытаться осознать реальность происходящего, прежде чем я смог собраться с силами и спуститься вниз.

Я справился, но раз десять чуть не потерял равновесие.

Я забрался в лодку, подплыл к островку и выволок ее на берег. Вельбот и вторая шлюпка нашлись здесь же – наполовину погруженные в воду. Растратив немало сил, я немного улучшил их положение. Затем я пошел вверх по берегу. Когда я добрался до гребня и увидел спины наших людей – снова закричал; и снова ни один человек не повернул ко мне головы. Даже когда я подошел к ним вплотную, их лица оставались неподвижно обращены к скале и двум фигурам на плите.

Педдикорд оказался ближе всех ко мне. Груда костей перед ним была неширока и невысока. Он смотрел на нее так, будто видел откровение. Я схватил Педдикорда за плечи и встряхнул – и тогда-то он все-таки повернул голову и посмотрел на меня… но лишь мельком, взглядом капризного, протестующего ребенка, отвлеченного от какой-то ужасно увлекательной игры. Это был неразумный, пустой взгляд – не узнающий, непонимающий. Этот взгляд поразил меня, ведь Педдикорд был трезвомыслящим янки до мозга костей. Но перемена в его лице со вчерашнего дня поразила еще больше. Внезапно я понял, что Педдикорд, Райан, Маллен и Француз оставались без еды и воды с тех пор, как я видел их в последний раз. Накануне эти люди покинули меня – и порядка шести часов провели под тропическим солнцем, да и всю ночь просидели тут без сна. Все остальные продержались в таком же состоянии и того дольше – еще несколько часов сверху, несколько часов под безжалостным солнцем тропиков да на соленом ветру. От осознания этого я совершенно потерял голову. Я бегал от мужчины к мужчине, кричал на них, дергал их, бил… Никто не ударил в ответ, не ответил и даже не взглянул на меня дважды. Все нетерпеливо отмахивались – и вновь принимали прежнюю позу; даже Обринк.

Обринк, правда, чуть приоткрыл рот, словно собираясь заговорить. Я увидел его язык – сухой, весь обветренный, в белом налете.

Вернувшись к лодке, я взял пригоршню корабельных сухарей и кастрюлю с водой; со всем этим – вернулся к мужчинам. Никто не обращал внимания на еду, не проявлял никакого интереса к питью. Все, что я ни подносил к самому их лицу, оставалось незамеченным. Я не смог даже заставить этих явно измученных жаждой людей пить!.. Вылив содержимое своей фляжки в воду, я стал переходить от одного человека к другому. Даже запах виски не разбудил моряков. Все они отстраняли кружку, отталкивали меня, сопротивлялись.

Тогда, вернувшись к лодке, я нацедил неразбавленного ликера.

Никто не обратил на него внимания – не говоря уже о том, чтобы выпить.

И вот мне только и осталось, что повернуться к той каменной плите.

Сирены. Вот кем были те две женщины. Теперь я понял, кто же они такие. Теперь обе проснулись – и пели. То, что я видел в подзорной трубе, предстало передо мной куда более отчетливо. Они и впрямь походили на молодых, пышущих здоровьем женщин европейской наружности – разве что тела их были покрыты плотными, внахлест, не то чешуйками, не то короткими перьями, окрашенными, точно грудка голубя, в переливчатый розовато-серый цвет. С их голов свисала масса длинных темных прядей – отнюдь не простых человеческих волос. Представьте себе отдельные пряди страусовых перьев, каждая длиной в добрый ярд или даже больше; пряди, закручивающиеся спиралями или лежащие плашмя, глубокого сине-зеленого цвета, как хвосты павлинов или декоративных петухов. Вот что, как мне показалось, росло у этих существ на голове.

Я перешагнул через груду костей. От иных здесь осталась одна пыль. Одни останки под воздействием солнца, ветра и дождей посерели, другие – выбелились. Пять или шесть черепов я увидел в нескольких ярдах от себя – но на самом деле их было гораздо больше впереди. В какой-то момент я осознал отстраненно, что для такого нагромождения, местами достигавшего всех десяти футов в ширину и трех в высоту, потребовалось бы очень много человеческих останков. Здесь покоились, возможно, сотни тысяч жертв.

Я достал второй револьвер, взвел курок и направился к плите.

В сорока футах от нее я остановился. Я был полон решимости уничтожить монстров, чья природа лежала за гранью человеческого разумения. Я был полон решимости. Я ничего не боялся. Но я остановился. Снова и снова я стремился подойти ближе, подбадривая себя, – но не мог, не мог. Двинулся вдоль плиты – и встал где-то в сорока футах от нее, не в силах подступиться ближе. Между мной и сиренами будто пролегла стеклянная стена.

Стоя на некотором расстоянии, когда понял, что не могу подойти ближе, я попытался прицелиться в сирен из револьвера. Мои мышцы и нервы отказывались повиноваться мне. Я пытался, видит бог, всяко пытался. Но меня как-то избирательно парализовало. Я пробовал другие движения, я был способен на любой другой жест… но прицелиться в них я не мог.

Я рассматривал сирен. Особенно их лица, их замечательные, прекрасные лица – гладкие, как слоновая кость, с нежным кремовым оттенком. Я также мог видеть их уши; похожие на раковины уши, совершенно человеческие по форме, выглядывали из-под тени чудесных блестящих локонов. Сирены походили друг на друга, как сестры-близнецы: одинаковой формы лбы; мелкие, резко очерченные, но правильные и, как сказал бы какой-нибудь приходской священник, благообразные черты. Через бинокль я рассмотрел их брови – они состояли не из волосков, а из все тех же крошечных перышек или чешуек самых разных оттенков: сине-зеленых, как локоны на голове, почти черных, медово-золотистых. Глаза у сирен были темно-серо-голубые, яркие и молодые, носы – маленькие и прямые, низко посаженные, не узкие и не широкие, с изящно изогнутыми рельефными ноздрями. Малиново-красные губы – такие короткие, мелкие, но чувственно выпуклые; зубы белые, а подбородки – по-детски круглые. Сирены были прекрасны, и пение не портило их красоты. Их рты не напрягались, лишь легко и естественно приотворялись уста. Казалось, чешуя на их горлах переливается – как оперение канарейки, издающей трели. Они пели с энтузиазмом, и этот энтузиазм делал их только еще прекраснее. Но меня поразила не столько красота сирен, сколько благородство их лиц.

За несколько лет до этого я служил офицером на частной паровой яхте очень богатого аристократа. Он происходил из семьи, фанатично преданной католической церкви и всем ее интересам. Несколько австрийских монахинь из ордена, состоящего исключительно из дев благородных, собирались отправиться в Рим на аудиенцию к самому Папе Римскому. Мой сиятельный работодатель предоставил в распоряжение монахинь свою яхту, и мы встретили их в Триесте. Женщины несколько раз собирались посидеть на палубе – как на пути туда, так и на обратном. Я наблюдал за ними столько, сколько мог, потому что я никогда не видел таких человеческих существ, а повидал я на своем веку многих. Их лица, казалось, говорили о долгой родословной храбрых и благородных мужчин, нежных и непорочных женщин. На этих лицах не было и следа какого-либо зла, таившегося в их обладательницах или когда-нибудь по-настоящему на них повлиявшего. Поистине, святые лица, образцово-монашеские.

Что ж, лица сирен были такими же – только еще более невыразимо совершенными. В них не было ни коварства, ни жестокости, ни удовольствия от использования своей власти, ни даже ее осознания, похоже. То, что я находился рядом, круг зачарованных, горы костей безымянных жертв – все это будто не представало перед ними. Лики сирен выражали только одну эмоцию: полное погружение в экстаз пения, извечную увлеченность художника своим искусством. Я обошел их со всех сторон, разглядывая то во все глаза, то в подзорную трубу с короткой фокусировкой. Чешуя сирен была очень коротка и плотна, как мех тюленьей шкуры, и полностью покрывала их от горла и ниже, до самых кончиков пальцев и подошв пят. Они не двигались особо – разве что садились, чтобы спеть, или укладывались спать. Иногда обе пели вместе, иногда поочередно, но, если одна отдыхала, другая пела – и так без остановки.

Я, конечно, не мог слышать их голоса – я, черт возьми, глух, – но один вид сирен очаровал меня настолько, что я забыл о своей усталости от беспокойства и бессонницы. Я позабыл о солнце в зените, о еде и питье, о своих товарищах по кораблю… обо всем.

Но, поскольку Бог милостиво, как оказалось, лишил меня слуха, это помрачение было временным. Я начал смотреть в другую сторону, а не на сирен. Мой взгляд снова обратился к мужчинам. Я вновь предпринял тщетные попытки прицелиться, выстрелить, сразить хотя бы одну из этих дочерей неизведанного… и не сумел.

Я вернулся к своей шлюпке и выпил много воды. Я съел пару сухарей. Затем я обошел мужчин по кругу, пытаясь всякими способами оттянуть их внимание на себя. Они все так же, как и прежде, не проявляли интереса ни к чему, кроме желания слушать, слушать, слушать.

Я обогнул груду костей. Среди черепов и развалившихся грудных клеток я выискал кожаные сапоги, несколько крепких ремней, ножи в футлярах, ружья различных моделей, пистолеты, часы, золотые кольца и монеты, много монет из меди, серебра и золота. Трава была короткой, не более трех дюймов в высоту, а земля под ней гладкой – в совокупности все это, как я уже сказал, напоминало ухоженный газон.

Кости были разного возраста, но все старые, за исключением двух скелетов, лежащих рядом, прямо за грудой – в том месте, где сидели мужчины. На одном черепе сохранились каким-то чудом золотистые локоны, поблекшие – но при жизни обладательницы, очевидно, бывшие прекрасными. Значит, и женщины – тоже…

Я вернулся к лодке, поплыл на всех веслах к лагерю, подстрелил кабана, зажарил его, завернул дымящееся мясо в свежие листья и двинулся обратно к островку. До захода солнца оставалось недолго.

Никто из пленников сирен не обратил внимания на вкусное мясо, еще теплое. Все они просто сидели, смотрели и слушали. Только представьте мою беспомощность: свободный от дьявольских чар, я не мог ничем помочь этим людям. Возвратившись в лагерь до заката, я заснул – и проспал всю ночь напролет.

Меня разбудило солнце. Я подстрелил и приготовил еще одного кабанчика, собрал все веревки, какие только смог найти, и поплыл обратно к островку.

Напомню: к тому времени все моряки продержались на острове более сорока часов. Никто из них не пил, не двигался даже. Если уж я хотел спасти хоть кого-нибудь, это нужно было сделать быстро.

Я нашел мужчин в том же состоянии – но ситуация ужасающим образом переломилась. За день до этого они явно не осознавали всей беды. Но вот сегодня их всех пробрало.

Когда-то у меня был домашний терьер – аккуратный и умный зверек. Однажды он не успел убраться вовремя с трамвайных рельс – не по недалекости; если кто-то из нас тогда и сглупил, то только я, упустив его из виду на дико суматошной улице, – и прибывший экипаж отрезал ему обе задние лапы. Пес подполз ко мне, и умоляющий взгляд его глазок выражал одновременно неспособность понять, что с ним произошло, недоумение от боли, первой по-настоящему мучительной боли за всю его короткую жизнь, и немое удивление тем, что я не помог ему – а ведь всегда, всегда помогал!..

Однажды я имел несчастье видеть прелестную маленькую девочку, которой не было и шести лет, ужасно обожженной. Ее взгляд преследовал меня таким же непониманием того, что с ней случилось, таким же недоверием к силе страданий, тем же изумлением от людской неспособности помочь ей…

Что ж, в вытаращенных, налитых кровью глазах зачарованных моряков я узрел все то же выражение беспомощного изумления и немой мольбы.

Странно, но мне не пришло в голову, скажем, избить кого-нибудь из них до потери сознания. Все, что я хотел, – связать мужчин между собой, потом отвести или перетащить волоком к лодке, а там уж и переправить моих пленников в лагерь.

Я начал с Француза: он был ближе всех к берегу. Из всей команды, вдобавок ко всему, он всегда казался мне самым щуплым.

Великие боги – этот парень бился со мной, точно демон!.. Бессонный, оголодавший – он продемонстрировал больше сил, чем было у меня самого! Наша схватка измотала меня, ничуть не утомив его.

Отчаявшись, я снова взялся за прежние тщетные уловки – маня их то теплой свининой, то сухарями, то водой, то ликером… Пустой номер. Особенно долго бился я над Обринком. Он снова приоткрыл рот: язык у него был черный, твердый и распухший до такой степени, что заполнял весь рот.

Потом я потерял счет времени – а заодно и своим попыткам что-либо предпринять. События развивались стремительно. Не знаю, в тот же день или на следующий умер первый человек из команды. Это был Джек Реджистер, нью-йоркская портовая крыса. Через несколько часов слег второй – моряк из Филадельфии по имени Том Смит. Они падали замертво, будто лошади, свалившиеся от переутомления. Остальные сидели подле трупов товарищей, качаясь от слабости, безумные от бессонницы, истерзанные невыразимыми муками, с посеревшими в преддверии смерти лицами – и слушали, слушали, слушали.

Да, я утратил всякое представление о времени. Не знаю, сколько дней прожил Обринк, но он точно умер последним. Не ведаю, сколько лун взошло после его смерти, прежде чем я пришел в себя.

Я предпринял последнюю попытку покончить с чародейками. Но транс владел мной устойчиво, исправно: я не мог ни прицелиться, ни тем более спустить курок; мне не удавалось подступиться к ним поближе.

Придя в себя, я поспешил покинуть проклятый остров – на вельботе, с максимальным количеством провианта и полным набором запасных парусов. Поставив мачту, я направил судно через лагуну, потому что ветер дул с юга, а к северу от атолла пролив был шире.

Проплывая мимо островка, я не видел ничего, кроме окаймлявшего его пляжа с белым песком. Несмотря на весь свой ужас, я не смог удержаться и подплыл к нему еще раз, чтобы убедиться, что мне не пригрезилась безумная трагедия. В лучах послеполуденного солнца я увидел зеленый луг, белые очертания костей, гниющие трупы, розовую плиту, чешуйчатые тела сирен: их милые безмятежные лица были обращены к небу, и они продолжали петь в восторженном трансе.

Я бросил лишь один взгляд на них – и поспешил отплыть. Пройдя через лагуну, мой вельбот повернул на северо-восток.

В иных частях Индийского океана почти не бывает штормов. Атолл, по-видимому, находился как раз в одной из таких. Вскоре я покинул его. Меня закружили три шторма, я потерял ориентир, утратил счет дням. В промежутках между непогодой я закреплял румпель посередине судна, брал два рифа на парусе[11] и спал, потому что мне нужен был отдых. В час шторма я яростно вычерпывал перехлестнувшую за борт воду, попутно держа вельбот на плаву веслом и парусом, – это был адский труд. Три недели я провел в море один, а потом, менее чем в трех сотнях миль от Цейлона, меня спас прогулочный пароход, следовавший из Коломбо в Аделаиду…

Здесь мой рассказчик прервался, встал и отправился по вахтенным делам.

На следующий день судно отбуксировали в гавань Рио-де-Жанейро, в ту пору еще – столицы Империи, вызывавшей умеренный энтузиазм у дона Педро. Я поспешил сойти на берег. Когда лодка была готова, глухой помощник капитана выступил вперед – проверить, надежно ли задраены люки.

После нескольких дней неудобств в отеле для иностранцев и еще худших условий в гостинице «Янгс» я нашел пристанище у пятерки веселых холостяков, содержавших своего рода постоялый двор – восхитительную виллу на улице Руа-дос-Жонкильос в районе Санта-Тереза. Судно USS Nispic стояло в ту пору в гавани; я однажды отправился навестить его, убежденный, что знаю лейтенанта в команде. После моего визита лодочник высадил меня у Красных причалов. Когда я поднимался по ступенькам, с улицы как раз спускался мужчина. Он был настоящим англичанином с виду: безукоризненно обут, наряжен в брюки, пиджак, перчатки, шляпу и монокль. За ним двое носильщиков несли большие новые чемоданы. Я почти сразу узнал в нем невезучего джентльмена, подавшегося в море за неимением лучшей доли, – второго помощника капитана Джорджа Эндрюса, человека, видевшего сирен.

Мужчина тоже узнал меня. Его глаза загорелись, и он протянул мне руку.

– Я возвращаюсь домой, – сказал он, кивнув в сторону стоящего на якоре парохода. – Рад встрече. Вы существенно облегчили мне душу тогда, выслушав мой рассказ. Возможно, еще увидимся как-нибудь. – Мужчина пожал мою руку, не сказав больше ни слова. Я стоял на верхней ступеньке и смотрел, как отчаливает его лодка; смотрел, как она удаляется. Тут мне на глаза попался листок бумаги на нижней ступеньке. Я спустился и поднял его. Оказалось, это был пустой конверт с английской маркой и штемпелем, со следующим адресом:

Джеффри Сесилу, эсквайру,

Через компанию «Свонвик и К»,

Улица Каахуману, д. 54

Гонолулу / Гавайские о-ва

Глядя вслед удаляющейся лодке, я едва мог разглядеть его, сидящего на корме. Больше я никогда не встречал этого человека.

Естественно, я спрашивал многих англичан, слышал ли кто-нибудь когда-нибудь о глухом человеке по имени Джеффри Сесил. Более десяти лет я не получал ответа. Затем за обедом в отеле «Виктория» в Интерлакене я случайно оказался напротив полного пожилого британца. Он понял, что я американец, и стал обходительным и сговорчивым. После того обеда я никогда его не видел и так и не узнал, как его зовут. Но во время нашей короткой совместной трапезы мы свободно общались.

При подходящей возможности я задал свой обычный вопрос.

– Джеффри Сесил? – переспросил он. – Глухой Джеффри Сесил? Конечно, знаю о нем, знаю. Доводилось нам общаться. Он был – ну, или остается – графом Олдерсмерским.

– Был или остается? – удивленно уточнил я.

– Дело было так, – объяснил мой собеседник. – У девятого графа Олдерсмерского было три сына. Все они умерли раньше него, и каждый оставил по одному сыну. Джеффри был наследником. Он хотел пойти на флот, но глухота мешала. Когда Джеффри поссорился со своим отцом, то, естественно, сбежал в море. Его след был потерян. Считалось, что он погиб. Дело было за несколько лет до смерти его отца. Когда родитель умер, о парне десять лет ничего не было слышно. Но вот когда преставился его дед и кузен Роджер провозгласил себя графом, в дело вмешалась некая адвокатская контора, заявив, что Джеффри жив. Это было в 1885 году. Прошло целых шесть месяцев, прежде чем Джеффри объявился. Роджер был несказанно разочарован. Джеффри не обращал внимания ни на что, кроме покупки паровой яхты. Та отплыла как можно скорее, пересекла канал, причалила в Адене, и с тех пор о ней ничего не было слышно. Это было девять лет назад.

– Роджер Сесил жив? – спросил я.

– Очень даже жив, – подтвердил мой собеседник.

– Можете передать ему от меня, – заявил я, – что теперь он точно одиннадцатый граф Олдерсмерский.

Перевод с английского Григория Шокина

Дом кошмара

Впервые дом попал в мое поле зрения, когда я выбрался из леса и с выступа горы окинул взглядом широкую долину, что тянулась в сотнях футов подо мною, залитая лучами заходящего за далекие синие холмы солнца. В ту минуту у меня возникло обманчивое ощущение, словно я смотрю вниз почти вертикально. Казалось, я повис над шахматным полем из дорог и полей, где были расставлены фермерские постройки, и мог бы добросить камень до самого дома, хотя на деле лишь с трудом мог разглядеть его устланную шифером крышу.

Мое внимание привлек участок дороги перед домом, пролегавший между темно-зелеными деревьями вокруг него и садом напротив. Дорога была идеально прямая, а ряды деревьев вдоль нее – столь же ровными, и сквозь них я различил сбоку гаревую тропку и низкую каменную стену.

Между двумя крайними деревьями со стороны сада виднелся белый предмет, который я принял за высокий камень – вертикальный осколок одной из известняковых глыб, изрубцевавших эту местность.

Саму дорогу я видел так же отчетливо, как самшитовую линейку на зеленом сукне скатерти. Это вызвало у меня приятное предвкушение того, что я вот-вот сумею ускориться после того, как продвигался по густо заросшим горным холмам с большим трудом. Проезжая, я не заметил ни одного сельского дома, лишь убогие хижины у дороги, которая на протяжении более двадцати миль оставалась практически непроходимой. Теперь, находясь не так далеко от предполагаемого места остановки, я надеялся на лучшее состояние дорог, в частности – на этом прямом участке равнины.

Как только я начал осторожно съезжать по крутому длинному склону, деревья вновь обступили меня и я потерял долину из виду. Нырнув в лощину, я поднялся на гребень следующего холма и снова увидел дом, но уже не так далеко внизу, как раньше.

Высокий камень бросился в глаза, застав меня врасплох. Разве я не счел, что он стоит напротив дома возле сада? Теперь стало очевидно, что камень находился слева от дороги к дому. Я размышлял об этом лишь мгновение, пока преодолевал гребень. Затем обзор снова оказался скрыт, и я стал вглядываться вперед в ожидании следующей возможности увидеть этот камень.

Миновав второй холм, я увидел кусочек дороги лишь мельком и не мог утверждать наверняка, но, как и вначале, мне показалось, что высокий камень был справа от дороги.

На вершине третьего, последнего, холма я взглянул вниз на дорогу, заслоненную деревьями, и увидел ее четко, как если бы смотрел в подзорную трубу. Я различил белый контур, который принял за высокий камень. Он был справа.

Я спустился в последнюю лощину. Въезжая на дальний склон, я неотрывно смотрел вверх, на дорогу. Добравшись до вершины холма, я обратил внимание, что высокий камень был справа от меня и его плотно обступили несколько кленов. Я выглянул, сначала в одну сторону, затем в другую, чтобы осмотреть шины, и надавил на рычаг.

Летя вперед, я посмотрел перед собой и увидел высокий камень: он был слева от дороги! Было по-настоящему страшно, я почти оцепенел. Внезапно захотелось остановиться, внимательно посмотреть на этот камень и решить, был ли он справа или слева – а то и вовсе посреди дороги.

В замешательстве я перешел на максимальную скорость. Машина понеслась вперед, и тут случилась беда. Я потерял управление, свернул влево и врезался в большой клен.

Придя в чувство, я понял, что лежу на спине в сухой канаве. Последние лучи солнца метали копья золотого и зеленого света сквозь кленовые ветви надо мной. В первой моей мысли странным образом смешались осознание красоты природы и осуждение собственной поездки в одиночку – об этой прихоти я после жалел еще не раз. Затем мой разум прояснился, и я сел. Я оказался цел: крови не было, кости не сломаны, и, несмотря на потрясение, обошлось без серьезных ушибов.

Потом я увидел мальчика. Он стоял на краю гаревой дорожки у канавы. Коренастый, крепкого сложения, босой, в закатанных до колен штанах и желто-коричневой рубашке с открытым горлом. Ни куртки, ни шляпы на нем не было. Белокурый, с взъерошенными волосами, он был весь в веснушках и с отвратительной заячьей губой. Мальчик переминался с ноги на ногу, шевеля пальцами ног, и ничего не говорил, а только пристально смотрел на меня.

Я поднялся и пошел осматривать место аварии. Зрелище оказалось удручающее. Машина не взорвалась и даже не загорелась, но повреждения не оставляли надежды на благополучный исход. Куда бы я ни посмотрел, все выглядело разбитым сильнее, чем остальное. Лишь две мои корзины с продуктами, словно по циничной воле случая избежав крушения, лежали в стороне невредимые: даже бутылки в них не разбились.

Пока я оценивал сложившуюся ситуацию, выцветшие глаза мальчика непрерывно следили за мной, однако он не произнес ни слова. Убедившись в собственной беспомощности, я выпрямился и обратился к нему:

– Далеко ли до мастерской?

– Восемь миль, – ответил он. У мальчика был тяжелый случай волчьей пасти, и я едва сумел разобрать, что он сказал.

– Можешь отвезти меня туда? – спросил я.

– Тут некому везти, – отозвался он. – Ни лошадей, ни коров нет.

– А до ближайшего дома далеко? – продолжил я.

– Шесть миль, – ответил он.

Я посмотрел на небо. Солнце уже село. Взглянул на часы: было семь тридцать шесть.

– Можно заночевать в вашем доме? – спросил я.

– Можете зайти, если хотите, – сказал мальчик, – и поспать, если сможете. Дом неухожен, мама три года как умерла, а папа уехал. Есть нечего, кроме гречневой муки и протухшего бекона.

– У меня еды вдоволь, – ответил я, берясь за корзину. – Только понесешь ту корзину, хорошо?

– Вы можете зайти, если считаете нужным, – сказал он, – но вам придется самому нести свои вещи.

Мальчик говорил не грубо, не резко, а будто мягко сообщая о безобидном факте.

– Хорошо, – сказал я, поднимая вторую корзину, – показывай дорогу.

Двор перед домом был очернен тенями дюжины необъятных айлантов. Под ними росли небольшие деревца, а подле них пробивалась сырая поросль высоких рядов густой, лохматой, спутанной травы. К дому вела узкая, извилистая тропа, по-видимому некогда служившая дорожкой для экипажей, однако ею более не пользовались, и она заросла травой. Даже здесь пробивалось несколько ростков айланта, и воздух отдавал неприятным запахом его корней и стойким ароматом цветов.

Дом был выложен из серого камня, и такой же окрас приобрели выцветшие зеленые ставни. Вдоль фасада на небольшом возвышении размещалась веранда без балюстрады и перил. На ней стояло несколько ореховых кресел-качалок. На крыльцо выходило восемь закрытых ставнями окон, а меж ними – широкая дверь с маленькими фиолетовыми стеклами по обе стороны и фрамугой сверху.

– Открой дверь, – сказал я мальчику.

– Сами откройте, – ответил он, без неприязни, без оскорблений, однако таким тоном, что нельзя было не принять его предложение как само собой разумеющееся.

Я поставил корзины и осмотрел дверь: она была закрыта на защелку, но не заперта. Распахнувшись с ржавым скрежетом петлей, на которых непрочно висела, она, поворачиваясь, оцарапала пол. В проходе пахло плесенью и сыростью. Внутри с обеих сторон показалось еще несколько дверей, и мальчик указал на первую справа.

– Можете занять ту комнату, – сказал он.

Я открыл дверь. В сумраке от переплетенных снаружи деревьев, навеса над верандой и закрытых ставней я мало что мог различить.

– Принеси-ка лучше лампу, – сказал я мальчику.

– Лампы нет, – тотчас ответил он. – И свечей нет. Обычно я ложусь спать до темноты.

Я вернулся к «останкам» своего транспортного средства. От всех четырех моих ламп остались лишь груды металла и стеклянные осколки. Фонарь раздавило всмятку. Зато я всегда носил свечи в чемодане. Их я нашел треснувшими и помятыми, но они все еще остались пригодными. Я принес чемодан на крыльцо, открыл его и достал три свечи.

Войдя в комнату, я увидел, что мальчик стоял там же, где я его оставил. Я зажег свечи. Стены были побелены, пол голый. Здесь пахло плесенью, но кровать выглядела свежеприготовленной и чистой, хотя на ощупь была холодной и влажной.

Смазав свечу парой капель ее же воска, я установил ее на уголок жалкой, слегка расшатанной конторки. В комнате больше ничего не было, кроме двух стульев с плетеными сиденьями и небольшого столика. Я вышел на крыльцо, занес чемодан, положил его на кровать, поднял все оконные рамы и раздвинул ставни. Затем попросил мальчика, который молча стоял на месте, показать мне кухню. Он повел меня прямо через холл в заднюю часть дома. Кухня оказалась велика, но из мебели были только сосновые стулья, лавка и стол.

Я прикрепил две свечи к противоположным концам стола. На кухне не нашлось ни печи, ни плиты – лишь большой очаг, пепел в котором имел такой запах и вид, словно пролежал там целый месяц. Дрова в сарае оказались достаточно сухими, но даже они отдавали несвежим запахом подвала. Топор и резак пусть были ржавые и незаточенные, но сгодились, так что вскоре я смог разжечь огонь. К моему изумлению, несмотря на жаркий вечер середины июня, мальчик, изобразив на своем безобразном лице кривую улыбку, склонился почти к самому пламени и, выставив вперед руки, принялся спокойно греться.

– Тебе холодно? – спросил я.

– Мне всегда холодно, – отозвался он, еще ближе наклоняясь к огню, отчего, как мне казалось, должен был непременно обжечься.

Я оставил мальчика в таком положении и отправился искать воду. Насос обнаружился в рабочем состоянии и с еще не высохшим клапаном, но мне понадобилось приложить огромные усилия, чтобы наполнить две прохудившиеся бадьи, которые я нашел рядом. Вскипятив воду, я занес корзины с крыльца. Затем вытер стол и выставил свою еду: холодную курицу, холодную же ветчину, белый и серый хлеб, маслины, джем и пирог. Когда жестянка с супом нагрелась и сварился кофе, я придвинул к столу пару стульев и позвал мальчика, чтобы он присоединился ко мне.

– Я не голоден, – сказал он. – Я уже поужинал.

Таких мальчиков я еще не видывал. Все знакомые мне мальчишки были крепкими едоками, всегда готовыми поесть. Я сам чувствовал голод, но почему-то, когда я притронулся к еде, аппетит пропал и она едва приходилась мне по вкусу. Вскоре я закончил ужин, накрыл огонь, задул свечи и вернулся на крыльцо, где опустился в одно из кресел-качалок и закурил. Мальчик тихо проследовал за мной и уселся на доски крыльца, прислонившись к колонне и спустив ноги на траву.

– Чем ты занимаешься, – спросил я, – когда отца нет?

– Просто слоняюсь вокруг, – сказал он. – Валяю дурака.

– Далеко ли до ближайших соседей? – спросил я.

– Соседи сюда не ходят, – сообщил мальчик. – Говорят, боятся призраков.

Такой ответ меня не слишком потряс: это место имело все черты дома, населенного призраками. Я дивился лишь манере мальчика говорить, словно сообщая факты, как если бы он утверждал, что соседи всего-навсего боятся злой собаки.

– Ты когда-нибудь видел здесь призраков? – продолжал я.

– Никогда не видел, – ответил он легко, будто я спрашивал о бродягах или куропатках. – Никогда не слышал. Иногда словно чувствую, что они рядом.

– Боишься их? – спросил я.

– Не-а, – заявил мальчик. – Я не боюсь призраков, я боюсь кошмаров. У вас бывают кошмары?

– Очень редко, – отозвался я.

– А у меня бывают, – ответил он, – у меня всегда один и тот же кошмар: как большая свинья, большая, как бык, хочет меня съесть. Просыпаюсь с таким страхом, что хочу бежать. А бежать некуда. Опять засыпаю, а сон повторяется. Просыпаюсь еще более испуганный, чем прежде. Папа говорит, это от гречневых лепешек, что летом ел.

– Ты, наверное, когда-то раздразнил свинью, – сказал я.

– Ага, – ответил мальчик. – Дразнил большую свинью, когда держал одного из ее поросей за заднюю ногу. Долго дразнил. Собрал их всех в загоне и некоторых забил. Я бы хотел, чтобы этого тогда не случилось. Иногда этот кошмар бывает у меня по три раза за неделю. Хуже, чем сгореть живьем. Хуже призраков. Да, я тут чувствую призраков.

Мальчик не пытался меня запугать. Просто выражал свои мысли – таким тоном, будто говорил о летучих мышах или комарах. Я не отвечал, но, сам себе дивясь, понял, что невольно слушаю. Я докурил трубку. Курить больше не хотелось, но и желания ложиться спать не ощущалось: мне было удобно на своем месте, несмотря на неприятный запах цветущего айланта. Я вновь набил трубку и, сделав затяг, каким-то образом ненадолго задремал.

Я проснулся от того, что легкая ткань коснулась моего лица. Мальчик сидел все в той же позе.

– Это ты сделал? – резко спросил я.

– Я ничего не делал, – возразил он. – А что?

– Будто сетка от комаров скользнула по моему лицу.

– Это не сетка, – заявил мальчик. – Это вуаль одного из призраков. Некоторые из них дуют на вас, другие трогают своими длинными холодными пальцами. А эта, которая проводит вуалью по вашему лицу… я обычно думаю, что это мама.

Он говорил с неприступной убежденностью ребенка из «Нас семеро». Я не нашелся что ответить и встал, чтобы уйти спать.

– Спокойной ночи, – сказал я.

– Спокойной ночи, – эхом отозвался мальчик. – Я еще посижу здесь немного.

Я зажег спичку, нашел свечу, прикрепил ее к краю маленькой потертой конторки и разделся. Матрац на кровати был удобным, и я вскоре уснул.

Я спал какое-то время, пока не возник кошмар – тот самый кошмар, который описывал мальчик. Громадная свинья, крупная, как ломовая лошадь, вздыбилась, поднявшись над изножьем кровати, и пыталась добраться до меня. Она хрюкала и пыхтела, и я понял, что пищей, которую она жаждала, был я. Понимая, что это лишь сон, я попытался проснуться.

Тогда гигантское чудовище во сне покачнулось над кроватью, упало мне на ноги, и я очнулся.

Я лежал в темноте, такой кромешной, будто очутился заперт в склепе. Тем не менее дрожь от кошмара тотчас ушла, мои нервы успокоились, я понял, где находился, и не почувствовал ни малейшего приступа тревоги. Я перевернулся и почти сразу уснул снова. Потом у меня случился настоящий кошмар, не похожий на сон, а ужасающе реальный – и полный неописуемых мук беспричинного страха.

В комнате было Нечто; не свинья, не любое другое создание, имеющее название, а Нечто. Крупное, как слон, оно заполняло комнату до самого потолка и формой напоминало дикого борова, который встал на дыбы, крепко упершись перед собой передними лапами. Из горячей, слюнявой красной пасти торчали огромные клыки, челюсти жадно двигались. Сгорбившись, существо приближалось дюйм за дюймом, пока громадные передние лапы не оказались на кровати.

Та смялась, как влажная промокашка, и я ощутил массу этого Нечто у себя на ногах, на животе, на груди. Оно хотело есть, и только меня оно желало, а начать собиралось с моего лица. Его слюнявый рот становился ближе и ближе.

Тогда беспомощность сна, которая не позволяла мне кричать или двигаться, внезапно отступила, я завопил и очнулся. Но ужас в этот раз был слишком силен и не собирался отпускать меня.

Приближался рассвет: я смутно различал его за треснувшими, грязными оконными стеклами. Поднявшись, я зажег огарок и две новые свечи, торопливо оделся, стянул ремнем свой раздавленный чемодан и поставил его на крыльцо рядом с дверью. Потом позвал мальчика. Вдруг я понял, что не называл ему своего имени и не спрашивал, как зовут его.

Я несколько раз крикнул: «Эй!» – но ответа не получил. Я натерпелся от этого дома и все еще был охвачен ужасом того кошмара. Прекратив кричать и искать мальчика, я вышел на кухню с двумя свечами, сделал глоток холодного кофе и зажевал булкой, пока заталкивал вещи в корзины. Затем, оставив на столе серебряный доллар, я вынес корзины на крыльцо и бросил их у чемодана.

Уже достаточно прояснилось, чтобы понимать, куда идти, и я вышел на дорогу. Обломки автомобиля начинали ржаветь от ночной росы, что делало их вид еще более безнадежным. Тем не менее их никто не тронул. На дороге не было следов колес или копыт. Высокий белый камень, загадка которого привела к моему несчастью, стоял, как страж, напротив места, где машина перевернулась.

Я принялся искать мастерскую. Солнце возвысилось над горизонтом прежде, чем я ушел далеко, и почти сразу начало припекать. Поскольку я шел прямо под ним, стало очень жарко, и, по ощущениям, я преодолел не шесть миль, а более десятка, прежде чем достиг первого строения. Это был новый каркасный дом, опрятно окрашенный, вблизи дороги, с побеленным забором вдоль прилегающего к нему сада.

Я собирался открыть ворота, когда большая черная собака с витым хвостом выскочила из кустов. Она не лаяла, а стояла в воротах и дружелюбно рассматривала меня, виляя хвостом, пока я медлил, положив руку на замок и оценивая ситуацию. Собака могла быть не такой дружелюбной, какой казалась, и ее появление заставило меня осознать, что, кроме мальчика, я не видел никого вокруг дома, где провел ночь: ни собаки, ни кошки, ни даже жабы или птицы. Пока я размышлял над этим, из-за дома вышел мужчина.

– Она кусается? – спросил я.

– Не-а, – ответил он. – Не укусит. Входите.

Я рассказал мужчине, что попал в автомобильную аварию, и спросил, не мог бы он отвезти меня в мастерскую и обратно к месту крушения.

– Ага, – сказал он. – Рад помочь. Сейчас запрягу лошадей. Где вы разбились?

– Перед серым домом в шести милях отсюда, – ответил я.

– Того большого каменного дома? – уточнил мужчина.

– Именно, – подтвердил я.

– Вы проезжали мимо моего дома? – удивленно спросил он. – Я вас не слышал.

– Нет, – сказал я. – Я приехал другим путем.

– Кажись, – размышлял мужчина, – вы должны были разбиться где-то на восходе. Ехали через горы в темноте?

– Нет, – ответил я. – Я ехал вчера вечером и разбился на закате.

– На закате! – воскликнул он. – Да чтоб мне провалиться, где же вы были всю ночь?

– Я переночевал в доме, у которого произошла авария.

– В том большом каменном доме среди деревьев? – спросил он резко.

– Да, – ответил я.

– Как? – Голос мужчины взволнованно дрожал. – Там же призраки! Говорят, если ехать мимо того дома в темноте, то непонятно, на какой стороне от дороги стоит большой белый камень.

– Я не мог этого различить даже до заката, – сказал я.

– Ну вот! – воскликнул он. – Посмотрите-ка на это! А вы еще и спали в том доме! Правда спали?

– Спал, и довольно неплохо, – сказал я. – Не считая кошмара, проспал всю ночь.

– Допустим, – продолжил мужчина, – но я не зашел бы в тот дом, даже чтобы поспать, пусть и ради своего же спасения. А вы даже выспались! Как же, чтоб мне провалиться, вы туда вошли?

– Мальчик провел меня, – ответил я.

– Какой мальчик? – спросил он, вперившись в меня странным взглядом: этого местного явно охватило безудержное любопытство.

– Коренастый, веснушчатый мальчик с заячьей губой, – сказал я.

– Еще говорил так, будто у него полный рот каши? – допытывался мужчина.

– Да, – признал я, – тяжелый случай расщепления нёба.

– Вот так да! – воскликнул он. – Никогда не верил в призраков, даже наполовину не верил, что они обитают в том доме, но сейчас я знаю наверняка. А вы там даже выспались!

– Не видел я никаких призраков, – раздраженно возразил я.

– Точно видели, – убежденно заявил он. – Тот мальчик с заячьей губой уже полгода как умер.

Перевод с английского Артема Агеева

Артур Джордж Моррисон

Артур Джордж Моррисон (1863–1945) – английский писатель, известный своим натуралистическим стилем, в котором изображались суровые реалии жизни лондонского Ист-Энда конца XIX и начала XX веков. Работы Моррисона, такие как «Из жизни глухих улиц» и «Дитя Яго», характеризовались рельефным и достоверным изображением бедности, преступности и социального неравенства.

Яркие описания Моррисоном городского убожества и его непоколебимое стремление к исследованию темных сторон человеческой натуры оказали значительное влияние на Лавкрафта; тот открыто восхищался способностью Моррисона создавать ощущение «нездоровых» атмосферы и настроения с помощью подробных описаний урбанистического упадка и человеческих страданий социального дна. Как и Моррисона, Лавкрафта привлекала темная сторона человеческого бытия; этот интерес проецировался и на его представления о скором столкновении человеческой цивилизации с непостижимыми вызовами извне. Элементы реализма и социальной критики, обнаруживаемые в прозе Лавкрафта, очень «моррисоновские» – и, по сути, для своего времени этот разноплановый писатель был на слуху почти в той же мере, что и Артур Конан Дойл (кстати, обоих британцев охотно публиковал ежемесячный журнал «Стрэнд»). В начале-середине XX века детективные, остросоциальные, исторические и приключенческие романы и циклы небольших рассказов, адаптирующих азиатский фольклор (под конец жизни Моррисон увлекся искусством Китая и Японии), были весьма популярны и в России – многое переводилось для периодики тех лет, в том числе для «Синего журнала» и «Мира Божьего», – но ныне для русскоязычного читателя этот автор весьма незаслуженно забыт.

Нечто в верхней комнате

Тень не сходила с двери, черневшей в глубине арочного проема подобно бездонному глазу под насупленной бровью. Площадка перед ней была широкой и обшитой панелями, тяжелые перила на резной балюстраде сбегали вниз по темной лестнице, изгибаясь от пролета к пролету, мимо дверей – ко внутреннему двору и далее на улицу. Все двери были так же черны, но эта отличалась от остальных. Верхняя площадка казалась самой светлой благодаря мансардному окну, и, возможно, лишь из-за сильного контраста этот единственный дверной проем зиял такой грозной чернотой. Двери внизу открывались и закрывались, хлопали или оставались приоткрытыми. Мужчины и женщины проходили сквозь них, за иными дверьми были слышны разговоры и людской шум, порою – смех или отрывок песни, но дверь на верхней площадке неделями и месяцами стояла закрытой, и за ней царило безмолвие. Ибо, по правде говоря, logement[12] за этой дверью имел дурную славу и пустовал уже многие годы. Задолго до появления в ней последнего жильца комната вызывала у остальных страх и отвращение, а конец, постигший этого жильца, нисколько не прояснил морок этого места.

Дом был стар настолько, что его обветренный фасад наверняка застал кровопролитие Варфоломеевской ночи, а про́клятая комната вполне могла получить свою дурную славу в тот же смертный час. Впрочем, история Парижа полна жестокости, и с той поры, как старый особняк изменился и похорошел, обратившись в hôtel одного могущественного дворянина, почти любой год на протяжении столетий мог запятнать эту верхнюю комнату, сделав ее ненавистным пристанищем теней. Сам повод давным-давно позабылся, но факт оставался непреложным: разыгрался в действительности в этой комнате некий кошмар ancien régime[13], чудовищный ужас или нет, того уж никогда не узнать, однако никто в ней не жил и не задерживался дольше необходимого за ее черной дверью. Можно предположить, что еще живые воспоминания о судьбе того одинокого постояльца как-то влияли на подобное отношение – и, по правде говоря, его конец был воистину зловещим, но еще задолго до этого комната оставалась заброшенной и пустовала. Жилец тот, не обращая внимания на всеобщее смятение перед ней, лишь воспользовался им, чтобы снизить арендную плату. И он же чуть позднее застрелился, пока полиция стучалась в его дверь, чтобы арестовать по обвинению в убийстве. Как я уже сказал, его судьба могла лишь упрочить отвращение к этой комнате, но не она была его причиной. С тех пор минуло десять лет, если не больше, и немногочисленные предметы мебели того жильца вынесли и продали, ничем не заменив после.

Когда вам двадцать пять лет, вы здоровы, голодны и бедны, вас вряд ли отпугнут от дешевого жилья обыкновенные косые взгляды, как того можно было бы ожидать при иных обстоятельствах. Эттуотеру было двадцать пять лет, он был вполне здоров, временами голоден, а уж нуждался постоянно. Он переехал в Париж, ибо верил, памятуя былые студенческие дни, что житье здесь выйдет дешевле, чем в Лондоне. Да и вряд ли здесь он продаст меньше картин, так как еще ни одной не продал вовсе.

Место ему показал консьерж соседнего дома. Своего консьержа в доме с комнатой не было, хотя входная дверь день и ночь стояла нараспашку. Служащий говорил мало, но его удивление намерениями Эттуотера было очевидным. Месье – англичанин? Да. Logement удобен, хоть и расположен на верхнем этаже, и наверняка грязноват, так как его давно не занимали. Очевидно, служащий не собирался просвещать ни о чем не подозревающего иностранца касательно репутации самого жилья. К тому же он мог рассчитывать на скромное вознаграждение от домовладельца – которое, впрочем, и вправду обещало быть весьма скромным, учитывая мизерную ренту.

Однако Эттуотер знал больше, чем мог предположить консьерж. Историю о про́клятой комнате, хотя и туманную и нескладную, ему поведал старенький гравер по часам, живший этажом ниже; он-то и направил Эттуотера к консьержу. Старичок оказался многословен и дружелюбен и сообщил, что комната, обращаясь к северо-востоку, располагает хорошим освещением, намного лучшим, чем на его, гравера по часам, этаже. Оно замечательно настолько, что благодаря этому преимуществу, равно как и намного меньшей ренте, он и сам бы давно уже снял ее, если бы не… скажем так, другие нюансы. Месье приезжий и, возможно, не боится жить в проклятой комнате, но такова ее репутация, и все в квартале знают о ней. Было бы досадно, если бы месье вселился, ни о чем не подозревая и не готовый к неожиданностям. На этом старик осекся, вероятно вспомнив о том, что лишняя информация для интересующихся верхней комнатой может оскорбить его домовладельца. И вообще, он поведал уже достаточно и надеялся, что его дружеское предупреждение не покинет стен этого дома. Касательно же точной природы нежелательных явлений в комнате – что тут скажешь? Возможно, ничего такого не было вовсе. Люди болтают то и се. Конечно, в комнате уже много лет никто не жил, и он сам бы не хотел в ней селиться. Но, может, удача улыбнется месье и он разрушит ее чары, а ежели месье решит бросить вызов привидению, то он желает ему всяческих успехов и удачи.

Вот вам и гравер по часам… Теперь же консьерж соседнего дома, покачивая ключами, указывал путь наверх по старинным, обшитым панелями лестничным маршам, пока наконец не остановился перед темной дверью в хмуром проеме. С некоторым трудом повернув ключ, он толкнул дверь и отступил в сторону, выразив не совсем полное почтение и пропуская Эттуотера вперед.

Когда-то здесь огородили маленькую прихожую, но в остальном logement представлял собой одну большую комнату. В воздухе помещения витало нечто неприятное – не запах, если хорошенько разобраться, однако первое впечатление было именно таким. Эттуотер пересек комнату, подошел к широкому окну и распахнул его. Он увидел разбросанные в беспорядке дымоходы и крыши множества домов всевозможных возрастов, а посреди всего этого возвышались мрачные и изувеченные башни-близнецы Сен-Сюльпис.

Проветривание не помогло: воздух в комнате оставался неприятным. Болезненное, даже трусливое ощущение охватило все его органы чувств – или, возможно, не затронуло ни один из них. Ощущение было настоящим, хотя и нельзя было сказать, каким образом оно возникло. Эттуотер был полон решимости принять только основанное на здравом смысле объяснение и винил во всем давно запертые дверь и окно; консьерж, неловко переминаясь у двери, лишь согласился, что, должно быть, все так и есть. На мгновение Эттуотер засомневался в своем решении. Однако рента все же была очень низкой, и, даже несмотря на это, он не мог позволить себе заплатить ни единым су больше. Окно было хорошим, хотя и не зенитным, а само помещение было достаточно просторным для его скромных нужд. Эттуотер подумал о том, что не перестанет презирать себя, если упустит подобную возможность, что это будет одно из тех тайных унижений, которое раз за разом будет всплывать в его памяти, заставляя краснеть в одиночестве. Он сказал консьержу оставить дверь и окно открытыми настежь до конца дня, и на том они ударили по рукам.

С некоей веселой бравадой Эттуотер сообщил своим немногочисленным парижским друзьям о том, что занял про́клятую комнату. Ибо, едва покинув ее пределы, он тут же убедил себя, что его отвращение и неприятие были вызваны разыгравшимся воображением, и только. Конечно же, рациональных доводов, что объяснили бы эти ощущения, не было. Следовательно, винить стоило лишь собственное воображение, разве нет? Эттуотер решил разобраться во всем с самого начала, избавив себя от глупых предубеждений, появившихся из-за намеков старого гравера, и заставить себя пройти через любые выпавшие на его долю приключения. И действительно, пока он ходил по делам, договариваясь о покупке и доставке нескольких самых простых и необходимых предметов мебели, его предприятие все больше напоминало приятное приключение. Эттуотер вспомнил, как год или два тому назад попытался провести ночь в одном доме в Англии, якобы проклятом, однако так и не смог найти его владельца. Теперь же вот оно – приключение, обещавшее стать в будущем интересным анекдотом. Тут же ему на ум пришла пленительная идея разузнать подробнее древнюю историю этой комнаты, дабы затем переработать ее в журнальную статью. Уж за такой-то материал реально выручить немного денег.

Нужды Эттуотера были столь скромны, что уже ко второй половине следующего дня после первого осмотра комнаты ее приготовили к его заселению.

Он забрал свой рюкзак из дешевого отеля на маленькой улице Монпарнаса, где проживал, и отнес его в свой новый дом. Ключ лежал в его кармане, и впервые Эттуотер зашел в комнату один. Окно по-прежнему было открыто. Нечто все еще находилось здесь: удушливое, подавляющее, непонятно как проникшее в его подсознание. И вновь он попенял своему воображению. Притопывая и свистя, Эттуотер сидел и распаковывал несколько холстов и чемодан с восточным оружием, бывшим частью его профессиональных интересов. Но он не мог уделить должного внимания работе и заметил за собой, что неоднократно поддается детскому порыву оглянуться через плечо. Он посмеялся над собой – с некоторым усилием – и решительно уселся курить трубку, чтобы привыкнуть к окружающей его обстановке. Но вскоре Эттуотер обнаружил, что отодвигается на стуле все дальше и дальше к стене. В свое оправдание он сказал себе, что хочет хорошенько оглядеть всю комнату целиком. Так он сидел и курил, когда его взгляд упал на малайский кинжал, что лежал на столе между ним и окном. Это было смертоносное оружие с кривым лезвием, его ножны были выполнены в виде птичьей головы с изогнутым клювом и глазом из некоего тусклого красного камня. Эттуотер поймал себя на том, что смотрит в этот красный глаз со странным и бездумным вниманием. Кинжал с его кощунственными формами казался существом, порожденным внеземным воображением, – клювоголовой змеей, кошмарной тварью, что неким образом сосредоточила на себе все его восприятие. Остальная часть комнаты потускнела, а красный камень, напротив, загорелся с большей силой – ничего более не занимало подсознание Эттуотера. В это мгновение неожиданный звон тяжелого колокола Сен-Сюльпис пробудил его, и он резко вскочил.

Кинжал лежал на столе, странный и достаточно опасный, однако по-прежнему такой, каким Эттуотер всегда его помнил. Впрочем, сильнее удивило то, что его кресло, стоявшее у стены, каким-то образом переместилось на шесть футов и теперь находилось вплотную к столу. Нет сомнений, в своей задумчивости он сам придвинул кресло ближе к кинжалу, приковавшему его взгляд… Огромный колокол Сен-Сюльпис продолжал звенеть, монотонно призывая на молитву Пресвятой Богородице.

Эттуотер замерз едва не до дрожи. Закинув кинжал в выдвижной ящик, он повернулся, чтобы выйти прогуляться. По своим часам он понял, что сейчас намного позднее, чем ему казалось; очевидно, его задумчивое состояние длилось довольно долго. Вполне вероятно, он даже успел задремать.

Медленно Эттуотер спустился вниз и вышел наружу. Гуляя, он чувствовал, как ему все сильнее становится стыдно за себя, ибо пришлось признать, что по какой-то необъяснимой причине он боялся комнаты. Ни в одной комнате с репутацией про́клятой он не видел и не слышал ничего такого, чего можно было бы ожидать, и даже не слыхал о подобных случаях. Эттуотер не мог отделаться от мысли, что, будь иначе, даже испытал бы облегчение. А здесь его преследовало навязчивое всепоглощающее ощущение иного присутствия – чего-то гнусного, нечеловеческого, почти физически отталкивающего. Вместе с тем это было не обыкновенное присутствие, а скорее сила, непреодолимое влияние – таким оно запомнилось ему. Однако воспоминания постепенно улетучивались, пока он гулял в сгущающихся сумерках. Эттуотер подумал об однажды прочитанном им рассказе, где повествовалось о доме с призраками, оказавшимся таковым в действительности, – но населял его лишь дух страха. То же было и с его комнатой, доказывал себе Эттуотер. Он разозлился, когда убедил себя в том, что позволил фантазии – духу страха – одолеть его.

В тот вечер Эттуотер вернулся с твердым намерением не потворствовать своему безрассудству. Он ничего не видел и не слышал. Он решил: когда появится что-нибудь осязаемое, тогда и разберемся. Эттуотер разделся и лег в постель, намеренно оставив подле себя свечу и спички на всякий случай. Он ожидал, что ему будет трудно уснуть, во всяком случае – сразу же, но, едва улегшись, тотчас провалился в тяжелый сон.

Утром его разбудил слепящий солнечный свет, проникающий сквозь окно, и Эттуотер сел, сонно глядя перед собой. Должно быть, он спал без задних ног. Впрочем, он видел сны, и они были ужасны. Его голова болела так сильно, как ранее с ним не бывало, и он чувствовал себя еще более уставшим, чем до того, как отправился в постель. Эттуотер упал обратно на подушку, но легкое касание тут же отозвалось звенящей болью. Встав с кровати, он зашатался. Все говорило о том, что он пьян, несказанно пьян от дешевого пойла. Его сны были кошмарны; Эттуотер помнил лишь, что они были весьма дурными, но в чем заключалась их суть – ускользнуло от него окончательно. Он протер глаза и удивленно воззрился на стол: на нем лежал кривой кинжал с птичьей головой и оком красного камня. Лежал точно так же, как вчера, когда Эттуотер наблюдал за ним. Он готов был поклясться, что швырнул этот же кинжал в ящик. Быть может, ему это лишь пригрезилось. Как бы там ни было, теперь он аккуратно положил кинжал в ящик и, все еще мучаясь головной болью, оделся и вышел из квартиры.

На площадке ниже его привечал стоявший у себя в дверях старый гравер, спросивший:

– Боюсь, месье спал не очень хорошо?

Эттуотер несколько неуверенно возразил, что спал превосходно.

– И до сего момента не видел и не слышал никакого призрака, – добавил он.

– Вот как? – спросил старик, приподняв брови. – Совсем ничего не слышали? Весьма удачно. Здесь внизу мне показалось, что месье всю ночь беспрерывно ходил. Вне всякого сомнения, я ошибся. И конечно, вне всякого сомнения, я могу поздравить месье с тем, что он разрушил столь зловещую традицию. Нас более это не побеспокоит, месье повезло родиться со столь храбрым сердцем.

Он улыбнулся и вежливо поклонился, однако спускающегося по лестнице Эттуотера проводил озадаченным взглядом.

После часовой прогулки Эттуотер взял кофе и булочку и уснул в кресле. Впрочем, ненадолго, и вскоре он встал и покинул кафе. Он чувствовал себя лучше, но по-прежнему необъяснимо измотанным. В зеркале за витриной магазина Эттуотер увидел свое отражение и отметил заметное улучшение по сравнению с тем, когда глядел в собственное зеркало. Тогда отражение сильно потрясло его. Он был потрепан и изнурен этой ночью сверх всякой разумной меры, но было что-то еще. Что же? Почему же, глядя в замешательстве на свое истомленное отражение, он подумал о старой легенде, – кажется, японской? – которую силился вспомнить? То была история об одержимом человеке, во всяком зеркале, да и в любом отражении, вместо собственного лица видевшем лик демона.

Казалось, работать сегодня нет никакой возможности, а потому Эттуотер провел день на садовых скамейках, за столиками кафе и немного в Люксембургском саду. Вечером он встретил своего приятеля-англичанина, тот взял его за плечи, посмотрел в глаза, встряхнул и объявил, что Эттуотер перетрудился и перво-наперво ему немедленно нужно хорошо поужинать.

– Мы отужинаем в «Лаперузе»[14], – сказал он, – и поймаем кэб, чтобы добраться туда. Я голоден.

Пока они искали взглядом свободный кэб, мимо с криком пробежал разносчик газет.

– Да, поймаем кэб, – повторил приятель Эттуотера, – и возьмем с собой новости об убийстве для поддержания беседы. Эй! Journal!

Он купил газету и последовал за Эттуотером в кэб.

– У меня такое чувство, будто я уже видал этого старого бедолагу – и он знавал лучшие деньки, – сказал он.

– Кто?

– Старик, убитый на улице Броки́ прошлой ночью. По описанию точно он. Обычно он околачивался возле кафе и был на посылках. Непросто читать в этом кэбе – впрочем, свежих новостей в газете все равно нет. Пока что убийцу не поймали.

Взяв газету, Эттуотер попытался прочесть ее в изменчивом освещении. Несчастного старика, израненного множеством ударов ножа, нашли на тротуаре улицы Броки. Его опознали, хоть и с затруднениями, ведь за покойным не числилось ни одного друга. Учитывая его старость и бедность, врагов, вероятно, у него тоже не было. Его не ограбили; несколько су так и остались в кармане старика. Вероятно, маньяк-убийца напал на него рано утром, когда он возвращался домой, и с немыслимой яростью бил его ножом снова и снова. Никого не арестовали.

Эттуотер отбросил газету.

– Тьфу! Это мне не нравится, – сказал он. – Я немного не в себе, всю прошлую ночь видел отвратительные сны; однако почему вот это напоминает мне о них, не могу понять. И это – отнюдь не лекарство от печали!

– Нет, – сердечно отвечал его приятель, – лекарство мы найдем наверху, ибо вот мы и на набережной. Бутылка отменного бургундского и лучший ужин, какой могут приготовить, – вот наше лекарство. Идем!

И правда, это было отличное предписание. Приятель Эттуотера был радушен и внимателен, ничто не могло превзойти такой ужин. Эттуотер поймал себя на мысли, что предаваться унынию было пустой тратой времени, оправдываемой лишь плохим сном. А вчерашний ужин в сравнении с этим!.. Возможно, тот ужин в полтора франка и попортил ему весь сон.

Эттуотер покинул «Лаперуз» столь же веселым, как и его приятель. Они засиделись допоздна, а потому им ничего не оставалось, кроме как перейти на другой берег и прогуливаться по бульварам. Так они и поступили, завершив этот вечер за столиком кафе с полудюжиной новых знакомых.

Легкой походкой Эттуотер возвращался домой, чувствуя себя бодрее, чем за весь этот день. Ему было хорошо. Казалось, что он вскоре свыкнется с комнатой. Он был немного одинок в последнее время, и это пошатнуло его нервы. Но все это попросту было глупо.

И вновь Эттуотер уснул быстро, спал тяжело и грезил. Но пробуждение было иным. Яркое солнце не светило через раскрытое окно, чтобы поднять его тяжелые веки, а утренний колокол Сен-Сюльпис не прозвенел, дабы в ушах зазвучал веселый гомон города. Эттуотер очнулся, задыхаясь и глядя в темноту, лежа на полу лицом вниз, судорожно глотая воздух; а через окно с улицы доносились хриплые крики – крики погони – и топот бегущих людей. Среди этого гвалта и грохота то и дело раздавался голос: “A l'assassin! Arrêtez!” [15]

Задыхаясь, Эттуотер с трудом поднялся на ноги. Что же все это значит? Снова сон? Его ноги тряслись, от страха прошиб пот. Он подошел к окну, совершенно без сил; когда же он оперся на подоконник, то с удивлением обнаружил, что полностью одет: даже шляпа была на нем. Толпа беспорядочно бежала по улице; по мере удаления ее крики стихали. Что пробудило его? Почему он был одет? Эттуотер вспомнил о своих спичках и повернулся, чтобы нащупать их; но в его руке уже было что-то – влажное и липкое. Он бросил это на стол и зажег спичку, зная наперед, что увидит. Спичка вспыхнула и загорелась: на столе лежал кривой кинжал – испачканный, капающий, отвратительный.

На его руках была кровь – спичка прилипла к пальцам. Страшное предчувствие сжало его сердце. Эттуотер обернулся – и при свете догорающего огня, в зеркале, увидел наконец лик того нечто, что пребывало в комнате.

Перевод с английского Сергея Капраря

За занавесками

Улица, где они жили, ничем не отличалась от прочих ист-эндских: те же два идущих параллельно ряда кирпичных домов с жерлами окон и дверей. Но в конце одного из рядов, там, где, по мнению архитектора, не хватило места для дома в шесть комнат, был построен странный маленький домик – в три комнаты да с прачечной. В домик вела зеленая дверь с превосходно вычищенным молотком, а в нижнем окне красовался под стеклянным колпаком конусообразный букет из восковых плодов: винограда и яблок.

Хотя домик был меньше остальных, он всегда пользовался определенным уважением. Уже одно то, что он отступал от всеобщего стандарта, придавало ему значимости. Дом хотя и маленький, но где живет всего одна семья, занимает обыкновенно почетное место среди тех домов, где ютятся по две и более семьи. В данном случае почетное место домика, по общему мнению, особенно укреплялось за ним благодаря восковым плодам на окне. Когда жильцы-хозяева занимают в одиночку целый дом и содержат его чисто; когда не стоят у дверей и не сплетничают с соседками на задворках; когда на окне у них красуется чисто обметенный стеклянный колпак, прикрывающий плоды, в особенности когда хозяева – две женщины, никому о своих делах не докладывающие, – они-то, конечно, прослывут в народе за особ благосостоятельных. На таких смотрят отчасти с почтением, отчасти с завистью. За ними наблюдают.

Соседи знали в общих чертах историю Перкинсов, матери и дочери, а всякие детали этой истории при случае сами сочиняли. Перкинс при жизни был корабельным плотником; в то время корабельные плотники считались среди рабочих аристократами и работали не более трех-четырех дней в неделю. Перкинс трудился не больше остальных; женился на дочери ремесленника и тратил деньги не скупясь. Вскоре после его смерти вдова и дочь его переехали жить в маленький домик и держали в комнате над прачечной школу для дочерей лавочников. Но когда увеличилось число бесплатных школ и лавочники перестали глядеть на них с презрением, число учениц в школе миссис Перкинс стало падать и дошло до двух-трех. В это время с миссис Перкинс случилось несчастье: какой-то прохожий напал на нее вечером на улице, ударил ее по лицу, толкнул в грудь, повалил на землю, бил и топтал ногами минут пять. Впоследствии он оправдывался тем, что в темноте принял ее за свою мать. Из жителей улицы одна только миссис Вебстер, диссидентка, выразила определенное мнение по поводу этого происшествия: она нашла, что это наказание за гордость, так как миссис Перкинс ходила в церковь, а не в диссидентскую молельню. После этого никто из соседей никогда больше не видал миссис Перкинс. Доктор сделал для несчастной все, что можно было, и оставил ее навсегда прикованной к постели, в беспомощном положении. Ее дочь была женщиной лет тридцати, с энергичным лицом и тощей фигурой. Неизменное черное платье висело на ней как на вешалке; иные соседи называли ее миссис Перкинс, так как не могли обращаться с этим именем к ее матери. Между тем школа окончательно перестала существовать, хотя мисс Перкинс делала попытки возобновить дело – и даже стала для этой цели ходить в диссидентскую молельню.

Затем, однажды, над веткой восковых плодов появился в окне лист бумаги с надписью: «Уроки фортепиано». Жители улицы посмотрели на это с неодобрением, ведь это было публичным заявлением того, что у Перкинсов есть фортепиано, в то время как у других его нет. Кроме того, это показывало жадность со стороны людей, в одиночку снимавших целый дом с красными занавесками и букетом восковых плодов на окне в гостиной, людей, имевших возможность закрыть школу из-за расстроенного здоровья. Никто никогда не изъявлял желания брать уроки музыки, кроме дочери одного отставного офицера; она платила шесть пенсов за урок, чтобы посмотреть, может ли научиться играть, и через три недели бросила занятия. Лист красовался на окне еще недели две, и никто из соседей не видал, как однажды ночью подъехала телега и увезла старое фортепиано с разбитыми клавишами, приобретенное лет двадцать тому назад покойным мистером Перкинсом. Миссис Кларк, вдова, сидевшая по ночам за шитьем, может быть, слышала шум и выглянула из окна, но она, во всяком случае, никому ничего не сказала. Лист был снят с окна на следующее утро, но плоды по-прежнему гордо красовались на нем. После этого занавески на окнах стали плотно сдвигаться, так как дети, игравшие на улице, часто прикладывали лица к нижней части стекла и делали свои замечания по поводу фортепиано, обитых шерстяной материей кресел, антимакассаров[16], украшений на шкафу и ломберного стола, где лежали фамильная Библия и альбом.

Вслед за тем Перкинсы совсем перестали покупать что-либо в лавках, по крайней мере – в соседних. Они никогда не были щедры на покупки. Говорили, мисс Перкинс становится еще скупее, чем была ее мать. Образ жизни семейства, очевидно, менялся к худшему: в нем замечалось обидное стремление замкнуться, уединиться от остальной улицы. Как-то раз к ним зашел настоятель молельни, как он обыкновенно заходил к своим прихожанам. Его не пустили дальше двери; он ушел в негодовании и не повторял своего визита. Мисс Перкинс тоже перестала ходить в молельню.

Потом сделано было еще открытие. Тощая фигура мисс Перкинс редко появлялась на улице, и то по большей части вечером; при этом женщина обычно несла какие-то свертки разной величины. Один раз среди белого дня она шла, держа в руках что-то тщательно завернутое в газетную бумагу, и, проходя мимо окна магазина, где стояли миссис Вебстер и миссис Джонс, как-то заторопилась, наступила на оторванную подошву своего башмака и упала. Газета разорвалась – и, хотя бедной женщине удалось собрать и снова завернуть все, что она несла, свидетельницы падения успели рассмотреть, что это были дешевые рубашки, скроенные и приготовленные для шитья. Вся улица узнала это в тот же час – и все решили, что со стороны людей, имеющих средства, стыд и срам отнимать хлеб у неимущих, что надо этому положить конец. Миссис Вебстер, всегда готовая вмешаться во всякое дело, взялась разведать, откуда получается эта работа, и замолвить кому следует словечко по сему поводу.

Меж тем никто особо не замечал, что гораздо больше вещей выносилось из дому, чем вносилось в него. Даже ручной каток был вынесен как-то вечером незаметно, потому что дверь домика выходила на угол, а в этот час почти все сидели по домам. Раз, утром, мисс Перкинс шла быстрым шагом по одной из соседних улиц и держала в руках какую-то большую треугольную вещь, завернутую в тряпку, как вдруг навстречу ей вышел из-за угла агент комитета попечения о бедных. Этот агент имел свой кодекс этикета – и нередко его же ради Перкинсов нарушал. Он обыкновенно приветствовал своих знакомых женского пола – но не тех, с кем имел дела по долгу службы, – любезным кивком. При встрече же с женой священника он приподнимал шляпу и тотчас же хмурился, если ловил на себе чей-либо насмешливый взгляд. Агент чувствовал, что простого кивка недостаточно и Перкинсы заслуживают большего, хотя, конечно, было нелепо равнять их с женой священника. Он придумал такой компромисс: прикладывал два пальца к полям шляпы и затем быстро опускал руку. На сей раз он приготовился сделать такой же поклон, как вдруг, к его ужасу, мисс Перкинс, заметив его приближение, покраснела, отвернулась и быстро прошла мимо, все время глядя на стену дома. Агент благотворительного комитета опустил руку, не успев коснуться шляпы, остановился и смотрел женщине вслед, пока она не завернула за угол, стараясь держать свой сверток ближе к стене. После этого он вскинул за плечо зонтик и пошел своей дорогой, высоко подняв голову и гордо оглядываясь по сторонам: благотворительные агенты не привыкли встречать такое невежливое обращение.

Вскоре после этого в домик зашел мистер Крауч, домовладелец. Он редко заходил туда, ибо в последнее время мисс Перкинс обычно приносила миссис Крауч каждую субботу вечером свои пять шиллингов квартирной платы. Он с удовольствием посмотрел на чисто вымытый подъезд и на плоды в окне, позади которых занавески были плотно задвинуты и сколоты булавкой. Он повернул за угол и поднял блестящий молоток.

Мисс Перкинс приотворила дверь, остановилась на пороге и начала что-то говорить.

Он смутился.

– Извините, пожалуйста, я забыл… Я не зайду сегодня… пусть останется до будущей недели… не беспокойтесь!.. – И он пустился прочь едва ли не бегом – пыхтя и отдуваясь, тараща глаза.

– Эта женщина положительно напугала меня, – объяснялся он потом перед миссис Крауч. – У нее что-то неладное в глазах и лицо точно у мертвеца. Она не приготовила платы за квартиру, я это заметил прежде, чем она начала говорить, и потому поскорей ушел от нее.

– Не случилось ли чего со старой леди? – спросила миссис Крауч. – Во всяком случае, я надеюсь, они заплатят!

Муж был тоже уверен, что заплатят, никуда не денутся.

Никто не видал Перкинсов на следующей неделе. Плоды по-прежнему стояли на окне, но как будто запылились после вторника. Несомненно, подъезд и лестница не были вымыты. Пятница, суббота и воскресенье потонули в густом темном тумане: люди теряли дорогу в нем, падали в доки, натыкались на углы зданий. Точно огромное пятно легло на эти дни и вычеркнуло их из календаря. В понедельник утром туман несколько рассеялся, и в час, когда женщины начали выходить на улицу и вытирать ступеньки своих лестниц, мистер Крауч появился у зеленой двери. Он поднял молоток, потускневший и отсыревший от росы, и тихонько постучал. Ответа не было. Он постучал еще раз, громче, и ждал, прислушиваясь. Но внутри не заметно было ни движения, ни звука. Тогда мистер Крауч три раза со всей силы ударил молотком и подошел к окну. Плоды стояли на прежнем месте, стеклянный колпак как будто немного потускнел, занавеси позади него были все так же тщательно сколоты булавкой – через них ничего нельзя было видеть. Мистер Крауч постучал пальцами в окно и обошел с другой стороны дома, чтобы заглянуть в окно второго этажа. На этом окне были полосатые шторы и красивая коротенькая занавеска; но человеческого лица не видно было и там; женщины, мывшие лестницы, бросили работу и стали смотреть, чем кончится дело, а одна из соседок, жившая напротив домика, пришла и заявила, что уже целую неделю не видала мисс Перкинс – и что сегодня утром никто не выходил из домика. Мистер Крауч взволновался и стал смотреть сквозь замочную скважину.

В конце концов с помощью ножа открыли задвижку оконной рамы, отодвинули плоды и вошли. Комната оказалась совершенно пустой, так что шаги и голоса вошедших раздавались точно в необитаемом доме. Прачечная была также совсем пуста, но чисто вымыта, и окно ее было завешано шторой. В маленьком коридорчике и на лестнице ничего не было. В уединенной комнате наверху стояла ставня от окна – и ничего больше. В передней комнате с полосатыми шторами и коротенькой занавеской была устроена постель из тряпок и старых газет; кроме того, там стоял деревянный сундук.

На постели и на сундуке лежали трупы женщин.

Обе они умерли, по определению доктора, от истощения вследствие недостатка пищи. Женщина на постели, питавшаяся несколько лучше, умерла на один или два дня раньше. У другой заметно было такое сужение пищеварительных органов, какого доктор не встречал никогда раньше в практике. Было произведено судебное следствие, улица стала знаменита на целый день. Даже газеты поместили рисунки с изображением домика, передовые статьи требовали отмены чего-то… Потом все вошло в колею. Неизвестно, выручил ли мистер Крауч за восковые плоды и оконные занавеси причитавшуюся ему квартирную плату за две недели.

Перевод с английского Александры Анненской[17]

Ирвин Шрусберри Кобб

Более нетипичный для Ирвина Шрусбери Кобба (1876–1944) рассказ, чем «Рыбоголовый», трудно себе представить. Впрочем, как посмотреть: на своем почти сорокалетнем литературном пути Кобб обращался к жанру хоррора всего-то трижды – и все три рассказа, представленные ниже, оказали огромное влияние на Лавкрафта. Они же, к большому удивлению самого автора, вошли в золотой фонд американской литературы ужасов.

Кобб был преуспевающим журналистом, киноактером, сценаристом, автором свыше трехсот рассказов и как минимум шестидесяти произведений крупной формы. Наиболее характерная особенность его рассказов – добродушный юмор в духе О. Генри и Марка Твена, так что даже детективы обычно обходятся без убийств (а Кобб – мастер и детективного жанра, создатель судьи Приста, сквозного героя множества историй, действие которых происходит в американской глубинке). Его общественные взгляды тоже были не слишком типичны для Америки первой половины XX века: Кобб с презрением относился к расизму и антисемитизму, практически в той же степени не терпел модное увлечение мистикой, а его религиозное свободомыслие доходило до атеизма. Во всем этом он с Лавкрафтом точно не сошелся бы. Однако почетное место рассказов Кобба в жанре хоррора подтверждено не только мнением Лавкрафта и вот уже более века никем не оспаривается.

Сарыч с колокольчиком

Болото называли Литтл-Ниггервул, чтобы не путать с Биг-Ниггервул, лежавшим по другую сторону реки. Перейти его могли только те, кто хорошо знал местность; это был протяженный участок рыжеватой грязи и такой же воды, миль четырех в длину и примерно двух в ширину; с обилием кипарисов и чахлых болотных дубов, окаймленных зарослями камыша и буйных сорняков; а в одном месте, где поперек проходил хребет, болото искривлялось, точно старая челюсть, и толстые мертвые стволы торчали там плотными рядами, напоминая зубы. Из живности в нем обитали только змеи, комары да немногие болотные и плавающие птицы, а в вышине – те крупные дятлы, коих деревенские кличут «древесными петухами». Будучи крупнее голубей, эти особи с яркими хохолками и острыми хвостами подолгу и без особой системы перелетали от коряги к коряге – всегда оставаясь слегка в недосягаемости для случайного гостя – и издавали пронзительный крик, столь хорошо соответствовавший обстановке, что запросто мог сойти за голос самого болота.

С одной стороны Литтл-Ниггервул стекал шафрановыми водами в вяленький ручей, где летом плодились утки, а с другой – внезапно упирался в естественный высокий берег вдоль окружной магистрали. Болото подступало к самой дороге и тянулось к ней каймой из камыша и сорняка, будто бы бросая вызов добротным угодьям, что раскинулись сразу за ограждением. Стояла середина лета, и под властью зноя эта водная растительность источала запах до того резкий, что его едва возможно было вынести. Притом росла она плотной завесой, образуя глухую зеленую стену выше человеческого роста.

На пыльном участке дороги, выходившем к болоту, уже не менее получаса ничто живое не двигалось. Затем наконец зашуршали и разошлись стебли камышей. Из зарослей тихо и осторожно вышел мужчина – старик, некогда склонный к полноте, но с возрастом постройневший, отчего теперь его кожа, казалось, была чрезмерно ему велика и на шее и спине собиралась в складки. Ниже подбородка она надувалась, словно у пеликана, а щеки обвисли, как у индюка. Старик неспешно выбрался на дорогу и встал там, рассеянно стегая себя по ногам стебельком мелколепестника. Даже без пиджака он выглядел представительным и самоуверенным, человеком взвешенных мыслей и действий. Что-то в нем, однако, было от священника-бутлегера, замешанного в подпольной сделке и опасающегося разоблачения.

Достоверно убедившись, что вокруг никого нет, старик выступил из болота, а затем, чтобы достичь еще большей уверенности, сперва полминуты понаблюдал за пустой дорогой – сначала глядя в одну сторону, потом в другую, – после чего удовлетворенно выдохнул. Он опустил взгляд на свои ноги и, вдруг спохватившись, отступил к обочине и пучком сорной травы очистил ботинки от болотной грязи, имевшей иные цвет и текстуру, нежели почва на возвышенности. Всю свою жизнь сквайр Г. Б. Гатерс был человеком осторожным и рассудительным, а в это летнее утро ему следовало соблюдать осторожность вдвойне. Стряхнув грязь с ботинок, он поправил свою белую соломенную шляпу и, перейдя дорогу, не без труда перелез забор из колышков и степенно побрел через заросшее травой поле вверх по пологому склону. Он шел к своему дому, что стоял в полумиле отсюда, на гребне небольшого холма.

Чувствовал Гатерс себя совершенно естественно – не как человек, только что отнявший жизнь ближнего. Он был вполне доволен и собой, и содеянным в это утро. Он чувствовал себя в полной безопасности – а это важнее всего. Без всяких приключений и препятствий он совершил то, о чем давно мечтал и к чему готовился многие месяцы. Не случилось ни промашки, ни неудачи; все обстряпано ровно и четко – как дважды два четыре. Ни одно живое существо, кроме самого Гатерса, не знало о встрече ранним утром в верховье Литтл-Ниггервула, точно там, где он рассчитывал; никто не знал и о хитрости, которой жертву заманили вглубь болота, в то самое место, где был припрятан пистолет. Никто не видел, как они ушли на болото; никто не видел, как тремя часами позже вернулся только один.

Пистолет, исполнив свое назначение, оказался вновь спрятан там, где обнаружить его никто бы не смог. Мертвец лежал лицом вниз с дырой меж лопаток. Он мог пролежать там еще месяцы или годы – а то и целую вечность. Рюкзак торговца, бывший при нем, ушел в трясину так глубоко, что даже раки, рыская своими клешнями, не сумели бы найти его. Да и едва ли кто-то станет искать. Даже то, что торговца хватятся, было маловероятным – не говоря уж о том, что его возьмутся искать. Он был чужаком, иноземцем, чьи прибытия и убытия не слишком волновали округу. Его неявку восприняли бы как нечто само собой разумеющееся: мол, он же из тех бестолковых странствующих итальяшек, а уж этот-то люд сегодня здесь, а завтра там. И это было лучше всего: если итальяшка исчезал, некому было беспокоиться о нем. Итак, все было кончено, и никто ничего не узнал. Сквайр живо хлопнул в ладоши с видом человека, навсегда выбрасывающего из головы ненужную мысль, и прибавил шагу.

Угрызения совести Гатерса не мучали. Напротив, его переполняло удовлетворение. Семью миновал скандал, а нынешняя жена перестанет распутничать у него перед носом с этими итальяшками, что появлялись неведомо откуда со своими рюкзаками и льстивыми языками. При этой мысли господин поднял голову и оглядел свое имение. Вид был ему приятен – маленький белый домик под деревьями гледичии, рядом с ульями и клумбами, с аккуратным побеленным забором, с крепкими пристройками сзади и заботливо возделанными акрами земли вокруг.

Дойдя до забора, Гатерс замер и обернулся, как будто невзначай, чтобы еще раз небрежно взглянуть туда, откуда пришел. Над заросшим сорняками полем поднимался пар, пустая дорога вдоль изогнутого хребта напоминала греющуюся на солнце длинную серую змею, а за дорогой простиралось темное, непроглядное болото. Все было нормально, но… глаза господина сузились в своих припухших мешочках. Вдали, под небесным сводом, показалась крошечная черная точка: она раскачивалась из стороны в сторону, словно пылинка. Сарыч – неужто? Что ж, в такой ясный день они всегда заметны. Но беспокоиться из-за них не стоит: сарыча, одного, а то и целую дюжину, возможно увидеть почти всякий раз, как захочешь их найти.

Но что же именно до этого сарыча – неужели он летел к Литтл-Ниггервулу? Эта мысль сквайру не понравилась. О сарычах он до сей минуты даже не думал. Бывало, когда скотина отбивалась от стада, ее хозяева следовали за сарычами, ибо знали: те укажут к ней путь, хоть от той и останутся только шкура да копыта, зато хозяину не придется более сомневаться в том, что сталось с заблудшим животным.

В этом было что-то тревожное. Сквайр покачал головой, желая прогнать эту мысль, – и все же она не уходила, возвращаясь, будто мошка, что мельтешила у его лица. Оказавшись дома, Гатерс вел себя в самой обычной манере. Довольным собственническим взором пожилого мужа, не имеющего конкурентов, оглядел хлопочущую по дому молодую жену. Уселся в мягкое кресло на галерее перед домом и принялся читать вчерашний «Курьер Джорнэл», доставленный сельским разносчиком; но сам то и дело выходил во двор, чтобы еще раз взглянуть на небо и окрестности. Второй миссис Гатерс он объяснил это тем, что проверял погоду. Такой жаркий и безветренный день, как этот, часто оборачивался ненастьем, и еще до наступления ночи следовало ожидать дождь.

– Может и так, – допустила жена, – но непохоже, чтобы дождь собирался.

И все-таки сквайр продолжал наблюдать. Беспокоиться в самом деле было не о чем, но все же за обедом он поел мало и, прежде чем его жена успела съесть половину своей порции, вернулся на галерею. Там он отбросил газету и вновь стал следить. Первый сарыч – во всяком случае, сквайр рассудил, что он был тот же, – рисовал круги, словно маятник, но смещался к болоту, ближе и ближе, пока издали не показалось, будто сарыч летал почти на уровне самых высоких коряг. А за первым сарычом показались другие. Уже четверо? Нет, их было пятеро – всего пять птиц.

Вот как поступают сарычи – кружат, словно движущийся вопросительный знак, подчеркивающий южное небо. Падает в лесу, умирая, порося, овца или лошадь – и тотчас, словно из ниоткуда, на небе, футах в пятистах или в тысяче, возникает черная фигура. Нарезая широкие круги, она мало-помалу приближается, причем неизменно сосредоточившись на определенной точке на земле, что служит ей осью вращения. Вокруг появляются и другие движущиеся силуэты; каждый увеличивается, при этом смещаясь, лавируя и опускаясь к земле, чтобы лениво, как это обычно выглядит у сарычей, приступить к трапезе. Они не торопятся: пища подождет. Если глупое существо нашло свою гибель, то мрачные охотники рано или поздно встанут перед ним, поближе подберутся к умирающему, неуклюже выставив свои голые шеи и полоща воздух огромными грязными крыльями, взметая пыль, задирая повыше покрытые перьями ноги. Точно старые хромые могильщики в чрезмерно тесных комбинезонах, но тихие и спокойные, они не нападали, пока по коченеющему телу не пробежит последняя дрожь и не остекленеют глаза. Людям сарычи оказывают более глубокое уважение: ждут в воздухе подольше и приближаются лишь в самом конце. Ни акула-падальщик, ни краб не таят более жутких секретов в своих пищеварительных процессах, чем эта могильная птица. Вот как поступают сарычи.

* * *

Сквайр пропустил послеобеденный сон, чего не случалось с ним много лет. Он оставался в галерее и считал. Эти движущиеся вдали черные точки внушали ему тревогу – не совсем страх, не панику или нечто подобное, а грызущую, ноющую тревогу. Снова и снова он говорил себе, что не станет думать о них больше, но думал все равно – и беспрестанно.

К ужину их было уже семь.

* * *

Спал Гатерс чутко и в эту ночь – плохо. Пока жена мирно похрапывала рядом, его терзали мысли не о мертвеце, что лежал в Литтл-Ниггервуле. Тревожило его нечто иное. Наконец его ворочание разбудило жену, и она сонно спросила, в чем дело. Не заболел ли он? Не беспокоится ли о чем-то?

Раздраженный, он ответил ей резко. Конечно, ничто его не беспокоило, заявил Гатерс. Просто ночь была жаркой – разве не так? А когда человек входит в пожилой возраст, он обретает способность спать чутко, не так ли? И что с этого? Она повернулась на другой бок и вновь уснула, тихонько захрапев. Сквайр лежал без сна, напряженно размышляя о том, что сулил ему наступающий день.

С первыми признаками розово-серого рассвета Гатерс поднялся и вышел на галерею. Являя собой комичную фигуру, он встал среди полумрака в одной рубашке. Второй подбородок, представший из-за расстегнутого воротника, гротескно свисал над шеей, а голые согнутые ноги были усеяны пятнами и раздувшимися венами. Он не сводил глаз с южного горизонта. Сарычи тоже были ранними пташками, и сейчас на небе, едва озарившемся чудесным восходом, он различил их шесть или семь, а то и все восемь.

Спустя час после завтрака сквайр направился через заросшее сорняками поле к окружной дороге. Шел он наполовину охотно, а наполовину – против воли. Ему хотелось проверить, чего эти сарычи разлетались. Быть может, их целью служило старое пастбище в начале болота. Там паслись овцы – и какая-нибудь из них могла погибнуть. А мертвых овец сарычи особенно любили. И если уж они устремились на болота, то сквайру непременно следовало выяснить, какая именно часть болота их манила. Когда он достиг забора из колышков, на дороге появилась кобыла, тащившая за собой тележку, в которой сидел мужчина. При виде Гатерса он остановился.

– Здоров, сквайр! – поприветствовал его мужчина. – Собрались куда ль?

– Не-а, просто гуляю, – ответил сквайр, – осматриваюсь, в общем.

– Жарковато, ага? – заметил мужчина.

Сквайр согласился, что было в самом деле жарко. Далее последовала обычная болтовня – о политике графства и о соседской жене, заболевшей костоломной лихорадкой. Затем неизбежно всплыла тема урожая. Сквайр заметил, что хорошо бы теперь пойти дождю. И тотчас об этом пожалел, поскольку его собеседник, бывший в определенном роде знатоком погоды, задрал голову, чтобы усмотреть какие-либо признаки туч.

– Любопытно, чего енти сарычи там делают, сквайр, – проговорил он, указывая вверх своим хлыстом.

– Что, сарычи? Где? – спросил сквайр с нарочитой небрежностью в голосе.

– Вон там, над Литтл-Ниггервулом – видите?

– О да, – ответил сквайр. – Теперь вижу. Да они ничего не делают, кажись, летают, как и всегда в ясную погоду.

– Должно быть, что-то издохло недалече! – предположил мужчина в тележке.

– Кабан, верно, – допустил сквайр тут же, пожалуй даже излишне поторопившись. – Их-то много на Ниггервуле. А у Бристоу, что на той стороне отсюда, их цельное стадо.

– Ну, может и так, – ответил мужчина, – только кабаны, как по мне, кормятся больше там, где повыше. Что ж, поеду я до города. Доброго дня, сквайр. – И стеганув кобылу поводьями, направился дальше сквозь облако пыли.

Этот человек не мог ничего подозревать – уж точно не он. Отвернувшись от дороги и зашагав к своему дому, сквайр мысленно похвалил себя за то, что ввернул в разговор кабанов Бристоу, и все же во всей этой ситуации сохранялась тревожная нотка: если сарычи летают, и в особенности над Литтл-Ниггервулом, то люди вот-вот станут проявлять любопытство и задаваться вопросами.

Перейдя половину поля, Гатерс смутно различил – поверх жужжания насекомых, поверх шума собственных размышлений – доносящийся издали звук, заставивший его остановиться и склонить голову набок, чтобы получше расслышать. Где-то вдалеке раздавался тонкий металлический звон, точно звучал жуткий призрачный колокольчик. Он близился, делаясь все отчетливее: дзинь-дзинь-дзинь, – а потом звуки вдруг ускорились.

Овца или корова с колокольчиком – вот что это было. Но почему казалось, будто звук исходит сверху, откуда-то с неба? И почему он так быстро смещался и шел то слева направо, то вновь справа налево? И отчего же чудилось, что колокольчик трясся слишком быстро? Нельзя было даже предположить, что самая беспокойная из молодых телок могла размахивать своим колокольчиком с подобной резвостью. Сквайр обвел внимательным взором сперва горизонт, затем небо; тревожные мысли придавали его зрению резкость. Тогда он и увидел: то была вовсе не корова… вовсе не четвероногое создание.

Одна из мерзких птиц отделилась от остальных. Траектория полета переместила ее через дорогу и привела к землям сквайра Гатерса. Теперь, когда она воспарила точно над сквайром, тот вытянул свою дряблую шею и сумел различить неприятные очертания этой огромной птицы. Он увидел изодранные черные крылья – они у сарычей нередко бывают потрепанными и грубыми, – а еще голую шею, мелкую голову и крупные ноги, прижатые к тусклому животу. Увидел он и колокольчик – из тех, какие носят коровы, только поменьше: тот висел у птицы на груди и непрестанно раскачивался из стороны в сторону. За свою жизнь сквайр Гатерс не раз слышал о Сарыче-с-колокольчиком, но лишь теперь увидел его собственными глазами.

Однажды, много лет назад, кто-то поймал сарыча и, прежде чем отпустить обратно, надел ему на шею медное кольцо с коровьим колокольчиком. С тех пор украшенную таким образом птицу замечали сотни раз – а слышали и того чаще – и чуть ли не в доброй половине штатов. О ней сообщали то в Кентукки, то в Техасе, то в Северной Каролине – во всех местах от реки Огайо до Мексиканского залива. Случайные корреспонденты брали ручки и писали в сельские газеты, что в такую-то дату в таком-то месте такой-то видел Сарыча-с-колокольчиком. Всегда не просто какого-нибудь сарыча с колокольчиком, а именно Сарыча-с-колокольчиком. Он стал общеизвестен.

Наверняка он был такой не один. Вряд ли единственная птица, пусть даже сарыч в расцвете сил, защищенный законами всех южных штатов и, как видно, достигший солидного возраста, могла прожить так долго и бывать в стольких местах, да еще всюду носить этот звенящий колокольчик! Должно быть, какие-нибудь шутники уподобились тому, кто проделал это первым; если бы вскрылась правда, их, верно, набралась бы целая дюжина; но жители глубинки считали, что есть лишь один Сарыч-с-колокольчиком – птица, что ведет бессмертную жизнь и чей звон никогда не смолкает.

* * *

Сквайр Гатерс счел явление Сарыча-с-колокольчиком именно теперь обстоятельством самым неблагоприятным. Перемещения обычных, немеченых сарычей преимущественно заботили лишь фермеров, у которых заблудился скот, зато за этим редким знаменитым гостем, звенящим пернатым старьевщиком небес захочет понаблюдать всякий зевака. Ведь если кто-то стал бы за ним следить сегодня, то мог очутиться на небольшом участке кипарисов посреди Литтл-Ниггервула!

Но ровно в эту минуту Сарыч-с-колокольчиком направлялся в противоположную сторону. Может, он следил за сквайром? Разумеется, нет! Его траектория могла совпасть с тем путем, что проделал сквайр, лишь волей случая. Но, дабы в том удостовериться, он внезапно свернул с тропы в заросли высокой травы, и испуганные кузнечики разлетелись перед ним веерообразными стайками.

Сквайр оказался прав: то была лишь случайность. Сарыч-с-колокольчиком также свернул, но в другом направлении, резко при этом звякнув, и, усиленно замахав крыльями, за минуту-другую скрылся из виду за деревьями на западе, так что его стало не слышно.

Сквайр снова пропустил обед и долго просидел в раздумьях на своей передней галерее. Сарычей в небе больше не появлялось, ни с колокольчиком, ни без – где-то они наконец осели на землю, и это несколько утешало измученный разум Гатерса. Впрочем, это отнюдь не значило, что в его мыслях не осталось тревог. Хотя он выглядел спокойным и его задумчивый вид вполне соответствовал самому пожилому судье в округе, но внутри что-то непрестанно терзало его нервы, точно белые червячки во внешне крепких орехах. Время от времени едва заметный мышечный спазм сокращал складку у него под подбородком. Сквайр никогда не слышал о той пьесе, прославленной единственно благодаря задействованной в ней знаменитости. Жертвой убийства там тоже выступал разносчик, а колокольчик гремел неумолимым звоном раскаяния в ушах убийцы. Поскольку Гатерс был добросовестным прихожанином, знать актеров ему не требовалось, и посему он был избавлен от лишних угрызений совести. Ему доставало неприятностей и без того.

В ту ночь, как и в предыдущую, старику снились беспокойные сны. В них он слышал, как что-то стучало по медной поверхности. И затем этот сон сбылся. Как только забрезжил рассвет, сквайр выбрался из постели и, прошлепав голыми ступнями по полу, приблизился к окну и выглянул наружу. Едва различимый в розоватом свете, Сарыч-с-колокольчиком взмахнул крыльями точно над крышей сквайра и направился на юг, в сторону болот, заодно прочертив в воздухе прямую линию между убийцей и жертвой – во всяком случае, так показалось наблюдателю, отчего его тотчас охватила дрожь.

* * *

Пригнувшись в желтоватой болотной воде, что доставала ему до колен, сквайр держал взведенное ружье, заряженное и готовое стрелять, ожидая, когда убьет птицу, ныне ставшую для него олицетворением вины, опасности и нескончаемого страха. Его донимали комары, со всех сторон квакали лягушки. На коряге почти совсем над Гатерсом сидел дятел и наблюдал за ним. Стрекозы, подвижные, продолговатые насекомые с бронзовыми туловищами и тонкими крыльями, сновали туда-сюда, точно живые челноки. Другие сарычи перелетали туда и обратно, но сквайр все ждал, позабыв о судорогах в своих старческих конечностях и неудобстве от воды в ботинках.

Спустя какое-то время послышался звон. Он раздавался все ближе, пока Сарыч-с-колокольчиком не возник сверху менее чем в шестидесяти футах, замаячив прекрасной мишенью в виде черной тушки на фоне синевы неба. Сквайр прицелился и выстрелил, оба ствола рявкнули одновременно, и его окутал туман густого порохового дыма. Сквозь дым он увидел, как птица накренилась, резко звякнув колокольчиком, но затем выправилась и улетела, да так быстро, что звон стих почти мгновенно. Два длинных пера медленно опустились к воде, ошметки пыжей и клочья зеленых листьев осыпали сквайра дождем.

Старик отбросил разряженное ружье – то плюхнулось в воду и исчезло; затем поспешил выбраться из болота, насколько позволяли его трясущиеся ноги, забрызгивая себя грязью и водой до самых бровей. Перепачканный, судорожно дыша и дрожа, весьма подозрительного вида, Гатерс прорвался сквозь завесу сорняков и неуверенно выбрался на открытое место. Здесь вся его осторожность исчезла – но серая дорога была пуста, как и поле вдоль нее. Казалось, во всем мире не было никого, кроме одного лишь сквайра.

Лишь перейдя поле, Гатерс вернул самообладание. Нарвав руками травы, он очистился от покрывшей его болотной грязи; но белый червячок, что терзал его нервы, теперь превратился в холодную змею, что обвила его сердце и сжимала все крепче.

* * *

Убить Сарыча-с-колокольчиком сквайр попытался на третий день. На утро же четвертого по-прежнему стояла жара, на небе не виднелось ни облачка, а у дома Гатерса раздался грохот колес – и кто-то его окликнул. Выйдя на галерею из самой дальней и темной комнаты, где он лежал, растянувшись на кровати, сквайр, заслонив глаза от яркого света, увидел констебля собственного судебного участка. Тот сидел в двуколке у ворот и ждал его.

Медленно, почти неохотно старик спустился на тропинку. Чрезмерно склонив голову набок, он приобрел внимательный вид, но констебль, похоже, не замечал в его поведении ничего странного, всецело поглощенный новостью, какую приехал сообщить. Посему он выложил свое донесение безо всяких предисловий.

– Утро доброе, сквайр Гатерс. На Литтл-Ниггервуле нашли мертвое тело – и вы нужны.

Констебль не заметил и того, что сквайр держится за ворота обеими руками, зато от его внимания не ускользнуло, что у старика был болезненный взгляд и бледный цвет лица. И еще, хоть и не придав тому значения, он уловил, что голос сквайра, едва тот заговорил, прозвучал ровно и глухо.

– Нужен для… чего? – едва сумел выдавить сквайр.

– Как же, чтобы провести дознание, – пояснил констебль. – Следователь заболел и сказал, что вы ближайший мировой судья, способный помочь.

– Ах, вот как, – ответил Гатерс облегченно. – Что ж, где оно… тело?

– Его отвезли к Бристоу и пока положили у него в конюшне. Труп нашли на той стороне, а Бристоу живет ближе всех. Если запрыгнете ко мне, сквайр, я вас прямо туда отвезу. Полагаю, там уже столько народу собралось, что можно жюри присяжных составить.

– Я… мне нехорошо, – возразил сквайр. – Последние несколько ночей я плохо спал. – И быстро добавил: – Все из-за жары.

– Что ж, сэр, вы и в самом деле не выглядите здоровым, – сказал констебль, – но эта работа не займет вас надолго. Видите ли, тело в таком состоянии, что никак невозможно определить, кем этот парень был и отчего умер. Никто в округе не сообщал о пропавших, насколько нам известно; потому я думаю, что вердикт о смерти неустановленной личности при невыясненных обстоятельствах будет вполне справедлив. Так мы быстро закончим дела и затем закопаем его, если согласитесь поехать сейчас.

– Я поеду, – согласился Гатерс, почти дрожа от новообретенного рвения. – Поеду прямо сейчас. – Ему не хотелось ни возвращаться за курткой, ни сообщать жене о своем неотложном деле. Он так и забрался в двуколку в рубашке, после чего констебль развернул лошадь и пустил ее рысью. Только теперь сквайр задал вопрос, так и норовивший сорваться с его губ. Ответа он жаждал – и в то же время страшился.

– Как они нашли… тело?

– О, сэр, это вышло забавно, – ответил констебль. – Сегодня рано утром старший сынишка Бристоу – его Бадди кличут – услышал, что на болоте звенит коровий колокольчик, и пошел посмотреть. Бристоу держит коров, как вы знаете, и одна-две из них ходят с колокольчиком. Так вот, он шел на звук, пока не очутился в самой глухой части кипарисового участка, что в самой середине болота. И ровно там он наткнулся на тело. Однако, сквайр, никакой коровы там не было. Нет, сэр, это был сарыч с коровьим колокольчиком на шее – вот что это было. Да, сэр, тот самый Сарыч-с-колокольчиком, он опять вернулся. Говорят, его здесь не видели c того года, когда была желтая лихорадка. Сам-то я не помню, но так мне рассказывали. Уж негры с той стороны болота здорово о том позаботились. Они говорят, негры-то: если видишь Сарыча-с-колокольчиком – значит, кому-то не повезло, уж точно!

Констебль ехал, продолжая болтать без умолку, но сквайр его не слушал. Откинувшись на спинку, он прислушивался только к настойчивым внутренним голосам, что переполняли его разум громоподобными предвестьями. Тем не менее именно его слух первым уловил сквозь стук колес слабый звук колокольчика – дзинь-дзинь! Они к тому времени были уже на полпути к ферме Бристоу. Сквайр не подавал виду, пока его спутник спустя полминуты тоже не услышал звон.

Констебль резко остановил лошадь и обернулся, вытянув шею.

– Да ну чтоб меня! – воскликнул он. – Верно, этот негодник там, позади нас! Я его вижу как день: вон у него старый колокольчик, а на одном крыле не достает пары перьев. Чтоб меня, такое не каждый день увидишь! Я за всю свою жизнь подобного не видывал!

Сквайр Гатерс не оборачивался, а лишь забился еще глубже в кузов двуколки. Однако его спутник в своем приятном волнении не обращал внимания ни на что, кроме Сарыча-с-колокольчиком.

– Он летит за нами? – спросил сквайр необычайно ровным, взвешенным голосом.

– Куда? За нами? – отозвался констебль, по-прежнему вытягивая шею. – Нет, он уже скрылся, ушел влево, раз – и все, будто забыл там чего.

Ферма Бристоу тоже располагалась слева! Но, быть может, время еще оставалось. Завершить расследование и похоронить тело – вот что было главнее всего. Обычно человечный в обращении с животными, сквайр Гатерс попросил констебля ехать быстрее. Лошадь заходилась пеной, устало покачивая боками, когда они пересекли мост через болотный ручей и, вынырнув из рощицы, увидели перед собой ферму Бристоу.

Дом располагался на небольшом холме посреди поля, но в остальных отношениях походил на тот, где жил сам сквайр, разве что был поменьше и похуже окрашен. Перед домом имелся широкий двор с тенистыми деревьями, шлакосборником и частоколом с перекладиной вместо ворот. Сзади, за нагромождением построек – амбаром, коптильней и зернохранилищем, – находился уютный персиковый сад, а справа – приличных размеров скотный двор, в это время пустовавший. Вдоль забора тянулся ряд кормушек. Двухлетний негритенок, босой, без головного убора, в одном отрепье, деловито копался в грязи под одной из кормушек.

Спереди к забору было привязано не меньше дюжины лошадей, хвостами отмахивавшихся от мух; а на галерее собралось несколько мужчин в рубашках с короткими рукавами. Из-за угла выглядывала пожилая негритянка в бандане и старой мужской фетровой шляпе с опущенными полями поверх. Вокруг, беспокойно принюхиваясь, бродили тощие собаки.

Не успел еще констебль остановить лошадь, как Гатерс соскочил с двуколки и поспешил по дорожке, гораздо шустрее, чем ходил обычно. Собравшиеся на крыльце чинно поприветствовали его, как и подобает в таких случаях. Позднее иные вспомнили выражение в глазах сквайра, но тогда они не придали этому особенного значения.

Несмотря на всю свою торопливость, Гатерс, о чем также припомнили позднее, вошел едва ли не последним; но прежде того он остановился и оглядел безоблачное небо, точно высматривал признаки дождя. Затем устремился вслед за остальными, кто прошел гуськом по узкому коридору, громко скрипя тяжелыми рабочими ботинками по голому полу, и очутился в просторной комнате, где, помимо прочего, стояла кровать с пуховой периной и домашним орга́ном – это была лучшая комната Бристоу, ныне предоставленная в распоряжение представителей закона, дабы те проводили в ней расследование. Сквайр уселся на самый большой стул в центре, перед камином, чья решетка была завалена увядающими стеблями спаржи. Констебль важно занял место сбоку от председателя. Остальные расположились где придется, сидя или стоя, – все, кроме шестерых, что прижались спиной к стене; их сквайр принял за коронерское жюри.

Поведение Гатерса выдавало спешку, и предварительные приготовления он вел с беспокойной настойчивостью. Жена Бристоу принесла кувшин с водой и тыкву, и, прежде чем она успела выйти за дверь, сквайр, уже принявший у жюри присягу, вызвал первого и, судя по всему, единственного свидетеля – старшего сына Бристоу. Мальчик, весь в замешательстве, ерзал, сидя перед старым судьей на плетеном стуле. Все присутствующие, за исключением лишь одного-двух, уже слышали его рассказ с десяток раз, но теперь, когда его надлежало повторить под присягой, внимали, склонив головы, точно им вот-вот откроется нечто совершенно новое. Все взгляды были устремлены на мальчика; никто не смотрел на сквайра, также мрачно склонившего голову и приготовившегося слушать.

Свидетель начал рассказ. Но едва он успел произнести несколько слов, как сквайр издал громкий, неприятный вопль и, вскочив со стула, отпрянул назад, выпучив глаза, а складки на его шее так задрожали, словно решили зажить собственной жизнью. Констебль, изумленный, подался в его сторону, отчего они крепко стукнулись друг о друга и упали – оба очутившись на четвереньках перед самым камином.

Констебль высвободился и кое-как поднялся, оказавшись теперь на корточках; Гатерс же оставался на полу и лежал ничком, шлепая ногами по спарже и тем самым воплощая собою неуправляемый, животный страх. И только теперь его сдавленные крики превратились в членораздельную речь.

– Это я сделал! – разобрали присутствующие его вопли. – Это я! Я признаю: я его убил! Он хотел разрушить мою семью, а я завел его в Ниггервул и убил! У него в спине найдете дыру. Я это сделал – о да, и я расскажу все о том, как это случилось, если только не подпустите ко мне эту тварь! О господи боже! Неужели вы не слышите? Он приближается, он летит за мной! Прогоните его… – Его голос сорвался, и старик, обхватив голову руками, покатился по цветастому ковру.

Теперь все услышали то, что сквайр различил прежде всех, – коровий колокольчик: звон его раздавался все ближе, уже в самом коридоре снаружи. Звук словно плыл по воздуху. Не было слышно скрипа шагов по расшатанным доскам – и колокольчик дрожал быстрее, чем если бы висел на шее коровы. Когда звук подобрался к самой двери, сквайр Гатерс просунул голову под стул.

Дверь распахнулась. В проеме стоял босоногий, полуголый негритенок и серьезно глядел на всех. Обеими своими хилыми ручонками он гордо размахивал ржавым коровьим колокольчиком, что нашел во дворе.

Перевод с английского Артема Агеева

Неразрывная связь

В 1819 году по африканской охотничьей тропе, ведущей в Момбасу, шла вереница из двадцати одного чернокожего раба. В этой связи слово «вереница» использовано намеренно, ибо все двадцать один были связаны друг за другом, точно рыбы на веревочке. Только в случае рыб ее продели бы через жабры, а эти черные просто находились в единой связке.

Они были закованы в цепь, державшую их за ошейники. Железная цепь в четыре фута свисала с такого ошейника спереди и сзади, соединяя каждого раба с идущими спереди и сзади. Она оставляла свободными лишь ноги, чтобы идти, и руки, чтобы тащить груз – если таковой имелся, – а еще чесаться или бить себя в грудь от бессилия; во всех прочих отношениях цепи сковывали движения.

Наиболее предпочтительные места, если они здесь и имелись, принадлежали тем, кто шагал в начале и конце шеренги. У ведущего не было цепи под подбородком – только за спиной. Тому, кто шел последним, приходилось нести лишь половину той металлической ноши, что тяготила девятнадцать рабов посередине.

В этой цепи они и спали, и ели. Ночью ложились кольцом, ногами к общему костру, отпугивавшему леопардов и львов. Днем же двигались под аккомпанемент постоянного скрежета и лязга, и каждый использовал свободную руку, если мог, чтобы ослабить давление шейного кольца на горло либо поправить его сзади, где заклепки раздражали позвонки. Все они были взрослыми мужчинами, а потому в глазах своих теперешних владельцев обладали куда большей ценностью, чем если бы имели смешанный состав. Все относились к племени, населявшему земли в глубине материка, у подножия гор. Племя отличалось тем, что его представители подпиливали верхние передние зубы, заостряя их. Мужчин захватили ночью, во время набега отважных масаи. Раньше их истребили бы на месте при свете горящих хижин или приберегли бы, чтобы замучить в жертвоприношениях, когда победившие их возвратятся в свою деревню. Однако теперь масаи находили больше выгоды – пусть и меньше удовольствия – в том, чтобы избавляться от трудоспособных пленников иным образом.

И вот их связали и вывели в так называемую Килву, где всех разместили в загоне. Сюда морем приходили арабы, а иногда и португальцы, и эти торговцы выкупали рабов у масаи и увозили. В этой части Африки торговля не достигла таких масштабов, какие делали бы ее чрезвычайно прибыльной, как на Гвинейском побережье. Перевозок в Индийском океане едва ли доставало хоть на пятую часть тех, что совершались в краях, где река Конго впадает в Атлантику, но ныне они быстро набирали силу – все благодаря устойчивому росту рынка и силе спроса на основной и высококачественный товар в определенных частях света, особенно на Востоке – в Персии и Турции, а также в другом полушарии – на Кубе, в Бразилии и южных штатах новой Северо-Американской республики.

Непосредственно эту группу сопровождали шесть арабов, носивших оружие для защиты и тяжелые хлысты из шкуры бегемота, дабы усмирять свой товар. Если второй по старшинству араб, шагавший впереди, желал остановить процессию, он хлестал назад, по голым ногам ближайшего раба. Если его отряд хотел ускориться, то арабы прохаживались плетьми по всем телам, рукам и ногам, что им только подворачивались. Вот так, безо всяких слов, команды и прихоти владельцев становились явными, и недавно проданным рабам оставалось лишь подчиниться. Шкура бегемота способна на любом языке изложить такую басню, что будет понятна даже самому бестолковому.

Однажды утром, когда арабам и их товару оставалось еще десять дней пути до соленой воды, их маленький караван постигло катастрофическое происшествие. Они как раз следовали на восток по нагорью. Мы, никогда там не бывавшие, привыкли считать, что вся Африка вдали от побережья являет собой лишь огромные джунгли, темные, смрадные, усеянные ядовитой тропической растительностью. Но здесь простиралось широкое плато, причем в нескольких тысячах футов над уровнем моря. Его занимали богатые пастбища – по ним, словно морщины на ладони прачки, ветвились звериные тропы. Вокруг же росли прекрасные деревья, создавая ощущение продуманного, рукотворного благоустройства. Имелись здесь и источники воды, отчего равнина буквально кишела дичью большой и малой: птицами, зверьми и кое-какими рептилиями, травоядными, хищными, охочими до насекомых. Дикие животные – да и не слишком дикие в том числе – изобиловали в таком множестве, какое те из нас, кому ведомы лишь умеренные зоны, привыкли связывать лишь с насекомыми в середине лета, но никак не с четвероногими или даже прямоходящими созданиями. Антилопы и зебры были повсюду, где могли кормиться, их здесь водились бесчисленные тысячи. Когда, охваченные страхом то ли реальных, то ли воображаемых опасностей, они стремительно бежали на другие пастбища, зрелище это напоминало проливной дождь, а шум их копыт казался раскатами грома.

Из зарослей травы, что были выше и гуще прочих, на путешественников бросился носорог. В этих местах не водились слоны, поэтому носорог был самым крупным зверем. Ведь среди всех четвероногих в мире он действительно уступал лишь слону, а благодаря массивности, быстроте и грозному нраву внушал величайший ужас. Носороги могут достигать шести футов в холке, а то и более, а взрослый самец весит до шести тысяч фунтов. Мощь трехтонного снаряда, покров бронированного танка, сила и скорость потерявшего управление локомотива; и вместе с тем – морда единорога, глаза крота и мозг глупого кабана, зато обоняние и слух – острее, чем у многих зверей, а движения – проворные, как у танцора.

В протекторате Великобритании и южнее, у оконечности материка, носорогов продолжали убивать, даже при таком размере и весе. Но сотню лет назад, в 1819 году, они, конечно, убегали, а повадки их считались, верно, столь же неопределенными. За столетие или около того нрав носорогов не слишком-то успел измениться. И нрав их, и облик остались теми же, что в день, когда только возникли – когда носорог явился из первобытного тумана, весь в своей толстой морщинистой коже.

Зверь, напавший на отряд, оказался огромным и злостным. Очевидно, его раздразнил звук приближающегося конвоя: шлепанье босых ног по утоптанной тропе, лязг металлических оков, треск хорошо прицеленных ударов хлыстом и мучительные визги жертв, чья плоть содрогалась и сжималась от его касания. Охотники с давних времен рассказывали, что от рассерженного самца носорога можно ждать чего угодно. В его рогатую, кожистую голову может взбрести, к примеру, что он должен бежать прочь от одинокого путника или во внезапном приступе слепой ярости – напасть на целую экспедицию. Но что бы сей зверь ни вздумал, он так и поступал, выпячивая спину и устремляясь с невероятной быстротой для существа столь неуклюжего, во всяком случае – кажущегося таковым в состоянии покоя. Он мчался вперед неодолимо, сокрушительно, точно разящий снаряд; неистовый, бесстрашный, дьявольский; более похожий на машину, чем на животное, точно чудовищный механизм, а не создание из плоти и костей.

Так случилось и конкретно с этим носорогом, в эту самую минуту ринувшимся на конвой с рабами. Он показался из своего лежбища, что было ярдах в двухстах слева от тропы, ровно в тот миг, когда незваные гости, нарушившие его покой, с ним поравнялись. Раз или два зверь рявкнул, принюхался, а потом, опустив голову так, что почти коснулся нижней губой земли, двинулся на путников под прямым углом, резко, яростно фыркая, напоминая издаваемыми звуками паровой свисток.

Для арабов этого сигнала оказалось достаточно. Они сразу же бросились врассыпную, устремившись в высокие заросли и к немногочисленным деревьям, что росли неподалеку. Из личного опыта и из услышанных историй они знали: если убраться с пути зверя, тот вряд ли свернет со своего курса и не будет преследовать их по отдельности – разве что запах кого-нибудь из них сообщит ему нечто такое, чего не могли открыть глаза. Но и несмотря на это, арабы бросились к деревьям с отчаянным намерением на них взобраться.

Как бы скоро все ни случилось, рабы тоже быстро поняли, что им грозило. В эти безумные полминуты или около того они совершили множество бесполезных, бесцельных движений. Они бормотали и визжали, боролись со своими оковами, вытягивали цепь во всю длину, надеясь убежать от угрозы, затем сбивались в кучу, запутываясь и снова разбредаясь от центра, пока на какой-то миг не возникла эта трагическая гротескность, точно плод ночного кошмара, – десять связанных черных фигур, пытающихся двигаться в одном направлении, и еще десять – в противоположном; каждая из групп своими безумными усилиями сопротивлялась намерению другой; между ними же, будто связующим звеном в этом дурацком, нелепом перетягивании каната, приплясывала, словно марионетка, фигура темнокожего мужчины. Ему уже почти свернули шею, его тело корчилось и выгибалось, ноги оторвались от земли, а глаза вылезли из орбит, когда он в упор уставился на бесформенную смертоносную массу, низвергшую его.

Носорог поразил эту удобную цель точно в яблочко, проткнув ее более длинным из двух своих рогов. На мгновение арабы, наблюдавшие за всем этим из-за деревьев, узрели еще более фантастическую диковину, чем минутой прежде. Впереди они увидели морду зверя, высоко задранную кверху с насаженным на рог гаденышем, а влево и вправо от этой бугристой вершины волочился, наклоняясь, жесткий V-образный зубец – сорока футов от края до края, с обеих сторон состоящий из голых тел, равномерно распределенных: десять слева и десять справа. Шеи их чрезмерно вытянулись, а головы повернулись в одну и ту же сторону, тела подались назад, руки свисали за спинами, ноги были отведены и удерживались горизонтально земле с помощью силы, что подняла этих бедолаг и несла теперь вперед. Со стороны это могло показаться клином черных гусей, выстроившимся вдоль бортов быстроходного судна.

Это «треугольное зрелище» продлилось лишь несколько кратких мгновений. Затем движущаяся фаланга потеряла форму, опрокинулась, смешалась и рухнула на траву, когда носорог, освободив голову от того, что ее нагромождало, резко развернулся и стал бодать и топтать беспорядочную массу у себя под ногами, после чего, шумно фыркая, исчез из виду.

Арабы, рассредоточившись, осторожно вернулись на тропу. Урон их имуществу оказался еще более тяжелым, чем они опасались. Они потеряли почти все. Раба посередине почти разорвало на куски, в груди зияла огромная дыра, а на боку, куда зверь, маневрируя, ударил его, плоть была содрана с ребер, точно филе с трески. Кое-какие потери арабы, конечно, ожидали, и это было вполне естественно. Но товарищи убитого посередине также не остались в живых. Ни одна петля палача не ломала позвоночник так быстро, как железные ошейники неудачливых пленников, встретивших такой удар. И рабы лежали со сломанными шеями, сваленные в кучу.

На первый взгляд казалось, что погибли все. Но далее выяснилось, что кое-что вернуть все же было возможно. Раб, чье место находилось в самом конце цепи, еще дышал. Грудь его была разбита, подбородок сломан, а плечи изрезаны жесткими травинками, по ковру из которых его проволокло. Зато шея не была свернута, как у остальных двадцати. Вскоре он издал стон и зашевелился.

Каким образом он избежал общей участи, оказалось вполне объяснимым. В силу того, что раб шел в конце цепи, рывок, убивший остальных, достиг его лишь с одной стороны, а именно – спереди; к тому же на нем не висело груза, способного переломить позвоночник. Ровно перед тем, как столкнуться с носорогом, раб либо догадался схватить обеими руками цепь в нескольких бесценных дюймах от своей шеи, либо просто сделал это бессознательно. Как бы то ни было, это послужило ему спасением. Его пальцы до сих пор не выпускали цепь. Теперь же, когда один из арабов толкнул его ногой, раб сел.

Едва ли его жизнь еще чего-то стоила. От страха бедняга совсем потерял рассудок и продолжал тянуть ошейник, чтобы отодвинуться подальше от груды мертвецов, связанных с ним одной цепью. Он бесконтрольно, неразборчиво выкрикивал слово, арабами принятое за название носорога. Тем не менее они решили взять его с собой: лучше спасти хоть что-то, чем остаться вовсе ни с чем.

С помощью особых манипуляций лезвиями ножей – их ни к чему описывать тут подробно – арабы восстановили свои поврежденные крепежи и, подняв ошеломленного недоумка на ноги, продолжили прерванный поход всемером – вместо прежних двадцати семи. Они шли налегке и поэтому продвигались скоро. В ту ночь они обогнали на месте стоянки более многочисленную группу под командованием своего шейха, сопровождаемую португальским комиссионером. Поведав свою историю, арабы бросили остаток своего товара к основной партии, чтобы его переправили в Момбасу. Там выжившего раба вместе с новыми товарищами посадили на дау и отправили к назначенному месту высадки. Молодого, трудоспособного и в хорошем состоянии, если не считать неизбывного испуга, раба обменяли по рыночной цене на долговязого шкипера-янки, у себя в штате Мэн служившего церковным дьяконом и считавшегося порядочным гражданином.

Переживший носорожий гнев одиночка, сменив ошейник на кандалы на запястьях и лодыжках, оказался с сотнями себе подобных на палубе быстроходного клиппера американской постройки. Справившись с этим, капитан Хозия Пламмер и его команда, набранная из хороших и честных людей, подняли якорь и направили судно к далекому причалу на родной земле, в своем краю свободы.

Средний Путь, как его тогда называли, не отметился происшествиями, а смертность среди живого груза не превысила обычный уровень. Успешно ускользнув от британских и американских военных кораблей, якобы осуществляющих надзор за подобными судами, в назначенный час капитан бросил якорь в одном устье, хорошо скрытом за неким островом между Чарльстоном и саванной. Здесь он передал свой груз – вернее, ту его часть, что пережила плавание, – и, взяв у получателей крупную сумму денег, направился вверх по побережью в сторону благочестивого новоанглийского городка Портленда, чтобы отдохнуть и совершить благодарственный молебен. Ведь, заметьте, наш капитан Хозия Пламмер был человеком не только праведным, но и благодарным.

В 1920 году мистер Дж. Клейборн Бриссо вел жизнь джентльмена-пенсионера близ Смиттауна, Лонг-Айленд. Было известно, что он родом с Юга, однако говорил старик с едва различимым южным акцентом. Услышав его, вы сказали бы, что он происходил из какой-нибудь благородной семьи из Новой Англии. Впрочем, когда он тараторил или волновался, в его речи проскальзывала особенность – или, как сказал бы химик, примесь, – выраженная в смягчении буквы «р» и небрежной «г» в конце слова. Это, впрочем, было легко объяснить. Подростком его отправили учиться на Севере. Там он получил первоначальное образование, после чего окончил Гарвард. Немного пожил в Нью-Йорке, а теперь вот – обосновался в своей усадьбе к северу от Смиттауна и в полумиле от пролива.

Казалось, мистер Бриссо не сохранил никакой связи с тем краем, где родился. При всем своем состоянии, а оно было довольно внушительным, он ни разу не посетил Юг, где его и сколотил, и вообще редко упоминал те места. Как не упоминал и кого-либо из своих земляков, будь то живых или мертвых. При этом он не входил ни в Южное общество Нью-Йорка, ни в какое-либо из обществ штата. Ребенком он едва ли мог избежать дружбы с чернокожими детьми или хотя бы наличия чернокожей няни, но теперь в его хозяйстве негров не водилось – что считалось несколько необычным, если вспомнить, что переселенцы с Юга, как правило, склонны держать цветную прислугу. Но мистеру Бриссо камердинером служил француз, а поваром – армянин, чьи приправленные специями и маслом блюда ему весьма нравились; шофер – итальянец во втором поколении, садовник – шотландец, а служанками обычно работали молоденькие ирландки.

Мистер Бриссо вел довольно уединенный образ жизни, можно было даже назвать его затворником. Если же он путешествовал, то делал это в одиночку – лишь со своим камердинером и иногда с шофером. То есть спутника, с кем он держался бы на равных, у него не имелось. Недурно знавший Европу, особенно Южную, объезженную им вдоль и поперек, из родной земли он видел лишь узкую полоску Восточного побережья. В молодости мистер Бриссо женился, но спустя год или два после свадьбы они с супругой, ныне покойной, расстались и потому жили порознь. У них родился один ребенок и, судя по расплывчатым слухам, выжил, хотя отец, насколько было известно, никогда о нем не говорил. По одному из сообщений, ребенок страдал от особого недуга или порока, из-за чего отец куда-то его упрятал. Но это были лишь домыслы: им не хватало доказательств.

Не вступал мистер Бриссо и в клубы. Судя по всему, у него совсем не было ни близких, ни какого-либо доверенного лица – разве что нью-йоркского юриста мистера Сайруса Х. Тайри можно было таковым счесть. Его знакомство с соседями по Лонг-Айленду, по большей части – людьми утонченными и состоятельными, было в основном шапочным. Сказать по правде, никто не мог назвать этого замкнутого и отстраненного джентльмена своим другом. Для такого рода отношений он предпочитал преимущественно иностранцев, особенно французов. Время от времени его посещал какой-нибудь иностранный гость. Больше мистер Бриссо никого не принимал, а сам оказывал внимание лишь немногим приглашениям. Возможно, ему претила терпимость, свойственная типичному образованному французу, или расовая свобода от предрассудков, сковывающих столь многих из нас. Или же, быть может, его предпочтения объяснялись тем, что поскольку он носил французскую фамилию, то, вероятнее всего, по мере крайней по одной линии имел романское происхождение – и наследуемое свойство характера склоняло его искать общества людей с такими же корнями.

Мистер Бриссо любил музыку, сам неплохо играл на пианино и еще лучше пел. Причем музыку он также неизменно предпочитал французскую и немецкую. Наши же народные песни, как и более изысканные произведения, казалось, не увлекали его вовсе. Что касается его внешности и прочего, то он являл собою полного мужчину средних лет и среднего роста, с прямыми темными волосами, довольно нежными чертами, задумчивыми карими глазами и сдержанными, робкими манерами. Словно обладая ярко выраженной индивидуальностью, мистер Бриссо стремился ее подавить, спрятать подальше от людей так же, как прятался сам. Носил он всегда простую, темную одежду хорошего покроя, но вместе с тем обязательно был в ярком галстуке, а пальцы его украшали тяжелые кольца с драгоценными камнями; эти пестрые вкрапления в сочетании с его внешностью и мрачным в остальном нарядом представлялись удивительно неуместными.

Вполне естественно, что для своих соседей мистер Бриссо служил объектом немалого интереса. Его обсуждали c легким, сдержанным любопытством и, вероятно, строили мифические, а то и весьма фантастические теории, пытаясь объяснить ими его поступки. И когда однажды он явился на любительские скачки в усадьбе Блэкберна, что примыкала к его собственной, это вызвало лишь вежливое удивление.

Тогда в усадьбе гостил судья Мартин Сильвестр, до назначения на должность бывший членом нижней палаты Конгресса, а еще раньше – вице-губернатором одного из южно-атлантических штатов. В тот же вечер, то есть в следующий после скачек, мистер Джордж Блэкберн сидел со своим почетным гостем на террасе дома с видом на залив. Было уже за полночь, и другие домочадцы легли спать. Двое мужчин, оба пожилые, докуривали по последней сигаре, прежде чем также уйти спать. Между ними царило то краткое молчание, какое бывает, когда мужчины, прекрасно знающие друг друга, находят удовольствие в том, что вместе выкуривают хорошие сигары. Затем гость все же разрушил очарование момента.

– Блэкберн, – произнес он, – вы знаете, в чем состоит величайшая из трагедий нашей американской цивилизации? – И не делая паузы, сам ответил на свой вопрос: – Я вам скажу, что об этом думаю. Пожалуй, самой жестокой трагедией, наличествующей в нашей стране, я считаю вот что. Допустим, у человека в жилах имеется примесь негритянской крови – пусть даже бесконечно малая, но, согласно нашим законам о кровном родстве, таки позволяющая считать его негром. И пусть он получил образование и обладает хорошим вкусом, достойными манерами и, может, даже способностью к творчеству. Однако в нашей национальной системе понятий, будь то на Севере или на Юге, такому человеку совершенно нет места.

Жизнь для такого человека являет собою сущий ад – иначе быть не может. Сами рассудите: он презирает свою вынужденную связь с представителями собственной расы – той самой, к каковой мы произвольно и, как я считаю, обоснованно его причисляем, – и при этом не может быть на равных с белыми людьми, находящимися на том же уровне культурного развития, что и он. О да, да, знаю, вы, северяне, иногда делаете вид, будто поддерживаете с ним приятельские отношения, но это лишь притворство – тень, а не суть социального равенства. Он, должно быть, стремится к нему – но попытки тщетны! Учтите, я не выступаю за то, чтобы пересматривать принципы общения с такими, как он. У меня традиционные убеждения традиционного южанина – можете даже назвать их предрассудками, – но даже я не могу не заметить печальной стороны такого положения.

Самое же прискорбное во всем этом то, что ни он, ни вы, ни я ничего не можем и не станем делать, чтобы облегчить такому человеку жизнь. Мы должны сохранить чистоту и незапятнанность собственного племени, насколько это нам по силам, а значит, вынуждены ради себя и своей расы жертвовать вот такими незаурядными личностями. Одна капля черных чернил в пинте чистой воды красит всю емкость, захватывая ее сверху донизу. В химии это справедливо, как и в биологии, для всего, что живет и размножается. От этого никуда не денешься. Нельзя противиться вечным законам. Кто пытается это сделать – тот просто дурак и преступник. Но можно ведь иногда испытывать жалость, не так ли?

Лишь одна трагедия, сопоставимая с этой, приходит мне на ум, и весьма схожая, а возможно, и более тяжелая. Касается она человека, в чьей крови, скажем, только шестнадцатая или тридцать вторая, а то и шестьдесят четвертая часть негроидной примеси. Он выдает себя за чистого европейца и до сих пор не вызывает подозрений, хотя над ним висит неизбежное проклятие, а именно – проклятие страха, что однажды каким-нибудь образом какие-либо его слово, непроизвольное действие, неожиданная мысль или побуждение, скрывавшееся в его породе многие поколения, вдруг выдадут его тайну и полностью его уничтожат. Можете, если желаете, назвать это словом из научного жаргона или популярным термином – наследственным инстинктом, возвратом к предкам, древним импульсом, пассивным примитивизмом, – и все равно навязчивый страх преследует этого человека каждую минуту. Наверняка он отравляет все мысли и извращает его природу! Ох!

– Скажите, господин судья, – ответил Блэкберн, – если допустить, что все это правда, а оно, думаю, так и есть, до последнего слова, что же, черт побери, заставило вас поднять столь несчастливую тему в такую ночь?

– Право, не знаю, – ответил южанин и загадочно улыбнулся. – Лунный свет, наверное. Такая луна, как любил говаривать рядовой Джон Аллен из Миссисипи, светила у нас на Юге до войны. Вот она и заставила меня задуматься о том, что я видел и слышал у себя на родине, – и в основном то были печальные вещи. А теперь вдруг вспомнил. – Он осекся, глазея на горку сигарного пепла, словно на что-то важное, затем заговорил снова, нарочито небрежно:

– Блэкберн, этот твой сосед, мистер Бриссо, заглядывавший сегодня ненадолго… вот он меня заинтересовал.

– Неудивительно, судя по всему, что вы расспрашивали о нем после. Мне, пожалуй, мало что есть добавить к тому, что я рассказал ранее, ведь Бриссо вообще представляет загадку для всех соседей. Вот и вас он озадачил. И я понимаю почему, ведь он и в нас питал любопытство все эти четыре-пять лет с тех пор, как мы здесь поселились.

– Да, – сказал судья, – он и правда загадка. Или, я бы сказал, во всяком случае – редкость. Я видел мистера Бриссо лишь несколько минут и говорил с ним совсем немного, но с тех пор он не выходит у меня из головы. Есть в нем определенные черты… – И вновь он оставил уверенно начатое предложение незавершенным. Затем понизил голос и, прежде чем произнести следующие слова, огляделся, точно удостоверяясь, что никто из прислуги его не услышит.

– Блэкберн, я не могу не облегчить вам душу. Но учтите: то, что я собираюсь рассказать, – строжайшая тайна, откровение. – Последнее слово южанин особо выделил голосом.

– Я понимаю, – ответил хозяин с той же церемонной убедительностью. – Мы в домике, дверь закрыта, и Тайлер стоит снаружи. Но к чему вся эта таинственность?

– К тому, что, за отсутствием доказательств, я допускаю опрометчивость даже самим намеком на то, что тяготит мои мысли. О подобном человек моего ряда не шепчется, пока не выяснит обстоятельств и не будет готов подтвердить свои слова под присягой или под дулом пистолета. И даже тогда сострадание может заставить его усомниться. Но довольно этого предисловия. Полагаю, мы понимаем друг друга.

Так вот, касательно этого мистера Бриссо. Когда нас представляли, я почувствовал в себе некое расположение к нему. Ведь он каким-то образом, будучи среди всех этих приятных, умных и добрых людей, казался ужасно одиноким. А когда вы случайно упомянули, что он также родом с Юга, я сразу решил, что у нас найдется хотя бы одна тема для обсуждения – хоть что-то общее. Однако выяснилось, что это не так. Ведь когда я отметил его фамилию и упомянул, что мать моей свояченицы была из рода Клейборнов – ведь вы помните, что назвали его полное имя, когда представляли мне, – мистер Бриссо уклонился от этой темы, точно обиженный жеребенок, огретый плетью по больному месту. И никакой гордости за свой штат он не проявил, ни чуточки, а это у южан порицается.

Если кто рожден в любом из штатов этого союза – это ничего не значит. Но в определенных из штатов – это уже сродни профессии. Взять, к примеру, уроженца Огайо. Если он не кандидат в президенты от республиканцев, он не извлечет никакой выгоды из того обстоятельства, что его родители предпочли вести хозяйство именно там, а не в Иллинойсе, Айове или Мичигане. Спросите, откуда он родом, и он ответит небрежно – и дальше обсуждать станет нечего. Но если человек родом из Индианы или Калифорнии, то тут все по-другому: ему важно отметить свои корни. В должной степени это справедливо и здесь, на Севере, для бостонца, филадельфийца или никербокера[18] из старинного нью-йоркского рода.

Что же до Юга, о, отправьтесь за линию Мэйсона – Диксона[19] и посмотрите, что будет. Особенно если вам встретится уроженец Мэриленда, Кентукки, Луизианы или Каролины, тем более Южной. Он может быть достаточно скромен во многих отношениях, но только упомяните его родной штат – и он станет хвалиться, будто в этом заключена особая добродетель, раз уж ему хватило предусмотрительности и хорошего вкуса родиться именно там. Он никогда об этом не забывает сам и вам забыть не даст. В девяносто девяти случаях из ста род имеет для такого человека огромное значение. Быть может, его отец был из конфедератов, а прадедушка участвовал в революции, чем он ныне гордится. Или, скажем, его двоюродный брат служил послом, а двоюродный дедушка был членом кабинета Бьюкенена[20].

Мне известно, каково это, потому что я сам – жертва подобного свойства. Я происхожу из рода, где хвалятся громче всех. Один из моих дедов был из Ричмонда, а мать – из Чарльстона, она родилась в старинном доме на Батарее[21], принадлежавшем ее семье больше ста лет. Видите ли, я начинаю ставить предков себе в заслугу, даже когда описываю, как ведут себя другие. Просто это в нас заложено – это естество, и с ним особо не поспоришь.

Но этот ваш друг-отшельник по соседству даже не вздрогнул, когда я попытался заговорить с ним о происхождении. И все же, если его имя чего-то стоит, он – потомок старинного гугенотского рода, из самой страны приливов, а те, как правило, еще тщеславнее, чем все остальные. Странно, очень странно! Точно ему есть что скрывать, словно… а что вы сами думаете на сей счет?

– Но ведь наверняка лишь из-за этого не заподозрили бы… то самое? – спросил Блэкберн. – Признаю, у него смуглое лицо, действительно, но…

– Это уже десятое дело, – резко ответил судья Сильвестр. – Я в свое время знавал человек сто так называемой нордической породы – чистокровных англосаксов и потомков кельтов, – бывших на десять оттенков темнее вашего соседа. Я и сам довольно черняв, если уж на то пошло, по крайней мере – был, покуда не поседел. Ногти также его не выдают – а я внимательно к ним присмотрелся: полумесяцы у их основания такие же четкие, как у вас или у меня, безо всякого намека на обличающую синеву. И никакой белизны в глазах, у них правильный голубоватый оттенок. Но когда он от меня отвернулся – я тогда изучал его пристально, сам не знаю почему, – я увидел в его профиле… не знаю, как это объяснить, но словно бы под кожей в контур его лица вписывалось другое. И мне не описать его, но, черт возьми, я почувствовал, распознал его! Не хочу показаться ненормальным, но, чтобы удовлетворить любопытство, мне непременно хотелось бы увидеть его раздетым.

– Зачем же раздетым, ради всего святого?

– Я скажу вам почему: это последняя проверка на негроидность. В этом, по крайней мере, убеждены в моих краях. Не знаю, что скажут на сей счет этнологи, но мы верим, что если в человеке есть хоть малейшая примесь африканской крови, то она проявится в виде каких-нибудь пятна или полоски посередине спины. Глаза, ногти, подъемы стоп могут не отличаться от тех, какие были у Джорджа Вашингтона или лорда Байрона, но вдоль линии позвоночника должна тянуться эта слабая, но узнаваемая полоска; причем у основания она толще и темнее, а по мере того, как позвонки мельчают в верхней части, ближе к затылку, светлеет и утончается. Точно его мазнули дегтем, тут не ошибешься!

Повторюсь, я не хочу показаться ненормальным, Блэкберн, но мне крайне хотелось бы увидеть его позвоночник. И помните: ни одна живая душа не должна знать, что я только что рассказал. Возможно, я ошибаюсь. И видит бог, я сам надеюсь на это.

Но разумеется, необычное желание судьи Сильвестра так и не исполнилось. Два дня спустя его пребывание в гостях завершилось, и он вернулся в свой дом близ Огасты, а еще ровно через две недели мистер Бриссо погиб на железнодорожном переезде в Лонг-Айденде, когда в его автомобиль врезался электровоз.

Мистер Бриссо погиб на месте, равно как и его шофер. Еще одним пассажиром автомобиля был знаменитый исследователь, охотник на крупную дичь полковник Бейт-Фарнаро, вкусивший пустыню и совладавший с джунглями лишь ради того, чтобы по иронии судьбы попасть в аварию, проезжая по мощеной улице через современный район, примыкающий к одному из удаленных пригородов Большого Нью-Йорка. Этот известный человек, уроженец Англии смешанного англо-итальянского происхождения, последние пару дней гостил у мистера Бриссо: они дружили. Случай свел их вместе за границей, а когда полковник прибыл читать лекции, мистер Бриссо пригласил его к себе отдохнуть на выходных, прежде чем начать тур. В понедельник утром они отправились в город на крытом автомобиле Бриссо, взяв багаж гостя с собой. Будучи человеком преимущественно британских привычек, полковник мог, если бы пришлось, хоть пересечь Тибет с одной зубной щеткой, но равным образом не умел заставить себя приехать погостить с пятницы по понедельник, не захватив с собой по меньшей мере огромную, очень английскую с виду дорожную сумку.

В месте столкновения одна из электрифицированных веток железной дороги под острым углом пересекала шоссе. За узлом в ту минуту по какой-то причине никто не следил; защитных ворот здесь не было, а сторож на своем посту отсутствовал. И как выяснилось, отлучился он не вовремя, потому что на запад на большой скорости двигался мощный локомотив, везший единственную платформу с аварийной бригадой к месту схода с рельсов небольшого грузового поезда в нескольких милях дальше по линии. Сообщение о стыковке передали в штаб подразделения незадолго до этого, и машинисту эвакуатора велели поторопиться, так как движение было временно перекрыто, и он старался справиться, выжимая из двигателя все соки.

Локомотив возник в поле зрения, показавшись из-за широкого поворота в двухстах ярдах от автомобиля Бриссо, ровно в ту минуту, когда тот въехал на небольшое возвышение перед полосой отвода. Машинист сделал все, что мог, но этого оказалось мало, ибо он слабо контролировал движение на столь коротком расстоянии. Он дал гудок, выключил двигатель и резко затормозил.

Шофер тоже сделал все, что было в его силах, но, судя по всему, его несчастье – и оно, как выяснилось, стало фатальным – состояло в том, что перед лицом столь неминуемо надвигающейся угрозы, явившейся столь внезапно, он совершенно потерял самообладание. Последовавшее расследование показало, вернее – позволило предположить, что он сперва попытался переехать пути до того, как приблизится локомотив, а затем изменил свое намерение и решил затормозить, но в результате у машины заглох мотор. Как бы то ни было, знаменательное обстоятельство заключалось в следующем: автомобиль, полностью остановившись, довольно долго оставался на рельсах перед пронзительно гудевшим локомотивом, пока тот не врезался в него сбоку, отбросив на шестьдесят футов грудой покореженного металла и сломанных деталей.

Мистер Бриссо и Луиджи, его шофер, погибли сразу. Последний оказался страшно изуродован; его, ободранного, как рыбу, выбросило через лобовое стекло. Однако полковник Бейт-Фарнаро по причуде то ли физики, то ли судьбы выжил, пусть и получив перелом ноги и нескольких ребер. Его, не приходившего в сознание, вывезли в Ямайку и там поместили в городскую больницу. Поначалу бытовали опасения, будто полковник расстался со здравым умом вследствие травмы черепа. Но все обошлось сильным сотрясением мозга, что и стало основной причиной его длительного беспамятства. Лишь спустя два дня он пришел в чувство, а еще через день хирурги допустили к нему посетителей.

Первым к полковнику наведался юрист покойного мистера Бриссо. Мистер Сайрус Тайри спешно примчал из города, едва услышал о прискорбном происшествии; прибыв в ту же ночь, он с тех пор ждал этой возможности выведать у раненого англичанина его версию событий. Мистер Тайри полагал, что поскольку полковник Бейт-Фарнаро слыл искателем приключений, то, вероятно, привык к трагедиям и неминучим опасностям и сохранил ясность ума, чтобы представить внятный рассказ о случившемся в те зловещие мгновения между появлением локомотива и его столкновением с застывшим на месте автомобилем. Надежда юриста, надо сказать, оправдалась. Хотя первое замечание англичанина после того, как мистер Тайри представился ему и медсестра вышла из палаты, глубоко встревожило посетителя.

– С тех пор как ко мне вернулся рассудок, я лежу и гадаю над самым необычайным обстоятельством аварии, – произнес больной. – При всем сожалении о страшной гибели моего друга и размышлениях о том, что сам едва избежал того же, я не могу выбросить из головы вот что. Несчастный Бриссо, да упокоит Господь его душу, всегда поражал меня своей замкнутостью и сдержанностью, он ничуть не был склонен вести праздные разговоры о всякой ерунде. Но почему же он ничего не рассказывал о своем африканском прошлом? То есть – почему именно он, а не кто-либо другой, был так скрытен, что же…

– Прошу прощения, – прервал его мистер Тайри, внезапно озадачившись, – вы сказали об «африканском прошлом»?

– Да-да. – Британец с досадой пошевелил забинтованной головой. – Он же знал, само собой, о том, что я много лет провел в Африке. Если бы он только решился рассказать мне, что и сам там бывал, у нас появилось бы нечто общее, интересное нам обоим, мы бы с удовольствием об этом поговорили.

– Но мистер Бриссо никогда не бывал в Африке, – ответил мистер Тайри все тем же напряженным тоном. – Я в этом совершенно уверен.

– Дорогой сэр, я никак не могу ошибаться, – ответил полковник убежденно.

– Могу лишь вновь заявить, что вы заблуждаетесь, – серьезно заявил мистер Тайри. – Мой покойный клиент немало путешествовал, как вам наверняка известно. Но в Африке он никогда не бывал. Были у него на то причины… – Он осекся и начал заново: – Даю вам честное слово, полковник, что Клейборн Бриссо ни разу в жизни не ступал на африканскую землю.

– Вновь прошу вашего прощения, дорогой друг, но вы, несомненно, ошибаетесь. Мы с вами едва знакомы, но все же, поскольку вы поверенный Бриссо и, очевидно, его друг, полагаю, вы пользовались его доверием?

– Пользовался, и в большей степени, чем кто-либо иной.

– Что ж, в таком случае он не мог не рассказать вам об одной из глав своей жизни. Быть может, я не в себе, и, признаюсь, у меня нестерпимо болит голова, но, опираясь на свой личный опыт, я точно знаю, что в определенных вопросах не могу ошибаться. Так вот, из всех воспоминаний об ужасной катастрофе, случившейся в понедельник, у меня особенно выделяется одна фраза, прочно убедившая в том, что Бриссо некогда был хорошо знаком с африканской дикой природой – в том числе с языком одного весьма изолированного племени. Язык этот реально выучить лишь непосредственно в тех краях.

Мистер Тайри, сидевший рядом с койкой, наклонился вперед. На его лице отразилось сосредоточенное любопытство, почти изумление, а веки опустились, сузив глаза в щелочки.

– Полковник, – произнес он, – вы могли бы подробно описать мне, что именно произошло и что, в частности, вызвало у вас данное… м-м… подозрение?

– Описывать здесь особенно нечего. Когда к нам приближался этот клятый электровоз, я сидел, запертый в своем автомобильном заточении, рядом был Бриссо, а впереди нас – словно сошедший с ума от страха шофер. И он истошно закричал. Видите ли, у нас троих было достаточно времени, чтобы осознать, что должно случиться. Все может промелькнуть в мгновение ока – но если вы выживаете, то потом все помните. У нас оставалась даже возможность выбраться из машины. Не скажу, что нам бы это точно удалось, даже кому-то одному, но попытаться мы бы еще успели.

Да все без толку! Шофер, похоже, замешкал за рулем: он был довольно дюжим парнем и, следует сказать, помещался на своем сиденье с трудом. А дверца с моей стороны была заперта на защелку. В то утро, прежде чем покинуть дом Бриссо, мы сложили мой багаж с другой стороны – с той, откуда теперь надвигался локомотив, – сгрудили и привязали его, а потом уже забрались в машину сами. Посему, как понимаете, мы втроем были буквально пленниками и не могли ничего поделать.

Бедняга Бриссо сделал все, что было возможно. Он схватился за ручку двери, повернул ее и попытался вылезти, но удалось только высунуть голову. Полагаю, моя большая сумка, а она была довольно тяжелая, упала или соскользнула как раз в ту минуту – возможно, от резкого толчка в дверь. Дверь распахнулась, защемив Бриссо шею так, что он застрял намертво, точно зажатый в тиски; там он и остался, бедняга, словно прикованный к позорному столбу и неспособный двинуться ни в одну сторону, ни в другую, лицом к лицу со своей гибелью – и так до самого удара.

Я помню все совершенно отчетливо, пусть это и случилось за гораздо меньшее время, чем мне требуется, чтобы вам это пересказать. Я будто бы одним глазом следил за ужасным положением Бриссо, а другим – за состоянием шофера, но и не упускал приближения локомотива и даже рассчитывал, исходя из его скорости, сколько осталось до столкновения. Мой интерес к самому себе неким образом, можно сказать, казался отстраненным – как если бы я решил, что шансов спастись у меня нет. То же я замечал и прежде в чрезвычайных ситуациях, вполне сопоставимых с этой: один раз – перед кафрским буйволом, когда оруженосец бросил меня после того, как я выстрелил и промахнулся, а другой – в одной переделке с раненым тигром в Индии.

И ровно тогда, в ту самую минуту, пока у бедного Бриссо была зажата голова, он и выкрикнул слова, давшие мне понять, что он бывал там, где оказывался в свое время и я, – в глубине Уганды. Когда он произнес их, меня, вопреки всему, поразило, как благодаря какой-то невероятной судорожной уловке памяти они, очевидно, врезались ему в мозг. Весьма любопытно, как объяснил бы это психолог. Я же не могу. Знаю лишь, что на меня также произвело впечатление – даже в столь краткий миг и при таких обстоятельствах – внешнее сходство локомотива, мчавшего прямо на нас со скрежетом и гудками, с разъяренным носорогом, бегущим в атаку с опущенной головой и брюхом, едва не скребущим землю.

– Вы хотите сказать, что Бриссо выкрикнул что-то связанное с носорогом?

– И да, и нет. Дело обстоит еще любопытнее, чем если бы он вспомнил носорога по-английски. Его крик, весьма отчаянный, состоял из двух слов. Сам вид приближающейся громадины, похоже, живо напомнил ему эти слова – спустя многие годы после того, как он их впервые услышал, без сомнения, при схожих обстоятельствах.

Он закричал – и не один раз, а трижды: «Ниама тумба! Ниама тумба! Ниама тумба!» Это на языке мбама, ныне почти исчезнувшего племени, жившего по соседству с масаи в глубине протектората Великобритании, на землях, прежде относившихся к Португальской Восточной Африке. Сейчас там населения осталось немного: сперва работорговля, а потом болезни белых давно опустошили племя. Слова в буквальном переводе означают «большой зверь», а еще мбама зовут так носорогов. Невероятное совпадение, я бы сказал; неужели такое возможно?

Мистер Тайри не ответил. Какое-то время он просто сидел – человек, ошеломленный небывалым рассказом о небывалом явлении.

Перевод с английского Артема Агеева

Рыбоголовый

Невозможно словами описать озеро Рилфут так, чтобы вы, прочитав это, мысленно представили такую же картину, какую представляю я. Ведь озеро Рилфут не похоже ни на одно из известных мне озер. Оно – запоздалая мысль Творца.

Остальная часть континента была создана и высушена солнцем за тысячи, миллионы лет до возникновения Рилфута. Это, вероятно, новейшее создание природы в нашем полушарии сформировалось в результате Великого землетрясения 1811 года, немногим более ста лет тому назад. Землетрясение 1811 года, несомненно, изменило внешний вид тогдашних дальних границ этой страны. Оно изменило течение рек, обратило холмы в то, что теперь стало низинами трех штатов, превратило твердую почву в желе и заставило ее накатываться волнами, будто море. И среди разрывов земли и воды оно опустило на изменчивые глубины участок земной коры протяженностью в шестьдесят миль, забрав все ее деревья, холмы, лощины и прочее; трещина прорвалась к реке Миссисипи, и три дня река текла вверх по течению, заполняя расщелины.

В результате этого образовалось крупнейшее озеро юга Огайо, большей частью расположенное в Теннесси и простирающееся дальше нынешней границы Кентукки. Оно получило свое название из-за схожести контура с тем неровным, скошенным отпечатком, обычно оставляемым ступней работающего в поле негра. Болото Ниггервул, что не очень далеко отсюда, было названо тем же человеком, что окрестил Рилфут[22], – по крайней мере, оба названия наводят на такую мысль.

Рилфут всегда слыл озером загадок. Местами оно бездонно. В других местах все еще ровно стоят скелеты кипарисов, провалившихся корневищами вниз, когда землю затопило. И если солнце светит с нужной стороны, а вода менее грязная, чем обычно, то человек, всматривающийся в глубину, видит – или думает, что видит, – внизу под собой словно бы скелетированные руки, тянущиеся из глубины к поверхности, как пальцы утопленников, покрытые многолетней грязью, держащие знамена зеленой озерной тины… Кое-где слишком мелко для ныряний – не глубже, чем человеку по грудь, но даже там спутанные сети водорослей представляют опасность для неосторожного пловца. Берега большей частью грязные, как и вода, обретающая весной насыщенный кофейный цвет, а летом – медно-желтый. После весенних паводков деревья вдоль берега окрашиваются грязью вплоть до нижних веток, и тонкий слой высыхающего на них ила придает древесным стволам болезненный вид.

Вокруг озера простирается девственный лес, обрываясь там, где громоздится частокол бесчисленных воздушных корней кипарисов, еще живых и уже высохших, как надгробные камни мертвых коряг, гниющих в мягком иле. Безжизненно выглядят на болотистых берегах и посадки кукурузы, даже когда та поднимается в полный рост; столь же сухи возносящиеся над ней заросли бурелома, обесцвеченные, почерневшие, окольцованные паводковым илом, лишенные листьев и ветвей. На длинной мрачной отмели по весне комки лягушачьей икры липнут между стеблями водорослей, как пятна белой слизи, а по ночам на берег выползают черепахи, чтобы отложить в песок идеально круглые белые яйца в крепкой кожистой скорлупе. Заросший проток берет начало словно бы из ниоткуда, скрытый прибрежными зарослями. Извиваясь по трясине огромным слепым червем, он вливается в большую реку, несущую свою жижу сквозь долгие мили на запад.

Так и лежит Рилфут среди равнин, слегка застывая зимой, испаряясь знойным летом, «раздуваясь» весной, когда деревья обретают яркую зелень и мошкара – многотысячные сонмы насекомых – наполняет лощину своим отвратительным гудением. Зато осенью озеро облачается в то великолепное одеяние-многоцветье, какое дарят ему первые заморозки. Орешник одаривает золотистым, платан – желтым и красновато-коричневым, кизил и ясень – красным, а амбровое дерево – темно-фиолетовым.

Но и деревня Рилфут обладает своими преимуществами. Это лучшее место для охоты и рыбалки из всех, природных и искусственных, оставшихся на юге по сей день. Сезонами сюда слетаются утки и гуси – и даже полутропические птицы вроде бурого пеликана и флоридской змеешейки, как известно, прилетают гнездиться в Рилфут. Одичавшие свиньи бродят в грядах холмов, и во главе каждого стада стоит изможденный, дикий, жилистый старый боров. По ночам на отмелях громко вопят немыслимых размеров лягушки-быки.

Это чудесное место для рыбы: окуневых, краппи, большеротой рыбы буффало. И то, что этим съедобным видам удается жить и метать икру, а их потомству – уцелев, плодиться снова, является чудом, учитывая, сколько хищников обитает в Рилфуте. Тут можно отыскать сарганов более крупных, чем где-либо еще, с прочной, как рог оленя, чешуей и мордами аллигаторов: как говорят натуралисты, эти звери сохранили теснейшую связь с нынешним животным миром и эрой динозавров. Уродливая разновидность пресноводного осетра, с ковшеобразным носом и крупными бляхами веероподобной чешуи, выступающей на носу, как бушприт, целыми днями выпрыгивает из воды в тихих местах, звучно хлюпая, словно упавшая в озеро лошадь. В солнечные дни на прибитых к берегу бревнах огромные каймановые черепахи, дочерна обжигая свои панцири, настороженно подняв маленькие змеиные головы, лежат группами по четыре-шесть особей, готовые бесшумно ускользнуть при первом звуке весла, скрипнувшего в уключине.

Но самые крупные из озерных хищников – это сомы. Эти чудовищные создания, сомы Рилфута – бесчешуйные, скользкие твари с мертвецкими глазами, ядовитыми плавниками, похожими на копья, и усами, свисающими по бокам их ячеистых голов. Они вырастают до шести-семи футов в длину и могут весить более двухсот фунтов, их рты достаточно широки, чтобы вместить человеческие ступню или кулак, они достаточно сильны, чтобы сломать любой крюк, даже самый прочный, и достаточно прожорливы, чтобы поедать все, будь то живое, мертвое или сгнившее, с чем смогут справиться их могучие челюсти. О, это страшные твари, и местные рассказывают о них жуткие истории. Они называют сомов людоедами и сравнивают с акулами – разумеется, из-за их повадок, а не внешности.

Рыбоголовый принадлежал к этому миру. Он приходился ему таким же своим, каким желудю приходится его шляпка. Всю жизнь Рыбоголовый прожил в Рилфуте, в одном и том же месте, в устье густой трясины. Там он и родился. Отец его был негром, а мать – индейской полукровкой, и они оба уже умерли. Говорят, перед его рождением мать испугалась одной из крупных рыбин, поэтому ребенок, появившийся на свет, оказался помечен ужасной печатью. В общем, Рыбоголовый представлял собой человекоподобное чудовище, истинное воплощение кошмара. У него было человеческое тело – невысокое, приземистое, жилистое, – но лицо настолько походило на морду огромной рыбы, насколько это возможно при хоть каком-то сохранении человеческих признаков. Его череп обладал таким резким уклоном назад, что едва ли можно было сказать, что у него вообще имелся лоб; подбородок был скошен буквально в никуда. Посаженные далеко друг от друга глаза, небольшие и круглые, с мелкими, тусклыми бледно-желтыми зрачками, смотрели пристально, не мигая, будто рыбьи. Нос имел вид не более чем пары крошечных щелей посреди желтой маски. Но хуже всего был рот, отвратительный рот озерного сома, безгубый и немыслимо широкий, перечеркивающий все лицо. Когда Рыбоголовый повзрослел, то стал еще больше походить на рыбу, так как над губой у него выросли две тесно сплетенные волосяные пряди, свисавшие с обеих сторон рта, словно рыбьи усы.

Если у него и имелось другое имя, то никому, включая его самого, оно не было известно. Все звали его Рыбоголовым, и на Рыбоголового он отзывался. Он лучше, чем кто-либо здешний, знал озеро и окрестные леса, а потому приезжавшие каждый год на охоту и рыбалку горожане находили в нем идеального проводника-следопыта. Но Рыбоголовый редко соглашался на деловые предложения. Он держался, как правило, особняком: ухаживал за посадкой кукурузы, расставлял сети на озере, ставил несколько капканов и силков, в охотничий сезон отстреливал дичь для городских рынков. Соседи – и белые, страдающие от разносимой малярийными комарами лихорадки, и устойчивые к ней негры – старались держаться от него подальше. Так Рыбоголовый и жил в одиночестве, без роду-племени и без дружеской руки, избегающий людей – и людьми же избегаемый.

Его домик стоял близ границы штата, где Мад-Слау впадала в озеро. Эта лачуга из бревен была единственным человеческим жилищем в радиусе четырех миль. Густой лес, что рос за ней, доходил до самого края маленького участка Рыбоголового, скрывая тот в густой тени, за исключением тех часов, когда солнце стояло почти в зените. Он готовил простую еду на открытом воздухе, над ямой в сырой земле или на ржавых развалинах старой печи, пил шафранового цвета озерную воду, зачерпывая ее ковшом, сделанным из тыквы, – и заботился лишь о себе. Мастер по части лодок и сетей, Рыбоголовый умел обращаться и с охотничьим дробовиком, и с рыбачьей острогой, но все же оставался несчастным одиноким созданием, полудикарем, почти амфибией, разлученной со своими молчаливыми и недоверчивыми собратьями.

Длинный ствол упавшего перед самым домиком тополя, словно пристань, лежал наполовину в воде; верхняя его часть была опалена солнцем и стерта босыми ногами Рыбоголового так, что виднелся древесный узор, а нижнюю часть, черную и прогнившую, беспрерывно покачивали слабые волны, будто вылизывая маленькими язычками. Дальний конец этого бревна нависал над глубокой водой. И Рыбоголовый, как бы далеко ни рыбачил и охотился днем, к закату всегда возвращался, оставлял лодку на берегу и сидел там, на дальнем конце древесного ствола. Люди не раз видели его издали: иногда неподвижного и прильнувшего к дереву, подобно одной из тех больших черепах, в его отсутствие заползавших на погруженный в воду конец бревна, иногда – выпрямленного и бдительно посматривающего по сторонам, точно журавль. И все вокруг желтело при закатном солнце: вода, берег, очертания уродливой фигуры Рыбоголового…

Если днем жители Рилфута просто избегали Рыбоголового, то ночью они страшились его как чумы, впадая в ужас от возможности даже случайной встречи. Причиной тому служили мерзкие рассказы об этом человеке – истории, свято принимаемые на веру всеми неграми и даже, бывало, белыми. В них говорилось о крике, что слышался перед закатом или сразу после захода солнца, – крике, что проносился над темнеющей водой. Это был клич, взывающий к огромным сомам. По зову Рыбоголового они приплывали целой стаей, и вместе с ними он плавал по озеру в лунном свете, играя, ныряя, а порой даже разделял с сомами их отвратительную трапезу. Крик этот слышали неоднократно, многие были в этом совершенно уверены – как и в том, что видели крупную рыбу в устье Мад-Слау, возле «топи Рыбоголового». Ни один житель Рилфута, будь то белый или черный, по своей воле не коснулся бы там воды даже пальцем.

Здесь Рыбоголовый жил, и здесь ему предстояло умереть.

Этот день середины лета должен был стать днем его смерти. Так решили Бакстеры, двое братьев, Джейк и Джоэл, специально для этого приплывшие сюда на своем челне. Они долго планировали убийство, но, прежде чем перейти к действиям, варили свою ненависть на медленном огне. Это были белые бедняки, нищие во всех смыслах: в репутации, обеспеченности, положении в обществе; пара терзаемых лихорадкой поселенцев, живших на виски и табаке, когда им удавалось их достать, и на рыбе и кукурузном хлебе, когда не удавалось.

Их вражда тянулась уже месяц. Однажды весной, встретив Рыбоголового возле своей лодки, вытащенной на берег у трактира «Ореховое бревно», двое братьев, перебравшие спиртного, тщеславные, с той поддельной храбростью, какую приносит алкоголь, обвинили его, бесцельно и безосновательно, в краже их рыбачьей снасти. Это было непростительное обвинение среди южан, особенно если касалось бедных лодочников и вообще прибрежных жителей. Видя, что Рыбоголовый молча терпит обвинения, лишь пристально глядя на них, Бакстеры расхрабрились настолько, что дали ему пощечину, после чего он весь переменился и задал им худшую взбучку в их жизни. С носами, разбитыми в кровь, посиневшими и вздувшимися у передних зубов губами, они остались валяться в грязи. Более того, для очевидцев чувство извечной справедливости восторжествовало над предрассудками, так что никто не помешал негру избить двух свободных, полноправных белых граждан.

И за это они собирались отомстить негру. Все было спланировано до мелочей. Бакстеры планировали убить Рыбоголового на его же бревне в час заката. Чтобы не было ни свидетелей, ни последующего наказания. Простота дела даже заставила их забыть о врожденном страхе перед местом обитания Рыбоголового.

Более часа братья добирались из своей лачуги, располагавшейся по ту сторону озера, на берегу вытянутого залива. Их челн, сделанный из эвкалиптового ствола с помощью огня, тесла и рубанка, скользил по спокойной воде бесшумно, как плывущая дикая утка, оставляя позади длинный волнистый след. Джейк, лучший гребец из них двоих, неподвижно сидел на скамье, быстро и без всплесков погружая в воду весла. Джоэл, лучший стрелок, примостился на корточках впереди. Между колен он держал тяжелое и ржавое ружье, обычно служившее для охоты на уток.

Несмотря на то что Бакстеры, давно следившие за своей жертвой, знали, что она не объявится на берегу еще несколько часов, удвоенное чувство осторожности заставляло их держаться ближе к камышовым зарослям. Лодка скользила вдоль побережья, словно тень, двигаясь столь быстро и тихо, что бдительные черепахи в иле едва успевали поворачивать ей вслед свои змеиные головы. Так братья прибыли на час раньше, проскользнув в речное устье трясины и миновав несложную преграду в виде положенного на мелководье валуна (конечно, эта примитивная ловушка была делом рук Рыбоголового).

Там, где трясина переходила в более глубокие воды, нашлось хорошее место для засады – в кроне наполовину упавшего дерева. Наклоненное с берега, оно все еще держалось за него корнями; ствол был крепок, свесившиеся в озеро ветви сохраняли зеленую листву, и все это было обвито изобильными лозами лисьего винограда. А под деревом собралась куча плавника, где спутались стебли прошлогодней кукурузы, расползшиеся полосы коры, обрывки сгнивших сорняков…

Прямо в эту зеленую груду и скользнул челн, покачнулся и неподвижно встал, ткнувшись бортом в ствол дерева. Теперь убийц не было видно за живым зеленым занавесом. Бакстеры так и предполагали скрыться здесь, когда несколько дней назад, разведывая, приметили это место для маскировки и ожидания.

Никаких помех и затруднений не предвиделось. Вечером здесь не было никого, кто мог бы заметить их передвижения, а значит, вскорости Рыбоголовый должен был умереть. Опытным браконьерским взглядом Джейк оценил высоту солнца над горизонтом. Тени, падающие на берег, удлинились и скользили мелкой рябью. Звуки дня совсем затихли, зато возникли звуки надвигающейся ночи. Зеленые мухи улетели, сменившись крупными серо-рябыми москитами. Сонное озеро с негромким чавканьем всасывало ил с берегов, будто находило сырую грязь приятной на вкус. Речной рак, чудовищно уродливый и огромный, как омар, покрытый засохшей грязью, выполз к дымоходу и взгромоздился на нем, словно страж в доспехах на сторожевой башне. Над верхушками деревьев проносились козодои. Пушистая ондатра, заметив мокасиновую змею, стремительно рванулась прочь, держась на поверхности, но гадюка, по летнему времени смертельно ядовитая, уже столь разбухла от удачной охоты, что продолжала почти неподвижно лежать на глади озера, не обращая ни малейшего внимания на ускользающую добычу. Прямо над головами затаившихся убийц небольшим воздушным змеем висел рой мошкары.

Прошло еще несколько минут – и из леса показался Рыбоголовый. Он шел быстрым шагом, перекинув мешок через плечо. Его безобразная фигура отчетливо показалась лишь на мгновение, после чего скрылась внутри домика, будто проглоченная тьмой. К тому времени солнце почти зашло, лишь самый край его алел над линией деревьев по ту сторону озера. Все вокруг отбрасывало длинные тени. В озере пробудились большие сомы, и громкие шлепающие звуки их извивающихся тел, выпрыгивающих и падающих обратно в воду, эхом отражались от берега.

Но два брата в зеленом убежище не внимали ничему, кроме того главного, на что сейчас были устремлены все их желания и воля. Джоэл осторожно примостил ружье поперек древесного ствола, прижав приклад к плечу, и нежно погладил пальцами оба спусковых крючка двустволки. Джейк удерживал в равновесии узкую лодку, схватившись за усики лисьего винограда.

Еще немного ожидания – и вот Рыбоголовый появился в дверях хижины, двинулся к озеру по узкой дорожке, затем по бревну над водой. Он был бос и с непокрытой головой, его хлопковая рубаха распахнулась спереди, открывая желтую шею и грудь, брюки дангери удерживались на талии не поясом, а обрывком разлохмаченной веревки. Его широкие плоские ступни с растопыренными цепкими пальцами легко удерживались на наклоненной, до гладкости отполированной поверхности, хотя тополевое бревно подрагивало при каждом шаге. Наконец Рыбоголовый достиг дальнего конца и выпрямился там, сделав глубокий вдох и подняв к небу лицо, лишенное подбородка; в этой позе было что-то царственное, повелевающее. Затем он уловил взглядом то, что другой наверняка бы упустил: нацеленное на него из узора зелени дуло двустволки, а над ним – сверкающие глаза Джоэла.

В это быстрое мгновение, слишком быстрое, чтобы измерить его секундами, в Рыбоголовом вспыхнуло осознание происходящего. Он задрал голову еще выше и, широко раскрыв бесформенный рот, бросил через все озеро свой клич, понесшийся над водой. Этот крик был неописуем: хохочущий голос гагары слился в нем с глухим воплем лягушки-быка, с собачьим лаем – и все это соединилось со звуками, порождаемыми вечерним озером. В кличе Рыбоголового отразились и прощание, и вызов, и мольба.

А потом раздался тяжелый грохот охотничьего ружья.

Двойной заряд утиной дроби с двадцати ярдов разорвал горло Рыбоголового. Он упал лицом вниз, уцепившись за бревно, его тело неестественно выгнулось, ноги дернулись, как у лягушки, насаженной на острогу, плечи сгорбились и судорожно приподнялись, будто жизнь покинула его одной быстрой волной. Затем голова склонилась между отяжелевшими плечами, пристальный взгляд устремился в лицо убийцы, а изо рта Рыбоголового потоком хлынула кровь. В мертвенном безмолвии, одновременно рыбьем и человеческом, он соскользнул с края бревна головой вперед и, не переворачиваясь, пошел ко дну – медленно, с вытянутыми конечностями. Одна за другой вереницы крупных пузырей поднимались и лопались в расширяющемся красноватом пятне на кофейного цвета воде.

Братья наблюдали за этим, на миг ужаснувшись содеянного. От отдачи их утлая лодка покачнулась, через борт хлынула вода. В этот момент на накренившееся дно снизу обрушился внезапный удар, челн перевернулся, и Бакстеры оказались в воде. До берега было целых двадцать футов, а до наклоненного ствола дерева – всего пять. Джоэл, все еще сжимая ружье, устремился к дереву и достиг его одним рывком. Он забросил на ствол свободную руку и уцепился, дрожа от непонятного страха. И тут что-то схватило Джоэла из-под воды – что-то большое, сильное. Невидимая тварь впилась ему в бедро, обдирая плоть до кости.

Глаза Джоэла выскочили из орбит, рот исказился в агонии, но убийца не издал ни звука. Пальцы уцепились за кору, как клещи, но Джоэла затягивало под воду все глубже и глубже, уверенными рывками, не быстро, но неумолимо – и вот его пальцы сорвались, пробороздив ногтями четыре глубокие полосы в древесной коре. Сперва под водой скрылся судорожно искривленный рот, затем вытаращенные глаза, вставшие дыбом волосы и последней – безнадежно цепляющаяся за пустоту рука. Таков был конец Джоэла.

Судьба Джейка была еще печальнее: он прожил дольше – достаточно долго, чтобы увидеть кончину брата. Стряхнув с лица мутную влагу, заливавшую глаза, он рванулся к тому же бревну и с невероятной силой, подняв большую волну, буквально выпрыгнул из озера, перебросив тело через бревно, и тут же вздернул ноги высоко в воздух, чтобы спасти их от того, что угрожало ему из-под воды… И тут оказалось, что его тело перевесилось через полузатопленный ствол слишком сильно: лицо и грудь Джейка оказались у самой озерной глади по ту сторону бревна. Над поверхностью возвысилась голова огромной рыбины – плоская, черная, покрытая многолетней тиной. Усы ее торчали в стороны, мертвенные глаза светились. А потом зубастая пасть сомкнулась, не затронув тела Джейка, но намертво захватив ворот его фланелевой рубашки. Бакстер неистово оттолкнулся рукой, но ее тут же пронзило нестерпимой болью: ладонь напоролась на острые щепки плавника. В отличие от брата, Джейк скрылся из виду с громким воплем. Поверхность завихрилась и вспенилась, а потом остался только небольшой водоворот, медленно круживший жухлые кукурузные стебли и полосы коры.

Вскоре на воде не было ничего, кроме колец ряби. Затем разгладились и они. Лишь множащийся шум проснувшихся к ночи обитателей озера звучал вокруг…

Не прошло и суток, как все три тела вынесло на бережок неподалеку. На трупе Рыбоголового не нашлось никаких повреждений, кроме зияющего огнестрельного ранения между шеей и грудью. Но тела обоих Бакстеров оказались настолько истерзаны, что жители Рилфута похоронили их прямо там, на берегу, даже не сумев толком опознать, какое из них принадлежало Джейку, а какое – Джоэлу.

Перевод с английского Артема Агеева

Эдриан Росс

Эдриан Росс (1859–1933) был британским писателем, известным работами в области литературы и музыки. Его настоящее имя – Артур Рид Роупс, но псевдоним он выбрал в самом начале карьеры. Он написал множество пьес, мюзиклов и текстов к песням, многие из которых стали популярными в конце XIX и начале XX веков. Росс, пожалуй, наиболее известен сотрудничеством с композитором-бельгийцем Иваном Кэриллом: их творческий тандем подарил миру несколько успешных опер и мюзиклов. Среди их наиболее заметных работ – «Циркачка» (1896) и «Мальчик-посыльный» (1900). Остроумную лирику Росса часто хвалили за способность выписывать яркими, резкими «мазками» выдающиеся и достоверные сцены и образы персонажей.

Поклонников работ Росса для музыкального театра, купивших в 1914 году его дебютный роман «Адская бездна», вероятно, немало изумил совершенно неожиданный, «из другой оперы», сюжет. «Бездна…» – шедевр английской «темной фантастики». Первое издание вышло у Эдуарда Арнольда, лондонского издателя «Рассказов антиквария о привидениях» М. Р. Джеймса (1904). Собственно, как раз после ходатайства Джеймса печатник обратил на роман Росса внимание. Неудивительно, что книга посвящена «Монтегю Родсу Джеймсу, декану Королевского колледжа и рассказчику историй о привидениях». Правда, «Адская бездна» – чистейшей воды Лавкрафт задолго до самого Лавкрафта: зловещая английская глубинка, безымянные ужасы, сокрытые под землей… «Клыки», второй заход Росса на территорию ужасов, на сей раз – в короткую форму, тоже обладает очень уж лавкрафтовским настроением; Ангус Макбейн – это же вылитый Чарльз Декстер Вард, разве что более циничный и кровожадный безо всяких вмешательств темных сил в его натуру; забавно, что и демон, призванный им, в конце обращается в серо-голубой прах – в точности как воскрешенный Карвен в романе Лавкрафта; более того, в тексте можно встретить ставшее нарицательным для лавкрафтовского наследия выражение rats in the walls, «крысы в стенах». Точно не установлено, читал ли Лавкрафт Росса (хотя, по мнению составителя, определенно читал). Бесспорно лишь одно: более чем скромный успех своих фантастических писаний побудил Росса вновь, и теперь уже окончательно, посвятить себя «легкой музе». Для жанра ужасов, правда, это оказалось большой потерей, ведь техника создания напряжения что в «Адской бездне», что в «Клыках» превосходна и свидетельствует об опыте драматурга. Впрочем, даже возделывая более успешную ниву, Росс на протяжении всей своей жизни сталкивался с личными вызовами – включая финансовые трудности и проблемы со здоровьем.

«Клыки» издавались на русском всего один раз – в 1996 году, в существенно сокращенном переводе Т. Бронзовой. Что ж, настало время переоткрыть эту замечательную историю для русского читателя.

Клыки

Именно во время учебы в Кембридже я впервые познакомился с Ангусом Макбейном. Мы случайно встретились, как это водится у студентов старших курсов, в гостях у общего друга, вернее, просто знакомого. Меня, как сейчас помню, задели странные циничные ремарки, то и дело отпускаемые Макбейном, – этим его участие в нашем споре, остром, радикальном и весьма невежественном (как и пристало старшекурсникам), ограничивалось. Уже даже и не вспомню, какая тема так зацепила нас, зато Макбейна, странного тщедушного человека, буквально утонувшего в огромном кресле, с кошкой принимавшего нас знакомца, блаженно мурлычущей на коленях, запомнил лучше некуда. Он никогда не смотрел в лица усевшихся полукругом у камина спорщиков, но пускал в воздух красивые кольца сигаретного дыма или со скептичной миной, из-под полуприкрытых век, разглядывал развешанные над каминной полкой фото популярных актрис – этакий пантеон признанной красоты тех лет. Время от времени он все же что-либо вворачивал: либо резонное, либо на редкость бессмысленное, но неизменно оригинальное и неожиданное. Всякий его словесный выпад был точно камень в общее болото разговора.

Не думаю, что он показался мне при той встрече – или даже после нее – человеком особо острого ума. Что заставляло обратить на него внимание, так это ореол странности, который, казалось, исходил от него – от всех его манер и поступков. Он был непредсказуем, неопределим. У большинства Макбейн пробуждал неприязнь, но кое-кто – и я в том числе – проникался к нему симпатией. Не знаю, многие ли в обиходе со мной понимали, что я на самом деле ценю все странное – те тонкие степени инаковости, что требуют определенной природной склонности, чтобы вообще их наличие оценить. Экстравагантность любого рода привлекает внимание и вынуждает выбирать между восхищением и презрением; более того, она обычно – не в последнюю очередь в университетской среде – побуждает к подражанию. Насколько я знаю, никто никогда особо не восхищался Макбейном, но и не презирал его, и уж точно никто никогда не сумел бы ему подражать. Необычность заключалась скорее в нем самом, чем в каких-либо особых привычках, ибо Макбейн ничем определенно не отличался от других молодых людей – светловолосый, среднего роста, с трудноопределимым цветом глаз: то ли голубые, то ли серые, то ли и вовсе зеленоватые. Была у него, к слову, привычка держать глаза будто бы полузакрытыми – и отводить взгляд от любого, кто стоял рядом. «В народе» считается, будто такая особенность – признак мошенника; в его же случае это было просто частью общего чудаческого образа и не вызывало особого недоверия.

Наше знакомство, начавшееся случайно, переросло в диковинную дружбу. Виделись мы нечасто, почти не разговаривали, не ходили вместе на прогулки и не ссорились, не делились друг с другом своими делами и планами, как полагается друзьям. Дождливыми вечерами я прогуливался по его апартаментам; войдя – обычно заставал Макбейна сидящим перед камином с кошкой на руках. Мы не здоровались друг с другом, но я обычно брал одну из многочисленных странных и редких книг, которые он ухитрялся собирать, тратя очень мало денег. Я погружался в чтение, время от времени отпуская замечание, на которое он отвечал какой-нибудь циничной, отрывистой фразой, и тогда мы оба снова погружались в молчание. Чайник заваривался и опустошался, и мы иногда сидели так до обеда или позже. И все же, хоть и всегда казалось, что я наскучиваю Макбейну, я все равно навещал его покои, а когда отсутствовал некоторое время, он обычно с видом крайней усталости и неохоты заходил ко мне, чтобы посидеть, покурить и полистать мои книги – почти таким же образом, как делал я сам, когда гостил у него.

Мой новый знакомый никогда не рассказывал о своей семье, и я долгое время не знал, кто он и откуда родом. Однажды он упомянул, что его предки, жившие в Средние века, были казнены по обвинению в колдовстве и связях с нечистой силой. На мое замечание о дикости и варварстве Средневековья Макбейн, к моему удивлению, возразил, что уж кто-кто, а его предки объективно заслужили свою участь; более того, их осуждение – единственный оазис справедливости в пустыне судебного позора той эпохи. Из других источников я узнал, что Ангус Макбейн был единственным сыном, чьи родители умерли вскоре после его рождения, не оставив после себя ничего, кроме, собственно, ребенка. Дядя, богатый торговец из Глазго, не слишком щедро оплачивал образование парня и, как предполагали, намеревался завещать ему значительную долю своего имущества. Только это я и смог почерпнуть от тех людей, что взяли за правило знать все обо всех; в университетах в них нет недостатка.

В Макбейне сходились две поразительные особенности, выдававшиеся из всеобщей инаковости этого человека. Первой была его любовь к кошачьим – или, если точнее, любовь кошачьих к нему. В его комнате всегда обитала пара-тройка кошек, а большой черный кот, любимец Макбейна, и вовсе не отходил от него ни на шаг. Было интересно наблюдать, как животные ревновали Макбейна друг к другу и старались завладеть его вниманием; как сам он если и гладил кого-нибудь из питомцев, то непременно – крайне деликатным образом, словно стремясь обойтись как можно нежнее и уважительнее. Его влияние было настолько заметным, что впору было заподозрить: Макбейн натирает ладони кошачьей мятой.

Второй особенностью Макбейна была уже помянутая страсть к собиранию книг. Он находил, брал и покупал их везде, где только можно; и приобретал он такие тома и трактаты, где описывались тонкости демонологии и истории ведьмовства. Думаю, мало кому удастся собрать более полный и всесторонний отчет о делах незримых и сатанинских: у Макбейна имелись издания, рукописные материалы и листовки на латыни, французском, немецком, английском, итальянском и испанском языках; и это – не считая безумно старых фамильных рукописей, относящихся к искусству или судебным процессам над колдунами и ведьмами. Располагал он и каким-то древнеарабским гримуаром – хотя, сдается мне, его он держал для солидности, ибо арабского Макбейн совершенно точно не знал. Большинство материалов датировались шестнадцатым и семнадцатым веками – временем особо жестоких гонений на ведьм и колдунов, когда костры инквизиции полыхали по всей Западной Европе. Интересно, что, когда кто-то из студентов приносил Макбейну книги по той же теме, изданные позднее, он отказывался не только от покупки, но даже и от принятия их в качестве подарка.

– К началу восемнадцатого века, – заметил он однажды, – люди утратили истинную веру в дьявола и до сих пор не восстановили ее в достаточной степени, чтобы творить какое-либо колдовство, достойное своего названия.

Пересуды о современном спиритуализме, месмеризме, эзотерическом буддизме и всем таком прочем Макбейн всегда слушал с плохо скрываемым отвращением. Единственный за всю его кембриджскую жизнь случай, когда я видел, что он по-настоящему вышел из себя, произошел, когда кроткий юноша, готовившийся к посвящению в духовный сан, позвонил ему и попросил присоединиться к обществу по исследованию призрачных и оккультных явлений. Макбейн принял предложение в штыки, заявив, что не понимает, почему какие-то наивные молодые люди хотят быть мудрее своих предков, и что старый способ продать себя дьяволу и получить причитающуюся цену «намного предпочтительнее как в финансовом, так и в моральном аспектах».

– Сброд, торящий дорогу к Сатане вслепую, – самозванцы, – сказал он и, задумавшись на мгновение, добавил: – Никогда, собственно, не понимал, какой нечистому прок от столь жалких душонок. Очень странная черта характера… будто бы даже какая-то слабость с его стороны?..

Начинающий викарий деликатно повесил трубку.

Выходки такого рода, подробности которых многократно пересказывались, изымались из контекста и перевирались, создав Ангусу Макбейну дурную репутацию, какую он вряд ли заслуживал. Руководство колледжа смотрело на него косо, и кто-то, полагаю, только и ждал, когда найдется дисциплинарный повод отстранить поборника оккультной чистоты от учебы – навсегда или хотя бы на некоторое время. Но против него попросту не удавалось выдвинуть сколько-нибудь последовательное и серьезное обвинение. Шутка ли, Макбейн при всей своей вслух высказываемой позиции нередко посещал часовню при университете – не упуская возможности приобщиться к афанасьевскому догмату[23].

– Когда я слышу, как все эти достойные люди бормочут свои псалмы, не придавая им никакого значения, и выкрикивают в звенящий воздух под сводами храма невнятную хулу, – сказал он мне однажды, – я просто закрываю глаза… и иногда почти вижу себя на горе Брокен – в самый разгар шабаша ведьм.

Благочестивое замечание было засчитано только как еще одно очко против него, ибо Ангус Макбейн по рождению принадлежал к самым строгим шотландским пресвитерианам и не выказывал ни малейшего желания покидать конфессию или оспаривать самую суровую и отталкивающую из доктрин, унаследованных от предков. Однако, насколько мне известно, он никогда не приближался ни к одной пресвитерианской часовне, предпочитая, как говорил его достойный дядя, «справлять обряды в доме Риммона[24]».

Этот дядя, как я постепенно догадался, был единственным существом, к которому мой приятель относился с чем-то вроде ненависти. Мистер Дункан Макдональд приходился родным братом матери Макбейна. Он был крупным рыжеволосым мужчиной – холостяком и балагуром; обычный человек, обладающий толикой такта, мог бы вертеть этим несколько наивным богатеем и так и этак, извлекая немалую выгоду. Макдональд происходил из той породы людей, что сами выковали свое счастье – и потом всю жизнь недоумевают, почему не всякий встречный и поперечный следует их замечательному примеру. Польстив хоть немного самолюбию дядюшки, можно было без особого труда убедить его содержать племянника в достатке, если не в роскоши. Но Макбейн не позволял себе лесть, а Дункан, этот филистер из филистимлян, две трети своей жизни посвятивший наживе и остаток – жесткому чувству долга, видел в отпрыске сестры злостного прожигателя жизни. Зная о том, что единственный племянник постоянно нуждается, он без особой охоты слал ему жалкие подачки, и тот принимал их с брезгливостью и негодованием; респектабельность в обществе и материальный успех могли быть намоленными иконами для Дункана, но для Макбейна, чьи интересы ограничивались потусторонним и далеким от житейского, таковыми никогда не являлись. Можно было подумать, что он сознательно сходит с дороги к успеху; его эссе стали притчей во языцех среди экзаменаторов из-за вопиющей неортодоксальности, а при таком подходе на стипендию или академический гонорар рассчитывать не приходилось. Потому-то Макбейн и зависел лишь от скудных пожертвований богатого родственника, в коих каждая монета будто предварительно слюнявилась, прежде чем быть отшвырнутой прочь от себя. С его прогрессирующей мизантропией и презрением к обывательщине Макбейн оставался нетерпим к самому факту существования такого человека, как его дядя, и к тому, что он сам должен быть извечно обязан такому существу за каждый съеденный им кусочек, за каждую прочитанную им книгу. Ангус редко по доброй воле упоминал о своем дяде, а когда он это делал, в его тоне – не в словах – звучало такое убийственное презрение, какого я никогда не слышал ни до, ни после.

Всему приходит конец, и мое пребывание в Кембридже, пролетевшее для меня так же быстро, как и для большинства, и оставившее меня с тяжким багажом неосуществленных целей на последний учебный год, в свое время подошло к концу. Макбейн выпустился чуть раньше, получив высокую степень второго разряда по математике – главным образом, как я случайно услышал от экзаменатора, благодаря решению нескольких очень специфических прикладных задач, едва ли еще кому-либо посильных. За выпуском последовала серьезная ссора с дядей, но из соображений семейного долга и респектабельности мистер Макдональд продолжал платить племяннику сумму, достаточную для того, чтобы и дальше сводить кое-как концы с концами. Старик Дункан был свято убежден в том, что ни один его родственник не должен осрамить его фамильную честь, угодив в работный дом.

На год или два я потерял Макбейна из виду, а когда увидел снова, он снимал квартиру на безвестной улочке в пригороде Лондона. Я выведал его адрес от другого старого друга по колледжу, Фрэнка Стэндиша, который поддерживал связь с Ангусом. Фрэнк был полной противоположностью Макбейну – высокий, энергичный, красивый и спортивный парень, преуспевающий во всем, за что брался. Сейчас он работал инженером-проектировщиком, и ему сулили большое будущее. Помнится, я с неизменным любопытством наблюдал за их общением в университетские времена: Стэндиш вещал с воодушевлением, жестикулируя и повышая тон, а Макбейн молча слушал и смотрел на него исподлобья. Как заметил кто-то из остряков, дружба этих двоих походила на приснопамятный союз жеребца с котом.

По окончании Кембриджа я устроился на работу учителем в дневную школу и, так как вечера у меня выдавались свободными, часто общался со Стэндишем. Однажды я решил предложить ему повидать нашего общего старого друга. Встретившись в условленный день и час, мы вместе отправились на поиски Макбейна.

Наш путь лежал через одну из тех диковатых пустошей, что раскинулись на окраинах всякого большого и постепенно растущего города. Остовы недостроенных домов, недобро ощетинившиеся столбами строительных лесов, время от времени вырисовывались прямо перед нами, выступая из тумана. Дороги здесь представляли собой длинные нагромождения кирпичных блоков и галечных насыпей, и много где из трещин в камне уже торчала жесткая сорная трава. Тропинка, по которой мы шли, была изрыта колеями от грузового транспорта, курсировавшего от стройки к стройке, и мы то и дело спотыкались. В отсутствие рабочих и прорабов протянувшаяся на многие мили юдоль незавершенных строек, укутанная осенней мглою, навевала дурные мысли, но Стэндиш весело насвистывал, вышагивая по этой гиблой пустоши, и я не мог нарадоваться его компании. Уверен, не будь его рядом, я бы струсил и повернул назад.

Но вскоре эта долина смертной тени осталась позади; показалась более-менее обжитая улица. У дома № 21 по Уолсли-роуд Стэндиш остановился и позвонил в дверь. Неряшливая служанка вышла на порог и, дознавшись о цели визита, провела нас к Ангусу Макбейну.

Он сидел у маленького камина в потертом кресле, как обычно, со своим черным котом на коленях и томиком демонологии в руках. Если не считать того, что комната была тесной и дешево обставленной, а ее обитатель выглядел еще более тщедушным и изможденным, чем прежде, можно было подумать, будто мы вернулись в студенческие времена. Но после первых приветствий я заметил, что Макбейн изменился-таки в худшую сторону с той поры. Он не казался расхлябанным и не выказывал симптомов шкурничества, присущего проходимцам в нужде, но в его мрачных высказываниях появилась искренность, каковой я за ним раньше не замечал, а то и безысходность. Прежний Макбейн презирал жизнь играючи, с задором; нынешний казался раздавленным обстоятельствами, сварливым и унылым – и это мне совершенно не понравилось.

Узнать о теперешней жизни Макбейна оказалось непросто: он говорил о себе мало и неохотно. В настоящий момент он практически ничем не занимался, но, решив ступить на стезю начинающего литератора, писал статьи на различные темы. Заработать этим трудом не удавалось, статьи никому не нравились – то ли в силу какого-то личного дурного рока, следующего за беднягой по пятам, то ли в силу тех же обстоятельств, что выпадают на долю любого автора. К этим страданиям добавлялось осознание зависимости от дяди, острое как никогда. Ангус взялся говорить о мистере Макдональде по собственной воле, а это всегда было плохим признаком.

– Знаете ли вы, – произнес он с горьким смешком, – что мой достойный родственник вскорости приедет сюда? Он написал мне, что будет в Лондоне по делам где-то через пару недель и нанесет мне визит, чтобы посмотреть, по-прежнему ли я предан тем же порочным мыслям, что и раньше, и противлюсь ли тому, что он называет моим долгом. Не хотите ли прийти и посмотреть на веселье, вы двое? Думаю, теперь я прекрасно знаю, как вывести его из себя. Уверяю вас, во время последней нашей беседы я заставил его грязно выругаться в первые же три минуты – его-то, человека старых идеалов!

– Слушай, Макбейн, – произнес Стэндиш примирительным тоном, – как по мне, твой старикан не так уж плох, как ты его всегда описывал, и с ним можно договориться. Подумай, что с тобой будет, если он лишит тебя средств к существованию?

– Ах, если бы он умер! – воскликнул Макбейн, словно не расслышав слова Стэндиша. – Таким людям незачем жить и отравлять воздух другим. Когда я видел его в последний раз, он напомнил мне отвратительного жирного паука – и мне захотелось его раздавить. Я убил бы его, если мог!

Стэндиш и я недоуменно переглянулись. Мы привыкли, что Макбейн всегда излагал свои мысли в грубой, шокирующей манере, но его последние снова, сказанные серьезным тоном, заставили нас вздрогнуть.

– Ладно, не горячись, – сказал я. – Мы обязательно придем на встречу с твоим дядей.

– Чтобы в случае чего предотвратить кровопролитие, – добавил Стэндиш с улыбкой.

– Приходите, друзья! – обрадовался Макбейн. – Вот если бы вы помогли мне от него избавиться… о, как бы я был вам признателен! Нет, в самом деле, захватите с собой острый топор с частыми зазубринами. Как было бы приятно примерить в отношении моего доброго родича образ итальянского деспота – кровь за кровь, око за око… Конечно, имеются в этом мире способы получше покупки услуг наемных убийц. Один мой предок… – Тут Макбейн неожиданно замолчал.

– Что – твой предок? – спросил я.

– Ну, – вдруг охрипшим голосом сказал Макбейн, – он призвал какого-то дьявола… но сделал это неумело и сам в итоге пал его жертвой.

За дверью послышался слабый звук, словно кто-то тихонько царапался о дерево, когда он произнес эти тривиальные, в общем-то, слова.

– Это твоя собака, Мак? – осведомился я.

– Собака? – эхом переспросил он и зябко повел плечами. – У меня никогда не водилось собак, я их на дух не переношу.

– А может, пришел еще один кот, чтобы у тебя поселиться? – предположил Стэндиш. – Послушай-ка, опять царапается. Я открою дверь – посмотрю, кто там.

Он широко распахнул дверь, и холодный промозглый ветер, гулявший по коридорам старого дома, ворвался в комнату. Снаружи никого не было. Стэндиш недоуменно пожал плечами.

– Я точно слышал, как за дверью кто-то царапался, – сказал он. – Кто это может быть? – В его голосе звучала раздраженная растерянность, будто он прилюдно опростоволосился.

– Ветер или крыса, – ответил Макбейн. – Кстати, в доме полно крыс! Вы удивитесь, но это меня нисколько не смущает. Дом такой старый и ветхий, что может рухнуть в любую минуту. Крысы почувствуют, когда им надо будет бежать, и тогда мы с котом Мефистофелем тоже последуем за ними. А за нами побегут и все обитатели первого этажа, и хозяйка, и ее кот, иногда подворовывающий у меня еду… Весело будет, правда, Мефисто? Почему ты, друг мой пушистый, беспокоишься? В чем дело?

Кот Мефистофель, спрыгнув с колен хозяина, стоял неподвижно и чутко вслушивался. Его глаза сверкали зеленым пламенем, устремленные в дальний угол комнаты. Хвост стоял трубой. Потом, прежде чем кто-то успел встать у него на пути, кот в два прыжка одолел все расстояние до окна – и, со всего маху ударившись телом о стекло, выскочил на улицу. Вниз дождем посыпались осколки, разбиваясь на еще более мелкие крупицы.

Ангус Макбейн заговорил первым, выдавив из себя смешок.

– А вот и мой кот, – сказал он, – а вот и мой счет за порчу имущества. Предварительная оценка сообщает, что обойдется мне это в шиллинг и девять пенсов… Кота-то я себе нового найду, а такую сумму – нет, никогда, увольте. Котик с девятью жизнями, шиллинг с девятью пенсами – все пропало, все пропало! – Он снова засмеялся пронзительным, истеричным смехом, насторожившим меня. Во время последовавшей паузы Стэндиш взглянул на часы.

– Уже довольно поздно, – сказал он, – а мне завтра нужно подготовить много рабочих чертежей. Спокойной ночи, Макбейн. Если я встречу твоего кота – отругаю его за то, что он так грубо нас бросил. Но, без сомнения, он к тебе вернется. – Едва Стэндиш сказал это, оставшаяся часть большого стекла, через которое выпрыгнул кот, вдруг с оглушительным грохотом вывалилась на улицу, заставив нас всех вздрогнуть.

– Все равно там была трещина, – заметил Ангус, – и никакой стекольщик не взялся бы за реставрацию… Спокойной ночи вам обоим. Думаю, мне тоже есть чем заняться.

Я был удивлен и немного обижен тем, что мой друг практически выставил меня вон, потому что я не выказывал намерения уходить и на самом деле было еще не очень поздно. Но я не жалел, что ухожу сейчас и могу найти утешение в веселой компании Стэндиша. Странное, неопределенное чувство тревоги охватило меня, и захотелось подышать ночным воздухом, стряхнуть с себя беспокойство быстрой прогулкой.

Мы спустились вниз, оставив Макбейна в глубокой задумчивости сидеть в кресле. Когда экономка провожала нас, я сунул ей в руку полкроны.

– Сегодня вечером у мистера Макбейна разбилось окно, – сказал я. – Вы не могли бы починить его – и ничего не говорить ему об этом? – Я знал, что он, скорее всего, забудет об этом происшествии, если не напоминать. Стэндиш одобрительно кивнул, и мы оба вышли в туман. Шли молча – покуда не вышли из освещенной фонарями и населенной части города, и тогда мой спутник резко заметил:

– Итого я должен тебе один шиллинг и три пенса, Элиот, – после чего снова погрузился в молчание, даже не насвистывая на ходу.

Мы дошли почти до середины протяженного рукотворного пустыря – рано или поздно тут должна была появиться улица, – когда Стэндиш остановился и схватил меня за руку.

– Элиот, что это? – прошептал он.

Мы оба замерли и прислушались. С пустыря за одним из домов-остовов донесся дикий вопль – то ли ребенка, то ли животного, мы не могли разобрать, – крик примитивной боли и ужаса, пронзительный и будоражащий, не человеческий, но и не звериный. Он потонул в последовавшем за ним глубоком, отрывистом рычании – перешел в сдавленное бульканье и внезапно оборвался.

– Вон там! – выпалил Стэндиш и со всех ног бросился в направлении звука.

Я последовал за ним так быстро, как только позволяли мои короткие ноги и ветер, по жесткой, скользкой глине пустыря и через несколько минут обнаружил его склонившимся над маленькой темной кучкой на земле, на краю лужи.

– У тебя есть спички? – спросил он.

Я кивнул – слишком запыхался, чтобы говорить, – и вытащил спичечный коробок. Мы оба пристально посмотрели на черный комок у наших ног в дрожащем оранжевом свете.

– Ба! – воскликнул Стэндиш, утирая пот с лица. – Да ведь это всего лишь кошка. Орала так, что я уж решил: младенца режут!..

На земле у наших ног лежал кошачий труп – вернее, если уж быть предельно точным, тело большого черного кота. Я очень осторожно дотронулся до него: зверь был мертв. Из разорванного горла сочилась кровь, тонкой струйкой стекала на землю. Чем и как был убит этот бедолага, определить было трудно.

Оглядевшись вокруг, мы со Стэндишем увидели наконец чьи-то следы. По форме они напоминали следы кошачьих лап, но были куда больше и глубже.

– Я думаю, какой-то зверь убил кота, порвав ему горло, – печально протянул Стэндиш. – Какие у него должны быть клыки! Надеюсь, он не бродит здесь поблизости в ожидании очередной жертвы!

Я вздрогнул. Мы постояли еще немного около мертвого кота, а затем отправились в путь.

– Стэндиш, а тебе не кажется, что убитый кот очень похож на сбежавшего от Макбейна Мефистофеля? – спросил я.

– Конечно, это он! – отозвался мой товарищ.

Весь оставшийся путь мы проделали молча. Наконец мы подошли к дому Стэндиша и распрощались, пожелав друг другу спокойной ночи и обменявшись рукопожатием.

Через неделю мы получили записку от Макбейна, извещавшую о приезде дядюшки: в ней он напоминал о данном нами обещании поприсутствовать на встрече. В назначенный час мы встретились со Стэндишем и отправились к Макбейну сквозь свежие тенета тумана, решив не нарушать данного слова и помочь ему при разговоре с дядей. Стэндиш – добрая душа! – прихватил с собой бутылку чудесного выдержанного ирландского виски в надежде смягчить крутой нрав старого родственника. Уж не знаю, на какую оказию он берег ее.

– Каждая рюмка этого восхитительного напитка, – сообщил он, – способна выиграть нашему бедовому Макбейну десяток лет безбедной жизни.

Мы добирались до дома Макбейна значительно дольше, чем в прошлый раз, так как Стэндиш категорически отказался идти той дорогой, где стояли пустые дома и где мы нашли мертвого кота. Я был несколько удивлен его непривычной тревожностью, но с готовностью согласился с этим. Итак, мы отклонились от намеченного пути примерно на милю, держась бесконечных улиц с обшарпанными домами, достаточно уродливыми, но не ужасающими, и около девяти вечера добрались до Уолсли-роуд.

Я был удивлен и почти потрясен, заметив перемену, произошедшую с Макбейном за те несколько недель, что мы не виделись. Здоровье его, казалось, не ухудшилось; напротив, временами в его движениях появлялась нервозная живость, каковой я раньше не примечал. Его лицо потемнело и осунулось, мимика выродилась в набор агрессивных гримас, явная недоброжелательность дала всходы на ниве студенческого цинизма и приобретенной позже мизантропии. После первых приветствий Макбейн все еще оставался молчалив и задумчив, но больше не казался удрученным. В общем, с ним произошла какая-то трансформация – такая, что я, пускай и не очень впечатлительный, был склонен скорее бояться, нежели жалеть его.

Разговор, как и следовало ожидать, зашел о дяде: тот мог объявиться с минуты на минуту. Мы со Стэндишем присоединились к нашему другу, убеждая его в необходимости попыток примирения. Нужно же проявить хоть какое-то подобие покорности! Уже не раз мы уговаривали Макбейна поступить так раньше, хотя из-за своего вспыльчивого характера он обычно не мог даже дослушать нас. Сегодня вечером Ангус держался упрямо, даже говорил так, будто это он был пострадавшей стороной, а его дядя – непримиримым неприятелем.

– Если старый дурак захочет быть вежливым, – свирепо сказал он, – тогда делу – край. Ежели нет – тоже край. Я устал ему потакать.

Как только Макбейн произнес «старый дурак», на лестнице раздались тяжелые шаги, дверь отворилась – и вошел мистер Дункан Макдональд. Он оказался высоким сильным мужчиной с красноватым лицом, рыжеватыми бакенбардами и седеющими волосами. Он неловко кивнул нам и угрюмо поздоровался со своим племянником, неподвижно сидевшим в кресле и смотревшим на огонь полузакрытыми глазами. Мистер Макдональд, казалось, был смущен нашим присутствием, и я даже хотел было удалиться, но Макбейн нам не позволил.

– Видишь ли, дядя, – заметил он, по-прежнему отводя глаза и обращаясь к родственнику по-панибратски, фамильярно, точно зная, что последнему это не по душе, – эти господа о наших маленьких делах знают все. И им лучше выслушать твою версию событий, чем мою: это будет для них что-то новое. Кроме того, один из них собирается стать литератором и написать рассказ о шотландских персонажах, и ты будешь для него настоящей находкой – как материал для исследования. Если захочется выругаться на меня, пожалуйста, не стесняйся.

Ничто в литературе не взывает к уму так красноречиво, как немного ненормативной лексики аборигенов с правильным акцентом.

Это было неудачное начало для беседы, и оно было бы еще хуже, если бы мистер Макдональд был в состоянии полностью понять речь своего племянника. Однако то, что он понял, явно оскорбило его, и он начал обращаться к Макбейну не слишком дружелюбным тоном, хотя поначалу – с вынужденной сдержанностью в выражениях. Акцент Дункана и впрямь оказался своеобразным, и, уверен, напряженность ситуации лишь усугубила его. И вот, видя, что Макбейн не реагирует, а продолжает неподвижно сидеть, глядя на огонь, его дядя начал выходить из себя. Его речь стала громче и резче, и в ней звучали и шотландские нотки, и упреки. Он воззвал к нам грубовато-красноречиво, ссылаясь на прискорбную лень, социальную неповоротливость и избалованность своего племянника, указывая на Макбейна пальцем и осыпая того энергичными эпитетами. В середине своей тирады, когда он сделал паузу, чтобы перевести дух, раздался тихий звук царапанья в дверь.

– Слышите, там опять скребется крыса! – глупо воскликнул Стэндиш, обрадовавшись возможности направить беседу дяди с племянником в иное русло. – Ну, в этот раз я ее точно достану. – Он широко распахнул дверь и выглянул в коридор. Там никого не было, лишь тусклый свет газовой горелки отбрасывал длинные причудливые тени на стены. Стэндиш с видом оскорбленной невинности возвратился в комнату и, достав из пакета бутылку виски, принялся ее откупоривать. Я взял книгу, чтобы не выглядеть свидетелем сцены, которая, как я знал, наверняка была донельзя болезненной и унизительной для Макбейна. Дядя снова разразился потоком брани, а я не сводил глаз с племянника. Я знал, что на самом деле он был таким же вспыльчивым, как и Дункан, и боялся того, что он может натворить, если вдруг потеряет самообладание. Но, хотя иногда по его телу пробегала легкая дрожь, Ангус был совершенно спокоен. Он откинулся на спинку кресла и склонил голову на грудь, а его левая рука вяло распрямилась на подлокотнике. Вскоре он начал медленно двигать руками из стороны в сторону, растопырив пальцы и держа ладони горизонтально и слегка выпукло, на расстоянии более фута от ковра. Жест неясный и любопытный – но у Ангуса в арсенале было много странных трюков подобного рода.

Наконец мистер Макдональд, истратив весь запас оскорблений, но так и не получив ответа, начал, как мне кажется, немного стыдиться самого себя и стал более миролюбивым, позволив несколько намеков относительно условий, на которых он, возможно, еще сможет вернуть расположение своего бестолкового племянника. Манера его заигрываний была куда более оскорбительной, чем их содержание. Любой, кто мог бы принять во внимание грубую натуру этого человека, увидел бы в них даже что-то вроде проявления чувства, достойного названия «доброта». Но Макбейн всегда был куда более чувствителен к внешним факторам, чем другие мужчины, и снисходительность дяди, как я видел, раздражала его больше, чем гнев. Он перестал двигать рукой из стороны в сторону и выпрямился, плотно вцепившись в подлокотники кресла. Затем, когда старик закончил, Макбейн бросил на него убийственный взгляд и покачал головой, словно не решаясь заговорить.

– Да молви уже хоть слово – ты, злосчастный глупый побирушка! – взревел дядя, вновь ударившись в брань. Макбейн молчал. Стэндиш, сочтя, что наступил подходящий момент для примирения, достал из буфета четыре стакана, протер их и, разлив виски, сказал:

– Послушайте, мистер Макдональд, я не думаю, что вам следует так говорить. В конце концов, Макбейн – сын вашей родной сестры, и ему сейчас нездоровится, так что вы не должны слишком на него давить. Давайте выпьем по стаканчику и расстанемся друзьями, а уж завтра мы втроем все обсудим и уладим. Сегодня у нас ничего не получится.

Казалось, фабрикант из Глазго немного смягчился. Не родился еще такой человек, я считаю, кому не понравился бы Стэндиш, да еще и с подачей под отменный сорт виски. И все еще могло бы сложиться хорошо, не вселись в Ангуса Макбейна – ни с того ни с сего! – сущий дьявол. Пока Стэндиш разливал выпивку, наш товарищ, закипая, точно чайник, от гнева, вдруг вскочил – почти как Мефистофель в прошлую встречу, – схватил со стола стакан с виски и швырнул его прямо в камин. Стекло разбилось вдребезги об решетку, спирт испарился – и родил длинный язык голубоватого, поистине адского пламени. Ангус стоял у стола, весь дрожа, сжимая и разжимая правую руку, словно нащупывая оружие. Стэндиш схватил его и усадил обратно.

– Ты с ума сошел, Мак? – воскликнул он.

Макбейн, казалось, не слышал – только продолжал сердито смотреть на своего дядю. Что касается мистера Дункана Макдональда, тот побагровел от гнева. Многоступенчатость оскорбительного выпада – против родства, гостеприимства, бережливости и доброго виски разом – на мгновение лишила его дара речи, вызвав удивление и ярость. Дункан сжал кулак и вслепую ткнул им в сторону племянника – к счастью, тот был вне досягаемости. Затем он заговорил хриплым, но отчетливым голосом, медленно, словно произнося клятву.

– Дьявол меня задушит, – изрек он, – если ты еще когда-нибудь увидишь мои деньги.

И, взяв шляпу и зонтик, Дункан повернулся к двери.

– Что ж, твои слова я вложу дьяволу в уши! – воскликнул Макбейн. Не говоря больше ни слова, Дункан распахнул дверь – и захлопнул ее за собой с таким грохотом, что весь дом содрогнулся. Затем мы услышали, как он тяжело топает вниз по лестнице и коридору, пока еще один громкий хлопок не возвестил о том, что он вышел. Этот последний звук, казалось, вывел Макбейна из транса. Он снова вскочил, бросился к двери и распахнул ее настежь, словно собираясь броситься вдогонку за своим дядей. Мы собирались остановить его, ибо он выглядел достаточно грозно, но вместо того, чтобы броситься вниз по лестнице, Ангус остановился, вытянул руку странным жестом, как будто указывая на что-то, и проговорил несколько тихих, неразличимых слов. Затем, закрывшись от мира, он медленно вернулся на прежнее место – бледный, будто мертвец.

В суматохе, вызванной этой сценой, никто из нас не обратил внимания на время, но тут маленькие дешевые часики на каминной полке пробили двенадцать и напомнили о том, что мы оба находимся далеко от наших жилищ. Мы со Стэндишем переглянулись. Нам пока не хотелось оставлять Макбейна одного. Выражение лица друга, когда он швырнул стакан в камин, и в большей степени – его взгляд, направленный вниз по лестнице, были вполне красноречивы. Казалось, стоит сейчас предоставить Ангуса самому себе – и он выйдет вслед за родичем и убьет его. Или останется – и, возможно, покончит с собой. Стэндиш подмигнул мне и тихо вышел. Через десять минут он вернулся и обратился к Макбейну, который снова погрузился в свои мысли.

– Ладно, старина, – весело сказал он, – твоя хозяйка сказала мне, что ее первый этаж свободен и она приютит нас двоих на ночь. Так что не унывай, Мак. Это скверное дело, но мы с тобой справимся, не бойся. А теперь давай приготовим немного пунша и повеселимся, во всяком случае – сегодня вечером, раз уж нам не нужно никуда идти.

При этих словах Макбейн снова пробудился, охваченный внезапной лихорадочной бодростью. Он с готовностью взял новый стакан, приготовленный для него, и осушил его одним глотком. Для него самым сильным возбуждающим средством всегда был кофе; спирт почему-то никогда не ударял ему в голову. Более того, Ангус достал из темного ящика грязную колоду карт и предложил – он-то, ненавистник любых увеселений! – сыграть, чтобы убить время. Партия в вист показалась ему слишком «дремотной», и я предложил сыграть в юкер[25] – в ту его вариацию, что в народе называется «головорез». Название это, судя по всему, очень позабавило нашего друга. Он настоял на том, чтобы разучить игру, и мы сразу же начали. Макбейн был почти что в приподнятом настроении; я никогда раньше не видел его таким. И все же в его веселости, казалось, крылся какой-то подвох. Иногда он отпускал дикие шутки – и мы, несмотря на наше беспокойство за него, покатывались со смеху. Тогда Ангус снова откидывался на спинку стула, забывая о том, что нужно играть, и будто прислушивался к какому-то звуку. Через некоторое время он подошел к двери и распахнул ее, заявив, что ему «душно в этой дыре». Затем снова сел играть, но при этом все время нетерпеливо ерзал на стуле. Он изучал карты, «засвеченные» в небрежно опущенной левой руке, и тут я случайно взглянул на правую, свисавшую с подлокотника кресла.

– Ради всего святого! – воскликнул я. – Что у тебя с пальцами, Макбейн?

Пока я говорил, он поднял правую руку и посмотрел на нее. Ладонь была перепачкана водянистой кровью, свежей и влажной. Мгновение мы смотрели друг на друга с бледными лицами.

– Должно быть, я порезал руку об этот проклятый стакан… ну или что-то наподобие стряслось, – сказал наконец Макбейн с видимым усилием. – Я пойду в спальню, смою это и вернусь через минуту. – С этими словами он выскользнул из комнаты, и мы услышали, как он моет руку, что-то бормоча себе под нос.

Затем через несколько минут он вернулся, держа руку в кармане, и возобновил игру. Но от прежнего приподнятого настроения Ангуса не осталось и следа, и даже очередной стакан пунша не смог его вернуть. Макбейн постоянно допускал промахи, разыгрывал карты наугад и, наконец, внезапно бросил их на стол, уткнулся в веер из картонок головой и забылся в ужасающем приступе истерических рыданий.

Мы не знали, что с ним делать, но Стэндиш уложил его на софу, и вскоре нашему приятелю вроде бы стало получше. Он был сильно потрясен, но сумел взять себя в руки. Макбейн шепотом поблагодарил нас и сказал, что мы можем идти, а он ляжет спать. Мы все еще беспокоились за него, но, казалось, не было причин оставаться с ним против его воли. После всех этих волнений и напряжения последовала естественная реакция, и я, например, был рад, что все обошлось без осложнений. Итак, мы оставили Ангуса и спустились вниз, чтобы попытаться хоть немного передохнуть в благородной нищете апартаментов на первом этаже.

Спали мы беспокойно: крысы в стенах скреблись всю ночь, дребезжали на ветру окна, сонм незнакомых звуков мешал смежить веки – как это часто бывает в чужих домах. Мы проснулись, когда наступило холодное серое утро. Узкий лучик света, отражаясь от крыши соседнего дома, слепил глаза. Мы быстро умылись, оделись и пошли наверх, к Макбейну.

Открыв дверь, мы увидели, что наш друг лежит на кровати и крепко спит. Его лицо было измученным и бледным. Стараясь не разбудить его, мы прошли в соседнюю комнату, где стоял буфет, и занялись готовкой завтрака, намереваясь, если Макбейн так и не встанет, отправиться по своим дневным делам, а ему оставить записку на столе. Стэндиш высказал неуверенное предположение, что Макбейн все-таки помирится с дядей. Я решил выделить немного денег из личных сбережений, чтобы поддержать Макбейна первое время, если это маловероятное примирение все же не состоится, в чем я был почти уверен.

Со стороны лестницы вдруг донеслись тяжелые размеренные шаги. Кто-то подошел к двери и остановился.

– Дядя вернулся! – воскликнул оптимист Стэндиш. – Вот так удача! Уверен, удастся его уговорить помириться с Макбейном! Доверь его мне: тут осталось полбутылки виски…

Раздался громкий, требовательный стук, дверь отворилась, но вошел отнюдь не мистер Макдональд, а полицейский. Мы со Стэндишем почему-то испугались, будто пара воришек, застуканных на месте преступления. «Во что Макбейн успел ввязаться?» – мысленно гадал я.

– Доброе утро, джентльмены, – сказал полицейский. – Кто из вас мистер Макбейн?

– Он спит в соседней комнате, – ответил Стэндиш. – Что вам от него нужно?

– Он должен пройти со мной в полицейский участок, и чем быстрее – тем лучше.

– Даже так? – подивился Стэндиш. – Но разве с ним что-нибудь случилось?

– С ним-то – может, и ничего, но ему надо явиться в участок. На дороге в миле отсюда обнаружен труп пожилого мужчины. В бумажнике была найдена визитная карточка на имя мистера Дункана Макдональда, а на ее обратной стороне от руки написан адрес мистера Ангуса Макбейна. Он должен пойти со мной и опознать труп.

Мы со Стэндишем в ужасе смотрели на полицейского.

– Дункана убили? – упавшим голосом осведомился Стэндиш.

– У него разорвано горло от уха до уха, – хмуро сообщил полицейский.

Мы посмотрели друг на друга и вздрогнули. Ни у кого из нас не было никаких добрых чувств к погибшему. На самом деле мы испытывали глубокое отвращение к его грубому и отвратительному характеру и надеялись – правда, в шутку, – что он свернет себе шею на той мрачной дороге, по которой ему предстояло пройти. Но это внезапное, странное, отвратительное убийство – убийство, не иначе! – повергло нас в ужас. Собравшись с мыслями, я испытал чувство глубокой благодарности за то, что мы не оставили Макбейна одного ночью. Теперь, во всяком случае, против него не могло быть никаких подозрений

Полицейский все равно глядел на нас с пристрастием.

– Вы что, тоже знали убитого?

– Если человек, найденный на дороге, взаправду мистер Макдональд, то – да, немного знали, – ответил Стэндиш. – Он – дядюшка Ангуса Макбейна. Был здесь вчера вечером. Он ушел около полуночи, и больше мы его не видели.

– Тогда, джентльмены, – заявил полицейский, – одному из вас придется пройти со мной в участок. В таких делах нельзя терять ни минуты. Другой пусть побыстрее будит мистера Макбейна и вместе с ним следует туда же.

Мы со Стэндишем посовещались немного. Я пошел в комнату будить Макбейна, а он, взяв шляпу, отправился с полицейским в участок.

Макбейн спал. Я тронул его за руку, он открыл глаза, потянулся и сел в постели.

– А, это ты, Элиот, – протянул он. – Мне снился такой кошмарный сон… Хорошо, что ты меня разбудил. Пора вставать?

– Да, Макбейн. Предстоит серьезный разговор, – ответил я.

– Какая таинственность! – воскликнул он, кривляясь. – Сейчас начнутся нравоучения, упреки… Эх, подбрось-ка мне брюки, старина, будь добр!

Протягивая Макбейну одежду, я заметил, что его правая рука, порезанная накануне, снова кровоточит.

– Макбейн! – воскликнул я. – Посмотри! У тебя рука опять в крови!

– Вижу. Сейчас пойду в ванную и вымою. – И он прошествовал в соседнее помещение. – Слушай! – крикнул он мне оттуда. – Ну чем я не леди Макбет? Макбейн – Макбет, даже звучит похоже! – Он снова стал кривляться: – «А здесь все пахнет кровью! Все благовония Аравии не очистят рук моих! Ах, ах!»[26] Как же там дальше?.. «Однако кто ж мог думать – в старике столь много крови»…

– Умолкни! – воскликнул я. – Твой дядя лежит мертвый в полицейском участке! У него перерезано горло! Благодари судьбу, что в эту ночь ты никуда не выходил из дома, а был с нами!

Макбейн, смертельно побледнев, вышел из ванной, медленно побрел к кровати и сел. Немного посидев, он тяжело поднялся и стал одеваться, чтобы идти в полицию. Пока Ангус приводил себя в порядок, я рассказал ему, как заявился полицейский и что он говорил, незаметно наблюдая за товарищем все это время. Было очевидно, что первая реакция Макбейна на известие о смерти дяди вполне естественна: почти любой человек, услышав столь страшные новости, впал бы в оторопь. Но Ангус быстро совладал с собой – и стал вести себя так, словно не сожалеет о случившемся. Наконец он оделся, запер дверь на ключ, и мы пошли в участок.

Там нас сразу же отвели в комнату с небелеными стенами, где на столе покоилось тело мистера Макдональда, накрытое серой простыней. Сомнений быть не могло: именно его мы со Стэндишем видели накануне у Макбейна. Его горло было разорвано, раны выглядели ужасно. На лице застыла маска ужаса и удивления – будто его убили мигом, застав врасплох.

Человек, сопровождавший нас, рассказал, что Макдональда нашли местные жители, шедшие рано утром на работу. Он лежал на пустынной дороге рядом с нежилым домом в луже собственной крови. Следов борьбы не обнаружилось. Рабочие отыскали в том заброшенном доме лестницу, положили на нее труп и отнесли его в полицию. Судмедэксперт тщательно осмотрел тело, нашел золотые часы, бумажник и визитную карточку. Он сделал заключение, что смерть наступила несколько часов назад от большой потери крови. Чем были нанесены страшные раны, буквально превратившие тот участок шеи, где пролегает сонная артерия, в лохмотья, он определить затруднялся. Правда, когда мы уже уходили, полицейский сержант сказал, что кое-какие догадки у него имеются.

– Вы слышали, друзья, – произнес Макбейн насмешливым тоном, когда мы были уже на улице, – он думает, что разберется в этом деле!

Ничего не ответив, мы проводили его до дома на Уолсли-роуд – и, распрощавшись, разошлись по своим делам. Жизнь, как ни крути, продолжалась… но весь день я думал о мистере Макдональде и постигшей его суровой участи. Вспоминал его застывшее от ужаса лицо и рваные раны на горле. Вечером, когда я шел с работы домой, мальчишка – уличный продавец газет – бойко кричал:

– Читайте последний выпуск! Ужасное убийство в Крэддок-парке! Богатый фабрикант из Глазго найден сегодня мертвым с перерезанным горлом!

Вскоре состоялось предварительное дознание, где мы все трое присутствовали. В ходе следствия всплыл факт грубых распрей Макбейна с дядей. Коронер задавал очень острые и прямолинейные вопросы, считая Ангуса одним из главных подозреваемых. Но было точно установлено, что Дункан Макдональд ушел от нас около полуночи, а умер приблизительно час или два спустя. Я и Стэндиш подтвердили алиби Макбейна, заявив, что ночевали у него в тот день и что сам он не покидал комнаты. Квартирная хозяйка Макбейна, вызванная на дознание, тоже подтвердила, что ее постоялец никуда ночью не отлучался.

Нам было зачитано патологоанатомическое заключение. Хирург, делавший вскрытие, заявил, что пока не представляется возможным определить, чем были нанесены раны, и он может лишь предполагать, что смерть наступила от укусов животного. Какого конкретно – он сказать затрудняется, но зверь явно обладал очень развитыми, сильными клыками.

Услышав предположение хирурга, Стэндиш вдруг резко толкнул меня локтем в бок.

– Элиот, – прошептал он, – как же мы могли забыть про кота?..

Мы, не раздумывая особо, решили рассказать коронеру о том, что случилось с котом Мефистофелем, сбежавшим от Макбейна. Стэндиш попросил дать ему слово, пояснил, что намерен дополнить уже данные показания, и подробно изложил факты. Я в свою очередь подтвердил их и добавил несколько деталей. После нашего заявления наступило длительное молчание.

Свидетелей больше не было, и коронер подвел итог. Он начал с того, что заявил: все улики, которые удалось собрать, по-прежнему оставляют дело в весьма загадочном свете. Однако, насколько он мог судить, к счастью, не было никаких оснований рассматривать это как убийство. Мертвеца не ограбили, хотя ограбление было бы совершенно несложным делом, и хотя, казалось бы, имелись некоторые очевидные основания подозревать одного человека как минимум в соучастии в этом преступлении (тут почтенный коронер взглянул на Макбейна, и наш друг еле заметно улыбнулся), но уважаемые свидетели, чьи показания, несомненно, подтверждаются, развеивают последние сомнения. Потенциальный виновник никак не мог присутствовать на месте смерти мистера Макдональда в тот час, когда все произошло, и, очевидно, ограничил выражение своей недоброжелательности простыми словами – а словам несправедливо придавать какое-либо особое значение… и так далее, в обычном для коронеров нравоучительном ключе. Далее он сказал, что медицинские данные указывают на теорию о том, что причиной смерти покойного было нападение какого-то дикого животного, а дальнейшие показания свидетелей, по-видимому, указывали на то, что некий свирепый зверь – возможно, одичавшая собака – бродит по округе. Но присяжные должны изучить все факты и вынести справедливый и беспристрастный вердикт по этому делу.

Присяжные некоторое время совещались и в конце концов пришли к выводу, что погибший умер от укуса какого-то дикого животного, но какого именно – неизвестно. Один из участников оглашения приговора поручил полиции приложить все возможные усилия, чтобы выследить и уничтожить столь опасного хищника, и даже предложил назначить вознаграждение за его поимку. Местные власти одобрили инициативу, но безрезультатно, и по мере того, как проходили недели, а новых жертв «неизвестного зверя» не появлялось, люди в округе перестали носить оружие или опасаться нападений. Тайна Крэддок-парка стала мало-помалу забываться. Мистер Дункан Макдональд не оставил завещания. Хотя он в последний вечер крикнул Макбейну, чтобы тот не претендовал на его деньги, племянник как единственный близкий родственник вступил в права наследования. Он распорядился наследством в своей обычной, но странной для большинства манере: продал солидную долю дяди-фабриканта в бизнесе и на вырученные деньги купил заброшенное поместье с полуразрушенным замком, так называемую «Башню Далласа». В нем, по его словам, многие века кряду жили его предки – пока одни не разорились, а других не вознесли на костер инквизиции по обвинению в колдовстве.

Мои академические обязанности помешали мне увидеться с Макбейном, поскольку он уехал на север, и примерно в это время Стэндиш схлопотал очень хорошее назначение на строящуюся индийскую железную дорогу, и ему пришлось немедленно отплыть. Так мы, трое университетских друзей, расстались надолго… а может быть, и навсегда.

Мне было жаль расставаться со Стэндишем, а вот порвать с Макбейном мне к тому времени казалось сущим избавлением. Теперь, наконец-то решив раз и навсегда больной жилищно-финансовый вопрос, он стал еще более странным малым, чем прежде: то жутко веселым, то угрюмым, от экзальтированности до подавленности – один шаг. Теперь Ангус вызывал у меня тревогу и отторжение в любом настроении. Время от времени я отправлял ему письма – и еще реже удостаивался ответа. Казалось, Ангус Макбейн навсегда исчез из моей жизни, и я не жалел об этом теперь, когда он не нуждался в помощи. Я и подумать не мог, что грядет странный случай, который снова сведет нас всех вместе.

* * *

Прошло несколько месяцев после отъезда Стэндиша в Индию, и я даже получил от него письмо, как вдруг однажды вечером, листая «Таймс», я увидел объявление в траурной рамке. Прочтя его, я еще долго не мог прийти в себя: в нем сообщалось, что молодой и талантливый инженер, мистер Фрэнк Стэндиш, работавший в Алампуре проектировщиком на стройке железнодорожного вокзала, трагически погиб в результате нападения дикого зверя – предположительно, тигра. Снова и снова я перечитывал заметку, отказываясь верить напечатанному.

Я написал лейтенанту Джонсону, сослуживцу Стэндиша, которого немного знал, в надежде узнать подробности гибели друга. Письмо с ответом от Джонсона добралось до меня только в августе, когда меня не было в Лондоне, и его переслали мне по адресу поместья старого друга нашей семьи: у него я в то время гостил. В своем письме Джонсон писал о том, как Стэндиш, работая в Индии, сразу же завоевал уважение и доверие новых коллег, и о том, каким способным и толковым инженером он был. Далее, выразив искреннее сожаление в связи с его трагической гибелью, Джонсон рассказал, как все случилось. Обстоятельства гибели Стэндиша представлялись лейтенанту странными, несколько туманными.

В тот трагический день Стэндиш, как обычно, ранним холодным утром отправился на работу, захватив с собой ружье: так поступали многие алампурские вахтовики. Путь шел вдоль линии новой железной дороги, а затем сворачивал в деревню к месту строительства. Когда вечером бригадир не вернулся, двое слуг, работавших у него по дому, встревоженные, отправились на поиски хозяина. Зная его примерный маршрут, они очень скоро обнаружили Стэндиша на тропинке, лежащим на спине. Одного взгляда было достаточно, чтобы понять: он уже не жилец. Вместо горла была сплошная рана, но никаких других повреждений на теле и следов борьбы не обнаружилось, да и все ружейные патроны остались при нем. На земле рядом с телом убитого отчетливо виднелись отпечатки лап какого-то зверя. Недоумение вызывал тот факт, что следы совпадали по размеру с лапами небольшой пантеры, а раны на горле Фрэнка мог оставить только крупный зверь – тигр, никак не меньше. Алампурские власти, начавшие расследование, терялись в догадках.

В тот же день была сформирована большая поисковая партия, которая приступила к прочесыванию близлежащих районов, но после нескольких недель поисков она прекратила свою работу, так как ни сам хищный зверь, ни следы его лап найдены не были.

После чтения подробностей гибели Стэндиша я долго не мог прийти в себя. Много раз я пробегал глазами строчки письма, где описывались рваные раны на горле, следы хищного зверя и отсутствие признаков борьбы хищника и жертвы. Обстоятельства гибели Стэндиша в точности совпадали с обстоятельствами смерти мистера Дункана Макдональда! Две странные смерти таинственным образом были, очевидно, связаны: внезапность, скрытность, свирепость и бессмысленность нападения выглядели одинаково в обоих случаях.

Борясь с подступившим страхом, я принялся размышлять и сопоставлять факты, стараясь рассматривать их с разных точек зрения. Что могло быть общего у богатого фабриканта и подающего надежды британского инженера в Алампуре? Какая могла быть связь между убийством в Крэддок-парке и гибелью инженера в далекой Индии?

Раздумья не принесли мне успокоения, а в простое совпадение поверить было трудно. Четверо людей встретились холодным ноябрьским вечером в маленькой комнате на Уолсли-роуд. Двое из них уже умерли страшной, таинственной смертью: один – неподалеку от места встречи, другой – за тысячи миль от дома. Что уготовано двум другим? И если их ждет та же трагическая участь, то кто станет следующим?..

Весь день я размышлял подобным образом, находясь в гостях у моего старого друга в поместье Дартон неподалеку от Йоркшира. Хозяин – человек веселого нрава, добродушный и отзывчивый – искренне переживал за меня, видя, в каком подавленном состоянии я ныне пребываю. Во время обеда – а обедали мы в тот день поздно – он предложил мне отведать старинного прекрасного вина, хранившегося у него в погребе. Обширная коллекция старых вин была предметом его гордости, и он никому не доверял ключи от винохранилища – даже дворецкому. Желая отвлечь меня от гнетущих мыслей, мой друг предложил мне спуститься туда и принести бутыль вина. Он торжественно вручил мне связку ключей, объяснил, как и куда следует идти, какую емкость выбрать. Выслушав все инструкции и забрав ключи, я отправился в хранилище.

Старинный подвал поместья Дартон был выдолблен в скале, где разместилось имение, в котором жили предки моего друга. Размеры этого подземелья были столь впечатляющими, что хозяин в случае необходимости смог бы приютить там не одну сотню человек.

Я взял свечу, зажег ее и стал спускаться по винтовой лестнице. Высота рукотворной пещеры была так велика, что казалось, будто каменные ступени никогда не кончатся. Я ощущал себя археологом, нисходящим в древнюю гробницу; вокруг меня царила гнетущая тишина, изредка нарушаемая позвякиванием болтавшихся на связке ключей. С каждой пройденной ступенькой я ощущал, как могильный холод пронизывает все тело, насылая оцепенение и жуть. Наконец каменные ступени закончились, и я оказался перед дверью винохранилища.

С трудом повернув ключ в замке, я открыл металлическую дверь и вошел внутрь. В огромном помещении в несколько рядов лежали деревянные бочонки и бутылки с вином, многие – укутанные тщательно культивируемой паутиной[27]. Любуясь этой картиной, я подошел к пыльному окну и понаблюдал, как сквозь толстые «бутылочные» стекла и металлические решетки пробивается тусклый свет заходящего солнца. Постояв у окна, я подошел к рядам бутылок, чтобы выбрать из них одну, порекомендованную моим другом.

Внезапно я услышал тихий шорох, доносящийся, как мне показалось, сверху, из дома. Звук усиливался и теперь раздавался с лестницы: кто-то мягкими прыжками спускался по каменным ступеням. На мгновение я замер, прикидывая шансы… а затем, не раздумывая ни секунды, рванулся к двери с бешено колотящимся сердцем. Я не раздумывал особо над тем, кто это может быть, как он проник сюда, как меня вообще можно было найти здесь. Один лишь слепой инстинкт самосохранения вел меня. Нащупав в связке нужный ключ, я повернул его два раза в замке и задвинул тяжелый засов. Все это я проделал за секунду, машинально, повинуясь безотчетному страху.

И тут, окончательно подтверждая реальность кошмара, изнутри раздался страшный удар, затем другой, третий… Кто-то бросался на дверь: она содрогалась от мощных ударов, но держалась крепко. Послышались лязгающие звуки: дикое чудовище, бесновавшееся за дверью, пыталось рвать клыками металл. Я стоял в оцепенении, не в силах сдвинуться с места: тяжелое дыхание смерти овевало мое лицо, я чувствовал, насколько она близко.

Наконец я опомнился, огляделся по сторонам и увидел на полу большой металлический брусок. Очевидно, он когда-то служил вертикальной подпоркой для стеллажей с вином, но теперь я надеялся с его помощью отразить нападение неизвестного врага, способного сюда ворваться в любую минуту. Холод металла подействовал на меня успокаивающе, и, решив, что не все потеряно, я притаился за дверью.

Скрежет и лязганье прекратились. Послышалось негромкое злобное рычание. Кто-то шумно втянул носом воздух и замолк. Я стоял, держа в руках металлический брус, дрожал и прислушивался. Нечто снаружи, передвигаясь прыжками, явно поднималось по лестнице.

Свеча, которую я взял с собой в подвал, догорала. Слабый огонек несколько раз всколыхнулся, затрепетал и погас. Теперь подвал освещал лишь тусклый свет из окон в решетках. Пошарив по карманам в поисках спичек, я достал одну и уже собирался зажечь, как вдруг осознал, что смотрю в чьи-то глаза. Я в ужасе отпрянул назад, рассыпав весь коробок по холодному каменному полу.

Два огромных глаза с желтоватым отливом – вытаращенные, будто кукольные, живые и в то же время словно омертвелые, стеклянные… они смотрели на меня снаружи, через те решетки на окнах. Желтая окаемка, широкий черный зрачок – ничего больше я в этих глазах не видел и не мог видеть, но и этого хватало, чтобы чувство какой-то потусторонней жути и неправильности обуяло мое существо. Взгляда от них было не отвести: они переливались, слегка фосфоресцируя, по краям, а черные провалы-зрачки, казалось, тянули из меня душу, высасывали самообладание. Мне почудилось, что я вижу очертание головы какого-то едва ли подлежащего внятному описанию зверя: он прильнул к окну и мощными челюстями, до ужаса человеческими по складу, глодал стальную решетку. Лязгающие звуки стали громче: зверь силился разгрызть металл. И у него это вышло. Раздался треск, звон бьющегося стекла… один из оконных прутьев загремел, упав, по каменному полу. Сиплое дыхание, то и дело срывающееся на рык, вывело меня из оцепенения. Я бросился к окну и изо всех сил швырнул металлический брусок в образовавшуюся дыру в окне.

В ответ на удар раздался еще один ужасный рык. Кто-то схватил прут и вырвал его у меня из рук. На следующий день он был найден – вместе с глубокими вмятинами на земле – в сотне ярдов от имения.

Но теперь, когда добыча, казалось, была безоружна, дьявольская ярость твари будто восторжествовала над дьявольской хитростью, направляющей ее. Прекратив настойчивую атаку на решетку, она забилась об уцелевшие прутья, шипя от злости, клацая челюстями и возя зубами по прочному железу. И все же – вот в чем был ужас! – я ничего не мог разглядеть отчетливо в ней: только ужасно неправильную, не звериную и не человеческую тень, всю вздыбленную от потустороннего гнева, временами обращавшую на меня глаза, чей цвет от желтого менялся, как мне казалось, к разъяренно-алому. Теперь это походило не на тупые и бездумные стекляшки куклы, а на две красные сигнальные лампочки.

Думаю, теперь я совсем перестал бояться за свою жизнь. Я не думал ни об опасности, ни о сопротивлении; но так велик был ужас перед этой звериной яростью, что я забился в самый темный угол подвала, закрыл глаза, заткнул уши и воззвал к Господу, чтобы хоть он избавил меня от присутствия демона.

Внезапно атака прекратилась. Все обманчиво стихло. Я обернулся и увидел, что глаза исчезли. Я встал и вытянул руки, и прохладный воздух, проникавший через разбитое окно, коснулся моего влажного лба. Затем каждая напряженная клеточка моего тела, казалось, не выдержала, и я практически замертво рухнул на пол.

Из обморока меня вывели грохот и звуки голосов – родных человеческих голосов. Пошатываясь, я добрался до двери, отодвинул бочонок и после долгих усилий – руки у меня совсем ослабели – открыл замок и, спотыкаясь, упал в объятия моего доброго хозяина. Над ним, на лестнице, стояли двое или трое слуг: бледные, испуганные лица смотрелись весьма жутко в отблесках свеч.

– Мой дорогой мальчик! – воскликнул он. – Слава богу, ты жив. Мы так перепугались за тебя.

Я еле слышно сообщил ему, что упал в обморок. Я еще не мог говорить о том, что мне пришлось пережить, и теперь это действительно казалось страшным сном.

– Ну, знаешь, – сказал он, беря меня за руку и помогая подняться по лестнице, – у нас наверху поднялся тот еще переполох. Всего через несколько минут после того, как ты ушел, когда я гадал, найдешь ли ты подходящее вино, что-то влетело прямо в окно столовой, сбило со стола большой подсвечник, и мы оказались в темноте. А когда у нас снова зажегся свет, смотреть было не на кого… жуткие дела! Ну, может, хотя бы ты кого-то увидел?

– Тут и правда что-то произошло, – удалось выговорить мне, – но не спрашивай меня об этом – не сегодня вечером. Сначала я хочу поспать.

– Я думаю, мы все этого хотим, – сказал он, когда мы снова вошли в освещенный холл. И я почувствовал себя так, словно поднялся живым из могилы.

* * *

На следующее утро я проспал допоздна – и пролежал бы еще дольше, если бы около десяти часов меня не разбудил дворецкий, принесший желтый конверт с телеграммой. Как только мне удалось отчасти стряхнуть с себя сонливость, я разорвал послание и, развернув бумагу, обнаружил, к своему удивлению, что оно – от Макбейна. Он действительно знал мой адрес из письма, отправленного ему, но, зная его манеры, я никогда не ожидал от него даже записки, не говоря уже о телеграмме. Когда я прочел сообщение, удивление не спало. «Если ты в безопасности и хочешь увидеть меня живым, приезжай поскорее. Если возможности нет – считай, я уже мертв. Ближайшая станция – Килбург».

Что бы это могло значить? Мог ли Макбейн что-либо знать о таинственной опасности, грозившей мне прошлой ночью? И если да, то не нависла ли над ним та же угроза, что и надо мной? Или он просто был болен, подавлен и думал, что умирает? Как ни переиначивал я это послание, оно все так же сбивало с толку. Но одно было ясно: Макбейн, насколько я знал, смертельно нуждался во мне, своем единственном друге. Если я не поеду, он, может статься, потеряет последний шанс на дружескую человеческую заботу в своей одинокой жизни. Я сразу же вознамерился, пускай и чувствовал себя все еще потрясенным и усталым, найти дорогу к башне Далласа.

Я встал, торопливо оделся и позавтракал в одиночестве, ибо мой старый добрый друг был слишком измучен волнениями прошлой ночи, чтобы спуститься вниз. За едой я изучал железнодорожный путеводитель и обнаружил, что, если сразу же доехать до ближайшей станции, я смогу сесть на поезд, позволяющий окольными путями добраться до Килбурга, небольшого городка в дремучей части равнинного графства, к вечеру.

Пока лошадь запрягали в двуколку, я нацарапал записку хозяину, объяснив причину своего поспешного отъезда и пообещав вернуться как можно скорее, а затем сел в повозку, и меня увезли. Я прибыл как раз вовремя, чтобы успеть на поезд.

Мое путешествие носило невыносимо утомительный характер, известный всем, кто когда-либо пытался преодолеть какое-либо расстояние с помощью перекрестков, местных линий и развязок. Дважды мне удалось перекусить во время долгого ожидания на станциях, и все это время, будь то в дороге или в часы отдыха, мной владело навязчивое недоумение, некий неясный страх преследовал меня. В моем мозгу непрестанно билась, в такт пульсирующему грохоту колес, мысль или что-то в этом роде – не знаю, как и почему она возникла: «Одно горе прошло; вот, грядет другое горе». Таинственная опасность прошлой ночи, казалось, миновала уже много лет назад. Смутный ужас перед будущим должен был наступить через века. А между ними, в тени того и другого, я все шел и шел, медленно, но бесконечно – как образ из сна, овеществленный сон.

Было, по-моему, около восьми вечера, когда я добрался до станции Килбург; но мои часы встали, так что я не мог сказать наверняка.

Я поспешно огляделся по сторонам и смог различить лишь огни нескольких домов в долине за станцией, темные очертания холмов вокруг, неприветливые сосновые рощи. По небу стелились угрюмые тучи, и еще более плотный их фронт медленно надвигался с запада; воздух был пропитан напряжением в преддверии грозы.

Я спросил смотрителя станции, где искать башню Далласа, как мне до нее добраться.

– Башню Далласа? – задумчиво переспросил он, а затем, словно в озарении, добавил: – О, вы, должно быть, имеете в виду башню Дьявола, сэр? Логово Макбейна?

Такое искаженное название родового поместья моего приятеля прибавило зловещести.

– Да, – неуверенно сказал я. – Полагаю, мне туда. Но, гм, как добраться?..

– Оно в десяти милях отсюда, – ответил станционный смотритель, – но мало кто из извозчиков повезет вас туда. Обратитесь к Джимми Брауну, он порой бывает в тех местах. Может, и даст добро…

Когда я услышал слова служащего вокзала, мне стало не по себе. Тревога нарастала, и я уже начал ругать себя за то, что поступил так опрометчиво, поспешив в Килбург. Ветер усиливался, и начинал накрапывать дождь. Я разыскал нужного извозчика, договорился с ним, и мы тронулись в путь.

Лошадь выглядела старой, дохлой клячей, но имела норовистый характер, и повозка дергалась и катилась рывками. Извозчик покрикивал на лошадь, подстегивал ее кнутом, а потом, обернувшись ко мне, подмигнул и сказал:

– Ну и характер у клячи! Свирепый! Совсем как у кота Макбейна – того самого, что, убив двоих, хозяина прикончил!..

Лошадь снова дернулась, и я подпрыгнул на сиденье.

– Это вы о чем? – испуганно крикнул я извозчику.

Тот увидел мое взволнованное лицо и добродушно рассмеялся:

– Не бойтесь, сэр, это все местные сплетни. Когда часто ездишь в те места, то много чего наслушаешься… Это не про нынешнего Макбейна сказали, не про молодого. Тот, ясное дело, жив-здоров. А вот был у него какой-то предок, тоже Макбейн и тоже в башне Далласа обитал. Так вот он… он-то, говорят, колдуном был…

Дождь усиливался, и крупные капли барабанили по крыше нашей повозки. Я смутно различал в темноте, что мы едем мимо высоких деревьев, качающих длинными ветвями, и огибаем высокий холм, поросший кустарником.

Из-за поворота показались очертания старинного замка. Когда мы подъехали ближе, я заметил, что он состоит из нескольких наполовину разрушившихся башен с редкими узкими бойницами. В одной из башен, лучше прочих сохранившейся, горел тусклый свет.

– Прибыли, сэр! – крикнул извозчик, и наша повозка дернулась и остановилась.

Я сошел на землю, щедро расплатился с Джимми Брауном, поторопившимся убраться отсюда, и подошел к главным дверям. Дернув несколько раз за веревку звонка, я стал ждать.

В голове у меня тупым рефреном, хорошо ложившимся на цокот удаляющихся прочь копыт, пульсировали слова извозчика: убив двоих, хозяина прикончил… убив двоих, хозяина прикончил…

Послышались торопливые шаги, дверь отворилась, и появившаяся на пороге старая женщина спросила:

– Что вам угодно, сэр?

Я вежливо поклонился и спросил, могу ли я видеть господина Макбейна.

– Он сейчас болен, велел никого не принимать, – последовал ответ.

– Но он ждет меня! – настаивал я. Поняв, что не представился толком, я спохватился и назвал свое имя. Женщина подумала немного, пожала плечами, затем – посторонилась, пропуская меня в холл. Зажегши свечу, она молча провела меня по длинному коридору с высокими сводами; дойдя до узкой винтовой лестницы, остановилась – и предложила мне подняться на второй этаж и открыть первую дверь направо. Пока я восходил по высоким ступеням, она стояла внизу и освещала мне путь. Я тихо постучал, и знакомый голос сказал:

– Заходи.

Я закрыл за собой тяжелую массивную дверь и очутился в маленькой круглой комнате с двумя крохотными оконцами, расположенными под потолком. В центре ее находился стол, заваленный книгами и листками бумаги, а высокая зажженная лампа отбрасывала на стены причудливые тени. Около стола в старом кресле сидел Макбейн.

Он не поднялся, чтобы поздороваться, – просто указал мне рукой на стул. Я пододвинул его к столу и сел. Взгляд Макбейна был устремлен на дверь. Со времени нашей последней встречи он очень изменился: лицо было совсем бледным, а знакомый желчно-ироничный огонь в его глазах безвозвратно потух. Наше молчание изредка прерывалось раскатами грома за окном, и тогда Макбейн вздрагивал – но не отрывал взгляда от двери. Наконец он посмотрел на меня и произнес:

– Признаться, я не очень рассчитывал на твой приезд. Но ты здесь, и я хочу, чтобы ты кое-что прочел. – Он указал на пожелтевшую и порванную в нескольких местах рукопись, лежавшую на столе. Я взял ее в руки и углубился в чтение. Она была написана старинным причудливым стилем, где фразы на английском перемежались с устаревшим шотландским юридическим жаргоном, и многого из прочитанного я попросту не понял. Просмотрев длинное вступление, я приступил к чтению основного текста.

Это была запись судебного заседания по делу Александра Макбейна, хозяина поместья Даллас, осужденного за колдовство и связь с дьяволом. Из текста следовало, что колдун сам добровольно во всем признался. Несмотря на давление суда, пытавшегося обвинить вместе с ним еще одну старую женщину, Макбейн отказывался подтвердить ее вовлеченность, до последнего настаивая на том, что действовал в одиночку. По-видимому, были применены настоящие пытки, чтобы заставить его обвинить старую каргу, – но это не сработало. Его вердикт был процитирован следующим образом: «Сатана умен и могуч, у него много слуг, и он не нуждается в помощи немощных, нищих духом старух».

Суть истории Макбейна сводилась к следующему. Владея колдовским ремеслом и зная много заклинаний и магических обрядов, рассказать о коих он на суде твердо отказался – ибо сама их простота могла побудить других воспользоваться ими, – заручился услугами странного духа-фамильяра. Таинственная сила признавала его хозяином, но подчинялась ему только в одном – когда требовалось кого-нибудь убить: больше дух ничего не умел. У Макбейна имелось двое родственников: один – враг, а другой – бывший друг. Таинственная сила, угадав его сокровенное желание, расправилась с ними: оба погибли жестокой смертью при странных, необъяснимых обстоятельствах.

Фамильяр Макбейна постепенно овладевал и им самим и вскоре из преданного слуги превратился в диктатора, поработив его разум и душу. Теперь маг был его собственностью, и он никому не позволял близ него находиться. Дух умерщвлял любое домашнее животное, взятое магом под опеку. Даже люди, любимые и уважаемые им, то и дело попадали под удар рока. Макбейн утрачивал всякую связь с обществом, страшился заводить новых знакомых. Демон, живший при нем, требовал новых жертв через определенные промежутки времени.

На суде был задан вопрос: как колдун узнавал о новых требованиях дьявольской силы? Макбейн отвечал, что он сам их внутренне чувствовал. Как выглядел демон? Первое время он был невидимым, порой Макбейн ощущал его присутствие, а иногда тот принимал звероподобную форму – нечто среднее между человеком и огромным черным котом с очень сильными и развитыми клыками, какие бывают у крупных хищников.

Из старинной рукописи я также узнал о причине, побудившей Макбейна добровольно признаться в колдовстве, предав себя в руки правосудия. Он поведал, что недавно женился на женщине, нежно любимой им уже несколько лет. Они были очень счастливы, покуда Макбейн не почувствовал, что затаившаяся до поры нечистая сила начинает требовать очередную жертву. Какую – он знал точно…

На вопрос суда, понимает ли он, что последует за его признанием, колдун ответил, что поступает обдуманно и готов умереть любой мучительной смертью: уж лучше так, чем влачить жалкое существование в изоляции и страхе.

Суд постановил отправить Макбейна в тюрьму и на следующее утро публично его казнить. Когда утром тюремщик открыл камеру, то увидел мертвого Макбейна, лежащего на каменном полу. Его горло было разорвано от уха до уха, а металлические запоры на толстых тюремных решетках разломаны. Инквизиционный суд пришел к выводу, что все, в чем пред лицом Бога признался Александр Макбейн, – правда.

Прочитав рукопись, я аккуратно положил ее на стол и посмотрел на своего приятеля. Послышались мощнейшие раскаты грома, и яркая молния блеснула за окном.

– Теперь ты знаешь все, – сказал Макбейн бесцветным голосом. – Да, я очень сглупил, воспользовавшись темным наследием моих родственников против старого гнуса Дункана. Думал, все сделаю правильно, пронесет… Но нет, участь ровно та же, как понимаешь. Я взял на себя слишком многое, и вот пришел час платить по счетам. Хорошо, что тебя это совсем не коснется. Я всегда был к тебе очень привязан и любил больше, чем Стэндиша. Возможно, его и впрямь задрал тигр, я не знаю… Но мне его жаль. Но ты… знай, ты в безопасности! Настал мой черед, и сегодня все случится. Я думал, что фамильяр убьет меня вчера, но…

Молния с оглушительным треском ударила рядом с окном и заглушила его голос.

– Макбейн! – закричал я и вскочил со стула. – Не говори так! Я не знаю, правда это или дурной сон, но ты не должен умирать! Ведь я же сумел спастись вчера вечером! Я помогу тебе. Главное – не опускать руки заранее!

Макбейн печально покачал головой.

– Прислушайся, – тихо сказал он и указал рукой на дверь.

Сквозь шум ветра и барабанную дробь дождя я услышал тихое, осторожное, но весьма настойчивое царапанье.

– Открой дверь, Элиот, – молвил Макбейн почти спокойно. – Эта тварь должна была за мной прийти, и вот она уже на пороге. Наверное, чем скорее все произойдет, тем лучше. Спускайся вниз и жди там. Это малоприятное зрелище.

Не слушая его слова, я подбежал к двери, закрыл замок на четыре оборота, задвинул щеколду. За дверью – тихо: ни царапанья, ни лязганья зубов, ни сиплого дыхания зверя.

– Бесполезно, – гнул свое Макбейн. – Тебе удалось от нее спастись, но мне не помочь. Все произойдет сегодня…

Пока он говорил, вокруг башни пронесся порыв ветра, и за его воем я расслышал – или это мне только почудилось? – долгое, не сулящее ничего хорошего завывание существа, пребывавшего, если чувства мне не лгали, в опасной близости от нас.

На несколько мгновений воцарилась тишина, и тут молния с треском ударила рядом с башней. Огромная сосна, раздробленная ее силой, обрушилась аккурат на окно, и ее крона врезалась в комнату, выламывая железные прутья, как гнилые палки. Осенний ветер погасил лампу, но в темноте, среди раскатов грома, я почувствовал, как что-то мощным прыжком пронеслось мимо меня. В следующий момент более слабая вспышка осветила мне жуткую картину – всего на мгновение, но и этого хватило, чтобы оттиснуть образ в моей памяти.

Макбейн стоял прямо, скрестив руки на груди, спокойно глядя вперед и вверх, а перед ним, готовясь к прыжку, вздыбилась черная масса с кроваво-красными горящими глазами, теми самыми, что смотрели на меня прошлой ночью. Вот что успел я увидеть – а затем мир превратился в одно ослепляющее пламя, в один раздирающий грохот вокруг меня, и я упал – ошеломленный и без чувств.

Когда же я пришел в себя, серые отблески рассвета тускло освещали башню, а за окном, почерневшим и разбитым, пели птицы. Когда я открыл глаза, мой взгляд упал на что-то лежащее в центре комнаты. Это было тело Макбейна. Я подполз к нему и заглянул в мертвое лицо. На нем не было ни раны, ни отметины, и даже показалось, что на губах теплится слабая улыбка. У ног моего друга покоилась небольшая горка из голубовато-серого пепла.

Перевод с английского Григория Шокина

Уилфред Бланш Толман

Уилфред Бланш Толман (1904–1986) встретил Лавкрафта в Нью-Йорке в 1925 году. Перед их встречей он послал Лавкрафту копию своего сборника стихов «Клуассон», опубликованного самостоятельно, когда Толман был студентом Университета Брауна. В следующем году Лавкрафт отредактировал короткий рассказ «Пара черных бутылей» для своего нового друга и корреспондента; очевидно, его главный вклад заключался в переводе диалогов жителей Даалбергена на «голландский», наречие, очень похожее на сельский диалект новоанглийской «Страны Лавкрафта». Толману, возможно, не так уж и понравилась редактура, но он оставил ее в силе, и историю напечатали в журнале Weird Tales в 1927 году. Намного позже (в 1973-м) Толман опубликовал мемуары под названием «Нормальный Лавкрафт» (наверное, с учетом ряда современных трендов, стоило бы перевести это как «Лавкрафт нормального человека»). Что подразумевалось под такой акцентуацией, не вполне очевидно, ибо, как показывает не один свидетель времени, «Затворник из Провиденса» никаким затворником, собственно, не был – и вообще отличался добрым, здравомыслящим нравом, хорошим чувством юмора и активной лидерской позицией в целом ряде сообществ любительской журналистики.

Как и Лавкрафт, Толман интересовался краеведением, особенно историей своих голландских предков. Неудивительно, что место действия «Пары черных бутылей» – район юго-восточного Нью-Йорка и северо-восточного Нью-Джерси, населенный голландскими колонистами. Этот рассказ с легкой руки Августа Дерлетта принято считать «почти полностью лавкрафтовским», но это совсем не так: очевидно, он «почти целиком толмановский». Он куда более приземленный, опирается на христианский страх перед адскими силами и бродячими в ночи неупокоенными мертвецами, в нем нет зловещих эмиссаров иных миров… и это прекрасно, ведь история сама по себе, пускай и немного старомодная (как и все рассказы в этой книге), все еще достаточно самобытна.

Пара черных бутылей

Далеко не все жители Дальбергена, что еще цепляются корнями за унылую деревушку в глуши гор Рамапо[28], верят в то, что дядюшка мой, старый священник Вандерхуф, взаправду отдал Богу душу. Иные склонны полагать, будто он завис где-то между раем и преисподней во исполнение проклятия старого пономаря. Не будь воля злобного колдуна на другой исход, пастор Вандерхуф по-прежнему читал бы свои отстраненные проповеди в потемневшей от времени церкви, что приютилась за болотистым пустырем.

После всего, что со мной случилось в Дальбергене, я почти готов разделить мнение тамошних жителей. Я тоже не уверен в том, что мой дядя умер, зато я совершенно точно знаю, что его нет и среди живых. То, что в свое время он был погребен старым пономарем, не подлежит никакому сомнению, но сегодня его тела нет и в могиле. И когда я пишу эти строки, я не могу избавиться от ощущения, что именно он, стоя за моей спиной, заставляет меня поведать всю правду о странных событиях, случившихся в Дальбергене много лет тому назад.

Я прибыл в Дальберген четвертого октября по приглашению одного из местных прихожан. Отправитель письма сообщал, что мой дядя скончался и я, будучи единственным живым родственником, могу вступить во владение его небольшим имением. Прибыв в глушь после череды утомительных пересадок с одной железнодорожной ветки на другую, первым делом я поспешил в бакалейную лавку Марка Хайнца, отправителя письма. Заведя меня в одно из пыльных подсобных помещений, он поведал мне загадочную историю, связанную со смертью отца Вандерхуфа.

– Держи ухо востро, юноша, – сказал мне Хайнц, – если будешь иметь дело со старым пономарем Авелем Фостером. Он вступил в сговор с дьяволом, это всем известно. Недели две тому назад Сэм Праер, проходя мимо старого кладбища, слышал, как он разговаривает там с мертвецами. Нечистое это дело – болтать с мертвецами, а Сэм к тому же клянется, что пономарю отвечал какой-то голос, такой низкий, приглушенный, как будто доносился из-под земли. А еще его видели у могилы отца Слотта – той, что возле церковной ограды; видели, как он воздевал руки и обращался к мшистому надгробию, как будто это был сам старина Слотт собственной персоной.

Старый Фостер, поведал мне Хайнц, появился в Дальбергене лет десять тому назад, и Вандерхуф тут же препоручил ему заботу о затхлой каменной церквушке, куда ходило молиться большинство окрестных прихожан. Новый пономарь пришелся по вкусу, пожалуй, одному Вандерхуфу – остальным же само его присутствие внушало какой-то необъяснимый страх. В часы церковной службы его нередко можно было видеть стоящим у входа в храм, и тогда мужчины холодно отвечали на его поклон, а женщины торопились пройти мимо, подбирая края своих юбок, как будто боялись его задеть. В будние дни пономарь косил траву на кладбище и поливал цветы вокруг могил, то и дело напевая и бормоча себе под нос. И мало от кого ускользало, с каким особенным тщанием он ухаживает за могилой преподобного Гильяма Слотта, первого пастора здешней церкви, построенной в 1701 году.

С тех пор как Фостер прижился на новом месте, дела в деревушке пошли хуже некуда. Все началось с закрытия железного рудника, где работало большинство сельских мужчин. Неисчерпаемая, казалось бы, жила внезапно иссякла, и многие из рабочих подались в более благополучные края, а те, у кого были крупные земельные наделы в окрестностях, занялись фермерством и в поте лица добывали свой хлеб, обрабатывая сухую каменистую почву. Потом начались нелады в церкви. По деревне поползли слухи, что преподобный Йоханнес Вандерхуф заключил сделку с дьяволом и теперь проповедует слово сатанинское в божьем храме. Его проповеди стали какими-то чудны́ми и заумными, в них зазвучали зловещие нотки, и простодушные обыватели никак не могли взять в толк, что скрывается за всем этим. Вандерхуф говорил им о вещах, лежащих далеко за пределами прошлых веков суеверий и страха, он переносил их в сферы, где властвуют ужасные невидимые духи, населял их воображение легионами кровожадных вампиров, бродящих по ночам в поисках жертв. Число прихожан редело с каждым днем, но все попытки дьяконов и старост уговорами заставить Вандерхуфа сменить тему проповедей не возымели ни малейшего успеха. На словах обещая исправиться, старик упорно гнул свою линию: похоже, он уже не мог противиться некой высшей силе, что принуждала его к беспрекословному исполнению своей воли.

Высокорослый и физически крепкий, Йоханнес Вандерхуф был человеком робким и слабохарактерным, однако же на этот раз проявил необычайное упорство, как ни в чем не бывало продолжая проповедовать всякую чертовщину. Дело дошло до того, что одна лишь жалкая горстка фанатиков веры по-прежнему исправно посещала воскресную службу. Скудный деревенский бюджет не позволял пригласить нового пастора, и настал момент, когда местных жителей стало невозможно заставить хотя бы приблизиться к церкви или примыкавшему к ней дому священника. Всех удерживал страх перед теми бесплотными духами смерти, что породнились, если судить по множеству дурных знамений, с пастором Вандерхуфом.

Мой дядя, как поведал мне Марк Хайнц, жил в доме при церкви, поскольку ни у кого не хватало смелости сказать ему, чтобы он оттуда съехал. Он перестал появляться на людях, но по ночам в его доме светились окна, а временами бывала освещена и церковь. По деревне ходили слухи, что Вандерхуф продолжает регулярно читать свои воскресные проповеди, нимало не смущаясь тем фактом, что его больше никто не слушает. Один только старый пономарь, занимавший подвальное помещение церкви, еще поддерживал с ним отношения и раз в неделю ходил за продуктами в ту часть деревни, где раньше находились торговые ряды. Теперь он уже не гнул спину перед каждым встречным, напротив, на лице его появилось плохо скрываемое выражение лютой ненависти. Он не вступал в разговоры ни с кем из жителей – кроме разве что тех, у кого закупал продовольствие, – а когда ковылял по горбатой мостовой, опираясь на сучковатую палку, то метал во все стороны злобные взгляды. Все, кому случалось оказаться рядом с этим седым, согбенным годами старцем, испытывали необыкновенно тягостное чувство, настолько ощутимой была заключенная в нем злая сила, под влиянием которой Вандерхуф, как твердили деревенские жители, перешел в услужение к дьяволу. Теперь уже ни один из жителей Дальбергена не сомневался в том, что именно в Авеле Фостере кроется корень всех бед, – и ни один из них не смел заявить об этом публично. Его имя, равно как и имя Вандерхуфа, вообще не упоминалось вслух.

Всякий раз, когда заходила речь о церкви на болоте, собеседники невольно переходили на шепот, а если дело происходило ночью, поминутно оборачивались, словно желая проверить, не подслушивает ли их какой-нибудь подкравшийся из темноты злой дух.

Церковный двор содержался в таком же образцовом порядке, как и в былые времена, когда церковь была действующей. За цветами вокруг могил осуществлялся столь же тщательный уход: старый пономарь выполнял свою работу так добросовестно, будто ему за нее по-прежнему платили. А те немногие смельчаки, что решались подойти поближе, уверяли, что он продолжает вести свою нескончаемую беседу с Сатаной и злыми духами, притаившимися по ту сторону кладбищенской стены.

Однажды утром, продолжал Хайнц, люди видели, как Фостер роет могилу, выбрав для нее то место, куда незадолго до захода солнца за гору и погружения деревни в сумерки падает тень от колокольни. Спустя какое-то время раздался погребальный набат – и колокол, уже несколько месяцев безмолвствовавший, звонил не переставая в течение получаса. А на закате Фостер показался из дома священника, катя перед собой установленный на тачке гроб. Его он опустил в свежевырытую могилу и засыпал землей.

Пономарь объявился в деревне на следующее утро, немного раньше того урочного дня, когда обычно ходил за продуктами. На этот раз он был в самом что ни на есть прекрасном расположении духа и, упредив возможные расспросы, поведал о том, что Вандерхуф накануне вечером скончался и что он похоронил его возле церковной ограды по соседству с отцом Слоттом. Рассказывая, он то и дело усмехался и довольно потирал руки, даже не пытаясь скрыть своей неуместной и непонятной радости по поводу кончины Вандерхуфа. Жители деревни ощущали себя рядом с ним еще неуютнее, чем прежде, и по возможности обходили его стороной. Теперь, когда Вандерхуфа не стало, любой из них мог оказаться очередной жертвой старого пономаря, творившего свои нечистые дела в церкви по ту сторону торфяника. Бормоча себе под нос на каком-то странном, никому не известном наречии, Фостер покинул деревню и вернулся к себе на болото.

В один из последовавших дней Хайнц вспомнил, что отец Вандерхуф как-то раз упоминал меня в качестве своего племянника, и тогда, в надежде на то, что я смогу пролить хоть какой-нибудь свет на тайну последних лет жизни моего дяди, он отправил мне это письмо. Мне, однако, пришлось разочаровать его, заявив, что мне ничего не известно ни о дяде, ни о его прошлом; все, что я слышал о нем от матери, сводилось к тому, что при всей своей недюжинной физической силе он был малодушным и безвольным человеком.

Терпеливо выслушав Хайнца, я убрал ноги со стола и взглянул на часы. Дело шло к вечеру.

– Как далеко отсюда до церкви? – небрежно поинтересовался я. – Я успею обернуться до заката солнца?

– Ты что, молодой человек, спятил? Идти туда в такое время! – Старика аж затрясло; привстав со стула, он выставил вперед свою костлявую руку, словно желая преградить мне путь. – Дураком надо быть, чтоб только решиться!..

Я только посмеялся над его нелепыми страхами и продолжал настаивать на своем: будь что будет, а я непременно должен повидать старого пономаря сегодня же вечером, чтобы как можно скорее покончить с этим делом. Как образованный человек, я не мог всерьез относиться к продиктованным суевериями домыслам невежественных селян. Все, о чем я только что узнал, представлялось мне рядом не связанных между собой событий, и только невежество да, пожалуй, еще болезненное воображение заставили дальбергенцев усматривать в них причину свалившихся на деревню невзгод. Лично я не испытывал ни малейшего страха. Убедившись в том, что я не собираюсь менять своего решения и намерен засветло добраться до дядюшкиного дома, Хайнц проводил меня до ворот и с явной неохотой дал все необходимые пояснения; при этом он не переставая умолял меня остаться. На прощание он долго и горячо тряс мне руку, как будто провожал в последний путь.

– Смотри, будь осторожен с этим старым чертом Фостером, слышишь? – предупреждал он меня снова и снова. – Я б ни за какие коврижки не согласился очутиться рядом с ним после наступления темноты. Так-то, сэр!

И он вернулся в свою лавку, укоризненно покачивая головой, а я зашагал по дороге, ведущей на окраину деревни.

Не прошло и двух минут, как я увидел то самое болото, упомянутое Хайнцем. Дорога, обнесенная выбеленной известкой изгородью, тянулась через обширный торфяник; тут и там виднелись островки низкорослых деревьев и кустов, наполовину погруженных в вязкую темную жижу. В воздухе стоял запах гнили и тлена; несмотря на сухую погоду, над этим гиблым местом курились тонкие струйки испарений.

Перейдя через торфяник, я последовал указаниям Хайнца и свернул влево на тропинку, отходившую под прямым углом от основной дороги. Невдалеке я разглядел несколько домов, скорее походивших на сараи. Последнее обстоятельство указывало на крайнюю степень нищеты их хозяев. На этом участке пути над тропинкой низко нависали ветви гигантских ив, почти полностью преграждая доступ солнечному свету. Тошнотворный запах болотных миазмов преследовал меня и здесь; было холодно и сыро. Я ускорил шаг, чтобы как можно скорее миновать этот мрачный коридор.

Наконец я вышел на открытую местность. Солнце, висевшее сейчас красным шаром на гребне горы, начало опускаться все ниже, и на некотором расстоянии впереди меня, купаясь в его кровавом сиянии, стояла одинокая церковь. От ее вида мне стало не по себе; невольно вспомнились слова Хайнца о том чувстве страха и тревоги, что заставляло весь Дальберген обходить дом Божий стороной. Приземистая каменная церквушка с низенькой колокольней казалась неким идолом, коему поклонялись окрестные надгробия со сводчатыми верхами, напоминавшими плечи стоящих на коленях людей, а грязно-серая громада дома священника нависала надо всем этим ансамблем неким овеществленным демоном, призванным сюда.

Пораженный увиденным, я невольно замедлил шаг. Солнце стремительно садилось за гору. Становилось по-настоящему зябко. Я поднял воротник пальто и зашагал быстрей. Когда я снова поднял голову, в глаза мне бросился какой-то неясный предмет, белевший на фоне церковной ограды. Приглядевшись, я увидел, что это был новый деревянный крест, возвышавшийся над свежим могильным холмом. Это неожиданное открытие разбудило задремавшее было во мне чувство тревоги. Интуиция подсказала мне, что это и есть могила моего дяди, но в ней было нечто такое, что резко отличало ее от остальных могил. Она не казалась мертвой. Напротив, благодаря каким-то неуловимым признакам она производила впечатление живой, если только это слово вообще может быть применено по отношению к могиле. Подойдя ближе, я увидел, что рядом с ней находится еще одно захоронение – по виду очень старое, с покосившимся памятником. «Наверное, это могила отца Слотта», – решил я, вспомнив рассказ Хайнца.

Вся округа словно вымерла. Уже смеркалось, когда я взошел на невысокий пригорок, где стоял дом священника, и постучал в дверь. Никто не откликнулся. Тогда я обошел дом кругом, заглядывая во все окна. Похоже, он был пуст.

Едва солнце скрылось за грядой угрюмых гор, наступила кромешная тьма. На расстоянии нескольких футов уже не было видно ни зги. Пробираясь почти на ощупь, я завернул за угол и остановился, соображая, что делать дальше.

Стояла гнетущая тишина: ни шума ветра, ни привычных звуков, издаваемых ночными животными. Во мне воскресли все прежние опасения и страхи. Мне почудилось, будто воздух вновь наполнился тошнотворными миазмами тления; из-за них было почти невозможно дышать. «Куда же мог запропаститься старый пономарь?» – спрашивал я себя уже, наверное, в сотый раз.

Я постоял немного, боясь шелохнуться и ожидая, что из темноты вот-вот покажется какой-нибудь ужасный призрак, а потом случайно взглянул вверх, на колокольню, и заметил там два ярко освещенных окна. Мне вспомнились слова Хайнца о том, что Фостер живет в подвальном помещении церкви. Осторожно, чтобы не оступиться, я приблизился к боковому входу в храм и увидел, что дверь приотворена.

Изнутри на меня дохнуло сыростью и гнилью. Все, чего бы я тут ни коснулся, было покрыто холодной, липкой слизью. Я зажег спичку и принялся осматривать помещение, отыскивая глазами дверь на лестницу, ведущую в колокольню, – и тут застыл как вкопанный.

Откуда-то сверху до меня донеслись слова грубой и непристойной песни, пропетые гортанным, охрипшим от запоя голосом. Спичка, догорая, обожгла мне пальцы, и я уронил ее на пол. В ту же секунду я увидел на противоположной стене две крошечные горящие точки, а чуть наискосок под ними – дверь, очерченную по контуру просачивавшимся изнутри светом. Пение оборвалось так же внезапно, как началось, после чего снова воцарилась полная тишина. Мое сердце билось как молот; кровь бешено стучала в висках. Если бы меня не пригвоздило к месту страхом, я бы убежал не раздумывая.

От волнения забыв про спички, я на ощупь пробрался меж рядами скамей и приблизился к двери. Мне показалось, будто все происходит во сне. Я действовал почти бессознательно.

Повернув ручку, я обнаружил, что дверь заперта. На мой стук никто не отозвался. Нащупав дверные петли, я вынул из них оси и вынул дверь из проема. Моему взору предстал круто уходящий вверх ряд ступеней, озаренных тусклым светом. В воздухе стоял одуряющий запах виски. Теперь я отчетливо слышал: кто-то шевелится в комнате наверху.

Собравшись с духом, я негромко поприветствовал того, кто бы там ни находился. Услышав в ответ – или мне это только показалось? – какой-то стон, я осторожно поднялся по лестнице на колокольню.

Мое первое впечатление от того, что я увидел в этом богом покинутом месте, было просто ошеломляющим. По всему пространству крошечной комнатушки были разбросаны пыльные потрепанные книги и манускрипты – судя по виду, невообразимо древние. На полках, достававших до потолка, стояли стеклянные банки и бутыли с мерзким содержимым: заспиртованными змеями, жабами, крысами. Толстый слой пыли, плесени и паутины лежал на всех предметах. За столом в центре комнаты, перед зажженной свечой, недопитой бутылкой виски и стаканом, неподвижно сидел человек с худым, изрезанным морщинами лицом и безумным невидящим взором. Я сразу признал в нем Авеля Фостера, старика-пономаря. Он не шелохнулся и не издал ни звука, когда я осторожно, робко подошел к столу.

– Мистер Фостер? – спросил я и тут же вздрогнул, испугавшись собственного голоса, отдавшегося гулким эхом под сводами тесной комнатушки. Ответа не последовало; сидящий за столом даже не пошевелился. Я решил, что он мертвецки пьян, и обогнул стол, чтобы привести его в чувство.

Едва я коснулся рукой плеча этого чудно́го старикана, как он вскочил со стула, словно его окатили кипятком. Его глаза, храня прежнее бездумное выражение, уставились прямо на меня. Всплеснув руками, будто крыльями, он подался назад.

– Нет! – завопил он. – Нет! Не прикасайся ко мне! Сгинь! Сгинь!

По старику было видно, что он не только сильно пьян, но и охвачен страхом. Стараясь говорить как можно спокойнее, я поведал ему о себе и о цели своего визита. Речь, похоже, убедила его в том, что я не собираюсь причинить ему никакого вреда. Он как-то сразу обмяк и безвольно рухнул обратно на стул.

– Я думал, что это он, – бормотал старик. – Я решил, что он пришел за ней. Он все пытается выбраться оттуда – пытается с того самого дня, как я положил его туда.

Старик снова закричал, судорожно вцепившись в подлокотники:

– Может быть, он уже выбрался! Может быть, он уже здесь!

Я невольно обернулся, почти ожидая увидеть чью-нибудь тень, восходящую сюда, к нам, по лестнице.

– Здесь? Но кто? – спросил я.

– Вандерхуф! – завизжал старик. – Крест на его могиле падает каждую ночь. К утру вся земля разрыта, и с каждым днем ее становится все труднее утрамбовывать. Скоро он вылезет, и тогда я ничего не смогу с ним поделать!

Силой заставив его сесть, я устроился рядом на ящике. Старика трясло, с уголков его рта слетала пена. Сам я ощущал то гнетущее, тревожное чувство, что мне описывал Хайнц, когда рассказывал о старом пономаре. Действительно, от этого типа веяло какой-то жутью! Между тем он как будто несколько успокоился и, уронив голову на грудь, беззвучно шевелил губами.

Я тихонько встал и распахнул окно, чтобы выветрился запах виски и мертвечины в склянках. При бледном свете луны, только сейчас взошедшей на небосводе, я мог отчетливо различать предметы, находившиеся внизу. С того места, где я стоял, могила отца Вандерхуфа была видна как на ладони, и, посмотрев на нее, я не поверил своим глазам. Крест на могиле накренился! Но ведь всего какой-нибудь час назад он стоял прямо! Меня снова обуял страх. Я поспешно отвернулся. Фостер наблюдал за мной со своего стула. Его взгляд стал более осмысленным, чем прежде.

– Так, значит, вы и есть племянник Вандерхуфа? – прогнусавил он. – В таком случае вы, вероятно, все знаете. Он вернется за мной – и очень скоро, это уж как пить дать. Вернется, как только сумеет выбраться из своей могилы. Да что там говорить, вы и так все знаете.

Похоже, что страх покинул его и он смирился перед лицом той жуткой участи, что могла настигнуть его с минуты на минуту. Снова уронив голову на грудь, он продолжал бубнить, гнусаво и монотонно:

– Видели все эти книги и бумаги? Ну вот, а в свое время они принадлежали отцу Слотту – тому самому, что когда-то здесь жил. Там все про магию, черную магию. Старина Слотт знал ее еще до того, как приехал в эту страну. Там, откуда он приехал, за такие знания сжигали на костре и варили в кипящей смоле. А старый Слотт хотя и знал, да помалкивал. Эх, много воды утекло с тех пор! По утрам он проповедовал в церкви, а потом поднимался сюда и читал свои книжки, доставал из банок всю эту дохлятину и произносил магические заклинания и все прочее, но он, не будь дурак, умел держать язык за зубами. Да, сэр, умел, и очень здорово. Ни одна живая душа об этом не знала, кроме старого Слотта да меня грешного.

– Вас? – воскликнул я, подавшись к нему через стол.

– Да, меня, после того как я все это изучил. – Лицо старика приняло лукавое выражение. – Я обнаружил весь этот хлам, когда устроился сюда пономарем. Все свободное время я посвящал чтению и вскоре уже знал все, что нужно.

Я слушал старика как завороженный. Он рассказал мне про то, как заучивал труднейшие демонологические формулы, чтобы посредством заклинаний насылать порчу на людей. Он совершал чудовищные тайные обряды согласно духу и букве своего дьявольского вероучения и навлекал страшные проклятия на городок и его обитателей. В ослеплении своем он пытался подчинить себе и церковь, но воля Божья оказалась могущественнее его чар. Тогда старик решил сыграть на слабоволии Вандерхуфа и силой внушения заставил того проповедовать непонятные и страшные вещи, вселявшие ужас в невинные души простого деревенского люда. В часы, когда Вандерхуф читал внизу свою проповедь, он сидел в этой самой комнате, устроившись у тыльной стороны полотна с изображением искушения Христа, занимавшим заднюю стену храма, и глядел на Вандерхуфа в упор через отверстия, проделанные на месте очей Сатаны. Прихожане, до смерти напуганные творящимися в их уютной округе делами, вскоре перестали посещать службу, и Фостер получил возможность делать с церковью и священником все, что хотел.

– И что же вы с ним сделали? – шепотом спросил я, улучив момент, когда пономарь сделал передышку в своей исповеди. Тот отвратительно захихикал, откинув голову назад в пьяном восторге.

– Я забрал у него душу! – Голос старика прозвучал как вой и поверг меня в трепет. – Я забрал у него душу и поместил ее в бутыль, в небольшую бутыль из черного стекла! А потом зарыл его тело в землю! Но без души Вандерхуф не может попасть ни в ад, ни в рай. А посему он должен прийти за ней. Он пытается выбраться из могилы. Я слышу, как он возится там, в земле, – о, он такой сильный!

По мере того как старик вел свой рассказ, я все больше убеждался в том, что он, скорее всего, говорит правду, а не просто болтает спьяну всякий вздор. Между повествованием пономаря и тем, что рассказал мне Хайнц, не было никаких расхождений. Постепенно во мне нарастало чувство страха. А когда этот чертов колдун разразился демоническим хохотом, у меня возникло неудержимое желание броситься сломя голову вниз по лестнице и скорее покинуть это проклятое место. Чтобы успокоить нервы, я встал и подошел к окну. Но боже! Что я там увидел!

Крест на могиле Вандерхуфа с тех пор, как я глядел на него в прошлый раз, зримо накренился! Теперь он стоял под углом в сорок пять градусов.

– А что, если выкопать Вандерхуфа и вернуть ему душу? – спросил я, едва дыша и чувствуя, что необходимо срочно что-то предпринять.

Старик в ужасе вскочил со стула.

– Нет! Нет! – завопил он. – Ни в коем случае! Он убьет меня! Я забыл эту чертову формулу, и если он выберется из могилы, то будет жить! Жить без души! И тогда он убьет нас обоих!

– Где бутыль с его душой? – спросил я, угрожающе надвигаясь на него. Мне казалось, что вот-вот должно произойти нечто ужасное и только я могу этому помешать.

– Так я тебе и сказал! – Фостер оскалился, пятясь в угол комнаты, и мне померещилось, что глаза его горят странным огнем. – Эй, не притрагивайся ко мне, слышишь? Иначе ты об этом пожалеешь!

Я ступил вперед и тут же увидел на колченогой табуретке за его спиной пару черных бутылей. Низким, заунывным голосом Фостер пробормотал что-то нечленораздельное, и в ту же секунду у меня потемнело в глазах. Я почувствовал, как нечто находившееся у меня внутри рвется наружу, пытаясь пролезть через горло. У меня подгибались колени.

Шатаясь, я подступил к пономарю и, схватив его за горло, потянулся свободной рукой к стеклянным сосудам на табуретке. Продолжая отступать к стене, старик зацепил ее ногой, и бутыли повалились на пол. Я успел подхватить лишь один сосуд – второй раскололся, на полу вспыхнуло голубое пламя; запах серы распространился по комнате. Над кучкой битого стекла поднялся белый дымок и, свернувшись в кольцо, истаял в воздухе.

– Будь ты проклят, пес! – донеслось откуда-то издалека. Фостер, отпущенный мной в тот самый момент, когда разбилась бутыль, прильнул к стене и теперь показался мне уж слишком маленьким и слишком старым. Лик его постепенно принимал темно-зеленоватый, мшистый оттенок.

– Будь же ты проклят! – прозвучало снова, на этот раз так близко, что мне показалось, будто слова эти сорвались с губ Фостера. – Теперь мне конец… ведь в том сосуде была моя душа! Отец Слотт забрал ее у меня двести лет тому назад!

Старик медленно оседал на пол, вперившись в меня ненавидящим взором. Глаза его быстро тускнели. Цвет кожи из белого стал черным, а потом желтым. Я с ужасом наблюдал, как его тело превращается в бесформенную массу, а одежда вяло обвисает беспорядочными складками.

Вдруг я почувствовал, что бутыль в моей руке стала гораздо теплее, чем ранее. Метнув на нее испуганный взгляд, я, изумившись, увидал: сосуд в руке испускает слабое свечение. Оцепенев от страха, я осторожно поставил бутыль на стол и отступил назад, не сводя с нее глаз. Свечение усиливалось, и, когда оно достигло нестерпимой яркости, я явственно расслышал в воцарившейся тишине шум осыпающейся почвы. Тяжело и часто дыша, я бросился к окну и увидел, что крест на могиле Вандерхуфа лежит плашмя.

И когда снова раздался звук осыпающейся земли, я, не помня себя от страха, ринулся вниз по ступенькам и выбежал на свежий воздух. То и дело спотыкаясь о неровности почвы, падая и снова поднимаясь, я гнал, не переводя дух, подхлестываемый смертельным страхом. Едва я успел добежать до входа в мрачный тоннель под сводом гигантских ив, как сзади раздался дикий грохот. Я обернулся и посмотрел в сторону церкви: на ее стене, залитой лунным светом, отчетливо вырисовывалась огромная черная тень. По ее движениям можно было наблюдать, как тот, кто ее отбрасывает, выбирается из могилы моего дяди и ковыляет по направлению к входу в храм.

На другое утро, прибежав в лавку Хайнца, я поведал о случившемся группе местных жителей. Во время моего рассказа они обменивались насмешливыми взглядами, но стоило мне предложить им сходить со мной в церковь на болоте, как они под разными предлогами отказались. Не то чтобы они поверили моему рассказу – нет, просто не хотели напрасно рисковать. Тогда я заявил, что пойду один, хотя, по правде говоря, мне это нисколько не улыбалось.

Едва я успел выйти из лавки, как какой-то седобородый старец догнал меня и ухватил за руку.

– Пойду-ка я с тобой, юноша, – сказал он. – Мой отец, помнится, рассказывал мне про старого Слотта. Странный он был человек, хочу заметить, но Вандерхуф – и того страннее.

Придя на место, мы увидели, что могила Вандерхуфа пуста. Конечно, ее могли разрыть воры, подумали мы, и все же… Сосуда, оставленного мною на столе в колокольне, уже не было, хотя осколки второго по-прежнему валялись на полу. А на бесформенной куче желтого праха и тряпья, что некогда являлась Авелем Фостером, отпечатались следы чьих-то огромных ступней.

Мельком и выборочно просмотрев книги и рукописи, разложенные в колокольне, мы снесли их вниз и предали огню как богохульные и кощунственные. При помощи лопат, что сыскались в церковном подвале, мы засыпали могилу Йоханнеса Вандерхуфа, а затем, после толики раздумья, уложили в костер и нечестивый крест.

Но и по сей день окрестные старухи рассказывают: в лунные ночи ходит по кладбищу неприкаянная огромная тень, сжимая в руке бутыль… и словно что-то разыскивая.

Перевод с английского Григория Шокина

Клиффорд Мартин Эдди

К. М. Эдди-младший (1896–1967) – еще один «подлинный» друг Лавкрафта. Впервые списались эти двое еще в 1918 году, а встретились вживую – в августе 1923 года; матери обоих писателей были активистками суфражистского движения. Жена Эдди Мюриэл печатала многие рукописи Лавкрафта, и тот частенько читал рассказы паре вслух. Эдди восторгался фантастическими концепциями своего друга – но, собственно, к сверхъестественному его тянуло всегда: согласно воспоминаниям Мюриэл, «Клиффа с юности интересовала идея параллельных миров, где жизнь, протекая на другом уровне – астральном или каком-либо еще, – была бы похожа на земную… но существовала бы в ином аспекте, в другом хронотопе. Его также увлекали темы телепортации, вампиризма, призраков и необъяснимых явлений… Он часами просиживал в библиотеке, исследуя необычное, уникальное, причудливое». Изданный в 1924 году рассказ «Любимые мертвецы» – пожалуй, одно из первейших произведений, всецело опирающихся на тему мировоззрения маньяка-убийцы, – умудрился даже наделать шуму: майско-июньско-июльский выпуск Weird Tales кое-где был изъят из продажи, ибо слишком чувствительные читатели слишком уж много на него жаловались: история оказалась для них чересчур шокирующей (в общем-то, и сейчас она способна впечатлить). Август Дерлетт счел вклад Лавкрафта в рассказы Эдди достаточным, чтобы записать их в «коллаборации», хотя мастер, по-видимому, внес в них всего пару-тройку предложений и, возможно, изменил разбивку текста на абзацы. Собственно, тот же «Пепел» – образец незамысловатого pulp fiction той эпохи – в корпусе лавкрафтианских работ смотрится предельно чужеродно, поэтому разумно впервые за всю историю русскоязычных изданий «лавкрафтианцев» выделить Эдди немного персональной славы. В данной книге он представлен тем, что уже известно любому фанату, – и еще одним рассказом, прежде на русский не переводившимся.

Любимые мертвецы

Сейчас середина ночи. До наступления зари за мной придут, а потом запрут в черной клетке, где я буду неопределенно долго чахнуть, в то время как ненасытные желания будут глодать мои внутренности и терзать мое сердце до тех пор, пока я не стану единым целым с мертвецами, которые господствуют надо мной.

Это место – ужасная могила в древнем склепе; доской, на которой я пишу, служит кусок таблички, упавшей и источенной неумолимым течением веков. Единственным источником света являются звезды и, время от времени, узкий серп луны, хотя я могу видеть так ясно, словно снаружи полдень. Вокруг меня, подобно похоронным часовым, охраняющим пришедшие в запустение гробницы, лежат ветхие обломки табличек, наполовину покрытые отвратительными массами гниющей травы. На фоне сумеречного неба ярко вырисовывается высокий торжественный монумент с сужающейся кверху изящной капителью, похожей на призрачный хвост какой-то фантастической лошади.

В разреженном воздухе витают зловоние грибов и тлетворный запах сырой глинистой земли, но мне они кажутся ароматами Элизиума. Везде царит спокойствие – ужасающее спокойствие, и напряженная тишина сулит знаменательные события и страшные вещи. Тот, кто сумел бы проникнуть в мое обиталище, обнаружил бы здесь своеобразный город потрескавшихся костей и разложившейся плоти. Их близость дарует моей душе экстатический холод, ускоряя течение крови в моих венах и заставляя трепетать мое слабеющее сердце в исступленном веселье… Ибо существование смерти – жизнь для меня!

Мое раннее детство было полно одной долгой, банальной и монотонной апатии. Я был аскетичным, хилым, до крайности бледным и склонным к погружению в продолжительные мрачные раздумья ребенком. Нормальные, здоровые сверстники всегда избегали меня. Они прозвали меня «старым» брюзгой, поскольку меня не влекли шумные примитивные игры, в которых у меня к тому же не было сил принимать участие, даже если бы я хотел.

Как и во всех маленьких городках, некоторые люди в Фенхэме отличались весьма ядовитым языком. Их вредоносные измышления довели мой летаргический темперамент до состояния какой-то отвратительной извращенности; сравнивая меня с моими родителями и отмечая огромную разницу, они качали головами в зловещем сомнении. Некоторые из наиболее суеверных людей открыто указывали на меня как на «подкидыша», в то время как другие, кое-что знавшие о моих предках, обращали внимание на расплывчатые и туманные слухи о демоническом существе, сожженном в пламени костра некромантом.

Возможно, живи я в крупном городе, где у меня имелось бы больше возможностей завести друзей, эта ранняя тенденция к изоляции прошла бы. Достигнув юношеского возраста, я стал еще более мрачным, тоскливым и апатичным. Моя жизнь была лишена побудительных мотивов. Казалось, что я заключен в тюрьму своих ощущений, сковавших мое развитие и препятствующих моей деятельности, и это наполняло меня неизъяснимой неудовлетворенностью.

В шестнадцать лет я впервые пришел на похороны. Погребение в Фенхэме было событием важнейшего общественного значения, так как наш городок славился долгожительством своих обитателей. Когда вдобавок покойником была хорошо известная персона, а именно – один из моих дедов, можно было не сомневаться в том, что весь город соберется, чтобы отдать дань уважения его памяти. Но я не испытывал к предстоящей церемонии даже мимолетного интереса. Любое явление, которое лишь начинало меня выводить из моего обыкновенного инертного состояния, представляло угрозу физического и умственного беспокойства.

Поддавшись давлению родителей, пытавшихся убедить меня путем едких замечаний по поводу моего недостаточного сыновнего почтения, я согласился сопровождать их. В похоронах моего деда не было ничего, что выходило бы за рамки обычного, кроме внушительного количества принесенных цветов; но именно они, насколько я помню, стали моими проводниками в торжественных ритуалах во время этого события. Нечто в темных покрывалах, обтягивающих овальный гроб на его пути в мир тени, наряду с бесформенными кучами венков и демонстрацией скорби на лицах некоторых из религиозных горожан, захватило мое внимание, рассеяв прежнюю апатию. Высказав про себя короткие слова благодарности матери, я последовал за процессией вплоть до склепа, где лежали тела других моих предков.

Прежде всего, это место было богато видами смерти. Я рассматривал мертвые лица, застывшие и изборожденные бесконечным числом морщин и не выражавшие ничего, что вызывало бы какую-то особенную печаль. Наоборот, мне показалось, что мои предки были безмерно довольны и покоились в безмятежной удовлетворенности. Я содрогнулся от какого-то странного, пугающего чувства возрастающего веселья. Столь мягко, столь незаметно оно окружало меня, едва ли давая возможность точно определить его наступление. Поскольку мне трудно вспомнить этот удивительный момент, я полагаю, что он настал тогда, когда я бросил первый взгляд на гробницу, чьи еле различимые стены сужались внутрь. Опасное, губительное воздействие, казалось, исходит от этих трупов, привлекших меня своим магнетическим очарованием. Мое собственное тело как будто наполнилось статическим электричеством, и я чувствовал, что оно напряглось помимо моей воли. Мой взор пытался проникнуть под опущенные веки покойников и прочесть хранившееся там тайное послание. Сердце внезапно заколотилось в нечестивом ликовании, колотя по ребрам с демонической силой, будто стремясь освободиться от этих решеток моей телесной темницы. Дикое, безудержное чувство радости поглотило меня.

И снова сильное материнское влияние вернуло меня к реальности. На словно налитых свинцом ногах я дотащился до облаченного в черную ткань гроба, а затем пошел прочь, обретя ранее неизвестную мне энергию. Я сопровождал процессию на пути с кладбища, ощущая, как моя физическая сущность наполняется мистическими жизненными потоками, будто я выпил какой-то экзотический эликсир… какой-то ужасный яд, приготовленный по кощунственной формуле из архивов Белиала. Присутствовавшие на церемонии люди совершенно исчезли из поля моего зрения, так как во время произошедших со мной изменений я не замечал никого, кроме родителей. В течение последующих двух недель местные острословы нашли новый материал для своих язвительных разговоров по поводу моего изменившегося поведения.

Однако через полмесяца сила нового жизненного стимула начала угасать. Наконец, за один или два дня я полностью вернулся к прежнему застою, хотя он не был в точности похож на абсолютную безжизненность прошлого. Раньше мне было свойственно полное отсутствие желания преодолеть апатию; теперь меня тревожило смутное, неопределенное беспокойство. На улице все стало как обычно, и злые языки искали какой-либо другой, более подходящий предмет для обсуждения. Они, или, по крайней мере, те, кто догадывался об истинной причине моего оживления, сторонились меня, словно прокаженного или богохульника. Я же с отвращением осознавал необходимость скрываться после моего короткого периода радости, понимая, что это навсегда изолирует меня от остального мира, вынуждая провести оставшуюся жизнь в горьком одиночестве.

Беды часто следуют одна за другой, и по этой причине, несмотря на пресловутое долгожительство горожан, через пять лет смерть забрала моих родителей. Первой умерла мать; это случилось в результате странного происшествия. Моя печаль была столь искренней, что я несказанно удивился, ощутив, как она вытесняется и разрушается тем почти забытым всеобъемлющим чувством дьявольского экстаза. Вновь мое сердце бешено застучало с какой-то космической страстью, с галопирующей скоростью посылая горячую кровь по венам. Я сбросил с плеч мантию усталого бездействия, но лишь для того, чтобы заменить ее грузом бесконечно более страшным – грузом гнусного, нечестивого желания. Я смотрел на погребальное помещение, где лежало тело матери; моя душа жадно поглощала тот чудовищный нектар, который, казалось, пропитал воздух темной усыпальницы. Каждый вздох оживлял меня, вознося до невероятных пределов неземного наслаждения.

Теперь я знал, что это чувство было подобно исступлению, вызываемому наркотиками, и что вскоре оно оставит меня, томимого желанием вновь обрести волшебную силу. Но я был более не способен контролировать свою страсть, которая могла разорвать гордиевы узлы, почти намертво спутавшие нить моей судьбы. Слишком хорошо мне было ведомо, что неким загадочным сатанинским способом смерть стала движущей силой моей жизни, особенностью моего устройства, которая проявлялась только в ответ на ужасный вид чьего-то безжизненного тела.

Спустя несколько дней, под конец того вызванного демоническим отравлением лихорадочного состояния, от которого полностью зависело мое существование, я случайно встретился с фенхэмским могильщиком и обратился к нему с просьбой принять меня в качестве ученика. Потрясение от смерти матери заметно повлияло на моего отца. Поначалу, надеясь на иное применение моих сил, он воспринял это намерение как безумство и энергично воспротивился. Однако затем, некоторое время трезво поразмыслив, он согласно кивнул.

Можно ли было предугадать, что объектом моего первого практического урока будет отец? Он также умер внезапно, вследствие какой-то болезни сердца, которую не ожидал никто из врачей. Мой восьмидесятилетний наставник всячески пытался отговорить меня от выполнения тяжкой задачи по бальзамированию тела; едва ли он заметил торжествующий блеск в моих глазах, когда я наконец добился его одобрения.

Как мне выразить те бурные эмоции и мысли, что беспорядочными волнами экстаза затопляли мое неистово бьющееся сердце, пока я работал с этим лишенным жизни телом? Безудержная любовь была ключом моих ощущений, великая любовь – гораздо более сильная, нежели та, что я испытывал к отцу, когда он был жив.

Мой отец не был богат, но у него имелось достаточно собственности, позволявшей семье вести независимое существование. Будучи его единственным наследником, я оказался в парадоксальной ситуации. Моя ранняя юность представляла собой историю тотальных неудач при общении с современным миром; но простая мещанская жизнь Фенхэма утратила для меня привлекательность. К тому же долгожительство его обитателей ставило крест на причине, которая могла удержать меня. Продажа имущества дала мне средства, обеспечившие выход отсюда, и я переехал в расположенный примерно в тридцати милях город Бэйборо.

Здесь годовой опыт моего обучения оказался чрезвычайно полезен. У меня не возникло проблем с назначением ассистентом в корпорации Гришэма – компании, которая помпезно проводила самые главные похороны в городе. Позже меня повысили в должности, и я даже добился того, что мне разрешили ночевать в учреждении… поскольку стал почти одержим близостью смерти. Во время работы она разжигала внутри меня необычайную страсть, и ничто не было чересчур ужасным для моего пылкого восприятия. Каждый новый труп, принесенный в контору, означал многообещающее возрождение непристойной радости и кощунственных удовольствий, возвращение к пленительному буйству крови в моих сосудах, и все это преобразовывало неприятный труд в преданное служение… хотя каждое сексуальное наслаждение имеет свою цену. Я стал ненавидеть дни, которые не приносили мертвецов, придающих мне свежие силы, и тогда взывал ко всем нечестивым богам из адских бездн, чтобы они даровали быструю и легкую смерть жителям города.

Затем наступили ночи, когда призрачная фигура незаметно скользила по темным переулкам пригородов; подобные волчьей пасти черные ночи, когда луна скрывалась за тяжелыми низкими облаками. Эта таинственная фигура кралась среди деревьев и бросала через плечо боязливые взгляды; то был силуэт человека, исполняющего какую-то зловещую миссию. После одной из таких ночей утренние газеты сообщили своим жаждущим сенсаций читателям подробности кошмарного преступления; тревожные абзацы повествовали об ужасных, отвратительных изуверствах. В удивительных статьях высказывались самые невероятные мнения и предположения. Я же чувствовал себя в полной безопасности, ибо вряд ли можно было бы заподозрить того, кто занимается похоронными церемониями в атмосфере царящей смерти: неужели он оставит свои и без того мрачные обязанности для того, чтобы отнимать чью-то жизнь?

Каждое преступление планировалось мною с дьявольской тщательностью; мои методы убийств были столь разнообразны, что никто не смог бы предположить, что они совершаются всего лишь парой запятнанных кровью рук. Результаты каждого ночного рейда означали для меня часы неописуемых удовольствий, бесстыдных и чудовищных; удовольствия всегда возрастали от возможности того, что их восхитительный источник позднее подвергнется моей ласковой заботе во время исполнения обычных профессиональных обязанностей. Иногда это двойное удовольствие имело место…

О, эти прелестные воспоминания! Во время долгих ночей, когда я надеялся на потаенность своего убежища, тишина мавзолея побуждала меня изобретать новые неименуемые способы выражать заботу и нежность к мертвецам, которых я любил… мертвецам, которые давали мне жизнь!

Однажды утром мистер Гришэм пришел гораздо раньше обычного… пришел и обнаружил меня, возлегающего на холодной плите и погруженного в чудовищные грезы. Мои руки обвивали застывшее обнаженное тело, источающий зловоние труп. С глазами, полными смешанных чувств отвращения и сострадания, мистер Гришэм оторвал меня от похотливых мечтаний. Благожелательно, но настойчиво он стал убеждать меня в том, что мои нервы расшатаны и что мне требуется длительный отдых от этой жуткой работы. Он говорил, что моя деликатная юная натура подверглась слишком сильному влиянию нездоровой атмосферы этого места. Как мало мистер Гришэм знал о демонических желаниях, которые возбуждали мою проклятую ненормальность! Я был достаточно благоразумен для того, чтобы понимать, что своим ответом лишь укреплю его веру в мое возможное безумие… и что гораздо лучше промолчать, нежели пытаться объяснить тайные причины моих деяний.

После этого я более не осмеливался оставаться долго на одном месте, поскольку мною овладел страх того, что какое-то необдуманное действие разоблачит мою тайну перед безжалостным миром. Я скитался от города к городу, от деревни к деревне. Я работал в моргах, на кладбищах, один раз – в крематории; короче говоря, везде, где мне предоставлялась возможность оказаться рядом с мертвецами, которых я так страстно жаждал.

Затем началась мировая война. Я был в числе первых, кто отправился в Европу, и среди последних, покинувших ее. Четыре года кровавого смертоносного ада… ползанье в осклизлой, разлагающейся под дождем шинели… оглушительные взрывы снарядов… свист язвительных пуль… клокочущее безумие фонтанов Флегетона, удушающие клубы травящих газов… жалкие останки раздавленных, изуродованных тел… четыре года необыкновенного удовлетворения.

У каждого странника рано или поздно появляется скрытое желание вернуться к местам его детства. Через несколько месяцев после окончания войны я вновь шествовал по привычным улочкам Фенхэма. Пустые разоренные фермы выстраивались вдоль дорог по мере того, как с годами город постепенно клонился к упадку. Считаные здания были заселены, но среди них был одно – то, которое я прежде называл родным домом.

Заброшенная, заросшая травой дорога, разбитые оконные ставни, неухоженная земля, расстилавшаяся позади, – все служило безмолвным свидетельством того, что, согласно наведенным мною справкам, в моем бывшем доме поселился дегенеративный пьяница. Он получал скудные средства от своих немногочисленных соседей, помогавших ему только ради его несчастной, терпящей ежедневные побои жены и постоянно голодного ребенка. В общем, тот романтический ореол, что окружал мое детское обиталище, совершенно рассеялся. Побуждаемый какой-то странной склонностью, я направился в Бэйборо.

Здесь время также вызвало перемены, но противоположного свойства. В том маленьком городишке, что я помнил, почти вдвое выросло население, вопреки убыли, характерной для периода войны. Инстинктивно я принялся искать место своей бывшей работы и обнаружил, что оно находится по тому же адресу, однако называется иначе, поскольку эпидемия гриппа унесла мистера Гришэма, а его дети были за границей.

Роковое настроение толкнуло меня обратиться сюда за работой. С легким волнением я сослался на свое обучение у Гришэма, но мои страхи были безосновательны: он унес тайну моего безобразного поведения в могилу. Представившаяся вакансия обеспечила мое немедленное возрождение.

И тогда на меня нахлынули прежние воспоминания об искрометных ночах нечестивых похождений, и вновь я стал охвачен неуправляемым желанием запретных наслаждений. Я забыл об осторожности и предался новым сериям ужасающих оргий. Опять у бульварных газет появился свежий материал для живописания дьявольских деталей моих преступлений, которые не уступали в бесчеловечности кровавым неделям кошмара, терзавшего город несколько лет назад. Снова полиция раскинула свои хитроумные сети – но не обнаружила в них ничего!

Моя жажда зловредного нектара смерти переросла в бушующий пожар, и я стал сокращать промежутки между экзотическими авантюрами. Я понимал, что хожу по зыбкой почве, но демоническая потребность сдавила меня в своих беспощадных щупальцах и толкала все дальше.

Мое сознание становилось все более и более безучастным к любым внешним воздействиям, кроме тех, что насыщали мою безумную страсть. Всякие мелочи, жизненно важные для того, кто погрузился в столь жуткие занятия, не трогали меня. Где-то – не знаю, каким образом – я оставил едва заметный след, смутную улику, недостаточную для ареста, но направившую волну подозрения в мою сторону. Я чувствовал, что за мной наблюдают, но моя изнуренная душа была бессильна сопротивляться зловещему зову мертвецов.

Затем настала ночь, когда резкие свистки полицейских застали меня, крепко сжимавшего в руке окровавленную бритву, за чудовищной забавой с трупом моей последней жертвы. Одним проворным движением я сложил лезвие и спрятал бритву в кармане плаща. Дубинки уже выбивали громкую дробь на двери, когда я разбил стулом окно, поблагодарив судьбу за то, что выбрал для поселения один из самых дешевых кварталов. Только я выбрался на плохо освещенную аллею, как пятна синих униформ мелькнули за ломающейся дверью. Я перемахнул через шаткий забор, пробежал несколько грязных задних дворов и очутился среди каких-то убогих ветхих домишек, на погруженной в туман улочке. В тот момент я подумал о лесных болотах, расположенных за пределами города и простиравшихся на добрую сотню миль, вплоть до окраин Фенхэма. Если бы я мог достигнуть их, мне удалось бы обрести временную безопасность. До рассвета я долго брел вглубь мрачной пустоши, спотыкаясь о гнилые корни почти мертвых деревьев, чьи ветви торчали в стороны подобно причудливым рукам, пытающимся помешать мне своими настойчивыми объятьями.

Должно быть, по пути через гибельное болото моими ногами управляли какие-то демоны, посланные проклятыми богами, к которым я обращал свои языческие молитвы. Всю последующую неделю я прятался в лесу в миле от Фенхэма, усталый, весь в грязи и совершенно изможденный. Я так боялся преследователей, что вздрагивал от собственной тени. Я знал, что тревога объявлена по радио, и очень надеялся на то, что сумею сбить их со следа. Однако после первой безумной ночи я более не слышал чужих голосов и треска веток под ногами продирающихся сквозь чащу людей. Возможно, они решили, что мое тело валяется в каком-нибудь застывшем пруду или навеки исчезло в вязкой трясине.

Мои жизненные силы постепенно истощались из-за нестерпимого голода, терзавшего меня острой болью, в то время как глотка пересохла от мучительной жажды. Но еще большей была неудовлетворенность моей души, страдавшей от отсутствия новых стимулов, которые я мог найти только рядом с мертвецами. Мои ноздри трепетали при сладостных воспоминаниях. Я не мог долго обманывать себя мыслью о том, что это желание было просто прихотью разыгравшегося воображения. Теперь я знал, что оно стало неотъемлемой частью моей жизни и что без него я угасну, как пустая керосиновая лампа. Я собрал всю оставшуюся энергию с тем, чтобы насытить мой злополучный аппетит. Несмотря на возможные опасные последствия моего передвижения, я вышел на разведку, крадясь в густой тени, словно призрачный дух. Кроме того, я испытывал странное ощущение, будто меня сопровождал какой-то невидимый дьявольский спутник. Но даже моя погрязшая в грехах душа содрогнулась от отвращения, когда я достиг моего родного жилища.

И тогда будоражившие меня воспоминания поблекли, уступив место непреодолимому вожделению. За гнилыми стенами этого старого дома находилась моя новая добыча. Спустя мгновения я перебрался через одно из разбитых окон и оказался на подоконнике. Некоторое время я прислушивался; все мои органы чувств были настороже, каждый мускул был готов к действию. Кошачьей походкой я двигался по знакомым комнатам до тех пор, пока громкий храп не указал на место, где я мог найти конец своих страданий. Невольно я почувствовал волну зарождающегося экстаза, когда толчком открыл дверь спальни. Подобно пантере я направился к бесформенной куче, распростертой в пьяном ступоре. Жена и ребенок – где они? Что ж, они могут подождать. Мои цепкие пальцы сжались на горле мужчины.

Через несколько часов я опять стал беглецом, но теперь во мне клокотала некогда утраченная, а теперь заново возвращенная энергия. Три безмолвных тела уснули, чтобы никогда более не проснуться. Еще до того, как яркий дневной свет проник в мое убежище, я осознал определенные последствия моего столь безрассудно обретенного облегчения. К этому времени трупы должны были обнаружить. Даже самым тупым сельским полицейским наверняка было под силу связать эту трагедию с моим бегством из ближайшего города. Кроме того, я был достаточно неосторожен, чтобы оставить некоторое очевидное доказательство своей причастности – отпечатки пальцев на шеях мертвецов.

Весь день я дрожал в нервозном предчувствии. Обычный треск сухих веток под ногами вызывал в моем сознании образы, которые пугали меня. Той ночью под защитным покровом темноты я пробрался на окраину Фенхэма и направился к лесам, расположенным за ним. Еще до рассвета появился первый определенный признак новой погони – отдаленный лай собак.

Всю долгую ночь я очень спешил, но к утру почувствовал, что моя неестественная сила угасла. Полдень ознаменовался еще более настойчивым зовом кошмарного проклятья, и я знал, что не выдержу этих скитаний, если не смогу вновь ощутить то необычайное возбуждение, что возникало лишь от близости с любимыми мертвецами. Я двигался по широкому полукругу. Если мне удастся целенаправленно идти вперед, к полуночи я окажусь на кладбище, где когда-то похоронил родителей. Я отчетливо осознавал, что моя единственная надежда заключается в том, чтобы достигнуть этой цели, прежде чем меня догонят. Вознося беззвучные молитвы демонам, господствовавшим над моей судьбой, я устремил отяжелевшие ноги к моей последней крепости.

Боже! Неужели прошло всего двенадцать часов с того момента, как я начал путь к своей призрачной святыне? Каждый налитый свинцом час казался мне вечностью. Но все же я добрался до бесценного приза. Дурманящие миазмы этого мрачного места были для моей исстрадавшейся души словно ладан!..

На горизонте заблестела первая полоска зари. Они идут! Мой тонкий слух уловил далекий собачий лай! Всего через несколько минут они найдут меня и навсегда упрячут от мира; остаток моих дней пройдет в сводящей с ума тоске, пока я наконец не присоединюсь к мертвецам, которых так люблю!

Но им не достать меня! Путь для побега открыт! Возможно, это выбор труса – но лучше, гораздо лучше, нежели бесконечные годы неописуемого горя. Я оставлю эту запись с надеждой, что кто-нибудь, быть может, поймет причину моего выбора.

Бритва! Она завалялась, позабытая, в моем кармане с момента побега из Бэйборо. Ее покрытое запекшейся кровью лезвие странно сверкает под бледными лучами света, испускаемыми тонким месяцем луны. Она еще может помочь мне…

Теплая свежая кровь из моих запястий ручейками струится по потемневшим древним плитам… Фантастические орды встают над зловонными могилами… сотканные из тумана пальцы манят меня… волшебные отрывки нечеловеческих мелодий разносятся в небесном крещендо… далекие звезды исполняют дикий танец под демонический аккомпанемент… сонм мелких молоточков нестройно колотит по наковальням моего погрузившегося в хаос разума… серые призраки жертв в безумной тишине шагают передо мной… жаркие языки невидимого пламени выжигают клеймо ада на моей больной душе…

Я не могу больше писать.

Перевод с английского Бориса Лисицына

Глух, нем и слеп

Немного позже полудня, 28 июня 1924 года, доктор Морхаус остановил свою машину перед поместьем Таннера, и из нее вышло четыре человека. Красивое, идеально ухоженное каменное здание стояло возле дороги, и если бы не располагавшееся позади болото, то при взгляде на дом не возникало бы никаких мрачных ощущений. За аккуратной лужайкой, на некотором расстоянии от дороги, была видна чистая, без единого пятнышка, парадная дверь; и когда сопровождавшая доктора группа подошла ближе, обнаружилось, что тяжелые ворота широко распахнуты. Была закрыта только внутренняя дверь. Из-за близости дома четверо мужчин погрузились в гнетущее нервозное молчание, ибо можно было лишь догадываться о том, какой таинственный ужас скрывается внутри. Однако этот страх заметно приуменьшился, когда они отчетливо услышали звук печатной машинки Ричарда Блейка.

Чуть менее часа назад из этого дома с криком выскочил человек без шляпы и плаща; стремительно пробежав около мили, он рухнул навзничь на пороге ближайшей соседней усадьбы, неразборчиво бормоча что-то вроде «дом», «тьма», «болото» и «комната». Доктор Морхаус не нуждался в дополнительных доводах, чтобы немедленно предпринять действия, когда выяснил, что это жалкое обезумевшее существо пулей вылетело из старого поместья Таннера, стоявшего на краю болота.

Он давно предчувствовал, что произойдет нечто ужасное, когда двое человек сняли проклятый каменный дом: тот, кто только что примчался оттуда, и его хозяин, друг доктора – гениальный поэт Ричард Блейк из Бостона. Несколькими годами ранее Блейк отправился на войну, будучи идеально здоров, а вернулся тем, кем стал теперь, – человеком все еще добродушным и жизнерадостным, несмотря на частичный паралич, и все еще с легкостью путешествующим среди пейзажей и звуков, порожденных своей бурной фантазией, несмотря на то что оказался навсегда отрезан от материального мира по причине глухоты, немоты и слепоты!

Блейк наслаждался жуткими традициями и пугающими тайнами, витающими вокруг дома и его прежних обитателей. Такое странное увлечение было следствием того, что его физическое состояние не могло приносить ему никаких радостей. Он смеялся над предсказаниями суеверных личностей. Сейчас, когда его единственный компаньон впал в безумное исступление от панического страха, а сам он остался беспомощным перед тем, что вызвало этот ужас, у Блейка больше не было причин для блаженства и улыбок! Таковы были размышления доктора Морхауса, когда он после осмотра беглеца обратился с просьбой к озадаченным жителям местных коттеджей помочь ему разобраться в этом деле. Морхаус происходил из старой фенхэмской семьи, а дед доктора был среди тех, кто в 1819 году похоронил жившего в отшельничестве Симеона Таннера. Даже по прошествии стольких лет многие невежественные селяне испытывали подсознательную тревогу, вспоминая о некоторых, казалось бы, пустяковых, мелких особенностях тела старого Таннера. Эта тревога была, по мнению доктора, глупой, поскольку незначительные костные наросты в передней части черепа совершенно обычны и часто встречаются у лысых людей.

Четверо мужчин, пристально рассматривавшие этот мрачный дом, невольно ощутили смутный страх при воспоминании о в высшей степени подозрительных легендах и каких-то обрывочных туманных слухах, которые распускали деревенские старухи, – легендах и байках, редко повторявшихся и почти никогда не соответствовавших друг другу. Эти истории стали распространяться с 1692 года, когда один из Таннеров канул в неизвестность в районе Гэллоуз-Хилл после процесса над салемскими ведьмами; но они были весьма сумбурными до тех пор, пока в 1747 году не был построен этот дом – правда, часть здания была пристроена недавно. Несмотря на многочисленность этих баек, повествующих о странном образе жизни всех Таннеров, самые страшные легенды касались старого Симеона, которого люди панически боялись. К нему перешло по наследству нечто ужасное – то, о чем в деревне осмеливались говорить лишь шепотом, особенно о комнате с заколоченным окном на восточной стене, обращенной к болоту. Дверь этой комнаты, смежной с библиотекой, имела двойную толщину и крепкие запоры. Одной кошмарной ночью 1819 года, когда из печной трубы дома пошел мерзкий зловонный дым, люди разбили дверь топорами и обнаружили тело Симеона Таннера с чудовищным выражением на лице. Именно из-за этого выражения – а вовсе не из-за двух костных наростов чуть ниже густой седой шевелюры – было решено как можно скорее сжечь тело, книги и манускрипты, находившиеся в комнате. Люди постарались забыть короткую дорогу к поместью Таннеров, пока не произошли еще более значительные события.

Когда доктор, будучи главой группы, открыл внутреннюю дверь и вошел в холл с аркообразной крышей, звук печатной машинки внезапно затих. В этот момент двоим из присутствующих показалось, что они почувствовали легкое дуновение холодного воздуха, странно контрастировавшего с дневной жарой, хотя позже они отказались подтвердить это ощущение. В холле царил идеальный порядок, как и в других комнатах, которые мужчины обошли в поисках Блейка. Поэт отделал свое жилище в изысканном колониальном стиле; и хотя располагал помощью лишь одного слуги, он явно преуспел в создании приятной комфортной обстановки.

Доктор Морхаус со своими спутниками заглянул во множество комнат через широко открытые двери и сводчатые проходы и наконец нашел библиотеку, которая одновременно служила рабочим кабинетом, – великолепное помещение на первом этаже в южном крыле дома, заполненное каталогизированными книгами. Среди них выделялись громоздкие тома, напечатанные шрифтом Брайля, которые поэт читал посредством своих чувствительных пальцев. Ричард Блейк, конечно, был именно здесь. Он сидел, как обычно, за печатной машинкой перед беспорядочно разбросанной грудой только что напечатанных страниц. Один лист по-прежнему торчал в машинке. Казалось, Блейк внезапно прекратил работу, возможно, из-за холода, который заставил его по самую шею закутаться в домашний халат. Его голова была обращена к двери ярко освещенной соседней комнаты в манере, характерной для тех, чья ущербность в зрении и слухе нарушила связь с внешним миром.

Подойдя ближе, доктор Морхаус смог увидеть лицо поэта, после чего резко побледнел и крикнул остальным, чтобы они оставались на месте. Ему потребовалось какое-то время побыть одному, чтобы рассеять любую возможность иллюзии. Теперь стало ясно, почему тело старого Симеона Таннера было сожжено той холодной зимней ночью: в выражении его лица было нечто поддающееся пониманию лишь высокого интеллекта. Покойный Ричард Блейк, чья печатная машинка прекратила свое сухое щелканье, как только в дом вошли люди, несмотря на слепоту, увидел что-то и был поражен этим. В его взгляде не было ничего человеческого: в больших голубых, налитых кровью глазах, закрывшихся для мира шесть лет назад, застыл какой-то отвратительный образ. Эти глаза с неописуемым ужасом уставились в дверной проем, ведущий в комнату, где солнечные лучи играли на стенах, проникая сквозь некогда заколоченное окно. У доктора закружилась голова, когда он увидел, что из-за слепящего дневного света черные зрачки этих глаз расширились, словно глаза кошки в темноте.

Доктор закрыл эти огромные слепые глаза, прежде чем позволил другим увидеть лицо мертвеца. Он со скрупулезной тщательностью проверил безжизненное тело, используя весь свой инструментарий, несмотря на возбужденность нервов и легкое дрожание рук. Время от времени он сообщал окружившей его тройке крайне заинтересованных людей некоторые результаты своего исследования; другие результаты он скрывал, полагая, что они будут непонятны им и вызовут излишнюю тревогу. От спутников доктора не исходило ни слова, кроме высказанного одним из них невнятного замечания по поводу взъерошенных волос мертвеца и хаотичного расположения разбросанных листов бумаги. Выглядело это так, будто через распахнутую дверь в лицо Блейку подул сильный ветер; тем более что, несмотря на открытое для теплого июньского воздуха окно, в помещении постоянно чувствовался легкий сквозняк.

Когда один из мужчин принялся подбирать листы новой рукописи, лежавшие на полу и столе, доктор Морхаус остановил его предостерегающим жестом. Он уже видел лист, остававшийся в машинке, и после прочтения пары предложений, заставивших его побледнеть, немедленно спрятал. Ему пришлось самостоятельно собрать разбросанные листы и, беспорядочно скомкав, запихнуть во внутренний карман. Но больше всего его ужаснуло не столько прочитанное, сколько только сейчас замеченная им едва различимая разница в весе и плотности листов, которые он подобрал с пола, и листа, вынутого из печатной машинки. Доктор Морхаус не мог отделить это странное впечатление от прочих мрачных обстоятельств, которые он столь тщательно скрывал от своих спутников, слышавших стук клавиш менее десяти минут назад, – обстоятельств, которые он не смог осмыслить до тех пор, пока не оказался в одиночестве в спасительной глубине своего кресла. Он изо всех сил старался сдерживать страх, ведь за тридцать лет медицинской практики он никогда не проводил обследования, результаты которого ему хотелось бы удержать в тайне. Дело в том, что, когда доктор изучал тело этого слепого человека, он понял, что смерть наступила по меньшей мере час назад.

Доктор Морхаус лично закрыл внешнюю дверь и возглавил группу при обходе каждого угла старого строения с целью поиска любых следов, которые могли бы пролить свет на трагедию. Однако поиск ничего не дал. Доктор знал, что все потайные ходы в доме Симеона Таннера были уничтожены после сожжения тела и книг этого затворника, а спустя тридцать пять лет были обнаружены и засыпаны подвал и извилистый тоннель, ведущий к болоту. Теперь он видел, что на их месте не появилось ничего необычного и подозрительного и все здание, которое явно подверглось современной реконструкции, демонстрирует совершенный порядок и изящество наружной отделки.

Позвонив шерифу и окружному коронеру в Фенхэм, доктор Морхаус стал ожидать их прибытия. Впрочем, он понимал, что присутствие официальных лиц бессмысленно и бесполезно, и с кривой усмешкой вскоре покинул их, отправившись в дом фермера, где нашел приют тот самый человек, что бежал из поместья Таннеров.

Оказалось, что несчастный чрезвычайно ослаб, но находится в сознании и уже более или менее успокоился. Пообещав шерифу разузнать у бедолаги всю возможную информацию и передать ему, доктор Морхаус приступил к осторожным, деликатным расспросам. Его целью было преодолеть возникший в памяти беглеца барьер, который и поспособствовал тому, что мужчина несколько пришел в себя. Беглец смог рассказать только о том, что находился в библиотеке со своим хозяином. Ему показалось, что в соседней комнате внезапно сгустилась тьма – в комнате, где более ста лет назад солнечный свет вытеснил сумрак, после того как было разбито заколоченное окно. Это воспоминание, в котором он на самом деле сомневался, крайне встревожило пребывающего в напряжении пациента. Масла в огонь подлило то, что доктор Морхаус с максимальной тактичностью сообщил ему о смерти хозяина, хотя объяснил это естественной причиной, а именно – болезнью сердца, возникшей во время ужасной войны. Слуга глубоко опечалился, поскольку был искренне предан искалеченному поэту; однако он обещал, что соберется с силами, чтобы перевезти тело в Бостон по окончании необходимых процедур освидетельствования трупа.

Доктор, удовлетворив, насколько это было возможно, любопытство хозяев дома, в котором находился, наказал им оберегать пациента и ни в коем случае не пускать его в поместье Таннеров, пока не будет доставлено тело Блейка. Затем он поехал домой, ощущая нарастающее волнение. Теперь у него появилось свободное время, чтобы прочитать рукопись, напечатанную мертвецом, и наконец выяснить, что за чертовщина вызвала такое смятение и столь кошмарным образом проникла в утонченный разум, существовавший в полной тишине и темноте. Доктор Морхаус знал, что рукопись будет мрачной и необычной, и не спешил приступать к чтению. Вместо этого он медленно поставил машину в гараж, переоделся в удобную домашнюю одежду и принял успокоительное, после чего устроился в большом кресле. Затем он аккуратно и не торопясь разложил страницы рукописи по номерам, старательно избегая любых неосторожных взглядов на текст.

Теперь общеизвестно, что за рукопись попала к доктору Морхаусу. Ее не прочел бы никто, кроме него, если бы жена не взяла эти страницы в руки, когда он отрешенно сидел в кресле, тяжело дыша и не реагируя на громкий стук, который, казалось, разбудил бы даже мумию фараона. Текст был сам по себе ужасный, особенно ближе к концу, когда его стиль заметно изменился; однако нельзя не предположить, что хорошо осведомленный о народных легендах доктор ощутил какой-то особенный страх – к счастью, недоступный прочим людям. В Фенхэме бытует мнение, что близкое знакомство доктора с историей, которую он услышал в юности от деда, и байками, рассказываемыми стариками, обусловило его более обширные познания, в свете которых загадочная хроника Ричарда Блейка приобрела новое, поразительное значение, почти невыносимое для нормального человеческого разума. Этим объясняются его медлительность во время поисков тем июньским вечером, неохотно данное жене и сыну разрешение прочесть рукопись, настойчивое намерение вопреки их просьбам сжечь этот мрачный документ, а также особая поспешность, с которой он выкупил поместье Таннеров, взорвал его с помощью динамита и вырубил деревья возле болота на большом расстоянии от дороги. В настоящее время доктор хранит твердое молчание касательно этой темы, и очевидно, что с ним умрет знание, без которого, впрочем, миру лучше обойтись.

Рукопись, прилагаемая ниже, была скопирована благодаря любезности мистера Флойда Морхауса, эсквайра, сына доктора. Некоторые пропуски, отмеченные звездочками, вызвали особый интерес публики; они являются следствием как графической неразборчивости, так и бессвязности и двусмысленности текста в моменты, когда автор печатал его слишком быстро. В трех местах, где лакуны вполне могут быть объяснены согласно контексту, редакция попыталась заполнить пробелы. По поводу изменения стиля к концу рукописи будет уместно умолчать. Несомненно, причиной тому служит как содержание текста, так и физическое состояние его автора, вызвавшие потрясение и смятение; былые страдания Морхауса меркли перед тем, с чем он столкнулся на сей раз. Смелые умы вольны дополнить это собственными гипотезами.

Итак, далее представлена рукопись, напечатанная в про́клятом доме человеком, отрезанным от видов и звуков окружающего мира, – человеком, оставшимся в одиночестве и брошенным на произвол силам, которых он не мог ни видеть, ни слышать. Этот текст в корне противоречит всему, что мы знаем о Вселенной благодаря физике, химии и биологии; здравый смысл подскажет, что рукопись – явный итог помешательства, каким-то образом связанного с человеком, которого некогда сожгли в этом доме. Будет уместно принять во внимание это обстоятельство, равно как и то, сколь долго доктор Арло Морхаус хранил молчание.

РУКОПИСЬ

Смутные опасения, появившиеся у меня в последнюю четверть часа, теперь приобретают вполне определенные пугающие черты. Очевидно, что с Доббсом что-то случилось. Поначалу он не отреагировал на мой вызов. Когда он не ответил на повторный звонок, я решил, что, должно быть, неисправен колокольчик, однако я так энергично колотил по столу, что, кажется, мог бы оживить обитателя царства Плутона. Сперва я подумал, что Доббс ушел из дома и не закрыл дверь, поскольку ощущалось дуновение свежего воздуха – хотя полдень был жарким и душным. Но не в обычае Доббса было покидать дом надолго без того, чтобы убедиться в том, что мне ничего не нужно. Однако странное происшествие несколько минут назад укрепило мое подозрение в том, что Доббс отсутствует в доме не по своей воле. Этот инцидент заставил меня изложить все свои впечатления и догадки на бумаге в надежде, что простой акт записывания поможет избавиться от зловещего предчувствия какой-то грядущей беды. Несмотря на мое упорное желание, мне никак не удается освободить свое сознание от легенд, связанных с этим старым особняком, – жалких, страшных только для неразвитых людей, суеверий, о которых я бы и не подумал, если бы не исчезновение Доббса.

За то время, что я пребываю в изоляции от мира, я привык к тому, что Доббс стал моим шестым органом чувств. И вот теперь, в первый раз с тех пор, как я стал инвалидом, я осознал всю неприятность моей беспомощности. Именно Доббс компенсировал мои незрячие глаза, бесполезные уши, безмолвные уста и хромые ноги. На моем письменном столе стоит стакан воды. Без Доббса, когда стакан оказывается пуст, мое положение подобно тому, в которое попал Тантал.

Немногие приходили в этот дом с тех пор, как мы поселились здесь: между словоохотливыми сельскими жителями и паралитиком, который не способен говорить, слышать и видеть их, мало общего; поэтому проходило помногу дней, прежде чем кто-нибудь заглядывал сюда. Один… только собственные мысли составляют мне компанию; тревожные мысли, которые никоим образом не успокаиваются из-за ощущений в последние несколько минут. Мне не нравятся эти ощущения, все более трансформирующие деревенские сплетни в фантастические образы, которые воздействуют на мои эмоции беспримерно удивительным способом.

Казалось, что прошло много часов с того момента, как я начал печатать свою рукопись, но в действительности истекло лишь несколько минут, поскольку я только что вставил в машинку новый лист. Это механическое действие, каким бы коротким оно ни было, позволило мне взять себя в руки. Возможно, мне удалось преодолеть чувство надвигающейся опасности, которое теперь почти прошло.

Поначалу я ощущал вокруг себя лишь легкую дрожь, чем-то похожую на вибрацию в плохо выстроенных каменных домах, когда мимо проезжает тяжелый грузовик, – но ведь это здание построено на славу. Может быть, я слишком чувствителен к таким вещам и позволил разыграться воображению; но мне казалось, что колебание было более отчетливым прямо передо мной – где-то в стороне от дороги, возле болота, почти примыкающего к юго-восточному крылу особняка. Это могло быть иллюзией, но позже я убедился в верности своих ощущений. Я вспомнил о том, как чувствовал дрожь почвы под ногами во время взрывов огромных снарядов, а также случаи, когда видел корабли, разлетающиеся, словно снопы сена, из-за бушующего тайфуна. Вскоре дом сотрясался подобно карликовому вулкану в грохочущем Нифльхейме[29]. Каждая половица под моими ногами ходила ходуном и дрожала, как тварь в агонии. Печатная машинка вибрировала, клавиши дребезжали – будто от страха.

Спустя короткое мгновение этот шум прекратился. Стало тихо, как раньше. Даже слишком тихо! Казалось невозможным, что после такого сотрясения ситуация в доме стала в точности как прежде. Но нет, не в точности: я четко осознавал, что с Доббсом что-то случилось! Именно это осознание вкупе с неестественной тишиной усиливало дурные предчувствия, охватившие меня. Испытывал ли я страх? Да – хотя пытался успокоить себя благоразумными доводами о том, что бояться нечего. Критики как превозносили, так и ругали мою поэзию из-за того, что называли «пылким воображением». Я безропотно соглашался с ними, как и с теми, кто кричал: «Слишком пылкое!» Нет ничего подозрительного в том, что… хотя…

Дым! Всего лишь слабый сернистый запах, но мои особо чувствительные ноздри безошибочно уловили его. Столь слабый, однако, что я не мог определить, действительно ли он доносится из той комнаты, где открытое окно выходит на болото. Но вскоре ощущение стало гораздо более ясным. Теперь я был уверен, что источник запаха находится не вне дома. Мимолетные образы прошлого, мрачные сцены былых дней вспыхнули передо мной подобно фотографиям. Пылающая фабрика… истерические крики смертельно напуганных женщин, зажатых сред стен огня; горящая школа… жалобные возгласы беспомощных детей, попавших в ловушку из-за разваливающихся лестниц… театр огня… безумный галдеж охваченных паникой людей, пытающихся выбраться из здания, где паркет уже покрылся пузырями от жара; и над всем этим – непроницаемые черные облака зловещего ядовитого дыма, отравившего мирное небо. Воздух в комнате пропитался тяжелыми, плотными, удушающими волнами… в любой момент я ожидал, что почувствую горячие языки пламени, жадно лижущие мои недвижимые ноги… глаза пронзила острая боль… в ушах стучало… Я кашлял и чихал, пытаясь изгнать из легких адские миазмы… дым, вызывающий ассоциации с ужасными катастрофами… едкий, зловонный, ядовитый, он распространялся по комнате вместе с усиливающимся запахом горящей плоти…

И снова я оказался один в этой необыкновенной тишине. Свежий ветер, обдувавший мои щеки, вскоре вернул утраченное расположение духа. Очевидно, дом не может быть объят пожаром, поскольку все признаки вредоносного дыма напрочь исчезли. Я не мог уловить и следа его, хотя обладаю обонянием как у ищейки. Тогда я задался вопросом: не схожу ли я с ума? Что, если годы одиночества помутнили мой рассудок? Но ведь произошедшее было слишком явным, чтобы просто отнести его к галлюцинации. Безумец или нет, я не мог объяснить случившееся, но спустя некоторое время пришел к единственному логичному заключению. Сей вывод был способен нарушить спокойствие любого сознания. Согласиться с ним значило признать реальность суеверных слухов, которые Доббс приносил из деревни, – бестолковых россказней, противных моему складу ума!

Как бы я хотел, чтобы прекратился грохот в ушах! Похоже на то, как если бы какие-то сумасшедшие призрачные музыканты стали одновременно колотить во множество гудящих барабанов. Полагаю, это просто реакция на состояние удушья, только что мною пережитое. Еще бы несколько раз жадно глотнуть свежего воздуха…

Нечто – или некто – находится в комнате! Я абсолютно уверен, что больше не один, поскольку доверяю безошибочности своих ощущений так же сильно, как зрячие доверяют своим глазам, – даже сильнее, тысячекратно сильнее. Кто – или что – может быть здесь? Возможно, мои страхи беспочвенны и это всего лишь вернулся Доббс. Нет… это не Доббс. Грохот в ушах прекратился, и мое внимание привлек тихий шепот… в возбужденном сознании бурей пронеслось понимание огромной значимости этого момента… Я могу слышать!

Слышится не один шепчущий голос, а множество!… Отвратительное гудение взбесившихся мух… сатанинское жужжание похотливых пчел… свистящее шипение мерзких рептилий… тихое пение нечеловеческой капеллы! Они становятся громче… комната звенит от демонических рулад: нестройных, неприятных, гротескно уродливых… дьявольский хор декламирует кощунственные литании… торжественные оды страданиям Мефистофеля сливаются с музыкой стонущих душ… чудовищное крещендо языческого пандемониума…

Голоса, окружающие меня, постепенно приближаются к моему стулу. Пение резко оборвалось, и невнятный шепот разрешился в консонанс членораздельных звуков. Я напряг слух, чтобы различить слова. Все ближе и ближе… Теперь они становятся разборчивыми – слишком разборчивыми! Лучше бы я навсегда остался глухим, чем был вынужден слушать их адские речи…

Гнусные откровения порочных Сатурналий… богохульные фантазии опустошительных празднеств… непристойные наслаждения оргий Кабирии… зловещие угрозы невообразимых наказаний…

Холодно. Холодно не по сезону! Словно по воле какодемонов[30], чье присутствие страшило меня, ветер, несколько минут назад бывший столь приятным, теперь яростно свищет возле моих ушей – несущаяся с болота ледяная буря, от которой я замерз до костей.

Даже если Доббс намеренно оставил меня, я не виню его. Я никогда не принимал оправданий трусости и малодушия, но здесь есть некоторые вещи… я лишь надеюсь, что он успел покинуть этот дом вовремя!

Мои последние сомнения улетучились. Теперь я вдвойне рад тому, что принял решение описать свои впечатления… не потому, что я ожидаю, что кто-то поймет это… или поверит этому… но этот процесс облегчает сводящее с ума, напряженное, пассивное ожидание новых проявлений психических аномалий. Сейчас я вижу, что существует только три действия, которые можно предпринять: сбежать из про́клятого места и провести остаток лет в тщетных попытках забыть – но я не могу бежать; уступить силам столь чудовищным, что Тартар в сравнении с ними кажется райским альковом, – но я не желаю уступать; умереть – и для меня гораздо предпочтительнее разорвать свое тело на куски, нежели погубить душу нечестивой торговлей с посланниками дьявола…

Я вынужден ненадолго прерваться, так как мои пальцы устали. В комнате стало холодно, будто в сырой древней могиле… меня охватило тихое оцепенение… я должен бороться с этой апатией; она препятствует моему намерению умереть раньше, чем я сдамся этим коварным бестиям… Я вновь поклялся сопротивляться до конца… он, уверен, наступит скоро…

Ветер стал еще холоднее, чем прежде, хотя я и не предполагал, что это возможно… ветер, пропитанный зловонием мертвых тварей… О, всемилостивейший Боже, верни мне зрение!… Этот студеный ветер обжигает, хотя должен был бы замораживать… он превращается в раскаленный сирокко[31]…

Невидимые фигуры вцепились в меня… призрачные пальцы, которым не достает физической силы, чтобы оторвать меня от печатной машинки… холодные пальцы, которые втягивают меня в кошмарный водоворот греха… дьявольские пальцы, затаскивающие меня в бездонный колодец вечного зла… пальцы смерти, отнимающие у меня дыхание и сжимающие мои незрячие глаза так, что, кажется, те лопнут от боли… наконечники ледяных пик выдавливают на моих висках твердые костные выступы, похожие на рога… ледяное дыхание какого-то давно умершего существа целует мои воспаленные губы и иссушает мою горящую глотку морозным пламенем…

Темно…но это не та темнота, что была частью слепоты… непроницаемая тьма ночи, полной грехов… подобная черной дыре тьма чистилища.

Я вижу… Господи, смилуйся надо мной!.. Это конец…

* * *

Не в силах смертного сопротивляться мощи, таящейся за пределами человеческого воображения. Не во власти бессмертного духа завоевать то, что познало бездны и сделало бессмертие скоротечным мгновением. Конец? Нет! Это лишь блаженное начало…

Перевод с английского Бориса Лисицына

Лучший выбор

Жить осталось еще два часа!

Мысль о приближающейся кончине, казалось, не вызывала у Джона Касла особого беспокойства. На самом деле он почти любовно поглаживал капсулу, содержащую яд. О, умереть – и затем снова ожить! На протяжении бесчисленных веков мудрейшие люди всех стран тщетно пытались разгадать сокровенную тайну, а вот он ей успешно овладел – теперь весь мир у него в кармане! Хотя ему едва исполнилось тридцать – там, впереди, ждут годы зрелости, полные наслаждения своей славой!..

На рабочем столе перед Каслом стояли две большие колбы с химикатами, смешанными его рукой. В одном из углов лаборатории работала машина, превращавшая эти эссенции в живительный пар. На бессмысленных, бесчувственных догадках Джон должен основывать свою веру; он должен пуститься в великое приключение на столь шаткой ладье – и все лишь для того, чтобы доказать: его логика не ошибочна, он теперь – хозяин вечной жизни.

Касл, конечно, осознавал вероятность неудачи и соответствующим образом разработал свой план. У него была страховка на десять тысяч долларов. Капсула в его руке, наполненная сильнодействующим ядом (тоже его собственной разработкой), попав в организм, никаких подозрительных следов там не оставила бы – никто не заподозрил бы в нем самоубийцу.

Записку Монтегю Уайту он уже написал. Джон знал, что ему можно доверять: уж кто-кто, а Уайт исполнит его указания в точности; более близкого друга у него не было, если не считать жену и детей друзьями. Они и в школе были не разлей вода, и годы в колледже прошли рука об руку; заодно эти двое остались и теперь. Несмотря на то что Монтегю был крайне востребован на бизнес-арене, он все же время от времени общался с ученым – и под его руководством достаточно изучил лабораторные методы, чтобы Касл мог без опаски доверить ему проект. Ну а в письме все объяснялось так ясно, что попросту не оставалось маневра для возможной ошибки.

Касл еще раз взглянул на часы на каминной полке. Перед смертью еще оставалось время для последнего испытания. Не то чтобы он боялся, что что-то может пойти не так, но чувствовал: ему нужна дополнительная уверенность в эксперименте. В конце концов, ему предстоял очень серьезный, очень важный последний шаг.

Ученый выкатил громоздкую машину из угла и сунул штепсель в розетку. Он отмерил небольшое количество каждого из химикатов в колбах – и высыпал их в корпус машины через воронку. Затем он включил ее и подождал, пока не пройдет достаточно времени, чтобы химикаты испарились.

Касл подошел к ящику в другом конце комнаты и достал оттуда холодное, безвольно обвисшее тельце морской свинки. Двумя днями ранее он умертвил подопытное животное, протестировав на нем небольшое количество яда из капсулы. Теперь он подкатил машину к верстаку и положил рядом с ней тушку грызуна.

С причудливо выглядящей установки свисали три длинные резиновые трубки. Джон Касл вставил по одной в каждую ноздрю морской свинки. Он осторожно приоткрыл ротик зверька и просунул конец третьей между его зубами; в последнюю очередь – повернул стоп-кран, нагнетавший пар, и с тревогой стал наблюдать за результатом своего эксперимента.

Прошла минута, две, три, пять… и вот!..

Его зоркие глаза уловили едва заметную пульсацию тела зверька, когда сердце снова забилось. Пульсации делались все сильнее и сильнее, пока с тихим испуганным писком воскресшая морская свинка наконец не спрыгнула с рабочего стола и не побежала по полу.

Сотни раз за последние несколько недель Джон Касл совершал это чудо: он убивал сотни разных животных, а затем давал им новую жизнь. И это была не пустая мечта. Но оставался один шаг, и этот шаг он был готов сделать: доказать, что такая же новая жизнь может быть дарована человеку. Самодовольно улыбаясь, ученый запер за собой дверь в лабораторию и направился в свою спальню. Оказавшись там, он, как обычно, приготовился ко сну, плотнее завернулся в одеяло и, все еще улыбаясь, поднес к губам капсулу с ядом.

Вскоре его веки отяжелели.

* * *

….Астральное «я» Джона Касла лениво парило над кроватью, где лежала лишенная жизни оболочка, некогда бывшая его земным телом. Это было довольно странное ощущение – освободиться из плотской тюрьмы, стяжавшей его так долго. К тому же это было весьма необычное чувство – смотреть на себя со стороны.

Итак, Касл наконец умер. Он был не совсем уверен, что ему нравится мысль о том, что он мертв. А что, если что-то пойдет не так? Что, если машина не сможет его реанимировать? Но ведь она не могла подвести, уверял он себя. Все было идеально, без единого изъяна.

Касл подумал, что сделает его жена, когда проснется через несколько часов и обнаружит его мертвым. При мысли о супруге он почувствовал, что переносится в ее комнату. Когда он «проплыл» над тем местом, где покоилась ее грациозная фигурка, ее лицо вдруг озарилось лучезарной улыбкой – как будто она почувствовала присутствие Джона рядом.

Он вздохнул, подумав о том, что ему придется оставить детей, пусть даже на несколько коротких часов. Сцена снова сменилась, на этот раз – на детскую с двумя кроватками, где его маленькие дочь и сынишка спали сладким, невинным сном детства, без сновидений.

Запертые двери не стали препятствием для Джона Касла в его новой ипостаси. Вдруг ему захотелось в последний раз взглянуть на свою лабораторию, и он оказался внутри. Да, все было так, как он и оставил, прежде чем отправиться в это опасное путешествие.

Внезапно Касл почувствовал, что в пустой комнате есть кто-то еще. Но вокруг ведь ни души! И все же он ощущал чье-то присутствие рядом с собой. Невидимая рука коснулась его локтя, и чей-то голос прошептал ему на ухо:

– Пойдем, Джон, нам пора двигаться дальше.

Джон Касл повернулся в направлении голоса. Он по-прежнему никого не видел. Он не испытывал страха, только странное ощущение новизны ситуации.

– Двигаться дальше? Куда? И кто ты такой, чтобы указывать, куда мне идти?

– Успокойся, мой дорогой Джон, – ответил голос. – Так случилось, что я назначен вести тебя сквозь туманную бесконечность к твоей конечной извечной цели. Видишь ли, Джон, ты больше не управляешь своей судьбой. Физическое «ты» перестало существовать.

Только что умерший мужчина почувствовал, как кто-то потянул его за руку с непреодолимой силой. Ну, пусть тянет: из опыта можно извлечь максимум, ведь рано или поздно он вернется к земной жизни при помощи выработанного им научного метода. Бросив последний долгий взгляд назад, на старое и знакомое окружение, Джон выплыл сквозь оконное стекло в ночь, чувствуя, как невидимая рука направляет его в воздухе.

Поднявшись над землей, они устремились высоко в лазурь ясного неба, где мириады мерцающих звезд освещали путь.

По мере того как они поднимались все выше, с глаз Джона Касла словно спала пелена. Воздух кишел астральными телами, подобными его собственному. Он увидел тут мужчин и женщин из самых разных слоев общества – клерков, банкиров, рабочих, художников, – и все они общались самым космополитичным образом. Но что больше всего поразило Джона Касла, что заставило его осознать, что эти существа отличаются от обитателей сферы, им только что покинутой, – так это то, что все без исключения космополиты были прозрачны, как стекло в витрине его лаборатории. Он мог видеть их, знать, что они там, и в то же время смотреть прямо сквозь них!

Касл стал размышлять, какие ощущения у него возникнут, когда, после того как врачи констатируют его смерть, он снова будет жить и дышать. Он задавался вопросом, поверят ли они ему, когда он расскажет о своих находках в потустороннем мире, или поднимут на смех. Тут его бесплотный спутник, казалось, прочитал его мысли.

– Джон Касл, ты полностью исключил возможность неудачи? Никогда не задумывался, почему другим ученым так и не удалось получить власть над жизнью и смертью – манящий трофей, столь опрометчиво тобой присужденный себе самому?

Неудача… предположим… Медленно, но верно ученый осознавал пугающий вывод из слов призрака. Неужели он потерпит фиаско, несмотря на тщательно продуманные планы? Неужели он действительно должен умереть и навсегда оставить позади все, что любил и лелеял? Не свалял ли он дурака в своем стремлении противопоставить рукотворную науку великой Всемогущей Силе, направляющей Вселенную? Его охватила волна недоумения, он испытал чувство явной потери, ощущение, что его обманули. Да, именно так: обманули! Как раз в тот момент, когда слава, казалось, маячила в пределах его досягаемости, он умер – аж на два-три десятка лет раньше среднего отведенного мужчине его привычек срока; он покинул дом, жену и детей, в то время как сотни, тысячи других людей, не имевших и половины его возможностей или интересов, остались жить… до глубокой старости!

И снова призрачный гид угадал его настроение.

– Ты забыл, что сам лишил себя жизни? Однако, Джон, в мире, куда мы направляемся, нет места недовольству. Что именно ты считаешь справедливым?

– Я бы вернулся на землю, как и планировал, и прожил бы свою жизнь по собственному усмотрению. Никто там не узнал бы об этом: никто еще не знает, что я умер. Дай мне еще хотя бы четверть века жизни, и уж потом я спокойно оставлю этот мир позади.

Спутник Джона Касла вздохнул.

– Боюсь, Джон, что даже тогда ты не был бы удовлетворен. Вот уже много столетий я провожаю души с земли в вечность и еще не нашел ни одного, кто не протестовал бы против разрыва своей связи с миром. Иногда мы считаем необходимым отправить душу на землю еще на несколько лет, чтобы она научилась смиряться с неизбежным. Возможно, так будет и с тобой. Но, прежде всего, ты должен составить мне компанию.

Против своей воли Джон резко забрал влево, и вскоре они оставили спешащую толпу астральных странников далеко позади. Оба молчали, наблюдая за своим метеорным курсом, поднимаясь все выше и выше, пока далеко внизу под ними не засияла самая яркая звезда в необъятной Вселенной.

Джон Касл внезапно осознал, что его окружает мрак, безграничный океан чернильной тьмы, поглотивший его, – тьмы настолько густой, что от ее беспросветности у него заболели глаза.

В сердце этой чернильной тьмы вдруг зажглась крошечная яркая точка. Она медленно росла, пока не превратилась в яркий вращающийся золотисто-желтый шар. Шар становился все больше и больше, покуда его яркость почти не ослепила Касла. Кружение ослабло, и он различил фигуры, движущиеся в туманной массе. Невидимая магнетическая сила увлекла Джона в их водоворот, насильно присовокупляя к их компании. Поддавшись этому неконтролируемому порыву, он услышал голос незнакомца у себя над ухом:

– Гляди, Джон Касл, какая судьба ждет тебя, если ты вернешься туда, откуда пришел!..

* * *

…Вытаращив глаза, Джон Касл позволил последнему посланию выскользнуть из ослабевших пальцев на пол – и рухнул в кресло за рабочим столом.

Боже! Как же у него болела голова! Напряжение последних нескольких недель стало невыносимым. И вот теперь все было кончено. Это был конец. Дом, деньги, репутация – все было сметено одним мощным, колоссальным потрясением, напрочь разорившим его.

О, он хотел бы умереть! Но тут ему вспомнился странный кошмарный сон, приснившийся много лет назад. Джон никогда не забывал его. Он вспомнил, как умолял призрачного незнакомца продлить ему жизнь. Пусть тот подумает: он просил еще двадцать пять лет. Время, должно быть, почти истекло. Как бы он хотел, чтобы сон оказался правдой, чтобы неземной гость пришел сейчас и избавил его от страданий.

Что ж, Касл знал, кто виноват в его падении: Монтегю Уайт, будь проклята его душа!

Насколько он мог вспомнить, его безумное видение положило беде начало. Джон всегда списывал этот сон на действие принятого им яда. Каким-то образом он неправильно рассчитал его действие. Тогда он был рад, а теперь жалел, что не умер-таки. Сон, видение, что бы это ни было, настолько выбило его из колеи, что он просто не смог продолжать свои лабораторные эксперименты. Свое письмо Уайту он сжег, установку – уничтожил.

Затем по его просьбе Уайт пригласил Джона в свой кабинет. Они составили идеальную команду: Касл – гений, мозговой центр всей компании; Уайт – деятель, балансир. Вместе они образовали необычайно успешный дуэт. За невероятно короткое время Джон нашел себе партнера по бизнесу. Затем произошла ссора. Он даже не мог вспомнить, по какому поводу, – в голове остались только мельтешащие обрывки кадров: вот он в ярости покидает контору, прорывается сквозь равнодушный многолюдный поток…

Оставшись один, Касл начал сколачивать огромное состояние. Мидас наших дней! Все, к чему он прикасался, превращалось в золото. Но каждый доллар, заработанный им, лишь настраивал все больше людей против него. Когда-то, не зная пощады, Джон Касл громил всех, кто вставал у него на пути, с легкомысленностью школяра, давящего муравьев. Теперь все стало иначе; он – муха, а сонм его врагов – пауки, всюду раскинувшие сети, только и ждущие, что кому-нибудь он да попадется. Все больше антагонистичных сил стягивалось к нему, и Рок, будто неумолчная труба архангела Гавриила, изливал ему в уши победную песнь. Джон знал: за всем этим стоит Монтегю Уайт. В его налитых кровью глазах сверкал безумный дьявольский огонек. Он выдвинул ящик стола, и блестящий ствол тридцать второго калибра блеснул на солнце. Все время поглаживая оружие, как ребенка, и разговаривая с ним тихим, успокаивающим голосом, Джон зарядил револьвер и опустил его в карман пальто. Затем, надев шляпу, он отправился выполнять возложенную на него миссию – нужно найти Уайта и постановить: либо он отзывает своих собак, либо… что ж, оружие должно было стать в их споре последним весомым аргументом.

Джон застал Монтегю Уайта в кабинете, одного. Беседа прошла кратко и решительно. На звук выстрела на место происшествия сбежалась добрая сотня человек – и все увидели, что полубезумный мужчина стоит над телом застреленной жертвы, все еще сжимая в руке дымящийся револьвер. Его схватили, кто-то вырвал оружие у него из руки.

В уединении одинокой, мрачной камеры яростная пелена спала с глаз Джона Касла, и ей на смену пришло осознание чудовищности его проступка. Он сжал кулаки так, что ногти глубоко впились в кожу. Его лоб избороздили легионы морщин, а вены отчетливо выступали на белом сосредоточенном лице. Он подумал о своем сыне, теперь – молодом мужчине… Как он гордился мальчиком, своим первенцем. «Достойный отпрыск своего отца», – говорили многие, и сам Джон верил в то, что парня ждет большое будущее. Но теперь…

А его дочка? Одна из самых популярных дебютанток сезона. Кавалеры готовы были сражаться хотя бы за проблеск благосклонности в ее глазах. Кто она теперь? Наследница убийцы?..

Джон содрогнулся при этой мысли и прикрыл глаза рукой, как будто таким образом мог избавиться от постоянно возвращающегося образа своей жертвы. Его жена, женщина, родившая ему замечательных детей; женщина, любимая всем сердцем и всей душой! Всего одной своей глупостью он лишил ее всего: счастья, репутации… Все это пропало, потому что Монтегю Уайт мертв – и он своими руками убил его! Как же ему хотелось сейчас, чтобы в том кабинете осталось его собственное холодное и неподвижное тело, а не труп бывшего партнера по бизнесу! «Умри я четвертью века ранее, – думал Джон, – мое имя осталось бы куда менее запятнанным. Всего лишь самоубийца… не душегуб». И снова сон, явившийся много лет назад, вернулся к нему с поразительной яркостью… а может, не такой уж и сон. Касл продолжил жить, с каждым днем все туже сплетая вокруг себя цепь обстоятельств, – и вот он здесь, за тюремной решеткой. Убийца. Всю ночь напролет Джон мерил шагами узкие пределы своего узилища. Ночь напролет его измученный разум противился ужасному осознанию: в этом мире исправить ничего нельзя. Наконец, устав от тяжелого испытания, едва первые лучи утреннего солнца выглянули из-за вершин холмов – солнца, чей свет редко скрашивал холодный серый быт тюрьмы, – Касл в полном изнеможении бросился на свою койку и погрузился в прерывистый сон.

Следующие несколько дней были полны невыразимыми мучениями для Джона Касла. По сто раз на дню он молился, чтобы смерть пришла и избавила его от страданий. Но закон, суровый и неумолимый, позаботился о том, чтобы он жил до тех пор, покуда не заплатит сполна за содеянное, чтобы искупить вину. На долгожданном заседании суда с делом присяжные разобрались быстро. Джон Касл нисколько не удивился их вердикту. Другого решения они принять не могли: виновен в убийстве первой степени. Он выпрямился, когда старый судья огласил приговор. По крайней мере, никто не мог обвинить его в том, что он не справился с ситуацией так, как подобает мужчине.

На стене его камеры висел календарь. Джон Касл отметил назначенный день казни. С каждым днем он отмечал дату в календаре все более жирными штрихами – и молился, чтобы время шло быстрее. Он был близок к тому, чтобы сломаться, накануне своей смерти, когда его жена пришла в последний раз – попрощаться с ним. На следующее утро, его последнее на земле, пришел молодой священник и попросил благословения для его погрязшей в грехах души. Затем надзиратели вывели его на последнюю прогулку по узкому коридору, навстречу утру, туда, где на фоне стен тюрьмы зловеще и неприступно возвышались строительные леса. Солнце еще не взошло – но Джон Касл и не увидит, как оно восходит, ведь с первыми лучами его жизнь погаснет, как свеча. Он смело направился к своему месту на помосте смерти, дивясь царившему в душе покою, когда ему на голову надели черный капюшон и навсегда отрезали от окружающего мира. Касл почувствовал тяжесть веревки у себя на шее, но в тот долгий миг его разум вернулся к странному сну… или все же не сну? Одиночество заключения заставило его взглянуть на тот опыт в новом свете. Двадцать пять лет минуло с того дня, когда Джон понадеялся, что высшая сила смилостивится над его самонадеянностью, даст пожить еще. Пол вдруг ушел из-под ног, все тело рванулось вниз…. петля затянулась с жутким свистом… и наступило забвение.

Но ненадолго: забвение отхлынуло, уменьшилось, превратилось в еле заметную, но яркую точку. Потом и этот слабый свет скрылся, оставив после себя густую, непроницаемую черноту.

– Пойдем, Джон, – произнес голос, – времени остается все меньше. Звезды на земле уже померкли, и солнце отправляется в ежедневный путь. Ты видел, что ждет тебя, если ты выберешь вернуться к оставленной тобой жизни. Но здесь, как я и сказал, нет места для неудовлетворенной души. Решение за тобой.

Джон Касл не смог подавить невольную дрожь при мысли о том, чему только что стал свидетелем. В конце концов, возможно, человек не был лучшим судьей в своей судьбе. Пока он колебался, бесплотная фигура его проводника таяла прямо на глазах.

Невидимая сила схватила Касла и с головокружительной скоростью понесла к земле. Он удивился: что могло обладать такой колоссальной мощью? Ответ пришел в мгновение ока. Было утро. Они нашли его тело. Уайт управлял машиной! Казалось, прошли часы, но Джон знал, что могла пройти и минута, прежде чем его астральное тело снова зависло над покойно лежащим физическим. Его догадка оказалась верной: Уайт корпел над ним. Он увидел свое письмо с инструкциями на столе рядом с пустыми банками, где еще оставались остатки его живительной смеси. Жена и дети Касла тоже были там, их заплаканные лица с молитвенным вниманием следили за процессом. При тщательном осмотре он заметил, что семейный врач наблюдает за происходящим с надменной усмешкой; ощутил, как притягательная, непреодолимая сила его изобретения водворяет душу назад в тело. Как это было бы чудесно! Умереть, а потом снова жить! Но снова нахлынули на него воспоминания о долгих, полных страданий часах, проведенных за тюремной решеткой…

Наблюдатели в маленькой комнате увидели, как веки Джона Касла слабо затрепетали. Его рука шевельнулась. Они зачарованно смотрели, как она описывает дугу – на пути к голове.

Уайт с пронзительным криком бросился вперед, когда рука Касла сомкнулась на трех резиновых трубках, соединявших человека и машину. Слишком поздно! Один рывок – с силой, что, казалось, не соответствовала изможденной фигуре на кровати, – и готово. Джон Касл сделал свой выбор!

И на обратном пути к смерти он все же расслышал хриплый, перепуганный вопль Монтегю Уайта:

– Боже милостивый, миссис Касл! Он сломал аппарат!..

Перевод с английского Григория Шокина

Призрачный охотник

I

Помешательство? Нервное потрясение? Дорого я бы дал за то, чтобы так оно и было! Но нет: когда во время моих странствий наступившая темнота застигает меня вдали от людских обиталищ и откуда-то из дальних далей до меня начинают доноситься знакомые демонические отзвуки леденящих душу воплей, чудовищного рычания и хруста костей, я покрываюсь холодным по́том и в который раз вопреки своей воле поминаю события той пугающей ночи.

В то время я еще не чувствовал себя в лесах достаточно уверенно и свободно, хотя уже и тогда их первозданная девственность очаровывала меня ничуть не меньше, чем сейчас. До той памятной ночи, о которой пойдет речь, я избегал странствовать по незнакомым местам в одиночку, но в тот раз обстоятельства сложились таким образом, что мне пришлось рассчитывать только на себя самого. Дело было в штате Мэн, в самый разгар лета; я находился в Мейфере и должен был во что бы то ни стало добраться до соседнего Глендейла к двенадцати часам следующего дня – задача вполне выполнимая, но осложнявшаяся тем обстоятельством, что никто из местных жителей не желал составить мне компанию в качестве проводника. Можно было, конечно, отправиться в обход, через Потависсет, но в этом случае я бы уж точно не поспел в Глендейл вовремя, а прямой путь лежал через густую непролазную чащобу. Я с ног сбился, пытаясь отыскать человека, который взялся бы провести меня этим нелегким маршрутом, – но тщетно: всюду я получал одни только отказы. Честно говоря, мне показалось странным, что у всех, к кому бы я ни обращался, тут же находился благовидный предлог увильнуть от меня. Тем не менее с редким единодушием меня уверяли, что для такого крепкого молодца, как я, этот пеший переход – сущие пустяки. «Держи курс строго на север, и все будет в порядке, – повторяли они. – Если выйдешь завтра на рассвете, то к вечеру окажешься в Глендейле, так что в лесу тебе ночевать не придется». До сих пор удивляюсь тому, что не заподозрил в их речах никакого подвоха. Предложенный план казался мне вполне разумным, и, оставив в покое тяжелых на подъем поселенцев, я отправился в Глендейл в своей собственной компании. Вероятно, и подозрения, возникнув, вряд ли остановили бы меня; молодость отличает упрямство, а суеверные страхи и предания с детских лет только развлекали меня.

Итак, солнце еще не поднялось высоко, а я уже уверенно шагал среди могучих лесных деревьев с завернутым в бумагу обедом в заплечной котомке, с револьвером в кармане, перепоясанный тугим кушаком, набитым купюрами крупного достоинства. Зная расстояние от Мейфера до Глендейла – эти сведения сообщили мне местные – и скорость своего шага, я без труда вычислил время прибытия на место назначения: я должен был оказаться там чуть затемно. Впрочем, я не исключал возможности того, что ночь застигнет меня в пути, но и это не внушало мне особых опасений, поскольку к тому времени я располагал богатым опытом ночевок под открытым небом. Кроме того, в Глендейле, как я говорил, меня ожидали только к завтрашнему полудню. Все расчеты спутала погода: взойдя выше, солнце стало страшно припекать, и его палящие лучи пробивались даже сквозь невероятно густую листву деревьев. Каждый новый шаг давался мне с трудом, я взмок от пота, то и дело спотыкался и падал. В конце концов, несмотря на всю решимость прибыть в Глендейл до наступления темноты, я понял, что планам моим не суждено осуществиться. Чем дальше я углублялся в эти лесные дебри, тем непролазнее они становились; тропа, по которой я держал свой путь, настолько заросла подлеском, что во многих местах была почти не видна, и я снова подумал о том, что как ни крути, а придется мне заночевать в этом лесу.

Путешествие длилось уже не один час, и я успел порядком проголодаться. Отыскав под кронами деревьев надежное укрытие от палящих солнечных лучей, я развязал узелок и приступил к скромной трапезе, которая состояла из нескольких безыскусных сэндвичей, куска черствого пирога и бутылки легкого столового вина: не бог весть какая провизия, но и ее хватило, чтобы значительно улучшить мое самочувствие.

Для курения было чересчур душно, и я не стал доставать свою трубку. Вместо этого я решил ненадолго прилечь, чтобы собраться с силами для заключительного броска, и улегся во весь рост в спасительной тени. Я и не подозревал, что в этакий зной даже небольшого количества спиртного окажется достаточно, чтобы затуманить разум. Вот почему, вместо того чтобы вздремнуть совсем чуть-чуть, я уснул сном праведника на несколько часов.

II

Когда я наконец открыл глаза, надо мною начинали сгущаться сумерки. Дуновение ветра окончательно привело меня в чувство; обратив взгляд вверх, я увидел скопление темных, быстро плывущих по небу облаков, вернейших предвестников бури. Сейчас я уже не сомневался, что ежели и попаду в Глендейл, то не ранее завтрашнего утра. От перспективы впервые в жизни заночевать в лесу одному меня охватило беспокойство. Вскочив на ноги, я быстро двинулся вперед, надеясь обнаружить какое-нибудь укрытие, где можно было бы найти спасение от неумолимо надвигавшейся грозы. Тем временем темнота мягко, подобно огромному одеялу, опустилась на лесную чащу. Низко нависшие над землею облака приобрели еще более грозный вид, а резкий, порывистый ветер перешел в настоящий ураган. Небо освещали далекие вспышки молний, слышалось глухое ворчание грома. На лицо мне упали первые капли дождя, и я уже приготовился к неизбежному, как вдруг увидел забрезживший впереди свет. Спеша спастись от близящегося ливня, я бросился к нему… О милостивые боги! Если бы я повернул тогда назад!

Продравшись через плотные заросли кустарника, я очутился на поляне, показавшейся мне давно заброшенным огородом, и с трудом различил на дальнем конце некую постройку. В сгустившейся темноте ее почти не было видно с этого расстояния, но я не сомневался в том, что на поверку она окажется незатейливой хижиной или ветхим бревенчатым домиком. Тем бо́льшим было мое удивление, когда, приблизившись к источнику света, я обнаружил, что он исходил из окна аккуратного, со вкусом сработанного двухэтажного особняка, построенного, судя по его архитектуре, лет семьдесят тому назад, но тем не менее пребывающего в прекрасном состоянии: было видно, что за домом тщательно ухаживали. Взбежав по ступеням крыльца, я что было сил забарабанил в дверь и тут же услышал приятный мужской голос:

– Войдите!

Быстрота, с которой отозвался на мой стук хозяин дома, несколько озадачила меня, но тут уж было не до раздумий. Толкнув незапертую входную дверь, я вошел в полутемную прихожую: свет в нее проникал сквозь распахнутую дверь справа, которая вела в комнату, сплошь уставленную книжными полками. Едва я затворил за собой дверь, как ноздри мои тут же уловили характерный – хотя и довольно слабый – запах зверя, из чего я и заключил, что хозяин дома наверняка промышляет охотой или расстановкой силков, обрабатывая добытые туши животных прямо в стенах своего особняка.

Человек, столь любезно оказавший мне гостеприимство, сидел в просторном плетеном кресле, облокотившись на край отделанного мрамором стола. Его сухая, поджарая фигура терялась в мешковатом халате серого цвета. Свет масляной лампы резко оттенял его черты, и, пока он с любопытством рассматривал меня, я изучал его с не меньшим интересом. Облик мужчины поражал статностью: тонкое, продолговатое лицо было чисто выбрито, волнистые волосы аккуратно расчесаны, кустистые брови под углом сходились над переносицей. Уши были посажены, пожалуй, чересчур низко и слишком близко к затылку, а серые очи миндалевидной формы отличались такой выразительностью, что в первую минуту я уловил в них какое-то подобие фосфоресцирующего блеска. Когда мужчина приветливо улыбнулся мне, моим глазам предстал потрясающе ровный ряд крепких, на диво белых зубов. Отшельник жестом указал мне на кресло рядом, и я поразился изяществу его рук с длинными, тонкими пальцами – с ногтями пусть и слегка загибающимися книзу, но в остальном весьма добротно ухоженными. Признаюсь, мне показалось удивительным, что человек столь располагающей наружности мог выбрать жизнь затерянного в лесу нелюдима.

– Извините за вторжение, – сказал я после довольно продолжительной паузы, – но я рассчитывал добраться до Глендейла затемно, а тут, как назло, случилась эта гроза, и мне волей-неволей пришлось укрыться в вашем доме.

Едва я успел закончить эту фразу, как за окном, будто в подтверждение моих слов, сверкнула яркая молния, а спустя несколько секунд вслед за нею грянул страшной силы раскат грома, от которого дом так и заходил ходуном. Еще через некоторое время с небес хлынул бешеный ливень; капли дождя били в окна с таким неистовством, что, казалось, еще немного – и стекла не выдержат их жуткого натиска.

Хозяин дома не обратил ни малейшего внимания на разгул стихии и одарил меня еще одной улыбкой.

– Я рад видеть вас в стенах этого дома, – произнес он в ответ. – Боюсь только, что не смогу быть гостеприимным в полном смысле этого слова. Видите ли, я прихрамываю на одну ногу, и, скорее всего, вам придется поухаживать за собой самому. Если проголодались, ступайте на кухню. Там вы найдете уйму всякой еды. Думаю, это в какой-то мере скрасит отсутствие должного обхождения с моей стороны. – Говоря, он не сводил с меня глаз, и эта его манера в сочетании с мягкими интонациями и приятным тембром голоса оказала на меня успокаивающее, едва ли не гипнотическое воздействие. Впрочем, нечто в его голосе показалось мне странным – может быть, легкий, практически незаметный акцент, – хотя для иностранца речь его казалась беглой и достаточно изысканной. Поднявшись во весь свой внушительный рост, он медленно заковылял к двери, и я с удивлением уставился на его мускулистые, поросшие густым волосом руки – настолько же мощные, насколько изящными и хрупкими выглядели кисти.

– Идемте! – предложил он. – И возьмите с собою лампу. Я посижу с вами на кухне.

Я последовал за ним в гостиную. Миновав ее, мы очутились в небольшом помещении, которое, судя по всему, и было кухней: у стены располагался буфет, а в углу лежала охапка дров. Огонь в печи разгорелся довольно скоро. Я сказал хозяину, что могу приготовить ужин на двоих, но он вежливо отказался разделить со мной трапезу.

– Извините, в такую духоту не могу есть решительно ничего, – сказал он. – К тому же я немного перекусил незадолго до вашего прихода.

Отужинав в одиночестве и помыв за собой посуду, я некоторое время сидел, задумчиво попыхивая трубкой. Хозяин задал несколько вопросов касательно местных новостей, но, узнав, что я приезжий, оставил меня в покое. Воцарилось гнетущее молчание; я никак не мог избавиться от странного впечатления, которое произвел на меня этот отшельник. В его облике было что-то неуловимо чуждое, не укладывающееся в рамки, причем сей вывод я сделал скорее интуитивно, нежели логически. Почему-то я был уверен, что этот человек мирится с моим присутствием здесь только из-за непогоды, не испытывая при этом особой радости от представившейся возможности проявить свое гостеприимство.

Что до бури – та, похоже, совсем уже иссякла. Небо заметно посветлело, из-за облаков выглянула полная луна, и проливной дождь сменился мелкой изморосью.

– Пожалуй, мне пора идти, – сказал я. – Погода вроде бы наладилась.

– Нет уж, подождите лучше до утра, – возразил хозяин. – Вы передвигаетесь пешком, а до Глендейла отсюда добрых три часа ходу, так что располагайтесь пока у меня. Наверху две спальни, одна из них – в вашем распоряжении.

Приглашение было произнесено настолько искренним тоном, что совершенно развеяло все мои сомнения относительно гостеприимства хозяина. Его несловоохотливость объяснялась, несомненно, долгой изоляцией в этой глуши, и за нею, похоже, ничего более не стояло. Выкурив в полном молчании еще три трубки, я начал позевывать.

– День выдался не из легких, – извиняющимся тоном произнес я, – так что, с вашего позволения, я отправлюсь на боковую. Завтра с рассветом я буду на ногах и сразу же пущусь в путь.

Плавным взмахом руки хозяин указал на открытую дверь, в проеме которой была видна гостиная и ведущая наверх лестница.

– Возьмите с собой лампу, – напомнил он. – Другой, правда, у меня нет, но я люблю иной раз посидеть в темноте. Да и вообще, я редко ее зажигаю, тем более что керосина у меня не лишку: из дому я выбираюсь нечасто. Ваша комната справа, как подниметесь по лестнице.

Подхватив лампу и пожелав хозяину доброй ночи, я двинулся наверх, напоследок еще раз отметив его странный светящийся взгляд и подумав, что, наверное, он и в самом деле не испытывает большой нужды в керосиновой лампе. Снаружи воцарилась абсолютная тишина; войдя в отведенную мне комнату, я увидел, что она залита лунным светом, беспрепятственно проникавшим сквозь не закрытое занавесками окно. Задув лампу и таким образом погрузив дом в темноту, которая, впрочем, благодаря сиянию полной луны была довольно-таки относительной, я повел носом и снова уловил тот самый звериный дух, который ударил мне в ноздри, едва я переступил порог этого дома, и который не мог заглушить даже запах керосина. Подойдя к окну и распахнув его настежь, я с наслаждением вдохнул свежий ночной воздух. После этого я приблизился к кровати и начал раздеваться. Только тут я впервые вспомнил о своем набитом деньгами поясе. Прежде мне не раз приходилось читать и слышать о разбойниках, которые заманивали одиноких путников в свои дома и там грабили, а иногда и убивали. Так что со сном я решил пока не спешить. Свернув одеяло так, чтобы со стороны могло показаться, будто оно покрывает человеческую фигуру, я отнес единственный имевшийся в комнате стул в затененную часть спальни, закурил очередную трубку и уселся в своем укрытии с тем, чтобы иметь возможность дремать сидя или бдеть – в зависимости от ситуации.

III

Мое напряженное ожидание довольно скоро было вознаграждено: до моих ушей донесся какой-то шорох, который несколько секунд спустя превратился в едва различимый звук шагов. Кто-то поднимался по лестнице – и тут же в моем воспаленном воображении возникли легенды о мрачных лесных за́мках и их злонамеренных владельцах. Шаги тем временем стали громче и отчетливее; уверенные и ритмичные, они совсем не походили на шаркающую, ковыляющую походку хозяина дома. Нарушитель спокойствия, казалось, был уверен, что находится в доме один, – во всяком случае, он никоим образом не старался приглушить свою поступь. Вытряхнув пепел из трубки, я сунул ее в карман, а из другого кармана достал револьвер и, отбежав на цыпочках в противоположный конец комнаты, встал рядом с дверью: она отворялась внутрь и должна была скрыть меня от глаз незваного гостя. Дверь распахнулась, и в озаренную лунным светом комнату вошел совершенно незнакомый мне человек. Выглядел он достаточно импозантно: широкоплечий, с окладистой бородой, скрывавшей едва ли не пол-лица, высокий. Под самым горлом незнакомца был аккуратно повязан темный галстук давным-давно вышедшего из моды – по крайней мере, в Америке – фасона, из чего я заключил, что передо мною иностранец. Было совершенно непонятно, откуда он мог взяться посреди ночи в глухом дремучем лесу. Или еще до моего прихода он скрывался в одном из помещений первого этажа? Когда я пристально посмотрел на его освещенную луной фигуру, мне показалось, что лучи ночного светила проходят сквозь него как сквозь стекло. Эта оптическая иллюзия, вернее всего, была навеяна тем потрясением, что я испытал от его неожиданного появления в моей спальне.

Заметив беспорядок на постели, но не придав должного внимания складкам, создающим эффект лежащей фигуры, гость проворчал что-то на незнакомом языке и начал раздеваться. Побросав одежду в оставленное мной кресло, он улегся, накрылся одеялом и через минуту спал беспробудным сном, о чем я мог догадаться по его мощному, ровному дыханию.

Первой моей мыслью было разыскать хозяина дома и потребовать от него объяснений, однако уже в следующий миг мне пришло в голову, что происходящее со мной – чистейшей воды галлюцинация, навеянная хмельным сном в лесу. Меня все еще покачивало от слабости и голода: съеденный недавно ужин не дал и тени насыщения – в желудке было пусто, как будто с того полуденного обеда во рту у меня не было ни крошки.

Решительным шагом я направился к кровати и, переложив револьвер в левую руку, правой тронул спящего человека за плечо и лишь невероятным усилием воли сдержал крик изумления и ужаса, готовый вот-вот вырваться у меня из груди: мои пальцы, пройдя сквозь плечо пришельца как сквозь воздух, ухватили только край простыни, на которой он лежал! Я стоял, не в силах ничего понять. Человек был неосязаем, нематериален, и в то же время я видел его скрючившуюся под одеялом фигуру, слышал его дыхание. Бог знает, что это было: месмерическое внушение, сумасшествие? Помню, нервы мои были напряжены до предела; бессознательно переложив револьвер обратно в правую руку, я стоял, ожидая, скоро ли наступит конец этому дьявольскому наваждению… но вместо этого вновь услышал шаги на лестнице.

Осторожные и неровные, сопровождавшиеся звуком, напоминавшим царапанье когтей пса о дерево, они совсем не походили на поступь бесплотного гостя, что лежал сейчас передо мной на кровати. В ноздри ударил знакомый звериный запах – на этот раз гораздо более сильный. Я метнулся на спасительный пятачок около дверного проема и, дрожа всем телом, приготовился достойно встретить неведомое испытание, что уготовила мне судьба.

Несколько секунд спустя сноп лунного света выхватил из темноты силуэт огромного, хотя и сильно исхудавшего волка. Одна его задняя нога беспомощно болталась в воздухе: видно, когда-то его крепко задела пуля из охотничьего ружья. Повернув голову назад, зверь посмотрел в мою сторону, и, встретившись с ним взглядом, я снова почувствовал, что схожу с ума. Револьвер вывалился из моих ослабевших пальцев и с глухим стуком упал на пол. Я был буквально парализован увиденным: хищно уставившиеся на меня глаза чудовища как две капли воды походили на серые глаза хозяина дома в тот момент, когда он взирал на меня в погруженной во тьму кухне!

Не знаю, заметил ли он меня. Голова волка повернулась в сторону кровати, и я как будто на себе ощутил тот кровожадный взгляд, каким серый хищник оглядывал лежавшую под одеялом фигуру. Потом зверь задрал голову вверх, и из его горла вырвались такие демонические звуки, равных которым мне не доводилось слышать ни до, ни после этого: басовитые, омерзительные волчьи завывания, от которых стыла кровь в жилах.

Спящий незнакомец зашевелился, открыл глаза и, увидев перед собой оскаленную пасть хищника, отпрянул назад с диким воплем предсмертного ужаса. Не сводя глаз со своей несчастной жертвы и упиваясь невообразимыми муками, с какими она ожидала конца, зверь напрягся, припал к полу и вдруг бросил свое длинное поджарое тело вперед. Я успел заметить, как мощные, ослепительно белые зубы волка блеснули в тусклом свете луны и мгновение спустя сомкнулись на горле пронзительно вопившего призрака. Тут же визг сменился булькающим горловым звуком: клыками волк разорвал бедняге шейную вену, и в данный момент тот захлебывался собственной кровью, уставившись на меня невидящими остекленевшими глазами. Жуткие вопли жертвы и страшный взгляд ее мертвых глаз побудили меня к активным действиям. Подхватив с пола револьвер, я разрядил всю обойму в дьявола, что предстал передо мной в волчьем обличье. Тут меня ждало новое потрясение: пули беспрепятственно прошли сквозь то, что представлялось мне звериной плотью, и, не причинив ей ни малейшего вреда, застряли в стене!

Самообладание подвело меня. Охваченный слепым страхом, я бросился к двери и, задержавшись на секунду в проеме, повернул голову и бросил последний взгляд на эту жуткую комнату. Волк уже склонился над своей добычей – и тут-то мое сознание и охватил тот кошмар, от которого меня избавит только смерть. Ибо безжизненное тело, распростертое на кровати, было тем самым бесплотным призраком, сквозь который прошла моя рука минуту-другую назад… но я готов был поклясться, что, когда страшная пасть зверя сомкнулась на нем, послышался отчетливый хруст костей. И в продолжение тех секунд, что ушли у меня на бегство из жуткого дома, этот тошнотворный звук преследовал меня по пятам.

IV

Как я нашел дорогу в Глендейл и как смог пройти ее – полагаю, для меня останется тайной. Помню, что рассвет застал меня на холме возле опушки леса. Внизу раскинулась тихая деревушка, чуть поодаль поблескивала голубая лента ручья. Без шляпы, оборванный, с пепельно-серым лицом и взмокший от пота, словно всю ночь прошагал под ливнем, я не решался спуститься, не придав себе хотя бы видимость самообладания. Наконец я покинул холм и по узким улочкам с тротуарами, выложенными бетонными плитами, добрел до местного отделения банка «Лафайет Федерал Юнион», где меня ожидал пожилой охранник.

– В такую рань, юноша? – спросил он меня. – Да в таком виде?

– Я только что из леса. Иду из Мейфера.

– Из Мейфера? Ты один прошел через Темнолесье? Этой ночью? – Старик окинул меня пристальным взглядом, явно пытаясь определить по выражению лица, не разыгрываю ли я его.

– Что в этом странного? – парировал я при виде столь откровенного изумления. – У меня не было времени идти через Потависсет, а опоздать к вам было никак нельзя, так что…

– Но ведь нынче было полнолуние! Бог ты мой! – Он уставился на меня с еще бо́льшим любопытством. – Небось, довелось увидеть Василия Украйникова, а то и самого графа?..

– Не понимаю, о чем речь, хоть убейте, – устало признался я.

Голос старика звучал серьезно, как у священника на похоронах, когда он ответил:

– Ты, вероятно, новичок в этих местах, сынок, если ничего не слышал про Темнолесье и про то, что там обычно творится в полнолуние. И про Василия, и про остальных…

– Что же я должен услышать? – искренне полюбопытствовал я.

Старик коротко пересказал мне местное предание, много потерявшее в живости из-за отсутствия подробностей. Но что мне было за дело до литературного колорита этой жуткой легенды, если каких-то несколько часов тому назад я собственными глазами видел то, о чем с нотками почтительного ужаса в голосе рассказывал сейчас охранник?

– Когда-то между Глендейлом и Мейфером поселились несколько русских: у себя на родине они не могли остаться из-за революции, и пришлось им искать убежище здесь. Так вот, один из них, Василий Украйников, был очень высокий и статный светловолосый малый – в нем знатное происхождение угадывалось сразу. Но как раз про него-то и ходила дурная молва, будто он продал свою душу дьяволу, а тот сделал его оборотнем, поедающим людей. Василий построил себе дом в лесу; до Глендейла оттуда было три часа ходу, а до Мейфера – примерно вдвое больше. Жил он там один. С тех пор многие стали встречать в лесу очень крупного, но поджарого волка с яростными человеческими глазами – точно такими же, как у Украйникова. Однажды ночью один из охотников выстрелил в этого волка, и через неделю Украйников показался в Глендейле хромым. Некоторое время спустя он пригласил к себе в гости беглого русского графа. Его звали Теодор Чернявский, и проживал он в старом доме на Стейт-Стрит. Узнав об этом, все принялись отговаривать Теодора от этого визита: был он прекрасным человеком и отличным соседом. Но граф не послушал никого, сказав, что сумеет постоять за себя. В ту же ночь взошла полная луна. Теодор был бесстрашен, но все ж приказал своим людям, если вдруг не воротится из гостей, идти следом за ним к Украйникову. Прошел день, и они отправились искать его…

Тут старик призадумался:

– Ты в самом деле был этой ночью в лесу, сынок?

– Разумеется! Могу поклясться! Но что же они нашли у Украйникова?

– Истерзанное тело графа, сынок, а рядом – огромного волка с окровавленной пастью. Можно догадаться, что это была за тварь! И говорят, что теперь в каждое полнолуние… Ты в самом деле ничего не видел, сынок?

– Ни зги, отче! Но что стало с этим волком… то есть с Василием Украйниковым?

– Само собой, они разделались с ним. Нашпиговали брюхо серебряными пулями и труп закопали под домом, а само местечко сожгли дотла. Все это случилось лет шестьдесят назад, когда я был совсем сорванцом, но я помню это, словно все случилось вчера…

Я растерянно улыбнулся и пожал плечами. В тот момент, при свете яркого июньского солнца, история звучала чудно́ и неправдоподобно. Но случается, что в походе темнота застигает меня где-то вдали от людских жилищ и из закромов памяти до меня доносятся знакомые отзвуки леденящих душу воплей, чудовищного рычания и хруста костей. Тогда я с ног до головы покрываюсь холодным по́том и в который раз вопреки своей воле поминаю события той пугающей ночи.

Перевод с английского Бориса Лисицына

Пепел

– Привет, Брюс. Черт знает сколько не видел тебя. Заходи.

Я открыл ему дверь и проводил в комнату. Его худощавая, нескладная фигура неуклюже развалилась в кресле, куда я пригласил его сесть, и он принялся нервно теребить шляпу своими нервно трясущимися пальцами. В глубоко ввалившихся глазах мужчины застыло испуганное, затравленное выражение, и он украдкой блуждал взглядом по комнате, словно искал какое-то спрятавшееся существо, которое могло внезапно наброситься на него. Лицо его было осунувшимся и бесцветным; углы губ непроизвольно подрагивали.

– В чем дело, старина? Ты выглядишь так, будто видел привидение. Ну же?

Я сходил в буфет и налил из графина небольшой стакан вина.

– Выпей это!

Мой гость осушил стакан одним быстрым глотком, после чего снова затеребил шляпу.

– Спасибо, Прэг. Я не чувствовал себя так хорошо с минувшей ночи.

– Однако у тебя и сейчас неважный вид. Что случилось?

Малкольм Брюс с трудом развернулся в кресле.

Я некоторое время молча оглядывал его, гадая, что же могло подействовать на него столь сильно. Я знал Брюса как человека с крепкими нервами и железной волей. Видеть его в таком расстроенном состоянии было и в самом деле очень необычно. Я вынул сигары, и он машинально выбрал одну. Его беспокойство заметно уменьшилось. Наконец Брюс вновь стал уверенным в себе человеком, каковым я знал его прежде.

– Прэг, – начал он, – я только что пережил самое ужасное, дьявольское происшествие, которое когда-либо случалось с человеком. Даже не знаю, решусь ли поведать тебе о нем, ибо опасаюсь, что ты сочтешь меня сумасшедшим, – и я вовсе не обижусь на тебя! Но это правда, все до единого слова!

Брюс сделал драматическую паузу и выпустил в воздух несколько колец дыма.

Я улыбнулся. Немало странных историй, что мне доводилось слышать, переполнили мой письменный стол. Должно быть, в моем характере была какая-то причуда, которая вызывала интерес и доверие к подобного рода байкам, что рассказывали мне разные люди в течение многих лет. Однако, несмотря на мое пристрастие ко всему экстравагантному и пугающему и стремление исследовать далекие и неизвестные места, я был обречен проживать прозаичную жизнь, полную лишь скучных, заурядных событий.

– Тебе приходилось слышать о профессоре Ван Аллистере? – спросил Брюс.

– Ты имеешь в виду Артура Ван Аллистера?

– Точно! Стало быть, ты знаешь его?

– Еще бы! Я знаком с ним много лет и продолжал видеться даже после того, как он отказался от должности профессора химии в колледже, дабы иметь больше времени для проведения собственных экспериментов. Кстати, я даже помог ему составить проект звуконепроницаемой лаборатории на верхнем этаже его дома. Но потом он так погрузился в свои жутковатые опыты, что более не находил времени для общения!

– Возможно, Прэг, ты помнишь, что, когда мы вместе учились в колледже, я добился некоторых успехов в занятиях по химии?

Я кивнул в подтверждение, и Брюс продолжил:

– Четыре месяца назад я потерял работу. Ван Аллистер предложил мне должность ассистента, и я согласился. Он помнил меня по колледжу, и я сумел убедить его в том, что обладаю достаточными знаниями по химии, чтобы подойти ему.

Его секретарем служила молодая леди, мисс Марджори Парди. Она относилась к типу «аккуратных, ответственных работников» и была настолько же привлекательна, насколько исполнительна. Иногда она помогала Ван Аллистеру в лаборатории, и вскоре я обнаружил, что она испытывает неподдельный интерес к научной деятельности и даже проводит некоторые опыты самостоятельно. В самом деле, она проводила почти все свободное время с нами в лаборатории.

Нет ничего удивительного в том, что спустя некоторое время это сотрудничество переросло в близкую дружбу, и вскоре я стал полагаться на помощь мисс Парди в трудных экспериментах, когда профессор бы занят. Мне даже никогда не нужно было просить ее. Эта девушка погружалась в химию так, как утка ныряет в воду!

Примерно через два месяца Ван Аллистер решил разделить лабораторию, выделив себе обособленное помещение. Он сказал нам, что планирует проведение ряда экспериментов, которые в случае успеха принесут ему вечную славу. При этом профессор наотрез отказался от любой нашей помощи.

С этого момента мисс Парди и я оставались наедине все чаще и чаще. В свою очередь, целыми днями профессор пребывал в одиночестве в своем кабинете, иногда даже не выходя оттуда, чтобы поесть.

Это также означало, что у нас появилось больше свободного времени, и наша дружба все более крепла. Я чувствовал растущее влечение к старательной молодой женщине, которая, казалось, совершенно поглощена возней с бутылями, содержимое которых, как правило, отличалось неприятным видом и запахом. Она всегда одевалась в белое с головы до ног, вплоть до резиновых перчаток.

Позавчера Ван Аллистер пригласил нас в свой кабинет.

«Наконец-то я достиг успеха, – заявил он, держа перед нами небольшую склянку, содержащую бесцветную жидкость. – Вот здесь находится то, что является величайшим открытием в химии. Я собираюсь доказать его действенность прямо на ваших глазах. Брюс, подайте мне, пожалуйста, кролика».

Я сходил в другую комнату и принес ему одного из кроликов, которых мы держали вместе с морскими свинками для экспериментальных целей.

Профессор поместил зверька в маленькую стеклянную коробку, как раз по его размерам, и накрыл крышкой. Затем он вставил стеклянную воронку в отверстие наверху коробки, и мы подошли ближе, чтобы лучше рассмотреть процесс эксперимента.

Потом профессор откупорил свою склянку и занес ее над этой импровизированной тюрьмой кролика.

«Теперь проверим, были ли недели моих усилий успешными или пропали впустую!»

Медленно, методично он перелил содержимое склянки в воронку, и мы увидели, как тонкая струйка потекла к напуганному животному.

Мисс Парди издала сдавленный крик, и я протер глаза, чтобы удостовериться в том, что они не обманывают меня. Поскольку в коробке, где мгновение назад находился живой перепуганный кролик, теперь не было ничего, кроме кучки мягкого белого пепла!

Профессор Ван Аллистер повернулся к нам с выражением явного удовлетворения. На его лице виднелось какое-то дьявольское веселье, а глаза светились жутким безумным блеском. Когда он заговорил, его голос звучал победно:

«Брюс, а также вы, мисс Парди, – вам была дана привилегия стать свидетелями первого успешного опыта применения средства, которое революционным образом изменит мир. Оно мгновенно преобразует в чистый пепел все, с чем контактирует, кроме стекла! Подумайте, что это означает. Армия, вооруженная стеклянными бомбами, заполненными моим веществом, может уничтожить весь мир! Дерево, металл, камень, кирпич – все будет стерто им с лица земли, оставив после себя не больше, чем этот кролик, – лишь горстку пепла!»

Я взглянул на мисс Парди. Ее лицо стало белым, подобно надетому на ней фартуку.

В нашем присутствии Ван Аллистер убрал все, что осталось от несчастного кролика, в маленькую бутыль, которую он аккуратно пометил. Я содрогался от какого-то внутреннего холода, который ощущал до того момента, как профессор отпустил меня. Мы оставили его одного за плотно закрытой дверью кабинета.

Снаружи нервы мисс Парди наконец совершенно сдали. Она пошатнулась и неминуемо упала бы, если бы я не подхватил ее.

Прикосновение к ее мягкому, доверчиво прижавшемуся ко мне телу придало мне свежие силы. Я покрывал ее алые губы поцелуями до тех пор, пока она не открыла глаза, и тогда я увидел, что в них отражается свет любви.

Спустя сладостную вечность мы вновь вернулись на землю – и поняли, что лаборатория не является подходящим местом для таких пылких проявлений страсти. В любой момент Ван Аллистер мог покинуть свое убежище, и, если он застанет нас за любовными утехами – в его нынешнем умонастроении, – мы даже не осмеливались думать, что может случиться.

Остаток дня я был погружен в мечтания. Для меня было чудом, что я достиг того, к чему так стремился. Мое тело словно превратилось в автомат, хорошо обученную машину, занимавшуюся положенными ей делами, в то время как разум воспарил в какое-то далекое царство восхитительных грез.

До конца рабочего дня Марджори выполняла секретарские обязанности, и не раз я бросал на нее взгляды, пока моя работа в лаборатории не была закончена.

Той ночью мы всецело отдались нашему новообретенному счастью. Прэг, я буду помнить ту ночь всю жизнь! Самый счастливый момент настал, когда Марджори Парди пообещала стать моей женой.

Вчерашний день тоже ознаменовался ничем не омраченным блаженством. Я работал бок о бок со своей возлюбленной. Затем последовала еще одна ночь страсти. Если тебе не доводилось любить ту самую девушку, единственную на свете, Прэг, ты не сможешь понять то неземное наслаждение, которое я испытывал при каждой мысли о ней! И Марджори в полной мере отвечала мне взаимностью. Она отдавалась нашей любви без остатка.

Сегодня, около полудня, мне потребовалось приобрести кое-что для завершения одного эксперимента, и я уехал в аптеку.

Когда я вернулся, Марджори нигде не было. Я поискал ее шляпу и плащ, но они также исчезли. Профессор тоже не показывался с тех пор, как был проведен опыт с кроликом, а его кабинет был заперт.

Я расспросил слуг, но никто из них не видел, как Марджори покидала дом, и никакой записки для меня она не оставила.

Постепенно я стал ощущать все бо́льшую тревогу. Наступил вечер, а моя милая девушка так и не объявилась.

Все мысли о работе были отброшены. Я мерил шагами свою комнату, словно запертый в клетку лев. Каждый звонок по телефону или в дверь возрождал угасавшую надежду получить хоть какую-то весточку от Марджори, но всякий раз меня ждало разочарование. Минуты казались часами; часы превращались в вечность!

Боже правый, Прэг! Не можешь представить, как я страдал! С вершины прекрасной любви я мысленно рухнул в темную бездну отчаяния. Я воображал всевозможные ужасы, случившиеся с Марджори. И по-прежнему не получал никаких вестей.

Мне казалось, что уже прошла целая жизнь, но на часах была только половина восьмого, когда дворецкий сказал мне, что Ван Аллистер приглашает меня в лабораторию. У меня не было никакого желания заниматься экспериментами, но, ввиду того что я жил под его крышей и он был моим хозяином, мне пришлось подчиниться.

Профессор находился в своем кабинете, дверь которого была слегка приоткрыта. Он велел мне закрыть ее и пройти с ним в маленькую комнату.

Я пребывал в таком состоянии, что мое сознание фиксировало все мельчайшие детали обстановки, которые попадались мне на глаза. В центре комнаты на мраморном столе стоял стеклянный ящик, формой и размером напоминающий гроб. Он был заполнен почти до краев той же самой бесцветной жидкостью, что и маленькая бутыль два дня назад.

Слева, на табурете, стоял стеклянный сосуд, на котором имелась свежая пометка. Я не смог сдержать непроизвольную дрожь, когда понял, что в нем находится уже знакомый мягкий белый пепел. Затем я увидел нечто заставившее почти остановиться мое сердце!

На стуле в дальнем углу кабинета лежали шляпа и плащ девушки, обещавшей связать свою жизнь с моей, – девушки, о которой я поклялся заботиться до конца дней своих!

Я оцепенел, объятый ужасом, когда осознание случившегося нахлынуло на меня. Объяснение могло быть только одно: пепел в этом сосуде являлся прахом Марджори Парди!

Мир будто застыл на одно долгое ужасное мгновение, а затем я совершенно обезумел!

Следующим, что я помню, была отчаянная борьба между мной и профессором. Несмотря на преклонный возраст, он все еще обладал силой, почти равной моей, и к тому же у него было существенное преимущество – полное самообладание.

Все ближе и ближе он склонял меня к стеклянному гробу. Еще несколько секунд, и пепел, оставшийся от меня, присоединится к праху любимой женщины. Но тут я споткнулся о табурет, и мои пальцы сомкнулись на сосуде с пеплом. Последним сверхчеловеческим усилием я поднял его высоко над головой и обрушил на череп моего противника! Руки профессора разжались, и обмякшее бесчувственное тело повалилось на пол.

Повинуясь какому-то импульсу, я поднял это безвольное тело и осторожно, стараясь не уронить на пол, опустил его в смертельный ящик!

Еще мгновение, и все было кончено. Профессор и жидкость – оба исчезли, а на их месте осталась маленькая горстка светлого мягкого пепла!

Пока я разглядывал то, что сотворил, мое исступление прошло и я оказался лицом к лицу с холодной, беспощадной правдой, которая заключалась в том, что я убил коллегу. Неестественное спокойствие овладело мной. Я знал, что не имелось ни единой, даже самой незначительной улики против меня, не считая того факта, что я был последним, кто находился наедине с профессором. Но не осталось ничего, кроме пепла!

Я надел шляпу и плащ, сказал дворецкому, что профессор просил не беспокоить его и что я ухожу, поскольку рабочий день закончен. Стоило мне оказаться на улице, как все мое хладнокровие улетучилось. Мои нервы были напряжены до предела. Я не знал, где нахожусь, – только бесцельно бродил туда-сюда до тех пор, пока совсем недавно не оказался рядом с твоим домом.

Прэг, я чувствовал, что должен поговорить с кем-нибудь, должен излить душу. Я знал, что могу доверять тебе, старина, и поэтому поделился с тобой этой историей. И вот я здесь – поступай со мной как хочешь. Жизнь более ничего не значит для меня – теперь, когда Марджори… умерла.

Голос Брюса трагически дрогнул и сорвался, когда он произнес имя любимой женщины.

Я облокотился на стол и пытливо взглянул в глаза несчастного человека, который удрученно поник в большом кресле. Затем я встал, надел шляпу и плащ, подошел к Брюсу, обхватившему голову руками и сотрясающемуся от беззвучных рыданий.

– Брюс!

Малкольм Брюс поднял глаза.

– Брюс, послушай меня. Ты уверен, что Марджори мертва?

– Я уверен в том, что… – Его глаза удивленно расширились, и он внезапно сел прямо.

– Вот именно, – продолжил я. – Можешь ли ты поручиться, что пепел в сосуде остался именно от нее?

– Зачем… ведь я… я видел его, Прэг! К чему ты клонишь?

– Стало быть, ты не уверен. Ты видел лишь ее шляпу и плащ на стуле и в силу своего душевного состояния поспешил с выводами. «Пепел, должно быть, связан с исчезновением девушки… а профессор, должно быть, ушел с ней…» и так далее. А теперь подумай: Ван Аллистер сказал тебе что-нибудь про…

– Я не помню. Говорю же, я совершенно обезумел, сошел с ума!

– Тогда тебе следует пойти со мной. Если Марджори не умерла, то наверняка находится где-то в том доме, и, если она там, мы отыщем ее!

Выйдя на улицу, мы вызвали такси, и через несколько минут дворецкий впустил нас в дом Ван Аллистера. Брюс провел нас в лабораторию, воспользовавшись своим ключом. Дверь кабинета профессора была по-прежнему приоткрыта.

Я окинул комнату внимательным взглядом. Слева, рядом с окном, располагалась закрытая дверь. Я решительно направился к ней и подергал ручку, но дверь не поддалась.

– Что там находится?

– Всего лишь небольшая кладовая, где профессор хранил свое оборудование.

– Тем не менее эту дверь надо открыть, – мрачно ответил я. Отойдя на шаг или два, я с силой ударил ногой по двери, целясь в замо́к, потом еще раз и еще, пока наконец не выломал ее.

Брюс, издав нечленораздельный вопль, подбежал к огромному сундуку из красного дерева. Выбрав один из висевших на связке ключей, он вставил его в замок и дрожащими руками откинул крышку.

– Она здесь, Прэг, скорее! Нужно вынести ее на свежий воздух!

Вместе мы перенесли почти не подающее признаков жизни тело девушки в лабораторию. Брюс поспешно приготовил специальное снадобье, которое влил ей в рот. После второй дозы глаза Марджори медленно открылись.

Ее растерянный взгляд скользил по комнате, наконец остановившись на Брюсе, и тогда в глазах девушки внезапно вспыхнуло радостное осознание. Позже, после первых неизбежных объятий и поцелуев, она рассказала нам свою историю:

– После того как Малкольм ушел, профессор позвонил мне с просьбой зайти в его кабинет. Поскольку он часто поручал мне те или иные задания, я восприняла это как должное и, чтобы сэкономить время, захватила с собой шляпу и плащ. Профессор закрыл дверь маленькой комнаты и совершенно неожиданно напал на меня сзади. Конечно, будучи сильнее, он одолел меня и связал мне руки и ноги. Затыкать мне рот кляпом не было нужды: как вы знаете, стены лаборатории абсолютно звуконепроницаемы.

Затем профессор притащил труп огромного пса, ньюфаундленда, который до того где-то прятал, и прямо на моих глазах превратил его в пепел. Этот пепел он поместил в стеклянный сосуд, стоявший на табурете. Потом он сходил в кладовую и вынул из сундука, в котором вы нашли меня, большой стеклянный гроб. По крайней мере, мне, охваченной ужасом и паникой, этот ящик показался гробом. Ван Аллистер почти полностью залил его той кошмарной жидкостью. Затем он сказал мне, что осталось сделать лишь одно: провести эксперимент над человеком! – При воспоминании об этом Марджори вздрогнула. – Он долго разглагольствовал о том, какая это честь для любого человека – пожертвовать своей жизнью подобным образом, во имя такой цели. Потом профессор спокойно сообщил мне, что выбрал тебя, Малкольм, в качестве субъекта для его опыта, а я должна сыграть роль свидетеля! Я потеряла сознание. Ван Аллистер, надо полагать, опасался постороннего вмешательства, поскольку следующее, что я помню, – пробуждение внутри сундука, где вы потом обнаружили меня. Там было так душно! Каждый вздох давался мне все тяжелее и тяжелее. Я думала о тебе, Малкольм, о чудесных, счастливых часах, которые мы провели вдвоем в последние несколько дней. Меня ужасала мысль о том, что я буду делать, когда ты умрешь! Я даже молилась, чтобы профессор убил и меня тоже! В горле у меня пересохло, перед глазами все почернело. Когда же я наконец открыла их, то обнаружила, что нахожусь здесь, с тобой, Малкольм! – Тут ее голос понизился до хриплого, тревожного шепота:

– А где… где профессор?

Брюс молча отвел Марджори в кабинет. Она содрогнулась, когда стеклянный гроб предстал ее взору. По-прежнему храня молчание, мой друг подошел к ящику и, достав оттуда пригоршню мягкого белого пепла, медленно просыпал его сквозь пальцы!

Перевод с английского Бориса Лисицына

Уордон Аллан Кертис

Уордон Аллан Кертис (1867–1940) родился в штате Нью-Мексико в первый день февраля 1867 года. Он был сыном полковника Чарльза Альберта Кертиса и Харриет Луизы Хьюз Кертис; свое детство вспоминал как «череду бесконечных переездов с одного военного объекта на другой». В 1889 году получил степень бакалавра в Висконсинском университете, после чего стал работать журналистом: в «Чикаго Дейли Ньюс» с 1910 по 1913 год, в «Бостон Геральд» с 1913 по 1916 год и в «Манчестер Юнион» с 1924 по 1928-й. С 1921 по 1925 год Кертис также исполнял обязанности секретаря пресс-службы штата Нью-Гемпшир. По крайней мере с 1899 года Уордон Аллан Кертис писал научно-фантастические и фэнтезийные рассказы; их у него вышло не то чтобы много, но в Weird Tales рассказы принимали с охотой. В «Энциклопедии американской научной фантастики» (1995) говорится: «Его наиболее яркая история – рассказ о пересадке мозга “Монстр из озера Ламетри” (1899), о человеке, волею безумного ученого заточенного в теле доисторического ящера, живущего в глубоком озере, откуда, возможно, есть проход в недра полой Земли». Если это краткое описание не вызовет у вас желания прочитать рассказ – вы на редкость нелюбопытны! Впрочем, описанная операция выглядит в наши дни подчеркнуто сюрреалистично и не является главным достоинством истории; куда интереснее в ней звучит монолог одного из персонажей о том, что жизненная сила огромной рептилии пугает его: в ней ему видится что-то противоестественное, отталкивающее. А это уже тема, присущая даже не столько Лавкрафту, сколько одному из самых необычных его «аколитов» – Томасу Лиготти.

Монстр из озера Ламетри

Озеро Ламетри, Вайоминг

1 апреля 1899 года

От Джеймса Макленнегана, доктора медицины и философии

Профессору Уильяму Д. Грейфогелю, в университет Висконсина

Дорогой друг! В приложении вы найдете выдержки из дневника, ведущегося мною на протяжении жизни и упорядоченные так, чтобы история, красной нитью проходящая через особые события в этих краях в последние три года, вырисовалась перед вами ясно. Много лет назад до меня дошел смутный слух о странном озере – высоко в горах Вайоминга, в той части, что общепринято сочтена недоступной. О нем каких только фантастических слухов не ходило: например, поговаривали, что озеро сохранило в себе целую экосистему существ, во всех остальных частях земного шара давно уж вымерших, живых ископаемых.

Озеро и его окрестности имеют вулканическое происхождение, и не менее странным является то, что оно периодически подвергается волнениям: что-то мощно бурлит в самом его центре, будто фонтан бьет из недр земли. Уровень водоема поднимается в такие часы, и котловина, окаймленная черными скалами, почти целиком затапливается – но в свое время вода отступает, оставляя на берегах диковинные раковины, причудливых форм водоросли и папоротник, более нигде не растущий – по крайней мере, на этой планете – и находимый лишь изредка в угольных пластах и каменных залежах. Если же кто-то забросит удочку в те сумрачные воды – что ж, он вполне может рассчитывать на улов из ганоидных рыб, с головы до хвоста покрытых костными пластинками.

Все это уже довольно давно изложил в своих дневниках отец Ламетри. В них он также утверждает, что Земля внутри полая и населена многими видами растений и животных, века тому назад исчезнувших с поверхности. Из озера якобы существует проход в этот «полый мир» первобытных чудес. Думаю, вы хоть раз да слышали про теорию «полярных войдов» капитана Симмса[32]. Как по мне, она уже давно и основательно подтверждена – нет причин лично у меня сомневаться в ней и поныне. Через большие отверстия на полюсах солнце посылает в достатке света и тепла в обжитые недра планеты.

Три года назад, в этом месяце, я пробирался через горы к озеру Ламетри в компании единственного спутника, нашего друга, молодого Эдуарда Фреймингейма. Его побудило пойти со мной не столько научное рвение, сколько слабая надежда, что пребывание в горах улучшит его здоровье, ибо он страдал от острой формы пироза, доводившего его временами до сущего безумия.

Под нависающим обрывом скалы, окружавшей озеро, мы нашли грубо сложенный каменный дом, оставленный обитателями скальных пещер. Он изрядно продувался ветрами, но вполне укрывал от редких в этих краях дождей и служил достаточно хорошим убежищем на то короткое время, какое мы намеревались провести здесь.

Ниже представлены выдержки из моего дневника.

29 апреля 1896 года

Последние несколько дней был занят сбором образцов растений, выброшенных на берег волнами этого замечательного озера. Фреймингейм не занимается здесь ничем, кроме рыбалки, и утверждает, что обнаружил место, где озеро сообщается с недрами земли (если это в самом деле так, хотя сомнений почти уже не осталось). Закидывая удило недалеко от самого центра озера, он спустил три лески с грузилами, связанные вместе. Этот кустарный глубиномер насчитывал в общей сложности почти триста футов, но так и не достал до дна. Выйдя на берег, Фреймингейм собрал все имеющиеся у нас лески, струны, ремни и веревки и сделал лот длиной пятьсот футов. Этот тоже не справился с задачей.

2 мая, вечер

Последние три дня мы провели с пользой, добывая образцы, собирая и консервируя их для сохранности. Сегодня утром Фреймингейма свалил с ног сильнейший желудочный спазм, и он до сих пор чувствует себя скверно. Смена климата ненадолго улучшила его состояние – но, похоже, это благотворное влияние исчерпало себя гораздо раньше, чем можно было ожидать. Сейчас он лежит на своей кушетке из сухих водорослей и жалобно стонет. Я верну его обратно в цивилизацию, как только он сможет двигаться.

Очень неприятно, что приходится уезжать, едва начав постигать тайны этого места. Жаль, что Фреймингейм не пошел со мной. Озеро дико волнуется, что странно, ведь до сих пор оно было совершенно спокойным; и еще более странно, что я не чувствую и не слышу порывов ветра. Хотя, возможно, он дует с юга, а мы защищены от него скалой. Но в таком случае на берегу не должно быть волн. Кажется, что рев становится громче.

3 мая, утро

Ночь выдалась ужасная. Вчера вечером, сидя и внося записи в дневник, я услышал шипение – и, посмотрев вниз, увидел извивающееся по земляному полу нечто. Первое, что пришло на ум, – к нам пробралась змея; но вскоре я понял, что вижу поток воды – просто он разбрызгивался до самого очага, и капли, испаряясь в огне, шипели. Миг спустя в дом хлынули целые ручьи, и не успел я двинуться с места, как весь пол был залит. Вода стояла уже на высоте двух дюймов и неуклонно прибывала.

Теперь я знал причину рева – и, разбудив Фреймингейма, я потащил, а точнее, понес его к двери. Цепляясь за трещины в каменной стене дома, мы забрались на крышу. Над нами и позади нас высилась неприступная скала, а справа и слева склоны резко обрывались почти отвесно – мы никак не смогли бы спуститься по ним и покинуть утопающую котловину. То есть, по сути, мы оказались в ловушке.

Вскоре мы запалили спички, ибо даже в ненастье воздух здесь хранил зловещую, если не сказать больше, неподвижность, – и увидели, как вода, поднявшаяся уже до середины дома, волнами катит на запад с силой и скоростью, коим позавидовала бы и могучая река. О стены дома то и дело колотились стволы вымытых из почвы деревьев, грозя обрушить всю эту жалкую хибару. Через час или около того разгул стихии поутих, и тогда воцарилась абсолютная, тупая, давящая тишина. В футе от того места, где мы сидели, вода, не вздымая волны и не уходя в глубинные водовороты, лежала спокойно, как зеркало на секретере.

Странный звук коснулся наших ушей. Он поначалу походил на слабый шепот, но уже вскоре напоминал тяжелое дыхание или храп; этой новой дисгармонии пришли на смену завывания быстро крепнущего ветра и уже знакомый рев. Озеро оживилось – но на сей раз вода, толкая вперед вымытые стволы, как при сплаве леса, понеслась мимо дома на восток. Ее уровень спадал на глазах. В центре озера лунный свет ярко блистал на «стенах» огромного водоворота, скользя по их обсидиановой черноте вниз, вниз, все глубже в воронку – в это жерло, в проход к страшным глубинам. За всем этим мы наблюдали с нашего высокого насеста.

Сегодня утром озеро вернулось в предписанные ему границы. Но наши мулы, похоже, утонули, лодка разрушена, припасы уничтожены, добытые мной образцы и даже иные мои инструменты для работы с ними испорчены… потери можно перечислять вечно, но много хуже то, что Фреймингейму сильно нездоровится. Пора собираться и отчаливать отсюда, но я не горю желанием – и это несмотря на все лишения: прошлой ночью стихия разыгралась в полном согласии с описаниями ее разгула, данными отцом Ламетри, – почти наверняка из недр озера буря вырвала невообразимые, редкостные диковины! Там, где развеялся жуткий бурлящий водоворот, я даже сейчас вижу неопределимый мусор на плаву… бревна, ветки по большей части – но кто скажет наверняка, что там может быть еще?..

В бинокль я могу разглядеть ствол дерева – хотя это скорее пень циклопических размеров. По его ширине я могу судить, что все дерево должно превосходить иных титанов-рекордсменов Калифорнии в размерах. Основная его часть, похоже, насчитывает порядка десяти футов в ширину и трех десятков – в длину. От пня отходит сук или корень толщиной два-три фута, а длиной – все пятнадцать. Перед тем как мы тронемся в обратный путь – это произойдет, как только Фреймингейм достаточно окрепнет и будет в состоянии ходить на своих двоих, – я сооружу плот и исследую эту массу дрейфующего дерева, если только ветер сам не прибьет ее к берегу.

4 мая, вечер

День самых замечательных и удивительных происшествий. Когда я встал сегодня утром и посмотрел в свой бинокль, то увидел, что масса дрейфующей древесины все еще лежит посреди озера, неподвижная на гладкой поверхности. А вот большой черный пень куда-то канул. Он точно не скрылся под остальными корягами, так как еще вчера дрейфовал поодаль от других бревен. Ни ветер, ни течение не смогли бы изменить его положение столь радикальным образом. Значит, пень был прогнившим, пропитанным влагой сверху донизу: такой нужно лишь слегка подтопить, чтобы он ушел на дно.

Фреймингейм уснул около десяти, а я отправился на поиски образцов вдоль берега, захватив с собой контейнер для ботанических образцов и мачете, купленный мной в Бразилии три года назад; там же я научился довольно ловко обращаться с этой смертельно разящей штукой. Берег усыпали фрагменты странных растений и ракушек, и я наклонился, чтобы подобрать одну из них. Тут же я ощутил, что меня схватили сзади за одежду, услышал лязг зубов, обернулся и увидел… нет, прежде я должен сказать, что я сделал: на чистейшем инстинкте самосохранения, еще не разглядев толком ужасное существо, взмахнул мачете и снес ему лезвием верхнюю часть головы, а после опрокинулся на мелководье, практически лишенный чувств от оторопи и испуга.

Передо мной простерся «черный пень», виденный вчера посреди озера. Оказалось, это живое существо – рептилия доисторического облика, длинношеяя и несуразная. Такой вид сложно было не признать почти сразу любому, кто не понаслышке знаком с палеонтологией, – эласмозавр! Высоко надо мною на груде камней покоилась его голова с длинной челюстью и тесно посаженными острыми зубами, напоминавшими изогнутые кинжалы. Я смотрел прямо в глаза монстру – и были они огромны, как тарелки. Я был поражен тем, что чудовище лежит неподвижно, ибо ожидал, что оно начнет биться в конвульсиях. Однако тело рептилии не шевелилось, распластавшись за камнями, и от него не исходило ни звука. Видимо, мой внезапный удар оглушил ящера и поверг в подобие комы. Опасаясь, что животное может снова вернуть себе власть над телом и в предсмертной агонии скатиться в озеро, на глубину, откуда я не смогу его достать, я поспешно и аккуратно, хотя и не без благоговейного трепета, целиком извлек из раскроенного черепа мозг. Вернув на место фрагмент кости, отделенный моим мачете, я принялся осматривать чудесный трофей.

Длина тела составляет ровно двадцать восемь футов. В самой широкой части – восемь футов в поперечнике, около шести футов – от спины до брюха. Четыре больших ласта – как рудиментарные передние и задние конечности у специфических видов ящериц; очень длинная, извилистая шея, похожая на лебединую. Голова гротескно маленькая для таких размеров тела, овальной формы, пара длинных челюстей выступает вперед, как утиный клюв. Кожа блестящего черного цвета, глаза – огромные, карие, в своих слезливых глубинах хранящие мягкое, тоскливо-отрешенное выражение. Да, это точно был эласмозавр – зверь целиком и полностью доисторический. Я не мог сказать наверняка, относился ли он к тем же видам, чьи кости прежде обнаруживались при раскопках.

Закончив осмотр, я поспешил за Фреймингеймом, ибо был уверен, что этот монстр из давно минувшей эпохи поднимет на ноги и больного. Я нашел его несколько оправившимся после утреннего приступа, и он охотно пошел со мной к эласмозавру. Осмотрев животное заново, я с удивлением обнаружил, что его сердце все еще бьется, все функции организма, кроме мозговой, исправно осуществляются даже через час после того, как ящер получил смертельное ранение. Но я знал, что сердца акул, как известно, бьются и через несколько часов после извлечения из тела, а обезглавленные лягушки живут и обладают способностью двигаться в течение нескольких недель после усекновения головы.

Я снял верхнюю часть головы, чтобы осмотреть ее, и здесь меня ждал еще один сюрприз: края раны заполнила грануляционная ткань. Она заживала! Цвет внутренней части черепа казался совершенно здоровым и естественным, фатальные кровотечения не открылись – налицо все признаки того, что животное намеревалось выздороветь и как-то продолжить свое существование без мозга. Взглянув на внутреннюю часть черепа, я был поражен его сходством с человеческим. В самом деле, насколько я мог судить, по размеру и форме она соответствовала – во всем, что касалось объема и формы, – мозговому отделу человека, носящего шляпу седьмого-восьмого размера. Объем самого мозга, как я выяснил при осмотре, не превышал среднечеловеческий – причем мозг животного очень напоминал людской по форме, отличаясь лишь гораздо менее развитым белым веществом и малым количеством извилин.

5 мая, утро

Фреймингейм очень болен и твердит о смерти, заявляя, что, если естественный исход не купирует его страдания, он наложит на себя руки. Не знаю, как с ним быть. Все попытки ободрить его безрезультатны, а те немногие лекарства, что имеются под рукой, уже совсем не годятся для его запущенного случая.

5 мая, вечер

Я только что похоронил тело Фреймингейма в песке на берегу озера. Я не претворял никаких церемоний над могилой, потому что, возможно, настоящий Фреймингейм еще не умер, пусть и само предположение выглядит совершенно безумным. Завтра я воздвигну на могиле каирн[33] – если только не появятся признаки того, что мой эксперимент удался, хотя глупо надеяться на успех.

В десять утра у моего друга поутихли боли в животе, и он отправился со мной посмотреть на эласмозавра. Рептилия лежала на том же месте, где и вчера. Ее поза не переменилась, она до сих пор дышала, все функции организма работали стабильно. Рана на голове ящера за ночь сильно затянулась и, смею предполагать, полностью заживет за неделю или около того: таковы быстрота и регенеративная мощь рептильного организма!

Набрав пятнадцатилитровое ведро мидий, я терпеливо почистил их и затолкал ящеру в глотку. С судорожным вздохом он сглотнул, проталкивая подачку вниз по пищеводу, и его внушительная пасть сомкнулась, будто капкан.

– Есть ли смысл поддерживать в этом жизнь? – тоскливо поинтересовался мой друг.

– Покуда я не поставлю в известность ученых, пока они не прибудут сюда осмотреть находку, – да, конечно же есть. А тебя я отвезу в ближайшее поселение, чтобы там наконец-то позаботились о твоем здоровье, и отправлю оттуда письма. Вернувшись, я буду регулярно кормить ящера, пока не приедут мои друзья и мы не решим, как с ним поступить. Возможно, сделаем чучело…

– Его так трудно убить. Разве что перерубить несущие артерии твоим мачете – тогда эта туша без мозга истечет кровью. Ох, хотел бы я так же, как эта тварь, стремиться любой ценой к жизни, к выживанию! Создала же природа зачем-то это чудовище с дьявольской приспособляемостью: такому хоть мозг удали, он и бровью не поведет… Я был бы ужасно счастлив, если бы кто-то знал, как вернуть моему телу здоровье – хотя бы в треть такое, как у этого ископаемого. Будь у меня хоть немного бесполезной силы этого зверя…

– В твоем случае слишком активный мозг повредил тело, – сказал я. – Слишком много упражнений для мозга и слишком мало нагрузок на тело – вот причины всех твоих проблем. Было бы хорошо, обладай ты крепким здоровьем эласмозавра, но вдвойне замечательно – если б у эласмозавра имелся твой могучий ум…

Я отвернулся осмотреть раны рептилии: я как раз захватил с собой хирургические инструменты, намереваясь их обработать. Вскоре меня вернул в реальность полный дикой муки вопль Фреймингейма. Повернувшись, я увидел, что он катается по песку в агонии, обе руки прижав к животу: его скрутил небывало мощный, сокрушительный спазм. Я бросился к нему, но прежде, чем успел до него добраться, он схватил мой походный саквояж с инструментами и, вслепую нашарив скальпель поострей да побольше, перерезал себе горло одним быстрым, резким движением.

– Фреймингейм! Фреймингейм! – закричал я в ужасе, и, к моему изумлению, его глаза обратились в мою сторону с пониманием. Я живо вспомнил случай с французским врачом, в течение нескольких минут после гильотинирования отвечавшим палачу подмигиванием.

– Если ты меня еще слышишь – моргни! – воскликнул я.

И он моргнул – это мне не привиделось. Тело моего друга умирало, но мозг пока еще оставался живым. Я взглянул на тушу эласмозавра. Его пасть, наполовину раззявленная и демонстрировавшая частокол сверкающих зубов, будто улыбалась мне в знак одобрения зародившейся в один яркий миг безумной идеи. Интеллект человека и сила зверя… живое тело и живой ум. Любопытное сходство мозга рептилии с человеческим услужливо всплыло у меня в голове.

– Ты еще жив, Фреймингейм?

Правый глаз подмигнул. Я схватил мачете: более деликатных инструментов под рукой не было, да и времени искать их – тоже. Я мог сгубить задумку на корню поспешностью и грубостью… но и промедление грозило неизбежным крахом. Требовалось, не повредив миелэнцефалон, что мгновенно повлекло бы смерть, соединить сегменты спинного мозга человека с соответствующими у рептилии. Хорошо, что у эласмозавра такая длинная шея: что этой махине добавочные полтора фута нервных волокон!..

Не знаю, что за блажь овладела мной; не помню, как работал, – но результат трудов показался мне хоть грубоватым, но удовлетворительным. Я обработал и зафиксировал края пробоины в черепе ящера, после чего принес из дома весь запас регенерантов и репарантов и ввел их моему гибриду.

В течение многих лет в медицинских кругах предсказывали: пересадка мозга когда-нибудь будет успешно осуществлена. Почему же результатов нет до сих пор? Потому что никто не пробовал это сделать. Очевидно, что мозг из мертвого тела не может быть использован; а какой живой человек согласится на ужасный процесс вскрытия головы и изъятия части определяющего всю сознательную жизнь органа для каких-то абстрактных научных нужд?

При поражениях человеческий мозг нередко осматривают и даже удаляют его участки; но еще никогда для их замены не использовались идентичные составляющие мозга человека-донора. Не нашелся еще ни один пострадавший, согласившийся пожертвовать кому-то часть себя. Пока приговоренных к смерти преступников не начнут передавать науке на опыты, мы так и не узнаем, возможна ли пересадка мозга. Но чванливая общественная мораль не допустит такого, конечно же.

Условия благоприятны для объективного и тщательного испытания. Погода прохладная и стабильная – как внешние, так и внутренние повреждения тканей эласмозавра обладают всеми шансами на восстановление. У зверя – воля к жизни, превосходящая сильнейших из моих человеческих современников; если и есть организм, способный стать хозяином чужого мозга, питая и лелея его, то ящеру с его богатыми жизненными силами это точно по плечу. Возможно, здесь и сейчас я открываю совершенно новую страницу в истории науки…

Новую страницу в истории мира.

6 мая, полдень

Думаю, нужно дать подопытному еще немного времени.

7 мая, полдень

Дело не только в моих надеждах, тяжким грузом давящих на воображение. Я уверен, что сегодня утром, когда я смотрел в глаза эласмозавра, в них отразилась разумная мысль. Правда, они тусклы: некое подобие тумана заволакивает их, будто пелена проплывающих по небу облаков отрезает свет солнца.

8 мая, полдень

С большей уверенностью, чем вчера, заявляю об осмысленном выражении глаз. В них читаются тревога и страх, как у спящих с открытыми глазами во власти кошмара.

11 мая, полдень

Нездоровилось. Не видел эласмозавра три дня, но я смогу судить о ходе эксперимента, как только проверю подопытный образец снова.

12 мая, полдень

Меня охватывает душевный трепет при осознании успеха, до сих пор сопутствующего моему эксперименту. Подойдя сегодня утром к эласмозавру, я заметил рябь на воде подле его ласт. Осторожно оглядел то место, ожидая обнаружить рыб, обгладывающих умирающее чудовище, – но увидел, что баламутят воду не рыбы, а сами ласты. Они слабо трепыхались!

– Фреймингейм! Фреймингейм! – закричал я во весь голос.

Огромная туша слегка шевельнулась – совсем чуть-чуть, но заметить можно. Мозг – или, лучше сказать, сам Фреймингейм? – спит… А может, ему не удалось наладить связь с телом? Несомненно, пока нет, и это само по себе равносильно сну, бессознательности. Как человек, родившийся без одного из органов чувств, не осознает себя в полной мере, так и несчастный Фреймингейм, только начавший устанавливать контакт со своим новым телом, лишь смутно улавливает, что с ним происходит. Я дал ему или эласмозавру – что правильней, выяснится через несколько дней – стандартную порцию подкормки.

17 мая, вечер

Последние три дня болел, не выходил за дверь до сегодняшнего утра. Эласмозавр был неподвижен, когда я пришел в бухту сегодня утром. «Умер», – подумал я, но вскоре приметил вяло вздымающиеся бока и начал собирать мидии на подкормку. Тут слуха моего коснулся негромкий вздох. Я внезапно остановился, объятый трепетом ужаса, когда перед моими глазами внезапно возникло непостижимое видение – как мрачный демон со средневековых гобеленов. Мой испуганный вскрик эхом разнесся по окрестной скалистой местности, отскакивая от каменных утесов. Голова эласмозавра пугающе вздымалась надо мной, покачиваясь на длинной шее. Его пасть беззвучно распахнулась, будто в попытке что-то вымолвить. Глаза ящера взирали на меня со смешанным чувством страха и мольбы.

– Фреймингейм… – обратился к нему я.

Монстр тут же сомкнул пасть. Внимательно и жалобно посмотрел на меня, как собака.

– Ты… ты меня понимаешь?

Его нижняя челюсть спазматически дернулась, и послышался неразборчивый гул.

– Если ты меня понимаешь, положи голову на камень.

Он так и сделал. Он понял меня. Эксперимент удался. Я сидел в тишине, размышляя об этом удивительном происшествии, пытаясь осознать, что я бодрствую и в здравом уме, а затем начал в спокойной манере рассказывать моему другу о том, что произошло после его попытки самоубийства.

– В настоящее время ты находишься в состоянии частичного паралича, как я полагаю, – сказал я, закончив свой рассказ. – Твой разум еще не научился управлять новым телом. Я вижу, ты можешь двигать головой и шеей, хотя и с трудом. Подвигай телом, если сможешь. Ага, не выходит, как я и думал. Но все наладится со временем. Сможешь ли ты когда-либо говорить или нет, я не могу сказать, но, думаю, и это возможно. Мы что-нибудь сообразим для коммуникации. Так или иначе – попрощайся со старой бренной человеческой плотью, добро пожаловать на борт мощного биологического аппарата, чьему бывшему владельцу ты столь прозорливо завидовал. Когда обретешь контроль над собой – хочу, чтобы ты отыскал проход из этого озера в подземные полости и провел для меня кое-какие исследования. Ты только подумай, как прирастут благодаря тебе геологические знания человечества! О твоих открытиях я напишу подробные отчеты – Фреймингейм и Макленнеган будут вписаны в историю великой науки, только представь!

Раскинувшиеся передо мной перспективы столь манили, что я, забывшись, размахивал руками. Большие глаза моего друга светились пониманием.

2 июня, ночь

Процесс перехода Фреймингейма от изначальной беспомощности к умению говорить и управлять своим телом протекал до того неспешно, что писать мне было практически не о чем. Но теперь-то, сдается мне, он владеет своей огромной массой в той же мере, что и ее прежний хозяин, – и, кроме того, говорит и поет. Да-да, прямо сейчас Фреймингейм поет! К ночи поднялся северный ветер, и теперь из мрака доносятся могучие органные переливы его громоподобного и великолепного голоса… Он выводит торжественный грегорианский гимн, и тяжеловесный латинский слог роднится в дикой гармонии с завываниями ветра.

Сегодня он пытался найти связь между озером и недрами земли, но большой тоннель, вдающийся в самый центр озерной чаши, завален камнями, и он ничего не обнаружил. Фреймингейма мучает страх, что я оставлю его тут и он зачахнет от одиночества. Но я не брошу его. Сама мысль о том, во что без участия человека превратится его жизнь, нагоняет на меня животный страх. Кроме того, я и сам хотел бы находиться не где-то, а именно здесь, когда очередной спазм стихии приоткроет проход из озера к центру Земли.

Фреймингейма также терзает страх обнаружения другими людьми: мол, его могут поймать и выставить в цирке или музее. Он поклялся, что будет бороться за свободу вплоть до конца, – и даже пригрозился убить всякого, кто только попытается его пленить. О, он дикий зверь, мой мальчик… и, как всякий дикий зверь, будет собственностью того, кто его поймал. Может, я смогу заявить на него эксклюзивные права: я ведь создал его, то есть в какой-то мере – приручил…

6 июня

Одно из опасений Фреймингейма сбылось. Я стоял на перевале, ведущем в котловину, и наблюдал, как тяжелые облака наливаются дождем, когда увидел, как над холмом вдруг появился сачок для ловли бабочек. За ним показался и хозяин, низенький мужчина – надо думать, натуралист, но вообще-то я плохо его рассмотрел. Незваный гость устремил взор в долину – и как раз в тот момент оттуда со всей мощью и громкостью паровой каллиопы воспрянул звук голоса Фреймингейма, выводящего анакреонический стих на популярный мотивчик «Where Did You Get That Hat?»[34]. Вскоре показался из маленькой бухты и певец; черный шланг его огромной шеи выпростался вверх, острозубые челюсти загребли воздух.

Бедный наш гость!.. Он встал как вкопанный и выронил сачок. Когда Фреймингейм, подобно дрессированному тюленю, выпрыгнул из воды и плюхнулся назад, подняв фонтан брызг, да вдобавок довольно, басовито загоготал, пустив гулять по скалам эхо сатанинского веселья, натуралист развернулся и сломя голову припустил вон из нашей обители…

30 июня 1897 г.

С моим подопытным определенно происходят нежелательные перемены. Я подметил первые симптомы уже давно, но отказывался верить себе и списывал все на воображение. Грозит катастрофа – растворение человеческого интеллекта в грубой природе ящера! Все-таки это огромное тело, полное чуждых нашей природе биохимических процессов, сильно влияет на мозг, гораздо сильнее, чем мозг – на него. Тонкой ипохондрической персоны моего друга остается все меньше и меньше: его вытесняет грозный высокоинтеллектуальный дикарь, чей зычный говор обличает постепенное озверение.

Фреймингейм больше не интересуется моими научными исследованиями, считая их вздором. Беседа с ним больше не может доставить никакого удовольствия образованному человеку: он вульгарно и путано перечисляет тривиальные, рутинные явления, и его даже не смущает однообразие подобной болтовни. Что дальше? Полное подчинение биохимии мозга дурной биомеханике тела? Торжество материи над духом, банальная деградация – и божественная искра погаснет? Если так – наступит день, когда Эдуард Фреймингейм умрет взаправду; и тогда над местом упокоения его человеческой плоти я воздвигну подобающий памятник. А уж потом моя вахта в этой безотрадной долине закончится…

Форт Рассел, Вайоминг, 15 апреля 1899 г.

До востребования – профессору Уильяму Д. Грейфогелю, в университет Висконсина

Уважаемый господин!

Я нашел данный документ идеальной сохранности и все приложения к нему во время моей экспедиции в горы двухнедельной давности: мне тогда поручили выследить группу индейцев, самовольно покинувших резервацию. Под моим командованием находились рота пехотинцев и два кавалерийских взвода с вьючными гаубицами. На седьмой день поисков, в дикой и малоизученной горной местности, мы наткнулись на нечто невообразимое. Мы среагировали на отчаянный вопль о помощи, принадлежащий, несомненно, человеку; но сразу за тем услышали рев, определенно указывающий на присутствие неподалеку дикого разъяренного животного. Поспешно заняв ближайшую возвышенность, мы увидели берег озера, а на нем – странную огромную тварь, пирующую человеческими останками.

Завидев нас, чудовище раскрыло пасть и расхохоталось – отмечаю, в самом прямом смысле слова. Наиболее малодушные солдаты в моем отряде закричали, что это сам дьявол, и бросились было наутек. Но я призвал их к порядку, и мы выдвинулись к тому берегу. Я велел прицелиться в опасное животное. Завидев нас, оно стало издавать звуки, похожие на речь слабоумного или лепет человека под сильным воздействием алкоголя. Я отдал команду стрелять, и точным залпом мы поразили загадочное существо. Продырявленная туша при этом отлетела назад и сползла в озеро, где начала стремительно тонуть.

Рядом с разорванным телом доктора Макленнегана, во исполнение чьей последней воли я и направляю вам эти записи, я нашел хорошо сохранившийся дневник и записи, по-видимому, научного характера. Все это я препоручаю вам. Со своей стороны замечу: следует предпринять попытку найти останки эласмозавра, так как подобный реликт станет весьма солидным украшением нашего регионального музея.

Перевод с английского Григория Шокина

Печать Соломона Великого

Мы негодовали, когда руководителем нашей археологической экспедиции в Нижнюю Халдею назначили инженера-строителя – человека совершенно невежественного в истории даже той же современной Аравии, что уж говорить о древнем Вавилоне и Иудее. С другой стороны, мы сами попросили правительство о льготах и услугах – вот только если их нам все же предоставят, ясно говорилось в ответе, экспедиция станет государственным делом, ну или как минимум почти государственным. Таким образом, во главе кампании должен встать человек, назначенный правительством, – и им стал тот самый инженер, коего в нашем прошении приглашали участвовать лишь в качестве сопроводителя.

Так мы и получили этот нежданный сюрприз – и винить в том было, кроме нас самих, некого. Вместо запрошенного в верхах человека нам прислали члена Британского корпуса королевских инженеров, расквартированного в Египте. Этот человек располагал связями в числе, явно обратно пропорциональном его уму и такту.

Но государственные льготы нам требовались – и не имелось иного способа получить их, кроме как в комплекте с Макгиром. И Макгир быстро загнал нас всех под свою стальную пяту.

Кроме обычного расширения представлений человечества о Вавилоне мы избрали еще одну цель: уточнить даты ряда событий халдейско-библейской истории. Проведя работу, мы смогли бы датировать и другие, более поздние или более ранние события, отстоявшие от первых на приблизительно известный временной период.

Например, мы знаем, что Ур Халдейский был небольшим морским портом в ту эпоху, когда Авраам со своим войском отправился завоевывать Ханаан; развалины порта ныне находятся на расстоянии ста миль от берега. Установив скорость намывки побережья из-за выноса почв объединенными усилиями течений Тигра и Евфрата, можно с весьма высокой точностью определить, когда процветал Ур, а с ним и Авраам.

Определить скорость берегового прироста и было заданием Макгира – не таким уж и обременительным, стоит заметить: предшествующая нашей экспедиция проделала почти все необходимые подготовительные работы. Но Макгир предпочел три долгих месяца кряду прохлаждаться под тентом, пока все остальные денно гнули спины на раскопках, а вечернее время посвящали расшифровке древних надписей.

Впрочем, и мы были рады, когда Макгир отдыхал. Если же он покидал свое укрытие, сразу следовали жесты утверждения власти над археологами. Он постоянно вмешивался в их работу в самое неудобное время, будто подгадывая неподходящие моменты, и отправлял их на выполнение каких-нибудь в высшей степени бесполезных поручений. Любую нашу находку, если она ему по тем или иным причинам приглянулась, он считал естественным присвоить себе. Перстень с печатью Гильгамеша, царя Урука, оттиснутой где-то за 1800 лет до нашей эры – вещь, что бесценнее любого алмаза в глазах ученого, – Макгир конфисковал и напялил на свой толстый безымянный палец. Небольшой любопытный цилиндр из оникса с параллельно-полосчатыми красными прожилками сарда, содержащий барельеф и оттиск имени верховного жреца, применявшийся для клеймения сырого кирпича, он тоже присвоил себе – и переделал в брелок, бесцеремонно просверлив в нем дыру под кольцо из проволоки.

Конечно, мы все думали о том, как вернуть награбленные сокровища по возвращении в цивилизацию, – но до того времени оставалось лишь смириться. И с наглым самовластием, и с тем, что Макгир выбирал себе лучший и самый сытный паек и на наших глазах его уминал. Его сальные шуточки в адрес женщин-археологов, навязчивые высказывания своего мнения по поводу и без оного, фальшивое пение по вечерам – все это нам надлежало терпеть, пока труднейшая задача по переводу древних свидетельств эпохи грозно маячила впереди.

Днем Макгир буквально третировал всю нашу команду. Мало-помалу мы теряли свой авторитет даже в глазах арабов-помощников – а уж они-то и без того не отличались тактом и дисциплиной. Едва ли нужно говорить о том, как сильно мы возненавидели этого типа! Наконец для всех стало яснее ясного: либо он оставит нас в покое, либо экспедиция бросает все и возвращается домой.

Чтобы избавиться от Макгира, мы решили на время отложить раскопки и наконец обратиться к определению скорости наноса береговой линии. Когда его работа будет сделана, рассуждали мы, он, возможно, уедет – тем более что недавно наш доблестный верховода повадился жаловаться на монотонность археологических будней. Поэтому мы уселись в лодку и без всяких приключений сплавились вниз по реке к Персидскому заливу.

На следующее утро профессор Хортон, наш молодцеватый искатель-авантюрист Рик Деминг и я отправились вдоль побережья в небольшом рыбацком траулере, оснащенном под наши нужды аппаратом для забора проб донного грунта и еще кое-какими измерительными приборами. К десяти часам ветер стих, наступил полный штиль. К тому времени мы сделали конфузливое открытие: вода и провиант остались во временном лагере. Мы могли сделать высадку на недалекий берег, но уж кому, как не нам, было знать: пригодной к питью воды мы здесь не найдем нигде, кроме как в лагере, в пятнадцати милях отсюда.

Траулер был тяжел и неповоротлив, грести стало крайне трудно, но надежды на ветер было так мало, что мы стали сменяться на веслах для сохранения сил. Макгир, как и стоило от него ожидать, остался в стороне. Этот сибарит уселся на носу траулера сложа руки.

– Самосохранение – первейший закон природы, – сообщил он, наблюдая за нашими потугами. То и дело он прикладывался к последнему кувшину – его он нам не отдал, даже вопреки настоятельным требованиям. Хортон смиренно терпел этот произвол, а вот Деминг явно терял самообладание: он поскрипывал зубами да нервно щупал висевший у него на поясе испанский хлыст. Вместе с водой Макгир конфисковал у арабов-траулерщиков ковригу чуть подсохшего хлеба. Поделать тут что-то было сложно: английская корона и государственные выплаты, столь необходимые нам, оберегали этого мерзавца надежнее доспехов.

Трудились мы как надо, жгучее солнце очень быстро прогрело тела до костей. Жажда безумно досаждала нам. Несмотря на все усилия, прогресс казался довольно скудным, и мы вскоре осознали, что вернемся в лагерь полумертвые, если не поляжем от солнечного удара. Впрочем, Макгиру и это не грозило.

Пока мы с великим трудом продвигались вперед, кто-то из арабов – наверное, просто чтобы отвлечься от мрачных мыслей, – забросил в воды донную сеть. Вскоре мы подняли со дна ворох водорослей и немного рыбы. К полудню мы забросили сеть уже бессчетное число раз. Все пойманное мы вываливали на палубу и дотошно изучали – делая все, что в наших силах, чтобы хоть на время забыть о постоянном чувстве неутоленной жажды. Вдруг Хортон окрикнул нас, привлекая всеобщее внимание: в сети запуталась какая-то странная темная масса. Мы очистили этот непонятный предмет от водорослей и ила и увидели ящик из свинца. Размером он был полтора фута на фут, восемь дюймов насчитывал в высоту. На нем не было заметно ни единого стыкового шва; если бы не вес, мы бы наверняка сочли, что перед нами сплошной свинцовый блок. Но для этого он был слишком уж легок.

Те, кто не был на веслах, попеременно начали пилить странный ящичек ножовками. Хотя на эту нудную работу мы и тратили остатки нашей любознательности, но вскоре поняли: получить удовлетворительный результат будет не так-то просто.

Жажда стала такой мучительной, что не думать о ней мы уже просто не могли. Даже Макгир стал беспокойно ерзать на своем месте: к тому времени он уже испил кувшин, и без того не особо-то вместительный, досуха.

Наконец ножовка в моих руках, пройдя через металлическую стенку, провалилась по рукоятку внутрь. Проделав еще несколько таких же отверстий, мы смогли изучить нутро нашей находки. В раскрывшемся ящичке, в толстом шерстяном мешке, туго замотанная в зеленый шелк, – до того яркий, будто только-только сошел с ткацкого станка! – покоилась, ослепительно сияя боками на солнце, большая фляга из полированной меди.

– Бутыль старого кипрского вина! – вскричал Макгир.

– Надеюсь, что это так, – отозвался Хортон. – Надеюсь, это как раз то, что поможет ну хоть немного уменьшить нашу жажду.

– Я-то знаю, это вино, – продолжал гнуть свое Макгир. – Я был в Фамагусте, когда там откопали те десять бутылок. Я пробовал!

Речь, очевидно, шла о знаменитой находке археологов на Кипре: из земли извлекли десять глиняных бутылок, собранных в кованом медном контейнере. На меди имелся оттиск Брагадина, губернатора Кипра, при котором в 1571 году турки отбили остров у венецианцев. Хотя бы притронуться к вину, чей возраст превосходит четыре века, – мечта многих тонких ценителей.

– Я видел эти бутылки в Британском музее, – сказал Хортон, – но надписи на них все на греческом диалекте. А наша находка исписана по-арабски. Да и потом, как эта кипрская, по-вашему, фляга угодила в Персидский залив?

На боку фляги были глубоко вытравлены – и вдобавок залиты серебром – арабские буквы. Сощурившись, Хортон медленно прочитал вслух:

– «Здесь заключен джинн Саккар… плененный Сулейманом».

– Сулейманом? – переспросил Деминг.

– Так арабы называли Соломона. Но что бы это значило?

– Что бы это значило? – переспросил я, указывая на нашу арабскую команду. Моряки, бурно проявляя крайнюю степень тревоги, столпились на дальнем конце лодки.

– Сайед, сайед[35], – испуганно повторял шкипер, – не нужно открывать! Там внутри дух злой. Как выпустишь, вдруг убьет нас всех! Дух внутри долго – наверняка осатанел!

– Вот так вздор! – Деминг усмехнулся, качая головой.

– Не вздор, сайед! Разве не читал «Тысячу и одну ночь», сказку о рыбаке? Он из моря выловил медную бутыль – открыл, а оттуда взвился огромный вихрь, и стал облаком, и стал тучею, и стал джинном! Неужто не помнишь, сайед, как джинн сказал рыбаку, будто он один из двух, кого пленил и заточил под собственной печатью сам великий Сулейман? Вот того второго и звали – Саккар!

– Горлышко бутылки и вправду залито свинцом с печатью, – заметил Хортон. – И – да, здесь написано: «Соломон, Царь Царей». И кстати, джентльмены, надпись тут не арабская. Это иврит.

– Это лишний раз доказывает, – отозвался Деминг, – что всю эту странную шутку не араб задумал. Более того, этот не-араб знал легенду о рыбаке. Сколько хлопот – и все ради того, чтобы забросить эту штуковину в море, где ее еще поди найди! Это, должно быть, какой-то иностранец, владеющий как арабским, так и ивритом: только у такого человека вышло бы придать шутке мало-мальски правдоподобный вид.

– Это лишний раз доказывает… – повторил Макгир, выхватывая флягу из рук Хортона, – …доказывает, – тут он отскочил на середину палубы траулера, – что вы рассказываете мне длинную глупую сказку, только чтобы мне не досталось вина. Феноменальная жадность! – Вынеся нам этот приговор, он стал снимать свинцовую печать. – Вы все просто хотели втихую вытащить пробку и вылакать все вино без меня… такое изысканное кипрское вино… – Он успел выковырять почти всю смолу, фиксирующую пробку сверху. – Хитрый профессор Хортон сказал, будто тут надпись на арабском. Но уж я-то всяко отличу арабский от греческого. Здесь – греческий!

Хортон рванулся вперед, когда пробка вылетела из фляги. Выпростав вперед правую руку в оборонительном жесте, Макгир свободной левой прижал горлышко прямо ко рту и задрал голову.

Дальше все случилось за считаные мгновения. Я увидел, как недоуменно выпучились его мелкие поросячьи глазки – как будто ни капельки желанного вина ему в рот не пролилось, – а затем, моргая со все бо́льшим и бо́льшим трудом, полезли из орбит. Все его лицо прямо на наших глазах сильно опухло, раздулось и побагровело – как если бы все, что было во фляге, стремительно, не давая продохнуть, пронеслось по пищеводу. Живот, а за ним и все тело Макгира стали быстро расти в объеме, точно надуваемый газом воздушный шар, а затем…

Затем прогрохотал взрыв – и Макгира не стало.

Там, где он только что стоял, образовался пылеобразный миниатюрный смерч, полный микроскопических кусочков плоти, прозрачно-красноватый от мелко разбрызганной крови. Но вскорости он улегся. Из самого его сердца воспрянуло незнамо откуда взявшееся белое нечто – какая-то огромная, поистине титаническая форма, сотканная из дыма… но этого дыма оказалось так много, что, воспаряя к небесам, он сперва стал напоминать перистое облако, а потом и вовсе полноценную грозовую тучу. Облачная фигура пролетела над нашей лодкой и исчезла. За ней, словно звуковой шлейф, до самого горизонта тянулось эхо чьего-то триумфального радостного крика…

Позже, расследуя дело о смерти Макгира, лондонские власти сочли необходимым не принимать во внимание показания членов экспедиции и троицы моряков-арабов. Но любые попытки получить свидетельства о ложности наших показаний потерпели неудачу, и тогда англичане пошли на уступку: участь Макгира назвали «следствием естественных причин», вызванных хроническим алкоголизмом, апоплексией и водянкой.

Перевод с английского Григория Шокина

Джон Бакен

Юрист, издатель, военный корреспондент и разведчик, директор информационного агентства «Рейтер», член Парламента, дипломат, особый уполномоченный по делам Церкви Шотландии, с 1935 года по год смерти – генерал-губернатор Канады. Все это – Джон Бакен (1875–1940), известный мастер английского детектива. Роман «Тридцать девять ступеней» (1915) привлек внимание Альфреда Хичкока, снявшего экранизацию (1935), вошедшую в фонд классики триллера. Джон Бакен был убежден в реальности и неизбывности сил зла, а «щит цивилизации», отделяющий от варварства, виделся ему слишком хрупким: «Говорю вам, барьер соткан из паутины, выстроен из стекла. Коснитесь его здесь, там – и вы вернете власть Сатаны». Отсюда и главная для творчества Бакена тема борьбы добра и зла. Критики неоднократно подчеркивали, что он разрабатывал эту тему под несомненным влиянием Вальтера Скотта и Роберта Льюиса Стивенсона. Шотландец, как и оба мэтра, Джон Бакен провел детские годы в долине реки Твид и был истым патриотом родного края. Сюжеты, пейзажи с «местным» колоритом переходят у него из книги в книгу, особенно на раннем этапе творчества. Он мог с упоением перечислять шотландские топонимы, не упуская самые малоизвестные; манера его письма – намеренно или невольно – отразила дух Шотландии и ее природы. Она проста, величественна, чужда суетности. Наверное, именно поэтому его творчество так ценил Лавкрафт – за этот отрыв от мелкой человеческой суеты.

Скула-Скерри

Кто, кроме бури, здесь?[36]

«Король Лир»

Мистер Энтони Харрелл был человеком невысоким, тощим, зато прямым, как шомпол, и поджарым, как керн-терьер. В его волосах не было седины, а тусклые дальнозоркие глаза хранили юношескую резвость. Худое лицо его было так сморщено от погоды и при определенном освещении выглядело столь почтенным, что молодые люди, поначалу видевшие в нем своего сверстника, стали говорить ему «сэр», как несомненному старику. На самом деле, я полагаю, ему было около сорока лет. Харрелл унаследовал небольшую собственность в Нортумберленде, где собрал коллекцию редких птиц, но бо́льшую часть своей жизни провел в таких дальних краях, что его друзья едва сумели бы отыскать их на карте. Он написал дюжину монографий по орнитологии, был соредактором значительного труда о птицах Британии и первым человеком, побывавшим в енисейской тундре. Говорил он мало, слегка запинаясь, но его легкая улыбка, живой интерес и производимое им впечатление выдающегося знатока странных природных явлений сделали его популярной и любопытной фигурой среди друзей.

О своем участии в войне Харрелл ничего не рассказывал. Все, что было об этом известно – а там действительно было чему поразиться, – мы узнали не от него. Но он более-менее охотно делился историями о сверхъестественном. «Помнится, как-то раз… – начинал он, а потом стушевывался: – Нет, знаете, – скучная история. И никакого чуда в ней нет. Все это так, плод раздумий». На это мы резонно замечали ему, что любое приключение, любой человеческий опыт в принципе – не что иное, как тот самый «плод раздумий». И тогда он продолжал – как продолжил и в этот раз:

– Давненько это все случилось. Я тогда был сущий юнец – не успел еще заделаться хмурым ученым вроде того, какой предстает вашим глазам сейчас. Я интересовался птицами прежде всего потому, что они разжигали мое воображение. Они очаровывали меня, из всех созданий будучи, как казалось, ближе всех к тому, чтобы обладать чистой душой. Для этих маленьких существ нормальной температурой было сто двадцать пять градусов[37] – только представьте! Королек с желудком не больше боба пересекает Северное море! Краснозобик, который разводит потомство на таком дальнем севере, что всего три человека видели его гнезда, летает на отдых в Тасманию! Поэтому я всегда отправлялся на поиски птиц с дивным предвкушением и легким трепетом, будто слишком приближаюсь к границам того, что нам не дозволено знать. Особенно сильно я ощущал это в период миграций. Крошечные создания, прибывающие бог знает откуда и улетающие бог знает куда, являли собою совершенную загадку. Они принадлежали миру, существующему в измерениях, отличных от наших. Не знаю, на что я надеялся, но всегда ждал чего-то, волнуясь, как девушка на своем первом балу. Вы должны уловить это мое настроение, чтобы понять следующее далее…

Как-то раз я отправился на Норлендские острова на весеннюю миграцию. Многие так поступают, но я имел намерение сделать кое-что другое. У меня была теория, что птицы летают на север и юг по довольно узкому маршруту. У них есть свои воздушные коридоры, такие же определенные, как автомобильные шоссе, и, как у истинных непреклонных консерваторов, у них сохраняется наследственная память об этих коридорах. Так я не поехал ни в Блю-Бэнкс, ни на Нуп, ни на Херманесс, ни в какое другое привычное место, где можно было ожидать первую посадку птиц после полета.

В саге о ярле Скуле, каковая приходится частью Саги о ярлах, говорится, что Скуле, пытавшемуся основать свое графство на шотландских островах, пришлось немало потрудиться над местом под названием остров Птиц. Оно упоминается несколько раз, и скальд немало поведал о тамошнем изобилии видов пернатых. Это не могло быть обычным местом гнездования, ведь на севере таковых слишком навидались, чтобы считать их достойными внимания. Я заключил, что остров мог быть одной из самых важных остановок перелетных птиц и, вероятно, сегодня пребывать таким же оживленным, как и в одиннадцатом веке. В саге говорилось, что находилось оно неподалеку от Халмарснесса, что на западном берегу острова Уна, куда я и отправился. Остров Птиц никак не выходил у меня из головы. Судя по карте, им могла оказаться любая из дюжины шхер в тени Халмарснесса.

Помню, я провел много часов в Британском музее, разыскивая скудные записи на эту тему. Я выяснил – из записей Адама Бременского, кажется, – что на острове жили потомки священников и что там на средства ярла Регнвальда была построена капелла, просуществовавшая до времен Малиса Стратернского[38]. Место упоминалось мельком, но хронист дал одну любопытную заметку. «Insula Avium, – говорилось в тексте, – quæ est ultima insula et proximo, Abysso». Я задался вопросом, что же это значило. В географическом смысле место ничем не отличалось: не было ни крайней северной, ни крайней западной точкой Норлендов. И что за «abyss»? В церковной латыни под этим словом, как правило, подразумевался ад, Бездна Баньяна[39], иногда – могила, но ни одно из значений никак не увязывалось с обычными прибрежными шхерами.

Я прибыл на Уну около восьми часов майским вечером, добравшись из Восса на быстроходной лодке. Был довольно тихий вечер, безоблачное, но почти до серости бледное небо, такое же серое, но неустанно играющее цветами море и горизонт смешанных серого и темно-коричневого оттенков, что прореза́ли лишь яркие лучи маяка. Я не могу подобрать слова, чтобы описать это загадочное свойство света, привычное и обыденное для Севера. Иногда кажется, будто смотришь на мир из-под толщи воды, – Фаркуарсон[40] называл это свойство «млечным», и можно понять, что он имел в виду. Попросту говоря, это нечто вроде сущности света – холодной, чистой и беспримесной, словно отраженной от снега. В нем нет цветов, этот свет только отбрасывает легкие тени. Многие находят его ужасно угнетающим: Фаркуарсон говорил, что любой северный край для него все равно что церковь ранним утром, где похоронены все его друзья… Меня же этот свет скорее бодрит и успокаивает, но оттого я еще сильнее чувствую, что приближаюсь к самому краю земли.

Гостиницы тут не было, и я расположился в почтовом отделении, на насыпной дорожке между пресноводным озером и морской бухтой, так что тут с самого порога можно было ловить форель с одной стороны и гольца – с другой. На следующее утро я отправился на Халмарснесс, что высился в пяти милях к западу за ровной пустошью, испещренной мелкими озерцами. Казалось, земли и воды там было примерно поровну. Наконец я подошел к крупному озеру перед возвышенностью. В этом гребне зияла расщелина, и сквозь нее я видел сам Атлантический океан, а где-то на среднем плане находилось то, что я подсознательно считал своим островом.

Он был, наверное, с четверть мили в длину, большей частью низкий, но на севере поднимался травянистый холмик, недосягаемый для приливов. Кое-где он сужался до нескольких ярдов, а более низкие участки, по-видимому, часто затапливало. Но это был остров, а не риф, и я, кажется, даже различил останки монашеской обители. Я взобрался на Халмарснесс и оттуда, пока свившие здесь свои гнезда поморники сердито кружили у меня над головой, сумел рассмотреть его лучше. Это определенно был мой остров, так как остальная часть архипелага состояла из безынтересных шхер, и я понял, что он вполне мог служить местом отдыха перелетных птиц, ведь на скалах основного острова сосредоточилось слишком много поморников-разбойников и других ревнивых птиц и не осталось удобного места для утомленных путешественников.

Я долго сидел на мысе, глядя с трехсотфутовой базальтовой скалы вниз на находящийся в полумиле остров – последний клочок твердой земли между мной и Гренландией. Море было спокойным по норлендским меркам, виднелась лишь снежная кайма прибоя вдоль шхер, служившая признаком сулоя[41]. В двух милях к югу я мог различить вход в знаменитое Гнездовье Уны, где, когда ветер встречается с приливным течением, поднимается вал высотой с дом, сквозь какой не пройти небольшому судну. Единственным признаком человеческого присутствия была маленькая ферма в долине в стороне Гнездовья, но она выделялась слишком явно: стадом норлендских пони, каждый – помеченный именем хозяина, пасущимися овцами пегой норлендской породы, сломанным забором из колючей проволоки, свисавшим с края утеса. Я был всего в часе пути от телеграфной станции и деревни, куда газеты прибывали не более чем с трехдневным опозданием. Стоял приятный весенний полдень, а на светлой земле едва ли была хоть тень… Тем не менее, глядя на остров, я понимал, почему скальд уделил ему внимание и почему его считали священным. Его воздух словно что-то скрывал, хотя сам остров был пуст, как бильярдный стол. Он выглядел чужим, неуместным в общей картине, посаженный там по некоему капризу небесных сил. Я тотчас решил разбить на нем лагерь, и это решение, довольно нелогичное, казалось мне чем-то вроде авантюры.

Такого мнения придерживался и Джон Рональдсон в нашей послеобеденной беседе. Сын почтмейстера, он был скорее рыбаком, чем фермером, как и все норлендцы, а еще искусным моряком и докой по части люгерных парусов, также известным своим знанием западного берега. Ему было трудно понять мой план, но, узнав мой остров, Джон принялся возражать.

– Только не Скула-Скерри! – вскричал он. – Что вы на нем забыли? Вы увидите любых птиц, каких хотите, на Халмарснессе, да куда лучше. Вас снесет с шхеры, едва подымется ветер.

Я как мог объяснил ему свои мотивы, а на его опасения по поводу бури ответил тем, что остров укрыт скалами со стороны преобладающих ветров и может обдуваться лишь с юга, юго-запада или запада, а оттуда в мае ветер дует редко.

– Там будет холодно, – проговорил он, – и мокро.

Я ответил, что у меня есть палатка и я привык к жизни на природе.

– Вас сморит голод.

Я рассказал о своих планах по снабжению продовольствием.

– Вам тяжело будет добираться дотуда и назад.

После этого перекрестного допроса Джон все же признал, что приливное течение, как правило, не представляет большой проблемы, и посоветовал взять гребную лодку на берегу ниже фермы, уже виденной мною раньше, – она называлась Сгурраво. Даже после того, как я рассказал ему все это, он продолжал возражать, пока я просто не спросил его, что со Скула-Скерри не так.

– Никто туда не ездит, – резко ответил Джон.

– А что им там делать? – спросил я. – Я же хочу лишь понаблюдать за птицами.

Но то обстоятельство, что остров никто не посещал, словно не давало ему покоя, и он проворчал нечто удивившее меня.

– Слава у него дурная, – сказал он.

Но надавив на него, я выведал, что никаких записей о кораблекрушениях или бедствиях, связанных с дурной славой острова, не было. Джон только повторял «Скула-Скерри» так, будто эти слова ему неприятны.

– Народ рядом с ним не водится. У него точно дурная слава. Дед мой говорил, то место коварное.

В норлендце теперь ничего не осталось от кельта, и он так же отличается от гебридца, как уроженец Нортумбрии от жителя Корнуолла. Это прекрасный, достойный и сметливый народ, чуть ли не с чистой скандинавской кровью, но эти люди столь же не расположены к поэзии, как манчестерские радикалы. Мне следовало бы считать их совершенно свободными от суеверий, и до сих пор за все свои посещения островов мне ни разу не встречались ни народные предания, ни даже исторические легенды. А теперь этот Джон Рональдсон с обветренным лицом, твердым подбородком и проницательным взглядом голубых глаз утверждал, что невинного вида остров – «место коварное», и проявлял самое определенное нежелание к нему приближаться.

Конечно, от всего этого мое любопытство лишь возросло. Кроме того, остров назывался Скула-Скерри, а произойти такое название могло только от ярла Скуле, что в точности совпадало с разрозненной информацией, почерпнутой мной в Британском музее из Саги о ярлах, трудов Адама Бременского и других источников. Наконец Джон согласился переправить меня на своей лодке следующим утром, и остаток дня я провел, собирая багаж. У меня имелись маленькая палатка, сума Вулзли[42] и с полдюжины пледов. Поскольку я привез большую коробку консервов, мне нужны были лишь мучное и прочая простая еда. Я узнал, что на острове был родник и что я мог рассчитывать на достаточное количество плавника, пригодного к растопке, но на всякий случай захватил один мешочек с углем и другой – с торфом. Итак, я двинулся в путь в лодке Джона, вместе с ветром проскочил мимо Гнездовья Уны и в благоприятный прилив прибился к берегу, оказавшись на шхере в начале второй половины дня.

Было заметно, что Джон действительно ненавидел это место. Мы зашли в бухту с восточной стороны, и он пошлепал к берегу с таким видом, словно ожидал встретить сопротивление своей высадке, и все время резко оглядывался вокруг. И даже перенося мои вещи во впадину под холмом, сходившую за хорошее укрытие, он то и дело вертел головой. Мне же это место казалось воплощением забвенного покоя. Волны нежно плескались о рифы и маленькие галечные пляжи, и лишь гомон чаек с Халмарснесса нарушал тишину.

Джону явно не терпелось поскорее отсюда убраться, но все же он выполнил свой долг передо мной: помог поставить палатку, нашел подходящее место для моих коробок, показал родник, набрал ведро воды и соорудил каменную изгородь для защиты лагеря со стороны Атлантики. С собой мы привезли маленькую шлюпку, которую он мне оставил, чтобы я при желании смог добраться до пляжа у Сгурраво. В качестве последней своей услуги Джон установил старую бадью между двумя валунами на вершине холма и набил ее промасленным тряпьем, чтобы та могла служить маяком.

– Может, вы захотите уехать, – сказал он, – а лодки там уже не будет. Разожгите огонь, они в Сгурраво увидят его и скажут мне, а я приеду за вами, пусть хоть большая Черная селки[43] засядет на шхере.

Он посмотрел вверх и втянул воздух.

– Не нравится мне такое небо. Потом жди две радуги, не к добру. Кажись, будет сильный ветер все будущие сутки.

Сказав это, Джон поднял парус, и вскоре его лодка превратилась в пятно на воде, удаляющееся навстречу Гнездовью. У него не было нужды торопиться из-за прилива, ведь прежде, чем миновать Гнездовье, ему пришлось бы прождать три часа на этой стороне Малла. И все же, обычно рассудительный и невозмутимый, он уплыл в лихорадочной спешке.

Его уход оставил меня со странным чувством счастливого одиночества и приятного предвкушения. Я остался наедине с морем и птицами. Я усмехнулся, подумав, что нашел в непоколебимом Джоне суеверную жилку. Джон и большая Черная селки! Я знал одну старую легенду севера о том, как гули, живущие в глубинах океана, при случае могут надевать тюленью кожу и выходить на сушу, чтобы сеять панику среди смертных. Но эта чертовщина и мой остров находились в совершенно разных мирах. Оглядев его в лучах заходящего солнца, словно засыпа́вшего в опаловых волнах под небом, я подумал, что наткнулся на одно из мест, где мать-природа посвящает смертных в свои секреты. Когда свет померк, на небе появились прожилки, напоминавшие корни и ветви великого туманного дерева. Это, похоже, и были те «две радуги», упомянутые Джоном.

Я разжег костер, приготовил ужин и уютно расположился на ночь. Мои догадки относительно перелетных птиц оказались верны. Было около десяти часов, когда они стали прибывать: костер уже потух, и я, прежде чем забраться в спальный мешок, курил свою последнюю трубку. Стая рябинников плавно опустилась на южную часть шхеры. Тусклый свет едва мерцал и после полуночи, но различить маленьких созданий было нелегко, так как они заметили мое присутствие и не приближались ко мне ближе чем на дюжину ярдов. Но я распознал вьюрков, овсянок и птицу, которая, думаю, была обыкновенной каменкой, а также гаршнепа и песчанку, и, судя по крикам, там были и краснозобик, и кроншнеп. Спать я ушел в состоянии крайнего возбуждения, полный надежд на следующий плодотворный день.

Я спал плохо, словно впервые проводил ночь под открытым небом. Несколько раз просыпался с ощущением, будто сижу в лодке и быстро гребу по течению. И каждый раз, пробуждаясь, слышал взмахи крыльев несметного числа птиц, будто бархатный занавес медленно влачился по дубовому полу. Наконец я погрузился в глубокий сон, а когда открыл глаза, уже наступил день.

Прежде всего я почувствовал, что резко похолодало. Небо на востоке было красным, как перед бурей, а на севере высились громады густых облаков. Я онемевшими пальцами разжег огонь и торопливо приготовил себе чай. Я видел птичьи силуэты над Халмарснессом, но на моем острове осталось всего одно животное. По хвосту я определил, что это была вилохвостая чайка, но не успел я взять бинокль, как она исчезла во мгле на северной стороне. Это зрелище взбодрило и взволновало меня, и завтрак я готовил в весьма хорошем расположении духа.

Она в самом деле оказалась последней птицей, что ко мне приблизилась, не считая обыкновенных буревестников, чаек и бакланов, гнездившихся вокруг Халмарснесса. На само́м же острове не было ни единого гнезда. Я раньше слышал, что такое случается в постоянных местах остановки перелетных птиц. Они, полагаю, чувствовали предстоящий шторм и пережидали где-то далеко на юге. Примерно в девять часов поднялся ветер. Боже, как он задул! Если хотите узнать, каким бывает ветер, поезжайте на Норленды. Кажется, будто стоишь на вершине горы, где нет ни холмика, способного защитить и приютить меня. Дождя не было, но прибой плевался брызгами – такими, что от них промокал каждый фут шхеры. Халмарснесс вмиг скрылся, и я точно очутился в центре вихря, сдавленный потоком и со всех сторон избиваемый бурлящей водой.

Моя палатка рухнула мгновенно. Я прижал улетающий брезент к земле и получил синяк, ударившись о стойку, но все же смог затащить его в укрытие за изгородью, построенной Джоном, и придавить крупными камнями. Брезент лежал, треплемый ветром, как больной альбатрос. Вода попала в коробки с едой и намочила дрова – равно как и каждый клочок моей одежды… Я так ждал, когда наступит спокойный день наблюдений и размышлений, чтобы поработать над своими записями, а вместо этого провел утро, словно регбист в борьбе за мяч. Может, мне бы это и понравилось, не промокни я, не замерзни и будь у меня лучший обед, чем немного холодных консервов. Иные красноречиво рассказывают, как их «сдувало», – что в основном пустые преувеличения, но я в тот день был к этому весьма близок. Пару раз мне приходилось ради спасения собственной жизни висеть на большом камне, чтобы не скатиться во вспенившееся море.

Около двух часов сила шторма пошла на убыль, и я впервые вспомнил о лодке. С замирающим сердцем я пробрался к бухте, где мы вытащили ее на берег. Лодка находилась в высоком и сухом месте, а ее фалинь был привязан к крепкому валуну. Но теперь от нее не осталось и следа, не считая рваного конца каната, обвязанного вокруг камня. С приливом вода поднялась до ее уровня, а волны и ветер разорвали непрочный фалинь. То, что осталось от лодки, теперь покачивалось близ Гнездовья.

Положение сложилось еще то. Джон должен был навестить меня на следующий день, а значит, мне предстояло мерзнуть еще двадцать четыре часа. Конечно, был еще и сигнальный огонь, оставленный мне, но пока не хотелось его использовать. Этим я объявил бы свое поражение и признал всю экспедицию фарсом. Я был в отчаянии, но держался и, когда наконец распогодилось, решил сделать все, что было в моих силах. Я вернулся к обломкам лагеря, где попытался навести порядок. Ветер еще дул слишком сильно, чтобы сделать что-либо с палаткой, но неприятных морских брызг уже не было, и я смог разложить постельные принадлежности и еду для просушки. Затем достал из свертка сухой свитер, и благодаря рыбацким сапогам и штормовке мне удалось вернуть себе хоть какой-то комфорт. Также я сумел наконец зажечь трубку. Я обнаружил уголок под холмом, дающий крохотное убежище, где и устроился, чтобы провести время наедине с табаком и собственными мыслями.

Примерно в три часа ветер совсем стих. Но мне это не нравилось, ведь мертвое затишье в Норлендах часто предвещает новую бурю. Я даже не припомню времени, когда ветра не было вообще, зато слышал, что, когда такое происходило, люди выходили из своих домов и спрашивали, что стряслось. Сейчас же стояло абсолютное безветрие. Море еще пребывало в бурном, беспорядочном волнении, волны неслись, как потоки, крутящие колесо мельницы, а густеющий туман скрывал Халмарснесс и все остальное вокруг, за исключением узкого участка серой воды. Без громогласной бури место стало казаться неестественно тихим. Нынешний шум моря в сравнении с утренним рокотом казался невнятным, будто эхо.

Пока я там сидел, у меня возникло непривычное ощущение. Казалось, что я одинок и отрезан не только от своих друзей, но и от обитаемой земли – более чем когда-либо прежде. Казалось, я в маленькой лодке посреди Атлантики; только еще хуже, если вы понимаете, – одиночество среди пустоты, при этом окруженной и пересеченной людскими сооружениями. И в то же время я чувствовал себя за пределами человеческих познаний. Каким-то образом я пришел к краю того мира, где находилась жизнь, и приблизился к миру, где царствовала смерть.

Сначала я не думал, что в этом чувстве присутствовал сильный страх, – скорее непривычность, такая, что внушает трепет, но не вызывает волнение. Я попытался избавиться от этого настроения и встал, чтобы потянуться. Места в моем убежище было мало, и я, пройдя затекшими ногами вдоль рифа, соскользнул в воду и намочил руки. Холод был немыслимый – само воплощение смертоносного арктического льда, настолько резкого, что он, казалось, обжигал и вымораживал кожу.

Те минуты я считаю началом самого неприятного эпизода своей жизни. Внезапно я стал жертвой черного уныния, охваченной алыми огнями ужаса. Но это был не цепенящий ужас: мой разум оставался острым. Мне следовало попытаться приготовить чай, но дрова все еще были сыры, и лучшее, что я смог сделать, – это налить в чашку полфляги бренди и выпить. Это не согрело мое озябшее тело должным образом, но, поскольку я очень уравновешенный человек, ускорило работу моего ума, вместо того чтобы его успокоить. Я почувствовал, что готов вот-вот впасть в панику.

Одно, думал я, теперь ясно точно – значение Скула-Скерри. Благодаря какой-то природной алхимии, оставляющей меня теряться в догадках, остров находился на пути действия чар севера, на маршруте притяжения того жестокого морозного Предела: туда человек может подойти, но то, что за ним, ему не покорить и не понять. Хотя широта была всего 61°, здесь свертывалось складками пространство; остров лежал на краю света. Птицы понимали это, и старожилы севера, примитивные, как эти птицы, тоже. Поэтому непримечательной шхере дали имя ярла-завоевателя. Служители старой церкви тоже это понимали, потому здесь и была построена капелла, чтобы изгнать демонов тьмы. Мне стало интересно, что узрел отшельник, чья обитель находилась на том самом месте, где теперь съежился я. Что он видел в ледяной мгле?

Возможно, отчасти из-за воздействия бренди на пустой желудок, отчасти из-за предельного холода, но мой разум, вопреки попыткам мыслить рационально, начал работать, как генератор. Мое состояние трудно описать, но я словно оказался сразу двумя личностями: с одной стороны – здравомыслящим современным человеком, пытающимся сохранить рассудок и пренебрежительно отбрасывающим фантазии, с другой – тем, кто принялся яростно эти фантазии плести, вернулся к чему-то элементарному. Причем вторая личность одерживала верх… Я словно освободился от своего якоря, стал простым бродягой неизведанных морей. Как там говорят немцы? Urdummheit – примитивный идиотизм? Вот что со мной случилось. Выпав из цивилизованного мира, я очутился в чужеземье и испытывал на себе его чары… Не мог думать, но все помнил, и то, что прежде читал о скандинавских мореплавателях, забивало мне память с пугающей настойчивостью. Они-то повидали чужеземные ужасы: Дамбы на краю земли и Застывший Океан с его странными тварями. Те люди не плавали на север на паровых судах, как мы, с современной пищей и инструментами, скучившись в экипажи и экспедиции. Они выходили почти в одиночку, на хрупких вельботах, и знали то, чего нам никогда не узнать.

А потом мне явилось сокрушительное откровение. Я искал слово и наконец нашел его – Proxima Abysso Адама Бременского. Этот остров служил дверью в Бездну, а Бездна была тем вымороженным миром севера, отрицавшего жизнь.

Это печальное воспоминание послужило последней каплей. Помню, я заставил себя подняться и попытался зажечь огонь. Но дрова все еще были слишком сырыми, и я с ужасом понял, что у меня почти закончились спички: несколько коробок оказались тоже испорчены непогодой. Я принялся неуверенно расхаживать вокруг; едва вдруг увидев сигнальный огонь, оставленный мне Джоном, я чуть не запалил его. Но остатки мужества не позволили этого сделать: я не мог сдаться так ребячески. Нужно было дождаться утра, когда приплывет Джон. Вместо этого я сделал еще глоток бренди и попробовал съесть пару промокших галет. Я едва смог их проглотить; от нечеловеческой мерзлоты вместо чувства голода у меня возникла неистовая жажда.

Я заставил себя сесть и прижаться лицом к земле. Понимаете, с каждой минутой я вел себя все более по-детски. У меня возникла идея – не могу назвать это мыслью, – что с севера может прийти нечто жуткое и странное. Состояние моих нервов было весьма плохим, ведь я замерз, давно не ел, был изнурен и ощущал недомогание. Мое сердце трепетало, как у перепуганного мальчишки; тем временем другая часть меня будто стояла отдельно и велела не быть таким чертовым дураком… Наверное, услышь я тогда шуршание птичьих стай, я смог бы взять себя в руки, но ни одна блаженная птица не подлетела ко мне. Я провалился в мир, пагубный для живого, вроде Долины смертной тени.

Пока мгла отягчала долгие северные сумерки, уже почти стемнело. Поначалу я думал, что это мне поможет, взял несколько полусухих пледов и устроил себе ночлег. Но даже если бы мои зубы перестали стучать, я бы не смог уснуть из-за новой, совершенно дурацкой идеи, овладевшей мной. Пришла она из вспомнившихся мне напутственных слов Джона Рональдсона. Что он говорил о Черной селки, которая поднялась из глубин и засела на шхере? Маниакальный бред! Но оставалось ли на этом затерянном острове, окруженном ледяными волнами в наступающей ночи, хоть что-либо до того ужасное, чтобы нельзя было поверить?

И все-таки полнейшую глупость идеи я принять не мог. Я схватился обеими руками за голову и стал себя бранить. Мне даже удалось обосновать свое безрассудство. Я понял, в чем была моя беда. Я страдал от паники – физического чувства, вызванного естественными причинами, пусть не изученного до конца, но объяснимого. Однажды она обрушилась на двух моих друзей: один находился в безлюдной долине в Ютунхеймене, где пробежал десять миль по каменистым холмам, пока не нашел пастбище и человеческое общество, а второй – в Баварском Лесу, где вместе с проводником несколько часов продирался по чаще, пока они не выбрались, изможденные, на шоссе. Эти мысли заставили меня взять себя в руки и немного подумать. Если мои тревоги имели под собой физическую основу, то не было ничего постыдного в том, чтобы найти скорейшее лечение. Мне следовало безотлагательно покинуть это богом забытое место.

Сигнальный факел был в порядке, так как находился в наивысшей точке острова, где Джон присыпал его торфом. Одной из немногих оставшихся спичек я поджег промасленное тряпье, и большое дымящее пламя поднялось до небес.

Если полутьма внушала страх, то эта резкая яркость пугала того сильнее. На миг слепящий свет придал мне уверенности, но, когда я взглянул на окружающую беспокойную воду, зловеще освещенную, все мои страхи возвратились… Как быстро Джон сможет сюда добраться? В Сгурраво сигнал увидят сразу – там за этим должны следить, – а Джон не будет терять времени, ведь он отговаривал меня плыть сюда. Час, максимум два…

Я обнаружил, что не могу оторвать глаз от воды. Казалось, сильное течение идет с севера – черное, как сердце древнего льда, неодолимое, как судьба, безжалостное, как ад. В этой воде словно плавали нескладные формы, которые были чем-то бол́ьшим, нежели колышущиеся тени от пламени… В любую минуту из смертельного потока могло подняться что-то жуткое… Или кто-то…

И тут мои колени подогнулись, сердце сжалось в горошину: я увидел, как кто-то выходит из воды.

Медленно появившись из моря, этот «кто-то» на секунду застыл, а потом поднял голову и с пяти ярдов, прищурившись, взглянул мне в лицо. Огонь быстро угасал, но это отвратительное существо стояло достаточно близко, чтобы свет слепил его глаза. Я увидел огромную, как у быка, темную голову; старое, сморщенное, будто от боли, лицо; блеск крупных сломанных зубов и влажную бороду – все имело иные черты, нежели избранные Богом для смертных созданий. Справа у горла зиял большой алый порез. Существо словно стонало, а когда издало резкий звук – то ли от мучений, то ли от гнева, – тот показался криком терзаемого чудовища.

С меня было довольно. Я рухнул в обморок, ударившись головой о камень, и в таком состоянии Джон Рональдсон нашел меня тремя часами позже.

Меня уложили в постель в Сгурраво, обложили горячими глиняными бутылями, и на следующий день врач из Восса подлатал мне голову и дал снотворного. Он заключил, что со мной не случилось ничего серьезного, кроме потрясения от испытанного, и пообещал поставить меня на ноги за неделю.

Следующие три дня я пребывал в таком отчаянии, в каком только может находиться человек, и делал все возможное, чтобы не впасть в лихорадку. Я не рассказал ни слова о пережитом и уверил своих спасителей в том, что все мои проблемы заключались в холоде и голоде, а сигнал я дал потому, что потерял лодку. Но состояние мое в эти дни было критическим. Я знал, что с моим телом все в порядке, но серьезно опасался за рассудок.

Трудность состояла в следующем. Если то ужасное существо было лишь плодом моего воображения, значит меня надлежало бы сразу признать сумасшедшим. Здоровый человек не может довести себя до такого состояния, чтобы увидеть подобный образ настолько четко, как я видел явившееся в ночи создание. С другой стороны, если существо было подлинным, значит я увидел нечто за пределами законов природы – и весь мой мыслимый мир разлетелся на куски. Я был ученым, а ученый не может признавать сверхъестественное. Если мои глаза узрели чудище, в которое верил Адам Бременский… которого изгоняли святые люди и перед кем даже проницательные норлендцы дрожали, как перед Черной селки… то мне следует сжечь свои книги и пересмотреть убеждения. Я мог бы заняться поэзией или теософией, но в этом я никогда не преуспел бы так, как в науке.

На третий день я, пытаясь задремать, лежал с открытыми глазами и прогонял из разума терзавшие его образы. Джон Рональдсон и фермер из Сгурраво беседовали возле двери в кухню. Последний что-то спросил, и Джон ответил:

– Ага, то был морж, это точно. Выбросился на берег, а Сэнди Фрейзер содрал с него шкуру. Он был дохлый, когда тот его нашел, но умер недавно. Бедного зверя снесло к югу на льдине и поранило, Сэнди сказал, у него была такая дыра в горле, что туда можно кулак сунуть. Моржей в Юне не бывало со времен моего деда.

Я повернулся лицом к стене и, успокоившись, уснул. Теперь я знал, что не сошел с ума и более не должен отрекаться от науки.

Перевод с английского Артема Агеева

Василиса

I

Когда Вернон был совсем маленьким мальчиком, его можно было назвать самым сонливым из смертных, но весной ему снились лютые кошмары, и он благодарил Бога всякий раз, когда доживал до завтрака. Миссис Гантони, сильно обеспокоенная, послала за доктором Мортоном из Аксби, предписавшим ребенку домашний уход.

– Это весенняя лихорадка, – сказал старик. – У меня от нее подагра, а у этого паренька – ночные кошмары; она сближает парней и девушек по всему свету. Очень древняя жалоба, миссис Гантони. Но это исправится само собой, не бойтесь. Ver non semper viret[44]. – Смеясь над собственным остроумием, доктор вскочил на лошадь, едва ли утешив миссис Гантони.

– Что меня тревожит, – сказала она экономке, – так это то, как его светлость молчит! Обычно-то он визжит, как щенок. Но теперь я всякий раз нахожу его утром с такими глазами – каждый размером с луну; а кожа у него теперь белая и блестящая, и он ни разу не пикнул за целую ночь. Он так беспокойно спит, миссис Уэйс, мэм!..

Каждый год кошмары заставали Вернона, как правило, в большой новой детской на верхнем этаже западного крыла. Родители обустроили ее незадолго до своей смерти. В ней было три окна, выходящих на мавританские равнины, простирающиеся до Ланкаширских холмов, и из одного, вытянув шею, можно было мельком увидеть море. Стены в этой комнате были обклеены китайскими обоями с узором из розовых и зеленых попугаев; был там и настоящий теплый дровяной камин. Вернон плохо запоминал свои дурные сны, но ему казалось, что он всегда переносится в комнату, вроде бы и похожую на детскую, а вроде бы и превосходящую ее размерами – но тоже пропитанную запахом горящих дров. К нему свободно входили люди: его няня, дворецкий, Саймон, старший смотритель, дядя Эпплби, его опекун, кузина Дженнифер, старуха, продававшая апельсины в Аксби, и многие-многие другие, – и столь же свободно удалялись. Никто не мешал им уйти, и они будто бы звали мальчика за собой, не произнося ни слова. Комнату пропитывал дух опасности; что-то в ней должно было вот-вот произойти, и, если Вернон не покинет ее вовремя, – быть беде. Но он отчетливо понимал, что никуда не уйдет. Он должен оставаться на месте, овеянный запахами дыма и дерева, и покорно ждать явления чего-то или кого-то ужасного. Но Вернон никогда не был до конца уверен в природе этого принуждения. У него было представление, что, если он бросится к двери вслед за дядей Эпплби, ему позволят сбежать, но такой поступок будет расценен как в высшей степени неподобающий. Как бы то ни было, этот сон доводил его до дрожи – и, просыпаясь, он неизменно встречался взглядом с бледной от беспокойства миссис Гантони.

Вернону было девять, когда этот странный весенний сон начал обретать определенные очертания, – по крайней мере, запомнил он именно этот возраст. Комнату больше не посещал разнородный люд – оставался он один, и теперь появлялся шанс разглядеть куда больше деталей. Теперь мальчик понимал, что это не выделенная для него новая детская, а старая зала, обшитая деревянными панелями: такие комнаты он помнил по посещениям загородных домов Мидленда, куда приезжал затемно и где его укладывали спать на огромной кровати в помещении, освещенном танцующими отблесками камина. Утром место выглядело всего лишь обычной большой комнатой, но в полночный час казалось заколдованной цитаделью. Комната из сна мало чем отличалась от тех цитаделей, ибо и там пахло дровами в камине и плясали тени, – но Вернон не мог ясно разглядеть стены или потолок, да и кровать тоже. В одном углу была дверь, ведущая во внешний мир, и мальчик знал, что ни в коем случае не сможет пройти через нее. Перед ним была другая дверь, и он знал, что может просто повернуть ручку и войти в нее, – но не хотел этого делать, потому что совершенно ясно понимал, что находится за ее пределами. Там была еще одна комната, похожая на первую, но Вернону ничего о ней не было известно, кроме того, что напротив входа в нее маячила другая дверь. За ней его ждала третья комната – и так до бесконечности… Мальчику казалось, что этой фантастической анфиладе нет конца. Он представлял себе некую огромную каменную змею, вьющуюся вверх по холмам и вниз по долинам, вплоть до самых гор и моря. Но за горами, за морями ли – конец все же был; где-то далеко, в одной из комнат, Вернона поджидал ужас. Или даже не поджидал, а уверенно двигался по бесконечной галерее навстречу ему. Уже сейчас, может статься, он минует один дверной проем за другим, хлопая бесконечными дверьми, с каждой минутой – все ближе к спальне с камином.

Этот сон стал для Вернона сущей напастью. Однажды из-за кошмаров у него поднялась температура до такой степени, что доктор Мортон галопом примчался из Аксби. В часы бодрствования мальчик, как правило, не помнил ночные ужасы отчетливо; но во время лихорадки, во сне и наяву, извилистое здание, состоящее из бесконечной цепи сопряженных комнат, стояло у него перед глазами неизбывным видением ада. Вернона тревожила мысль о том, что снаружи раскинулись веселые вересковые пустоши: всего-то тонкая каменная стена отделяла его от приятного мира повседневности! Эта мысль обычно успокаивала его на мгновение, когда он бодрствовал, но во сне – ни капли не служила утешением, скорее наоборот, намекала, что все привычные вещи для пленника сна потеряны навек. Для спящего Вернона вся вселенная сжималась до анфилады комнат, где он, обездоленный маленький узник, вынужден обреченно ждать прихода какого-то чудовища. Вот уже ушей касается отдаленный стук-отголосок: это хлопают одна за другой двери…

Вернон был молчаливым, погруженным в себя мальчиком. Хотя сам факт его ночных кошмаров был известен всему маленькому семейству, подробности оставались запертыми в его сердце. Даже дяде Эпплби он не рассказывал о них, когда тот приходил проведать своего выздоравливающего подопечного. Болезнь заставила Вернона быстро повзрослеть – так он превратился в долговязого, длинноногого подростка, отмеченного печатью вялой немощи. Из-за примеси греческой крови – его бабушка происходила из рода Каролид – он удивительно походил лицом на юного Байрона: тонко очерченные брови и ноздри, полные и словно чуть надменные губы. Но у Вернона не было байронической бледности, ибо дом его стоял в горах, на перекрестке всех ветров и близко к солнцу. Под прямыми греческими бровями сияла пара серых пристальных и очень английских глаз.

Где-то лет в пятнадцать – как ему запомнилось – Вернон сделал великое открытие. К тому времени он почти привык к повторяющемуся сну; нескончаемые коридоры теперь больше походили на тюрьму, чем на фантастический лабиринт. С помощью своего дневника он установил дату появления сна: Вернон регулярно видел его в ночь на первый понедельник апреля. И вот ровно в этот роковой день, вернувшись с горной прогулки через полутени и пересечения таинственной геометрии апрельских сумерек, мальчик поужинал и сел в большой библиотеке смотреть на пляшущие язычки пламени в каменном очаге. Он очень устал, и сон одолел его прямо в кресле. И в царстве Морфея ему тоже был явлен камин… а прямо перед ним маячила, маня, дверь, ведущая в неизвестность. Но за ней поджидал все тот же абсолютно непознаваемый враг. Вернон ясно знал – хотя не мог сказать откуда, – что с каждым годом таящееся за дверью Нечто приближалось ровно на одну комнату, и вот сейчас всего десять дверных проемов разделяли их. Через десять лет Нечто минует последний из них – и вот тогда…

Вернон проснулся на рассвете, продрогший и сбитый с толку, но с обретенной странной уверенностью в сердце. До сих пор кошмар повергал его в дрожь, и сама мысль о том, что он когда-нибудь повторится, отравляла мальчику жизнь – покуда милосердная забывчивость юности не изгоняла ее. Но теперь, хотя его нервы были напряжены от страха, Вернон понял: у этой тайны есть предел. Когда-нибудь она должна заявить о себе – и выступить против него на равных. Когда он размышлял над этим вопросом в течение следующих нескольких дней, у него возникло ощущение, будто он предупрежден и подготовлен к некоему грядущему великому испытанию. Мысль взволновала мальчика настолько же сильно, насколько и напугала. Поздней ночью, или в тихие дождливые дни, или в любой момент упадка жизненных сил он горько жалел, что не родился обычным смертным, без всех этих мистических треволнений. Но пронзительным морозным утром, когда Вернон согревался после холодной ванны, или в разгар летнего полудня память о таинствах сна почти доставляла ему удовольствие. Неосознанно он приучил себя к более жесткой дисциплине; физическая и моральная подготовка стала его главным интересом по причинам, непонятным и его друзьям, и тем более взрослым. К моменту окончания школы многие восхищались Верноном: прекрасно сложен, да еще и умен! Не парень, а загляденье – правда, уж слишком серьезен у него нрав. Он не был обременен близкими знакомствами и никогда ни с кем не делился секретом весеннего сна. По какой-то необъяснимой причине он скорее сунул бы руку в огонь, чем даже намекнул кому-то постороннему на лабиринт дверей. Чистый ужас, впрочем, освобождает от многих условностей и требует доверенного лица; и чем старше становился Вернон, тем сильнее рвалась связь дурного сна с этой эмоцией. Да, остались при нем страх, благоговейный трепет, легкое беспокойство, возможно, но это все человеческие эмоции, тогда как чистый ужас – это нечто потустороннее, адское.

Если бы Вернон все же рассказал о сне кому-нибудь, то, без сомнения, почувствовал бы неловкость и остро ощутил бы свое отличие от других людей. А так он самому себе иной раз казался обычным школьником. Его все любили, и, за исключением редких моментов, он не прозревал в себе никакого особого предначертания судьбы. По мере того как Вернон рос и в нем пробуждались амбиции, моменты воспоминаний о лабиринте дверей становились ему неприятны, ибо амбиции юношей строго условны, а душа их нередко восстает против всего ненормального. К тому времени, когда Вернон был готов к поступлению в университет, ему больше всего на свете хотелось пробежать милю на секунду быстрее, чем кто-либо другой, и еще в нем теплились смутные надежды исследовать дальние страны. Бо́льшую часть года он жил этими надеждами и был счастлив; затем наступал апрель, и на короткий миг Вернон сникал во мрак, где приходилось блуждать вслепую. До и после сна его охватывало легкое раздражение, но в моменте он окунался в другую атмосферу, дрожа от страха и в то же время чувствуя трепет ожидания. Однажды, на девятнадцатом году жизни, Вернон предпринял искреннюю, пусть и запоздалую попытку как-то себя «перекроить». Он и еще трое его друзей отправились в поход по Бретани в ветреную весеннюю погоду и однажды поздно вечером зашли в таверну у устья реки, где назойливые чайки бились о самые окна. Там они закатили грандиозный и дурашливый пир и просидели всю ночь за чашей пунша, пока школьные песни и «Джон Пил»[45] соперничали с ревом бури. На рассвете друзья снова отправились в путь, так и не сомкнув глаз, и Вернон твердил себе, что избавился от кошмара. Но веселее от этого на душе ему отчего-то не становилось. В апреле следующего года он, будучи в гостях, после долгого чтения улегся спать в первый понедельник месяца – почти не вспоминая о том, что означает эта ночь. Но сон не забыл о нем. Вернон снова увидел себя в комнате с камином, где горели дрова. Вновь смотрел на дверь – и с трепещущим сердцем гадал, что находится за ней. Нечто приблизилось на две комнаты и теперь находилось всего в пяти дверях от него. В то время он записал в своем дневнике несколько строк из «Песни индианки» Китса:

И мне б предать ее,

Тебе отдать ее,

Но как?.. Она мила мне и верна.

Рядом со словом «она» Вернон поставил восклицательный знак, будто отмечая здесь некую ему одному доступную иронию.

С того дня мальчишка в нем умер. Сон не ослабил на нем хватки. Он сформировал его характер и определил его планы, как клятва юного Ганнибала[46] у алтаря. Теперь Вернон забыл и о страхе, и о надежде; сон был неотъемлемой частью его самого – как и сильное молодое тело, и мягкая доброта, и стойкое мужество. Он покинул Оксфорд в двадцать два года с потрясающей репутацией, никоим образом не связанной с его выдающимися спортивными достижениями. Вернон нравился всем, но никто его не знал; у него имелась тысяча знакомых и сотня товарищей, но не было ни одного настоящего верного друга. В нем ощущалась скрытая сила, и притягивавшая людей, и отталкивающая их от его маленького мирка. Никто не предсказывал парню никакой особой карьеры; более того, казалось почти неуважительным снисходить до таких подробностей. Воображение его товарищей будоражило не то, что Вернон мог бы сделать, а то, каким, по их смутному представлению, он уже был. Высокий молодой человек в углу курительной комнаты клуба, с лицом Аполлона и глазами, многое принимавшими, ничего не отдавая взамен… Можно было легко догадаться, что в Верноне течет чужеземная кровь, не по странному цвету кожи или чертам лица, но по его сдержанности. У многих англичан ее, вопреки расхожему мнению, нет – они просто нередко рождаются неразговорчивыми.

II

На следующий год Вернон покинул Англию в начале марта. Он решил снова посетить родину своей бабушки и удовлетворить страсть к путешествиям в новых водах.

Его ялик водоизмещением в двадцать тонн был отправлен в качестве палубного груза в Патры, а сам Вернон следовал через Венецию. Он привез с собой из Уайвенхо одного человека, худощавого цыгана по имени Мартелл, а в качестве помощника нашел на Корфу эпирота[47] по имени Константин (впрочем, то был лишь один из благородных номенов этого человека). После Патр при западном ветре они благополучно прошли Коринфский залив и, проплыв по каналу, в последних числах марта прибыли в Пирей. В этом месте, полном разноязычной речи, свиста двигателей и вони газодобывающих заводов, они задержались только для того, чтобы запастись водой и провизией, и вскоре, обогнув Сунион, уже поднимались по Эврипу, где аттические холмы отчетливо вырисовывались в лучах весеннего солнца. У Вернона не было никаких планов. Для него было радостью оставаться наедине с бушующими морями и танцующими ветрами, проплывать мимо маленьких мысов, покрытых розовыми и белыми цветами, или провести ночь в какой-нибудь укромной бухте под сенью утесов. Во время своих путешествий он привык сбрасывать с себя лоск цивилизованного человека. В синей майке и старых брюках из вельвета, с непокрытой головой и босой, Вернон вел судно и поглядывал на часы. Подобно послушнику у ворот храма, он верил, что стоит на пороге новой жизни.

Невзгоды начались из-за снегов Пелиона, когда они обогнули северную оконечность Эвбеи. Утром в первый же понедельник апреля легкий западный ветер стих, а с юга подул резкий сирокко. К полудню поднялся сильный шторм – такой, что лучше не пережидать его на плаву, а укрыться в надежном месте. Ближайшая гавань находилась в двадцати милях, и, поскольку никто из команды раньше там не бывал, оставалось только гадать, сумеют ли они добраться туда до наступления темноты. К вечеру непогода усилилась, и Константин посоветовал уйти из лабиринта скалистых островов в более безопасные просторы Эгейского моря. Это была тяжелая ночь для всех троих, и поспать никому не удалось. Скорее благодаря удаче, чем мореходному мастерству, они не сели на мель в Скиатосе, и первые лучи солнца застали их далеко на востоке, в Северной Эгее, на пути к Лемносу. К восьми часам ветер стих, и трое промокших и продрогших смертных прекратили бдение. Бекон уже обжаривался на плите, а горячий кофе и сухая одежда вернули им душевное равновесие.

Небо прояснилось, и при ярком солнечном свете, оставив шторм позади, Вернон направился к материку, где на севере возвышался белый гребень Олимпа. Ближе к вечеру они вошли в маленькую бухту, вырубленную в склоне высокой горы. Склоны здесь пестрели цветами – желтыми, белыми и алыми, – а на прогалинах виднелась молодая зелень посевов. Среди зарослей тимьяна паслось стадо коз. За ними следовала маленькая девочка в шафрановой юбке, время от времени заводившая громкую песнь. Посреди бухты, прямо над якорной стоянкой, возвышалось большое белое здание, чья обращенная к морю стена была пронизана несколькими узкими окнами. Поначалу Вернон принял его за монастырь, но, посмотрев в бинокль, убедился, что его назначение – не религиозное. Когда-то здание было укреплено, и даже сейчас между ним и морем пролегала широкая дамба, выглядящая так, словно когда-то здесь стояли пушки. С архитектурной точки зрения постройка являла собой тот еще винегрет: здесь – готика Венеции, там – прямые линии и скругленные арки Востока. Когда-то, предположил Вернон, это место было владением венецианского корсара, затем – дворцом турка-завоевателя. А теперь, надо полагать, это просто уютная усадебка в живописном местечке.

От берега как раз отчаливала рыбацкая лодка. Вернон окликнул мужчину на веслах и спросил, кому принадлежит замок. Рыбак перекрестился и сплюнул за борт.

– Василис-с-са, – прошипел он и перевел взгляд на волны.

Вернон подозвал Константина с носа судна и спросил, что может означать это слово. Эпирот тоже перекрестился, прежде чем заговорить.

– Это Владычица Хтони, – промолвил он приглушенным голосом. – Великая ведьма, фаворитка нечистого. В старую эру весной ей приносили жертвы, но говорят, что сейчас ее сила угасает. В моей стране мы не произносим ее имени, но в других местах ее величают «Королева». – Грубоватую моряцкую уверенность мужчины как ветром сдуло; когда Вернон в замешательстве уставился на него, тот запнулся и отвел глаза. К ужину он пришел в себя, и видавшая виды троица приготовила такой ужин, какой подобает тем, кто вместе пережил опасное приключение. После этого Вернон, по своему обыкновению, сидел один на корме, курил и думал о своем. Он делал записи в своем дневнике, сидя под с корабельным фонарем, а над его головой низко и мягко, как тент, нависало беззвездное бархатное небо. На берегу горели маленькие костры, где люди готовили еду; он слышал их голоса. Из башни выглядывало в ночь единственное освещенное окно.

Теперь у Вернона было время подумать о том, что весь день не давало ему покоя. Ночь прошла, а сон так и не приснился. Дух приключений растворился в эгейских волнах. Он твердил себе, что это хорошо, что старая блажь изжила себя, – но в глубине души знал, что его постигло горькое разочарование. Судьба подготовила сцену и подняла занавес, не явив пьесы. Его одурачили, и каким-то образом Вернон утратил интерес и вкус к жизни. Ни один человек не может быть на взводе, а затем обнаружить, что его приготовления оказались напрасными, не испытав жестокого разочарования.

Лениво записывая что-то в своем дневнике, он вдруг понял, что даты в голове немного путаются. Внизу на его койке лежала пачка греческих газет, купленных в Пирее и до сих пор не просмотренных. Вернон принялся перелистывать их с растущим недоумением. Это было очень странно… в море порой трудно определиться с датами, но тут он мог поклясться, что не ошибался. И все же здесь все было записано черным по белому, поскольку не было никаких сомнений в том, сколько дней прошло с тех пор, как он покинул Пирей: сегодня был не вторник, как Вернон предполагал, а понедельник, первый понедельник апреля.

Он встал с колотящимся сердцем и тем острым ощущением чьей-то незримой воли над собой, приходящим ко всем людям раз-другой за жизнь. Ночь была еще впереди, а вместе с ней и окончание сна. Внезапно Вернон обрадовался, до нелепости обрадовался; он чуть не заплакал от счастья. Только теперь он впервые осознал необычность места, где бросил якорь. Темная ночь окутала его, как раковина, закрывая полумесяц залива – и единственное освещенное жилище в нем. Огромные холмы, неразличимые, но ощутимые, ограждали Вернона от всего мирского. Нервы его трепетали в радостном предвкушении. Что-то удивительное вот-вот прибудет к нему из тьмы.

Повинуясь внезапному необъяснимому порыву, Вернон позвал Константина и отдал распоряжения: пусть тот будет готов к отплытию в любой момент – это было возможно, потому что с берега дул легкий ветерок, – и пусть яхтенная шлюпка будет наготове на всякий случай. Затем Вернон снова уселся на корме рядом с фонарем и стал ждать…

Он погрузился в сон и не услышал ни плеска весел, ни скрежета причалившей лодки. И вдруг Вернон увидел лицо, смотревшее на него в круге света лампы, – старый бородатый лик со странным рисунком морщин на нем. Взгляд, серьезный и проницательный, изучал его секунду или две, а затем раздался голос:

– Синьор последует за мной? Этой ночью ему предстоит кое-что сделать.

Вернон послушно поднялся. Он ждал этого зова много лет – и вот он здесь, чтобы ответить на него. Спустившись вниз, он положил заряженный револьвер в карман брюк, а затем спрыгнул с борта яхты в лодку-ракушку. Посланец-рулевой налег на весла и поплыл к светлой точке на берегу.

На скале, возвышавшейся над приливом, стояла женщина средних лет с небольшим фонарем в руках. В слабом мерцании света он разглядел, что на ней потрепанное и слегка выцветшее платье горничной. Она бросила взгляд на Вернона, а затем устало повернулась к рулевому.

– Эх, растяпа ты, Дмитрий! – воскликнула она на чистом французском. – Подумать только, ты привел крестьянина из местных! – В ее речи чувствовалась некая суматошность.

– Нет, – произнес старик, – он не крестьянин. И уж точно не из местных. А еще он – синьор и, насколько я могу судить, человек своего дела.

Женщина осветила фонарем фигуру и лицо Вернона.

– Он одет как крестьянин, но такой наряд вполне может быть причудой аристократа. Я наслышана об этих англичанах.

– Я не совсем англичанин, – сказал Вернон по-французски.

Она повернулась к нему – отчего-то с облегчением.

– Ну, надеюсь, вы джентльмен? Я ведь ничего о вас не знаю – кроме того, что вы явились из моря. Мы, горничные, в доме одни, а моей госпоже предстоит встретиться лицом к лицу со смертью – или с тем, что хуже смерти. Вы нам ничем не обязаны, но, если окажете нам услугу, будем рады… Однако она чревата опасностью – о, еще какой опасностью! Лодка ждет. Вы еще можете развернуться и уплыть, забыв о том, что видели это про́клятое место. Но, о месье, если вы верите в Бога и сжалитесь над беззащитным ангелом, то не покинете нас.

– Я готов, – ответил Вернон гордо.

– Боже милостивый, – вздохнула она и, схватив его за руку, потащила вверх по крутой насыпи. Старик пошел впереди с фонарем. Время от времени женщина бросала тревожные взгляды куда-то вправо, где на берегу мерцали костры рыбаков. Затем настал момент, когда все трое свернули на узкую дорогу, ведущую в гору: в зарослях тамариска были вырублены каменные ступени. Женщина тихо заговорила по-французски на ухо Вернону:

– Моя госпожа, как вы понимаете, последняя в своем роде – девушка из заброшенного поместья, чей отец давно умер. Она добрая и милосердная – в этом я вас заверяю. Но она молода и не может управлять волками, коими являются мужчины в этих краях. Они давно ненавидят ее дом, и теперь ходят слухи, будто она ведьма, губит посевы и убивает детей. Все избегают даже смотреть на нее. Священник – он тоже участвует в сговоре с местными – осеняет себя крестным знамением и переходит дорогу. Малыши с криками бегут к своим матерям, завидев ее. Сколько раз нам подбрасывали всякую мерзость на порог – счету не поддается! Два года мы были пленниками в этом доме. Хорошо еще, что есть наш верный Дмитрий! Местные прозвали госпожу Василисой, Владычицей Хтони – думаю, их предки сказали бы «Прозерпина»… Здешние ребятишки боятся ее до дрожи – а она на деле кротка и невинна, как Дева Мария…

Женщина остановилась у маленькой двери в высокой каменной стене.

– Нет, погодите-ка, послушайте меня внимательно. Лучше будет, если вы услышите эту историю от меня, а не от нее. Дмитрий узнал об этом от мужа своей дочери: по округе уже давно ползут слухи о том, что ведьму хотят сжечь. Зима в горах выдалась очень суровая, и все винят ее в своих бедах. Апрельское полнолуние – особая пора, потому что считается, будто ведьма обладает силой только при лунном свете. Сейчас ночь, и на берегу собираются рыбаки. Люди с холмов ушли в леса повыше.

– У них есть предводитель? Вожак? – спросил Вернон.

– Вожак? – Голос женщины прозвучал пронзительно. – Вы, я погляжу, схватываете на лету! Властос, местный князек с повадками горца, год назад заприметил мою госпожу, когда она наблюдала с балкона за ласточками, и воспылал к ней страстью. С тех пор он прохода ей не давал. Он – большой авторитет для этих дикарей, сущий волк в человеческом обличье! Она отвергает его ухаживания, но Властос упорствует и этой ночью намерен прийти за ответом «окончательного толка», как он сказал. Он предлагает спасти мою госпожу, если она доверится ему, но что такое честь для людей вроде него? Он похож на зверя, вышедшего из пещеры. Для миледи было бы лучше отправиться к Богу, сгорев на костре, чем встретить ад в услужении у этого бандита. О, этой ночью только вы можете даровать нам спасение…

– Вы видели, как моя лодка бросила якорь в бухте? – спросил Вернон, уже зная ответ.

– Нет-нет… мы живем только в той части дома, что обращена к берегу. Госпожа мне сказала, что Бог пошлет нам человека на помощь. И я велела Дмитрию поискать кого-то…

Дверь была не заперта, и все трое поднялись по лестнице, шедшей будто вдоль стены круглой башни. Вскоре они оказались в каменном зале со странными драпировками на стенах, похожими на старинные хоругви в церкви. Горелки освещали пустынное нутро дома с осыпающейся мозаикой на полу и штукатуркой, опадающей с карнизов. Они прошли по другому коридору, где воздух был теплее и стоял тот неуловимый запах, свойственный всем обжитым домам. Женщина придержала Вернону дверь, приглашая войти.

– Подождите здесь, месье, – сказала она, – моя госпожа сейчас подойдет к вам.

Это была его собственная комната, где он с детства каждый год ждал с трепещущим сердцем незнамо чего. В камине горели смолистые, пахнущие можжевельником дрова, из каменной трубы вырывались спирали голубого дыма, наполняя воздух пряным ароматом. На испанском шкафчике стояла старинная серебряная лампа, а рядом – синяя китайская ваза с весенними цветами. Деревянный пол был устлан мягкими туркменскими коврами. Вернон подмечал каждую деталь – никогда раньше ему не удавалось так хорошо разглядеть свою комнату из сна. Когда-то здесь жила женщина: на столе лежали пяльцы для вышивания, а на низких диванах покоились шелковые подушки.

А в стене напротив Вернона была дверь.

В прежние времена он смотрел на нее со смутным ужасом в душе. Теперь же – с той жадной радостью, с какой путешественник снова видит знакомые приметы дома. Час его судьбы пробил. То, к чему он готовил себя телом и духом, вот-вот должно было явиться.

Дверь открылась, и вошла девушка. Она была высокой и очень стройной и двигалась с непринужденной мальчишеской грацией; ступала по полу так, словно прогуливалась по весенним лугам. Маленькая головка на изящной, как стебелек цветка, шее была склонена набок, будто она прислушивалась, а в глазах плескалась странная, тревожащая детская невинность. И все же она была взрослой женщиной, благородно сложенной, гибкой и податливой, как сама Артемида. Ее лицо отличалось нежной бледностью, а копна темных волос была собрана под тонкий золотой ободок. Она носила платье из какой-то мягкой белой ткани, а поверх него – накидку из красновато-коричневых мехов.

Секунду – или то Вернону показалось? – девушка разглядывала его, а он стоял, скованный напряжением, выжидающий, точно бегун на старте. И вот нерешительность сошла с ее лица. Она подбежала к нему с уверенностью ребенка, долго ждавшего прихода друга в страхе и одиночестве; протянула ему обе руки и проникновенно взглянула в глаза.

– Ты пришел, – со вздохом произнесла она. – Я и не сомневалась. Все твердили, что помощи ждать неоткуда, – но ведь они не знали о тебе. Ты ведь – моя тайна. Монстр едва не сожрал меня, Персей, но ты, конечно, не в силах был явиться раньше. Ты заберешь меня с собой? Видишь, я готова. И Элиза тоже пойдет, и старый Дмитрий, они же без меня никуда. Но нужно спешить: чудовище совсем рядом.

В этот романтический момент, когда юношеская любовь нахлынула на него, как весенняя волна, Вернон сохранил странную внутреннюю собранность. Тягу к приключениям, которые сулил сон, нельзя было удовлетворить бегством, пусть даже его спутницей оказалась богиня.

– Мы пойдем, Андромеда, но не сейчас. Мне есть что сказать Чудовищу.

Девушка залилась смехом.

– Прекрасная идея. Дмитрий собрался в одиночку давать ему отпор, но твое появление – это, конечно, весомый аргумент: ты ведь ему что-то скажешь. – Ее взгляд вдруг сделался серьезнее. – Он очень жесток, Персей, и преисполнен зла. Он может уничтожить нас обоих. Давай уйдем, пока он не пришел.

Настала очередь Вернона рассмеяться. В тот момент ни одно предприятие не казалось ему слишком рискованным, и за эту дивную принцессу он был готов заплатить любую цену. Как раз в момент его веселья по дому разнесся звон мощного колокола.

Дмитрий прокрался внутрь с испуганным лицом – и именно от Вернона он получил приказ:

– Встреть его учтиво, но скажи: пусть заходит один, без подмоги. Приведи его сюда и проследи, чтоб ворота за ним закрыли. После этого – собирайся в дорогу. – Затем Вернон обратился к девушке: – Сними плащ и жди здесь, как будто ты его ждала. Я спрячусь тут, за шторой. Не бойся: я пристрелю его, как собаку, если он хоть пальцем тебя тронет.

Из-за шторы Вернон увидел, как открылась дверь и вошел мужчина – крупнотелый, богато разодетый: бело-малиновый китель, ботинки из желтой недубленой кожи и пояс с оружием. Он был красив на грубоватый лад, но его раскосые глаза и толстые губы, едва прикрытые вьющимися усами, казались уродливыми и порочными. Мужчина улыбнулся, обнажив белые зубы, и торопливо заговорил на гортанном северном греческом. Девушка вздрогнула при звуке его голоса, и Вернону показалось, что это сам Пан домогается одной из нимф.

– У вас нет выбора, моя госпожа, – сообщил гость. – У ворот стоит сотня моих людей – они исполнят мой приказ и защитят вас от этих деревенских дураков, пока вы не окажетесь в безопасности со мной в Луко. Но если вы откажете мне, я не смогу удержать народный гнев! Они сожгут это место прямо с вами, и к завтрашнему утру эти стены падут, а ваше прекрасное тело будет остывать на руинах. – Тон его голоса резко огрубел, сардонический огонь вспыхнул в глазах сатира. – Да пойми ты уже: ты моя, хочешь того или нет! Я все равно тебя заполучу – решай сама, идти тебе за мной вольной женщиной или на привязи, как собачонка! У нас в горах уклад суров – нет времени нянчиться с нелюбезными девками!

– Я пойду, – прошептала она, – да вот только не с тобой!

Мужчина рассмеялся.

– Неужто заручилась помощью архангела Михаила и его небесной свиты? О, клянусь святым Иоанном Охотником, хотел бы я, чтобы у меня был достойный соперник! Я красиво разделал бы его… все ради моей сладкой ведьмочки!

Вернон отдернул штору.

– Что ж, вот и я, твой соперник, – сказал он. – И я готов биться с тобой.

Властос отступил на шаг, держа руку на поясе.

– Кто ты, черт возьми, такой? – спросил он.

– Тот, кто будет защищать честь леди, – ответил Вернон.

К мужчине вернулась уверенность.

– Я понятия не имею, кто ты и откуда взялся, но сегодня я милосерден. Даю тебе десять секунд, чтобы уйти. Не уйдешь – пеняй на себя, выскочка!

– Я никуда не уйду, – сказал Вернон, улыбаясь, – только если об руку с леди.

Властос сорвал с пояса свисток, но не успел он поднести его ко рту, как увидел дуло револьвера Вернона.

– Брось эту штуку на пол, – властно приказал Вернон. – Не туда! Мне за спину. Сними этот пояс и отдай даме. Быстрее, мой друг.

Веселые серые глаза доминировали над мрачными черными. Властос бросил свисток и медленно снял пояс с пистолетами в серебряной оправе и парой ножей.

– Отложи эту игрушку, – пробормотал он, – и сразись со мной за нее, как и подобает мужчине.

– Я ни о чем другом и не прошу, – заверил его Вернон, кладя свой револьвер на колени девушки.

Он ожидал драки на кулаках и не был готов к тому, что последовало. Властос бросился на него, как дикий зверь, и обхватил за талию. Хватка у него оказалась поистине медвежья, сбивающая с ног. Секунду или две Вернон пошатывался из стороны в сторону, затем пришел в себя и ударом пятки заставил нападавшего уняться. Они схлестнулись в центре комнаты. Вернон краем глаза смутно заметил, как девушка взяла серебряную лампу и, высоко подняв ее, встала у двери.

Вернон научился азам борьбы у жителей Северных долин, но сейчас был вынужден иметь дело с человеком, чурающимся обычных методов. Они состязались в примитивной физической силе. Властос был на стоун[48]-другой тяжелее, с руками необычайной длины – но, по-видимому, разгульная жизнь изнежила его, сделала дряблым и неуклюжим. А вот Вернон, худощавый и дисциплинированный, был обделен другим: он никогда не дрался ни с кем, кроме как в товарищеских матчах; его же противнику наверняка доводилось даже убивать. Минуту-две они переваливались и спотыкались, пока Вернон пытался провернуть старый-добрый вестморлендский «пушечный выпад». С каждой секундой он приближал успех задумки; лицо противника тем временем клонилось к его плечу.

Внезапно Вернон весь содрогнулся от острой боли. Зубы Властоса вонзились в его плоть, и он почувствовал, как пульсируют и натягиваются разорванные мышцы. От этого ощущения его замутило, перед глазами все поплыло. В мгновение ока Властос схватил его за шею, согнув ее так, что она чуть не сломалась.

За приступом тошноты последовала вспышка неистовой ярости. Он бился сейчас не с человеком, а с каким-то косматым зверем из чащи! Гнев пробудил в нем присущие каждому силы – те, что мудро приберегаются организмом для самых патовых ситуаций. За два года до этого в Конго на Вернона напал леопард, и тогда он, схватив зверя за горло, выдавил из него жизнь. Его нынешний противник ничем не отличался от свирепого животного. Вернон дрался с человеком, не желающим снисходить до боевого этикета, – такой при первой возможности выцарапает глаза, лишь бы взять верх. Нагоняющий дурноту страх подлил огонь в горнило ярости. Ну уж нет! Этот волк разделит судьбу многих других, осмелившихся биться с человеком!..

Огромным усилием Вернон выпростал правую руку и, хотя его шея грозила вот-вот сломаться, надавил Властосу на подбородок. Это была борьба на пределе сил – и в конце концов, зарычав, противник ослабил нажим. Вернон тут же выскользнул из его захвата, отступил на шаг, а затем прыгнул. Казалось, он заручился дьявольской силой, ибо туловище мужчины прогнулось под его стальной хваткой. Треснуло ребро, дыхание Властоса стало прерывистым. Это была победа: резко развернув руки, Вернон высоко поднял его и швырнул в сторону камина. Голова мужчины ударилась о каменный пол, и он, оглушенный, распластался безвольным мешком.

Вернон, чувствуя головокружение, обернулся к девушке. Она бесстрашно стояла на месте, как божественной красы изваяние, с лампой в руке, а рядом с ней, прижавшись друг к другу, сидели Дмитрий и Элиза.

– Принесите веревки! – крикнул он слугам. – Ими мы свяжем этого зверя! Другие волки найдут его – и усвоят урок. – Связав Властосу руки и ноги, он затащил его на диван.

Огонь битвы все еще горел в его глазах, но угас, едва взгляд остановился на бледной девушке. Вернона переполнили огромная жалость и нежность к ней. Она покачнулась в его объятиях, и ее голова поникла ему на плечо. Тогда он подхватил ее на руки, как ребенка, и последовал за слугами к лестнице, ведущей к морю.

Но прежде чем уйти, он нашел свисток Властоса и дунул в него. Ответом на сигнал послужил яростный грохот у дверей замка.

…Далеко в открытом море, в предрассветные часы, яхта мчалась на восток, ловя попутный ветер. Позади, вдалеке, в сердце ночи плясал яркий блик – зарево пожара.

Они сидели вдвоем на корме, испытывая тот первый восторг дружеского единения, едва ли поддающийся выражению при помощи слов. Ее голова покоилась на сгибе его руки, и девушка счастливо вздохнула, как человек, пробудившийся к летнему рассвету от ночных кошмаров. Наконец Вернон осмелился спросить ее:

– Ты знаешь, что я искал тебя целых двадцать лет?..

Она прижалась к нему еще плотнее и ответила:

– А я тебя ждала с сотворения мира.

Перевод с английского Григория Шокина

Пространство

Верую, ибо абсурдно.

Тертуллиан

Эту историю мне поведал Литтон – одним сентябрьским вечером, когда мы сидели на обочине горной тропы, поднимающейся из долины Гленвалин по склону Корри-на-Ши. Я – прямиком с юга – присоединился к нему в полдень, и Литтон решил денек передохнуть после недельной облавы на дичь. Попив чаю, мы вместе двинулись вверх по тропе, чтобы разведать обстановку в лесу. Стрелок подал сигнал: тонкий дымок вился над Скурр-Дерг, показывая, что в верховьях ручья уложен олень. Под присмотром загонщика коренастая горная лошадка с вьючным седлом потянулась на Корри, и мы не спеша двинулись следом – меж прихотливо расставленных гранитных глыб и заболоченных проток. Тропа высоко взбиралась на Скурр-Дерг, туда, где гребень хребта нависает над зеленой котловиной с пенящимся за тысячу футов под ним ручьем Альт-на-Ши. Вечер был, помню, безветренный, бледно-голубое небо проступало ярче, очищаясь от марева дня. Дыхание Атлантики в северных широтах, да еще в сентябре, сродни вестям из тропиков; я искренне сочувствовал людям, по такой-то духоте бродившим по здешним каменистым тропам. Вскоре мы сели на краю вересковых зарослей, рассеянным взглядом блуждая по склону, плавно уходившему вниз у наших ног. Цоканье лошадиных копыт почти затихло, пчелы отработали трудовой день, и даже мошкара будто позабыла привычный заунывный напев. Нет тише места на свете, чем олений заповедник в ту пору, когда у оленей вот-вот начнется гон; не слышно овец с их безыскусными голосами, лишь изредка ворон, прокаркав, растревожит тишину. Горный склон вовсе не был крутым – сойти с него не составило бы труда, – но что-то в очертаниях долины внизу, с отблеском далекой белеющей воды, вызывало представление о неизмеримой глубине, необъятном пространстве. В мареве дотлевавшего дня и крупные камни, и папоротники, и осыпи обретали фантастическую нереальность. Впору подумать, что глаза обманывают, что все здесь – мираж и за пять ярдов от тропы склон обрывается в пустоту. У меня даже закружилась голова, и я инстинктивно отступил в гущу вереска за спиной. Литтон таращился вперед себя отсутствующим взглядом.

– Вы знавали Холланда? – спросил он меня и отрывисто усмехнулся. – Не знаю, почему я спросил, но это место мне напомнило о нем. Эта мерцающая долина кажется парадной Вечности. Наверное, жутко постоянно жить с чувством, что вы над бездной.

Литтону, похоже, не хотелось вставать и следовать дальше. Он зажег трубку и молча курил какое-то время.

– Странно, что вам неизвестен Холланд. Я-то думал, вы по-прежнему интересуетесь всяческой метафизикой…

Тут память мне подсказала: был один такой странный гений, печатавший в «Майнд» статьи на скучнейшую тему – математическое выражение бесконечности. Мне расхваливали его – но, признаюсь, я не понимал до конца его аргументов.

– Он был каким-то профессором математики? – уточнил я.

– Был. И по-своему – превосходным. Он написал трактат «О числах», который перевели на все европейские языки. Когда Холланд умер, Королевское общество учредило стипендию в его честь. Но я не об этом думал, вспоминая его.

И время, и место располагали к рассказу, ведь лошадка вернется не раньше, чем через час. Поэтому я спросил спутника о неведомой стороне Холланда.

– Не знаю, поймете ли вы, – начал он будто без особой охоты. – Ну, впрочем, конечно поймете, ведь вы разбираетесь в философии. Я же совсем не сразу уразумел… И никакого объяснения вам не предложу. Холланд младше меня, я был его наставником в Итоне. Когда я сделался адвокатом, раза два помог ему советом в частных делах. Он, видать, вообразил о моих профессиональных способностях невесть что, вот и пришел ко мне со своей историей. Должен был перед кем-то облегчить душу, но коллегам своим не доверял. Сказал, не хочет открываться ни одному ученому собрату: они все либо присягнули на верность личным теориям и не поймут, либо, если поймут, обгонят его в исследованиях. По словам Холланда, ему требовался человек, смыслящий в букве закона и привычный к бремени фактов. Что ж, это разумно: факты всегда увязываются с известными законами, и в конечном счете, я полагаю, труднейший случай можно свести к их набору… В общем, он говорил в подобном ключе, а я слушал, ибо человек этот мне нравился и я преклонялся перед его умом. В Итоне он как орехи щелкал задачки, какие бы ему ни давали, стал знаменитостью в Кембридже, при этом не заразился снобизмом, а язык его не превратился в птичий. Время от времени мы с Холландом отправлялись в Альпы, и никто не догадывался, что человек этот помышляет о чем-то кроме покорения горных вершин. Помню, в Шамони мне впервые приоткрылась мысль, поглощавшая его ум. Мы позволили себе денек передохнуть от наших упражнений в альпинизме, сидели в саду отеля и смотрели, как горные пики покрывает багрянец заката. В Шамони я всегда чувствую себя стесненным, будто и полной грудью не вдохнешь. Это все оттого, что долина стиснута снежными громадами. Я упомянул об этом, сказав, что предпочитаю открытые места, такие как Горнерграт или Блаттен. Он стал дознаваться почему: из-за того ли, что воздух иной, или просто горизонт шире? Я ответил, что там я не чувствую стесненности, что вокруг – пустой мир. Холланд повторил словечко «пустой» и рассмеялся.

– «Пустой» вы зовете местность, – поинтересовался он, – где объекты не теснят вас?

– Нет, я про обычную пустоту, а не что-либо другое. Чистый, незамутненный воздух, – пояснил я свои предпочтения.

– Здесь тоже воздух чист, и его в достатке. Думаю, нехватка самой обычной пустоты тут ни при чем, а ощущаете вы нечто иное.

Я согласился, что не вполне могу объяснить свои чувства:

– Просто мой ум здесь что-то тревожит. Мне приятно чувствовать, что на значительном расстоянии вокруг меня ничего нет. Другие люди устроены иначе. Многие боятся открытых пространств.

– Дело в вашей субъективной иллюзии, – сказал Холланд, – строящейся на том знании, что между вами и вершиной Дан-Бланш ничего нет. Такое знание базируется на зрительном опыте: ваши глаза там ничего не видят. Даже будь вы слепым – вы, возможно, ощущали бы прилежащее пространство хоть как-то. Слепые вообще тонко чувствуют этот фактор. Но так или иначе, знание – вот надежная опора в вопросах как зрительного опыта, так и чистого инстинкта, я в этом уверен. – Холланд взялся припоминать сократовский диалог, но смысл его я плохо улавливал, в чем сразу и признался. Тогда он рассмеялся и сказал: – Я тоже не до конца уверен, что нащупал самую суть этой мысли. Могу только поделиться догадками… Допустим, вы знаете – не посредством зрения или инстинкта, но чисто интеллектуальным путем, каким я устанавливаю истинность математической теоремы, – что называемое нами «пустым» пространство наполнено чем-то… или даже переполнено. Не материей вроде гор и зданий, но вещами реальными… реальными для мысли. Вы будете тогда чувствовать себя стесненным?

– Нет, – сказал я, – наверное, нет. Ведь только материальность существенна. Но о чем вы? Об атомах, об электрическом токе – о чем?

– Не совсем об этом, – туманно отозвался Холланд и отчего-то сменил тему.

Но на другой же вечер он пустился в те же рассуждения. Спросил, как бы я объяснил тот факт, что животные способны отыскать дорогу домой, покрыв большие расстояния по незнакомой местности. Я сказал, что дело, вероятно, в инстинкте, в хорошем ощущении того, где находится «логово».

– Вздор, дружище, – заявил он. – Все та же головоломка, иначе названная, но не ее разъяснение. Должна быть какая-то причина. Они должны знать что-то, что нам недоступно. Завяжите кошку в мешок и отвезите ее по железной дороге за пятьдесят миль – она найдет путь домой. Просто ей видна некая путеводная нить, а нам – нет.

Я был утомлен, хотел спать и сказал ему, что меня совершенно не занимает психология кошек. Но Холланд упорно продолжал:

– А вдруг пространство полно вещей, нам невидимых – и поэтому пока неизученных? Вдруг у всех животных мозг устроен так, что способен воспринимать этот незримый мир? Вдруг пространство пронизано вехами – нематериальными для нас, но в остальном вполне реальными? Собака лает на пустое место, дикий зверь бродит без цели. Почему? Может, пространство выстроено из коридоров, проходов, дорог… полно таких вещей, от каких нам лучше держаться подальше? Вполне возможно, что для разума, превосходящего наш, вершина Монблана – то же, что для лондонца – наводненная толпой площадь Пикадилли…

На этом месте его рассуждений я заснул, предоставив Холланду адресовать вопросы проводнику, не владевшему английским, и похрапывавшему носильщику.

Полгода спустя, туманным январским днем, Холланд позвонил мне в Темпл и изъявил желание навестить меня вечером после обеда. Я ожидал развития альпийской темы, он же около девяти появился на Дьюк-стрит с саквояжем, набитым бумагами. Внешности он был примечательной: тронутое желтизной лицо с натянутой на скулах кожей, гладко выбритый острый, торчащий вперед подбородок, глубоко посаженные серые глаза. Хотя крепок был… всегда в форме, что поражало, если учесть, как он отдавался работе девять месяцев в году. Говорил он обычно в сдержанном, спокойном тоне, но тем вечером был явно взволнован.

– Я пришел к вам как к старому другу – поделиться одним… непростым, скажем так, секретом, – начал он. – Требуется еще чья-то голова, чтобы думать над этим… в одиночку тут, не ровен час, с ума сойдешь. Не хочу открываться ассистенту. Нужен человек сторонний. – Холланд устремил на меня неподдельно несчастный взгляд. – Вы, думаю, помните тот наш августовский разговор в Шамони – о пространстве? Убежден: вы посчитали, что я попусту сотрясаю воздух. Отчасти и так, но я обдумывал тогда проблему, занимающую меня уже добрых десять лет. Теперь я ее решил… и вы должны меня выслушать. Поверьте, открытие потрясающее.

Я зажег трубку и предложил ему продолжать, предупредив, однако, что в науке смекаю не лучше мусорщика. И правда, я долго не мог ухватить ход его рассуждений! Он начал с того, что напомнил: пространством принято считать пустую однородную среду. Нет разницы, каковы первичные составляющие у этой среды, – ее воспринимают «как есть», а представляют просто как протяженность, лишенную свойств. Таков взгляд цивилизованных людей, да и философия не оспаривает это представление. Но не всякому живому существу, согласно Холланду, присущ подобный взгляд. Животные, например, качественные оттенки пространства вполне различают. Они способны найти дорогу в незнакомых местах, потому что полагаются на определенные вехи – вехи не обязательно вещественного характера, но чувственно – или, если угодно, понятийно – воспринимаемые.

– Австралийские аборигены, существа дикие и приземленные, обладают таким же, не побоюсь этого слова, сверхъестественным чутьем, – пояснил мысль Холланд.

– Вы имеете в виду так называемое интуитивное ориентирование? – уточнил я.

– Допустим. Но сами посудите: а что стоит за словами «интуитивное ориентирование»? Слова ничего не значат. Каким бы несовершенным ни был мозг животного или дикаря, этот мозг отталкивается от неких исходных свойств восприятия. Если, пользуясь наработанным совокупным знанием психологии и антропологии, отставить опыт зрения, слуха, обоняния и подсознательной памяти – какая туманная сфера отвечает за все остальное? А ведь где-то там, в этом тумане – могущество, от коего цивилизованный человек отрекся! Именно там – постижение реальности на совершенно ином уровне, реальности, отвергнутой нами. Вам известны законы природы? Так не может продолжаться вечно, если мы хотим жить. Рано или поздно круг замкнется, и все то, что казалось утраченным, мы должны будем обрести. Давно мне покоя не дает мысль: может ли цивилизованный ум вернуть себе способность качественно различать пространство? Может ли современный мозг ученого подняться до представления о пространстве как не о пустой однородной среде, но как о совокупности замысловатых различий, постижимых, реальных, хотя – не в нашем представлении о реальности?..

Рассуждения Холланда показались мне слишком запутанными. Пришлось ему свои взгляды изложить несколько раз, на разный лад – только тогда я начал что-то ухватывать.

– Меня давно интересовала эта проблема, – продолжал он, – но вот теперь, совершенно неожиданно, я начал разбираться с ней… Скажите, вы же разбираетесь в математике?

– Не так чтобы очень, – признался я.

– Жаль, что не очень, – посетовал Холланд, – но тут не в технической стороне дело. Впрочем, мне бы хотелось, чтобы вы оценили красоту ряда моих доказательств.

Он повел рассказ о работе, поглощавшей его последние полгода. Я должен отметить, что, помимо прочего, он был выдающимся физиком. Холланда привлекали пограничные области науки, где математика сливается с метафизикой, а физика погружается в математику сложнейшего уровня. Итак, он годы бился над определяющей проблемой материи, особенно материи разреженного состояния, известной как эфир, или пространство. Не помню, от чего он отталкивался: от атомов, молекул или электрических волн. Если он и упоминал, то я об этом забыл, да и вряд ли вникал. Однако суть была в том, что эти первичные составляющие характеризовались динамичностью, подвижностью; что среда представала не инертной, а пребывающей в постоянном движении и изменении. Он говорил, что при помощи простых экспериментов выявил: слагаемым эфира присущи определенные функции – они движутся определенным образом, в согласии с математическими закономерностями. Пространство, по его намекам, безостановочно «мультиплицируется» неким затейливым способом. Тут он от физики перешел к математике. Среди его математических открытий были некие кривые, или фигуры, чьи свойства предполагали существование нового измерения. Я решил, что оно не сводилось к обычному четвертому измерению, о коем теперь все говорят, хотя включало его в себя. Разъяснение было изложено в кипе бумаг, оставленных Холландом у меня, но при всем желании я не сумел в них разобраться. Мои математические способности давали слабину, едва он заговаривал о своем предмете.

Согласно Холланду, составляющие пространства обладали подвижностью в границах этих вновь им открытых математических фигур. Составляющие постоянно подвергались превращению, но принципы превращения оставались так же неизменны, как гравитация. Следовательно, достаточно единожды усвоить эти принципы, чтобы раз и навсегда постичь содержание пустоты. Я ответил, что аргументы представляются мне толковыми, но едва ли от них есть какая-то польза.

– Человек, – заметил я, – может знать о содержании пространства, может знать законы, формирующие это содержание, однако не увидит больше того, что видят его собратья. Все, что вы вывели, – чисто теоретическое знание. Человек постиг его разумом, посредством ряда умозаключений, но чувства его молчат.

Литтон рассмеялся.

– Да, так я и сказал Холланду. Он поинтересовался моим мнением профессионального законоведа, и я рассудил, что поддержал бы его в доказательствах, но отметил бы, что у него отсутствует связь между интеллектом разумеющим и чувствами ощущающими. Так слепцу глубочайшие знания не пригодятся без глаз: он не отыщет опоры своим знаниям, а значит, и пользы от них ему никакой. Способности дикаря или кошки остаются загадкой. «Черт побери, дружище, – сказал я, – прежде чем оценить пространство перед собой, вам же нужно провести сложнейшие эксперименты, сделать выводы. Но вы не можете проворачивать это на постоянной основе. Значит, вы ничуть не приблизились к овладению чувством, некогда имевшимся у человека, хотя вы в какой-то мере его объяснили».

– И что же он? – спросил я.

– Самое забавное, что ему мои затруднения показались надуманными. Когда я стал настаивать на своем, он разразился новой безумной теорией восприятия. Он заявил, что разум может пребывать в мире реальностей, обходясь совершенно без чувственного раздражителя, увязывающего эти реальности с повседневным бытом. Конечно, я не придерживался такой точки зрения – но допускал, что это его пространство для Холланда достаточно реально, и хотел понять, как он проник туда. Ответа я так и не добился. Он был типичным кембриджским выкормышем, знаете ли: категоричен касательно вещей сомнительных, невнятен, когда речь идет об очевидном. Он ужасно напрягался, чтобы разъяснить мне свою математику. Я просто принял ее на веру. Однако было у Холланда ну очень странное положение теории: он ссылался на наши представления о «правом и левом» как к примеру инстинктивной оценки качеств пространства. Но когда я возразил, что «правое» и «левое» разнятся с каждым предметом и существуют только в связи с каким-то определенным реальным объектом, он заявил, что это – подвижность пространственных форм – и имел в виду. Вы что-нибудь понимаете?

Я покачал головой. Мне все это казалось сущим наукообразным бредом.

– А потом он пытался показать наглядно то, что называл «инволюцией пространства», при помощи двух точек на листе бумаги. Точки были разнесены на фут одна от другой на расправленном листе, но совпали, когда он сложил листок. Холланд сказал, что между изображениями не существует пробела, так как среда представляет собой непрерывность. Иллюстрировал он свою мысль и посредством перекрученного в петли шнурка. Шнурок якобы закручивается и раскручивается, подчиняясь закономерностям… О, говорю вам, я к тому моменту уже и не пробовал разобраться в его словах. Но он вещал очень серьезно. По Холланду, пространство представало неким математическим пандемониумом.

Литтон прервался, чтобы заново набить трубку, а я задумался над иронией судьбы, вынудившей математического гения довериться законоведу-филистеру, а этого законоведа побудившей бестолково пересказывать чужую исповедь неучу – в сумерках, в шотландском горном краю. В пересказе Литтона логика, очевидно, хромала.

– Одно мне было совершенно ясно, – продолжил Литтон, – Холланд действительно видел все, о чем говорил. Как у него это выходило, не знаю. Возможно, его мозг, постоянно занятый проблемой, выявил в себе атрофированную систему и восстановил древнюю человеческую способность. Во всяком случае, его повседневная жизнь проходила в двух мирах.

Холланд часто навещал меня, но почти не возвращался к этой теме. Он не особенно переменился – разве что стал, быть может, немного рассеянней. Идя по улице, заходя в комнату, он бросал вокруг быстрые взгляды и иногда без всякой причины подавался в сторону. Вы наблюдали когда-нибудь за кошкой, пересекающей комнату? Кошка двигается бочком, вдоль мебели, а открытое пространство по ковру преодолевает, будто обходя какие-то препятствия. Так вот, у Холланда появилась подобная привычка. Его всегда считали человеком со странностями, и на эту никто не обратил внимания, кроме меня.

Я не помышлял подшучивать над ним, споры мы прекратили, так что бесед почти не получалось. Но иногда он сообщал мне кое-что о своем новом опыте. Предельно точно, научно обоснованно – никаких подробностей, нагоняющих суеверный ужас. Я-то презираю бредни о сверхъестественном, вошедшие ныне чуть ли не в ежедневный обиход… Холланд выглядел здоровым, полным сил, аппетит у него оставался отменным, но порой, когда я слушал его – а нервы у меня, вы же знаете, в порядке, избытком воображения не отличаюсь, – меня все-таки охватывал страх. Я чувствовал, как почва ускользает из-под ног. То было не головокружение – как раз наоборот. Поймете ли вы меня тут?.. Казалось, будто меня всего заполняют фантастические сущности, то есть заполняют мысль – не тело.

Я знал от Холланда, что он постоянно держит в уме коридоры, залы, некие пассажи в пространстве – сдвигающиеся, но ведущие себя соответственно жестким законам. Я так и не разобрался, что представляло собой подобное осознание пространства. Я спрашивал у Холланда, но он всякий раз приходил в смущение, волновался, не мог растолковать. Понял я только, что каждая веха влечет за собой целое множество и что, единожды определившись в направлении по объекту, вы уже не собьетесь с пути. Холланд сказал, что запросто может, пожелай он только, преодолеть на дирижабле расстояние между вершинами Монблан и Сноуден в густейшем тумане без компаса, если стартует под верным углом. Признаюсь, мне в это было сложно поверить: Холланд вечно натыкался на камин, кресла и прочее. Только вообразите такого малого в кабине дирижабля! Но Холланд объяснял это тем, что уделяет слишком много внимания объектам пространства, а о материальных объектах забывает, как о менее существенных, время от времени. Но это же сущее помешательство, разве не так?

Он говорил мне обо всем просто, откровенно. Не забудьте, ничем иным – единственно разумом жил он в этом своем новом мире. Говорил, что, когда сидит в комнате среди людей, испытывает странное чувство отчужденности, ибо знает: никто, кроме него, не в контакте с бесконечным и удивительнейшим пространством, окружающим их. Говорил, что слушает человека выдающегося ума, а сам посматривает на кошку на ковре и думает про себя: до чего же кошка сметливее человека.

– Когда же он помешался? – задал я вопрос – грубый, раздосадовавший Литтона.

– Вы неправильно восприняли мои слова о «сущем помешательстве». Это оценочное суждение невежды. Вы ошибаетесь, если предполагаете какую-то патологию в нем – в ту пору. Он был абсолютно в здравом уме. И ум этот был остер, как бритва. Да, я не понимал его. Но я мог судить о его душевном здравии.

– Но сделало ли Холланда это пространственное чутье счастливее? Или наоборот?.. – поинтересовался я.

– Сначала, думаю, оно доставляло ему неудобства. Холланд был беспокойным, потому что знал слишком много… и в то же время слишком мало. Неизвестность давила на его разум, тяжелым воздухом теснила грудь. Но тяжесть отпустила, и он принял новый мир трезво, с присущей ему практичностью. Думаю, свободно упражняя ум в чистой среде, он ощутил за собой необыкновенную силу. И еще одну любопытную вещь Холланд мне открыл: он был страстным альпинистом, но, как ни странно, голова его подводила. Он всегда страдал головокружением от высоты, хотя ему удавалось справляться с собой. Теперь же все прошло. Обретя чувство наполненности пространства, он мог болтать ногами над пустотой с беззаботностью, будто сидел и грелся у камина в своем кабинете! Помню, я сказал ему, что он прямо-таки колдун из Средних веков, наводящий чары с помощью чисел и фигур. Холланд мне тут же возразил.

«Числа ни при чем, – заявил он. – Число не имеет места в природе. Оно придумано человеческим умом для компенсации плохой памяти. Но фигуры – иное дело. Все загадки мира – в них, и древние маги знали если и не о чем-то другом, то уж точно об этом».

Одна у него была печаль. Он жаловался, что с этой способностью ему очень одиноко. «Это же мерзость запустения», – вспоминал он пророка Даниила. Часами блуждал Холланд в жутких сдвигающихся коридорах пространства без права увидеть след иной человеческой души. Почему так? То был мир чистого разума, откуда человеческая личность вычеркнута. Я недоумевал почему: разве мы испытываем такое чувство, сидя за партией в шахматы или корпя над сложной геометрической задачкой? Я спрашивал, но он не понимал вопроса. Я долго не мог решить дилемму: если Холланд ощущает себя одиноким – значит этот его мир есть нечто иное, чем я вообразил?.. Я стал задумываться над вероятной истинностью таких причудливых дисциплин, как психология, и уже не был по-старому убежден в полной нормальности Холланда. Казалось, нервы у него начали сдавать.

Удивительно, но Холланд и сам пустился в психологию. Он обнаружил, по его словам, что все, отдаваясь сну, время от времени пребывают в этом его новом мире. Знаете, как случается, когда снится железная дорога, выстроенная треугольником, где поезда мчатся одновременно по трем сторонам-путям? Подобные чудеса являлись нормой в пространстве Холланда, и он очень заинтересовался вопросами сна: зачастил в те лаборатории, где велись эксперименты над поденщицами и разными странными субъектами, стал посещать спиритические сеансы в Кембридже. Для Холланда та атмосфера была чуждой, и, думаю, он чувствовал себя в подобных местах не в своей тарелке. Он встретил столько шарлатанов, что теперь часто раздражался и возглашал, что с большей пользой сходил бы в бордель.

С высоты склона донеслось цоканье копыт. Лошадку нагрузили тушей убитого оленя, загонщики возвращались. Литтон поднес к глазам часы.

– Давайте-ка прервемся. Пойдем взглянем на зверя, – предложил он.

– …Прошло больше года, – продолжил Литтон вскоре, – и ничего особенного не случилось. Но потом, одним майским вечером, Холланд ворвался ко мне жутко взволнованный. Вам ведь уже, наверное, ясно: открытый им мир не внушал ему страха, ужаса – ничего такого негативного. Это был просто комплекс интересных и сложных проблем. До того майского вечера я привык видеть Холланда в добром здравии, бодрого духом. Но когда он поспешно вошел, я сразу же обратил внимание на непривычное выражение в его глазах: озадаченное, неуверенное, встревоженное. «Странные вещи происходят в другом мире, – выпалил он. – Невероятные. Мне такое и в голову не приходило… Не знаю… не знаю, как сказать, не знаю, как объяснить, но… но я начинаю думать, что некие существа… какой-то еще разум – и не один – перемещается в пространстве, помимо меня».

Понять бы мне тогда, что дело приняло скверный оборот! Но попробуйте разберитесь в этом человеке, ведь он был так рассудителен, так стремился к ясности. Я спросил у него, откуда он знает. Согласно его же доказательствам, тот мир существовал без перемен, ведь все формы пространства сдвигались, подчиняясь неизменным законам. По словам Холланда, он обнаружил, что его порой подводит собственный разум. Страх охватывает его – рассудочный страх… и слабость; он ощущает, как что-то чуждое в пространстве мешает ему. Он описывал свои впечатления – разумеется, очень нескладно, ведь они оставались чисто рассудочными, – не в силах найти для них материальную опору, чтобы я их себе уяснил. Суть была в том, что он постепенно начал улавливать «присутствие», как он выразился, в своем мире. Оно, или целое сообщество неких таинственных «их», никак не воздействовало на пространство – не оставляло, например, следов в его коридорах, – но влияло на его разум. Между Холландом и «ими» возникла непостижимая связь. Я спросил, было ли «их» влияние неприятным, и он ответил: «Нет, в общем-то – нет». Но я наблюдал тень страха в его глазах.

Вдумайтесь, попробуйте представить, что такое рассудочный страх. Мне кажется, я не способен… Для нас с вами страх предполагает боль, угрожающую нам или кому-то, в конечном счете – боль телесную. Поразмыслите, и вы придете к такому выводу. Но теперь вообразите-ка сублимированный и преобразованный страх – напряжение чистого духа. Я не способен этого вообразить, но, наверное, это возможно. Я не стану притворяться и не скажу, что уяснил себе, как Холланд узнал о «присутствиях». Но сомнений его утверждение не вызывало: звучало убедительно; он нисколько не был помешан в общепринятом смысле слова. В том самом мае он опубликовал книгу «О числах» и выступил с весьма достойной публичной отповедью в адрес раскритиковавшего книгу немецкого профессора.

Знаю, что вы скажете: мозг слабел изнутри – вот объяснение. Согласен, мне следовало бы о том подумать, но Холланд производил впечатление на диво здравомыслящего человека – подобное предположение показалось бы попросту нелепым. Он все так же интересовался моим мнением законоведа в отношении сообщенных им фактов. Я не сталкивался с более странным случаем, но ради Холланда постарался подняться над своими представлениями о смысле и бессмыслице. Сказал, что если принимать сказанное им за факт, то «присутствия» могут являться либо сознаниями других людей, пересекающих пространство во сне, либо сознаниями, подобными его собственному, независимо от него овладевшими чувством качественности пространства, либо, наконец, душами, достигшими совершенства. Смешно было ставить подобный вопрос перед столь прозаическим человеком – я отвечал ему не совсем всерьез. Но Холланд-то был серьезен. Он допускал все три толкования, но в первом всерьез усомнился. Проекция души в пространство во время сна, как он полагал, являлась ничтожной и слабой – эти же «присутствия» обладали силой. Последним двум вероятностям он поразился. Следовало бы мне вникнуть в происходившее и попытаться не дать ему развития: разве не так поступают добрые друзья? Но кто бы подумал, что с Холландом не все в порядке?.. Мысль, что он помешался, тогда ни разу не посетила меня. Я его скорее поддерживал. Его случай почему-то меня занимал, хотя втайне я считал его слова вздором. Я принялся ему обрисовывать его судьбу первооткрывателя.

– Только вообразите, – говорил я, – что вас ожидает. Вы откроете, в чем суть души. Откроете новый мир – столь же богатый, сколь древний, но нетленный. Вы поможете человечеству утвердиться в идее бессмертия, навечно избавите человеческий род от страха смерти. Да ведь вы, дружище, подобрались к замку́, запирающему все тайны мира.

Холланд не воодушевился. Он казался странно усталым, подавленным.

– Может и так, – сказал он, – если вы озвучили все версии о природе присутствий. Но, предположим, мы тут что-то упускаем…

Что именно – он и сам не знал. Вскоре он покинул мой дом, но перед уходом успел еще раз меня озадачить, поинтересовавшись, читаю ли я поэзию. Я ответил, что очень редко. Он сказал, что тоже не фанат виршей, но ему попался сборник стихов автора, явно что-то знавшего о «присутствиях». Кажется, звали того поэта Траэрн и был он священником из семнадцатого века. Холланд процитировал несколько строк, сохраненных моей въедливой памятью, – вот они:

Есть неведомый мир, полный тайных путей,

Полный тайных присутствий и странных теней,

Не пройти туда телом – я душою моей

Ему верен.

И смотрю я, как тени и сути скользят,

И как волны на берег найти норовят,

Так они налетают: что им я и мой взгляд?

Я ведь смертен.

Холланд был убежден, что «тени» и «сути» в данном случае – не ангелы или демоны, как можно ожидать от поэта-священника, но нечто принципиально иное.

– Но поэту они явно внушают светлые чувства, – не преминул я заметить.

– Согласен, – сказал Холланд, – но такой взгляд – лишь следствие религиозности автора. Он верит, что все в мире – к лучшему. А я вот не приемлю веру, мой оплот – знания. Но пока что я так мало, ужасно мало узнал…

Со следующей недели я был занят в арбитраже и пару месяцев ни с кем из друзей не виделся. Потом как-то вечером столкнулся с Холландом на набережной, отметив его весьма больной вид. Я повел его к себе, он по пути не проронил ни слова; предложил ему крепкого виски с содовой – и он выпил его махом в полной рассеянности. Взгляд у него был напряжен, метался, как у перепуганного животного. Холланд всегда отличался худобой, но теперь стал сущим скелетом.

– Я не могу надолго задерживаться, – сказал он. – Завтра я отправляюсь в Альпы, и у меня там много дел.

Прежде он охотно делился со мной всем, но теперь, казалось, робел. Пришлось самому поинтересоваться.

– У меня трудности, – ответил он, запинаясь. – Мое положение, пожалуй, бедственное. Знаете, Литтон, вы, кажется, ошиблись в отношении… в отношении того, о чем я говорил. Вы привели три объяснения их природе. А мне вот начинает казаться, что есть четвертое…

Он замолчал на секунду-две, потом неожиданно подался вперед и схватил меня за руку с такой силой, что я вскрикнул.

– У них там свой мир, – произнес он хрипло, – и я, возможно, зря приобщился к нему. Пророк Даниил был прав: мерзость запустения… Представьте себе два стекла в оконной раме и все, что между ними: пыль, трупы насекомых… Кто туда залетел, тому дороги нет назад! Говорю вам, я на краю ужаса… ужаса! – Он почти сорвался на крик. – Такого, что неведом смертному – ни в мыслях, ни наяву!

Нетрудно вообразить, что я изумился. Его слова прозвучали громом среди ясного неба. Как, черт побери, объединить ужас и… математику? До сих пор не разумею! Да и мне ли, впрочем, уразуметь… Конечно же, я клял себя за глупость: не надо было притворяться, что я принимаю его всерьез. Правильнее было бы с самого начала отшутиться в ответ на его рассказ. Но я не мог! Случай представлялся слишком реальным и убедительным. Однако теперь-то я взял уже твердый тон и заявил ему: все – бред, сущий вздор. Попросил его быть мужчиной и взять себя в руки. Я настоял, чтобы он пообедал со мной, отвел его домой. На другое утро я провожал его с Чаринг-Кросс – измученного, но выглядевшего все ж получше, чем накануне. Он обещал, что будет мне часто писать…

Лошадка под огромной, уложенной поперек ее спины оленьей тушей – с ветвистыми рогами попался красавец – ковыляла в наш лагерь. Осеннюю мглу наполнял мягкий говор горцев. Мы с Литтоном поднялись и тут поняли, что стрелок пошел к охотничьему домику напрямик, какой-то новой, интуитивной дорогой. Мы пошли по тропе, вперед загонщиков, в долину, полную неясных багровых теней. Лошадка семенила, приостанавливалась, оленьи рога резко, будто коряги, выделялись на фоне светлого еще неба. Ступив под сень берез, мы выбрели на белевшую дорогу, бегущую по долу.

Рассказ Литтона вначале показался мне скучным и озадачил, но в долине почему-то захватил мое воображение. Пространство, изрезанное бесконечными коридорами и полное неких «присутствий», перемещающихся в нем!.. Мир предстал мне иным в этот час. А час был, как французы говорят, entre chien et loup[49], когда ум готов поддаться всяким химерам. Я вспомнил, что утром предстоит выслеживать оленя, и понял: теперь упущу – глаза мне будут застилать фантастические картины другого мира. Будь он неладен, этот Литтон – и вздорная его история!..

– Так чем же все кончилось? – спросил я, когда впереди, в полумиле, завиднелся свет в окошках охотничьего домика.

– Несчастьем, – бросил Литтон. – Что тут рассказывать… Я не смог его спасти, не смог понять: его разум сдает. Не мог поверить в то, что его представления – это бред. Поверь я тогда – возможно, понял бы… Но я и сейчас думаю: что-то в этом все-таки есть. Это довело его до безумия, согласен, но, если человек вдруг увидит больше, чем дозволяют ему мир и Бог, чего еще ожидать? Хорошо еще, что мы с вами – люди приземленные…

Я сам отправился в Шамони неделю спустя. Перед отъездом я получил открытку от Холланда – единственную от него весточку. На одной стороне были начертаны мое имя и адрес, на другой – всего шесть слов с подписью: «О, я знаю наконец; Господь милосерден. Х.Т.Х». Почерком недужного девяностолетнего старца… Я понял: дела моего друга совсем плохи.

Я поспел в Шамони уже к его похоронам. Обыкновенный случай в горах: Холланд сорвался; вы, может, читали в газетах. Борзописцы напыщенно рассуждали о той дани, какую Альпы взимают с интеллектуалов. Было расследование, но факты оказались бесспорными. Тело опознали единственно по одежде. Холланд сорвался с высоты в несколько тысяч футов.

Как выяснилось, он много дней ходил в горы со старшим из Кроунингов и с Дюпоном. Они совершили поистине головокружительные восхождения. Дюпон рассказал мне, что они нашли новый путь на Шармоз со стороны Монтанверта. Сказал, что Холланд лазал как бес, а если вам доводилось слышать, какой сумасброд сам этот Дюпон, можете себе представить темп, заданный моим другом. «Но мсье был болен, – добавил тогда Дюпон, – глаза у него были шальные. Мы с Францем жалели его и немного боялись. Стало легче, как он покинул нас».

Холланд отказался от провожатых за два дня до своей смерти. День просидел в отеле, приводя в порядок дела. Все оставил в безупречном виде, но не написал ни единой строки ни душе, даже родной сестре. На другой день в три часа утра он в одиночестве отправился в направлении вершины Грепон. По Гласье-де-Нантийон он двинулся к перевалу и потом, должно быть, преодолел расселину Маммери. Далее он свернул с известного маршрута и попробовал непроторенным путем взойти на Мер-де-Глас. Почти достигнув верхнего края ледовых склонов, Холланд сорвался, и назавтра группа, направлявшаяся к Дан-дю-Рекен, нашла его тело в нескольких тысячах футов ниже на скалах.

Он сорвался, пытаясь пройти самым рискованным на земле маршрутом. Потом много велось разговоров об опасности хождения в горы без проводников. Но я догадываюсь, в чем тут правда, – и убежден, что Дюпон тоже знал, но держал язык за зубами.

Под ногами теперь хрустел дорожный галечник, и я почувствовал себя чуть получше. Мысль о скорой трапезе согревала сердце и вытесняла из памяти мрачную картину долины во тьме. «Час меж волком и собакой» миновал. В конце концов, поблизости всегда есть грубая и гостеприимная твердь – для мудрых людей, чей ум просит отдыха…

Литтон, как я заметил, не разделял моего настроения. Похоже, рассказанная история разбередила в нем тягостные воспоминания. Он завершил ее на пороге охотничьего домика:

– Конечно же, Холланд ушел в тот день умирать. Он кое-что увидел – увидел больше, чем нужно, – и это отобрало у него всякий душевный покой. Он уж слишком основательно углубился в дебри абсолютного духа – а на том пути, если хочешь двигаться дальше, нужно отринуть бренную плоть. Упокой, Господь, душу его! Думаю, он выбрал самую высокую из альпийских вершин намеренно, желая остаться неузнанным… Холланд прожил жизнь отважного человека и достойного гражданина. Видимо, напоследок ему просто захотелось, чтобы нашедшие его труп не узрели того, что навек застыло в его глазах.

Перевод с английского Григория Шокина

Бесплодный вояж

Он о Нечистом пел, Нечистого играл,

И славен был он быстрой болтовней,

Каких иных словес, приличных пьес не знал —

О том предупрежден я был молвой.

«Я царствую в верхах, – он гордо заявлял, —

А на земле – господствую вдвойне,

И все, чего хочу, – чтоб душу ты отдал

По сходной и доходчивой цене».

Баллада о Грейвезер

Ни один скотный рынок в стране не сравнится по размеру с Инверфортским – это известно всем на северной стороне Твида. Несколько дней в году, когда осень подходит к концу, округу поднимает на уши разношерстный гомон из загонов: быки мычат, овцы блеют, а с торговых площадок слышны выкрики барышников и перекличка фермеров. На открытом скотном дворе, где толпятся оптовики и мясники – народ, не подчиняющийся ни Богу, ни законам, – царит такой хаос и шум, что и мертвого впору разбудить. Из соседних закусочных доносится стук ножей; там селяне за кружкой пенного поглощают говядину с картошкой, а пастушьи псы стерегут под столами упавшие куски. Здесь можно встретить разбойников с большой дороги, не разумеющих ни слова по-английски, и джентльменов-фермеров из Инвернесса и Россы, а также скотоводов из низин и городских торговцев, не говоря уже о разных по национальности и занятию проходимцах.

Именно там я свел знакомство с Дунканом Стюартом из Клэшемхарстана, что в Раннох-Мур. Он был уже седым стариком с обветренным лицом, однако дельцом успешным и преуспевающим. У него были большие пастбища и много стад, прямо как у Иакова. Свой скот Дункан привез с севера и, ожидая встречи со сговорчивыми англичанами, целый день развлекал меня своими историями. В молодости он был погонщиком и всю Шотландию исходил вдоль и поперек. В его памяти сохранились времена почти доисторические! Эту историю, а также множество других, я слушал, находясь в небольшом загончике, где пахло навозом и звучала непрекращающаяся болтовня на гэльском.

– К двадцати пяти годам, – говорил Дункан, – я прослыл настоящим бунтарем – из таких, знаешь, свободных духом. Поэтому я стал погонщиком гурта: уж больно любил свободу, да и жизнь к такому всячески склоняла. Если бы отец прознал про все мои шалости, его сердце давно бы разбилось. Моей матушке повезло, что умерла, когда мне было всего шесть лет. Проповеди священника, мистера Макдугалла с островов, который призывал меня отказаться от пути заблуждений, проходили мимо моих ушей. Я не сходил с кривой тропы, попутно сберегая неплохие деньги: уж я-то был старательным и надежным работником. Я изучил все пивные заведения от пирса Кромарти до улиц Йорка. Я пил как сапожник, не задумываясь о Боге и ближнем, любил поиграть в карты, а женский пол для меня не имел значения. Как вспомню себя двадцатипятилетним… а, до сих пор стыдно!

В последние дни сентября я оказался в Эдинбурге со стадом из пятидесяти овец; их я решил купить у пьяницы-лэрда и планировал сбыть где-нибудь на западе страны. Овцы были хорошими, все – из лейстерских пород, хорошо откормленные. Как только я покинул город и пустил отару по Мерчистон-роуд мимо Пентлендских холмов, ощутил легкость на душе. Со мной было несколько приятелей, таких же бунтарей, как я, хотя, наверное, не таких удачливых. Я не особо ценил их, но они меня – еще как, да только из-за виски, которое я им наливал. В Колинтоне они попрощались со мной, и я пошел дальше один.

Если копнуть поглубже в память, то наверняка вспомнится, что в местности, которую называют Кирк-Ньютон, рядом с поворотом дороги, огибающей Биг-Мьюир, почти у самого истока Вотер-олита, есть отличная пивная. Не солгу, если скажу, что между Эмбро и Глеской нет лучшего паба. Мы уже давно были друзьями с доброй хозяюшкой по имени Лаки Крейк; я почал множество бутылок джилловского коньяка в ее заведении. Так что – да, я не мог не заглянуть туда. Ее лицо озарилось радостью, когда она увидела меня, и меня тут же усадили за отличный стол да снабдили кружечкой с тодди[50]. И рядом со мной я заметил моего старого друга Тоши Маклина – с дальнего конца Глен-Лиона. Мы знавали друг друга так давно, что было бы грубо не посидеть вместе подольше. К тому же смеркалось, до вечера оставался всего час. Хозяюшка Крейк предложила мне остаться и сказала:

– Не думай на ночь глядя отправляться в путь, Дункан! До Корнуота еще больше десяти миль, и по пути ты не встретишь ничего, кроме куликов, вересков и топей.

Но я, ежели подвыпью, то становлюсь упрямым, как дюжина мулов, потому и настоял тогда на своем, хотя и сам не скумекал ради чего. Благодаря крепкому напитку и обильной закуске я не подумал о возможных проблемах, поэтому положил большую бутыль в сумку и погнал овец в сторону вересковой пустоши. Знать не знаю, на что я рассчитывал: то ли добраться до пастушьей хижины у Корнуота, то ли набрести на какой-нибудь придорожный трактир. Но мне сдуру втемяшилось до наступления темноты одолеть еще несколько миль. И вроде как поначалу славно стелилась дорожка моя, овечки бодро бежали вперед меня, а собачки за нами трусили… Вот уж углубляюсь в чащу: впереди – широкая мшистая тропа, бежит через всю пустошь, будто подвязка какая. Местность – тусклая, безлюдная, жилья не видать, одни только болота да бесприютные озера, ну и серые склоны холмов. А пуще всего – камни под ногами! Из-за них я, тем более еще и нетрезвый, быстро устал, растерял весь свой хмельной кураж и начал клясть себя за тугодумство. Вернуться в паб Лаки Крейк было бы унижением, так что я об этом даже не задумывался, вот и топал упорно вперед.

Я признаюсь, что к тому времени, когда наконец увидел дом перед собой, был полностью измучен и обессилен. Тьма еще не сгустилась, но света уже было недостаточно, и здание то возникло передо мной будто бы из ниоткуда. По левую руку от себя я заприметил чернеющую громаду с множеством пристроек за небольшой лужайкой, тут поди пойми: это ферма или постоялый двор какой? Будучи уверен, что глаза мне не лгут, я вскорости уразумел: Бог послал мне как раз то, что потребно. Ну, пошел я, значит, вперед – бодрым шагом да насвистывая…

При подходе к дворовым воротам я попристальнее оглядел жилье. Квадратный двор был окружен высокими стенами, слева стояло главное здание, справа, как мне показалось, торчали хлева и конюшни. Сам дом выглядел старинным, кладка в нескольких местах уже шататься стала; но по своему стилю он не отличался от обычных усадеб того времени. Над воротами можно было разглядеть что-то вроде герба, сохранилась одна чугунная стойка, а когда я впустил овец внутрь – заметил, что весь двор порос сорняком. И что было странно даже с учетом сумерек – тишина, как в гробу. Лошадей, коров, кур – никого не слыхать. Да и как-то подозрительно тепло было там, на дворе, будто сама земля жаром дышала, хотя только ступи назад за калитку – зябко, стыло…

Пройдя через ворота, я рассмотрел несколько загонов для овец у передней стены. Мне они показались весьма удобными, и я поспешил завести туда свою отару. Там я обнаружил запасы сена, так что об овечках можно было не беспокоиться. Потом я, заинтересованный до ужаса этим местом, поискал дверь в дом. К моему удивлению, я обнаружил ее широко раскрытой! Ну, стучать с виноватым видом я не стал, не из таких ведь людей – а просто взял и решительно вошел. «Ну и беспечный здесь народец живет, – подумалось мне, – какие из них фермеры! Небось, городские щеглы тут живут время от времени – а дом специально тут поставили, чтоб порой на верещатники наезжать, диким ветрам носы подставлять».

Сени в доме ничуть не напоминали типичный предбанник в фермерском хозяйстве – я, признаться, давненько такой роскоши не видывал. Пол был покрыт прекрасным ковром с красочным сложным рисунком. Угольный камин трещал ярким пламенем. Там были стулья, а на стенах висели старое ржавое оружие и всякие-разные декоративные предметы. Но при этом хозяин всего этого великолепия ко мне почему-то не вышел, и я, набравшись смелости, стал подниматься по лестнице на второй этаж. Ноги мои прямо-таки утопали в пышной дорожке с ворсом, шагов будто и не слыхать. Честно говоря, не только неловко мне было в глубине души, но и страшновато как-то. Храбрецу-то, впрочем, все к лицу, так что шагал я, значит, дальше и скоро добрался до лестничной площадки с дверью. Так вот, думаю я, наконец-то хозяйские покои – поддеваю пальцем дверной крючок, ну и вхожу в комнату, каких, Богом клянусь, отродясь не видывал. И это я не ради красного словца говорю: впрямь же ничего подобного и вообразить дотоле не мог! На стенах – картинки дивные, везде шкафы, битком набитые книгами в дорогих футлярах. Мебель – оно сразу видно, с большим и недешевым мастерством сработана. На окнах – занавески из бархата, а уж какой там стоял стол! Какой только снеди на нем не было – а скатерка-то белая, чистая, ни пятнышка на ней. И посуда из чистого серебра – сияет ярче горных шотландских озер в апрельскую солнечную пору. Что может быть приятней для глаз усталого гуртовщика, чем такое зрелище!

Показался и хозяин – одетый по лучшей городской моде. С виду – наверное, десяток пятый разменял, а все одно здоров да холен. Бородка острая, усы аккуратные, брови густые – весь такой из себя джентльмен с прищуром. И если бы не прищур этот окаянный, всем бы он мне понравился, приятный такой господин.

– Мистер Стюарт? – любезным тоном спросил он, оглядывая меня. – Это же мистер Дункан Стюарт решил столь любезно меня почесть своим визитом?

Непонимающе смотря на него, я выругался. Потом-таки признал: да, мол, сказано по факту; но откуда господину знать, кто я такой? А он в ответ улыбнулся и сказал:

– Я тоже в каком-то смысле Стюарт. Всем Стюартам надобно знать друг дружку!

– Да, но я не припомню вашего лица! – признался я. – Но вот я у вас – и думаю, мистер Стюарт, что ваш дом просто первоклассный.

– Ну да, домишко неплох. Но как вы сюда попали? Тут редко бывают гости.

Я рассказал ему, откуда я, и куда направлялся, и почему забрел в выходной день на его угодья. Он внимательно выслушал и с улыбкой сказал:

– Так оставайтесь хоть на всю ночь и пируйте со мной! Нельзя отпускать родственника без того, чтобы не поделиться с ним хлебом. Прошу присаживаться, мистер Дункан!

И я радостно присел, хотя мне было немного неловко из-за всей этой обстановки. Это место было какое-то нехристианское, и этот человек явно не мог быть из того же рода, что и я, и знать так много о моих делах. Но был он до того дружелюбный, что мое недоверие скоро рассеялось.

Я сел за стол напротив хозяина. Помимо вилки с ножом, подали мне длинную ложку с ручкой из кости. Такой длиннющей и чуднóй ложки мне видеть не доводилось, и я спросил, в чем здесь вся шутка.

– Похлебку в этом доме чаще всего подают горячей, поэтому нужна ложка подлиннее, – объяснил мой хозяин. – Я, знаете ли, ценю удобства – что ж в этом плохого?

Я не нашел что ответить и не уловил в этих словах смысла, хотя в голове шевельнулось воспоминание о чем-то нехорошем, связанном с такими ложками[51], но, как я уже говорил, мысли у меня слегка путались. Поставили передо мной большую суповую миску, но я туда и ложку обмакнуть не успел, как мистер Стюарт выкрикнул с другого конца стола:

– Сейчас, господин Дункан, прошу вас подтвердить, что вы садитесь за ужин по своей воле! В округе ходят слухи, будто я принуждаю своих гостей к трапезам, когда они этого не желают. Поэтому, пожалуйста, озвучьте свое согласие!

– Конечно, что за вопрос! – ответил я. Приятный аромат супа щекотал мои ноздри. Сосед по столу улыбнулся: видимо, ему выражение моего лица понравилось.

На протяжении своей жизни я попробовал много разных похлебок, но ни одна из них не сравнится с той. В ней словно соединились все вкусные ингредиенты этого мира: виски и капуста, хрустящее печенье и куриные ляжки с луком, мед и лосось. От восторга сердце хотело выскочить из груди. В этом супе были пряные ароматы Аравии, о которых говорит Библия. Как только я проглотил ложку, меня охватило такое счастье, словно я продал сто овец по двойной цене. О, то был суп – всем супам суп!

– Из каких вы Стюартов? – спросил я хозяина.

– О, – ответил он, – я родня всем Стюартам: из Атола, из Аппина, из Ранноха и прочих. Владения у меня самые обширные.

– Не шутите? – подивился я.

– Я почти всегда говорю серьезно, мой дорогой друг!

– Раз так, почему ж вы нынче не там, а в этих гнилых низинах?

Тут мой хозяин лукаво улыбнулся.

– Наверное, господин Дункан, по тем же причинам, что и вы.

Тут я не удержался от смеха:

– А, так вы, получается, тоже из бунтарей да вольнолюбцев? Мы, видимо, и впрямь в чем-то схожи. Я знаком со всеми пабами от Каугейта до Кэннонгейта, и средь всех местных гуртовщиков не сыскать второго такого драчуна, игрока и пьяницы, как я.

И я начал расписывать свои приключения без притворства. Господин Стюарт слушал меня и улыбался.

– Как же, мистер Дункан, наслышан я о вас! Но блюд прибавилось, и вам, конечно же, захочется попробовать и их тоже…

На стол поставили сочное мясо, приправленное ароматными травами, такое нежное, что буквально таяло во рту. Из большого шкафа мне принесли несколько бутылок вина, в серебряной чаше смешали виски с лимоном и сахаром. Не помню, что я еще пил, но, право слово, лучше напитков просто не бывает. Они голову отчаянно кружили, а сердце наполняли радостью – да так, что хотелось петь. За рецепт этого прекрасного сочетания я отдал бы все!

Под чарами вина я начал бахвалиться собой, своими прежними успехами и планами на будущее. Я хоть и был гуртовщиком, но не собирался этим долго промышлять! Купив свою отару, я надеялся сбыть ее за сотню фунтов, затем – покупать и продавать все больше овец, пока не скопится у меня денег на собственную ферму. А там уж можно и расстаться с бродячей жизнью и проводить дни в покое – на своей земле и в доброй компании. Как-никак, разве отец мой не приходится дальней родней самому Маклейну о’Дуарту? А супруга дяди моей матери – родственница самого Рори из Балнакроури! И сам я человек не пропащий, раз два года проучился в колледже Амбро. Мог бы вещать сейчас, наверное, с какой-нибудь кафедры, когда б не охота до выпивки и гульбы.

– Подождите, – сказал я, – сейчас я вам докажу!..

Я встал из-за стола и подошел к книжным полкам. Там были фолианты на любой вкус: латинские и греческие, поэзия и философия, но главным образом – богословие. Там были «Воззвание к необращенным» Ричарда Бакстера, «Четыре состояния» Томаса Бостона из Эттрика, «Трепетная лань» Шилдса, проповеди шотландских первоотцов и уйма сочинений ковенантеров[52].

– Собрание прекрасное, ничего не скажешь, мистер Как-вас-там Стюарт, – заметил я. – Ручаюсь, мало кто из священников и профессоров-богословов располагает таким. Сдается мне, вы человек религиозный!

– Разве не надлежит всем нам, – отозвался хозяин мягким голосом, – помнить слова из Писания: «Худые сообщества развращают добрые нравы», – и задумываться о том, кто нас окружает? А меня, если не почтит визитом странник вроде вас, окружают только книги.

Между тем я открыл сборник пьес Уильяма Шекспира и вдруг громко засмеялся.

– Ха-ха, мистер Стюарт, здесь что-то прямо-таки о вас упоминается. Послушайте-ка: «Умеет черт ссылаться на писанье, священные слова произнося»[53].

Хозяин мой тоже начал смеяться.

– Написал это определенно умный человек, – согласился он, – но, клянусь, если вдруг откроете любую другую книгу – что-то и о вас тоже найдется!

Следуя его указаниям, я выбрал том с белой обложкой, раскрыл наугад и прочел стих:

Дни он проводит в пороке и пьянстве,

Думает: поздно расплата придет,

Только момент этот точно настанет,

Бездна разверзнется – грешник падет

Прямо в котел, широко раскрыв рот.

– Ах, – махнул я рукой, – эти нравоучительные вирши! По мне, лучше всякого плохого богословия на свете – хорошее вино. – И я вновь сел за стол.

– Вы умный человек, господин Дункан, – произнес хозяин, – и к тому же своевольный. Вы проявили невиданную решительность, порвав с церковью и колледжем, несмотря на все увещевания отца. Что и говорить, достойный шаг!

– Достойный настолько, что мы завершим эту тему, – ответил я. – Ума не приложу, как вы об этом всем узнали. – Меня, признаться, отчего-то раздосадовало, что этот человек ни с того ни с сего стал ссылаться на моего родителя; послушать его – так я будто заслуживал похвалы за то, что не оправдал возложенных на меня надежд.

– О, как вам угодно, – продолжил собеседник. – Но, надеюсь, вы охотнее поболтаете со мной о том, как исполосовали ножом одного неприятного типа в Плезенсе? Вам тогда с месяц пришлось скрываться в трущобах Лита.

– А об этом вы как прознали? – взвился я. – Не обессудьте, но что-то шибко много вам известно обо мне – да такого, о чем лучше вовсе не знать!

– Не серчайте, – кротко отозвался хозяин. – Ваши похождения я не осуждаю – как раз напротив, мне приятно иметь дело с таким решительным человеком. Помните, как-то раз одна малахольная девица из Атола клялась вам в беззаветной любви? Помню, обошлись вы с ней очень уж по-мужски…

Всего этого не должен был знать никто, кроме меня, и я был чересчур поражен, чтобы отвечать.

– О да, мистер Дункан, – продолжал он. – Мне известны все ваши сегодняшние сделки. Я могу рассказать, как вы нагрели Джека Гэллоуэя на полдюжины фунтов. Или про фермера с Хэйпасс: ему вы продали такую вусмерть загнанную клячу, что ей едва-едва хватило сил доскакать до нового стойла, а там уж она и издохла, бедная. Кроме того, я знаю, что за сделку вы наметили на завтрашний день. Желаю вам всяческих успехов!

– Вы дьявол! – выпалил я в гневе.

– Он самый. К вашим услугам! – отозвался хозяин, не поступаясь улыбкой. Я уставился на него с ужасом, и что-то в его взгляде и том, как тени за его спиной обретали причудливые формы, подсказывало: не врет!

– Что же это за место, мистер… – выдавил я из себя.

– Зовите меня мистер С., – проговорил он мягко. – Пользуйтесь в свое удовольствие удобствами моего заведения и ни о чем не печальтесь.

– Заведения? – удивился я. – Вы тут что, постоялый двор держите?

– Нужно же бедному мне на что-то жить.

– Назовите цену! – тут же вскричал я. – Заплачу – и уберусь на все четыре стороны!

– Я привык предоставлять гостям выбор. В вашем случае – выбор между намеченным богатством, а проще говоря – вашими овцами и…

– Моей бессмертной душой, – выдохнул я, мигом все смекнув.

– Душой, верно. – Мистер С. учтиво кивнул. – Хотя определение «бессмертная», как мне кажется, слишком уж лестное в вашем случае.

– Да вы ворюга! – вспылил я. – Так вот как у вас заведено: заманиваете человека в ваш чертов дом и обираете до нитки!

– Ну, по́лно, к чему эти грубости? Они лишь омрачают наметившееся сотрудничество. Вспомните-ка – я особо отметил: перед тем как сесть за мой стол, подтвердите, что делаете это по собственной воле…

– Это правда, – признал я и сник.

– Ну-ну, чего же вы понурились? Можете сохранить за собой все ваше имущество и благополучно отбыть восвояси. Нужно будет только поставить подпись – что для человека, учившегося в колледже, не составит труда – и дальше жить как жили до конца дней своих. И позвольте вам сказать, мистер Дункан Стюарт: я вам льщу, соглашаясь приравнять вашу жалкую душонку к полусотне агнцев. Немногие оценили бы ее столь же высоко.

– Может и так, – кивнул я печально, – но другой у меня нет. Если я ее отдам, у меня уже не будет возможности исправиться. А такой спутник на всю вечность, как вы, меня вряд ли устроит.

– Вы неучтивы, Дункан. Я-то уже собрался сказать, что мне приятно ваше общество.

Убитый горем, я откинулся на спинку стула. Мне предстояло выйти из дома дьявола бедным, будто церковная мышь, и начать по новой, не имея за душой почти ничего, кроме одежки. Меня одолевало искушение подписать договор и забыть обо всем, но что-то мешало так поступить. Наконец я ответил:

– Ладно, решено. Берите мою отару. Хоть мне и тяжело ее отдать, я все ж понадеюсь, что ваш поганый домишко более в жизни не увижу!

– А я, напротив, смею надеться, что мы еще свидимся как-нибудь, – отозвался мистер С. – Вы щедро заплатили за мое гостеприимство, так воспользуйтесь им до конца! Берите и хлеб, и вино – ни в чем себе не отказывайте…

Задержав на нем взгляд, я ответил:

– И слава у вас дурная, и ремесло черное – а все ж вы сами по себе неплохи, в чем-то мне даже по нраву…

– Спасибо за такую рекомендацию, – отозвался хозяин. – Она мне еще пригодится.

Воспоминания о той ночи навсегда запечатлелись в моем сознании. Поток остроумных историй и шуток, которыми мы с хозяином обменивались, грел душу, создавая ощущение безмятежного счастья. Когда ночь подошла к концу и усталость взяла свое, меня бережно подвели к изысканной спальне. Стены ее были украшены множеством картин и зеркал, а кровать застелена тончайшими простынями и покрыта шелковым балдахином. Вежливо поблагодарив мистера С. за гостеприимство, я лег на подушку и вскоре погрузился в сон.

…Утро встретило меня освежающим сентябрьским морозцем. Я проснулся не в доме, а в уединенном месте, среди холмов, укрытых пышными зелеными лугами. Окрестности оглашались криками куликов, а мои верные собаки резво носились вокруг, издавая задорный лай.

Перевод с английского Григория Шокина

На пороге смерти

Холодный и сырой безмолвный вечер заволок вересковые пустоши. Дрэшиль до краев заполнило паром, продолговатые темные склоны Литтл-Мюнероу терялись в белесой мгле. Под ногами чавкал мох, с зарослей вереска капала влага, а воздух давил всей своей осенней тяжестью. В этот поздний час стадо Лейнли Бильда тянуло домой. Вскорости вид родной крыши вдалеке и самому пастуху стал казаться прельстивым, будто маяк для морехода.

Уж не первую неделю и даже не первый месяц он тяжко хворал, но недугу сдаваться не собирался. Два года назад умерла жена, детей не было, оставалось самому смотреть за собой. «Мне не надо никакой женщины, – заявил он, – потребности мои скромны, а средства и того скромнее». Он сам себе готовил, сам управлялся по хозяйству – с того дня, как вернулся с погоста в Гледсмуире, постояв над могилой.

Какое-то время Лейнли держался, а потом к нему незаметно подкралась болезнь. Зимними вечерами он приходил домой поздно, промокший до нитки, и сидел у дымящего очага, пока одежда на нем не высыхала. Благотворный дух и порядок вносят в жилище женские руки, гораздые на уйму маленьких хитростей, мужчинам попросту неведомых, и за эту слепоту Лейнли Бильд вскоре начал расплачиваться. Уродился он не таким уж и крепким, хотя, видя его богатырский стан, кто-нибудь и решил бы, что такого человека нипочем не сломить.

В роду у него всем был отмерен короткий век, а Лейнли достиг тех лет, когда умер его отец. Впору было взять осторожность в привычку, но он не берег себя, пока тем мартовским вечером, взбираясь – как же он запыхался тогда! – на Литтл-Мюнероу, не попал на самой вершине под порывы шквального ветра, пробиравшего до костей. Наутро он проснулся, дрожа как лист, и потом не одну неделю хворал, не вставал с постели – в горах за него отдувался молодой отарщик с соседней фермы. В начале лета он встал – сломленный болезнью, без сил, без воли, – но постоянно мучился: в груди у него будто что-то оборвалось. Но Лейнли делал свое дело и ни единой душе не высказывал горюшка. Лето выдалось знойным, и зелень на склонах гор побурела, истлела в пыль. Часто, с трудом взбираясь по нескончаемым склонам, он ощущал, как сердце разъедала тоска. В этих местах он ступал когда-то таким вольным шагом, а прохладный воздух освежал ему лоб! Теперь он был слеп к пасторальной красе, глух к чарующей музыке дикой природы. Лейнли достигал вершины, чтобы свалиться, совсем задыхаясь, а добирался домой в сумерках, чтобы истомленным упасть на скамью.

Но вот отгорело долгое лето, год близился к концу, разражаясь осенними бурями. И его болезнь близилась, казалось, к исходу. Отрезанный милями верещатников от родного дома, неделю не видел Лейнли человеческого лица; едва мог подняться со своего ложа к полудню, а дневной обход по горам совершал, еле держась на ногах. Скоро время гнать овец вниз – и на гледсмуирскую ярмарку. Дожить бы до того, как будет дан знак к перегону: он тогда договорился бы с товарищем, передал бы ему обязанности. Но если он умрет прежде, его подопечные останутся без присмотра, а он будет лежать в этой заброшенной хижине, пока фермер из долины не пришлет сюда вестового. С особой бережливостью он поддерживал в себе искорку жизни – давно без надежды – и спокойно ждал смерть.

Это утро все переменило. На краю заливного луга Лейнли обнаружил, что изо рта у него капает кровь, и едва не лишился сознания от мучительной боли в сердце. С пылающими глазами он обернул лицо к дому и дюйм за дюймом стал преодолевать пустошь. Он горячечно считал шаги и, жалко всхлипывая, вглядывался поверх тумана, покрывшего вересковые заросли. Долетело слабое блеяние овцы – он четко расслышал звук, и тот ранил душу. Не для Лейнли больше горы и овцы, вольная, здоровая жизнь пастуха. Он брел, сраженный, к себе в дом умирать, как подбитая лисица ползет в свою нору. И одинокость, горечь душили сильнее болезни, что жесткой хваткой держала за горло.

Дома тлел торф в большом очаге. Посуда на столе была немытой, кровать в углу стояла неприбранной: такие вещи имели мало значения у предела его дней. Когда Лейнли перетащил свинцом налившиеся ноги через порог, уже сгустились осенние сумерки – и его встретили тени, затаившиеся по углам. Он добрался до кровати и рухнул, изнемогая от смертельной слабости. Ни единый звук не нарушил безмолвия; незаведенные часы давно стали. Только косматая шотландская овчарка, лежавшая у очага, поглядела в сторону кровати и скорбно завыла.

Скоро Лейнли поднял веки и увидел, что его дом заполнила тьма, если не считать красного глаза очага, светившегося жарко и молчаливо. Не было сил зажечь лампу, но он смог расшевелить огонь, и огонь затрещал. Движимый какой-то неведомой, не его естества волей, он собрал ворох болотного хвороста поверх торфа и легонько поворошил, потому что содрогался от вида зловещих длинных теней, столпившихся на полу, сгрудившихся под потолком. Забилось бы пламя – и тогда бы он умер хоть немного утешенный.

Долго Лейнли лежал при свете пламени, погрузившись в летаргию бездонной слабости. Потом в нем затрепетал и воспрянул, прежде чем потонуть в смерти, мужественный его дух.

Он прожил жизнь человека благочестивого и вспоминал не грешную молодость, но исполненный трудов век, освещенный полуосознанной любовью к Богу. Для жены на ее смертном одре у него нашлись слова утешения и надежды, а свои дни Лейнли доживал с думой о собственном конце, будто маяк притягивавшей его мысленный взор. И во время одинокого бдения в горах, и в утомительную пору окота овец, и перегоняя отары в дальние местечки на ярмарку, он часы и часы допрашивал себя и поверял свою жизнь суровым словом Господним. Нет, то было больше, чем просто послушание букве, то был живой огонь любви. Возвышенное самоотрицание – вот что увенчало его одинокую жизнь. Ныне Бог послал ему последнее испытание, и он пребывал тут наедине с собой, чтобы скинуть покров бренной плоти.

Лейнли подполз к шкафу, где хранилось все, что касалось веры. Допотопное богословское сочинение, заполученное от отца, лежало в самом низу, а на самом верху – праздничного вида Библия, однажды подаренная ему учениками воскресной школы, еще в те времена, когда он живал в долине. Вся в пометках: он часто находил в ней утешение. Сейчас, уже с затуманенным разумом, он уцепился за мысль, что должен умереть как подобает, со словом Господним в руках, – и свой мысленный взор обратил в этот лучший, неземной мир.

Тонкие листы ускользали из пальцев, и Лейнли не мог отыскать хотя бы немного знакомый текст. Тщетны были его старания добраться до Евангелий, книга упорно открывалась на печальном псалме или на плаче пророка. На глаза попались слова, которые он, перескакивая, прочел: «Спят пастыри твои, царь… народ твой рассеялся по горам, и некому ныне собрать его. Нет лекарства для раны твоей, болезненна язва твоя». Жгучая печаль этой фразы захватила его внимание на секунду, потом он опять погрузился в бред, вызванный мукой и слабостью. Лейнли был не в состоянии сосредоточиться, а постаравшись – вспомнил, как часто удерживал других от раскаяния на смертном одре. Человеку, повторял он, нет времени обрести мир со своим Создателем, когда человек этот бьется со смертью. Теперь речение вернулось к нему, и на миг луч утешения проник в его душу. Как бы то ни было, он давно избрал Бога, милостивый Господь поймет бессилие раба Своего и сжалится.

Под окном заблеяла овца, за ней другая. Стадо сбивалось, подгоняемое, должно быть, непогодой. Жуткий протяжный вздох ветра облетел дом, и в тот же миг в очаге взметнулся язык огня, а на потолке засуетились странные горбатые тени. Лейнли заметил их и содрогнулся от невыразимого ужаса. Трусом он никогда не был, но, как все набожные люди, был наделен воображением и чувствительностью. И теперь фантазия его разыгралась, он съежился, видя эти чудовищные тени. За неимением другого принялся повторять строки о благоуханной славе града Божия: «Улица города – чистое золото… спасенные… будут ходить во свете его… и отрет Бог всякую слезу с очей их».

И опять послышались звуки снаружи: стон одинокого ветра, жалобы овец. Лейнли быстро угасал, но звуки отозвались судорожным напряжением в его теле. Пес поднялся и тревожно обнюхал дверь, с кровли ручейком потекла дождевая вода, и неугасимое сердце очага что-то нашептывало с ним рядом. Казалось жутким, что в час его страданий овцы блеяли, как в прежние добрые дни на выпасах.

Опять звуки, и вновь дикое кружение теней меж балок под потолком… Слишком тяжело это было для его тающего сознания; «…в степи потоки…» – выговорил Лейнли, но слова надежды замерли на устах; он сполз с кровати, потащился к шкафу. Уже лет двадцать он не брал в рот спиртного – ведь воздержание для истинного праведника в горах первейшая из добродетелей, – но в доме у него имелось бренди на случай простуды. Или – если вдруг обморозится в зимнюю непогоду… Теперь оно придаст ему сил – невелик грех стынущую жизнь отогреть.

Лейнли отыскал спиртное и глотнул раз, другой… пока бутылочка с неразбавленным бренди не опустела, частью пролившись ему на бороду и рубаху. В прежние дни, до болезни, он опьянел бы, но теперь всеми фибрами своего существа ощутил обманчивый прилив энергии. Больше того, бренди ожгло его разум, отступивший было под натиском смерти. Его мысль блуждала в сумраке, но теперь, подхлестнутая, понеслась вскачь.

Боль, давившая на грудь и горло, терзавшая сердце, была все так же жестока, но на краткий миг сильнейшая усталость души отступила. Старые-добрые слова Писания пришли на ум. Лейнли бормотал эти речи упования, пока его совсем не покинули силы, – и, закрыв глаза, он провалился в сон.

Всего на миг… В следующую секунду он слепо таращился, охваченный ужасом: опять голос ветра, снова тени на полу, на стенах – и недреманное око огня… Беспомощный, Лейнли не мог шевельнуться, обезумев, не мог молиться – только лежал и смотрел в немоте, ожидая. Приняв на грудь, он, казалось, смыл память и остался с ребячьим багажом сказок и выдумок.

В мыслях Лейнли построчно твердил простенький заговор от злых фей – его в вересковом краю детвора в разных играх и поныне поминает:

Фейри, ойри, ну-ка все долой,

Лица не кажите – чем смотришь, то скрой,

Бегом по болотам, по жженой траве,

Фейри, ойри – дорогу забудьте ко мне!

Приговаривая, Лейнли глядел на черное колено дымохода, ведь благотворный огонь ему виделся злым корчащимся демоном со страшным, вперенным сквозь дым багровым оком.

Дыхание, рвавшееся из его впалой груди, гудело почище осеннего ветра, мечущегося меж стропил. Жуткая черная ночь снаружи, наполненная овечьим стенанием, и еще более жуткое багровое пламя рядом ужасали его, но не тем ужасом, какой преследует изощренную фантазию взрослого, а тем, что ютится бок о бок с выдумкой несмышленого дитя. Позволь ему силы, Лейнли сжался бы в комок у спасительного огня на одно мгновение, чтобы в другое – забиться в самый темный угол, подальше от враждебного пламени. И при этом он остро ощущал последние муки смертной плоти: кожа плотно, до боли, облепила скулы, а всхлипы, сменившие череду вдохов и выдохов, сотрясали его до самых костей.

Потом поднялась громадная тень и нависла, косматая, над огнем. Разум Лейнли затрепетал, он вновь обратился памятью к священной книге и, спотыкаясь в затверженном, мысленно перебирал слова. Прежде мысль парила над зеленеющим полем, теперь держалась мрачных мест. «Амель-Мардук, царь Вавилонский, в год воцарения…» – пришла ему на ум странная фраза, и какой-то долгой нитью мысль связала чудно́е имя с бесформенной тенью, выросшей перед ним. Тень двинулась, приблизилась, коснулась его и склонилась над ним. Пастух тщился кричать, но ни звука не вырвалось – в горле только зашелестело; судорожный спазм охватил руки и ноги.

Миг Лейнли лежал, мучимый ужасом, превзошедшим все пытки смерти… Это был всего лишь его пес, поступившийся вахтой у двери, – пес, искавший хозяина. Бедный зверь издали чуял горе и, подойдя, ткнулся хозяину в бок с немой любовью.

В хаосе всех его чувств уцелела крупица воли. Ненадолго сознание прояснилось, ведь большинству даруется успокоение на пороге смерти. Лейнли узрел голые вересковые пустоши, ощутил, как немеет тело, воспринял отлив жизни – отступающую черту. Набожность спала с него, будто ветхое одеяние. Память зияла дырой: все стер очищающий ужас. Только наследие его мужества – отпечаток незапятнанных, честных дней – сохранилось при ней до последнего. С пустотой в мыслях, без надежды или предвидения, а только с бесцельной решимостью, с беспричинной отвагой, Лейнли Бильд преодолел мимолетную боль – а она и есть Смерть.

Перевод с английского Александры Анненской[54]

Мэтью Фиппс Шил

Имя Мэтью Фиппса Шила недостаточно хорошо известно в России среди любителей литературы в жанре weird fiction. Переводы на русский язык работ Шила – небольшого числа относительно всей совокупности его творчества – появились только в XXI веке. Между тем Шил является бесспорным мастером «экстравагантного письма», сравнимым по искусности с Эдгаром По.

Будущий писатель родился 21 июля 1865 года на вест-индском острове Монсеррат, заморском владении Великобритании; умер 17 февраля 1947 года в Англии. Его богатое литературное наследие включает в себя рассказы ужасов, научную фантастику, фэнтези, детективы и авантюрные романы; у него есть свой собственный «Шерлок Холмс» с сильным налетом декадентства, детектив-опиоман русского (!) происхождения князь Залесский. Лавкрафт высокого ценил творчество коллеги, в своем эссе о литературе ужасов отмечая: «Шил, автор многих романов и рассказов фантастического толка, достигает заметных высот на ниве ужасов. “Селесша” – на редкость жуткое произведение, но еще жутче – бесспорный шедевр мистера Шила “Обитель шума”, написанный витиевато в “желтые девяностые” годы и переделанный в более сдержанном ключе в начале двадцатого столетия. Эта история в окончательном виде заслуженно занимает место среди наилучших произведений своего жанра».

Обитель шума

И я – во тьме, ничем не озаренной[55].

Данте

Много лет тому назад, когда я был молодым человеком, студентом в Париже, я был знаком с великим Каро и засвидетельствовал многие из случаев психических расстройств, в анализе коих он прослыл таким мастером. Я помню одну маленькую девочку из Маре: она до девяти лет ничем не отличалась от своих товарищей по играм; но однажды ночью, подползя к матери, она прошептала ей на ухо: «Мама, неужели ты не слышишь шума мира?» По-видимому, география только что научила ее, что наш земной шар вращается с огромной скоростью по орбите вокруг солнца, и этот «шум мира» был всего лишь тем естественным звуковым фоном тихой ночи, известным каждому из нас. Так или иначе, не прошло и шести месяцев, как девочка та совершенно свихнулась – будто мартовский заяц.

Я рассказал об этом случае своему другу Хако Харфагеру, в то время жившему вместе со мной в старом особняке в Сен-Жермене, огороженном стеной и джунглями кустарника. Он выслушал с необычайным интересом – и потом долго сидел, погруженный в уныние.

Другой случай произвел большое впечатление на моего друга: один юноша, мастер по изготовлению кукол из Сен-Антуана, больной чахоткой, но в остальном – трудолюбивый трезвенник, по пути на свой чердак от нечего делать купил сенсационистскую газетенку – из тех, что мальчишки при свете фонарей разносят по бульварам. Юноша тот не мог себя назвать заядлым читателем, он мало знал о бедах и потрясениях мира. Но на следующий же вечер он купил еще одну газету, а за ней – еще, еще одну… Вскоре он многое узнал о политике, о великих потрясениях и о том, как на самом деле суматошна жизнь. Этот интерес становился все более захватывающим. Каждую ночь до первых проблесков зари он лежал, купаясь в напечатанных на дешевой бумаге трагедиях и страстях. Юноша просыпался больным, но бодрым духом – и покупал утреннюю газету. И чем больше скрежетали его зубы, тем меньше он ел. Он стал небрежным, запустил свой рабочий график, днем его нередко тянуло прилечь. Газеты стали центром его жизни. По мере того как великий интерес рос в его хрупкой душе, все меньшие интересы из нее выветривались. Вскоре наступил день, когда он перестал дорожить своей жизнью, и день следующий – когда со рвением маньяка он стал рвать на себе волосы: у него не осталось денег на газеты.

Об этом человеке великий Каро сказал мне:

– В самом деле, незнамо, смеяться или плакать над таким делом. Заметьте, во-первых, как по-разному устроены люди! Есть умы жутко чувствительные, как нитка расплавленного свинца; каждый вздох будет тревожить и беспокоить их, возникнет мысль: а как быть со смерчем? Для таких людей наш мир – явно не самое подходящее место; тут им – сущий ад, погибель! Здесь много волнений, шума, непереносимого для их тонкого слуха. Пусть каждый из них заботится о своем мирке, говорю я, и оставит в покое чудовищного Голема! В случае с нашим бедным кукольником мы наблюдаем особое расстройство слуха – Oxyecoia. Велик был греческий миф о гарпиях – так вот, эти твари и взяли над юношей верх! Они втиснули его в жернова мира – и там его, конечно же, перемололо! Весьма, знаете ли, почетный уход – в огненной колеснице. Бедный мальчик вслушался в завывание Европы, а кончил тем, что сам завыл. Может ли соломинка спокойно кружиться в первозданном вихре? Между хаосом и нашими пятами трепещет тончайшая мембрана! Знавал я одного мужчину с интересной способностью – всякий звук приносил ему некоторое знание о материи, его породившей: например, ударяя стержнем из сплава меди и олова по стержню из сплава железа и свинца, он не только определял пропорцию каждого металла в каждом стержне, но и получал некоторое знание о сущностном значении и духе всех составляющих. Так вот, и его гарпии в итоге унесли с собой!

Я уже упоминал, что рассказывал о ряде этих случаев моему другу Харфагеру, и я был поражен, как упорно он отрицал зачарованность ими, хоть та и была написана на его лице.

С первых дней, когда мы вместе учились в семинарии в Стокгольме, между нами возникло родство, даже более сильное, чем просто дружба. Харфагер был застенчивым и изолированным человеком. Хотя наше совместное житье – коему начало положила случайная встреча на полуночной мессе – длилось уже несколько месяцев, я ничего не знал о его планах. В течение дня, когда мы читали вместе, он с восторгом возвращался в прошлое, а я был поглощен настоящим; по ночам мы возлежали на скамьях подле зияющего зева старого камина в стиле Людовика XI и выдыхали в сторону тлеющего пламени клубы дыма в тиши, овеянные запахами полыни и мирры. Иногда какой-нибудь званый вечер или лекция могли вывести меня из дома; но Харфагер покинул его лишь однажды, насколько я мог подметить. В тот раз я спешил по улице Сент-Оноре, где экипажи гремели по старой брусчатке, и вдруг наткнулся на него. В этой суматохе мой друг стоял, к чему-то прислушиваясь, какое-то время вовсе не замечая меня.

Еще мальчишкой я видел в своем друге истинного патриция; не то чтобы его личность производила впечатление величия или богатства, скорее наоборот. Тем не менее он дышал неисчислимой фамильной древностью – и я не знаю ни одного дворянина, какой бы уверял столь сильно в своем лице сущность Государя, чей бледный цветок цвел вчера, а уж завтра погибнет, но корень чей пронизывает века. Вот что я знал о Харфагере – а еще то, что на одном из островков к северу от Зетландии жили его мать и тетя и что он был в какой-то степени глухой – но подверженный тысяче мук или наслаждений от определенных звуков: от скрипа дверных петель, от птичьей трели…

Харфагер был несколько ниже среднего роста; склонен к дородству. Его орлиный нос резко выступал вперед под того рода лбом, что френологи именуют «музыкальным»; проще говоря, виски выдавались вперед скул, оставляя обширную ложу для мозга, в то время как линии бровей и блекло-голубые глаза под тяжелыми веками словно уходили от носа вглубь лица. Лицо это украшала редкая бородка. Наиболее причудливой чертой в нем казались мне уши – почти круглые, очень маленькие и плоские, лишенные внешнего изгиба, называемого «спиралью». Я понял, что это уже давно стало чертой его расы. На бледном лице моего друга было выгравировано выражение скорбной немочи и глубокой печали.

По прошествии года я счел необходимым сообщить Харфагеру о своем намерении покинуть Париж, когда мы однажды ночью бдели в укромном уголке у камина. Он ответил на мое известие вежливым «Конечно!» и продолжил глядеть на огонь. Но час спустя он ко мне повернулся и горько бросил:

– Похоже, кто-то здесь безжалостен и себялюбив!

Трюизмы, произносимые именно таким тоном открытия, я иногда слышал от него. Но его серьезный взгляд и уныние поразили меня.

– Что случилось? – поинтересовался я.

– Дружище, не бросай меня тут! – воскликнул Харфагер, хватаясь за голову.

Тогда-то я и узнал, что он пал жертвой бесовской злокозненности, добычей адского искушения. Эта прельстительная, манящая рука, потаенная страсть, всю жизнь избегаемая, но особо остро проявляющаяся в одиночестве, все время соблазняла его с того самого дня, как в возрасте пяти лет он был выслан отцом из опустевшего дома, окруженного морем.

– Кто же питает эти злые умыслы? – спросил я.

– Моя родная мать и тетка, – ответил он.

– И в чем сущность искушения?

– В том, что меня до сих пор тянет – безумно тянет – в тот проклятый дом.

Я спросил, в чем именно он усмотрел преступные козни матери и тетки. Он ответил, что, по его мнению, у них не было никакого определенного мотива, а только урожденная зловредность, ненамеренная и роковая; и что обнаруживалась она в бесконечных призывах и наставлениях, какими на протяжении многих лет они докучали ему, желая распалить в нем желание вновь устремиться к далеким владениям предков.

Все это не укладывалось в моей голове, о чем я и сообщил. В чем причина помянутого им магнетизма и опасности его дома? На это Харфагер ничего не ответил и, поднявшись со своего места, скрылся за портьерой и покинул комнату. Он быстро вернулся с рукописью в кожаном переплете – «Хроникой скандинавских семейств» Хьюго Гаскойна, писанной на староанглийском. В отрывке, выделенном Харфагером для меня, я прочел следующее:

«Знайте же, что старший из двух братьев, Харальд, человек неоспоримых достоинств и доблести, свершил паломничество в Данию. Возвращаясь оттуда домой, в Зетландию, он привез с собой супругу, любезную Фронду, в коей текла кровь датских королей. И младший брат, Свен, задумчивый и приятный в обхождении, но многажды превосходивший старшего хитроумием, принял его со всевозможным радушием. Но вскоре Свен занемог от порочной страсти к Фронде, жене брата. Покуда достойный Харальд доверчиво и сердечно хлопотал у одра хворающего, Свен внезапно нанес ему могучий удар мечом, немедля заковал его руки в кандалы и бросил на дно глубокого узилища. И поскольку Харальд не желал отказываться от Фронды, Свен отрезал ему оба уха и выколол глаз, а после этих пыток вознамерился убить его. Но в тот же день доблестный Харальд, разорвав оковы, напал на своего врага, обхватил его руками и, одолев и сбив его с ног, скрылся. Однако он не сумел отойти далеко от за́мка, ибо, хоть и был быстроног, не в силах был бежать дальше, ослабев от причиненных братом мук. И покуда он лежал без сознания, Свен тихо подобрался к нему и, пронзив его копьем, низверг с Сомбургского мыса в море.

Вскоре после того леди Фронда, не ведавшая ни о том, как погиб ее господин, ни того, жив он или мертв, милостиво приняла Свена, обручилась с ним под звуки труб на пышном торжестве – и вместе отправились они оттуда в дальние края.

Случилось так, что Свен захотел построить большой дом в Зетландии к возвращению с леди Фрондой. Посему он призвал искусного мастера и спешно отправил его в Англию собрать зодчих для постройки дома, а сам жил со своей женой в Риме. И отплыл мастер со своими работниками из Лондона, но на пути к Зетландии вместе с кораблем утонули и он, и все прочие. А спустя два года, как подошел назначенный срок, Свен Харфагер направил письмо в Зетландию, чтобы справиться о своем большом доме, так как не знал он о гибели зодчих. И вскоре получил ответ, что с домом все хорошо и построен он на острове Рейба, а не на той земле, о коей просил Свен. Страшно ему стало, и едва не пал он мертвым от ужаса, ибо узнал почерк брата своего Харальда. И молвил он: “Несомненно, Харальд жив, иначе это письмо было написано призрачной рукой!” Горевал он много дней в сильном потрясении. После этого он вернулся в Зетландию узнать, как обстоят дела, и увидал, что старый замок на Сомбургском мысе разрушен до основания. Тогда Свен вскричал во гневе: “Помилуйте, куда делся весь великий дом моих отцов? Увы мне! Горестная пора настала!” И один из людей сказал ему, что множество рабочих из дальних краев снесли его. Он спросил, кто велел им, но никто не мог ответить. Затем Свен осведомился: жив ли брат его Харальд? Должен быть, раз видел он то письмо! Он поплыл к острову Рейба, узрел там большой дом и, только на него взглянув, промолвил: “Этот дом возвел брат мой Харальд, вне зависимости от того, умер он или жив”. Там и он, и супруга его Фронда, и сыновья его сыновей жили до сих пор, потому что дом безжалостен и беспощаден; а потому сказано, что на всех, живущих там, ложится злобное безумие и лютая тоска; и что чрез уши они пьют чашу ярости безухого Харальда и будут пить, покуда дом тот не рухнет».

Я прочел отрывок вполголоса и улыбнулся.

– Это, Харфагер, – сказал я, – неплохой рассказ старого доброго Гаскойна, пусть и без литературного мастерства изложенный.

– Эта история правдива, ей ни к чему украшательства, – ответил он.

– Ты в нее веришь?

– Дом тот до сих пор стоит на землях Рейбы.

– Братья Свен и Харальд были весьма сметливы для своей эпохи, не так ли?

– В моем роду, – ответил он чуть высокомерно, – глупцов не водилось.

– Но, по крайней мере, не веришь же ты, что средневековые призраки могут руководить постройкой семейных особняков?

– Гаскойн нигде не утверждает этого: от удара копьем не обязательно умирают. А если бы он и говорил так, было бы неверно полагать, что мне известно что-либо подобное.

– И в чем же, Харфагер, природа злобного безумия и лютой тоски, помянутых Хьюго Гаскойном?

– Ты меня спрашиваешь? – Он развел руками. – Что я знаю? Да ничего! Меня выгнали оттуда в возрасте пяти лет. Тем не менее их крики до сих пор звучат у меня в голове. Разве я не рассказывал тебе о муках своих, о наследных тоске и отвращении…

Как бы то ни было, мне нужно было ехать в Гейдельберг, поэтому я сказал, что пойду на компромисс, сократив свое отсутствие и вернувшись к нему через несколько недель. Я воспринял его угрюмое молчание как согласие; и вскоре после этого – покинул его. Но меня задержали, а когда я вернулся в наш старый дом, он оказался пустым. Харфагер исчез.

Только через двенадцать лет мне переслали письмо – довольно дикое, ужасно длинное, – написанное моим другом. Местом отправления значился остров Рейба. Из письма я понял, что оно было написано с бешеной поспешностью, так что я был еще более поражен весьма тривиальным характером содержания. На первой половине страницы Харфагер говорил о нашей старой дружбе и спрашивал, не хочу ли я повидаться с его матерью, пребывающей уже на пороге смерти; остальная часть послания состояла из анализа генеалогического древа его матери – очевидно, с целью показать, что она была подлинной Харфагер и родственницей, пусть и дальней, его отца. Далее он углублялся в рассуждения о необычайной плодовитости своего рода, утверждая, что с четырнадцатого столетия более четырех миллионов его предков жили и умерли в разных частях света; в настоящее время, по расчетам Харфагера, оставались в живых всего трое из обширного семейства. Этим письмо завершалось.

Стоит ли говорить, что под впечатлением от послания я отправился прямиком на Рейбу? Не стану утомлять читателя подробностями путешествия – отмечу лишь, что столько серого неба, густого тумана и смертельно холодных с одного только облика морских вод не видал за всю свою жизнь. Остров показался мне до безумия отчужденным в кольце из скал, вздымающихся прямо из волн; накрапывала противная морось, довершая и без того очень невеселую картину. Рейба, насколько я узнал, выступал эпицентром своеобразной системы опасных вихревых течений и водоворотов, зарождающихся под действием приливных волн, хаотически курсирующих между всеми местными островами. Близ Рейбы они набирали из-за высоких утесов поистине сокрушительную скорость – подплыть к острову и в дневное время казалось непростым делом, а ночью задумка попросту сулила погибель. Одолевая бурные воды, зафрахтованное мной суденышко подошло достаточно близко – я увидел гриву прибоя, высоко вздымавшуюся над прибрежными скалами. Сила его ударов, казалось, превышала в несколько раз мощь артиллерийской канонады, ибо волны подбрасывали целые тонны скальных обломков на высоту нескольких сотен футов над островом.

Когда солнце в следующий раз поднялось над горизонтом, я уже вплотную подошел к побережью – и впервые поддался миражу, будто остров вертится вокруг оси. Вероятно, тому виной были завихрения волн по его периметру. Швартоваться пришлось на западном берегу, ибо высадка на восточный, и бывший моей целью, не предвиделась возможной из-за зыби.

Вскоре я столкнулся с первыми проявлениями жизни: в двух скео, сараюшках, крытых соломой, пятеро или шестеро матросов торговали бакалейными товарами, поставленными сюда, судя по оттискам и ярлыкам, большим азиатским торговым домом. Взяв одного из этих сдержанных торговцев в качестве проводника, я начал восхождение на остров.

Всю ночь, проведенную в море, я терзался странным присутствием гнетущего шума в ушах – явно не имевшего отношения к реву пенных вод у крутых берегов. Чем ближе судно подходило к острову, тем сильнее и грознее становился этот гул – укрепляя уже помянутую мной иллюзию островной круговерти. Рейба оказался краем крутых утесов и отмелей из гранита и гнейса. Примерно в центре острова показалось высокое плато с уклоном с запада на восток, инкрустированное замкнутой цепью сообщавшихся озер, зловеще и непрерывно перетекавших одно в другое. За каскадом угрюмых, отливающих чернотой волн я совсем не видел противолежащий берег. Зовя провожатого по имени, я напрягал слух, улавливая, что он прокричит в ответ, – и все больше убеждался, что никакой тверди в той стороне, может, и нет вовсе. В своих призывах я исходил на крик, ведь лишь надрыв голоса мог поспорить с непрестанным ревом будто от десятитысячного стада бизонов, налетающим на остров со всех сторон света. Чувствовал я теперь и очевидную дрожь земли. Напрасно выискивал я взглядом хоть деревце, хоть чахлый куст: из растительности лишь мох выдерживал натиск разгулявшихся здесь, на ободранном ветрами до голой скальной подложки Рейбе, стихий. По прошествии часа с полудня мрак начал сгущаться кругом. Вскорости мой проводник, указав на крутой и узкий проход у восточного берега, поспешил к своим тем же путем, по какому привел меня сюда. Я отчаянно кричал ему вслед, когда он ушел, – но человеческий жалобный зов в том месте не имел силы.

По этому-то ущелью, с замирающим сердцем и напропалую кружащейся головой, я и прошел – и, достигнув самого его конца, очутился на выступе скалы, содрогавшемся от непосредственного нашествия моря, хотя вся эта часть острова была и без того охвачена тряской, явно вызванной не мощными морскими канонадами. Прижавшись к скале, чтобы спастись от порывов ветра, я увидел картину, не менее мрачную, чем какой-нибудь унылый край из видений Данте. Три темных утеса в окружении невообразимого калейдоскопа скал, скрюченных, как пальцы карги, служили убежищем крикливым стаям скоп и альбатросов, тюленям и моржам. К крикам птиц и реву морского зверья море добавляло свой надменный голос, полный неясной злобы. Пошатываясь, я прошел немного влево, и вдруг передо мной открылся огромный амфитеатр – панорама ужаснувшего сердце величия, какого я не мог и вообразить себе прежде… и, горе мне, не припомню во всех подробностях сейчас.

Я сказал «огромный амфитеатр» – но скорее он напоминал очертаниями готическую арку в добрую милю шириной, поваленную наземь. Верхняя дуга лежала дальше всего от моря, а вперед нее протянулись каменные стены в сорок ярдов длиной. Вниз по этой округлой форме «арки» и по всей ее длине ревущий океан катил свой тоннаж в седой ярости, и оцепенение, с коим я смотрел, а с ним и легкая инстинктивная оторопь, думаю, вполне понятны.

Сюда, судя по всему, и впадали озерные воды острова Рейба.

А в изгибе этой нормандской катаракты, одетой в дымку далеких прибоев, возвышался отливающий латунью за́мок.

Последний отблеск увядавшего дня почти канул, но я еще мог различить за завесой настырного ливня, горькими слезами окроплявшего землю, что эта постройка была совсем мала на фоне своего титанического «обрамления». Ее крышу венчал приземистый купол, а вдоль стен тянулись два тесно сомкнутых ряда закрытых ставнями норманнских окон. Окна сверху были отчего-то существенно меньше нижних. Приглядевшись, я предположил, что дом возведен на природном каменном фундаменте – громадном округлом утесе, брошенном в арку водопада. Но фундамент сей едва-едва возвышался над потоком; по местности перед моим взором гнала пенные буруны глубокая река, низвергаясь прямо в море. Проход к замку был бы невозможен, не будь через реку перекинут массивный мост, увитый водорослями.

Сойдя с уступа, я пересек мост, промокнув до нитки. Вблизи я увидел, что дом до половины высоты стен также был густо облеплен, подобно старому кораблю, раковинами моллюсков и комьями влажно поблескивающих морских трав; и, что особенно удивительно, – во многих местах с медных стен свисают огромные, позеленевшие от ила железные цепи грозного вида, отполированные веками. Они тянулись симметрично расходящимися лучами к скрытым водой точкам на земле: здание выглядело будто стоящий на нескольких якорях ковчег. Но, не останавливаясь, чтобы присмотреться, я двинулся вперед и, промчавшись через водопад, изливавшийся со всех сторон с крыши, через одно из его многочисленных крылец прошел в жилище.

Меня обволокла тьма, а с нею со всех сторон подступил шум. Мне казалось, что я стою в центре какой-то кричащей планеты, и этот грохот напоминал залп из многих тысяч пушек, перемежаемый странным рокотанием и треском. Неожиданный сплин завладел мной, на глаза против воли навернулись слезы. Вот она, юдоль скорби – обитель шума! Тем не менее я нашел в себе силы пройти через ряд коридоров и раздумывал уже, куда двинуться дальше, когда ко мне подошла отвратительная фигура с лампой в руке. Я шарахнулся прочь от него – скелета долговязого человека, завернутого в саван! Но блеск крошечных глаз и увядшая кожа лица мгновенно успокоили меня. Ушей у вошедшего не наблюдалось. Этого человека, как я потом узнал, звали Эйт, а его жуткий облик отчасти объяснялся его же утверждением – правдивым или нет, не знаю, – что он однажды сильно обгорел, чуть ли не сгорел дотла, но чудом выжил. Со злобным выражением лица и странной взволнованной жестикуляцией он проследовал к покоям на верхнем этаже, где зажег восковую спичку, махнул мне рукой на накрытый стол и удалился.

Долгое время я сидел в одиночестве. Земля под особняком сильно содрогалась; но все чувства мои были поглощены исключительно восприятием звука. Вода, вода стала моим миром – давящим на грудь кошмаром, звоном в ушах, сущей пыткой моих нервов. Меня переполняло ощущение, будто я все время здесь тону, тону в бурном потоке, – приходилось даже одергивать себя, чтобы не хватать ртом воздух. Я встал и прошелся по комнате, но вдруг застыл на месте, злясь отчего-то на самого себя. Как видно, я осознал, что двигаюсь c некоторой поспешностью, несвойственной мне, неестественной. Головокружение мое резко усилилось. Я заставил себя остановиться и внимательно оглядел зал. Помещение было большим и сырым; обветшавшая, но богатая средневековая мебель словно терялась в нем. В центре зала стояло широкое низкое надгробие из мрамора с высеченным на нем именем Харфагера, жившего в пятнадцатом столетии; стены были отделаны старыми коричневыми дубовыми панелями. Мрачно рассматривая все это, я ждал, борясь с невыносимым чувством одиночества; но вскоре после полуночи занавесь разошлась – и Харфагер суетной походкой прошествовал ко мне.

За прошедшие двенадцать лет мой друг постарел. Былая дородность уступила куда более жуткой полноте – той самой, когда человек пухнет от хронического недоедания. Его шея выдавалась из тулова, будто у черепахи. Возраст сгорбил его спину, понурил плечи. До самой груди свисала его бледная косматая борода – кипенно-белая, под стать клочковатой поросли на голове. Харфагер был обряжен в халат, с виду будто сплетенный из сушеной водоросли, не достававший подолом до узловатых колен, и мягкие тапочки-шаркуны. К моему вящему изумлению, он заговорил первым. Когда я взволнованно вскричал, что уста его движутся впустую и я не улавливаю ни звука в этом дьявольском шуме, он прижал обе ладони к своим ушам и возобновил попытки общения – все такие же безрезультатные. Раздраженным движением руки подхватив свечу, он вдруг вышел из комнаты. В его манере прослеживалось что-то поразительно неестественное – как и у его слуги-кощея Эйта: чрезмерное рвение, лихорадочность, исступление, вызов, нетерпение в позе, преувеличенность жестов. Харфагер все время отбрасывал пряди волос с лица – шафраново-желтого, хворающего, на котором очень жутко выделялись красные опухшие глаза с толстыми веками, чьи зрачки скакали то вниз, то куда-то в сторону. Он вернулся с восковой табличкой цвета слоновой кости и стилусом, при помощи которого набросал просьбу: «Если ты не слишком устал, поприсутствуй со мной на похоронах матушки».

Я крикнул в ответ:

– Да, без проблем!

Он снова прижал к ушам руки и написал пониже: «Молю тебя, не кричи так! В этом доме мне ужасно отчетливо слышен даже шепот». Я вспомнил, что раньше за моим другом водилась слабая глухота, – и удивился написанному, хоть и постарался не подать вида.

Мы вместе прошли через анфиладу комнат, и он прикрыл свечу рукой – необходимое действие, ибо, как я быстро обнаружил, воздух не находился в состоянии покоя ни в одном уголке дрожащего здания; его постоянно пронизывала странная вибрация. Отголоски бури, пока еще не разразившейся, даже занавески заставляли зримо трепетать. Повсюду в доме следы былого великолепия перекрывались нынешним запустением, упадком. Во многих комнатах стояли надгробные памятники, в одной моим глазам предстал целый музей разных изделий из бронзы. Впрочем, экспонаты лежали в беспорядке, их тронул грибок, от сырости бронза позеленела, окислившись, – казалось, дом вспотел от усердия и миазмы разложения отравили весь воздух в нем.

Мне было нелегко поспевать за Харфагером: комнату за комнатой он миновал в дикой спешке, ничем не объяснимой. Только раз он резко остановился и, обратив ко мне нервное лицо, воздел руку и бросил одно-единственное слово. По движениям его губ я сличил что-то вроде «Внемли!».

Вскоре мы вошли в очень длинную комнату, где на стульях, выстроенных в ряд подле кровати, возлежал гроб, окруженный гирляндой свечей. Гроб был очень глубоким, с одной специфичной чертой: часть изножья отсутствовала, выставляя на всеобщее обозрение пятки мертвой женщины. Я также увидел три вертикальных стержня, прикрепленных к боковой стороне гроба, и на каждом красовался маленький серебряный колокольчик на податливой пружине. У изголовья кровати топтался слуга Эйт, с дико недовольным видом меряя шагами избранную для себя узкую межу.

Харфагер почти подбежал к гробу, поставил свечу на каменный столик поблизости и застыл над телом, погрузившись в болезненное созерцание. Я встал рядом и тоже взглянул на усопшую. Столь дикого образа смерти мне еще не доводилось встречать: гроб казался до краев заполненным косматыми седыми локонами, чьей длине и Горгона бы позавидовала. Леди преставилась в солидных летах: лицо как сетка морщин, костлявое телосложение, на кривом носу натянулась до восковой бледности кожа. Ее голова слегка качалась из стороны в сторону на подушке – опять-таки из-за непрерывной тряски всего здания. Из каждого ее уха сочилось по чернильно-черной струйке. Губы окаймляла засохшая пена.

Я разглядел, что над телом были установлены три тонкие пластины из полированного дерева, по форме и местоположению схожие с мостиком скрипки. Они были вставлены в пазы по бокам гроба, а форма их верхних кромок точно соответствовала наклону, каковой предстояло принять двум створкам гробовой крышки при затворении. Одна из этих пластин нависала над коленями мертвой леди; другая – над животом; третья – у шеи. В каждой было по небольшому круглому отверстию. Из этих дырок к ближайшему колокольчику на гибком штырьке был протянут шнур; таким образом, три отверстия делились тремя шнурами на шесть полукругов. Прежде чем я догадался о предназначении этой диковинной паутины, Харфагер закрыл складную крышку гроба – с крошечными выемками под шнуры в центре. Затем он повернул ключ в замке и молвил слово, прочтенное мной по губам как «Идем».

Эйт взялся за ручку у изголовья гроба. Из неосвещенной части комнаты нам навстречу выступила дама в черном. Она была высокая, бледная, импозантного вида; по изгибу носа и круглым ушам я догадался, что это леди Сверта, тетка Харфагера. Глаза у нее были покрасневшие и припухшие – ежели не от слез, то и не скажешь от чего.

Мы с Харфагером взялись каждый за ручку у подножия гроба. Дама же понесла вперед нас один из черных подсвечников. Так началась церемония. Подойдя к дверям, я заметил в углу еще два гроба: на крышках были выгравированы имена Харфагера и его тети. Потом мы спустились по широкой лестнице, ведущей на нижний этаж. Спустившись оттуда еще ниже по узким медным ступеням, мы подступили к металлическому порталу, где дама, поставив на пол подсвечник, покинула нас.

Внешней стеной крипты, куда мы снесли гроб, служила медная стена дома, наиболее близко подступавшая к водопаду; судя по всему, она сносила самые безжалостные удары бушующего потока. Тряска здесь была, бесспорно, сильна. Все огромное пространство, в несколько ярусов, было заставлено деревянными полками с уже сгнившими или гниющими на них гробами. Я с удивлением подметил, что пол был медным. Едва мы сюда ступили, как со всех сторон что-то суетливо зашуршало и заметалось: видать, крипта служила домом для полчищ крыс. Поскольку грызуны не сумели бы преодолеть шестнадцать футов меди, полагаясь на зубы, я предположил, что некая плодовитая крысиная пара нашла здесь еще в ходе строительства спасительное прибежище. Но даже эта догадка казалась дикой. Позже Харфагер поделился со мной подозрениями, что крысы по какой-то причине были заселены сюда изначально строителем дома.

Мы положили наш груз на каменную скамью в центре; после этого Эйт поспешил уйти. Харфагер несколько раз прошелся из конца в конец, разглядывая полки и их мрачный реквизит. «Неужто у него, – подумал я, – есть какие-то сомнения относительно их сохранности?» Сырость и разложение пронизывали все. Кусочек дерева, коего я коснулся, рассыпался в пыль под моим большим пальцем.

Харфагер проводил меня в отведенные мне здесь покои. Оставшись один, я еще долго мерил шагами комнату во власти смутного гнева. Но вскоре, утомившись, я провалился в тяжелую дрему, больше напоминавшую агонию.

В дальних покоях обители шума даже унылый день никогда не доминировал над нутряным мраком; но я мог регулировать свой подъем по часам, стоявшим в моей комнате, или по Харфагеру, все чаще звавшему меня составить ему компанию – и намеренному, очевидно, возобновить нашу прежнюю дружбу, невзирая на двенадцать лет пути порознь. Более того, сблизившись, мы стали вести себя куда менее учтиво и осторожно в отношении друг друга – даром что были людьми обыкновенно сдержанными, замкнутыми. Однажды, например, в нашей бесцельной спешке по проходам дома, исчезающим в тени и дальности перспективы, он написал, что мой шаг очень медленный. Я ответил, что это как раз такой шаг, что соответствен моему настроению. Харфагер тогда нацарапал на вощеной доске: «Ты как мокрая курица». Я, задетый его бестактностью, ответил:

– Знаешь, в мире полно других насестов – посуше да повыше!

В другой раз он был не менее груб со мной за то, что я попытался открыть ему тайну нечеловеческой остроты его слуха – и моего! Я тоже, к своему ужасу, со временем начал улавливать какие-то отголоски громко изреченных слов. Я утверждал, что причина – в воспалении слухового нерва. Не будь той каменной арки вокруг дома, рев океана и шумы вечной бури были бы достаточны для развития хронической болезни сами по себе. В случае с его слухом, отметил я, раздражение дошло до той степени, что возымел место феномен, называемый учеными паракузией Виллизия[56]. Харфагер нахмурился, и я стал пересказывать ему реальный случай с практически глухой женщиной, услышавшей в грохотавшем вагоне поезда, как булавка упала на пол. На это он отписался: «Средь всех невежд ученые кажутся мне людьми наиболее темными».

Харфагер приписывал плачевное состояние своего слуха царящей в доме темноте, но мне это объяснение казалось весьма надуманным. По его собственному признанию, сам он, его тетка и Эйт нередко испытывали здесь приступы сильнейшего головокружения. Я был поражен, так как сам незадолго до этого дважды просыпался от ощущения качки и тошноты, будучи уверен, что комната вместе со мной вращается справа налево. Когда это ощущение прошло, я рассудил – может, и поспешно, но на моей-то стороне были передовые теории медицины, – что оно вызвано сотрясением нервных окончаний в улитке внутреннего уха. Что до Харфагера – его вера в то, что дом и весь остров взаправду кружатся, обрела крайне пугающий масштаб, как помешательство или бесовская одержимость. Никогда, говорил он, ощущение головокружения не отсутствовало полностью – иной раз доводя до того, что ему казалось, будто он завис на краю пропасти и вот-вот рухнет вниз, разбившись.

Однажды, когда мы шли, его будто какой-то незримой силой швырнуло наземь, и там он целый час лежал, обливаясь по́том, слепо и безумно шаря взглядом по стенам. Помимо того, его постоянно мучило осознание звуков, столь своеобразных по своему характеру, что я не мог объяснить их ничем иным, как хроническим шумом повышенной громкости в ушах. Харфагер сказал мне, что сквозь грохот до него иногда доносилось пение какой-то птицы; и по одному только звуку он рассудил, что птица прилетела из очень дальних краев и была белой, как морская пена, но голову ее венчал лиловый хохолок. Порой он слышал многозвучный гул человеческих голосов; их далекая полифония через какое-то время дробилась на легион отдельных разговоров, звуков, слогов. Иной раз его заставал врасплох такой звук, будто вся посуда в замке разом разбилась; еще Харфагер говорил, что скорее видит, нежели слышит, работу титанического механизма в сердце острова, чьи монструозные яркие шестерни и приводят эту проклятую твердь в неустанное закольцованное движение. Эти впечатления, упорно мной принимаемые за сугубо внутренние симптомы болезни слуха, порой доставляли ему удовольствие – и Харфагер надолго застывал с воздетыми руками, вслушиваясь. Но другим разом они уже бесили его, доводя почти до исступления. Так вот почему он постоянно, едва ли не ежечасно, говорил мне одними губами: «Внемли!» Но я ошибался – и вскоре убедился в этом, натерпевшись попутно немалого страху.

Однажды, когда мы проходили мимо железной двери на самом нижнем этаже, Харфагер остановился и несколько минут стоял, прислушиваясь с насмешливостью и хитростью на лице. Вскоре вскрик «Внемли!» вырвался у него; затем он повернулся ко мне и написал на вощеной табличке: «Разве ты не слышал?» Я не слышал ничего, кроме монотонного рева стихии. Тогда он прокричал мне в самое ухо – слова до сих пор слышатся мне, как далекое эхо из сновидения:

– Тогда сейчас ты увидишь!

Харфагер поднял подсвечник повыше, достал из кармана ключ и отпер дверь.

Мы вошли в круглый зал с непомерно высоким, в сравнении с размерами помещения, куполом; пустой – если не считать прислоненной к стене стремянки. Пол покрывали плиты из мрамора, окаймлявшие бассейн, похожий на римский имплювий[57] – только круглый, как и сама комната. Бассейн тот был, очевидно, глубок и полон густой мутной жидкости. Меня поразило одно обстоятельство: когда свет упал на его гладь, я заметил, что она была совсем недавно чем-то потревожена. Это едва ли могло объясняться вибрацией дома: от середины бассейна к мраморным бортикам угрюмо расходились чернильные волны мути. Я взглянул на Харфагера с недоумением. Он знаком велел мне ждать и затем около часа прогуливался вокруг странного рукотворного водоема, заложив руки за спину. По истечении этого срока он вдруг замер. Стоя вместе у края, мы внимательно вглядывались в воду. И тут у меня на глазах крошечный шар – свинцовый, вернее всего, но окрашенный неким кроваво-красным химическим пигментом – упал откуда-то из-под купола и с плеском канул в бассейне. При погружении в воду он шипел, выбрасывая в воздух облачка пара.

– Во имя всего зловещего! – вскричал я. – Что это, Харфагер?

Мой друг покровительственным жестом велел мне ждать, передвинул лестницу ближе к бассейну и вручил мне подсвечник. Настигнувшее меня любопытство подтолкнуло меня вскарабкаться по стремянке и поднять свечи повыше, чтобы разглядеть то загадочное нечто, расположенное по центру купольного потолка. Это было какое-то устройство сродни сосуду, обращенному горлышком вниз; видимо, из этого-то горлышка и вылетел странный шар. Полустертая надпись алыми буквами тянулась по выпуклому медному боку сосуда:

ХАРФАГЕР-ХАУС: 1389–188…

Я спустился вниз быстрее, чем поднялся.

– Что все это значит? – спросил я, тяжело дыша.

«Ты видел надпись?»

– Конечно. В чем ее смысл?

«Сопоставив свидетельства Хьюго Гаскойна и Трунстера, я вычислил, что особняк построен около 1389 года».

– А вторая дата?

«После второй восьмерки идет еще одна цифра, почти уничтоженная коррозией».

– Но какая?

«Ее нельзя прочесть, но можно предположить. Так как 1889 год уже почти прошел, то это может быть лишь девятка».

– Пустые домыслы! – воскликнул я, раздраженный тем, к чему он клонит. – Как же ты представляешь себе расчет на момент строительства?

«Ты же знаешь формулу Архимеда? Зная диаметр земного шара, можно найти и его объем. Диаметр сферического сосуда над нами – четыре с половиной фута, а у каждого свинцового шарика – около трети дюйма. Если допустить, что в 1389 году вся сфера была наполнена шарами, нетрудно вычислить, что из четырех с лишним миллионов падавших каждый час шаров внутри осталось не так-то много. И действительно, в сосуде их не могло быть больше. Процесс никак не может продолжаться еще год. Следовательно, речь идет об указанной цифре 9: иного быть не может».

– Это пустые домыслы! – повторил я. – Преступное расточение мысли! При помощи какой такой отчаянной алгебры ты установил, что крайний срок твоего рода обязан подойти именно тогда, когда встанет этот механизм? А тот, кто его делал, – как он мог предугадать? В твоих догадках нет никакого смысла.

Стилус яростно заплясал над вощеной дощечкой, доскребая до самой подложки.

«Да если б я сам хоть что-то знал о том КАК! Но очевидно же: над нами – огромные песочные часы, считающие некий цикл! Цикл, длящийся пятьсот лет!»

– Все еще тянет на помешательство! Как тогда регулируется падение шаров? О друг мой, ты совсем плох: твой рассудок повредился в этой проклятой обители шума.

«Я не смог выяснить, каким образом шары замедляют свое падение. Наверное, есть какой-то внутренний механизм… вязкая среда, ну или пружина, чье действие, несомненно, основано на вибрации дома. Это вполне по силам средневековому механику, изобретателю часов. Очевидно, одним из способов задержки является узость отверстия прохождения шариков. Этот элемент, согласно известным законам статики, перестанет действовать, когда их останется не более трех; последние три упадут почти одномоментно».

– Во имя небес! – воскликнул я, не пытаясь более подбирать слова. – Твоя мать мертва, Харфагер! Не станешь же ты отрицать, что не осталось никого, кроме тебя самого и леди Сверты!

Презрительный взгляд – вот и все, чем он ответил мне на этот вопрос.

Однако сутки-другие спустя он поведал мне, что звук свинцовых шаров постоянно отравлял его слух, что жизнь его превратилась в напряженное, час за часом, ожидание их падения. Даже забываясь в кратком сне, он неизбежно просыпался при каждом их всплеске; в какой бы части особняка он ни находился, звук этот повсюду настигал его с неотступной и настойчивой громкостью, и каждое падение отзывалось приступом мучительной боли во внутреннем ухе. Поэтому я ужаснулся, когда Харфагер заявил, что звуки падения шаров стали для него теперь сутью жизни, настолько близкой и схожей со свойствами его души, что их прекращение могло даже сокрушить его рассудок. И он судорожно закрыл лицо руками, прислонившись к колонне. Когда приступ миновал, я спросил, не согласится ли он раз и навсегда отринуть наваждение дома и бежать вместе со мной. Он начертал таинственный ответ: «Тройственный узел нелегко разорвать». Я вздрогнул. Почему же тройственный? Он написал с горькой улыбкой: «Быть очарованным болью, тосковать о боли, обожать боль бестолково и отчаянно – это ли не греховное безумие! Ты видел лицо моей тетки – и взор твой был затуманен, если не подметил богохульное спокойствие; радость нечестивого терпения; оскал, сокрытый за ее улыбкой». Затем Харфагер «заговорил» о будущем: ему оно виделось бесконечной пыткой, вынуждало содрогаться всем телом, но порой тешило сердце безумной надеждой. Он полагал, что уровень шума вокруг может значительно усилиться. «И тогда, – заметил он, – разум будет разъят». В первый мой вечер в имении звук моих шагов причинял ему острую боль, а позднее – и громко сказанное слово. С чувствительностью такого рода роскошь пытки от всевозрастающего уровня шума, как я понял из слов друга, была неотвратимым искушением. Когда я заметил, что не в силах вообразить себе подобное усиление звука, не говоря уж о средствах, с помощью которых его можно достичь, Харфагер извлек из архивов дома некую летопись, передававшуюся из поколения в поколение. Там значилось, что бури, постоянно разорявшие уединенные просторы Рейбы, с промежутком в несколько лет порождали особо сильный ураган – абсолют буйства злой стихии. В такую пору ливни заливали остров по всей протяженности, реки выходили из берегов, а по периметру Рейбы и без того опасные водовороты превращались в непроницаемый для внешнего мира заслон водных смерчей. «Арку», где стояло имение Харфагеров, могло затопить так, что по всему первому этажу разливались реки. Мой друг уверял: это поистине чудо, что в течение восемнадцати лет на Рейбе не происходило ни одного такого грандиозного события.

– А что, – спросил я, – помимо падающих шаров и перспективы адского шума, является третьей нитью того помянутого тобой «тройственного узла»?

Ради ответа он проводил меня в круглый зал – по его словам, геометрический центр круглого особняка. Это был очень большой зал, такой большой, какого, кажется, я никогда не видел; такой просторный, что любой участок стены, освещаемый свечой, казался почти прямым. Практически все его пространство от пола до потолка занимала колонна из желтой меди. «Она, похоже, сплошная, эта колонна, – написал Харфагер. – Она восходит к куполу и продолжается выше, а нижний ее конец пронзает все этажи под нами, идет к медному полу склепа и, проходя его насквозь, погружается в скальное основание. Под каждым этажом от нее во все стороны расходятся радиальные стропила, поддерживающие полы. Если судить по такому описанию – на что эта конструкция походит?»

– Не знаю, – ответил я, отворачиваясь от него, – не дознавайся у меня ни о какой из твоих загадок, Харфагер: у меня кружится голова…

«И все-таки ответь мне. Подумай о странностях медного пола в крипте. Толщина его, как я выяснил, составляет порядка десяти футов. У меня есть все причины полагать, что его внешняя поверхность несколько возвышается над уровнем земли. Вспомни те цепи, что выходят из наружных стен и будто крепят весь дом к скале. Что думаешь?..»

– Думаю, – раздраженно бросил я, – что здесь могло и не быть злого умысла. Слишком уж ты торопишься с выводами! Любое жилище, даже прочно стоящее на земле, может быть разрушено сильной бурей – тем паче на такой земле, в таком месте! Может, архитектор как раз таки предусмотрел, что, если цепи порвутся, дом за счет проседания будет спасен?

«По крайней мере, у тебя нет недостатка в милосердии», – ответил мой друг. Затем мы вернулись к той книге, что читали вместе.

Харфагер еще не до конца утратил давнюю привычку к исследованиям, но больше не мог принудить себя к чтению. Он то отбрасывал, то снова брал в руки очередной толстый том, меряя шагами круг света, вычерчиваемый лампой. Бывало и так, что я, даже не слыша собственного голоса, читал ему вслух. По прихоти его настроения те немногие книги, что лежали в пределах его терпения, все имели в своем посыле нечто плутовское или хотя бы напыщенно-спекулятивное: «Жизнь великого скупердяя» Кеведо; или «Небесная система» Тихо Браге; прежде всего, «Сила и провидение Бога» Джорджа Хейквилла. Однако как-то раз, когда я читал, Харфагер прервал меня ни с того ни с сего тезисом: «Чего я не могу понять, так это того, что ты, ученый, должен верить, будто жизнь обрывается вместе с остановкой дыхания».

С этого момента тон нашего чтения изменился. Харфагер повел меня в библиотеку, расположенную в самой нижней части здания, и час за часом с торжеством обрушивал на меня труды, доказывающие продолжительность жизни после «смерти». Каково мое мнение, спросил он, о рассказе барона Верулама про покойника, еле слышно молившегося в гробу? Или о пульсирующем на прозекторском столе мозге мертвого каторжника? Когда я выказал свое недоверие, он, казалось, удивился и напомнил мне о том, как извиваются мертвые кобры, о долгом биении лягушачьего сердца после «смерти». «Она не умерла, но спит»[58], – процитировал он. Идеи Бэкона и Парацельса о том, что суть жизни заключена в духе или флюиде, была для Харфагера доказательством того, что такой флюид по самой своей природе не может подвергнуться внезапному уничтожению, в отличие от органов, пронизываемых его током. Когда я спросил его, какой же предел он установил для сохранения «жизни» в «мертвых», он ответил: когда разложение зашло так далеко, что нервы уже нельзя назвать нервами, когда голова отделена от тела на уровне горла и крысы прогрызли в мозгу дыры – да, только тогда Царица Ужаса воистину занимает трон. С неосмотрительностью, присущей мне до житья на Рейбе, я задал вопрос: не прозревает ли он остатки жизни в теле матери? Какое-то время мой друг простоял в задумчивости, а затем написал: «Даже если бы я не имел оснований полагать, что жизни меня и моей тетки хоть как-то зависят от полного прекращения ее существования, все равно следовало бы принять меры предосторожности и убедиться в постепенном разрушении ее тленной оболочки; посему я намерен быть в курсе того, как продвигается дело». Он объяснил, что кишащие в склепе грызуны со временем потрудятся и над его родительницей – но не смогут проникнуть к области горла, так сперва им придется прогрызть себе путь через три шнура, протянутые сквозь отверстия в трехдольной крышке гроба. Тем самым они заставят колокольчики звенеть – один за другим.

Зимнее солнцестояние прошло, начался новый год. Ночью я спал глубоким сном, когда в мою комнату вошел Харфагер и встряхнул меня. Его лицо выглядело ужасно в ярком свете свечи. За короткое время с ним произошла зримая перемена – вряд ли он был прежним. Он походил теперь на беднягу-араба, в чьи удивленные глаза в ночи заглянул Ифрит.

Он сообщил мне, что услышал странные прерывистые звуки, напряженно-скрипучие, словно подвешенные в воздушном пространстве на нитях, готовых вот-вот разорваться от натяжения. Затем он спросил, не соглашусь ли я, во имя милосердия, проводить его в крипту. Мы пошли; Харфагер в страхе дрожал и впервые отставал от меня. В крипте он украдкой осмотрел несколько гробов. Глаза его ввалились, лицо исказила обезьянья гримаса.

Я заметил старую толстую крысу, юркнувшую прочь от лишенного изножья гроба, содрогавшегося на каменном постаменте. Когда Харфагер проходил мимо одной из самых коротких полок, единственный гроб, лежавший там, вдруг рухнул с высоты и разлетелся на куски у его ног. Харфагер издал вопль загнанного зверя и без чувств рухнул мне на руки. Пришлось мне нести его обратно в покои наверху.

После он сидел, отвернувшись, в углу небольшой комнаты, трясущийся, согнувшийся под бременем лет. Более он не сопровождал привычным «Внемли!» падение свинцовых капель. На мои увещевания он отвечал лишь словами «Так скоро! Так скоро!». Всякий раз, заходя к Харфагеру, я заставал его в том же положении. Его мужество было сломлено, он дрожал от лихорадки. Не думаю, что в ту ночь он хоть на минуту забылся сном.

Во вторую ночь, когда я приблизился к Харфагеру, он внезапно вскочил с бешеным криком:

– Слышу, слышу – звон первых колокольцев!

И едва он прохрипел эти дикие слова, как и моего ныне болезненно чувствительного слуха достиг отдаленный глухой вой. Несомненно, в том далеком месте, откуда он исходил, звучал ужасающий пронзительный вопль. Заслышав этот звук, Харфагер зажал уши руками и помчал вперед, не видя дороги; я устремился за ним в черные глубины особняка. Мы оба мчали, покуда не очутились в круглой комнате, залитой красноватым отсветом канделябра. В дальнем конце алькова стояла кровать, а на полу близ нее лежала леди Сверта. Темно-седые пряди в беспорядке окутывали ее главу, как морские волны; всюду были разбросаны клочья волос, вырванных с корнем. На ее горле алели следы пальцев душителя. Мы подняли ее на кровать и, найдя в шкафу настойку, влили ей меж стиснутыми зубами. На отрешенном, бесчувственном лице леди я не счел признаков смерти – и, так как облик ее мне казался с самого начала отталкивающим, поспешил поручить ее заботам Харфагера.

При следующей встрече я заметил, что манеры моего друга претерпели изменения – и весьма неприятные притом. Он держался самодовольно и важно, как неумеха, назначенный на важную работу, знающий, что не сдюжит ее, – и все же бодрящий себя пустыми словами: «Ну, за дело! Время не ждет! Ухнем». Его атаксичная[59] походка вызывала у меня отвращение. Я осведомился о леди и происхождении следов на ее теле. Низко склонившись к Харфагеру, я расслышал глухой вкрадчивый ответ:

– Тайная попытка покушения на ее жизнь была свершена этим кощеем, Эйтом.

Его слова искренне удивили меня, но он, судя по всему, не разделял моего чувства. На мои неоднократные вопросы о причине пребывания в доме такого слуги и роде его службы он не мог дать внятного ответа. Эйт, по словам Харфагера, был взят в особняк во время его долгого отсутствия в годы юности. Он знал лишь, что Эйт отличался необычной физической силой. Откуда и зачем он явился, не ведала ни одна живая душа, помимо леди Сверты – боявшейся или, по крайней мере, постоянно отказывавшейся посвятить Харфагера в тайну слуги. Собственно говоря, добавил он, со дня его возвращения на Рейбу леди по каким-то причинам хранила молчание касательно семейных дел и ни разу не поступилась своим же негласным запретом.

Подверженный неприятной суетливости, мой друг собрал все семейные летописи и разложил их в хронологическом порядке. Он связал и пометил стопки документов, а потом, заручившись моей помощью, отвернул все портреты в доме лицами к стене. В ход этих его трудов то и дело вклинивались приступы головокружений – по пять раз на дню Харфагер падал, не в силах устоять на ногах. К его привычным жалобам добавилось сетование на то, что «кто-то в доме играет на флейте» и звук этот «неодолимо влечет» его. Когда он в поте лица корпел над сиюминутными мелочами, его руки дико тряслись, будто осока на ветру; он жевал губы, его глубоко запавшие глаза слезились. Теперь это был не молодой мужчина, а старик на грани слабоумия.

Но в один прекрасный день мой друг снова ожил и помолодел. Он вошел в мои покои, пробудив меня ото сна; я видел безумное ликование в его глазах, когда он страстно изрек:

– Вставай же! Буря началась! О, она великолепна!..

Да, я уже ощущал ее – в страстном омуте ночного кошмара, в томительной атмосфере комнаты. Буря разразилась; я видел ее в зловещих отсветах лампы на искаженном лице Харфагера.

Я посмотрел на часы: было девять утра, – и оживленно вскочил с кровати. Харфагер пошел прочь горделивой поступью юродивого древнего пророка. Я бросился вслед за ним. Тряска здания явственно усилилась; иногда дом на секунду замирал и будто прислушивался, затаив дыхание. То и дело мне мерещились едва различимые отзвуки каких-то далеких причитаний и воплей, подобных плачу иудеев в Раме, – но были ли они плодом моего воображения или завываниями бури, я не мог судить. Слышались мне и отчетливые звуки орга́на. Воздух дома полнился смутным предчувствием беды.

Ближе к полудню я увидел Харфагера, с лампой в руке торопившегося по коридору босиком. Поравнявшись со мной, он скользнул по мне взглядом, но едва ли признал и резво припустил мимо; однако потом – замер, вернулся и крикнул мне в ухо:

– Ну что, готов это ощутить?..

Он поманил меня за собой. Мы встали у оконца во внешней стене, закрытого железной створкой. Когда он отодвинул защелку, ставня мгновенно распахнулась и ударила по кладке; порыв ветра, завывая, рванулся через проем. По коридору прокатилась гибельная волна, срывая со стен картины, потроша серванты и шкафы. Харфагер не смог удержаться на ногах; я же, пригнувшись и кое-как сохранив равновесие, прополз на коленях к оконному проему. Я ожидал увидеть там, снаружи, море – но все мои чувства поглотила кружащаяся, взвихренная тьма, будто изливавшаяся из какого-то вселенского прорыва в ткани неба. Над Рейбой более не светило тусклое солнце; все исчезло, смерклось. Улучив подходящий миг, мы с поднявшимся на ноги Харфагером сумели захлопнуть створку.

– Идем!.. – Он снова зажег свечу и подозвал меня. – Проверим-ка, каково приходится покойникам в Судный день, в эпицентре гнева Божия! – И мы побежали, но едва дошли до середины лестницы, как меня встряхнуло ощущение какого-то сильного толчка, глухого удара: такой не могло вызвать ничего, кроме обрушения на пол крипты целого стеллажа гробов. Я обернулся к Харфагеру и краем глаза заметил, что он панически удирает сломя голову по своим следам, зажимая руками уши и широко разинув рот. Затем страх настиг и меня, вселил дрожь в сердце – и отозвался малодушной мыслью, что теперь мне остается только бросить товарища в беде и задуматься о собственном спасении. Но все же некое отважное сомнение заставило меня в последний раз броситься на его поиски. Я долго бродил по полуночному дому в поисках света и, наконец обнаружив лампу, продолжал искать; так прошло несколько часов – воздух сгустился, и царивший вокруг раздрай обрел катастрофические масштабы. Звуки, похожие на отдаленные крики – фантомные, как вопли проклятых душ, – вонзались мне в уши крючьями. Чем ближе был вечер, тем увереннее начал я распознавать в баритоне водного каскада, приблизившегося вплотную, нечто новое: надрыв; восторженный свист; угрозу расправой; осознанный гнев, слепой и не находящий выхода.

Около шести вечера я нашел-таки Харфагера. Он сидел в темноте, склонив голову и сложив руки на коленях. Лицо ему закрыл упавший чуб, из ушей текла кровь. Правый рукав его одеяния был разорван – как я предположил, еще во время повторной попытки справиться с окном. Расцарапанная рука безвольно свисала вдоль тела. Какое-то время я стоял и слушал его бессвязное бормотание. Он вдруг резко поднял голову с криком «Внемли!» – с властным настоянием повторил этот приказ несколько раз – и восторженно объявил:

– Слышу, слышу… звон второго колокольца.

И снова, лишь только проронил он эти слова, по всему дому пронесся приглушенный, но явственный вопль. Мгновенный приступ головокружения швырнул Харфагера на пол; я же, подхватив лампу, выбежал из комнаты, весь дрожащий, но охваченный решимостью. Вопль звучал еще недолго – не то наяву, не то лишь как эхо в ушах. Подбежав к покоям леди, я заметил в дальнем конце коридора распахнутую дверь оружейной комнаты; я бросился внутрь, схватил боевой топор и собирался уже прийти на помощь даме, когда Эйт, сверкая глазами, выскочил из дверей ее спальни. Подняв свое оружие, я с криком устремился к нему, готовясь поразить врага; однако я случайно выронил лампу – и не успел опомниться, как топор был выбит из моей руки, а самого меня отбросили назад. И все же света из комнаты оказалось достаточно, чтобы я разглядел: костистый мерзавец и сам забежал в оружейную, где я только что разжился секирой. Я тотчас налег на обшитую сталью дверь и запер ее на все запоры, надежно пленив Эйта. Потом я вошел в комнату леди. Она лежала, свесившись с кровати в алькове; склонившись над ней, я услышал громкий предсмертный хрип. Взгляд, брошенный на растерзанное горло, убедил меня, что ее последний час уже пробил. Я уложил ее на кровать, задернул траурно-черный, как нельзя более подходящий к ситуации драп и отвернулся от ужасного зрелища. На секретере поблизости я увидел записку – очевидно, для Харфагера: «Я намерена ослушаться и бежать. Не думай, что из страха, – ради самой перспективы Вызова. Ты готов присоединиться?» Я позаимствовал из канделябра свечу и покинул леди, оставив ее наедине с предсмертными муками.

Я прошел несколько шагов назад, когда меня застал врасплох странный звук – рокот, похожий на стук по барабану. Так как я слышал его довольно ясно и издалека, это означало, что в каждый удар вкладывали невероятную силу. Через две минуты звук донесся снова – и с тех пор через равные промежутки времени давал о себе знать, причиняя мне боль. Во мне постепенно росло убеждение, что Эйт снял два старых медных щита со стен оружейной и, держа их за ручки, колотил ими друг о друга, давая выход охватившему его безумию. Когда я вернулся к Харфагеру, он метался по комнате и повторял раз за разом бессмысленные по сути движения: то склонял голову, то встряхивал ей, как конь, то пытался зажать ладонями уши, лишь бы не слышать похоронного звона щита о щит.

– О, когда… когда… когда же? – сипло простонал он мне в ухо. – Дьявольский хрип застрял у нее в горле, никак не угаснет… Я вот-вот не выдержу и сам, говорю тебе, сам, собственной рукой!.. О боже…

С утра воспаление его слуховых окончаний – как, впрочем, и моих – похоже, только усилилось сообразно окружающему реву какофонии. Не выдержав в какой-то момент, мой бедный друг воздел руки со скрюченными пальцами над головой и рванулся в темноту.

И снова я искал его, и снова – тщетно… По мере того как шли часы и день клонился к зловещей полуночи, рев теперь уже удвоившегося водопада, мешаясь с мощью и величием восходящей в пик бури, стал слишком злонамеренным, чтобы его можно было терпеть по какой-либо причине. Разум вырвался из-под моей власти и пошел своим путем, ибо здесь, в очаге лихорадки, меня трясло и шатало.

Лишь ближе к полуночи я заметил слабый свет, шедший сквозь приоткрытую дверь одной из комнат внизу. Я вошел туда и обнаружил моего друга. Это был тот самый зал с хронометром и свинцовыми шарами. Харфагер полусидел на стремянке, раскачивался и, обхватив себя руками, глядел в мутный бассейн. Он не поднял головы, когда я приблизился. Его ладони, особенно правая, алели от свежей крови – но и на это он, казалось, не обращал никакого внимания. Так он и сидел с отвисшей челюстью, будто слабоумный, тяжко сопя. И пока я смотрел на него, он внезапно подскочил, хлопнул в ладоши и взревел:

– Слышу! Слышу!.. Звенят третьи колокольцы!..

Он бросился вон из комнаты, поэтому и не увидел – хотя, возможно, понял по звукам, – как на моих полных благоговейного ужаса глазах из жерла горнего сосуда в стоячие воды бассейна выскользнул сперва один шар… и за ним сразу же второй, третий – еще до того, как рассеялись странные эманации первого. Понимая, что срок вышел – и время этого дома тоже, я кинулся вслед за другом. Меня остановил треск, похожий на ружейную стрельбу, раздавшийся наверху, – и по внезапно пошедшему прямо под сводами дома ливню я понял, что особо сильный водяной смерч обрушился на обитель шума и прорвался сквозь самый верхний ее купол. В этот момент я увидел Харфагера, спешащего назад, зарывшись руками в мокрые волосы. Когда он пробегал мимо, я перехватил его за руку, крича:

– Спасайся! Быстрее, наружу! Скоро этот проклятый дом провалится в водоворот!..

Харфагер смерил меня пустым взглядом и скрылся. Я кинулся в зал с механизмом, захлопнул дверь. Здесь некоторое время я ждал, жалкий и дрожащий; но инстинкты подхлестывали меня, так что я двинулся дальше. Коридоры оказались затоплены водой, доходившей мне до пояса. Посланцы бури, яростно хлынувшие сквозь разрушенный купол, теперь буйствовали и распутничали по всему дому. Моя лампа вмиг погасла; я вздрогнул, изумленный наличием иного света: фантомного, угрюмого, синеватого, рассеянно фосфоресцирующего, – во всем доме. Я не понимал, откуда он берется, но, пока стоял на месте и гадал, мощный порыв ветра залетел в здание – и я услышал где-то поблизости звон лопающейся цепи. С отрывом в минуту мертвенной тишины мощные звенья, берегущие дом от натиска урагана, сдавались и размыкались – всюду, всюду, одно за другим…

А потом громоздкая обитель стронулась с места, дрожа, – и я задрожал вместе с ней, как жалкий червяк. Толчок – сдвиг – пауза, толчок – сдвиг – пауза; стонала от чудовищного напряжения центробежная ось, взрезая скалу подобно плугу. При каждом новом рывке я спотыкался и падал – но не поступался мыслью о спасении отсюда, в ярости сжимая кулаки.

– Нет, Господь всемогущий, нет! – твердил я. – Танцуя здесь, на балу смерча, с громами об руку, с бесовскими шумами в ушах – я не сдамся, не предам моего друга; мы оба спасемся! Мы выживем в сердце стихии, крещенные ее вековечной ненавистью! Во имя великого Каро, во имя меня и моих предков – мы спасемся… кто-нибудь да уцелеет!..

Воистину, шум и вода показались мне тогда страшнее пламени, и я задумался: вдруг ад не жарок, а стыл, как эти волны, хлещущие по ногам? Я пробирался по лестнице, шагая прямо по бурным потокам, чудом уворачиваясь от падающих тут и там обломков потолка и стен. В разлитой кругом мертвенной синеве мокрые гобелены полоскались на шквальном ветру; пол под ногами кренился, как палуба судна в шторм. Вся вода, что попала в здание, мчалась в каком-то одном направлении – и тоже по кругу. Вращение конструкции смяло и снесло самый крупный, выдающийся вперед портик здания в три страшных удара – и после этого ощутимо ускорилось. Быстро, еще быстрее, все быстрее – дом лихорадочно кружило, пока свирепая буря «счищала» с него выступающие части, превращала массивное строение в вихрь обломков. С трудом миновав наваленные куски стены, в открывшейся комнате увидел я моего товарища – и остолбенел. В снопе потустороннего синего света он вращался сам – в том же направлении, что и дом! Его волосы развевались, щеки дрожали, глаза запали в орбиты от ужаса, а язык вывалился наружу, как у подстреленной собаки. Я побежал прямо к нему, объятый скорбью и негодованием, но колонна голубого огня резко забрала вбок и унесла его от меня в самую гущу разрушения. Я потерял Харфагера в этой круговерти, но обнаружил, что стою на первом этаже – прямо напротив крыльца, через которое впервые ступил под своды проклятого за́мка. Дверь слетела с петель к моим ногам, буря обдала меня морозным дыханием. Водяной напор сильно хлестнул меня в спину, и я, пушечным ядром вылетев наружу, провалился в брызжущую ледяной шрапнелью бездну вод…

Река милосердно понесла меня прямо в море. Даже под водой слышал я ужасный треск – будто скорлупа самого мироздания трескалась по швам. Едва он стих, как поток прибил меня к густо облепленной водорослями базальтовой опоре полуразрушенного моста. Удар о каменную мель чуть не выбил из меня дух. С усилием подняв голову над водой, я сумел-таки подтянуться и выползти на замыленный деревянный настил, откуда дальше, барахтаясь на брюхе, двинулся прочь, через лужи и дождевые заслоны. Синеватый свет стелился у меня над головой – тот же, что сейчас пронизывал останки дома Харфагеров.

Обернувшись единственный раз, я увидел, что никакого дома, собственно, больше нет – а северное небо горит до самого зенита, как единый волнисто-изменчивый океан безумных огней. Это было северное сияние. Ежесекундно его трепещущий узор выстраивал все новые и новые колонны, пирамиды и обелиски: ярко-красные, лиловые и розовые. Колыхаясь как будто в такт буре, эти фигуры колдовским образом сложились в необъятную сверкающую орифламму[60], в мультиплицированный ад сияющих радуг – и именно к одной из них, верю, воспарил шлейф фантомно-синего свечения из вороха обломков, растаяв и затерявшись где-то там, в поднебесной выси. Потом над самым горизонтом горний сполох явил незыблемую северную корону, чистую регалию ослепительной яркости, райского блеска.

Блаженные слезы нахлынули на меня при виде этого величественного явления. Так вышло, что именно оно возвестило для меня конец ужаса, уход наваждения – будто чья-то могучая рука отдернула с глаз моих пелену заблуждений и неверия.

И тогда, скорбя о потере друга и рыдая на коленях от счастья собственного спасения, я воздел руки к небесам – в жесте благодарности за чудесный Рефидим[61] и дар избавления от всех искушений, скорбей и трагедий острова Рейба.

Перевод с английского Григория Шокина

Селесша

А он идет за нею – и не знает…[62]

Из дневника

Три дня назад! Клянусь небесами, кажется, что это целая вечность. Но я потрясен – а мой разум развратен. Недавно я впал в кратковременную кому, в точности напоминающую приступ petit mal[63]. «Гробницы, черви и эпитафии» – вот моя мечта. В моем возрасте, с моим телосложением – ходить, шатаясь, как пораженный человек! Но все это пройдет: я должен взять себя в руки. Но мой разум развратен. Три дня назад! Кажется, целая вечность! Я сидел на полу перед старой шкатулкой, полной писем. Попались письма Космо. Совсем я про них забыл! Увядшая бумага! Воистину, я уже не могу называть себя молодым человеком. Я сидел и читал вяло, восхищенный воспоминаниями. Ностальгия – малая смерть! Удушить, убить ее в себе я должен, иначе в гроб мне прямая дорога. Я снова несся по галерее гармоник менуэта, вновь кружился в вальсе, видел кругом себя помпезные канделябры, освещавшие разгар и буйство пирушки, перетекающей в свальный грех.

О, Космо, первейший из сибаритов, сын Приапа, махараджа греха! Во всех укромных нишах его римской виллы было поставлено по кушетке с высоким подъемом, каждая – при неотъемлемой скамеечке для ног, окруженная зеркалами в золотых обрамлениях. Чахотка изглодала Космо. Приходя за стол, он долго сидел и дрожал, не в силах согреться; поднять бокал вина к губам у него выходило с величайшим трудом! Его глаза были похожи на двух толстых светлячков, свернувшихся в клубок! Ореол парообразных эманаций фосфора будто окружал их! По нему было видно, как отчаянно бился он со Жнецом, – но вплоть до самого конца княжеская улыбка на его челе хранила незыблемость! В глазах потешной толпы он оставался до самого последнего вздоха неоспоримым ересиархом – верховным жрецом для Бельфегора и Моавитской Мерзости. Чуть согревшись, он не отказывался ни от танцев, ни от пирушек, ни от развлечений в спальне за закрытой дверью. Черна была его душа, черна как ночь – и никакого проблеска; черны были и покои его для приема дам, связанные тайным проходом со всеми остальными комнатами. Ступи сюда – и сразу окунешься в удушающий аромат бальзамических курений и ладана, в едва различимые голоса кимвалов и флейт. По всей этой огромной комнате стояли оттоманки из Марокко – добрая сотня… Впору подумать: именно здесь Люси Хилл зарезала распутного Какафого, решив, что боевой шрам на его спине – следы ногтей сладострастной Сорьяк! Именно здесь рано утром принцесса Аглая нашла бездыханное, задубевшее тело Космо – в ванне, залитой до краев ледяной водой…

«Бога ради, Мериме, – писал он мне, – подумай только: Селесша мертва! Селесша! Как же дитя луны могло уступить тлену? Селесша – и умерла; скорее уж радугу обглодают черви! Ну что ж, друг мой, посмеемся же вместе вот над какой мыслью: отправившись в ад, эта женщина задаст там жару! Ха-ха-ха! Весь Тофет[64] под ее дудку запляшет тарантеллу! Плачьте со мною – manat rara meas lасrima per genas[65]! Умелая, как Фаргелия; образованная, как Аспатия; в пурпуре, подобно Семирамиде, – она понимала сосуд человеческого тела, его тайные механизмы и наслаждения лучше всех из когда-либо живших мастериц Саламанки! Нет, нет, не могла Селесша умереть! Такая жизнь не подвержена смерти: попробуйте-ка в саван облачить огонь! Селесша, где же ты теперь? Неужто заживо вознесена в небеса и там превращена в созвездие, как близнецы-Диоскуры, братья Елены Прекрасной? Или, может, подалась в Индостан, с кортежем и в лаврах, воевать против императора Татарии? Как-то, помнится, я пожаловался ей на то, насколько Запад духовно и плотски пуст; она поцеловала меня в ответ и пообещала еще вернуться. Упоминала и о вас, Мериме, о ее «Покорителе», о «Мериме – сокрушителе женских сердец»; тем часом ветерок из оранжереи плясал средь янтарных витков ее локонов, вздымая их легкой волной над тем розовым румянцем, что вам, должно быть, так памятен. Упрятанная с ног до головы в одежды, она, друг мой, обладала небольшой изящной полнотой – как маргаритка, ярко отраженная в очах быка. Образы Мильтона, по ее словам, уж многие лета разжигали в ней интерес: «Бесплодные равнины Сериканы, где ходят парусами мандарины и налегке заводят свои лодки»[66]. Я и сабейский народ[67], уверяла она меня, ошибочно считали Пламя для всего сущего мерилом. Половина мирозданья для нее купалась в идеальном аристотелевом свете! В «Иерархии Небес» пера Ареопагита и в книге Фауста налицо цельность: горящий серафим, херувим, исполненный очей. В Селесше соединились они. Она вернется, вновь завоевав Восток во славу Диониса. Слышал я, что она ярко пылала в Дели; ее везли на колеснице, запряженной львами. Ежели так, слух о ее смерти ложен – да и источник его вызывает вопросы. Верую: подобно Одину, королю Артуру и прочим, Селесша вернется вновь.

В скором времени Космо лег в малахитовую ванну и уснул, укрывшись одеялом воды. Ко мне же, в Англию, доходили лишь отрывочные вести о Селесше: сперва она была жива, позднее мертва, затем предана огню в древнем Фадморе – ныне в пальмирской пустыне. Да и меня это не очень волновало, так как Селесша уже давно превратилась в привкус яблок Содома у меня во рту. До тех пор пока я не уселся подле шкатулки с письмами и не взялся перечитывать те из них, что писал мне Космо, она уже несколько лет не вспоминалась мне.

С недавних пор во мне утвердилась привычка проводить бо́льшую часть дня во сне, в то время как ночью я брожу вдоль и поперек города под седативным действием настойки, ставшей необходимой для моей жизни. Такое теневое существование не лишено своего очарования! Немногие, сдается мне, смогли бы долгий период подвергаться влиянию этих чар, не переживая элевации чувств, глубокого благоговейного трепета. Жизнь на краю ночи в самой сути своей – вечное торжество. Бледный свет луны озаряет торфяники сполохами; полночный час непрогляден, как нутро крипты. Ночь – царство не только лишь Гипноса, но еще и Танатоса, настоянное на горьких и обильных слезах Изиды. В три часа ночи, ежели где-то поблизости проезжает экипаж, звук копыт обретает величие громовых раскатов. Как-то часа в два, на углу, я приметил на паперти монаха: там он сидел, мертвый, зловеще оскалившись и подобрав под себя ноги. Одна рука покоилась у него на колене, другая же была закинута за голову – да так, что шишковатый окостенелый перст указывал ввысь на Бетельгейзе, альфа-звезду, с окровавленным мечом Ориона на плече. Тело монаха ужасно распухло от водянки. Во всем возвышенном есть, безусловно, доля гротеска! Буффон – он, воистину, тоже сын ночи.

На пустынной лондонской площади, как мне кажется, даже днем я слышал стальной, серебристо-звенящий звон маленьких башмачков. Было три часа тяжелого зимнего утра, на следующий день после того, как я заново открыл для себя Космо. Я стоял у перил, глядя на облака, словно плывущие под парусом луны, закутанной в плащи несчастья. Обернувшись, я увидел миниатюрную даму, очень роскошно одетую. Она направилась прямо ко мне. Голова ее была непокрыта; янтарный каскад волос небрежно удерживал на затылке богатый на драгоценные каменья узел. Изобилием щедрого декольте она живо напомнила мне Парвати, крутобедрую богиню любви из сладких фантазий браминов.

Она обратилась ко мне с вопросом:

– Ты чего здесь прозябаешь, дорогой мой?

Ее красота взволновала меня, а темнота ночи – покровитель утех. И я ответил ей:

– Я, как видишь, загораю под луной.

– Это не твои слова, – заметила она, фыркнув, – а цитата из «Цветов Сиона» старика Драммонда[68].

Оглядываясь назад, я не могу вспомнить, удивил ли меня этот ответ, хотя, конечно, он должен был меня удивить. И тогда я сказал:

– Я пуст душою, в самом деле. А ты откуда явилась?

– Можешь догадаться и сам.

– Твоя красота ослепительна. Наверное, ты спустилась с Млечного Пути.

– Ты далеко берешь, голубчик. Я всего лишь иду с благотворительного бала в Сохо.

– Вот как? Одна – пешком по морозу?

– Да, ведь я стара и ко всему отношусь философски. С Млечного Пути, говоришь? Ну, там-то я не была, но заверю тебя точно: никакой атмосферы на обратной стороне Луны нет, и все, кто считают иначе, – глупцы. А вот на Марсе обитала когда-то раса, чьи веки обладали той же прозрачностью, что у стекла. Их глаза были обозримы в ходе сна – и всякий их сон вычерчивал крошечный образ на просвечивающем сквозь веки зрачке. Не воображай, что я всего лишь заурядная шлюха! Согласиться на провожатого – признать себя дамой, а в Ничто это лишнее. Пусть младая Эос правит колесницей, запряженной четверкой коней; Артемида шляется в одиночестве! Не заслоняй мне остаток света, Диогена ради! Я следую домой.

– И далеко ли дом твой?

– Близ Пикадилли.

– Может, возьмем экипаж?

– Мне экипаж не требуется, благодарю. Расстояния для меня ничего не значат. Идем.

Мы отправились в путь. Моя спутница, не теряя времени, установила между нами расстояние, напомнив цитату из «Испанского курата» о том, что открытая местность – это среда, не располагающая к любви. Напомнила она мне и о талмудистах, считавших людские руки самыми священными частями тела, – так что и за ручку я ее подержать не смог. Шагала она быстро и уверенно, и я еле поспевал за ней порой. Ни одна кошка не прошмыгнула мимо нас по дороге. Наконец мы остановились у двери особняка на улице Сен-Джеймс. Дом был темным, слово «сдается» намалевали на окнах без занавесей. Моя спутница поднялась по ступенькам и пригласила меня следовать за ней. Закрыв за собой дверь, я оказался во тьме. Я услышал, как она восходит, – и вдруг меня осветили лучи света, обнаружившие широкие ступени мраморной лестницы. Их не покрывало ни ковра, ни отделки, только толстый слой пыли поверх камня без прикрас. Когда я начал подниматься, моя спутница спустилась обратно, подошла ко мне и шепнула:

– На самый верх, дорогой мой.

Побеждая меня в умении ловко подняться по ступеням, она быстро взмыла вверх. По мере того как мы приближались к вершине лестницы, у меня все меньше оставалось сомнений в том, что в этом доме, за исключением нас, никого не было. Везде царила пустота, наполненная лишь пылью и эхом. Но вот наверху истек свет из открытой двери – и я вошел в просторную овальную гостиную, расположенную где-то в сердце здания. Я был полностью ошеломлен неожиданным великолепием комнаты. По центру стоял стол, уставленный золотой посудой, фруктами и изысканными приборами; трио тяжелых канделябров давало яркий свет. Меня также поразил вид на столе нескольких предметов – особенно странным казался небольшой подсвечник из обычного олова со старой и кривой свечой. Гостиная внушала впечатление роскоши, сравнимой с величием Ассирии. Резная скамья из слоновой кости в дальнем конце сияла, точно солнце, благодаря изголовью из халцедона, служившему морем, где резвились стаи изумрудных ихтиокентавров – полурыб-полуконей. Драпировки цвета меди, перемежаясь зеркалами в яшмовых рамах, идеально дополняли огненные оттенки. Моя спутница устроилась на оттоманке, напоминающей солнце, и я наконец увидел ее полностью, вплоть до шафрановых шелковых туфель. Она кивнула мне на место напротив. Мне смешно было видеть простой деревянный стул посреди всей местной пышности: он выглядел грязным, жестким и убогим, и одна ножка у него, очевидно, была короче остальных.

Она указала на вино в бутылке из черного стекла и высокий бокал, но сама не подала и виду, что собирается разделить со мной это угощение. Моя спутница возлежала, опираясь на бедро и локоть – изящная и бесподобная, – устремив угрюмый взор куда-то ввысь. Я решил все-таки пригубить вина.

– Я вижу, ты устала, – сказал я.

– Ты, выходит, почти что слеп, – задумчиво ответила она, нехотя скосив на меня глаза.

– Сколь резко ты переменила настроение! Помрачнела, замкнулась…

– Видал ли ты когда-нибудь коридоры гробниц древней Скандинавии?

– …перескакиваешь с темы на тему.

– Никогда их не видел?

– Коридоры гробницы? Увы, нет.

– А они достойны того, чтобы там заплутать! Это округлые или протяженные покои из камня, прикрытые сверху величественными насыпными курганами. Из них наружу ведут коридоры из каменных плит. Вдоль стен покоев сидят мертвецы с опущенными на согнутые колени головами и в тишине водят свои разговоры.

– Выпей со мной вина и забудь про эти мысли о смерти.

– Какой же ты недалекий, – заявила она язвительно. – Подумай, как романтично там! Гробницы те, знаешь ли, относятся к эпохе неолита. Когда зубы один за другим выпадают из безгубых покойницких ртов, они усеивают им колени. Затем, когда проступает скелет, – они скатываются на каменный пол. Каждый зуб, что падает на пол, резко прерывает тишину.

– Потеха! Сущая потеха!

– О да. А плоть их, обращенная в слизь, медленно и последовательно – целыми веками – возвращается на круги своя, просачиваясь в самые далекие подземные недра сквозь скалы.

– Потеха, потеха! Что-то быстро вино твое действует на меня! Да уж, эти мертвецы – им без зубов, как и нам, поговорить не о чем!

– А вот примату достаточно и горловых звуков – подумай только.

Часы на городской ратуше пробили четыре. Беседа наша тянулась вяло, прерываемая долгими эпизодами молчания. Винный хмель обуял мой мозг. Я видел мою спутницу словно в тумане; образ ее то ширился и трепетал в воздухе, то снова сжимался, возвращаясь к исходному изяществу. Жажда амурных подвигов, впрочем, угасла во мне; верно говорят, что Дионис – враг Венеры!

– Известно ли тебе, – спросила она, – что обнаружил один маленький мальчик в этих датских кьекккенмедингах[69]? Сущий кошмар! Скелет громадной рыбы с человеческой…

– Думаю, ты очень несчастна.

– Молчи.

– Ты так заботлива…

– А ты, смотрю, необоримо глуп.

– Ты полна страданий.

– Ты неразумен, как ребенок. Страдания? Много ли ты о них знаешь, смерд.

– Думаешь, совсем не знаю? Но разве я не человек? Страдающий, любящий?

– Ты, в сущности, ничто – пока не пройдешь акт творения.

– Творения чего?

– Материи.

– Как выспренно! Материю нельзя ни сотворить, ни окончательно уничтожить.

– Неоспоримо, что ты представляешь из себя создание с недостаточно развитым умом. Теперь я это осознала. Материя, по сути, лишь иллюзия, призрак, создаваемый нашими чувствами. Многие мудрые авторы, начиная с Платона и заканчивая Фихте, намекали на это, хотя и не всегда явно. Творить – значит создавать впечатление реальности для других; уничтожать – просто стирать меловой рисунок мокрой тряпкой с доски.

– Может, ты и права… Но мне все равно. Никому такое не под силу.

– Никому? Ну, если взять за образец тебя, зачаток, то да – никому.

– Кто же превосходит меня?

– Всякий, чья сила воли равна силе притяжения звезды-гиганта.

– Клянусь небом, ну и смешная же ты девка! Кто обладает такой грандиозной волей?

– Их было трое, и все они стали основателями религий. Был и четвертый: сапожник из Геркуланума, одним-единственным волевым актом спровоцировавший извержение вулкана Везувия в семьдесят девятом году, в прямом противостоянии с притяжением Сириуса. Есть много больше славных деяний, чем ты когда-либо воспевал. И чем больше бесплотных духов, я уверена…

– Бога ради! Я понял: твое житие прискорбно и полно тоски. Бедняжка, да выпей же поскорее со мной… это хорошее вино, у тебя станет легко на душе от него. Тебе его сифиане[70] подарили? Держу пари, что да: по его вине образ твой трепещет и разрастается передо мной, словно алое зарево вечерней…

– Ты полон низменных порывов! А я-то полагала… нет, нам с тобой не по пути! Твои ничтожные мыслишки – они только на одно направлены!..

– Выпьем, дорогая, выпьем! Все невзгоды уйдут прочь…

– Какую, по-твоему, часть захороненного тела первой пожирают черви?

– Глаза! Глаза!

– Ты ужасно заблуждаешься… страшно далек от истины…

– Боже мой!

В пылу своих возражений она подалась вперед столь рьяно, что оказалась очень близко ко мне. Пышное платье из янтарного шелка с широкими рукавами заменило ее бальный туалет, хотя я не понял, когда это произошло. Я был озадачен, заметив ее новый наряд, когда она широко развела руки, уперев их в стол. Внезапный запах специй и цветов апельсинового дерева, смешанный с вонью трупа, давно созревшего для погребения, опалил мне ноздри; тут же будто холодные пальцы коснулись моего загривка.

– Ты самым жалким образом заблуждаешься! Отнюдь не глаза!

– Тогда что же, во имя небес?

Часы пробили пять.

– Тот мягкий струп слизистой плоти, что свисает с нёба над голосовой щелью. Для тех червей, что проползли в раззявленный рот покойнику, это – деликатес первейшей степени.

Ее ужасное возбуждение, и этот запах, и ее слова переполняли меня омерзением. Острое осознание собственных пустячности и скудоумия пришпилило меня к месту.

– Говоришь, я полна печалей? Я преисполнена скорби и в муках скрежещу зубами? Что ж, по уровню ума ты недалек от младенца. Ты используешь слова, не вникая в их значение, – твое сознание, как сказал бы Лейбниц[71], символично. Но если это и так…

– Это так! Ты права!

– …все равно знать так мало – оскорбительно.

– Я вижу, как ты корчишься в муках. Глаза твои бледны. Мне показались они карими. Нет, они отливают легкой голубизной фосфорических вспышек, мелькающих во мраке.

– Само по себе это ничего не доказывает.

– У тебя желтые глаза – даже белки, теперь я вижу, отливают этим безумным оттенком. Твой взгляд направлен куда-то в самоё себя. Зачем пытать собственную душу этим тяжелым, болезненным дозором? Почему говоришь об одних только могилах, гниении? Глаза твои, кажется мне, заволокла пелена бесконечных веков бдения, сокрытых таинств и тысячелетий боли.

– Боли! Что тебе ведомо о боли? Пустослов и глупец, о сути и происхождении боли ты ничего не знаешь!

– Но кто же знает, во имя небес?

– Я скажу тебе! Знают те вековечные и разумные твари, чье подсознание забито сверху донизу лишь одним – чувством невосполнимой утраты. Уколи их легонько булавкой – и ни Пеан, ни Эскулап, ни силы рая и ада не смогут оставленную рану полностью залечить. О вечной утрате первозданной целостности сознательное тело узнает из подсознания; боль – это его вздох над гробом. То же самое и со всякой болью: чем ее больше, тем масштабнее потеря. Самая большая потеря – это, конечно, потеря времени. Лишившись его, любой его крупицы, погружаешься в трансцендентализмы, в неизбывности утраты; но только потеряв его целиком…

– Боже, как же ты преувеличиваешь! Ха-ха! Сыпешь высокопарными банальностями, а сама-то тоскуешь о простом мужском…

– Ад там, где чистый, свободный дух подсознательно ощущает утрату времени; где он кипит и содрогается от зависти к миру живых, в вечной ненависти, в вечной ненависти к сынам жизни!

– Уймись, обуздай себя, прошу! Выпей уже, выпей! Ну хоть немного…

– Кидаться в силки – вот оно, горе! Направлять свой корабль к скале с маяком – вот где гибельный морок! Проснуться и со всей безнадежностью осознать, что ты пошел за нею – в самое логово смерти, в преддверие преисподней – как гость, но… ничего не знающий, – это жутко! А что было бы, если б ты знал! Выгляни в окно: скоро рассвет. Осмотри дома, слагающие этот город: он пуст по сути своей, клянусь тебе, но обитает в нем некая душа, что скитается по стародавним подмосткам своего дня, распаляет себе фантазию тысячей уловок, ужимок – и мимолетно тешится иллюзиями, воображая, будто она все еще жива, что жизнь не ушла навсегда, безвозвратно! Душа, расщепленная далекой памятью утраченного лета, истекшего мгновения света меж двух промежутков вечного мрака; вдребезги разбитая, говорю и кричу тебе, разбитая, Мериме-уничтожитель, как сердце хрупкой девушки…

Она вскочила на ноги и выпрямилась во весь рост между оттоманкой и столом. Разве же могла она, миниатюрная, вмиг оказаться такой высокой?

– Мериме! – возопил я. – Твои ядовитые губы произнесли мое имя! Опомнись, зачем меня так стращать?..

– Твое имя? Уж не думаешь ли ты, что я не знаю твоего имени, как и всего, с тобою связанного? Мериме! Не ты ли сидел вчера на полу, читая обо мне в письме Космо?

– Ах! – воскликнул я – и тут же с пересохших губ посыпались истерические смешки. – Ах-ха-ха-ха! Так это ты, Селесша! Память моя застыла и посерела, Селесша! Пощади меня, ибо я иду долиной смертной тени, увядший и старый! Погляди на мои волосы, Селесша, на эту несводимую седину! Погляди на меня, дрожащего, помраченного! Я давно уже не тот, кого знала ты по пышным оргиям у Космо! О, Селесша…

– Тебя заносит, смерд! – выпалила она с искаженным нечеловеческой злобой лицом. – Селесша умерла от холеры десять лет назад, в Антиохии. Я лично отерла пену с ее губ. Нос ее успел сильно сгнить еще до погребения; он так сильно ввалился в череп, что левый ее глаз…

– Нет, ты… ты – Селесша! – кричал я. – В голове моей воют голоса демонов, и клянусь святым Господом, Селесша, пусть от тебя и пахнет сейчас тленом и преисподней, я сожму тебя в объятиях – хоть живую, хоть проклятую…

Я мгновенно бросился к ней, и в тот самый миг по ушам моим резанул обвиняющий окрик: «Сумасшедший!» – словно десять тысяч змей разом прошипели это слово… В этот момент я окунулся в облако токсичных гнилостных испарений, будто провалился в могилу, а перед моими глазами промелькнула величественная, воздетая до самого небосклона, бесформенная колонна, нагроможденная из иссеченной, гниющей плоти… Но прежде чем руки смогли охватить пустоту, меня с силой, сравнимой с мощью титана Бегемота, бросило назад. Я отлетел к дальней стене комнаты – ударился головой – лишился чувств…

…Когда солнце уже заходило, уступая ночи, я лежал без сна и безучастно смотрел на грязную крышу над головой, и на грязное же кресло, и на жестяной подсвечник, и на бутылку, мною выпитую. Стол был маленький, запачканный, обыкновенный, без скатерти даже. Все здесь выглядело так, будто простояло много лет. В остальном комната пустовала, мираж роскоши испарился. Внезапное воспоминание охватило меня. Вскочив на ноги, я, спотыкаясь, побрел сквозь сумерки на улицу.

Перевод с английского Григория Шокина

Пальба по солнцу

Поведаю вам про один случай, коему был очевидцем. Верить мне или нет – дело ваше. Я уже стар, пишу с трудом. Дело было сорок лет назад, во дни работорговли, далеко на Юге.

В те годы в распоряжении у Чарльза К. Браунрига имелось двести сорок пять черных и пятнадцать сотен акров хлопковых полей. Он был дитя своего времени, но его почему-то совершенно по-особому ненавидели и боялись: другого такого страшного типа в южных штатах поди сыщи. Был он дюжий мужик с алой харей и ороговело-сухими, как клюв птицы, губами. Он всюду расхаживал с винтовкой через плечо, задумчиво теребя седую козлиную бородку. Его обширные угодья с рассеянными по ним амбарами и хибарами раскинулись близ Клифтонвилля, что в Южной Каролине. Плантаторский дом окнами взирал прямо на поля. Без суда и следствия и, кажется, ни за что, Браунриг пристрелил из своей винтовки минимум пяток негров – все это в округе знали, но обвинять в жестокости не спешили. Что-то в этом Чарльзе К. Браунриге было такое, что к нему даже власти особо не совались, – ну, скажем так, некая злая мощь.

И вот однажды, в разгар сезона пятьдесят девятого года, на пост, откуда хозяин следил за сбором урожая, взбежал марон и выпалил:

– Масса, масса, а Джесс и Брамс от нас деру дали!

Брамс был черным парнишкой лет двадцати, а Джесс – квартеронкой с фигуркой как у Венеры. Они оба, конечно же, принадлежали Браунригу с потрохами, но – вот незадача – друг дружке приглянулись с первой же встречи и вот теперь подались тайком в леса и долины в напрасной надежде отыскать свободу и счастье.

В то утро Браунриг ходил с панамой, надвинутой до самых глаз, и реакция на новости считывалась лишь по губам да подбородку. Так вот, из бороды он выдернул пару волосков, а сухие губы сложились в окаменело-жестокую ухмылку. Вообще, не все так радужно у него шло в последнее время: хлопок пару лет подряд давал скудные всходы, а тут еще и негры сбегают! Так что, едва марон доложился ему, захотелось хозяину отвести душу: взмахнул Браунриг рукоятью хлыста, и язвящая полоса воловьей кожи прошлась с грозным стрекотом по ногам марона. Работяга от лютой боли так и стал приплясывать на месте!

Браунриг был странный тип, очень уж отличался от большинства плантаторов. Иной на его месте, отбросив кнут в высокую траву и переступив через корчащегося раба, пошел бы собирать собак и лошадей в погоню за беглецами. Но Чарльз, напротив, никуда сейчас не спешил. Покопавшись в кармане жилета, он извлек на свет божий три мелких камешка черного цвета, выстроил их рядком на левой ладони и минуту-другую пристально на них глядел. То были колдовские амулеты обеа.

Широко расставив свои ноги-колонны в светлых льняных брюках, Браунриг плюнул на палец, окропил слюной все три камня и перемешал их в кулаке. Потом разжал ладонь, вернул оказавшийся средним камень в карман, зажав меж указательного и большого пальцев правой руки, а средним, безымянным и мизинцем – вдруг резко сшиб оставшиеся амулеты прочь с ладони. Те покатились с его руки в двух разных направлениях. Браунриг эти указания подметил – и подобрал свои бирюльки с земли.

Только тогда пришло время погони. Он поднял тревогу, и через десять минут две своры загонщиков помчались туда, куда указал им плантатор – вернее, куда самому плантатору указали камни. Меньше чем через час Джесс и Брамс были схвачены и брошены в подвал. Может, удача была не на их стороне, а может, амулеты обеа взаправду что-то подсказали Браунригу – об этом пусть другие судят. Я наверняка знать не могу, просто делюсь фактами.

Да, жаль мне этих бедняков, Брамса и Джесс – воистину, под горячую руку они в тот день угодили. Особо выделю «тот день» из череды других, ибо именно тогда Браунриг был зол, как целый выводок бесов. И вот почему. Может, знаете, во время уборки хлопка есть три особых дня – иногда их выпадает четыре, порой пять, но чаще все-таки три, – когда от солнца плантаторы требуют светить ярко и знойно, а тучи клянут на весь свет. Облака в эту пору грозят убытками, дождь – сущая напасть, бедствие. Свежесобранный хлопок-сырец в это время нуждается в зное: под ним он хорошо дозревает. Ну и, собственно, день поимки Брамса и Джесс после их неудачного побега был вторым из трех важнейших дней сезона. В ту пору солнце плохо справлялось со своими обязанностями – можно сказать, спало прямо на работе, – и Браунригу жутко хотелось поставить это ему на вид.

Казалось бы, где какой-то человечишка-плантатор – и где огромное светило в небе? Но весь Клифтонвилль на полном серьезе полагал, что между этими двумя есть особенная связь. Без шуток, в салунах, на бирже и в лавках заключались сотни пари: спорили, будет солнце светить как положено или нет, а если нет, повлияет ли на него Браунриг – и станет ли оно его слушать. Странная молва расползлась после того, как в прошлом году, во время того самого важного периода работ в полях, солнце после обеда зашло за облака. Тогда-то у уймы свидетелей на глазах Браунриг провернул поистине чудно́й номер. Встав аккурат в центре поля, он зарядил винтовку, снял ее с предохранителя, будто готовясь выстрелить в кого-то, – и, держа в левой руке свои тяжелые часы с серебряной крышкой, обратил лицо к небу. Трое негров, трудившихся поблизости, отчетливо слышали, как он произнес:

– У тебя есть пять минут!

Минута, вторая, третья – солнце и не думает показываться из-за тучи. Вот и четвертая минута пошла, а оно все там же, где было. Пятая… глядите-ка, вылезло, по всему голубому небу разбросало свои пламенные лучи!

Нельзя сказать, что в Клифтонвилле люд живет более суеверный, чем где-то еще. Будь на месте Браунрига любой другой, его быстренько записали бы в юродивые. Но почему-то его выходка никому не показалась идиотской. Просто все знали: что-то с этим плантатором не то, он и впрямь отличается от просто жестокого человека в худшую сторону. Все знали, что он, бывало, перемазывался сажей и в таком виде участвовал в ритуалах и полуночных оргиях культа обеа в лесной чаще; более того – он намеренно поощрял этот культ на своих землях. А еще на крыше своего имения он выстроил что-то вроде беседки с купольной крышей, где ночами горели свечи. Никто не знал, что там вытворяет Браунриг: может, в астрономии практикуется, а может, призывает из глубин ада всякую безвестную нечисть.

Именно поэтому, как уже было сказано, в Клифтонвилле в тот день люди сделали не одну ставку – весь городок так и бурлил. Когда приблизительно в два часа дня солнце все же решило зайти за облака – и задержаться там надолго, бросив наземь теневой полог, – на всех дорогах и тропах неподалеку от полей Браунрига повадились кучковаться зеваки. Кто по двое-трое, а кто и по пять-семь человек. Как бы невзначай эти стихийно сложившиеся группки подбирались все ближе, дабы не упустить зрелище.

Браунриг тем временем корпел над беглецами в подвале. Он связал их вместе очень прочной бечевой, чьи шершавые узлы безжалостно впивались в кожу, и уложил обоих на земляной пол, заведя им руки за головы. У его ног выжидали своего часа два ведра, полных недавно вскипяченной воды; пузыри все еще гуляли поверху. В руке изверг держал свою верную винтовку.

– Эх вы, юные ниггеры! – только и сказал он перед тем, как в три захода вылить на них содержимое одного из ведер. Связанные и ошпаренные, они стали кататься по полу и дергаться в агонии. Отшвырнув пустое ведро, Браунриг достал из кармана жилетки один из своих зачарованных камней, плюнул на него – и бросил в ведро полное, громко произнеся:

– Меняю жизни этих двух молодых ниггеров на богатый урожай. Как вода остынет – пусть они оба умрут, о Баам, пусть оба, Баам, сдохнут.

После этого Браунриг вскинул винтовку и прицелился. Убивать он вовсе не собирался: некая справедливость на плантациях все же поддерживалась; его и так частенько упрекали в напрасном кровопролитии. Но он был меткий стрелок, зоркий глаз: даже в подвальной темноте ему не составляло труда различить цель. Нет, убивать он их не хотел – всего лишь продырявить в паре мягких мест, чтобы в ад эти двое отступников отправились с отголоском боли и осознанием, за что им ее причинили.

Сначала он влепил пулю в плечо Брамса, затем – в ногу Джесс. Третий выстрел угодил неясно куда, и при нем винтовка «угостила» стрелка столь щедрой отдачей в плечо, что даже дюжий Браунриг пошатнулся и поморщился, явно подобного не ожидая.

– Что за дела, старуха? – пробормотал он, осматривая оружие. Покосившись на ведро с камнем на дне, он накинул ремень винтовки на плечо и поднялся по лестнице из подвала. Полоса света легла на его диковатую, перекошенную от ярости рожу.

Первое, что Браунриг увидел, – солнце, светящее далеко не так, как ему надо.

Он тут же пробежался по тропе на плантацию, окинул ее мрачным взором и попутно заметил собравшийся клифтонвилльский люд: бесстрашные – на дорожках, в открытую, а те, что побоязливее, – в кустах. Впрочем, зеваки его не интересовали. Повсюду трудились надсмотрщики и негры – повсюду, но в тени, ибо солнце спряталось за облака. Из-за него Браунриг каждую минуту не досчитывался семидесяти пяти долларов!

Все взгляды сошлись на плантаторе. Кругом гулял шепоток. Браунригу, похоже, вся эта публика нисколько не досаждала. В резком порыве он нырнул левой рукой в карман своей плантаторской жилетки. Толпа восприняла это как сигнал: топча тропинки, а кто и напрямик через поля, они сократили расстояние до Браунрига, оставив его, однако, все еще довольно-таки почтительным.

Браунриг подошел к первому камню поблизости, положил на него свои часы, отцепив от цепочки, – циферблатом вверх. Уперев приклад винтовки в плечо, с гримасой дикой злобы на лице он прицелился… в солнце – и произнес при этом:

– Три! Даю тебе три минуты!

Услышав его слова, зевака, находившийся ближе всех, показал остальным за спиной три пальца. Тут же сотни глаз уставились на сотни часов. Прошла минута. В округе воцарилась такая тишина, что был слышен шепот ветерка в хлопковых зарослях. Все присутствовавшие улавливали глухие удары сердца у себя в груди.

Вторая минута пошла… Солнце и не думало, похоже, показываться из-за облаков. Но и Браунриг упорно держал его на прицеле, каждые пять-шесть секунд сверяясь с часами. Зеваки, бледные от волнения, ждали – и вскоре по их рядам прошло удивленное волнение. Облака покатились по небу прочь – и дневное светило, точно король сквозь праздную толпу, явило себя миру, триумфально сияя! Жара опустилась на поля ощутимым пологом. Крики восторга прокатились по тропинкам, когда Браунриг довольно тряхнул головой – будто бы заявляя бессловесно: «Хорошее солнце, так себя и веди впредь». До конца отведенных им трех минут оставалось еще пятнадцать секунд.

Следующие пять минут зеваки оживленно переговаривались. Платили выигрыши по ставкам, со всех сторон сыпались резкие словечки, вдалеке кто-то уже поворачивал назад к Клифтонвиллю. Вполне можно было ожидать, что в салунах в тот день будет весело: из рук в руки переходили весьма неплохие суммы.

Браунриг убрал часы в карман и о чем-то заговорил с подошедшим надсмотрщиком. Не прерывая диалога, он взмахнул рукой, и хлыст из воловьей кожи огрел по голым ногам раба, на свою беду прохлаждавшегося поблизости.

Уже было тянувшиеся в город зеваки вдруг вмиг остановились и, громко гомоня, ринулись обратно: упрямое солнце, как только на него перестали смотреть, нырнуло назад за облако, погрузив мир в полный напряженного ожидания сумрак!

Этот новый поворот событий только усилил азарт тех, кто любил поспорить, но никто еще не успел сделать ставки, потому что Браунриг не дал зрителям и минуты отдыха. Он с яростью вытащил часы из кармана, швырнул их на камень, взмахнул винтовкой в воздухе, целясь. Преданный зритель, все еще находившийся поблизости, поднял вверх два пальца за спиной Браунрига, демонстрируя их толпе.

– Две! Даю тебе две минуты! – выкрикнул в небо плантатор.

И опять сотни часов взметнулись к сотне глаз. Первая минута мучительно протянулась в молчании. В это время израненный негр Брамс полз по земляному полу темницы, таща за собой свою бедолагу-подругу. Он услышал проклятие, изреченное Браунригом, увидел, как волшебный камень упал в кипящую воду. Одним выпадом он перевернул то ведро и сжал камень в кулаке – так он рассказывал людям позже. Независимо от того, сколь правдивыми были его слова, факт оставался фактом: Браунриг стоял, прицеливаясь из винтовки в солнце, ибо ничего не менялось, не подстраивалось под его волю. Вот прошла минута, а светило продолжало прятаться – видимо, решило показать характер. Полторы минуты… никто не осмеливался даже вздохнуть, а благоговейный страх трепетал в сердцах. Воздух застыл – будто и ветер, затаив дыхание, следил за этим противостоянием: человек против стихии!.. И наконец до всех зевак с ужасом дошло, что две минуты истекли, а небо не прояснилось.

Тогда Браунриг прищурился и выстрелил в размытый тусклый диск, укрытый тучей.

Выстрелил… и исчез. Натурально испарился, чего никто, конечно же, не ждал. Тот роковой святотатственный выстрел не просто обернулся против него – нет, такими словами суть произошедшего не передать: плантатор просто растворился в воздухе – вместе с часами и оружием. От него не осталось и следа. Люди в Клифтонвилле потом судачили, что так солнце отомстило ему, сосредоточив силу своего небесного гнева на Браунриге и полностью его уничтожив.

Конечно, это преувеличение – но весьма скромное по сути. Что-то, говорят, все же было потом найдено – но на диво мало. Не судите строго: так ведь оно и случилось, а я тут просто излагаю факты.

Перевод с английского Григория Шокина

Место страданий

Хотя мое повествование касается того, как преподобный Томас Подд узрел средоточие зла, темой его является скорее зло, что обретается на небесах, ибо я полагаю, что Британская Колумбия подобна небесам или тому, каким я мечтал бы увидеть свой рай – если вознесусь столь высоко: сплошная громада гор с зерцалами озер, потоками вод и густыми лесами, прорезанная ревущей Роной.

Случилось это в Смолл-Форкс, куда я приехал, думая пробыть две недели, – а остался на пять лет. Поистине невероятно, как за недолгое время изменился и разросся городок: ведь поначалу Смолл-Форкс был центром снабжения всего-навсего трех шахтерских поселков, и даже четверть тех двух миллионов тонн руды, что добываются здесь в наши дни, показалась бы тогда непредставимой.

Рудную жилу Скэтчерин, расположенную в трех милях от озера, обслуживала одна медеплавильная печь. Но на пятьдесят миль в округе не было ни одной серебряно-свинцовой шахты, ни одной пивоварни, ни единой машинной мастерской или кирпичного завода. Никто в ту пору еще не считал водопад Харпер-Фоллз источником энергии.

Именно с Харпер-Фоллз связана гибель пастора Томаса Подда, главная тема рассказа; и только мне известны ее обстоятельства и причины.

Если не ошибаюсь, впервые я увидел Подда в первую неделю моего пребывания в Смолл-Форкс – однажды вечером на набережной (вы знаете, вероятно, что Смолл-Форкс тянется вдоль побережья одного из заливов озера Сакунэй, у подножья гор, окруженных лесными чащами, – и взаправду, по моему мнению, подобен райскому уголку).

Тем вечером Подд прогуливался вместе с другим священником по набережной, и впечатление, что произвела на меня его персона, выразилось в усмешке: слишком уж непривычным было тогда для меня зрелище чернокожих в сутанах и белых колоратках[72]. По правде говоря, Подд был скорее коричневым, чем черным, – худой низкорослый человечек лет пятидесяти, с выступающими скулами, ввалившимися щеками, скудными пучками бородки, уверенной осанкой и лбом подлинного интеллектуала; однако взор его просверлил меня с выражением диковатым и рассеянным.

Он занимал важное положение в Смолл-Форкс, где колония примерно из сорока цветных трудилась на лесопилке. Подд читал им проповеди в скособоченной церквушке на углу Шелуховой улицы.

Он вел молитвенные собрания вечерами, в начале недели; и в один из понедельников, когда миновало около месяца моего проживания в Смолл-Форкс, я забрел на его проповедь, возвращаясь с прогулки. Я услышал молитву – вернее, требовательный призыв к этим темнокожим, стучавшим по скамьям и раздраженно раскачивавшим их перед кафедрой.

По окончании собрания я вышел и ощутил легкое прикосновение к спине. Оказалось, что преподобный джентльмен, завидев незнакомца, бросился вслед. Он величаво соединил руки и затем с улыбкой осведомился, не намерен ли я присоединиться к ним. Мысль эта была далека от меня; я сказал, что мне было любопытно, и оставил преподобного.

Вскоре после того он зашел ко мне и дважды в течение трех месяцев пил со мной чай – видимо, с надеждой обратить меня в свою веру. В обращении он не преуспел, но зато весьма меня заинтриговал.

Подд был человеком науки до самых кончиков пальцев; я обнаружил, что он пылает врожденной страстью к природе; и я выяснил – не могу припомнить, у него самого или у других, – что у Подда была манера время от времени покидать человеческое общество, теряясь на несколько дней в лабиринте гор, вздымающих к луне область озера Сакунэй.

Никакой груз дел, никакие доводы или заботы не могли удержать Подда дома, в уюте Смолл-Форкс, когда его соблазнял зов дикой природы. Эта характерная причуда преподобного была давно известна в городке, где к ней относились со смирением и снисходительностью. Он родился милях в сорока от Смолл-Форкс; мне показалось, что он знает леса и горы Британской Колумбии так же хорошо, как фермер – свой двухакровый лужок.

Итак, спустя недели две после его второго визита меня достигла внезапная весть о том, что в голове у преподобного Томаса Подда что-то помутилось. Да и могло ли обойти меня это известие, если слухи о пасторе вызывали насмешки по всей округе далеко за пределами Смолл-Форкс?

Поговаривали, что как-то субботним вечером преподобный вернулся домой из очередного долгого странствия, наполненного праздным общением с природой. Утром в воскресенье он пришел в молитвенный дом возмутительно поздно и нетвердым шагом, точно помешанный лунатик, взошел на кафедру, – без сутаны! – без колоратки! – со сползшими подтяжками! – а затем, водрузив локти на лежавшую там же Библию, пристально и с издевкой взглянул на свою малочисленную черную паству и принялся глумиться и насмехаться над нею.

Он открыто назвал прихожан толпой обезьян, шайкой черномазых лепечущих младенцев; сказал, что стыдится их всем сердцем, ибо они так невежественны и затеряны во мраке; и все, что содержится в их неотесанных башках, – пустота; никто из них, кроме него, Подда, не разумеет ничего; он единственный средь людей познал то, что знает, и узрел то, что видел…

Что ж, его глубоко уважали за интеллект, красноречие и несомненную искренность в христианском служении, и потому община, похоже, восприняла это непристойное выступление с большой терпимостью. Возможно, прихожане надеялись, что это было лишь помрачение ума, каковое скоро пройдет; но, когда преподобный сразу после указанного события снова отправился в горы, исчезнув на несколько недель – никто не ведал, где он скитался, – это было уже чересчур. Поэтому, вернувшись наконец в город, он узнал, что место его занял другой темнокожий священник.

С той минуты социальное падение Подда стало неудержимым. Он довел себя до бедности и ходил в лохмотьях. Жена и две дочери отрясли прах со своих ног и покинули Смолл-Форкс – предпочитая самостоятельно где-нибудь искать средства к существованию, насколько я понимаю. Но Подд остался или, во всяком случае, часто попадался на глаза в Смолл-Форкс, когда снисходил до городка, спускаясь сюда после горних блужданий.

Мне довелось видеть его пьяным на набережной; подтяжки Подда свисали до колен, шляпа совершенно истрепалась – хотя я уверен, что он так и не сделался пропойцей. Как бы то ни было, тонкий слой внешнего лоска стерся с него, будто едва намеченный рисунок, и преподобный всецело погрузился в дикое состояние. Чем он жил, я не знаю.

Однажды днем я встретил его возле новой судостроительной верфи, которую «Канадская тихоокеанская железная дорога» возвела в полумиле от Смолл-Форкс. Подд сидел на куче сосновых бревен, сложенных на обочине дороги. Его голая грудь и нога виднелись в прорехах одежды, глаза пожирали небо, где замерла дневная луна. Но, завидев меня, он блеснул великолепными зубами, беспечно вскричав на французском: «Ah, monsieur, ça va bien?»[73] – на французском, поскольку неграм свойственна известная фривольность речи, выражающаяся подобным образом.

Я прервал его болтовню, спросив:

– Подд, что это было, в конце концов, – ваше внезапное низвержение от святости к порочности?

– О, наконец-то вы спрашиваете о чем-то дельном! – беззаботно бросил он, подмигнув мне. Я заметил, что он прискорбно отощал; кожа приобрела шафрановый оттенок, скулы, казалось, вот-вот обнажатся, а в глазах горел огонь, присущий человеку, переживающему длительную экзальтацию. Желая по мере сил помочь ему, я сказал:

– Должно быть, что-то случилось внутри или вовне; вам лучше обо всем поведать мне, и тогда я смогу что-нибудь для вас сделать.

Он тотчас же раздраженно заметил:

– О, вы мыслите так же, как дурная толпа глупых детишек, заблудших во тьме!

– Вот как, – отвечал я, – но, если вы так мудры, почему бы вам не раскрыть свою тайну, дабы мы также обрели мудрость?

– Скажу вам откровенно, – его голова дергалась вверх и вниз, губы сжались, – сомневаюсь, что кто-либо может выдержать это зрелище; да тут у любого смельчака волосы поседеют!

– Какое зрелище? – спросил я.

– Зрелище ада! – вздохнул он, чуть воздев руки.

Помолчав с минуту, я сказал:

– Ну, это ерунда, Подд.

– Конечно, сэр, наверняка так и есть, раз вы так говорите, – тихо проговорил он грустным голосом. – Разумеется, именно это говорили Галилею, когда он утверждал, что земной шар движется.

Старательно придав лицу серьезное выражение, я посмотрел на него и спросил:

– Так вы видели ад, Подд?

– Возможно, – ответил он и добавил: – Как и вы, кстати. Вы могли лицезреть его с того момента, как вышли на прогулку, но не поняли того.

– Ну что ж, тогда ад не столь уж страшен, не так ли, – заметил я, – если можно увидеть его и не распознать. Но ад прямо у нас, в Смолл-Форкс? Я только что оттуда.

При этих словах Подд поднял голову и с довольно едким смешком промолвил:

– Да, как прекрасно, когда невежда подшучивает над теми, кто обладает знанием! И чем глупее этот судья, тем лучше! Так оно обычно и бывает.

Кровь вдруг прилила к лицу преподобного, и он вперил взор в небеса.

– Видите вы там этот мир?

– Луну? – переспросил я, тоже посмотрев в небо.

– Души в месте том обитают в боли, – пробормотал он; подбородок его внезапно опустился на грудь.

– Так на Луне есть люди, Подд? – спросил я. – Вам известно, конечно, что там нет воздуха? Или вы имеете в виду, что Луна и есть ад?

Он взглянул вверх, улыбнувшись:

– Боже мой, да вы готовы дорого заплатить, чтобы узнать, уж я-то понял это с самого начала. Раз уж это вы, сделаю вам деловое предложение. Вы будете давать мне три доллара в неделю, покуда я жив, а перед смертью я расскажу вам, что и как я узнал; научу вас всем хитростям. Или напишу письмо и запечатаю его в конверт – оно придет после моей смерти.

– Надо же, – сказал я, – какая жалость, что я не могу себе такое позволить.

– Вполне можете, – был его ответ, – но истина в том, что вы не верите ни единому моему слову: вы полагаете, что я сумасшедший. Да, это так, отчасти! Ей-богу, что верно, то верно!

Подд вздохнул и замолчал, рассеянно глядя на Луну и явно забыв о моем присутствии, но вскорости продолжил:

– Предложу вам все-таки рискнуть. Платить вам недолго придется: вижу, у меня началась чахотка – проклятье нашего цветного народа. Только вчера горлом шла кровь. И кроме того, вы сможете оказать ближнему благодеяние, ибо я очень голоден – по своей же вине; но после того, что видел, я не мог продолжать прежнее пустословие перед теми несчастными глупцами. Если не хотите давать мне три доллара в неделю, дайте один.

Что поделать, я согласился – конечно не ожидая услышать какую-нибудь «тайну». Но я видел, что этот человек, будучи не от мира сего, не мог заработать себе на хлеб. Я считал его в той или иной степени безумным – и по-прежнему считаю так; однако теперь я убежден, что он далеко не настолько повредился в уме, как мне представлялось поначалу. Таким образом, я обещал, что он сможет еженедельно получать один доллар в моем банке, пока сам я буду оставаться в Смолл-Форкс.

Иногда Подд брал свой доллар, но часто этого не делал, хотя был предупрежден о том, что накопившиеся долги выплачиваться не будут и ему следует являться в банк каждую неделю. Так продолжалось свыше четырех лет. За этот срок он еще сильнее отощал, ко всему в довесок окончательно одичав.

Тем временем насмешки над Поддом в Смолл-Форкс и округе Сакунэй прекратились: шутки давно изжили себя. Опустившийся нищий стал частью пейзажа, подобно конной полиции или лесопильной фабрике, – зрелище слишком привычное глазу, чтобы вызывать какие-либо чувства.

Но на исходе этих четырех лет Смолл-Форкс единым строем восстал против Подда.

Произошло вот что: округ Сакунэй как раз отправил ежегодную партию из примерно четырехсот миллионов футов древесины в провинции канадских прерий; тамошнее число добывающих и плавильных компаний увеличилось до четырех, сплошь крупные концерны, работавшие с тремя-четырьмя тысячами тонн руды в день. Учитывая такое положение дел, все население округа дружно подхватило клич: «Электричество! Электричество!»

Вслед за тем в Смолл-Форкс появился главный минералог провинции с внушительным лбом и ответственным видом; его отчет правительству Британской Колумбии гласил, что водопад Харпер-Фоллз способен дать мощность в 97 000 лошадиных сил; это вызвало в округе большой интерес. И наконец городской совет Смолл-Форкс принял решение о создании муниципальной электростанции на Харпер-Фоллз.

Один только Подд возражал!

Он считал – как я узнал впоследствии, – что Харпер-Фоллз принадлежит лично ему; и он не хотел, чтобы люди изгадили водопад или появились где-либо поблизости от него.

Тем не менее он ничего не желал объяснять. Были начаты работы – пока что в виде сбора строительного материала. Первый намек на протест возник однажды в полночь, в начале мая – эту ночь я никогда не забуду, – когда все муниципальные запасы сгорели дотла.

Величественные языки пламени были отлично видны в Смолл-Форкс с расстояния пяти миль, и я наблюдал представление, находясь в гуще огромной толпы горожан. Пришли к заключению, что неизвестный преднамеренно совершил поджог, так как иных объяснений не нашлось. Оставалось загадкой, кто именно сделал это, поскольку не было и подозреваемых. И, подобно пауку, чья сеть неожиданно разорвалась, муниципальные власти снова начали собирать материалы для строительства электростанции.

Затем, в конце июля, произошел еще один пожар. Но на сей раз на складе находились бдительные ночные сторожа, и один из них показал под присягой, что, судя по всему, видел Подда в подозрительной близости к месту бедствия. Город был крайне возмущен этаким обстоятельством, ибо все ожидали от электростанции множества благ.

Подд был пойман и допрошен. Он не стал безоговорочно отрицать обвинение.

– Возможно, это был я, – был его ответ, – ну так и что с того?

Слова Подда доказали мне, что он был невиновен; я считал, что его ответ был продиктован тщеславием либо безумием. Власти, должно быть, рассудили так же, и Подд был отпущен, как безобидный дурень.

В городе тем не менее освобождение Подда вызвало взрыв негодования; три дня спустя я увидел его посреди толпы, откуда, не приди я на помощь, он едва бы вырвался живым, ведь теперь он представлял собой лишь мешок костей с двумя горящими глазами. На самом деле вмешательство потребовало от меня немалой решительности, поскольку там были полицейский из Северо-Западного управления, хладнокровно поощрявший нападки на бедного изгоя, агент по продаже недвижимости, провонявший скипидаром менеджер лесопилки и прочие граждане, чьи интересы были задеты. И все же я прокричал краткую речь, поручившись, что Подд невиновен; вероятно, реноме уроженца Британии помогло мне вырвать его, задыхающегося, из их хватки.

Когда Подд обнаружил, что мы оказались вдвоем на дороге за пределами города, он внезапно рухнул на колени и, обняв мои ноги, принялся рыдать, обращаясь ко мне в приступе благодарности:

– Вы спасли меня – вы, чужак. Господь вознаградит вас: жить мне осталось недолго, но вы узнаете, что ведомо мне, и увидите то, что созерцал я.

– Подд, – сказал я, – вы слышали: я дал слово, что вы невиновны. Скажите же мне теперь, что не вы совершили эти преступления.

С ледяным высокомерием он поднялся, взглянул мне в лицо и произнес:

– Конечно, это сотворил я. Кто же еще?

Я рассмеялся. Но затем строго заметил:

– Вы сознались в злодеянии.

– Послушайте, – отвечал он, – не будем пререкаться. Мы смотрим на вещи по-разному – оставим споры. В течение нескольких недель или месяцев, что я еще проживу, никакая электростанция не будет построена на Харпер-Фоллз; после – пускай строят. Вам неизвестно то, что знаю я о водопаде. Это глаз сего мира – да, безусловно, глаз сего мира. Но вы узнаете и узрите.

Он взглянул на клонящийся к западу лунный серп и, немного подумав, продолжил:

– Встретимся в пятницу, в девять вечера. Вы многое сделали для меня.

Говорил он с такой убежденностью, что я обещал повстречаться с ним. Несколькими минутами позднее я уже смеялся над тем, что был так впечатлен его болтовней.

Так или иначе, два вечера спустя, в девять, я встретился с Поддом и мы тронулись в путь; мы прошли, взбираясь и карабкаясь по склонам, около семи незабвенных миль.

Если я смогу хоть отчасти рассказать об этом таинственном приключении, то стану куда лучшего мнения о своих художественных способностях; но подлинная реальность тех событий не поддается описанию.

Невзрачный, угасающий Подд по-прежнему обладал легкой поступью горного козла, и мы пробирались в местах, без его подмоги едва ли проходимых: призрачные овраги, ельники и старые унылые кедровники с гудящими кронами, скалы перевала Гэрровэй, где грохот водных потоков внушает трепет, и ледниковые озера, спящие во мраке чащ, заросших лиственницами, болиголовом, белыми и желтыми соснами. Мы продирались вверх сквозь ущелья перевала Гэрровэй, когда Подд резко остановился; ощупью, не видя ничего в темноте, я нашел его и обнаружил, что он застыл, прислонившись лбом к скале.

– Что-то не так? – встревоженно спросил я.

– У меня кровь на губах, тьфу ты черт, – откликнулся он и, немного помолчав, добавил: – Кажется, кровотечение открылось.

– Тогда нам лучше вернуться, – заметил я.

Но он сразу оживился и сказал:

– Да бросьте, все будет хорошо. Следуем дальше.

Мы продолжили наш непростой путь.

Примерно через полчаса мы вышли на небольшое плато площадью с восемьсот квадратных ярдов; с трех сторон его окружали поросшие соснами утесы. С утеса позади нас струился поток воды: он растекался по платформе довольно широкой рекой, прокладывал себе дорогу между скалами и ниспадал пенистым водопадом с переднего края плато.

– Вот мы и на месте, – промолвил Подд, сев на скалу и склонив голову к коленям.

– Подд, вам совсем плохо, – сказал я, остановившись рядом с ним.

Он не отвечал, но с трудом приподнял голову и поглядел на Луну глазами, подобными ночному светилу в своем роде: земной спутник уменьшился до половинного размера и переходил в убывающую четверть.

– Теперь смотрите, – сказал Подд, задыхаясь и с дрожью в голосе, так что я был вынужден наклониться, чтобы расслышать его сквозь шум воды. – Я привел вас сюда, потому что вы мне очень дороги. Вскоре вы увидите то, над чем глаза ни единого смертного, кроме моих, не исторгали соленую влагу слез…

Когда он произносил эти слова, я впервые с долей потрясения осознал, что и впрямь приблизился к созерцанию чего-то беспредельного. Я более не сомневался в том, что в его словах содержалось зерно истины; в сущности, я внезапно понял, что Подд говорил правду, и мое сердце забилось быстрее.

– Но как вы воспримете это зрелище? – продолжал он. – Действительно ли я окажу вам услугу? Вы видите, как это сказалось на мне, какую горечь породило! Нет, вам нельзя увидеть все, узреть худшее; там я остановлюсь. Видите водопад, что низвергается к нашим ногам? Я могу, погрузив камень в определенное место реки, превратить скопище воды и пены в стекловидную массу – две огромные двояковыпуклые линзы. Я случайно обнаружил это однажды ночью, пять лет назад – в черную ночь моей жизни. Ох, что-то мне нездоровится нынче вечером. Неважно. Спускайтесь прямо по этой стороне скалы – это нетрудно, – пока не достигнете пещеры. Войдите в нее; затем заберитесь наверх по выемкам на своде вы увидите ее примерно в трехстах ярдах. Вы окажетесь на уступе, чей край находится приблизительно на два фута позади внутреннего окуляра. Через четыре минуты, начиная с данного мгновения, Луна покажется перед вами; созерцайте пять минут – не более. Вы увидите ее примерно в трехстах ярдах от себя, и она будет терзать ваш мозг, словно стук колес десяти триллионов поездов. Но никогда не рассказывайте ни одной живой душе, что вы видели на ней. Ступайте, ступайте! Да, не очень-то хороший выдался вечер…

Он встал с таким болезненным усилием, что я спросил:

– Вы еще не вошли в реку, Подд, и уже дрожите? Почему вы не хотите показать мне, как разместить камень?

– Нет, – пробормотал он, – вы не должны знать, не должны! Все в порядке, я справлюсь, идите. Поначалу продолжайте двигать глазами, пока не поймаете фокусное расстояние. Там много призматических и сферических искажений, радужных граней, и повсюду вторгается желтая спектральная линия натрия: объектив столь велик и тонок, что, кажется, еле улавливает свет. Не имеет значения, вы сами все прекрасно увидите – в перевернутом виде, конечно. Диоптрическое изображение, как в телескопе. Ступайте, идите, не теряйте времени зря; я управлюсь с камнем. И вы должны всегда помнить, что я воздал вам – в полной мере – за всю вашу любовь.

Произнося эту речь, Подд то и дело корчился в приступах удушья, а дикий блеск глаз выдавал сильное беспокойство или лихорадочный жар. Он подталкивал и вел меня к тому месту, где я должен был спуститься. Кивнув на Луну, он заплетающимся языком вымолвил: «Вот она», – и отбежал от меня, в то время как я ногами нащупывал путь – слева от водопада, вниз по склону утеса; склон был почти отвесным, но настолько неровным и заросшим кустарником, что спуск оказался легким.

Спустившись футов на шесть, я вытянул шею к краю утеса и заметил, что Подд склонился над кустами у подножья утеса слева от меня, где, очевидно, прятал свой магический камень; я видел, как он поднял камень и, шатаясь под его тяжестью, направился к реке.

Но затем я подумал, что вряд ли было бы честно следить за ним; когда он очутился в нескольких ярдах от реки, я двинулся вниз – то был долгий спуск, – и наконец с передней стороны утеса открылась пещера, красивая и просторная полость с увлажненными водной взвесью водопада стенами.

Я взобрался на уступ, описанный Поддом. Там, во тьме, я лежал в ожидании, насквозь промокший. Должен признаться, я дрожал и слышал, как мое сердце колотится о ребра; биение его не заглушал даже торжественный гимн пенящегося потока, ниспадавшего передо мной. Какое-то время спустя мне показалось, что сквозь пену я вижу свечение: быть может, там проплывала Луна.

Но долгожданного превращения пены в линзы так и не произошло.

И наконец я громко вскричал: «Быстрее, Подд!» – хотя и сомневался, что он может услышать.

Во всяком случае, ответа не было. Я продолжал ждать.

Должно быть, прошло минут двадцать, прежде чем я решил спуститься с уступа; после я выбрался из пещеры и полез вверх, на плато, раздраженный и злой; не думаю, правда, что я считал тогда, будто Подд умышленно выставил меня дураком. Я полагал, что он по какой-то причине не сумел разместить камень в нужном месте.

Но добравшись до вершины, я увидел, что бедняга мертв.

Он лежал на берегу реки; ноги погрузились в воду, камень был зажат в руках. Его вес оказался для Подда чрезмерным: камень был залит кровью из его легких.

Два дня спустя я своими силами похоронил его там же, на речном берегу, в шуме песнопения водопада, рядом с его гигантским телескопом – «глазом мира сего».

И затем, в течение трех месяцев, я день за днем устремлялся в эту уединенную пустошь, пытаясь верно установить камень в реке и превратить пену водопада в линзы. Но у меня ни разу не получилось. Тайна осталась зарыта вместе с единственным человеком, коему было предначертано судьбой – возможно, лишь единожды за долгие века – узнать, какие пути проторены и какие узоры вытканы на орбите иного небесного тела.

Перевод с английского Бориса Лисицына

Фрэнк Белнэп Лонг

Фрэнк Белнэп Лонг (1901–1994) – американский журналист и писатель в жанрах ужаса, фэнтези, научной фантастики, поэзии, готического романа; сценарист комиксов. Несмотря на то что его литературная карьера длилась порядка семи десятилетий, наиболее известен он своими ранними рассказами ужасов; в том числе – как один из авторов, участвовавших в создании «Мифов Ктулху». Лонг был отмечен Всемирной премией фэнтези (1978) и премией Брэма Стокера (1987).

Говард Филлипс Лавкрафт был близким другом и наставником Лонга. Они часто общались, особенно в период проживания Лавкрафта в Нью-Йорке с 1924 по 1926 год; нередко писали друг другу письма. Примечательно, что «Гончие псы Тиндала» – это первый рассказ «расширенных Мифов Ктулху», написанный кем-либо, кроме самого Лавкрафта; в нем Лонг выводит на арену зловещих существ, проникающих в наш мир сквозь углы (и упоминает математику как инструмент проникновения в потусторонний мир вслед за Бакеном и «Пространством» – сомнительно, чтобы эту историю Лонг ни разу не читал). Из других изобретенных Лонгом чудовищ лавкрафтианы стоит отметить, конечно же, Чогнара Фогна, персонажа из повести «Ужас с холмов» (слишком, увы, крупной для включения в данную книгу без ущерба для других авторов), слоноподобного монстра, упомянутого в «Ночи в музее».

Потемки ждут[74]

Питер наклонился и осмотрел лягушку. Она была мертва. Лежала среди гальки на краю ручья, и ее длинные лапки печально колыхались в мутной воде.

– Ну кому придет в голову издеваться над такой крохотулькой? – пробормотал он. – Ох, бедная лягушечка, – добавил паренек, чуть не плача.

Питеру недавно исполнилось восемнадцать лет, но иные десятилетние дети слыли куда проницательней его. Однако даже он понимал: лягушку задушили. До чего жестоко и возмутительно! Весь дрожа, Питер потыкал пальцем в тугую блестящую проволоку, затянутую на шее у амфибии. Прикосновение к холодной лягушачьей плоти вызвало неприятную дрожь от кончиков пальцев до запястья. А оттуда – еще выше, чуть ли не до самого локтя.

– Кто же мог причинить вред этой бедной маленькой животинке? – повторил Питер, озадаченный и до глубины души пораженный.

Он не хотел больше задерживаться и смотреть дальше на грустный маленький трупик. Потемки стремительно подбирались – а Питер страсть как боялся быстро удлиняющихся теней и ветвей, черных и тонких, скрещенных у него над головой, будто пальцы скелета. Местные чащи радушием и гостеприимностью, увы, не отличались – особенно в сумеречную пору. Здесь всегда было мрачно и страшно, постоянно звучали какие-то голоса – великое множество голосов.

Когда Питер вернулся домой, его мать уже накрывала на стол к ужину, а отчим сидел у окна с просроченной газетой на коленях и трубкой между гнилыми, крошащимися зубами. Питер закрыл дверь и робко вошел в комнату.

– Привет, – бросил отчим равнодушно. – Ты где пропадал, ковбой?

– Рыбу ловил в речке, – нервно откликнулся Питер. – Я надеялся, что форель заглотит наживку и я смогу ее поймать. Вот где я был, на рыбалке. Никуда больше не ходил, честно. Только у реки и сидел все время, в сторону – ни шагу. Думал, поймаю форель…

Отчим нахмурился. Он был высоким, худощавым мужчиной в летах, темноглазым и с парой придающих ему извечно недовольный вид складок в уголках рта.

– Эй, парень, – процедил он, – разве я не говорил тебе не ходить в лес? Ты глухой?

– Но я же ничего плохого не сделал, – пробубнил Питер. – Я просто ловил рыбу на реке. Надеялся поймать форель. Я больше ни для чего туда не ходил.

– Да, это твое «ни для чего» у тебя на лице написано. Чтобы больше не смел ходить в лес. Узнаю, что снова там шляешься, – такую взбучку устрою, всю жизнь помнить будешь.

– Тише, Генри, тише, – пробормотала мать Питера из кухни.

За ужином Питер молчал и пребывал в глубокой печали. Едва доев последний кусочек, он неловко извинился и удалился к себе комнату. Парнишка был очень напуган. Свирепый нрав отчима вызывал у ранимого и неискушенного Питера ощущения, напоминающие те, что пробуждали в нем лес и тихие темные воды реки – почти чернильные в те моменты, когда солнце не касалось их. Когда Генри пригрозил «взбучкой», ему захотелось дать из дома деру. Не из-за страха перед физической болью, нет. Просто Питера все больше пугало что-то сокрытое за суровым, бесчеловечным лицом старика.

– Нельзя с мальчиком себя так вести, – сказала тем временем мать Питера, собирая со стола тарелки и громоздя их в раковину. – Ты его только стращаешь. А он у нас хороший. И впрямь ничего плохого не делает.

– Вот как? – желчно бросил Генри. – Почему же тогда он не слушается? Зачем ходит в лес? Зачем шастать там, где эти твари притаились и за всем следят? Может, он заговорил с ними. Учитывая, что он твой сын, – это не исключено. Он туп как пробка, Мэри, и тебе лучше за ним присматривать. Мало ли что ему в голову взбредет.

Мать Питера вздохнула.

– Он просто сходил немножко развеяться.

– Ах, развеяться? Знаешь, Мэри, я смогу разобраться с тварями, науськанными ими против нас, но закон не позволит мне и волоска тронуть на пустой башке твоего сына. Если они обратят его против нас, я ничего не смогу сделать. Он твой ребенок, в конце-то концов, а не мой! Если случится так, как я сказал, придется спешно драпать отсюда. Как тебе такая перспектива, дорогуша?

Мать Питера облизнула сухие, растрескавшиеся губы кончиком языка.

– Ты снова совершил что-то жестокое, Генри?

Отчим Питера встал из-за стола и пинком отпасовал стул к стене.

– Тебя это волновать не должно! – воскликнул он. – Надо же мне как-то защищаться, а? Если посевы высохнут, если коровы не дадут молока… придется мне биться за право в этом чертовом мире выжить! – Он покряхтел, прочищая горло. – Эти чертовы лягушки – они ведь тоже часть проблемы. Они их тоже науськали против нас. Ты же не будешь сейчас спорить со мной хотя бы о том, что ночами их серенады становились совершенно невыносимы? А нам что остается: лежи в кровати, глаз не смыкай, слушай… Что ж, с ними я покончил. Сегодня вечером мы уже не услышим, как они квакают…

Мэри побледнела. Она отложила посуду и встала перед мужем.

– Лягушки были нашими друзьями, – прошептала она. – Я же доверяла тебе. Я молилась, чтобы ты им не навредил. Ты сказал, что навредишь, – но я надеялась…

– И какой смысл тебе надеяться и молиться, когда против нас бьется враг почище самого дьявола? Когда Бог сотворил дьявола, Мэри, он чертовски хорошо справился с работенкой, но эти твари… они с самого начала – полный мрак. По мне, так они даже в план творения не входили. Сам факт их наличия – это какая-то ошибка.

– Лягушки были нашими друзьями, – с отчаянием настаивала Мэри. – Вчера, когда я гуляла по лесу, они меня предупредили! На дереве сидел один из теневиков и наблюдал за мной. Если бы не лягушки, он бы прыгнул прямо мне на спину. Я видела его жестокие, яростные глаза, смотрящие прямо на меня сквозь листья… но лягушки начали громко квакать, вывели меня из ступора – я развернулась и бросилась наутек. Они становятся все более и более дерзкими, Генри. Они знают, что отец Джима не вернется, и хотят… захватить нас. Полагаю, мне придется пойти к ним, когда они захотят. И я буду вынуждена занять место отца Джима. Я не их крови, но, выйдя за него замуж, стала частью семьи, и на мне тоже лежит бремя…

– А обо мне что ты скажешь, женщина? – фыркнул Генри. – Думаешь, я не прикидывал, что станет со мной, если мы перестанем давать отпор? Беря тебя в жены, я-то разумел, что взвалю на себя все: и хорошее, и плохое, и горе, и радости. Что ж, сейчас у нас, что и греха таить, черная полоса – но если ты будешь стоять за меня стеной, то и я отвечу тем же. Не спорь, я обошелся с тобой по-божески! Когда ты рассказала мне о своем покойном муженьке и делах его семейки, раскопавшей что-то там плохое в лесу, я сказал: мне все равно, я же вижу, что ты будешь мне хорошей женой. Но когда я это сказал, то знал не все. Я понятия не имел, каково нам будет. Не догадывался, что они обратят против нас все лесное зверье, будто чертову армию.

– Они не настраивали лягушек против нас, Генри. Лягушки нас любят. Они – вестники.

– Ну разве можно верить в такую чушь? Эти квакающие дармоеды тоже не на нашей стороне. С самого начала так было – не поверю, что сейчас оно иначе обстоит. – Тут Генри грустно усмехнулся. – Да, я исполнил свою угрозу! Я передушил, переморил их всех до последней. Я нарезал добрую милю проволоки на узелки для их поганых зеленых шей. Весь день трудился – и вот, видишь, дело сделано: в лесах ни одной не осталось.

Мэри опустилась в кресло у окна и со страдальческим видом подперла руками свои дряблые щеки.

– Ты поступил скверно и безжалостно, – пробормотала она. – Добром это не кончится. Лягушки были нашими друзьями. Единственными… других у нас нет.

– Да они же натравили их на нас, Мэри! Истощили урожай, мешали курам класть яйца, коровам – давать молоко… Я рад, что расправился с ними. Пусть уразумеют: уж кто-то, а я не стану сидеть сложа руки!

– Ты пожалеешь об этом, Генри. Лягушки пытались нас оберечь, а ты их убил. Думаешь, тебе это сойдет с рук? Нас с Питером давно ждут. И тебя уже заждались. Им не понадобится много времени, чтобы заявиться и забрать нас всех. Пока у нас были лягушки, предупреждающие об опасности, оставалась и надежда, а теперь надеяться не на что. У нас больше нет друзей даже в лесах. Эти твари сцапают нас, Генри, они заберут нас под свой каменный круг, и мы ничего не сможем сделать. Ты бы знал, как я радовалась, когда поняла, что лягушки предостерегают нас! Да, в плане обороны дома от них, конечно, проку никакого… да и шумные они… но радели, радели же за нас, зелененькие!.. Теперь все знают, что отец Джима не вернется в свою могилу. Они не станут больше блюсти их с ним договор. Но с лягушками еще оставалась какая-то надежда. Они будто препятствовали всякому произволу теневиков. Мне с ними так хорошо было…

Генри упрямо поджал губы и махнул рукой на ее тираду, перешедшую в сомнамбулическое старческое бормотание.

Питер проснулся после полуночи. Он сел, протер глаза и ошеломленно огляделся. Что-то стучало в оконное стекло. Питеру не хотелось вставать с постели. Ночь была холодной, и он чувствовал себя тепло и уютно под толстыми одеялами. Но что-то невероятно настойчиво и монотонно пыталось привлечь его внимание молотьбой по стеклу: тап, тап-тап, тап, тап, тап-тап, тап…

Медленно и неохотно Питер откинул одеяла и спрыгнул на пол.

– Иду, иду, – отозвался он, – уже иду. Я открою окно… я сделаю все, что вы захотите… да-да, открою-открою, полностью отворю…

Он прошлепал босыми ногами по полу, дрожа. Его сердце колотилось со страшной силой, глаза заволокла пелена запоздалого страха. Однако, подойдя к окну, Питер понял, что на него никто с той стороны не смотрит, если не считать выпученного слепо-серебристого ока луны. Еще не до конца стряхнув сонливость, парнишка чувствовал себя жуком, ползущим через медленно застывающий янтарь: медленным, неуклюжим, слишком большим для этой вязкой окутывающей среды кругом. Пальцы сами потянулись к защелке; створка, скрипнув, отворилась – и ветер обдал его испуганное, бездумное лицо, взъерошив непослушные рыжие волосы. В иное время Питер испугался бы последствий такого безрассудного поступка, но он пребывал сейчас под властью столь сильного и подхлестнутого самым искренним любопытством побуждения, что действовал инстинктивно, не задумываясь. Потом минуту-другую он вглядывался в колеблющуюся заоконную тьму и принюхивался к исходящим от земли испарениям. Затем, покачав головой, Питер неуверенным шагом прошел обратно к кровати.

– Там никого нет, – пробормотал он. – Я думал, что там кто-то будет, но, должно быть, ошибся. – Сделав неопределенный жест рукой, парнишка забрался в постель.

– Я боялся, что там может быть кто-то из леса, – добавил он, натягивая одеяло до самых щек. – Кто-то живой, как… как те штуки, что я увидел на восьмой день рождения.

Несколько мгновений Питер лежал, уставившись в потолок. Его незрелый, прочно увязший в болоте детства разум был полон образов, воспоминаний, смутных впечатлений из безрадостного, мрачного прошлого.

– Неудобно спрашивать, что находится там, куда забрали моего деда, – проронил он. – Лучше не спрашивать, куда делся дедушка, когда все началось. Меня там не было, но я слышал, как мама говорила, что это ужасно и что дедушка все равно был очень плохим человеком. Говорила, что заключила с ним договор о возвращении…

…Однажды, много лет назад, когда Питеру было восемь лет, он увидел, как дедушка разговаривает с кем-то едва ли человекообразным. В комнате было темно, и мальчик не смог хорошо разглядеть загадочного гостя: тот стоял в углу, возле камина, и дедушка с ним общался. Гость был не таким высоким, как дедушка, и горбился, будто у него на спине висел бурдюк. Питер не мог толком рассмотреть его лицо, не мог даже угадать, где дóлжно лицу этому находиться на голове, напоминающей повернутый вершиной вниз тупоугольный треугольник. Гость дурно пах, но как-то по-особому дурно, не как тухлятина или мусор, и Питера слегка мутило. Тошноту он мог бы преодолеть, но страх от вида треугольной головы – нет, вот поэтому он и поспешил юркнуть обратно к себе в комнату.

Когда он рассказал маме о том, что увидел, та чуть не упала в обморок. Она сказала:

– Видишь, этого-то я и боялась. Твой отец с ними тоже говорил. О, почему я только за него замуж вышла! – Она наклонилась и чмокнула сына в макушку. – Бедный мой малыш! Раз ты их тоже видишь… они и к тебе когда-нибудь придут!

– А кто это был, мам? – спросил маленький Питер. – Скажи, пожалуйста…

– Станешь старше – поймешь, – ответила она. – А пока – незачем тебе такое знать.

Долгое время Питер ничего подобного больше не видел, но перед смертью дедушка ему сказал:

– Они тоже хотят жить спокойно. Они сюда прибыли давно, из очень дальних краев. И все, что им нужно, – чтобы их никто не трогал. Но я их растормошил. У них есть такое знание, как человека в землю схоронить, но чтобы он не умер, а перенесся туда, откуда они родом, или даже дальше. В такие фантастические края, что дух захватывает. Но такая жизнь всегда обменивается на другую: либо кого-то из теневиков, либо кого-то из людей. Сам их старейшина мне так сказал. Он говорил, что, если я помогу им и всех отважу от леса, он проведет меня туда, куда мне нужно, но только ненадолго. Но я его обхитрю. Я пробуду там так долго, как мне надобно, и ни эоном меньше. И пусть они сами придумывают, как это устроить. Пусть сами решают, за чей счет я там пробуду…

Похоже, большой проблемой стало то, что дедушка однажды ушел и не вернулся. Он так и не сдержал данного обеим сторонам обещания. Да, странные существа в лесу хотели «жить спокойно», но теперь не могли: приходилось им терпеливо ждать возвращения деда. А он ушел куда-то далеко – похоже, в те самые «дальние края». Он странствовал и, судя по всему, возвращаться не собирался – так долго, как только получится. Все это время его теневые приятели стерегли дедушкино место захоронения на холме – и ждали. Очень долго, до такой степени долго, что это потихоньку начало выводить их из себя.

Питер запомнил, как мама сказала, что теневики и к нему когда-нибудь явятся. Очень смутно он понимал, что рано или поздно они за ним придут. Может, поэтому отчим ему и запрещал ходить в лес. Может, поэтому в лесу ему порой становилось безотчетно страшно. Видимо, когда кто-то заключал некий «договор» с теневиками и плевал на условия, они приходили и забирали кого-то из родственников – когда им надоедало ждать. Сначала они, конечно, только намекали, каким-то образом вмешиваясь в уклад жизни и делая землю неплодородной, скот – вялым и бесплодным, лесное зверье – агрессивным. Только это про них Питер и понимал. Еще он понимал, что мама знала: дедушка не вернется. А кому захочется? Если ради тех краев, куда он направился, он готов был заложить свою жизнь и улечься под пахнущий прелью и дождем холм, заросший травой, под каменный круг – значит там ждало его что-то по-настоящему увлекательное и ценное. Что-то, чего здесь, как ни старайся, не обрести. И Питер совсем не винил дедушку в том, что тот не торопится назад. Он понимал: как только дедушка вернется, ему придется лежать под холмом взаправду, в кромешных потемках, разлагаясь и нигде больше не странствуя.

– Но если бы мне выпала возможность гулять в интересных местах целую вечность, – рассуждал мальчик вслух, – там, где всегда что-то происходит и где меня кто-то будет любить… я бы, конечно… да, я бы никуда не торопился, ведь гулять по траве – это гораздо приятнее, чем лежать под ней и чувствовать, как земля забивается тебе в нос…

Дремота одолевала Питера. Несколько секунд парнишка еще боролся с ней, но постепенно его мысли перестали крутиться вокруг населенного тенями прошлого. Закрыв глаза, он расплылся в умиротворенной улыбке. Его разум, очищенный от всех образов, снова превращался в чистый лист, незапятнанный и потому самодостаточный. Питер спал спокойно, отрезанный от мира, совершенно не подозревая, что в комнате больше не один.

Существо, появившееся за окном, какое-то мгновение стояло, неуверенно балансируя на стальной планке подоконника. Роса и еще какая-то странная жижа стекала по нему. Оно посмотрело недолго, издало странный каркающий звук и проворно спрыгнуло наземь.

Из темноты возникла еще одна фигура, похожая. За ней – еще и еще. Они бесшумно шмыгали по двору дома, собираясь на крыльце, за сараем, у опрокинутой садовой тачки, и замирали – будто ждали еще кого-то. И вот этот «кто-то» явился. Этот новый «кто-то» был куда крупнее, чем все остальные; с его непропорционального треугольного черепа ниспадали колтуны черных волос или шерсти. Он был старше и зловреднее их всех, темнее и древнее. Подождав, когда все остальные подтянутся поближе, образовав круг, он наклонил голову к ним. Во тьме блеснули белые зубы и две пары маленьких, похожих на далекие холодные звездочки, глаз. Он глухо зашипел: звук был такой, словно прокололи автомобильную шину…

А потом, с неожиданными быстротой и проворством, теневики устремились к дому – все разом.

Робкий рассвет скользил, будто раненая тварь, по тропинкам, разбрасывая алые сполохи по высоким деревьям и насылая пляшущие тени на глубокие темные воды реки. В Итонском пруду лилейный лист превратился в гигантскую обагренную руку, и пятнистая саламандра кинулась в воду, разбрасывая воздушные пузыри и оставляя за собой вихрь чудесного сияния. Рука лилейного листа взметнулась над водой, и он засверкал на всех освещенных тропинках чащи. Он отразился в зорких, пытливых глазках ее обитателей, на влажных носах, в отпечатках маленьких ножек, снующих повсюду.

Но алым был не только рассвет.

Соседи семейки Огелторп собрались на приличном расстоянии от дома – посмотреть, как он горит. Пламя потрескивало, взметалось и бросало колеблющиеся отблески на конюшню Огелторпов с серыми стенами, на навозные кучи между конюшней и сноповязалкой, на колодец и заплесневелый насос рядом с ним, на ведра, до краев наполненные буреющей осенней опалью. Когда прибыли пожарные, пламя озаряло весь идиллический до недавнего времени пейзаж. В общем-то, было сразу ясно: спасать тут особо нечего, да и, скорее всего, некого.

Но на рассвете соседи, деловито шнырявшие среди руин, сделали весьма любопытное открытие: тел Питера и Мэри нигде не было. Генри, отчим парнишки, был тут, среди еще дымящейся древесины и закопченных кирпичей. Его длинные ноги печально уткнулись в лужу мутной воды, оставшуюся после работы пожарных. Он обгорел до черноты; один из присутствующих наклонился и дрожащим пальцем дотронулся до блестящей проволоки, опоясывающей шею покойника. Прикосновение к еще теплой мертвецкой плоти вызвало неприятную дрожь от кончиков пальцев до запястья. А оттуда – еще выше, чуть ли не до самого локтя.

– Его задушили! – воскликнул один из соседей. – Когда пламя добралось до него, он уже был мертв! Но где же Питер и Мэри? Не могли же их тела напрочь сгореть!..

– Страннее случая в этих краях не припомню, – произнес шериф Симпсон, выходя из сарая, где хранились рабочие инструменты.

– Там что-нибудь нашлось? – спросил комиссар Уилсон. Он стоял на высокой влажной траве и задумчиво смотрел на запад, мимо черных руин злополучного дома.

– Лягушки, – ответил шериф.

– Лягушки?

– Да. Два десятка. Все они задушены медной проволокой. Точно так, как был задушен Огелторп. Только проволока на шее Огелторпа была сделана из меди – примерно в десять раз прочнее.

– А что насчет лягушек?

– Они все там, в сарае. Мертвые, задушенные. Но что самое странное – они лежат рядом с большим клубком медной проволоки того же типа, каким задушили Огелторпа.

Комиссар покачал головой.

– Неужели Мэри убила его и, забрав сына, подалась в бега?

– Не думаю. Она всегда была смиренной женщиной. Такая злом на зло не ответит. А паренек ее вообще невинный дурачок, он и муху не обидит…

– Да, туманный у нас тут случай.

– Не то слово, – согласился шериф. – Один из соседей видел, как горел дом… сказал, что из дверей высыпала целая орава еще до того, как пожарные прибыли. Это были, как он выразился, «вроде как люди, но не совсем», и при них было два каких-то спеленатых куля, один побольше, другой поменьше. Ну, мужик сразу оговорился: было темно, может, он чего-то перепутал… якобы головы у тех «людей» чудны́е какие-то были, а один и вовсе такой косматый, заросший, что от одного вида воротит. Напоминает бабушкины сказки, да?

– Что-то вроде того. – Комиссар недовольно кивнул.

– Вот поди ж ты! Сосед еще добавил, что тот последний, косматый, нес факел – им-то дом и сожгли!..

Перевод с английского Григория Шокина

Генри Сен-Клер Уайтхед

Епископальный священник и автор рассказов ужасов – сочетание, которое даже в наши привычные ко всему времена кажется несколько экстравагантным. Но именно священником и был Генри Сен-Клер Уайтхед (1882–1932); священником, притом – сочинителем ужасов (хоть и мягких, интеллигентных, хочется сказать – клерикальных; представленный в авторском разделе «Табернакль» и вовсе зверь редкий – христианский вирд, что-то сродни быличке). Будущий архидьякон Виргинских островов окончил Гарвард в 1904 году, в одном классе с самим Франклином Рузвельтом; в молодости вел активную светскую жизнь в первое десятилетие XX века, играя в футбол в университете и редактируя демократическую газету «Реформа» в Порт-Честере, штат Нью-Йорк. На богословскую стезю свернул в 1912 году – и ей остался верен до конца жизни. Живя на острове Санта-Крус, он изучал фольклор карибского региона, что заметно по темам многих его рассказов о сверхъестественном, публиковавшихся в журналах того времени (и, само собой, в Weird Tales; Роберт Барлоу уверенно причислял Уайтхеда к «ветеранам» издания). Вдохновлялся писатель-священник и такими мастерами, как уже известные нам по этой книге Эдвард Лукас Уайт и Уильям Хоуп Ходжсон; для цикла своих рассказов он придумал сквозного персонажа – энтузиаста непознанного Джеральда Каневина, героя в том числе и соавторского с Лавкрафтом рассказа «Западня». Да, кстати: Лавкрафт был близким другом Уайтхеда, навещал его в резиденции в Данидине, проведя там несколько недель, в 1931 году – и, согласно письмам, даже читал детям в приходской школе свой рассказ «Кошки Ултара» вслух (юные слушатели были в восторге). О самом же Генри Сен-Клере Лавкрафт писал: «…нисколько не похож на типичного священнослужителя: носит спортивную куртку, может дозволить себе крепкое словцо – настоящий мужчина… и ему совершенно чужды фанатизм и чопорность любого рода». Увы, яркий деятель прожил всего-то пятьдесят лет: подвело сердце. Лавкрафт, написавший почтительный некролог Уайтхеда для читателей Weird Tales, ненадолго пережил своего товарища.

Губы

Корабль работорговцев «Сол Тавернер» под командованием капитана Люка Мартина, следовавший из Картахены, встал на якорь в гавани Сент-Томас, столице Датской Вест-Индии. С мартиниканской шхуны, стоявшей рядом, спустили шлюпку: старпом направился к капитану порта попросить о смене места стоянки. «Сол Тавернер» был в пятидесяти ярдах позади, когда Мартин крикнул сошедшему на берег офицеру:

– Скажи своим, наверху, что мы поменяемся местами! Что на тебе? Бренди? Я облегчу тебя на шесть ящиков!

Помощник с баркентины, мулат с французских островов, кивнул ему через плечо, что-то чиркнул в записной книжке, но шаг не замедлил. Все-таки мало приятного в том, чтобы стоять в полузакрытой гавани прямо с подветренной стороны от работорговца. Старпом очень спешил, несмотря на заказ на бренди.

– Так и сделаем, капитан, – сухо бросил он.

Мартин сошел на берег, когда старпом со шхуны исчез из поля зрения, свернув за угол в направлении портовых властей. Он хмуро посмотрел ему вслед, недовольно бормоча:

– Еще важничает, пес! Тут, на островах, говорят по-английски, а французские манеры оставь при себе! Твой отец, небось, из таких же торгашей черным товаром – и вряд ли он бы со мной держался так же высокомерно!..

Дойдя до угла, за который завернул старпом, Мартин на мгновение снова взглянул ему вслед, затем повернул в другую сторону и направился в гору. Дела вели его в портовую крепость. Здесь, в колонии, срочно требовались рабочие на поля. На соседнем острове Сент-Джон только что подавили кровавое восстание: войска Мартиники, французы и испанцы дружно расправились с огромным количеством мятежных рабов; дело было в 1833 году.

Люк Мартин без проблем получил разрешение на выгрузку своего товара и, будучи истинным янки, никогда не тратящим времени зря, сразу же распорядился готовить рабов к обмыванию. К полудню палуба «Сола Тавернера» кишела закованными в цепи неграми.

Сбившись в кучу, жмурясь от палящего июльского солнца восемнадцатого градуса северной широты, темная человеческая масса терла себя чем могла: какие-то мыльные отходы, не иначе. Дальше в дело пошли жесткие щетки, а после – обливание водой из ведер. Местные вольные негры спустили свои лодки и на них окружили корабль, чтобы полюбоваться зрелищем. Третий помощник бранился на них с борта, стараясь не давать им приблизиться. К семи вечера помывка завершилась, и еще до заката несколько охраняемых вооруженными датскими жандармами лихтеров выстроились в один ряд, чтобы высадить сто семнадцать чернокожих на берег. Большинству из них была уготована судьба пополнить ряды рабочих на Сент-Янских плантациях, на другой стороне острова Сент-Томас. Высадку рабов начали с наступлением темноты, при свете фонарей, и все задействованные в этом процессе смотрели в оба: никто из негров не должен был прыгнуть за борт и улизнуть.

Счетовод покупателя пересчитывал рабов в момент их схода с корабля на лихтер, а когда каждая баржа заполнялась, вольные черные отвозили товар к пристани. Они тяжело гребли по трое огромными веслами. Каждая тупоносая лодка двигалась вперед с трудом, будучи нагруженной до предела.

В последней партии стояла женщина, очень высокая и худая. К груди она прижимала новорожденного ребенка, черного как уголь. Она держась немного в стороне от остальных, у леерного ограждения носовой палубы «Сола Тавернера», что-то напевая своему младенцу. Разгневанный Люк Мартин изо всех сил ударил ее кожаным кнутом, оставив на стройных бедрах кровоточащие раны.

Женщина даже не вздрогнула. Она только повернула голову и тихонько пробормотала несколько слов на эбо. Капитан крикнул в ответ парочку ругательств и толкнул ее в самую гущу негров, для острастки еще раз стеганув кнутом.

Мартин успокоился и направился в сторону кормы. Но когда он проходил мимо этой женщины, она вдруг ловко положила голову ему на плечо, быстро прошептала пару слов ему прямо на ухо – как будто тех же самых, что и раньше, – и с силой укусила за шею. Мартин яростно взвыл, ощутив адскую боль, и попытался ударить женщину кнутом. Однако та, не выпуская из рук младенца, тут же исчезла в толпе обступивших ее негров. Дюжина чернокожих встала между ней и Мартином, а тот, вместо того чтобы отыскать обидчицу, не прекращая громко ругаться, побежал в свою каюту за обеззараживающим средством. Ему стало жутко от мыслей о том, что может случиться, если срочно не обработать отвратительную рану прямо под левым ухом, где чернокожая сомкнула свои белоснежные крепкие, блестящие почище лезвий зубы, прокусив мышцу между плечом и челюстью.

Вернувшись на главную палубу минут десять спустя, Мартин увидел последний лихтер уже на полпути к берегу. Рана к тому времени была обработана марганцовкой и замотана грубой, но чистой тканью. Приказчик из крепости ждал его с мешком монет в окружении группки жандармов-охранников. Они все вместе проследовали в каюту, где пересчитали деньги и осушили парочку стаканов рома.

Вскорости «Сол Тавернер», окрыленный вечерним пассатом, в свете сияющей луны помчался к выходу из гавани. Капитан направил корабль в сторону Норфолка, Вирджиния, чтобы далее, уже пустым, поспешить в порт приписки Бостон, Массачусетс.

В полночь судно покинуло тихую гавань Сент-Томаса. Вскоре маяк Калебро скрылся из виду. Рана Мартина давала о себе знать: верхняя часть плеча постоянно ныла, отвлекая капитана от дел. Пришлось ему послать за своим старпомом, Мэтью Паундом, чтобы тот промыл ее.

– Вот же поганая черномазая девка, – ругался Мартин. Он бы и сам справился с раной, не окажись она в столь неудачном месте.

Однако Паунд не спешил помогать своему капитану: он побледнел и забормотал что-то невнятное, увидев то, что красовалось теперь на месте укуса. Зрелище явно оказалось очень мерзким, когда Мартин снял рубашку и тряпку, не смогшую остановить сочащуюся кровь. Капитану совсем не понравилась реакция его товарища, его смятение и бледность настораживали, поэтому он сказал, что справится с раной сам.

В ту ночь, самую первую в череде его кошмарных ночей, Мартин мало спал, правда, отчасти потому, что все время мысленно возвращался к сделке, заключенной с датчанами. Они явно нуждались в рабах: кто-то должен был потеть на тростниковых полях на склонах Сент-Янских холмов. Мартин здорово заработал бы, сбыв им сегодня весь свой товар. Он бы с радостью и сделал это, избавившись от всех негров, – будь они прокляты! – но суровые обязательства по поставке в Норфолк связывали его по рукам и ногам. А в Бостоне Мартин планировал сразу же по прибытии жениться, прямо на следующий день. Капитану безумно хотелось поскорее вернуться домой. Сейчас «Сол Тавернер» шел на всех парусах, с силой, на какую судно только было способно, кренясь под неизменным пассатным ветром этой широты.

От размышлений Мартина все время отвлекала ноющая рана. Из-за нее он постоянно ворочался и никак не мог занять удобное положение. Так, помучавшись до рассвета, капитан только под утро смог хотя бы подремать.

Вся левая сторона шеи и плеча горела от боли, когда Мартин проснулся и попытался подняться с койки. Наклонить голову или хотя бы повернуть ее оказалось просто невозможно. Превозмогая боль, Мартин смог кое-как одеться. Ему хотелось взглянуть на место укуса, но в каюте не было зеркала: капитан обычно в рейсе не брился. Он полил рану одеколоном, от чего стало еще больнее, и звучно выбранился. Выбравшись из каюты, он встретил стюарда, несущего завтрак. Мартин заметил, что тот смотрит на него как-то косо, с любопытством. В этом ничего удивительного не было: капитан с острой болью в шее двигался боком, словно краб. На палубе Мартин приказал поднять стаксели и, убедившись, что они держат ветер как надо, вернулся в каюту.

К полудню судно шло все так же резво, и путь в сторону Бостона, к столь желанной Лидии Фамхэм, заметно сократился. Но Мартин оставался в таком поганом настроении, что экипаж целый день старался держаться от него как можно дальше. Ночные вахты делили между собой штурманы, и капитан, окончив свой молчаливый ужин многочисленными грубыми ремарками в адрес стюарда, более нерасторопного, чем обычно, направился в каюту. Там он снял рубашку и майку и принялся обильно смазывать болевшее место кокосовым маслом. Боль распространилась уже и на руку, вплоть до локтя, а с другой стороны проникала внутрь шеи, отчего в ней даже пульсировали мышцы.

От действия масла Мартину стало немного легче. Мартин вспомнил бормотание женщины: это ведь был не эбо, а французский жаргон, служивший для немногочисленных разговоров работорговцев со своим скотом. Правда, говорила женщина на каком-то весьма диковинном племенном диалекте. Значения слов он тогда не разобрал – и, наверное, зря, поскольку в них явно был скрыт какой-то зловещий смысл. Он помнил только то, как звучала фраза, – какой-то ее ритмический рисунок или даже музыкальный лад. В прескверном расположении духа Мартин завалился на койку и почти сразу уснул.

Во сне он вновь услышал голос той черной рабыни, ее слова без конца звенели в ушах. Теперь он понимал их значение, но только пока спал. По крайней мере, когда он пробудился в четыре часа ночи, вспомнить смысл этих слов он уже не смог. Свет луны покачивался в иллюминаторе, холодный пот пропитал подушку и все тело Мартина – даже спутанную косматую бороду.

Так, ощущая жар с головы до ног, он встал, зажег свечу в лампе и снова выругался, на этот раз сам на себя, досадуя, что за целый день так и не раздобыл зеркала. Он же сам видел, как молодой Самнер, третий помощник, ходил свежевыбритым. И еще пара моряков… Значит, зеркал на борту полно. Завтра во что бы то ни стало надо раздобыть одно! Но что сказала ему женщина? Вспомнить было уже невозможно. Да и зачем? Болтовня негров – сплошная чушь! Ох уж эта черномазая, стоило сразу же, на месте, содрать с нее шкуру живьем! Это же надо: посмела тяпнуть его!

Но как бы то ни было, рану нужно было залечить до того, как он вернется в Бостон к Лидии. С трудом Мартин забрался в постель, испытывая сильное напряжение и боль в левом боку. Он задул свечу, отчего лампа сильно закоптила. Надо было сперва послюнить пальцы – и затушить так, старым дедовским способом.

Ночью его снова преследовали слова, вернее слоги, нашептываемые голосом черной женщины. Но теперь Мартин каким-то образом начал осознавать, что сейчас он спит и что смысл фразы, открывшийся ему во сне, не сможет «забрать с собой» в реальность, когда проснется. Всю ночь он ворочался, холодный пот жирными сальными струйками стекал по густой бороде.

Проснувшись, Мартин едва мог соображать. Когда он понял, что не может подняться, его охватил ужас. Все тело сковывала боль: казалось, во сне его избили, после чего содрали кожу. К счастью, рядом оказалась одна из тех самых бутылок бренди с мартиниканской шхуны из Сент-Томаса. Он дотянулся до нее, зубами вытащил пробку и сделал большой глоток. Тепло разлилось по его нутру. Да, это как раз то, что ему было нужно. Мартин снова поднял бутылку, уже заметно опустевшую, и поставил на место. Теперь предстояло сделать огромное усилие, чтобы выбраться из койки. С первого раза капитан с этим не справился – слегка приподнялся и завалился обратно. Голова гудела, как улей разъяренных пчел.

Так он и лежал в оцепенении, не до конца сознавая происходящее, чувствуя, словно в теле бурлит какая-то мерзость. Что-то гадкое проникло в него и теперь созревало прямо там, внутри, и росло: даже вены его набухли и мышцы заметно раздулись там, где пульсировала боль.

Однако отсутствие капитана не могло остаться незамеченным. Прошел час, и после нескольких робких стуков дверь каюты приоткрыл стюард. Увиденное ему явно по душе не пришлось, и он поспешил за старпомом, бледнея на ходу.

Старший помощник Паунд, третий помощник Самнер и стюард втроем подошли к капитанской каюте. Каким бы морским волком ни считал себя Паунд, тут он явно мешкал. Никто на борту «Сола Тавернера» не позволил бы себе завалиться в каюту к капитану без разрешения. Паунд приоткрыл дверь, так же осторожно, как это делал стюард, зашел внутрь и закрыл дверь за собой.

Капитан лежал на правом боку, накрытый одеялом по пояс. Он спал в майке, и левая сторона шеи оставалась открытой. Паунд долго разглядывал его рану. От этого зрелища его бросило в дрожь. Он так же бесшумно удалился и в задумчивости поднялся на палубу; там Паунд смог разыскать молодого Самнера, и они о чем-то долго переговаривались, стоя у фальшборта. В конце концов Самнер, убедившись, что никто не видит, вытащил из кармана куртки некий предмет вдвое больше ладони и швырнул его за борт. Предмет этот успел яркой вспышкой отразить утреннее солнце, прежде чем морские воды навсегда поглотили его. Это оказалось зеркальце для бритья.

В четыре часа утра старпом снова спустился в капитанскую каюту. На этот раз его осторожный стук не остался без ответа: Мартин слабым голосом пригласил его войти. Капитан теперь лежал на спине и смотрел на старпома осоловелыми глазами.

– Как ваше самочувствие, сэр?

– Получше, получше, – пробормотал Мартин, – но эта чертова рана!.. – Он указал на левую сторону шеи. – Сегодня утром я смог немного поспать. Сейчас, думаю, худшее уже позади.

В разговоре возникла пауза: сказать вроде как больше было нечего. Паунд начал рассказывать что-то о состоянии корабля: верный способ заинтересовать капитана. Мартин отдал несколько указаний, и старпом удалился.

Капитан не соврал, сказав, что чувствует себя лучше. Хоть рана и болела, но уже не так сильно. Мартин поднялся с койки, оделся и, открыв дверь, крикнул, чтобы ему принесли кофе. Однако же, когда минут десять спустя капитан вышел на открытую палубу, его нельзя было принять за выздоровевшего человека. Он как-то иссох, ссутулился, кожа приобрела серый оттенок и местами стала облупливаться, как краска на борту корабля. Все сразу замолкали и даже замирали от ужаса, когда Мартин оказывался рядом. Капитан совершил обход по судну, стараясь не упустить ни одной детали, но сосредоточиться ни на чем не мог. Боль хоть ослабла, но не отступила полностью, в висках пульсировала кровь. Но стоило ему хоть на мгновение отвлечься от неприятных ощущений, как тут же в голове возникали те самые таинственные звуки: «лу-кун-ду», – словно чьи-то губы двигались совсем рядом, поблизости, шепча это слово в горячечных сумерках его сознания. Вот только теперь слово произносила уже не чернокожая женщина: голос явно изменился.

– Да что же это за напасть такая! – бормотал Мартин, спускаясь в свою каюту после утреннего обхода, за час до полудня. Больше он решил никуда не выходить – так и остался сидеть у себя, прислушиваясь к странному шепоту в левом ухе, прямо над раной в шее.

– Не припомню я, чтобы наш капитан целый день вел себя так тихо, – заметил стюард, накрывая на стол к обеду. Объяснение такому поведению вряд ли понравилось бы хоть кому-то из команды, хотя стюард и рассуждал здраво. Интуиция подсказывала ему, что у капитана шалят нервы: уж как сумела одна рана так подействовать на бывалого моряка! Но разобраться подробнее в том, что с капитаном не так, стюарду не удалось. А если бы ему кто-то рассказал правду – он бы не поверил или, по крайней мере, изрядно удивился бы настоящей причине непривычных молчания и кротости. Капитан Люк Мартин впервые за свою блестящую и жестокую карьеру был по-настоящему напуган.

Во время обеда он ел очень мало и сразу после скудной трапезы отправился в свою каюту. Однако там капитан пробыл недолго: вскоре он спешно поднялся по трапу и вышел на кормовую палубу. «Сол Тавернер» несся на всех парусах со скоростью в двенадцать узлов. Мартин лез по трапу со всей бодростью заправского моряка, но, как только встретился взглядом с юным Самнером, опустил глаза.

– Я хочу одолжить твое зеркало, – сказал он тихо.

Юноша вздрогнул, почувствовав, как кровь отхлынула от лица. Старпом его об этой просьбе предупреждал – видимо, не зря он выкинул зеркало.

– Прошу прощения, сэр. В этом рейсе у меня его нет. Зеркало было при мне, пока мы не оказались в Сент-Томасе, а там я его потерял. Я уже пару дней как не брился. – Молодой штурман сделал демонстративный жест, указывая на свою юношескую щетину. Парень боялся, что капитан сейчас же начнет орать, но вместо этого Мартин только рассеянно кивнул и направился прочь. Самнер с интересом наблюдал за ним, покуда тот не скрылся палубой ниже. Но тут штурмана прошибла внезапная мысль: «Черт возьми, он ведь возьмет зеркало у Дейва Слоана». Тут же Самнер ринулся искать старпома Паунда, чтобы предостеречь его: капитан, вероятно, с минуты на минуту получит то, что ему нужно. При этом юноша сгорал от любопытства: в чем же секрет этого приказа? Он хоть и выбросил свое зеркало, но все еще считал, что на корабле творится что-то странное. Тогда Паунд сказал лишь, что капитан ни в коем случае не должен увидеть рану на своей шее. Без зеркала он бы точно не смог это сделать.

Узнав, что капитан вскоре узрит свое отражение, Паунд замер в оцепенении. Затем он выругался и, усевшись за крошечный столик в своей каюте, подпер голову руками, несколько раз повторив: «Боже, боже». Тогда любопытство юного Самнера возросло еще сильнее. Он собрался с духом и спросил:

– Что с этой раной не так, мистер Паунд? Все настолько плохо?..

– Я бы сказал, прескверно. Кожа омертвела… – Паунд поежился, вспомнив увиденное. – И края у раны цвета вызревшей сливы… Очень похоже на негритянские губы.

Запершись у себя, Мартин начал разматывать бинты, скрывавшие рану. Болезненная перевязка близилась к завершению, когда послышался стук в дверь. Поспешно застегиваясь, как будто его застали за каким-то неблаговидным занятием, капитан поднялся на палубу. Паунд обременял его корабельными делами почти двадцать минут. Капитан реагировал на все очень вяло и как-то отстраненно, что было в диковинку для моряков «Сола Тавернера». Затем он снова удалился в свою каюту.

Осколок зеркала, одолженный Мартином у Слоана, исчез из умывальника. Капитан обшарил всю каюту, но нигде его не обнаружил. Случись такое раньше – ярость капитана не знала бы границ. А теперь он просто беспомощно оглядывал каюту, словно был здесь в первый раз. Но внимание Мартина занимало совсем другое. Голос, тот самый голос, что уже так долго преследовал его, вдруг заговорил по-английски! Его больше не донимали туземные напевы, эти раз за разом повторяющиеся «лу-кун-ду». Теперь в его левом ухе громко и ясно звучали слова: «За борт». Напряженно и убедительно, будто команда какого-то вышестоящего начальства, они повторялись: «За борт! За борт!..»

Мартин сидел, понурившись, довольно долго, слушая бесконечный поток одинаковых фраз. Примерно через час лицо его, никем не видимое, исказилось гримасой. Он медленно, словно украдкой, начал снимать с себя рубашку, затем стянул майку. Положив одежду на койку, он осторожно потянулся к ране на шее. Наконец его пальцы коснулись болезненно-воспаленного места и стали ощупывать пульсирующую плоть…

Два часа спустя именно старпом Паунд нашел Мартина на полу каюты по пояс голым, без сознания. Здоровяк с трудом сгреб в охапку и усадил капитана – огромного мужчину ростом в шесть с половиной футов – в кресло. Натянув на него майку и рубашку, Паунд влил, словно живительную воду, остаток бренди между синеватыми губами. Пришлось даже пару раз встряхнуть его, прежде чем капитан Люк Мартин пришел в себя.

Паунд пытался прояснить ситуацию, но на все вопросы получал простые и короткие ответы. Казалось, капитан общается с кем-то другим.

– Я сделаю это, – сказал он тихо. Затем повторил: – Да-да, сделаю!

В тот момент Паунд увидел кровь на правой ладони капитана. Он приподнял руку Мартина – большую и тяжелую, но лишенную даже намека на силу. На месте трех пальцев остались только кровоточащие обрубки с торчащими пеньками костей. Рука будто побывала в пасти акулы. Паунд в ужасе смотрел на нее.

Кое-как обработав открытые раны, старпом попытался встряхнуть капитана за плечи еще раз, чтобы привести в чувство. Но взгляд у того блуждал, Мартин не обращал внимания на старпома: казалось, он слушает кого-то другого, незримого. На вопросы Паунда он только слабо кивал в знак согласия, а в один момент вдруг бодро заявил:

– Да-да! Я все сделаю!

Паунд оставил его одного и вернулся снова только ближе к ужину. Капитан все так же сидел, словно погрузившись в глубокую апатию.

– Сэр, вы будете ужинать? – осторожно спросил старпом. Мартин даже не взглянул на него. Однако губы его явственно шевелились, и Паунду пришлось подойти ближе и наклониться, чтобы хоть что-то расслышать.

– Да, да, да, – бормотал капитан, – уже скоро, уже скоро.

– Еда у вас на столе, сэр, – робко добавил Паунд и, не получив ответа, удалился.

Встретив в коридоре стюарда, он распорядился:

– Капитан тяжело болен. Расставь там у него все как полагается и уходи.

– Да, сэр, конечно, – ответил растерянный стюард и взялся исполнять приказ – накрывать стол в каюте капитана. Старпом даже остался и помог ему справиться с обязанностями, после чего сопроводил стюарда на палубу, убедившись, что тот никуда не свернул. После этого Паунд вновь подошел к двери капитанской каюты.

Внутри кто-то разговаривал… как минимум – двое. Капитану отвечал тихий туземный голос – возможно, детский или женский. Паунд стоял в полной растерянности. Несомненно, он слышал диалог. Капитан задавал вопрос и получал на него ответ – и так повторилось несколько раз. Но откуда мог взяться этот второй голос? Детей на корабле точно не было. По меньшей мере дюжина женщин сейчас надежно заперта в трюме, и вряд ли они смогли бы выбраться из этого зловонного ада без посторонней помощи – тем более оказаться в каюте капитана рядом с ним. Совсем недавно он оставил Люка Мартина в полном одиночестве и не слышал, чтобы кто-то подходил к двери. Паунд уже поднял руку, чтобы постучать в дверь, но так и не решился. Он слушал очень внимательно; казалось, тайна разговора околдовала его.

В конце концов он смог разобрать несколько фраз капитана. Его речь оказалась очень похожа на то, что слышал старпом, пока обрабатывал его изуродованную руку. Паунд даже вздрогнул, вспомнив ужасную картину – окровавленные пальцы-обрубки. «Сол Тавернер» был нечистым кораблем, слава о нем шла очень дурная… и сам Паунд своими морскими приключениями не раз добавлял мрачности слухам о происходящем здесь. Но все же происходящее в этом рейсе – сущий ад. О таком никто не мог помыслить.

– Да-да, я сделаю это!..

Слова капитана стали больше напоминать стоны, и второй голос начал вторить ему, образуя зловещий, бессмысленный дуэт. Удвоенная речь становилась быстрее и громче.

Внезапно все прекратилось: звуки будто перестали проникать через дверь. Паунд выпрямился, выждал минуту и постучал.

Дверь распахнулась, и к нему вышел сам капитан. Глаза его стали словно из мутного стекла – совсем невидящие. Паунд уступил дорогу, и Люк Мартин сразу зашагал к трапу. Судя по всему, он направлялся на открытую палубу. Одежда его была мятая, вся в складках, и висела на нем, как ворох тряпок.

Паунд поспешил за капитаном вверх по трапу. Выбравшись наверх, капитан устремился прямо к леерному ограждению, будто не замечая, что там, впереди – открытое море. Уже начинало темнеть, субтропические сумерки быстро окутывали всю вокруг. На корабле в это время было тихо, не считая плеска волн о борт: судно делало не менее двенадцати узлов, на всех парусах стремясь в Вирджинию.

Старпом сразу сообразил, что дело плохо, и бросился к капитану: тот уже начал перелезать планширь – не иначе как решил самоубиться. Проклятые голоса!

Казалось, к Мартину наконец-то вернулась его моряцкая сила. Он явно не хотел, чтобы ему сейчас кто-то мешал. Набросившегося на него Паунда он со всей дури огрел мощными, крепкими кулаками – вот тот самый капитан, которого боялись и уважали все на корабле!..

Свирепая борьба между ними продолжалась практически в полной темноте: свет давали только судовые навигационные огни. Никто не кричал, но отчаянная схватка шла не на жизнь, а на смерть.

Паунд всеми силами пытался оттащить капитана от борта, а тот с несдерживаемой жестокостью наносил удары своему старому морскому товарищу. Вдруг старпом, схватив Мартина за грудь, оторвал кусок его рубашки и в страхе отскочил от капитана.

Там, где шея обнажилась, виднелись черно-лиловые пухлые губы негритянки. Паунд смотрел на них, потрясенный, а губы те раскрылись в широкой улыбке, обнажив огромные белоснежные африканские зубы. Меж них показался длинный розовый язык и хищно провел по бывшим краям раны… Паунд в ужасе закрыл лицо руками.

Он оцепенел, дрожа и от страха, и от холода, все внутри несчастного старого моряка сжалось от ужаса. Когда же наконец-то старпом вновь смог почувствовать теплое дуновение пассата, он немного пришел в себя и взглянул на то место, где только что боролся с капитаном «Сола Тавернера». Там было пусто: ни единого следа Люка Мартина на слабо освещенной палубе; и в пенных морских волнах, шлейфом разбегавшихся от корабля, его тоже было не видать.

Перевод с английского Павла Быченкова

Джамби

Кровь от крови Вирджинии, мистер Грэнвилл Ли вернулся с войны изрядно больной – его легкие основательно потрепал горчичный газ, – и врач посоветовал ему провести зиму в целебной атмосфере Малых Антильских островов, что в южной части Вест-Индийского архипелага. Выбор Грэнвилла пал на остров Санта-Крус, обитель Святого Креста – такое название дал этой земле сам Колумб в ходе своего второго мореплавания. Остров этот был ныне чрезвычайно знаменит своими ромовыми факториями.

К Джеффри да Сильве мистер Грэнвилл Ли обратился за разъяснениями касательно бытовавшей на острове веры в магию. Два месяца тропической жизни более-менее привели несчастного ветерана в чувство, вот он и стал интересоваться местной культурой. Почти тут же до него дошли слухи о местных удивительных обычаях, и, признав в да Сильве человека сведущего, он – без оглядки на унаследованные католические убеждения, запрещающие веру в магию язычников, – условился встретиться с ним на прохладной веранде красивого имения этого джентльмена-краеведа, под сенью бугенвиллеи, разменявшей четвертый десяток лет неустанного роста.

Целый час они провели за отстраненными разговорами, пригубливая из бокалов ром-свиззл[75]. Наконец Грэнвилл Ли спросил:

– Мистер да Сильва, признайтесь: вы когда-нибудь сталкивались на этом острове с самыми настоящими, всамделишными джамби? Приходилось видеть хотя бы одного? Вы же прямо упомянули, что верите в них!

Строго говоря, это был уже не первый вопрос о джамби, заданный здесь мистером Ли. Он донимал им плантаторов, вежливых и тактичных торговцев цветами, ходил с ним даже в Кристианстед – еще один, более крупный город на северной стороне Санта-Круса. Негры на тростниковых полях тоже вошли в число «джамби-респондентов», ибо, проведя немалое время на острове, Грэнвилл Ли начал разбираться в их странном жаргоне – том самом, в коем Лафкадио Хирн, посетивший Санта-Крус много лет назад, не опознал английский на слух.

Отвечали ему, что любопытно, всегда по-разному. Плантаторы и цветочники одаряли его улыбкой – пусть и с разной степенью воодушевленности – и говорили, что джамби – это выдумка датчан. Якобы с помощью этой «пугалки» плантаторы разгоняли рабочих по домам после захода солнца, чтобы те не кутили ночью, хорошо отсыпались и поменьше разоряли растущие хлеба. Даже иные черные закатывали глаза и, белозубо улыбаясь, сразу же осыпали его заверениями в том, насколько же недалеким нужно быть, чтобы верить в такую ерунду, как джамби; видимо, так они пытались впечатлить его цивилизованностью. Но как раз-таки колониальное здравомыслие в данном случае мистера Ли не удовлетворяло. Он отчаянно хотел поверить в реальное чудо, а не в сказочку о Братце Кролике, и здесь, как ему казалось, он напал на след чего-то поистине необъяснимого.

Однажды он читал книгу о Мартинике и Гваделупе, этих двух древних бриллиантах французской короны, и на первых же страницах ему попалось словечко «зомби». Разве же это не доказательство тому, что «джамби» вовсе не придумали датчане, чтобы запугивать рабов? Он слышал, пусть и краем уха, что Свен Харрик, давно уехавший домой в Швецию, и Гаррати, один из небогатых островных плантаторов, умудрились здесь подцепить «хворь волка» и стали самыми настоящими оборотнями! Вера в то, что люди иной раз способны превращаться в животных, являлась одной из важных, приметных слагаемых местной смеси чудаческих верований.

В жилах господина Джеффри да Сильвы текла целая одна восьмая африканской крови – то есть по островным представлениям он был тот еще «цветной»; как любой может себе представить, это совсем не то же самое, что вест-индийский «черный». Его образование на все сто процентов оставалось «континентальным», европейским; и словами, и поступками своими он также напоминал европейца. И все же уклад островного сообщества диктовал всем считать его «цветным», пусть и джентльменом, а социальный статус «цветного» так же ясен и четок, как и искусно вырезанный в камее образ.

Нельзя сказать, что да Сильва был единственным мулатом. В Штатах положение таких людей было иным, а здесь даже сулило преимущества – и вполне оправданные. В глазах вест-индийцев человек, на семь восьмых произошедший от джентри, может, и не способен похвастаться фамильным гербом, но относиться к нему нужно как следует. Он свободно нанимал слуг, к нему обращались в уважительном ключе, называя «сэр», и снимали шляпы на европейский манер при встрече. На приветствия мистер да Сильва учтиво отзывался – а это всегда и всюду является джентльменской чертой.

И вот, услышав вопрос мистера Грэнвилла Ли, господин Джеффри да Сильва закинул одну худощавую ногу на другую, прикурил от трубки и произнес:

– Знаете, многие надо мной посмеиваются здесь, мистер Ли, – тут по его лицу цвета сильно разбавленного кофе скользнула тень затаенной меланхолии, – кто-то почти открыто, а кто-то прячет отношение за учтивостью… но в джамби я все-таки верю. Может, все, у кого в жилах хоть немного здешней крови, не в силах избавиться от веры в чудеса и вуду. Моя склонность верить, скажу без прикрас, вполне сильна. Пусть те, кто не повидали того, что я, смеются… думаю, и им доводилось на этом острове сталкиваться со всяким – но они либо не заметили чудо, либо не придали ему должного значения, а может, заметили и придали – просто им страшно верить в такое!

Мистер Ли пригубил еще немного ромового свиззла. Он слышал, что мистер Джеффри да Сильва неохотно делится рассказами о сверхъестественной стороне жизни на острове, и подозревал: под вежливостью и улыбками господина тлеет суровая гордость, не терпящая ни единой насмешки, никаких подозрений в суеверности и фантазерстве.

– Прошу вас, сэр, продолжайте, – подбодрил собеседника мистер Ли, не осознавая, что употребил слово, на родном ему Юге уместное в обращении исключительно к людям чистой белой крови.

– В пору моей молодости, – повел рассказ да Сильва, – году в 1894-м я дружил с одним человеком по имени Хильмар Иверсен. Датчанин, он жил здесь, в городе, близ Моравской церкви – в народе это место называли Холмом Прозрения. У него была контора в Форте: правительство наняло его мелким делопроизводителем. Мы прекрасно ладили. Было ему слегка за пятьдесят, и уже тогда он страдал от лишнего веса, скверно сказывавшегося на его сердце. И вот помню: прилаживаю я сетку от москитов над кроватью, готовлюсь уже ко сну и вдруг вижу – бежит по улице, вздымая босыми пятками пыль, девчонка-почтальонша, тоже мулатка, из моих добрых знакомых, и зовет меня по имени, и вид у нее при этом такой испуганный-испуганный. Я накидываю халат и выбегаю к ней спросить, что случилось, – хотя и так уже прекрасно знаю. Ну, собственно, знание это подтвердилось: она сказала, что Иверсен умер.

Мистер Грэнвилл Ли резко выпрямился в кресле.

– Как же вы могли знать заранее? – с удивленным видом спросил он.

Да Сильва вытряхнул из трубки пепел.

– Случаются у меня такие сиюминутные прозрения, – сказал он нехотя. – Я дружил с Иверсеном много лет. Мы часто обсуждали магию, чары, явления призраков, все в таком духе. Здесь это расхожая тема, как вы уже, полагаю, подметили. Тут много можно узнать такого, что невольно задумаешься о том, в каком мире живешь, – если задержаться подольше и погрузиться в островной уклад. В общем, мистер Ли, у нас с Иверсеном был уговор. Тот, кто из нас умрет первым, попытается посетить другого. Видите ли, мистер Ли, я получил весточку от Иверсена меньше чем за час до того, как узнал факты. Я сидел тут, на крыльце, часов до десяти. В том самом кресле, где сейчас сидите вы. У Иверсена был сердечный приступ – я видел его в тот день. Он отчаянно храбрился, хотел даже отправиться на работу как ни в чем не бывало. Мне и самому казалось, что он справится, – а уж он-то точно никак не мог предречь скорую смерть. Мы даже не упомянули наш уговор при последней встрече.

Приблизительно около десяти вечера я внезапно услышал шум шагов по гравийной дорожке во дворе. Это явно был Иверсен: он направлялся к дому, минуя калитку, ведущую на Королевскую улицу, ныне известную как Конгенгаде. Его тяжелая поступь была отменно слышна на фоне ночной тишины – и такой хромающий шаг был характерен только для него. Луна не светила в ту ночь, и ожидалось, что убывающий полумесяц появится через час-полтора. Однако в это время в саду царила глубокая тьма. Я встал с кресла и направился к ступенькам, сбегающим с крыльца. Мистер Ли, я-то уже тогда уловил, что что-то странное происходит, как будто Иверсен – не он сам, а кто-то чужой. В моей голове зародилась мысль, что это был не Иверсен, а его двойник. Мой инстинкт подсказал мне, что он уже умер. Не знаю, откуда эта уверенность, но так оно и было, мистер Ли. Но что мне оставалось? Я ждал, застыв наверху лестницы, а шаги приближались с каждой секундой. У подножия ступенек было светлее, чем на лужайке, за тенью кустов: из дома долетал слабый свет. Я был уверен, что если это настоящий Иверсен, то я увижу его, когда он выйдет из-под тени кустов. Я стоял, стоял… Шаги настигли меня в этом месте и двинулись дальше. Я уставился вперед, во тьму, но не увидел ничего. Тогда до меня дошло, мистер Ли, что Иверсен уже не с нами – это он просто так выполнил наш уговор. Вернувшись обратно, я уселся в кресло и начал ожидать. Шаги начали подниматься по ступенькам, приближаясь ко мне по полу галереи. И вот они остановились за мной, мистер Ли. Я ощущал его присутствие, Иверсена, здесь, прямо за мной. – Мистер да Сильва указал своей тонкой и элегантной рукой на пол. – Внезапно, в полной тишине, волосы на моей голове встали дыбом. Страх пронзил меня, я дрожал, словно от лихорадки. Неожиданно я закричал: «Иверсен, я осознал! Иверсен, мне страшно!» Зубы мои стучали, создавая звуки кастаньет. «Прошу, Иверсен, покинь это место. Ты исполнил обещание – уж прости, но я тебя до одури боюсь теперь». Как только я сказал это, мистер Ли, все прекратилось, фантомное напряжение в воздухе спало. Стоило только попросить его уйти – и он, как по волшебству, ушел; я почувствовал, что его нет, и понял, что мы на одной волне! Смею предположить, что, будь я одним из рабочих, уже пробежал бы полпути к Кристианстеду, мистер Ли, но я был не настолько напуган, чтоб не постоять за себя.

Когда я немного успокоился, когда дрожь улеглась и мурашки перестали бегать по спине, я встал, чувствуя себя измученным. В доме, куда я вошел, было удивительно тихо. Я пристально рассматривал узоры на ковре, пока не обнаружил бутылку французского бренди. Я открыл ее и выпил, ощущая, как силы возвращаются ко мне. Затем я взял старый фонарь, принадлежавший еще моему деду, и отправился к калитке, выходящей на Конгенгаде. Я был уверен: там есть что-то, что я должен увидеть. Подойдя к воротам, я обнаружил, что они заперты. Большой железный засов был на месте. Им запирали калитку еще в восемнадцатом веке, мне кажется. Я и не думал, что кто-то открывал проход, мистер Ли, но теперь я знал – и это знание поразило меня. На гравии не было следов, мистер Ли, я смотрел тщательно; и даже «дорожки» от метлы слуги, подметавшего придомовой участок, остались ровно там, где им и полагалось быть. Размышляя о своей давней дружбе со старым Иверсеном, я вернулся на крыльцо и сел, уже не испытывая никакого страха. Было грустно осознавать, что я никогда больше не увижу его живым, что он больше не появится после обеда, чтобы пообщаться за чашкой чая. Примерно в одиннадцать часов я вошел в дом и начал готовиться ко сну – и тогда увидел девушку-почтальона, бегущую сюда, за окном. Я мгновенно понял, что у нее за вести! Так оно и оказалось: Иверсен умер. Об этом попросила передать его супруга; никто не знал, во сколько именно наступила смерть, но точно не позже часа тому назад. Меня попросили явиться; я обулся и оделся как следует, прихватил трость из лозы – крайне полезная вещь темной островной ночью, – и вместе с почтальоншей мы отправились к дому покойного друга. Когда мы почти дошли до Моравской церкви, я заметил кое-что впереди, у обочины. Была где-то четверть первого, улица пустовала. Увиденное побудило меня кое-что проверить. Я остановился и поручил девушке бежать вперед меня и сказать миссис Иверсен, что я подоспею вскоре. Она и побежала; ее парусиновый плащ мелькнул и скрылся в темноте. Верю, она ничего не заметила… может, повела плечами и ускорила немного шаг, но – не более того.

– Что же вы увидели? – спросил мистер Ли взволнованно, еле дыша. В его голосе тут же прорезалась хрипотца: легкие ветерана все-таки еще не совсем оправились.

– Повешенных джамби, – ответил мистер да Сильва своим обычным тоном. – Да, на обочине дороги я увидел трех джамби. О таких упоминалось в «Истории» Стюарта Мэкена. Может, эта книга вам попадалась, а? Он приводит простой туземный стишок: «Ничего они не отвечают, в воздухе зависли – ступнями качают, нагоняют на прохожих смертный страх». Еще он описывает типичную группу этих джамби-висельников: это мужчина, женщина и старая карга. И всех трех я там различил… кстати, «ступнями качают» они, думаю, лишь для рифмы: их ноги теряли ясные очертания где-то на уровне лодыжек. Они были жутко длинные, эти черные ноги-жерди. Их ступни – если таковые у них и впрямь оставались – были укрыты какой-то дымкой, чье облачко вилось у земли. Есть такая привычка у местных – может, наблюдали: стоять на одной ноге, давая другой отдохнуть, или скрести лодыжку пальцами второй ноги. Повешенные джамби качались так, будто иногда переминались с ноги на ногу, – но не так, как реальные висельники. Они всегда оставались лицом ко мне.

Я медленно прошел мимо них. Они не атаковали меня, не проявили участия или злобы. Я поднялся в дом по ступенькам и обнаружил миссис Иверсен, ожидающую меня. Ее сестра тоже была с ней. Помню, просидел с бедняжками почти час. Потом явились две негритянки – старухи, обычно готовящие местных мертвых к погребению. Убедив дам взять передышку от горестей, – едва ли их плохое самочувствие чем-то поможет усопшему! – я засобирался домой… Близился второй час ночи. Я провозился, ища свою шляпу – оказалось, ее я, даже не осознав толком, повесил поверх котелка умершего хозяина дома, а это дурная примета, – взял трость и вышел за дверь, на крыльцо. Пересчитывая ступеньки к земле – дюжину или на одну больше, – я вдруг заметил еще одну старую негритянку. Та сидела, сжавшись, на самой нижней ступени – повернувшись спиной ко мне. Я подумал, что это третья старуха-погребальщица или просто одна из их родственниц, которая, допустим, побоялась оставаться одна в лачуге и пошла с ними в город. Что стар, что млад, знаете же? Ну а потом, стесняясь войти в дом, уселась тут на ступеньке и заснула. Вы же слышали пословицу местных, да? По мне, она идеально подходила к ситуации: «Жуки не топочут громко, гостя на птичьем дворе». Ну, это просто призыв быть скромным, не вести себя вызывающе в компании кого-то рангом повыше… затейливая метафора! Эх, бедолаги!.. В общем, я начал спускаться по ступенькам к старушке. В небе сиял тонкий серп-полумесяц – неяркий, но света от него хватало, и ту старуху я наблюдал так же ясно, как вас сейчас, мистер Ли. Я смотрел на нее, неприкаянно сжавшуюся внизу, и уже искал по карманам медяки – «на табак да на сахарок», как местные говорят… еще удивился, почему она до сих пор не поднялась и не поприветствовала меня: черные бабки в этих краях жутко учтивы, это считается признаком мудрости. Наверное, подумал я, крепко задремала; она не двигалась, хотя должна была услышать меня, ведь ночь была тихой, а слух у черных до старости такой чуткий, как у кошек или собак. Помню, благоухание тубероз в горшках на перилах крыльца разливалось в воздухе в ту ночь, как бы приветствуя луну! Оно показалось мне даже удушливым. Итак, стоило мне наступить на пятую по счету ступеньку, как меня обдало легким ветерком, прилетевшим с холмов за домом Иверсена. Шелест сухих листьев пальм за лестницей напомнил мне о его посещении после смерти. Я повернул голову в ту сторону, где ощущался этот ветерок.

Мистер Ли, когда я оглянулся на ступеньки, отвлекшись, может, на пятую долю мига, маленькая черная старушка, сидевшая на последней ступеньке и, видимо, крепко спавшая, пропала. Исчезла совсем – и, мистер Ли, маленькая белая собачка, с французского пуделя, бежала ко мне от того места, где она только что была, по ступенькам. Волшебное зрелище – ведь с каждым прыжком на ступеньку животное вырастало, раздавалось ввысь и вширь у меня на глазах!

И тогда я по-настоящему испугался – сильно, до глубины души. Я знал: если эта тварь хотя бы коснется меня, это будет означать смерть – полную, неминучую гибель. Старушка та оказалась «шин» – ну, то есть chien, «собакой» по-французски; правильно произносится, конечно же, «шьен», но местный диалект исковеркал это слово. Это такая местная порода оборотней – не ликантропия, а каникантропия, скажем. Старуха была собакой-оборотнем!

Не было времени на раздумья – мне нужно было действовать по инстинкту. Я резко размахнулся тростью и с силой ударил зверя прямо по голове. Он стоял ниже меня, и я мог видеть, как лунный свет отражается на клыках в его пасти. Он напоминал больше среднего размера собаку, почти волка, мистер Ли, кипенно-белого цвета. Я был в отчаянии и с такой силой врезал по нему, что пошатнулся. Я не упал, но потребовалось несколько мгновений, чтобы восстановить равновесие. Как только я уверенно встал на ноги, я быстро огляделся вокруг, ища «собаку». Но она, как и старушенция до этого, исчезла. Я, не решаясь поверить глазам, тщательно осмотрел все уголки, освещенные полумесяцем. Поискал даже там, где, казалось бы, нет никакой возможности скрыться человеку или зверю. Подножие лестницы, крыльцо – все места были тщательно проверены. Но нигде не было никаких улик и следов, что могли бы указать на местонахождение исчезнувших; зато до моего слуха, обостренного переживаниями ночи, донесся с плантаций за домом Иверсена топот босых ног. Кто-то… или что-то… давало стрекача вглубь острова, назад к холмам, в гущу кустарников. Потом из дома на галерею выбежали две женщины, готовившие тело Иверсена к похоронам. Они были жутко взволнованы, голосили наперебой: «Ос-спаде помилуй, миста Джэфри, это же был джамби, это джамби! Это шин, миста Джэфри, опасный шин! Она уйти, миста? Она уж уйти?» Утешив бедных старушек, я наконец-то побрел домой.

Тут да Сильва умолк. Осторожно потянувшись в кресле, он снова раскурил трубку. В это время мистер Грэнвилл Ли тоже сидел притихший, лишь тяжко выдыхая иногда. На его руке громко тикали наручные часы.

– Видите ли, господин Ли, – вернулся да Сильва к рассказу спустя какое-то время, – вест-индийские острова – местность совершенно уникальная, нигде во всем мире больше такой не сыскать. Я-то не путешественник, разве что в юности навестил Копенгаген, но все равно мне так кажется. Другие места тоже странные, а это – странно по-особому. Что ж, вот я и рассказал вам случай из жизни – и, хотите верьте, хотите нет, нигде не приврал… Ну, вы, я смотрю, домой уже собираетесь? Поешьте хотя бы фруктов перед уходом – тут, на острове, поговорка такая есть: «Ежели брюхо наполовину сыто, только половину пути и одолеешь, коли собрался куда». Может, слыхали…

Перевод с английского Григория Шокина

Барабаны в холмах

Когда мистер Уильям Палгрейв, генеральный консул Великобритании в Сент-Томасе, Датская Вест-Индия, вышел из своей прекрасной резиденции на Денмарк-Хилл, он выглядел, как недоброжелательно заметил один местный остряк, «как целая процессия»! Нельзя было отрицать, что красавец мистер Палгрейв, дипломат, знаменитый автор статей о путешествиях в ведущих британских журналах, всегда производил чрезвычайно внушительное впечатление. Впрочем, он это и сам прекрасно осознавал.

Однажды жарким майским днем, в благодатный 1873 год, он величественно спустился по ступеням своего дома к открытому экипажу, ожидавшему внизу на дороге. На козлах Клод, его кучер-негр, согнувшись под палящим солнцем, вяло беседовал с неким Ла Тушем Пенном, уличным бездельником, чья смуглая кожа просвечивала сквозь многочисленные прорехи в выцветшей, много раз стиранной синей рабочей рубашке. Увидев спускающегося генерального консула, Клод резко выпрямился, в то время как Ла Туш Пенн, ссутулившись, отошел в сторону, наблюдая за мистером Палгрейвом выпученными глазами.

Когда этот бездельник беззаботно спускался с холма – твердые подошвы ног, никогда не знававшие тесной обуви, издавали на крутой дороге звуки, похожие на скрип наждачной бумаги, – он тихонько насвистывал какую-то почти беззвучную мелодию. Клод натянул поводья, и маленькие, сытые, сонные лошадки, запряженные в карету, подняли усталые головы: их сморило в дремотном воздухе. Мистер Палгрейв любил проводить встречи в порядке и всеоружии; он, согласно еще одному остроумцу из Сент-Томаса, мало отличался от покойного генерала Брэддока, чья слава прогремела в истории Америки; короче говоря, бюрократический служака, чьи дальние странствия, вскоре принесшие ему еще бо́льшую известность, чем выдающемуся автору «Одиссеи», не смогли заметно изменить присущую ему флегматичную прямолинейность.

Он спустился по ступенькам – изысканный джентльмен в тщательно подобранном наряде по последней лондонской моде – и, бросив взгляд вслед удаляющемуся бродяге, уже далеко ушедшему по взбирающейся на холм дороге, уловил насвистываемый Ла Тушем мотивчик. Узнав его, мистер Палгрейв сильно нахмурился, поджав губы, что плоховато сочеталось с его обликом дородного, упитанного вельможи. Этот опытный дипломат был дико привередлив и легко раздражался. Не говоря уже о том, что ему не нравился Сент-Томас.

Во-первых, он страшно не любил «бабьи», как он их называл, названия здешних мест, а столица в те дни называлась Шарлотта-Амалия, в честь одной из королев Дании. Это был город-кокетка; будь он взаправду женщиной, это была бы стройная знойная брюнетка с черными очами, ярко-алыми губами и румяными щеками; возможно, латиноамериканка, но уж точно – обладательница пылкого нрава, предпочитавшая мантильи, модные штиблеты и блестящие туфельки на очень высоких каблуках.

Не раз мистер Палгрейв в своей крайне прямолинейной манере сравнивал недостатки Шарлотты и ее дерзкую красоту со степенной солидностью его последнего места работы, Трапезунда в Армении, откуда он приехал сюда, на Карибы. Поначалу эти его высказывания были восприняты легкомысленно. Шарлотта-Амалия была терпимой девушкой. Возможно, это была всего лишь странная разновидность британского юмора! Общество отнеслось бы к этому спокойно; вероятно, вообще забыло бы об этом. Но затем генеральный консул пару раз дал понять, что он имел в виду именно то, что сказал, – в буквальном смысле всех слов. Шарлотта, хотя и сохраняла терпимость, была таким обхождением раздражена.

В конце концов, он неосознанно – и Шарлотта признавала это – оскорбил столицу острова. Он сказал определенные вещи, прибег к определенным терминам, бывшим, скажем так, негожими, когда речь идет о степенной земле. Общество сошлось на том, что «туземная дыра» – ужасно неудачное дипломатическое высказывание. Общество продолжало, само собой, приглашать консула на свои обеды, рауты, послеобеденные чаепития и вечеринки со спиртным, поскольку он был выходцем с Кавказа и занимал высокое положение. Монарший дом не обращал внимания на его неумелость, на его сравнения на грани фола. Британские семейства из тех, что в изобилии, на постоянной основе, проживали в Сент-Томасе – те же Чатфилды, Тальботы, Робертсоны, Мак-Десмонды, – выступали, разумеется, фундаментом социальных связей англичанина. Кто-то, конечно, пытался намекнуть ему, почуяв, что ветер дует не в сторону земляка, что надобно их собственному дипломатическому представителю поосторожнее изъявлять критику. Но все эти благонравные британские усилия отскочили от бескомпромиссной широкой спины мистера Палгрейва, как горох – от стены.

Собственно, вопреки всем предостережениям, мистер Палгрейв стал позволять себе куда больше, чем следует. Ведущий английский журнал, в чьем штате он числился ценным сотрудником, опубликовал его статью о Шарлотте-Амалии. Здесь известный автор очерков о путешествиях холодно и пренебрежительно отозвался об обществе, неотъемлемой частью коего в то время являлся. Он также повел себя настолько неосмотрительно, что сравнил Шарлотту-Амалию с Трапезундом в пользу столицы Армении! Трапезунд, если у Палгрейва и были какие-то чувства, в то время должен был казаться ему уж очень привлекательным… Журнал покупали в основном жители британской Вест-Индии, но находились и другие заинтересованные лица. Новость о статье распространилась как лесной пожар. В газетных киосках быстро заканчивались допечатки тиражей, поэтому вскорости были заказаны новые: сохранившиеся экземпляры журнала обрели прискорбно затрепанный вид из-за очень частого приобщения читателей к конфузу. На этом мистер Палгрейв взаправду очень славно «попал». Генерального консула, к тому же еще из Великобритании, вряд ли с легкой душой можно проигнорировать в сравнительно небольшом сообществе! Тем не менее Шарлотта-Амалия в тот непростой для нее день равнодушно подобрала все свои надушенные юбки. Конечно, в этом жесте не было ничего откровенного. Шарлотта была слишком утонченной особой, слишком вежливой и прекрасно, на континентальный манер, воспитанной, чтобы допускать что-либо грубое, то есть что-либо напоминающее методы генерального консула! Но перемена в ней сделалась очевидной – эта тонкая, неуловимая перемена, по прошествии нескольких недель оказавшая сильное влияние на сознание Уильяма Палгрейва, проникнув сквозь его толстую ментальную броню крайне странным образом.

Слава грубияна-британца вышла далеко за пределы острова Сент-Томас – каким-то образом умудрившись докатиться аж до Черного Куаши, встряхнув по пути самые разные социальные слои: мелких чиновников, иностранных специалистов, владельцев магазинов, ремесленников. Аж до Куаши – босяка в изодранной рубахе; беззаботного Куаши, уже давно и крепко увязшего в самом низу социальной схемы Шарлотты-Амалии!

Ранней весной, в ту пору, когда домашние слуги загадочно заболевают и их приходится на несколько дней освобождать от своих обязанностей, а барабаны вуду – в соответствии с местными традициями носящие несуразные имена «Рата», «Папа», «Мама» и «Детка-Була» – можно услышать по ночам, когда с лесистых холмов в глубине острова несется рокот и меняющиеся направления пассатов создают почти что осязаемую завесу духоты, нависающую над жарким и сухим городом, расположенным на трех склонах холмов; в те дни, когда у осликов на пыльных дорогах высовывались языки из пересохших ртов, а сороконожки забирались в дома; когда уличные собаки крались по раскаленным тротуарам, высоко задирая лапы и ища убежища в узких простенках между домами, лишь бы только спастись от палящего солнца позднего мая… тогда, когда черный люд стекался в город после трех-четырехдневного пребывания в горах за исполнением весенних туземных песнопений – тогда-то достопочтенный консул Уильям Палгрейв и начал ощущать смутное, будто даже осознанное раздражение, казалось сгущавшее краски вокруг него.

Когда британец лежал на своей красивой резной кровати из красного дерева во время послеполуденной сиесты; когда сидел в прохладном затененном кабинете перед большим письменным столом, где высились аккуратные стопки писем и бумаг; когда он переодевался к обеду после вечерней ванны, принятой в жестяной лохани, таскаемой им по всему свету, где только требовались его дипломатические полномочия, на протяжении без малого двух десятков лет – в такие моменты недовольство им напоминало о себе шепотом, что несся на тусклых крыльях знойного воздуха. И тогда дородному консулу становилось трудно дышать – в смысле, еще труднее, чем обычно.

Шепот этот был слабый, смутный, почти неуловимый, но довольно-таки навязчивый и доходчивый. В нем прослеживалась мелодия, напев с пока еще неуловимыми словами. В отголосках слов мистер Палгрейв улавливал повторяющиеся фрагменты, обрывки фраз… но что хуже всего – случайные, едва опознаваемые нотки тонкого, уничтожающего сарказма. Как ребенок с легкой усмешкой сдувает «опушку» одуванчика в сторону товарища по играм, так и незримый мелодичный хулитель насылал на него все новые и новые призрачные упреки и насмешки.

Негры Сент-Томаса, как понял мистер Палгрейв, «сложили о нем песню». Это была характерная припевка в ритме квикстепа[76], что-то вроде народной баллады. Слова под эти мотивы обычно шли нехитрые, разухабистые – скажем, городской житель Сент-Томаса высмеивает соседа с необжитых окраин, промышляющего одной рыбалкой, наговаривая: «Мой дружок-то нелюдим, с городом не знается, в крупной банке от сардин знай себе купается».

За те недели, что мистер Палгрейв был вынужден слушать народное творчество, он научился узнавать мелодию и даже некоторые слова, из-за почти непрерывного повторения навязанные его памяти – хотя и с почти сверхъестественной деликатностью. Мелодия была подобрана под ритм самого маленького барабана вуду, «Детки-Булы», и записать ее можно было примерно так:

Смысл песенки – в той мере, в какой он ее понимал, – легко сводился к двум первым строчкам и рефрену, звучащему так:

Вильям Палгрейв – полурыл

И немножко жид – бывает;

С Трапезунда он приплыл,

И туда же он отчалит!

В этом перелицованном под островной колорит стишке Матушки Гусыни была скрыта целая бездна символов. Например, полурылом называлась одна обитающая у берегов Сент-Томаса рыбешка с жестким, как подошва, мясом – традиционное блюдо общины жителей острова, первоначально эмигрировавших с Сен-Бартелеми[77]; людей, оказавшихся настолько верными собственной крови, что со временем их стало не отличить друг от друга. Более того, печальным итогом длительного кровосмешения сделалось то, что прозвище «полурыл» от рыбы, главного объекта промысла закрытой общины, перешло и к самим рыбакам. Уважали этих вырожденцев гораздо меньше, чем даже, в общем-то, иной раз вполне достойных доброго обхождения барбадосских «краснопятых[78]»; словом, зовя генерального консула «полурылом», его как бы причисляли к самому беспросветному отребью, какое только мог выделить среди разномастных белых черный островной житель.

То, что мистер Палгрейв «немножко жид», вовсе не означало в данном контексте, что он обладал какими-либо чертами, присущими, как легко мог догадаться любой слушатель, единоверцам Моисея и Авраама. Эта фраза имела гораздо более глубокое и не столь важное значение. Существенный упор в ней шел на слово «немножко»: оно, если выражаться без утайки, ставило под вопрос законность рождения мистера Палгрейва. Видимо, по консулу так проехались за то, что в своей статье он язвительно высмеял отсутствие у островитян института брака и назвал их «бастардоводами с круговой порукой над приплодом». Что ж, островные негры и впрямь браков не заключали: у них такой обычай не сложился. Когда власть над Сент-Томасом забрали датчане, они не стали принуждать своих новых квиритов к чему-то, что было им непривычно. Так по какому праву этот чужеземец, этот толстый букра с двойным подбородком, позволяет себе странные издевки? Что ему так досаждает? Может, так он просто отвлекает внимание общественности от того, что и сам – такой же бастард без роду-племени, хоть и во фраке?..

Но все эти мимолетные выпады против консульского самолюбия казались сущими безвредными шлепками в сравнении с вердиктом: «с Трапезунда он приплыл – и туда же он отчалит». Это было даже не наставление, не повеление в духе «британец, возвращайся-ка домой». Нет, это звучало как констатация факта, пусть даже еще не свершившегося.

Именно этот мотивчик насвистывал Ла Туш Пенн, скромно удаляясь по ослепительно-белой дороге под палящим солнцем. Мистер Палгрейв сердито смотрел вслед сгорбленной фигуре; смотрел с непреклонным выражением на красивом румяном лице, покуда фигура та внезапно не скрылась за неожиданным поворотом на полпути вниз по склону. Затем он взобрался на подножку своего ландо и устроился на нагретой солнцем кожаной подушке, накрыв колени льняной салфеткой от пыли. Был вторник, вторая половина дня, и позже, в пять часов, мистер Палгрейв намеревался нанести визит в Дом правительства. Губернатор Арендруп принимал в тот день (единственный приемный день месяца) после обеда, строго по распорядку. До назначенного консулу времени оставалось полтора часа, и этот долгий промежуток Палгрейв собирался потратить на служебные визиты.

Клод, державшийся очень прямо, осторожно спустился с холма, свернул за крутой угол, куда завернул Ла Туш Пенн, и оттуда окольным путем съехал по небольшому склону, ведущему к главной магистрали вдоль берега моря. Здесь он повернул налево, миновал махину Гранд-отеля, проехал между ней и парком Эмансипации, снова повернул налево, и вскоре маленькие жилистые лошадки, запряженные в карету, уже взбирались на один из самых крутых холмов Шарлотты-Амалии. Они осторожно обходили крутые повороты, охраняемые зарослями кактусов, и наконец взобрались на самый верх Правительственного холма. Клод остановился перед входом в резиденцию, расположенную на вершине еще более высокого взгорья.

Мистер Палгрейв поднялся по ступенькам на террасу, отделанную камнем и цементом, и вручил бесстрастному чернокожему дворецкому визитную карточку миссис Тальбот. Взяв его трость и шляпу, слуга повел его по лестнице в гостиную означенной персоны. Когда же генеральный консул поднимался вслед за своим угольно-черным провожатым, он услышал легкое постукивание, как будто кто-то барабанил пальцами по крышке кухонной сковороды. Постукивание повторялось: ом-бом, ом-бом, ом-бом-бом, – снова и снова, монотонно. Этот ритм сопровождался пением писклявого, почти детского голоска: вероятно, развлекалась одна из темнокожих служанок в какой-нибудь отдаленной части большого дома. Мелодия была той же, какую насвистывал Ла Туш Пенн, сходя с холма. Мистер Палгрейв мысленно воспроизвел слова:

Вильям Палгрейв – полурыл

И немножко жид – бывает;

С Трапезунда он приплыл,

И туда же он отчалит!

Подобные вещи сводили с ума. Такое нельзя допускать! Здесь, в доме миссис Тальбот! Когда консул вошел в гостиную, его красивое лицо алело, как брюква. Ему потребовалось несколько минут, чтобы принять свой обычный учтивый вид.

Кое-что из сказанного миссис Тальбот, впрочем, тоже вызвало у него раздражение:

– Я, конечно, не могу сказать, откуда у меня эта идея, мистер Палгрейв, но каким-то образом мне пришло в голову, что вы не останетесь с нами; что вы собирались вернуться; в Армению, не так ли?

– Не имею таких намерений, уверяю вас. – Мистер Палгрейв вытер лицо носовым платком.

– О, ведь май на острове безумно жаркий… вам, голубчик, с вашим добрым сложением так вреден зной! Я слышала, купание в Черном море – райская услада для…

Стоит ли говорить, что мистер Палгрейв не выдержал положенных двадцати минут, выделенных под сей визит вежливости? Спускаясь по широкой лестнице, он снова услышал постукивание, но теперь слова, сопровождавшие его, были приглушены. Он поймал себя на том, что сам напевает ее про себя, под аккомпанемент грохота этой проклятой сковороды:

С Трапезунда он приплыл,

и туда же он отчалит.

Абсурд! Вот еще! Пофантазируйте еще, бастарды безродные. Предложить такое – ему!

Консул сошел по ступенькам на дорогу – воплощение самодовольного достоинства. Мимо прошла крошечная босоногая чернокожая девочка. На ее курчавой головке, покрытой платком, покачивалась вместо головного убора пустая жестянка из-под керосина. Девочка, вертя в пальцах увядший цветок бугенвиллеи, тихо напевала – просто негромкое, немелодичное бормотание, едва слышное за раздухарившимся в середине дня ветром. Но мистер Палгрейв, чье восприятие в этот день обострилось до крайности, уловил и мотив, и текст.

Указания относительно следующего места назначения были отданы черному Клоду весьма свирепым голосом.

Ровно в пять мистер Палгрейв поднялся по ступеням Дома правительства. По обе стороны от входа ему отдали честь двое датских жандармов в строгих мундирах времен Фридриха Великого. Он записал свое имя и звание в книге посетителей, отдал шляпу и трость другому жандарму, отдавшему честь, и поднялся по внутренней лестнице в большую гостиную наверху.

Здесь все общество Сент-Томаса ежемесячно собиралось на губернаторский прием, и из-за тех, кто пришел вовремя, гостиная была наполовину забита. Губернаторский оркестр, расположившийся в восточном конце железной галереи, протянутой вдоль фасада, заиграл мелодию. Офицеры, чиновники, духовенство, городская знать, другие консулы-резиденты и леди из всех стран-конфидентов торжественно проходили перед губернатором, одевшимся сегодня в чопорный черный сюртук, брюки с идеальными стрелками и безупречно-белые лайковые перчатки.

Мистер Палгрейв, все еще раздраженный дневными впечатлениями, поприветствовал представителя Его Датского Величества с чопорностью, ничуть не уступавшей чопорности самого губернатора, и прошел внутрь. Дамы, сидевшие по обе стороны огромного стола красного дерева в столовой, пили кофе и чай. По краям столешницы возвышались большие серебряные подносы с тостами из белого и черного хлеба: с сыром, вареньем, мясным фаршем, печеночной пастой. В буфете негры-слуги в ливреях резво разливали ром «Санта-Крус», произведенный в колонии, французский бренди, привезенный с Мартиники, датское пиво в маленьких бутылочках, подаваемое в бокалах с мелкими кусочками льда.

От одной из групп, насчитывавшей где-то восемь человек, отделилась дородная фигура – то был достопочтенный капитан Мак-Миллан – и направилась в сторону мистера Палгрейва. Капитан, управляющий поместьем Грейт-Фаунтин, приехавший сюда на целый день по каким-то делам в имении своих родственников-сахарозаготовителей, семьи Коминс, был совсем недавно произведен в кавалерийские корнеты – с подачи ветерана Ватерлоо, одного из офицеров Веллингтона[79]. Пожилой джентльмен пригласил мистера Палгрейва на бутылку карлсбургского пива, и двое британцев, угостившись этим освежающим напитком, расположились поболтать. Сидя в креслах, эти двое производили заметное впечатление: оба – крупные румяные мужчины, пожилой капитан был одет, как подобает торжественному случаю, в алый военный мундир старинного кроя. За большими открытыми французскими окнами в перерывах между выступлениями на галерее было слышно, как играет оркестр. За исключением дирижера, датчанина Эразма Петерсена, все музыканты были неграми. Вот альтист перелистнул ноты на пюпитре; флейтист взял протяжную ноту, проверяя, хорошо ли настроен инструмент; гобоист деликатно, почти случайно, пробежал черными пальцами по серебряным кнопкам; знакомый квикстеп-мотивчик зазвенел в воздухе: «Трам-пам, ла-ла – полурыл!..»

Мистер Палгрейв заерзал в кресле. Затем он вспомнил, что может сделать вид, будто не заметил этой намеренной подначки. Лицо его в очередной раз залила краска, но он смог усидеть спокойно. Но собраться с мыслями ему было трудно, и, пригласив капитана на ужин тем же вечером, он извинился и откланялся, сославшись на неотложные дела.

Клод, в кои-то веки проявивший внимание, заметил его появление внизу, выпрыгнул из коляски и поднялся по ступенькам, где два жандарма, похожие на деревянных солдатиков, приветствовали его хозяина.

– Домой! – желчно бросил консул, усаживаясь в экипаж.

В тот вечер за ужином мистер Палгрейв поделился горем со своим соотечественником-британцем, человеком честным, с хорошей репутацией в обществе. Лицо консула стало уж совсем багровым – от досады и выпитой за ужином бутылки хорошего бургундского.

Капитан легкомысленно отнесся к раздражению товарища.

– Дружище, дружище! – увещевал он. – Это вы еще не привыкли к местному колориту. Есть у здешних народный стихоплет – Черный Куаши. Совершенно малахольный малый, но на язык остер, что ни сочинит – то пойдет в народ. Так вот он и обо мне песню сложил! Все, кто трудятся на моих полях, уже много лет поют ее. Звучит как-то так: «Вот Мак-Миллан следит за мной с веранды, а мог бы последить за луною в Нидерландах…»

– Вас хотя бы не просят так явно убраться восвояси! Не бросают оскорбления в лицо! – парировал горько мистер Палгрейв. Предложение вернуться в Трапезунд явно задело его за живое.

В тот вечер, когда он ложился спать, у него на уме был сплошь Трапезунд, и нет ничего странного в том, что во сне он вернулся туда, где провел два плодотворных года, прежде чем его перебросили в Шарлотту-Амалию. Каким-то образом в том сне все его отождествили с мудрецом Фирдуси, великим героем армянской легенды, – тем самым Фирдуси, что бросил вызов персидскому шаху и отказался покориться приказу императора.

Впрочем, отождествление было бы неполным, если бы мистер Палгрейв во сне не угодил в тюрьму, в кандалы. Его, как и легендарного Фирдуси, снова и снова вызывали пред очи суда – и всегда отказывали в освобождении, всегда отправляли назад в камеру, где становилось все более неуютно… В пустой темнице Палгрейв-Фирдуси просидел несколько дней кряду на земляном полу, отказываясь уступать. Однажды серым утром вошел надзиратель, ведя за собой слепого, пускающего слюни негра. Новый пленник уселся на полу напротив него. Долгое время Палгрейв-Фирдуси терпел это неприятное общество. Негр был не только слеп, но и нем: кто-то отрезал бедняге язык. Он просиживал напротив соседа по камере день за днем и ночь за ночью, скрестив ноги, на твердом полу.

Наконец Палгрейв-Фирдуси не выдержал. Он воззвал к тюремщику, требуя аудиенции. Его отвели в тронный зал, и решимость его мигом улетучилась; его охватило единственное непреодолимое желание – согласиться: да-да, он подпишет любой наговор на себя, только избавьте его от общества кошмарного юродивого сокамерника, восседавшего с разинутой пустой пастью и издающего нечленораздельные звуки. В отчаяннейшей мольбе невольник чести даже рухнул ничком перед троном и стал лобзать его основание…

Мистер Палгрейв проснулся, дрожа, в своей огромной кровати из красного дерева. Карибская луна светила сквозь незадернутые шторы в просторную спальню, расположенную высоко на склонах холмов Шарлотты-Амалии. Через открытые окна зловеще доносился – было три часа ночи – едва уловимый мелодичный припев, выводимый надтреснутым голосом какого-то старика: «с Трапезунда он приплыл, и туда же он отчалит».

Мистер Палгрейв застонал, перевернулся на другой бок, впечатав ухо в подушку, и попытался снова заснуть. Но у него ничего не вышло. Эта мелодия – эта дьявольская, эта проклятая мелодия! – снова звучала в голове, безудержно, под ритмичный стук сердца. Он застонал и нетерпеливо заворочался с боку на бок. Неужели никогда не наступит утро?

На рассвете мистер Палгрейв поднялся с неубранной постели и без особого энтузиазма принял ванну. Его лицо, как он убедился, глядя на себя в маленькое зеркальце и сжимая в руке бритву марки «Венсдей Уэйд & Батчер», посерело и осунулось. С его обычно румяных щек сошли последние кровинки. Слуги в этот час еще не пришли. Утренний чай не был готов.

Незадолго до семи, полностью одетый, мистер Палгрейв спустился по лестнице в свой кабинет внизу. Он сел за свой аккуратно прибранный письменный стол, прислушиваясь к шарканью босых ног, ступавших ранним утром по земляной дорожке на склоне холма перед его прекрасным домом; к отрывистым, серьезным фразам негров на креольском наречии; к редкому хохоту туземцев, рассказывавших о своих утренних делах. Важно выпрямившись, чернокожие несли подносы, фрукты, большие бидоны с питьевой водой. На головах у них были повязаны платки.

Мистер Палгрейв машинально потянулся за письменными принадлежностями, обмакнул перо в чернильницу и начал писать. Он писал и писал, тщательно подбирая слова, краем сознания прислушиваясь к песне, доносившейся с проезжей части. Он обнаружил, что отбивает ритм ногой по выскобленному сосновому паркету под своим столом: ом-бом-бом; ом-бом-бом.

Он закончил свое письмо, аккуратно подписал его, промокнул бумагу и сложил вдвое, затем услышал, как щелкнул замок на кухонной двери. Консул встал, прошел в столовую и заговорил через внутреннюю кухонную дверь с Мелиссой, своей кухаркой, пришедшей вот только что:

– Будь добра, завари мне чаю, да побыстрее.

– Конечно, сэр. – У Мелиссы был послушный, монотонный, степенный голос дородной старухи – каковой, собственно, она и была. Ее тяжелые шаркающие шаги удалились куда-то в сторону бочек с сушеным листовым чаем, стоящих в кладовке за кухней.

Мистер Палгрейв задумчиво взошел по лестнице к себе в спальню. Там он стал точить бритву, которой пользовался по средам – их у него было семь штук в наборе, по одной на каждый день, – прежде чем до него дошло: он ведь уже побрился! Он убрал бритву в футляр. Да что это с ним такое? Он пытливо уставился в зеркальце для бритья, задумчиво провел ухоженной рукой по гладким щекам, покачал головой своему отражению – и вышел в холл верхнего этажа. Снова спустился по лестнице, снова вошел в свой кабинет…

Что за дела?

Мистер Палгрейв нахмурился, беря со стола письмо, законченное десять минут назад, и внимательно его изучил. Оно, несомненно, было писано его собственным почерком. Чернила едва успели высохнуть. Он положил листок на прежнее место на столе и начал медленно расхаживать по комнате, прислушиваясь к медленным шагам Мелиссы по кухне, к возне других слуг, явившихся в дом, – все они отрывисто здоровались с пожилой кухаркой.

Удивляясь самому себе и странному полузабытью, охватившему его, консул опустился в просторное рабочее кресло, взял письмо и перечитал его еще раз – с растущим от слова к слову изумлением. Когда он отложил его, мысли, как ни странно, обратились к Трапезунду.

Мистер Палгрейв, хоть убей, не мог припомнить, чтобы писал такое письмо.

Он все еще сидел, тупо уставившись в никуда, нахмурив брови, когда вошел Клод и объявил, что в столовой готовят чай. «Чаем» на континентальном языке Сент-Томаса, по сути, называли завтрак; а то, что называлось «завтраком», подавали в час дня. Кухарка в то утро приготовила много всего, но ни яичница с беконом, ни даже шотландский джем не вывели консула из странной задумчивости.

После «чая» он снова сидел за своим столом в одиночестве до десяти часов, когда в его уединение вторглись два моряка с британского судна, стоявшего в гавани, по рабочим консульским вопросам. Мистер Палгрейв уделил посетителям самое пристальное внимание, давал какие-то советы. Час спустя он вышел вместе с ними из здания, поднялся на холм и целый час бродил по крутым улочкам, избороздившим его склон.

Вернулся он почти к полудню – и сразу же поднялся наверх, чтобы привести себя в порядок после прогулки. На улице ему было нестерпимо жарко под лучами майского полуденного солнца, заливавшего пыльные мостовые.

Когда полчаса спустя мистер Палгрейв вошел в свой кабинет, то снова увидел письмо. Теперь оно было вложено в официальный конверт. Адрес тоже был написан его собственным почерком – такой сложно перепутать! – и должным образом проштемпелеван для отправки. И снова у консула не было ни малейшего воспоминания о том, как он это сделал. Он схватил письмо, намереваясь разорвать его сначала вдоль, потом еще раз поперек и выбросить обрывки в корзину. Вместо этого он сел, держа его в руках, на удивление спокойный, в каком-то апатичном состоянии, лишенном всяческих дум. В конце концов он убрал конверт в карман пальто, и сразу после этого его позвали в столовую на «завтрак», назначенный на час дня.

Когда он проснулся после полуденной сиесты, было около четырех. Письмо первым делом пришло консулу на ум. Он встал и, прежде чем принять ванну, осмотрел карман пиджака. Письма в кармане не оказалось. Он решил поискать его на столе позже.

Через полчаса, свежий после ванны, мистер Палгрейв спустился по лестнице и направился прямиком в свой кабинет. С мыслями о конверте он, слегка нахмурившись, подошел к безукоризненно прибранному письменному столу – и озадаченно прикусил губу.

Там письма тоже не было.

Приход новых посетителей вызвал консула в гостиную. Он больше не вспоминал о письме до самого обеда. Все попытки найти его и если не порвать, то хотя бы убедиться наверняка в его реальности, потерпели крах. Так прошел день, за ним – еще один, еще и еще… дни слагали недели, и мистер Палгрейв почти забыл о злополучном конверте. Время от времени тот всплывал в памяти как смутный, полузабытый источник подспудного раздражения. Дела у мистера Палгрейва вроде как пошли в гору в последнее время, так как песенка и ее разномастный аккомпанемент: барабанная дробь, свист, почти беззвучное мурлыканье, всеохватывающее недовольство, вызываемое ею, – все это, казалось, выпало из поля зрения консула и из его сознания за компанию. Наконец-то он почувствовал себя здесь как дома! Все обращались с ним безупречно и вежливо. Атмосфера тихой враждебности, пропитавшая его окружение, исчезла, полностью рассеялась. Очарование города начало привлекать этого искушенного путешественника по земным просторам. И вот однажды утром среди писем, доставленных королевским почтовым пароходом «Гиперион» в гавань накануне вечером, ему попалось официальное послание от вышестоящего лондонского начальства.

Мистер Палгрейв открыл его раньше всех остальных писем, что было вполне естественно.

Заместитель госсекретаря написал, что удовлетворяет его настоятельную просьбу об отправке обратно в Трапезунд. Ему было предложено незамедлительно прибыть в любой удобный средиземноморский порт и оттуда проследовать прямо в столицу Армении. На данный момент консульская служба согласна с тем, чтобы он находился там. Также в тексте письма содержались предложения, касающиеся различных направлений проводимой в тех краях политики.

Консул перечитал всю кипу листов тонкой, словно луковичная шелуха, бумаги, после чего сложил письмо, кинул его на стол и сел, тупо уставившись на чернильницу. Он не хотел возвращаться в Трапезунд. Почему бы не остаться здесь? Но… у него не было выбора. Он осторожно пораскинул мозгами. Вспомнил свою странную апатию в то время, когда письмо, написанное им будто бы бессознательно, куда-то запропастилось. Он не хотел писать это письмо. Мистер Палгрейв также вспомнил, что в то время в его голове царила путаница, – воспоминания о самом процессе составления послания угасли, да и по итогу он его даже не отправлял… вроде бы не отправлял. Странные дела, очень необычные! Несомненно, он умудрился как-то подать заявление о переводе в Трапезунд… туда ему было приказано отправиться!

Шарлотта-Амалия, этот кокетливый женственный городишко, слишком яркий, очень уж утонченно-красивый и экзотичный для его суконной британской души… он спланировал его отъезд, подтолкнул его к такому шагу, выгнал его взашей. Консул сидел за своим столом, с грустью думая о многих вещах. И тут ему на помощь пришла гордость. Он вспомнил все оскорбления, нанесенные ему тут, все эти неосязаемые подначки: еле слышимую музыку с наложенными поверх абсурдными, тарабарскими стишками, стук кастрюль, ропот и гул барабанов в холмах – этих отвратительных барабанов в ночи, столь почитаемых местным темнокожим людом, сколь ни бейся над ним – суеверным… Так и будут они по ним лупить – ныне, присно, во веки вечные: ом-бом, ом-бом, ом-бом-бом…

Вскоре мистер Палгрейв, не верящий в магию и с презрением относившийся ко всему, что звалось «сверхъестественным» или «оккультным», веривший только в такие вещи, как здоровое питание, родословная, физические упражнения, корона Британской империи и неизменная неполноценность иностранцев, – так вот, мистер Палгрейв пришел к выводу, что каким-то образом, не предусмотренным его философией, Шарлотта-Амалия сыграла с ним очень подлую шутку – каким-то абсолютно неведомым ему образом.

Придя в себя, консул начал изучать свои пожитки – уйму вещей, без которых ни один себя уважающий британский джентльмен не мыслит собственного существования. Он направил начальнику порта холодно-вежливую записку с просьбой уведомлять его о прибытии судов, следующих в порты Средиземноморья или Черного моря – например, в ту же Одессу, – и начал набрасывать мелким, аккуратным почерком список непременных визитов, какие ему нужно будет нанести до отбытия. В перерывах между этими трудами он сочинял различные вежливые, но сдержанные послания, и в самый разгар этих занятий черный Клод позвал его на завтрак.

Направляясь в столовую, слуга остановился в дверях кабинета и с осуждающим видом посмотрел на своего работодателя.

– Да? – вяло спросил мистер Палгрейв, заметив, что Клод хочет обратиться к нему.

– Вы должны оставить нас, сэр, – сказал Клод вежливо, без какой-либо интонации или ударения на словах, указывавших бы на то, что он задает вопрос.

– Да, я скоро уезжаю, – бесстрастно ответил мистер Палгрейв. Он ничего не добавил к этому заявлению. Он был суровым хозяином – справедливым, но скупым на похвалу или участие; верившим, что у обслуживающего класса – свое место и будет лучше, если они на нем и останутся.

В последнюю ночь на острове, еще более беспокойную, чем та, когда сон облачил его в одежды и кандалы Фирдуси, мистер Палгрейв заметил: барабаны настойчиво повторяют какое-то послание где-то там, высоко в горах.

Ни Клод, имевший, будучи кучером-дворецким, самый прямой выход на хозяина из всех слуг в доме, ни старая Мелисса, ни кто-либо другой не сделали никаких дальнейших замечаний по поводу отъезда консула. Три дня спустя мистер Палгрейв взошел на борт судна под голландским флагом, следующего в Геную, – с твердым намерением забыть об острове, о насмешках его жителей и обо всех непонятных тамошних чудесах.

И все же, когда память волновалась – а это случалось часто до самого конца его дней, – мистер Палгрейв задавался вопросом, откуда же Клод узнал тогда, что он уезжает.

Перевод с английского Григория Шокина

Ботон

I

Вечером, во время ужина, Пауэрс Мередит случайно уронил мыло в ванной своей комнаты в клубе «Нью-Йорк Сити». Пытаясь поднять его, он нечаянно ударился головой о раковину, что привело к сильному ушибу и появлению заметной шишки на его голове.

После ужина в гриль-баре и в отсутствие каких-либо планов на вечер Мередит решил посетить клубную библиотеку, в этот час пустовавшую. Он устроился с книгой под тенью лампы и иногда случайно задевал головой спинку кожаного кресла, что напоминало ему о неприятном случае в ванной.

После многократного повторения этого сценария, когда Мередит начал чувствовать нервное напряжение, он резко развернулся поперек кресла, вытянув ноги за подлокотник. Библиотеку больше никто не посещал. Отдаленные щелчки еще доносились из бильярдной комнаты, где двое мужчин играли в шары. Однако Мередит, поглощенный своей книгой, не обращал на них внимания. Только шум дождя за окном и проникал в его сознание. Все еще увлеченный книгой, Мередит перевернул девяносто шестую страницу – и неожиданно вздрогнул от глухого грома, донесшегося издалека, подобно отголоску взрыва.

Подняв брови и сжав пальцы в кулак, Мередит осторожно прикоснулся костяшками к странице, затем настороженно вслушался. Грохот повторился: можно подумать, где-то совсем рядом обрушилось высотное здание! Возможно, и впрямь – катастрофа? Отложив книгу, Мередит, подчинившись порыву, понесся к двери. Спускаясь по лестнице, он ни с кем не столкнулся. Однако в предбаннике двое мужчин разговаривали, ничуть не примечая происходящее. Мередит бросил на них быстрый взгляд, удивившись такому равнодушию, затем решительно открыл дверь на улицу и застыл в изумлении.

Тишь да гладь. Ни воя сирен, ни пылевого облака вдали.

Ливень стих до легкого моросящего дождя. Огни городских фонарей отражались на сыром асфальте. На Бродвее привычные крики прохожих должны были сотрясать воздух! Однако, когда Мередит наконец добрался до Таймс-Сквер, он наткнулся лишь на обычный хаос одиннадцатого часа. Вдоль Шестой Авеню бесчисленные такси слились в яркий поток. Автомобили, «гуляя» от полосы к полосе, искали свободные места в полуночной кутерьме близ театра «Нью-Йорк Ипподром». На углу одинокий полицейский в дождевике следил за трафиком, периодически давая водителям отмашки. К своему удивлению, Мередит заметил, что с городом все в порядке. Но что за звук бедствия он тогда слышал?

Вернувшись к входу в клуб, Мередит замедлил шаг и нахмурился. Потом, минуя по три ступеньки за шаг, он поднялся в приемную и подбежал к стойке регистрации гостей клуба.

– Пожалуйста, принесите мне в номер экстренный номер газеты, как только он будет выпущен, – попросил он у секретаря, а затем, еще более смущенный, чем прежде, вернулся в свою спальню. Через полчаса, когда Мередит лежал в постели, размышляя о странных событиях этого вечера, он вдруг осознал, что слышит отдаленное, хаотичное жужжание. Прослеживалось в этом новом отголоске глубокое, мягкое и настойчивое смешение сонма бесчисленных голосов, и сквозь эти голоса пробивалась довлеющая над ними, упорная нота ужаса. Мередит обнаружил, что вслушивается, затаив дыхание и напрягая все силы, чтобы уловить крики страха и отчаяния, вгоняющие его в крайне неуютное чувство.

Весь день Мередит провел в беспокойстве, выискивая в газетах статьи о таинственной катастрофе, но ничего не нашел. Никаких экстренных выпусков ему не доставили. Вскоре он понял, что был единственным свидетелем (если не сказать точнее – слушателем): мир ничего не знал о случившемся! Улегшись в постель вечером, Пауэрс погрузился в глубокий сон почти сразу же.

В воскресный день, на рассвете, Мередит оставил набитый читальный зал, перенеся свою книгу в спальню после позднего ужина. Он решил почитать в уединении, но внезапно его внимание отвлек свист, издаваемый развевающейся на ветру шторой. Мередит прервал свой досуг, намереваясь подняться и поправить ее. Но стоило ему оторвать взгляд от страниц, как тут же раздался звук – словно где-то вдалеке громыхнули створкой тяжелой звуконепроницаемой двери. Пауэрс окаменел от страха, невольно обмер, ловя каждый звук. Он вдруг ощутил, как его слух обрел гармонию во множестве звуков: крики, удары, свист мечей, тетивы и стрел. С таким чужеродным, отвращающим в своей обыденности стуком затворилось окно!.. И вот уже перед глазами бегут совершенно незнакомые картины…

Транс оставил его, и Пауэрс понял, что по-прежнему стоит в спальне. Волна дурноты охватила его, заставив пошатнуться. Ощущая себя измученным и болезным, пошатываясь, он направился в ванную комнату, чтобы омыть лицо. Слух по-прежнему оставался ужасно обостренным, и он вдруг замер, держа полотенце в руках.

Нет, в этот раз – только шум ветра, раскачивающего оконные шторы.

Мередит повесил полотенце на крючок и вернулся в кресло.

До обеда оставался всего час, но ему крайне требовалось попасть туда, где были бы люди, не являвшиеся плодом его воображения! Вполне сойдут и официанты.

Чтобы не расставаться со стариком Кевинью, единственным посетителем столовой в такую рань, Мередиту пришлось отказаться от своих привычных блюд. Необычно сытная еда в это время суток заставила его чувствовать сонливость, и после обеда Пауэрс растянулся на диване перед одним из двух каминов в полупустой гостиной, погружаясь в глубокий сон. Незадолго до трех часов дня Мередит проснулся уставшим и, как только пришел в себя, начал различать сначала нечеткие, а потом все более отчетливые звуки далекого побоища – ужасный, ревущий океан гнева, словно кто-то прижал к его голове громкоговоритель.

Тем временем старик Кевинью, дремавший на соседнем диване, медленно поднялся, кряхтя, и неуклюже подошел к Мередиту.

– Что с вами не так, молодой человек? – поинтересовался он.

Старик лучился радушием; по нему сразу видно – человек сострадательный. Мередит, не в силах сдержаться, поведал ему свою историю.

– Странное дело, – пробормотал старик, когда Мередит закончил свой рассказ, достал огромную сигару и стал пускать кольцо дыма за кольцом в воздух. Казалось, старик что-то обдумывает, застыв в многозначительном молчании. И вот Кевинью заговорил:

– Разумеется, оторопь ваша понятна, юноша. Но вы воспринимаете все окружающее без помех, верно? Все правильные, скажем так, звуки до ваших ушей доходят должным образом, насколько я понял. Уму непостижимо! Дар особого слуха открывается лишь тогда, когда кругом вас тихо. В первый раз вы читали, во второй раз лежали в постели, в третий раз снова читали – здесь, неподалеку… ежели я не храпел тем часом, вы и тут были погружены в полную тишину. Давайте-ка проверим мою гипотезу прямо сейчас. Сидите спокойно, и я тоже не шелохнусь. Посмотрим, услышите ли вы что-либо.

Мужчины погрузились в молчание, и некоторое время Мередит не замечал никаких необычных звуков. Но стоило тишине укрепить позиции, как из ниоткуда возник ставший уже знакомым Пауэрсу набор звуков: смертоносная битва где-то вдалеке, бряцание оружия и крики павших. Мередит молча кивнул старому Кевинью, и на уступчивом бормотании старика звуки резко оборвались.

Потребовалось много усилий, прежде чем Мередита удалось убедить обратиться за врачебной помощью. Медики, напомнил ему Кевинью, будут молчать обо всем странном или неловком. Такая уж у них профессиональная этика…

В тот же день они вместе отправились в город к доктору Гейтфилду, известному специалисту. Врач выслушал всю историю с безмолвным, профессиональным вниманием. Затем он проверил слух Мередита с помощью различных тонких инструментов. В конце концов он высказал свое мнение:

– Мы знакомы с различными «ушными шумами», мистер Мередит. В некоторых случаях расположение одной из артерий слишком близко к барабанной перепонке рождает «ревущие» звуки. Есть и другие случаи, похожие. Я исключил все подобное. Ваш организм находится в отличном состоянии с физической точки зрения. Думаю, вам – к психиатру.

– Но… – начал возмущаться уязвленный Пауэрс.

– Я не намекаю здесь на психическое расстройство, поймите! Рекомендую посетить доктора Каулингтона. Кажется, тут – случай того, что иногда называют «яснослышанием» или чем-то подобным. А в этом Каулингтон разбирается куда лучше меня. Слуховой аналог «ясновидения» – вот что я имею в виду. «Второе зрение», конечно, связано с глазами, но оно ментальное по своей природе; и, хотя часто есть некоторый физический фон, я ничего не знаю об этих явлениях… Надеюсь, вы последуете моему совету и обратитесь к коллеге Каулингтону!

– Допустим, – бросил сухо Мередит. – Где он живет? Направлюсь к нему сразу же: не вижу причин тянуть.

Доктор Гейтфилд проявлял сочувствие под своей довольно холодной манерой вести дела в русле исключительного профессионализма. Отставив все диагностические вопросы, он вмиг обратился в услужливого, учтивого джентльмена. Он позвонил своему коллеге, психиатру, а затем удивил Мередита и Кевинью, лично сопроводив их к доктору Каулингтону. Психиатр оказался высоким, худощавым и довольно добродушным человеком, с тяжелыми черепаховыми очками на выпуклом носу; его волосы песочного цвета разделял аккуратный пробор. Он с самого начала проявил заметный интерес к делу. Выслушав рассказ Мередита и отчет Гейтфилда, он подверг Мередита долгому осмотру – от которого последний, хоть и чувствовал себя так, будто побывал на столе прозектора, ощутил все же облегчение.

Было решено, что Мередит должен немедленно взять отпуск на несколько дней, переехать в дом доктора Каулингтона и побыть под «живым» наблюдением.

На следующее утро он пришел к врачу, и ему предоставили уютную комнату наверху, с множеством книг и удобным диваном, на котором, как предложил психиатр, в лежачем положении Пауэрс должен был проводить бо́льшую часть своего бодрствования, читая.

В понедельник и вторник Мередит, после искусных заверений доктора Каулингтона больше не расстраиваясь при явлении странных звуков, чутко прислушивался к тому, что могло дойти до него из другого – и, казалось, очень беспокойного – мира! Прислушиваясь в течение долгих периодов, не прерываясь никакими слуховыми отвлекающими факторами, он внимал драме великого сообщества, находящегося в парализующей хватке страха и борющегося за выживание против непреодолимой, неминуемой, ужасной гибели.

Примерно в это же время, по предложению доктора Каулингтона, он начал записывать некоторые слоговые схемы криков – настолько точно, насколько это было возможно, на чисто фонетической основе. Звуки не соответствовали ни одному из известных ему языков. Слова и фразы были размыты и испорчены каким-то непрерывным яростным ревом, похожим на шум водопада. Рев оставался стабильным отличительным фоном для всех звуковых посланий, являвшихся в периоды тишины и покоя. Отдельные слова и фразы были совершенно неразборчивы. Полученные заметки выглядели так, что ни Пауэрс, ни Каулингтон не могли соотнести их с каким-либо современным или древним языком. Когда их читали вслух, меньшей тарабарщиной они не казались.

Эти странные термины были очень тщательно изучены доктором Каулингтоном, самим Мередитом и не менее чем тремя профессорами археологии и сравнительной филологии. Один из экспертов, археолог, был другом Каулингтона, а двое других были приглашены со стороны. Все эти знатоки древних и устаревших языков с величайшей учтивостью выслушали попытки Мередита объяснить кажущуюся звуковую обстановку: почти всегда какие-то битвы, крики и то, что Пауэрс принял за обрывки произнесенной в момент крайнего отчаяния молитвы. Часть материала пришла к нему в форме неких хрипло звучащих воплей; когда Пауэрс попытался воспроизвести их, никто из профессоров даже не улыбнулся. Они восприняли его случай в высшей степени серьезно, на что сам пациент не смел и рассчитывать; изучали его письменные заметки с предельной тщательностью. Вердикт был единогласен и, в случае более молодого и догматичного филолога, категоричен: звуки совершенно расходились с любой известной речью, включая санскрит, индоиранский и даже гипотетические аккадские и шумерские разговорные языки. Транскрибируемые слоги не соответствовали ни одному известному языку, древнему или современному. Азиатские языки также отпадали.

Три профессора ушли, а Мередит и доктор Каулингтон снова просмотрели записи. «И, и, и, и, – писал пациент. – Р’льех! Йех-ньа, йех-ньа, цог – цог-ан-ну». Всего одна группа слов образовывала нечто вроде непрерывной речи или предложения, и ее Мередит умудрился зафиксировать более-менее точно, записав: «Йот, йот, натикай-о, до йан тхо – тхут-тхут». Было много других криков – и, как он считал, звучали отчаянные молитвы, столь же странные и далекие от проторенных путей признанной человеческой речи, как и все то, что было зафиксировано на письме.

Вполне возможно, именно из-за того, что Мередит был сосредоточен на этом деле с запомненными словами – его личный интерес к ним, естественно, усиливался доктором Каулингтоном и тремя экспертами, – впечатления во время сновидений как раз в это время вдруг стали заметно острее. Эти сны были непрерывными и последовательными с тех пор, как начались несколько ночей назад, но в эту ночь, после тщательного исследования слов и слогов, Мередит с поразительной внезапностью начал всерьез разбираться в том, что его окружало, – в незнакомом городе пламени, конфликтов, неразберихи ревущего океана. Впечатление от его сна в ту ночь было таким совершенным, ярким; столь резко идентично условиям бодрствующего состояния, что он не мог отличить грезу от яви!

Все, что Мередит мысленно вынес из этого ночного сна, ясно и определенно присутствовало в его сознании. Ему казалось, что он даже не спал; что он не вышел из обычного ночного отдыха в привычные обстоятельства раннего утреннего пробуждения. Скорее это было похоже на то, как если бы он очень резко перешел из одной вполне определенной жизни в другую; как будто он, выйдя из театра, оказался в совершенно не связанной с ним пост-театральной жизни Таймс-сквер.

Одна из особенностей ситуации заключалась не только в том, что сменяемость ряда сновидений была непрерывной во времени – с поправкой на промежуточные периоды тех дней, что Пауэрс провел здесь, в тихом доме доктора Каулингтона, но и в необычайном осознании, открывшемся Мередиту. Почти последовательный сон, оказывается, выступал своего рода летописью событий нескольких дней из тридцатидвухлетней жизни в некой цивилизации на грани предвещавшей печальный исход катастрофы! В своих сновидениях Мередит видел себя Ботоном, военачальником вооруженных сил великого края Людекта, в юго-западной части континента Атлантида. Каждому атлантскому школьнику известно, что этот район был колонизирован восемнадцать столетий назад серией миграций с главного материка. Язык Наакаль с незначительными вариациями, но не такими мизерными, как различие американского и британского английского, был общим для обоих континентов.

Из родной Людекты генерал Ботон совершил несколько путешествий на материк. В первый раз он посетил Гуа, центральную восточную провинцию, учинив грандиозное турне сразу после того, как в возрасте двадцати двух лет закончил обучение в Людектском колледже военной подготовки. Таким образом, он, как и многие другие образованные атланты из высших классов, был знаком не понаслышке с высокоразвитой цивилизацией метрополии. Эти культурные контакты были поддержаны его вторым визитом и еще более укрепились незадолго до явленного Пауэрсу в сновидениях периода – когда в возрасте тридцати одного года Ботон, будучи уже в звании генерала, был отправлен послом в Аглад-До, совместную столицу объединенных юго-восточных провинций Иш, Кнан и Буазон. Это был один из самых серьезных дипломатических постов во второй по важности коалиции главного материка.

Ботон пробыл послом всего четыре месяца, а затем был резко отозван без объяснения причин – как он вскоре обнаружил по прибытии домой, в угоду частной просьбе самого императора. Дипломатические бонзы не осуждали Ботона за что-либо и не знали причины, по которой власть потребовала встречи с военачальником. Не было ни объяснений, ни каких-либо обвинений, но Ботон чувствовал, что за его увольнением стоит что-то серьезное. Все подозрения он держал в тайне. Причину он остро – и очень хорошо! – осознавал.

Требования должности довольно часто приводили Ботона в Метрополис, столицу цивилизованного мира. В этот великий город, также известный под названием Алу, со всех освоенных концов света стекались дипломаты, художники, философы, торговцы, капитаны судов. В больших складах из твердых пород камня, вдоль бесчисленных пристаней были нагромождены различные товары со всего света: ткани и благовония, странные животные, услаждающие взор любопытных домоседов. В бесконечных лавках и на рынках торговали цветными тканями и шелками, трубами и цимбалами, трещотками и лирами; деревом и мебелью; причудливо вырезанными фигурками из мыльного камня, разными мазями для умащения тела. Здесь были туники и сандалии, пояса и шлепанцы из разных сортов кожи, зеркала из полированной меди, железа и олова, кровати разных форм, подушки с лебяжьим пухом, столы, сундуки, стулья, комоды и подставки для ног с интарсиями[80]. Здесь были занавески, разные полотна, рулоны пергамента, щипцы, абажуры для ламп, изготовленные из шкур животных; стальные светильники и масло для них; гончарные изделия, горшки разных размеров и форм. Были тут разные вина и яства, сушеные фрукты и мясо, мед, хлеб из ячменя и белой муки. Оружейники торговали разнообразными булавами, топорами, мечами и кинжалами, броней из пластин и кольчуги, ножнами, щитами и шлемами, каковые носил и сам Ботон со своими солдатами. Здесь можно было увидеть дорогие балдахины и замысловатые паланкины для знати, носимые рабами по узким улочкам и широким аллеям Метрополиса. Там было изобилие ковров: из отдаленной Лемурии и самой Атлантиды, из тропической Антиллеи, из далеких горных регионов главного материка, где тысячи ткачей трудились за станками. Обычные коврики из войлока, роскошные ковры из шелка с южных земель, где росли тутовые деревья; мягкие драпировки со сложными узорами из шерсти горных овнов – всего этого было попросту не счесть. В Метрополисе-Алу, центре мировой культуры, жили философы со своими учениками, проповедующие идеи на площадях и меж улиц – непрерывно спорящие о конце человечества, о Высшем Благе и о происхождении материи. Здесь в огромных библиотеках содержались все научные и религиозные знания, творения искусства и мастеров цивилизации Атлантиды, накопленные за сорок тысяч лет. В храмах иерархи проповедовали о принципах жизни. Коллегии священников непрерывно изучали тайны четырех стихий, обучая людей бесконечному применению эзотерических принципов как в познании и творчестве, так и в повседневной жизни.

В эту увлекательную сокровищницу великой цивилизации посол Ботон наведывался как можно чаще. Превосходство его семейного происхождения, его собственный характер и личные качества, а также его служебное положение – все это в совокупности сделало его желанным гостем в покоях членов императорского двора и сиятельных персон.

Впечатлительный молодой человек, бо́льшая часть жизни которого до его назначения послом прошла в упорной подготовке к выполнению своих военных обязанностей и в их строгом исполнении, генерал Ботон наслаждался этими многочисленными социальными контактами. Он сделал карьеру не благодаря им, а тяжело трудясь в военных лагерях и на полях брани, во время многочисленных кампаний в составе постоянной армии Людекты.

Очень скоро он обнаружил в себе быстро растущее в силе и, по сути, естественное желание вести такой образ жизни, на каковой его происхождение и достижения вполне давали право – но коего он до сих пор был лишен из-за почти непрестанных требований, предъявляемых к нему практически непрерывной военной службой. Проще говоря, посол из Людекты страсть как хотел жениться на высокородной даме – предпочтительно из Метрополиса, с его утонченностью и широкой культурой. Дама эта, будучи образованной и влиятельной, вполне могла бы любезно подменить его на посольском посту. По истечении срока полномочий Ботон планировал вернуться вместе с супругой в родную Людекту и обустроить прекрасный дом; уйти с военной службы и стать сенатором. Таким представлял он подобающее для себя будущее.

В делах амурных Ботону в чем-то свезло, в чем-то – скорее нет. Дамой, отвечавшей ему взаимностью, была Нетвисса Ледда, дочь Нетвиса Толдона, приходившегося братом самому императору. Счастливой стороной этой бурной и внезапной любовной связи, заставившей весь свет Алу судить да рядить о ней, была вполне человеческая, практически идеальная совместимость между влюбленными. Их изначальное взаимное влечение почти в одночасье превратилось в устоявшиеся отношения. Через несколько дней после этого они очень сильно полюбили друг друга. С человеческой точки зрения, казалось бы, все складывалось как нельзя лучше. Все обстоятельства, за исключением одного (да и то – искусственного), обещали идеальный союз.

Увы, то искусственное обстоятельство обернулось непреодолимым препятствием, ибо Нетвисса Ледда, племянница императора, по праву принадлежала к наивысшей социальной касте империи. Ее отец, Нетвис Толдон, принимал непосредственное участие в управлении страной по праву происхождения: такова была традиция в империи. И невзирая на то что Ботон был человек больших достижений и великого мужества, чья семейная биография уходила корнями во времена более чем тысячелетней давности, в смутное прошлое до колонизации Атлантиды, чья репутация не имела себе равных в империи, – невзирая на все это, генерал Ботон был простолюдином! Таким образом, в соответствии с жестокой системой, господствовавшей при дворе в Алу, столице империи, он был безнадежно неправомочен. О браке не могло быть и речи.

Император, призванный уладить это неловкое дело, действовал быстро, вполне в духе человека, который уничтожает безнадежно раненое и страдающее существо в качестве акта милосердия. Император избрал единственно возможный путь в этих обстоятельствах, и генерал Ботон, не имея перед лицом властителя иного выбора, кроме как подчиниться, отплыл на корабле в Людекту, оставив в Алу самую отчаянную из всех надежд своей жизни непоправимо разбитой.

Для последующего поведения генерала Ботона, недавно ставшего послом Людекты в Аглад-До, были три вполне определенные причины. Из них первой и самой выдающейся была глубина, интенсивность и искренность его любви к Нетвиссе Ледде. Помимо всего возможного, он желал ее; и гордая душа Ботона была очень тяжело измучена и раздираема внезапной, неожиданной и произвольной разлукой, пусть даже на то и была воля империи.

Путешествие из Аглад-До в Людекту, через две части Великого океана и судоходные каналы, делившие пополам южный континент западного полушария, заняло семь недель. В течение этого периода вынужденного бездействия горечь и глубокое разочарование Ботона выкристаллизовались в ходе продолжительных размышлений, неизбежных в сложившихся обстоятельствах. Генерал Ботон прибыл в Людекту в таком душевном состоянии, каковое делало его готовым к любому повороту судьбы – лишь бы не к бездействию. Это его умонастроение стало второй определяющей причиной, ну а третьей – немедленное удовлетворение его стремления к деятельности. Во время его путешествия домой отвратительные вырожденцы из племен Гьая-Хау, обезьяноподобные рабы, подняли восстание против власти империи. Ко времени прибытия Ботона бунт полыхал по всей провинции Людекта. Государство остро нуждалось в эффективных услугах этого самого молодого и блестящего из своих генералов, и встречали его на берегу скорее как спасителя отечества, нежели как опального дипломата.

Ботон продемонстрировал лучшие качества и способности, борясь с восстанием рабов и командуя военными действиями. Такого пыла от него не ожидали и самые убежденные патриоты Людекты. Менее чем за три недели бунт сошел на нет, а все его зачинщики висели на крючьях вдоль внешних городских стен, по обе стороны от большой арки, пронзавшей оборону города. Так генерал Ботон оказался героем Людекты и идолом своих восхищенных войск. Строгий сторонник дисциплины, он всегда пользовался уважительным отношением у солдат постоянной армии – по способностям и уму; теперь же оказалось, что ему готовы почти что поклоняться. Ботон занял позицию силы.

Хотя весьма вероятно, что ему в любом случае предложили бы почетный пост из-за последней победы, фактическим поводом для действий сената Людекты по награждению Ботона титулом верховного командующего постоянной армией послужила речь перед этим собранием стареющего генералиссимуса Тарбы. Старый Тарба закончил свой знаменитый панегирик, положив скипетр, эмблему верховного командования, на большую мраморную плиту перед председательствующим сенатором – жест поистине драматический.

Итак, Ботон вдруг заслужил то поклонение, что могло заставить государя согласиться на все, что мог бы возжелать его объект. В то же самое время он стал главнокомандующим войска целого континента Атлантиды. Войско это благодаря постоянным тренировкам в боевых условиях слыло самым эффективным. Все обстоятельства теперь складывались так, что Ботон принял решение: пан или пропал. На одиннадцатый день после триумфального возвращения в столицу Людекты он снарядил сорок семь военных судов. Команды гребцов на веслах пополнились рабами Гьая-Хау, выбранными за силу и выносливость, вписанные в их троглодитскую природу. Под новыми парусами флот Людекты взял курс на запад – в Метрополис-Алу.

Прибытие флота в столицу Атлантиды совпало по времени с началом небывалых землетрясений на всем главном материке. Мощь тех подземных толчков казалась воистину беспрецедентной: ничего подобного не описывалось в исторических хрониках за последнюю тысячу лет. Медное зарево дурным знаменьем расплылось по небу, лишив его былой синевы.

Первым признаком предстоящей катастрофы был именно медный оттенок неба, заменивший привычный голубой цвет. Океан порождал валы угрожающего зыбко-серого цвета и гнал их на галеры Людекты с такой силой, что крепкие весла либо обламывались, либо их вырывало из рук гребцов. К ужасу капитанов под началом Ботона, ветер задул одновременно со всех сторон света, срывая кожаные паруса с медных такелажных колец, полосуя и разрывая их на части – будто незримое небесное лезвие.

Ботон не дрогнул пред лицом этих дурных знамений и приказал причаливать к берегу. Авгуры, вознесшие на алтари множество овец и птиц, размахивали окровавленными руками пред самым его лицом, поспешно растолковывая, что значит сей неблагоприятный прием со стороны стихии, но он, несуеверный человек неукротимой воли, отмахивался от них. Он немедленно послал в качестве глашатая ко двору императора самого высокопоставленного своего подполковника в сопровождении внушительного почетного караула. На грифельных табличках Ботон собственноручно изложил требования. Императору предлагалось выбрать: либо он принимает Ботона как генералиссимуса Людекты и дает согласие на немедленный брак с Нетвиссой Леддой, либо Ботон со своей армией начинает осаду Алу и отбивает даму сердца силой. В послании дерзкий военачальник умолял своего владыку признать первый вариант наилучшим; в нем также весьма кратко и формально, в геральдических терминах, был изложен статус древнего рода Ботонов.

Император, получив послание, был сильно разгневан. Ему казалось, что его семья и достоинство подверглись оскорблению. Он приказал схватить всю делегацию Ботона и, как злостных изменников, распять.

Осада столицы началась под угрожающими небесами медного цвета, в час, когда под поступью завоевателей твердь содрогалась от подземных толчков. Не только на памяти живущих, но и в анналах за тысячи лет существования столицы цивилизованного мира не описывалось ни одного враждебного нападения на Метрополис – и кто бы знал, что Ботон, славный патриот и всеми любимый военачальник, решится на такой выпад! Атака Ботона была столь молниеносной, что его посланцы, распятые императором на крестах, еще не перестали корчиться в смертных муках, как Ботон во главе своих легионеров уже оказался в двух кварталах от императорского дворца, стоящего в центре Метрополиса. Он почти не встретил на своем пути сопротивления. Триумф был достигнут за считаные полчаса. Вся дворцовая стража, сам император и все его домочадцы были захвачены в плен. Леди Ледда оказалась в горячих объятиях любимого. Это была бы безоговорочная победа – не случись то, что в актуальной юридической терминологии назвали бы «вмешательством природных сил».

Предвестники потрясений, сопровождавших вооруженное вторжение, в этот момент наступления армии Ботона сложились в страшный сейсмический катаклизм. По мощенным камнем улицам ползи огромные зияющие трещины. Массивные здания обрушивались на триумфально наступающих людектиан. Ботон, стоявший во главе войск, ошеломленный и оглушенный, с силой брошенный на землю, оставался в сознании достаточно долго, чтобы видеть, как три четверти его преданных последователей низвергнулись в пропасть, или пали под градом обломков, или были раскатаны в кровавое месиво… Жуткое зрелище вскоре заволок смог – дрейфующая пыль от миллионов тонн разрушенной каменной кладки.

Милостивое беспамятство накрыло Ботона – а очнулся он уже в тайной тюрьме Алу.

II

Тихо войдя в спальню Мередита около десяти часов утра, доктор Каулингтон, успев за ночь принять решение по одному вопросу, повел беседу со своим пациентом на тему, занимавшую его самое пристальное внимание со времени их вчерашнего разговора о неких неузнаваемых лингвоформах, записанных Мередитом.

– Мне пришло в голову, – начал доктор, – что я мог бы рассказать вам о совершенно необычном случае. Он привлек мое внимание семь или восемь лет назад, когда сам я был старшим стажером в Государственной больнице для душевнобольных в Коннектикуте. Я прослужил там два года под руководством доктора Флойда Хэвиленда, прежде чем заняться частной практикой. У нас в больнице содержалось несколько частных пациентов, и один из них, находившийся на моем особом попечении, был джентльменом средних лет – назовем его «Смит». Его к нам привлекла громкая репутация доктора Хэвиленда, но ни фактически, ни юридически этот «Смит» не мог быть назван сумасшедшим. Затруднения, очень сильно мешавшие ходу его жизни и дел, обычно классифицируются как «бред». Итак, мистер Смит пробыл в больнице почти два месяца. Будучи добровольным пациентом этого учреждения и человеком состоятельным, он поселился в отдельной палате. Он был нормальным во всех отношениях, за исключением его интенсивной умственной озабоченности тем, что я звал бы бредом… В ежедневном общении с ним в течение этого периода я убедился, что мистер Смит не страдает чем-то похожим на обманчивую душевную болезнь. Мой диагноз звучал так: мистер Смит страдает от наследственной памяти. И доктор Хэвиленд согласился со мной по итогу. Это до того редкий диагноз – практически уникальный!.. Иные психиатры за всю свою карьеру с ним не сталкиваются. Тем не менее зафиксированные случаи есть. Мы смогли отправить пациента домой почти выздоровевшим. Как это иногда бывает, его условное излечение психики было достигнуто благодаря тому, что мы сделали наш диагноз очень ясным для него, внушив его разуму с помощью повторяющихся и очень позитивных утверждений, что он ни в коем случае не болен и что его состояние, пускай и необычное, не выходит за рамки и ограничения полной нормальности.

– Должно быть, это был очень интересный случай, – сказал Мередит. Его ответ был продиктован не чем иным, кроме как желанием быть вежливым; ибо думы его были заняты мыслями генерала Ботона, мятущегося в темнице! Его разум был измучен, он беспокоился о судьбе оставшихся в живых солдат; зловещим блеском в его глазах проявлялось ужасное осознание неспособности достичь той далекой тюрьмы за гранью времен и миль. Пауэрс совершенно измотал свой ум, и его обостренный слух бередил протяжный, страшный рев неумолимого моря. По причинам, слишком глубоким для его собственного анализа, Мередит чувствовал себя совершенно неспособным рассказать доктору Каулингтону о том, что в его снах происходило. Все его сокровенные инстинкты предупреждали, хотя и подсознательно: в то, что он мог бы рассказать сейчас, если бы захотел, невозможно поверить! Доктор Каулингтон, глядя на своего пациента, увидел его лицо, осунувшееся и покрытое свежими морщинами – словно после какого-то разрушительного умственного напряжения; глубоко интроспективное выражение в глазах с профессиональной точки зрения ему не нравилось. Доктор задумался на мгновение, прежде чем возобновить рассказ, выпрямившись в кресле, скрестив колени и переплетя пальцы. Поза вышла несколько чопорной.

– Честно говоря, Мередит, я подчеркнул тот факт, что человек, названный мной Смитом, ни в коей мере не был сумасшедшим, потому что я чувствую, что должен пойти дальше и сказать вам: природа его очевидного «бреда» была одной поразительной особенностью схожа с вашим собственным случаем. Прошу вас не питать ни малейшей тревоги по поводу совершенной здравости вашего собственного ума! Итак, мистер Смит помнил, хотя и довольно смутно, и был в состоянии воспроизвести ряд терминов какого-то неизвестного и, по-видимому, доисторического языка. Мистер Мередит… – Тут доктор подался вперед и пристально посмотрел в глаза теперь уже заинтересованному пациенту. – Три или четыре слова из бредового лексикона Смита были идентичны вашим!

– Мой бог! – воскликнул Мередит. – И что это за слова, доктор? Вы записали их?..

– Да, они у меня здесь, – ответил психиатр.

Мередит вскочил со стула и нетерпеливо склонился над плечом доктора задолго до того, как Каулингтон успел раскрыть записи. Он с всепоглощающим напряжением смотрел на слова и фразы, тщательно выведенные на нескольких листах; слушал с почти трепетным вниманием, в то время как доктор Каулингтон воспроизводил как мог произношение этих странных терминов. Затем, взяв листы и усевшись в кресло, Пауэрс прочитал все, что было записано, произнося слова, хотя и очень тихо, себе под нос, почти не шевеля губами.

Он был бледен и дрожал с головы до ног, когда наконец поднялся и вернул записи их владельцу, протянув нетвердой рукой. Доктор Каулингтон с тревогой профессионала смотрел на него. Этот необычный эксперимент с записями Смита чем-то привлек внимание пациента; он чувствовал что-то смутное, что не мог выразить словами. Хоть и имея весьма обширный опыт в лечении психических, нервных и пограничных состояний, доктор не мог счесть, что творится в уме Мередита. Так что этот пациент был ему особенно интересен. Но психиатр был бы еще более озадачен, если бы узнал истину.

Мередит, перечитывая записи Смита, опознал все слова и термины, но особенно его проняла фраза: «Наш любимый Ботон исчез».

Доктор Каулингтон, почувствовав, что будет неразумно затягивать эту беседу, мудро пришел к выводу, что Мередит с наибольшей готовностью восстановит равновесие, если его оставят в покое, и лучше справится с тем, что до поры до времени овладевает его умом, сам. Психиатр тихо встал и подошел к двери спальни.

Однако он задержался на мгновение, прежде чем выйти из комнаты, и оглянулся на пациента. Мередит, судя по всему, даже не заметил уход эскулапа. Очевидно, весь его ум был обращен внутрь себя, а не на окружающий мир. Доктор Каулингтон, чьи внешние манеры, обретенные за годы общения с ненормальными людьми, не полностью уничтожили его доброжелательность, с некоторым чувством отметил, что в неудержимых глазах его пациента встали отчетливые слезы.

Через час одна из медсестер вызвала доктора Каулингтона в палату Мередита, и он обнаружил, что его пациент вернулся в спокойное состояние.

– Я попросил вас подойти на минутку, доктор, – начал Мередит, – потому что хотел узнать: есть ли что-нибудь, что вы можете дать пациенту для сна? Единственные средства, что известны лично мне, – морфий и лауданум, – добавил он с пренебрежительной улыбкой. – Я немногое смыслю в медицине и не хочу травить себя попусту, вот и обращаюсь к вам.

Доктор Каулингтон задумался. Неожиданная просьба! Он принял во внимание, что история Смита чем-то сильно растрогала Мередита. Доктор воздержался от расспросов, зачем пациенту понадобилось снотворное, и кивнул:

– Я приготовлю вам самую простую настойку. Она не вызывает привыкания. Пусть в ее основе и лежит опасный препарат хлорал, в той концентрации, что содержится в сиропе, который я поручу вам принести, она абсолютно безвредна, а усыпляет на твердую «пять». Но помните: четыре чайные ложки – предельно допустимая доза. Даже двух будет в вашем случае хватать с лихвой. И не больше однократного приема в сутки.

Доктор Каулингтон подошел к Мередиту и осмотрел его голову в том месте, где тот ударился об умывальник. Синяк еще не сошел. Доктор легонько прощупал его пальцами и заметил:

– Уменьшается, смотрите-ка.

Затем он улыбнулся и собрался уходить, но Мередит остановил его:

– Я хотел спросить… хотел спросить: нельзя ли мне как-то встретиться с тем вашим пациентом по имени Смит?

Доктор покачал головой:

– Сожалею, но мистер Смит умер два года назад.

Через десять минут медсестра принесла маленький поднос, а на нем – стакан, ложку и бутылочку с красноватым, приятным на вкус сиропом. Через двадцать минут Мередит, решивший принять компромиссную дозу снотворного в три ложки, провалился в сон.

А военачальник Ботон стоял в центре темницы в цитадели Алу, пытаясь сохранить равновесие и ища возможность укрыться, покуда вокруг него обрушивались массивные глыбы камня. Громкие звуки затмевали все, кроме яростного ревущего океана, а мертвенно-бледные вспышки света все чаще сверкали из-за стен цитадели. В ушах Ботона гремели взрывы: это жители Метрополиса подрывали здания в самом центре города, стремясь предотвратить распространение неугасимого пожара, бушующего непрестанно. Однако эти звуки не шли ни в какое сравнение с крещендо разрушения, происходящего в непосредственной от Ботона близи. Внезапно пол под его ногами начал трещать. Ботон, пронзенный страхом, прыгал из стороны в сторону, пытаясь за что-то ухватиться. Когда стена темницы внезапно треснула, выпуская облако пыли, он закашлялся. Измученный, он пробил себе путь сквозь обломки, задыхаясь и борясь за жизнь, и наконец выбрался в примыкающее помещение.

В слабой надежде отыскать спасение Ботон карабкался вверх по крутому холму обломков сквозь серую завесу, выросшую там, где еще несколько секунд назад была ровная стена из прочной каменной кладки. Он ощупью пробирался сквозь густые облака плывущей и оседающей каменной пыли, огибал неровные края зияющих провалов, с трудом взбирался вверх и спускался вниз по грудам щебня, упрямо пробивая себе дорогу к неясной цели, все дальше и дальше удаляясь от темницы.

Наконец, когда силы Ботона почти иссякли, он вылез, с покрасневшими глазами и обжигающей болью в горле, на последнюю гряду обломков цитадельной стены – и очутился на углу самой большой городской площади. Впервые за долгое время он вдруг ощутил под ногами что-то мягкое. Едва видя, он склонился к земле и дотронулся до того, на чем стоял. Оказалось, это был мертвый стражник в кольчуге, присыпанный каменной крошкой. Ботон выпустил воздух сквозь стиснутые зубы; перевернул тело, стряхивая с него пыль, и провел рукой по кожаному ремню, заклепанному медью. На ремне у стража крепился увесистый одноручный боевой топор. Ботон забрал его себе, снял с мертвеца шелковую тунику, забрал у него тяжелую кожаную суму. Он прилег на несколько мгновений рядом с солдатом на мягкую пыль, чтобы немного отдохнуть. Минут через десять он поднялся, потянулся, тремя или четырьмя резкими взмахами топора отогнал пыль, поправил одежду и затянул ремешок на сандалии, разболтавшийся по дороге сюда.

Теперь он, вновь свободный, стоял в центре Алу – и даже с каким-никаким оружием! Новые силы хлынули в него бодрящей волной. Ботон посмотрел по сторонам и наугад, повинуясь инстинкту сродни тому, что есть у домашней пчелы, двинулся уверенным шагом легионера к императорскому дворцу. Больше всего его донимал вопрос: что же произошло за то время, пока он был в плену? Почему он был оставлен один в заточении? Никто его не беспокоил, еду и питье доставляли регулярно – по распорядку, принятому в цитадели. Как же так вышло, что, будучи схвачен без сознания в двух кварталах от государева дворца, он не был тут же казнен? Его острый ум подсказывал, что разбушевавшаяся стихия сыграла ему на руку. Император был слишком отвлечен природным бедствием, чтобы тратить время даже на главаря кощунственной армии, дерзнувшей впервые в истории материка напасть на столицу цивилизованного мира.

Обогнув протяженные внешние пределы, Ботон подступил к массивному главному входу в императорский дворец. Это огромное сооружение с основными стенами толщиной восемь футов стояло массивным, великолепным, неповрежденным монолитом. Без всяких колебаний воевода начал подниматься по многочисленным широким ступеням прямо к великолепным входным воротам из меди, золота и порфира. Перед воротами, в строгом строю и под командованием офицера, под чьей кирасой виднелась бледно-голубая туника императорской стражи, выстроилась дюжина вооруженных солдат. Один из них, повинуясь команде офицера, побежал вниз по ступенькам, чтобы встретить незваного гостя. Ботон убил его одним сокрушительным ударом и продолжил подниматься по ступенькам. Офицер велел всему отряду перейти в наступление; Ботон подпустил первого стража ровно на две широкие ступени к себе – и, изящно метнувшись вправо, зашел в спину сразу четверым из атакующих. Разя быстро и смертоносно, он покончил с ними. До того как арьергард смог остановить его, Ботон убил офицера и еще пятерых. Предоставив всем деморализованным живым право пораскинуть умом, Ботон вскочил вверх по ступеням, прошел через большие входные двери и парой молниеносных ударов своего топора направо и налево расправился с двумя вооруженными людьми, стоявшими прямо в дверном проеме.

Ступив беспрепятственно под своды дворца, Ботон промчался через хорошо знакомые комнаты и по широким коридорам в святая святых Метрополиса. В считаные минуты он обнаружил вход в покои брата императора, Нетвиса Толдона, и зашел внутрь.

Он увидел семью, собравшуюся вокруг подковообразного стола в трапезной: время ужина было в самом разгаре. Замерев в проеме, он ответил на удивленные взоры почтительным поклоном.

– Умоляю вас простить это вторжение, милорд Нетвис, – начал он, обращаясь прямо к Толдону. – Будь обстоятельства иными и более благоприятными, я бы так не поступил.

Дворянин ничего не ответил, только изумленно уставился на него. Затем милая дама его сердца, Нетвисса Ледда, поднялась со своего места за столом отца. Понимание того, что значит это нежданное вторжение, придало ее лицу оттенок алуанской розы. Она с любовью воззрилась на своего героя.

– Пойдемте, госпожа Ледда, – молвил Ботон, и Нетвисса Ледда побежала к нему, легко и грациозно, как лань. Он очень нежно взял ее за руку, и, прежде чем собравшиеся члены семьи Толдон успели оправиться от удивления, влюбленные поспешили по коридору к входу во дворец.

Из-за первого же угла впереди кто-то уже бряцал оружием. Беглецы замерли, чутко ловя каждый звук. Ботон вложил топор в правую руку и шагнул вперед леди Ледды, но она крепко ухватила его за свободную левую.

– Сюда, скорее! – прошептала она и повела его по узкому проходу слева от широкого коридора. Спешно шагая, они едва успели сделать крутой поворот, как услышали топот караульного отряда, мчащегося по главному коридору, и голос, приказывающий:

– Скорее! В апартаменты милорда Толдона!

Узкий проход вел их мимо кухонь и посудомойных и заканчивался у маленькой двери, ведущей в узкий двор. Быстро проскочив ее, влюбленные очутились на площади с западной стороны дворца. Прежде чем кто-либо успел проследить их путь, они затерялись в большом скоплении народа, толпящегося на широких проспектах Алу.

Ботон продолжал искать путь к свободе. Пройдя через большую площадь, он достиг закутка, заросшего кустами, где схоронил свое оружие. Вытирая лицо обрывком туники умершего солдата, он вдруг загорелся идеей. Он ведь одет как офицер имперского легиона! У стен павшего дворца, в клубах мутной пыли и спешке, он совсем не осознавал этого.

Беглецы помчались в южную сторону, через заброшенные кварталы с разрушенными зданиями, к тем немногим домам состоятельных жильцов, что еще пользовались повозками с рабами, набранными из Гьая-Хау. Ботон увидел роскошный фаэтон. Тучный горожанин, что лез из него, во все глаза уставился на выбежавших к нему людей – но страх испарился из его взгляда, когда он узнал племянницу императора и униформу имперского легиона.

– Мы хотели бы одолжить вашу повозку, – сказал Ботон.

– К вашим услугам, – ответил набоб, кланяясь.

Ботон поблагодарил его, усадил свою спутницу на сиденье из серебра и указал путь четверке рабов, а затем и сам, вскочив в фаэтон, отгородился от мира шелковой занавеской. Шесты повозки заскрипели на плечах мускулистых рабов. Они поехали в сторону военного оцепления – туда, где у доков ждали корабли регулярной армии Метрополиса.

– Ты, наверное, заметил, что тебе доверилась императорская персона, – произнесла с улыбкой Нетвисса Ледда. Ей были хорошо известны причины, подвигнувшие императора выслать Ботона обратно в Людект, – равно как и те, по которым сам Ботон взялся осаждать город. – Я даже не спросила, куда мы направляемся! – добавила она.

– Я планирую подыскать нам безопасное место на севере, – ответил Ботон серьезным тоном. – Я убежден в предсказании Бэла, Владыки Полей, что материнский континент будет однажды разрушен. Это мы изучали еще в школе, и вот на наших глазах пророчество вот-вот сбудется. Более того, мои авгуры предупреждали меня об опасности еще до того, как галеры достигли причалов Метрополиса. Четыре великие стихии, говорили они, сплотятся против нас. Разве мы не повидали их выходки? Огонь, вышедший из-под контроля, мощное землетрясение, ветра невиданной силы – думаю, старые хроники не лгут!

Лицо госпожи Ледды приняло озабоченное выражение.

– Даже при дворе толковали о чем-то подобном – а ты знаешь, как беспечен бывает двор, – заметила она. – Но где же нам искать теперь дом?

– Этой же ночью мы отбудем к великим горам А-Вах-И, – ответил Ботон. – И если четыре великие стихии еще благоволят нам… одолжи мне ненадолго свой перстень, любовь моя!

Леди Ледда понимающе кивнула и стянула со среднего пальца правой руки кольцо с изображением двух солнц и восьмиконечной звезды – знака королевской семьи. Приняв этот великий дар, Ботон нанизал перстень на мизинец десницы.

Охрана, караулящая возле офицерского корпуса военного дока снабжения, в один голос поприветствовала выходящего из повозки человека, одетого по кодексу Ястребиного Легиона. Тот велел им подготовить военную колесницу на две персоны, офицерский паек на две недели и запас лекарств. Его полномочия были подтверждены как императорским перстнем, так и словами августейшей Нетвиссы.

Через десять минут беглецы со всеми почестями были усажены в колесницу. Дюжина лошадей, принадлежавших прежде коменданту дока, галопом двинулась в путь, понукаемая длинным хлыстом. Позади колесницы скакали четыре запасных коня. Высо́ты А-Вах-И на севере давали Ботону слабую надежду на спасение от предсказанного потопа и затопления материка. Эти горы, по мнению ученых, возникли в эпоху формирования этой суши. Вскоре после рассвета колесница достигла центра плоскогорья, пройдя четверть пути до цели. Здесь царило запустение, свойственное необитаемым землям, – но это и сулило беглецам безопасность. Сюда-то не заявятся так просто ни землетрясения с пожарами, ни поисковые партии!

Рев северного ветра сильно взволновал Нетвиссу Ледду. Ботон же едва замечал его. Теперь он был убежден, что теряет слух.

Они поели и выспались, а потом продолжили свой путь в полдень, перебрав провизию и запрягши наново отдохнувших животных. Их четырехдневное путешествие на северо-запад прошло без происшествий. Колесничий неуклонно ехал дальше. На четвертый день, когда медный шар разгневанного солнца достиг плоского горизонта и коснулся его, они впервые увидели заоблачные пики А-Вах-И, сулящие призрачное спасение…

III

Доктор Каулингтон с тревожным выражением лица стоял у кровати Мередита. Тот пробудился в середине утра, проспав двадцать часов. Он пребывал в отличном настроении, вел себя жизнерадостно и непринужденно, и доктор, успокоившись, передумал забирать пузырек со снотворным. Очевидно, Мередит хорошо его принял.

Вытянувшись в комфортной позе и закинув на дэвенпорт[81] ноги, Мередит незадолго до обеда вдруг перестал читать и отложил журнал. Ему пришло в голову, что он не слышал ничего из Алу в этот период бодрствования. Он озадаченно сел. Ботон, как он вспомнил, различал звуки вокруг себя смутно – странное, но, возможно, много значащее совпадение…

Мередит ощупал синяк и понял, что тот уже даже не болит. Припухлость почти сошла.

После обеда он сообщил доктору Каулингтону о явной потере того, что специалист по расстройствам слуха Гейтфилд назвал «яснослышанием».

– Ваш синяк уменьшается, – многозначительно заметил доктор. Он осмотрел заднюю часть правой височной области Мередита. – Да… теперь-то все проясняется. Проблемы со слухом начались у вас с травмы головы. По мере того как ее последствия нивелируются, спадает и стимуляция, оказываемая ей на слуховой аппарат. Думаю, через день-другой вы окончательно забудете об этой проблеме. Будет так – и я с чистой совестью отправлю вас домой.

Но все же в течение часа Мередит еще кое-что услышал. Любопытные образы тут же, с явлением звука, затмили ему взор. Казалось, что Мередит – в своем собственном облике благодаря странной связи его личности с генералом Ботоном – стоял на вершинах Таран-Юда, возвышаясь над разрушенным Метрополисом-Алу. Невероятная ярость горных волн сопровождала теперь уже титанический грохот встающих на дыбы пластов земли и крах столпов великого города, рушащегося и тающего прямо пред его испуганным взором. Так вот откуда шла та какофония ужаса: то был истеричный глас обреченной цивилизации, крик погибающих миллионов в стенах Алу.

И вот со звуком, напоминающим зевок титана, высокая стена зеленой воды воспарила к небу – и затмила солнце. Море взошло над проклятым Алу, утопив и плебеев, и знать, и дико вопящих троглодитов-рабов Гьая-Хау, несущих бесполезные богатства из домов своих былых хозяев. Грохот воды и всенародный стон слились воедино. Не каждый взор вынес бы открывшееся глазам Мередита зрелище, не всякий слух воспринял бы глас Погибели.

Мередит стоял в оцепенении, глядя, как воды Му-Йадона смыкаются над материнским континентом, и, наконец потеряв сознание, упал на кушетку в своей комнате, спасаясь от вида чудовищной катастрофы. А Ботон вместе с Леди Леддой спокойно сошли в ущелье А-Вах-И, находясь в безопасности среди фруктовых деревьев. Гора ныне стала островом, о чьи берега разбивались волны густого океана, серые от каменной крошки.

– Нам здесь ничто не угрожает, мой Ботон, – изрекла Нетвисса Ледда. – Давай приляжем и поспим: я так устала…

Обняв Ботона, она уснула. Он, тоже чувствуя себя изможденным, прилег и провалился в глубокий сон без намека на сновидения.

Ну а Мередит очнулся неподалеку от Дэвенпорта. В комнате было темно, и когда он встал, включил свет и посмотрел на часы, то обнаружил, что было уже четыре часа утра. Он разделся, лег спать на удобную кровать и встал через три часа, проведенных в нелепом полузабытьи. Целый мир, целая эпоха подошли к своему катастрофическому концу… и он стал тому свидетелем!

Последствия ушиба головы окончательно исчезли, как заметил доктор Каулингтон позже утром.

– Ступайте домой, для вас все закончилось, – сказал доктор в своей рассудительной манере. – Но кстати, Мередит, как назывался этот ваш «материнский континент»?

– Его называли Му, – сказал пациент.

Доктор помолчал некоторое время, затем кивнул и сказал серьезно:

– Так я и думал.

– Почему же? – удивился Мередит.

– Потому что и Смит так его называл, – прозвучал ответ.

Перевод с английского Григория Шокина

Табернакль[82]

Казмир Строд преклонил колена у сосновой скамьи в церкви Святого Станислава сразу после того, как отошел от алтаря, согнувшись притом в три погибели. Неудобную позу он принял намеренно – чтобы ни отец Григорьев, ни кто-либо из послушников не видел его. Чистый неразвернутый носовой платок, взятый им с собой в церковь, все еще был у него в левой руке – немного влажной от волнения и от того, что на дворе стоял теплый апрельский день. Жара стояла такая, что даже пчелы Казмира беспокойно роились накануне вечером, и тогда он переселил их в новый улей.

Облатка, зажатая меж его зубов, сохранила целостность. Казмир был уверен, что она даже не намокла: он тщательно вытер губы и даже зубы носовым платком, будучи все в той же коленопреклоненной позе, как раз перед тем, как встать и пройти к алтарю.

Казмир приложил платок к губам и, вознеся несколько коротких молитв, вынул облатку изо рта. Он держал ее очень бережно, как святыню, краешком платка. Чувствовал он себя в этот момент очень странно. Он ведь никогда раньше не вытворял ничего подобного.

Наклонившись очень низко, он нащупал маленькую тонкую облатку в складке платка, отломил крошечный кусочек и положил его в рот. Он должен причаститься, иначе это будет еще большим святотатством. Он с трудом проглотил кроху: во рту у него, несмотря на все волнение, оставалось очень сухо. С блуждающими мыслями Казмир скороговоркой прочел все нужные молитвы – так быстро, как только выходило, но не пропуская при этом ни слова.

Тогда и только тогда он сунул платок в карман. Он стоял на коленях прямо, как и все остальные прихожане: мужчины с сияющими свежевыбритыми лицами, дамы с разноцветными платками на холеных головах, ждавшие по другую сторону центральной аллеи.

В конце мессы отец Григорьев обратился к пастве.

– Ite, missa est[83], – прогремел его голос. Пытливый взгляд священника прошелся по рядам людей, после чего он повернулся к алтарю, чтобы прочесть последнее Евангелие[84].

Казмир ни с кем не заговорил по пути домой. Праздная болтовня, по его мнению, тоже усугубила бы степень кощунства – поскольку, будучи верующим, он нес при себе самое святое.

Он направился прямиком к новому улью. В это время года цветов почти не было. На широкой посадочной площадке несколько десятков пчел, выстроившись строгими рядками, как маленькие солдатики, доедали мед с сахаром и авокадо, разложенный для них. Казмир подготовил это лакомство, чтобы оно задержало их в новом улье, куда он переселил пчел прошлой ночью. Хотя он и так не сомневался, что она внутри. Она, конечно, была в центре роя, и Казмир очень осторожно перенес пчел с куста, где они роились, в новый дом. Рой был необычайно велик. Казмир надел высокие резиновые сапоги и плотные перчатки, а поверх шапочки на голове накинул сложенную сетку. Несмотря на все эти ухищрения, его разок-другой ужалили.

Но это, конечно же, пустяки – ведь он собирался сделать этот улей самым великим из всех, какие только были! Он собирался использовать старую-престарую «магию» – завет Старого Света, направленный на процветание хозяйства и множество других благих целей. Занятия магией считают богохульным делом, конечно же, – но Бог ведь никогда не возражал против нее. Возражали только священники. В конце концов, невелик грех: он всего лишь поместит просвирку в улей ради процветания роя и медового изобилия. Здесь, в Америке, о таких приемах нечасто услышишь – но Казмир знал: эти старинные методы работают. У него не было причин сомневаться в них. Хостия, евхаристический хлеб, обладала многими потаенными свойствами. Например, наряду с цветами чеснока, она выступала надежной защитой от вампиров. И еще, как Казмир слышал, ее клали в гроб – и тогда тело покойника становилось нетленно. Даже крошечная крошка хостии, плотно завернутая в кусок чистой ткани и зашитая в одежду, была надежной защитой от дурного глаза.

Внутри улья не было слышно практически ни звука. Пчелы на посадочной площадке двигались медленно, вяло. Если жара продержится, скоро появятся цветы, и тогда-то можно будет не давать им воду с сахаром. Если лакомства будет слишком много, пчелы перестанут работать! Если подумать, совсем как люди эти насекомые – только поглупее будут. Неведомо им отдохновение, и ни одного способа улучшить свой быт они не изобрели.

Казмир осторожно приподнял крышку и прислонил ее к стенке деревянного ящика, служившего улью постаментом. Планки для высадки пчел – они же служили для фиксации рамок с сотами внутри – держались крепко, вставленные посередке: все как и должно быть. Он убрал тельца нескольких пчел, раздавленных, когда он накрывал улей крышкой вчера, в потемках сумерек. Новая королева, должно быть, где-то там, внутри, в окружении своих нетерпеливых, преданных работников – роя, вчера сопровождавшего ее из старого улья.

Казмир украдкой перекрестился и огляделся по сторонам. Никто не смотрел на него; действительно, в данный момент никого не было видно поблизости. Он достал из кармана носовой платок, благоговейно поднес к губам большой и указательный пальцы правой руки, извлек sanctissimum и опустил в открытый улей между рамками. Затем он закрыл крышку и вошел в дом. Пчелы теперь будут процветать – то верная примета, проверенная.

Хотя, конечно, убеждая себя в этом, Казмир изрядно кривил душой. На самом деле он никогда прежде не слышал, чтобы именно на пчел накладывали подобные чары. До этого он сам додумался. Но если магия, воспетая молвой, срабатывала на лошадях, коровах, козах – увеличивала надой и приплод, – то почему бы ей не сработать и на пчелах?..

На кухонных часах была уже четверть седьмого. Женщинам и детям пора вставать к семичасовой мессе. Казмир поднялся по неровной лестнице, чтобы разбудить жену и близнецов. Покончив с этим, он вернулся на кухню, чтобы сварить себе на завтрак четыре яйца.

Новый улей оказался очень тихим, зато пчелы в нем повадились кусаться чаще, чем обычно: за лето Казмиру от них перепало не раз, и он даже предупредил супругу Анну и детей, чтобы держались от пасеки подальше.

– Очень уж энергичные пчелки, – сказал он и улыбнулся про себя. Именно он, старую идею применив с истинно американской прогрессивностью, «поддал им жару». Эту фразу он произнес мысленно, без малейшего намека на неуместность или непочтительность. Эффективность sanctissimum была последней, самой последней вещью на земле, в которой Казмир Строд усомнился бы, несмотря на все правила и принципы мироустройства.

Прежде он перебивался заработком каменщика. Десять лет назад, еще на родине, он научился этому ремеслу. Отличавшийся своенравием, твердолобостью и независимостью ума, Казмир, вопреки семейным традициям, решил заняться подобным ремеслом. Вся его семья, жившая неподалеку от Каунаса, занималась огородничеством. Именно эта твердолобость и стала причиной его эмиграции: между ним, его отцом и старшими братьями разгоралось очень уж много споров. А в Америке как раз было много вакансий для хорошего каменщика.

Но с тех пор как Казмир женился – довольно поздно, в тридцать два года, на американке Анне; сейчас ему было тридцать семь – и заработал на кирпичной кладке достаточно денег, чтобы купить семье этот дом, он вернулся к садоводству. В садоводстве было не так много интересного, даже на такой хорошей земле, как эта, и иногда Анна уговаривала его взяться за привычную работу, когда подрядчик предлагал ее, но земля приносила Казмиру глубокое удовлетворение. Любовь к ней была у него в крови и костях, и он отлично ладил с бахчой, помидорами, ранним горошком и даже обычным картофелем.

В тот август он ощутил, что его преданность земле была полностью оправдана. Ему поступило предложение стать садовником в большом поместье миллионера, в восемнадцати милях отсюда; на просторном приусадебном участке ему обещали выделить хорошее жилье и обеспечить полный пансион. Дав предварительное согласие, Казмир рассказал обо всем Анне. Он не был уверен в том, что она воспримет его решение благосклонно, – но супруга пришла в восторг, и при виде ее задора у будущего садовника сразу потеплело на душе. Все следующие несколько дней они будто готовились к путешествию в честь медового месяца. Казмир пустил по округе слух, что намерен продать свой дом.

Сделка состоялась, и в итоге он выручил на шестьсот долларов наличными больше – по сравнению с изначальной ценой. Конечно, на благоустройство земельных наделов близ дома в свое время ушло несколько тысяч – но шестьсот долларов есть шестьсот долларов, в конце концов! Все бумаги были после долгих обсуждений переданы покупателю – Тони Дворжаку, соотечественнику Казмира. До самой ночи Казмир, Анна и их дети-близнецы грузили пожитки в арендованный грузовик – будто намеренно затягивая это дело, не желая в последний момент прощаться с облюбованным местом.

В октябре Тони Дворжак извел всех пчел. Он их не понимал, а жена так и вовсе боялась – так что он нанял Станисласа Бодинского, одного из помощников отца Григорьева, чтобы тот выполнил грязную работу за четверть доли всего меда, еще остававшегося в квартете ульев. Бодинский прибыл с химикатами и сеткой. Тони и его жена стояли чуть поодаль, с интересом наблюдая за происходящим и советуя друг другу остерегаться укусов, поражаясь беспечности Станисласа: он ловко расставлял под ульями плошки с серой для окуривания пчелиных рамок. Завершив приготовления, он поправил на голове сетку и отошел подальше, пока пары́ серы делали свое смертоносное дело внутри ульев.

Позже все трое подошли к деревянным ящикам.

– Бояться теперь нечего, – успокаивал Бодинский жену Тони. – Они там все передохли. Да и в любом случае пчела как ужалит, так и каюк ей… Ну, осторожность нигде не мешала, конечно. Пара пчел точно улизнула, когда я щели заделывал. Теперь они будут летать вокруг какое-то время, озадаченные малость…

Под восторженные возгласы жены Тони соты были брошены в вынесенные из дома и выстроенные в ряд кастрюльки для молока. Их скопилось огромное количество, и дно посуды покрылось липким медом.

– И как все это добро умещается, – снова и снова повторяла жена Тони, – в таких-то маленьких ульях? Вот не подумаешь даже, что в них может столько скопиться, правда же?

Бодинский подошел к последнему улью с двумя оставшимися поддонами для молока и начал снимать крышку. Супруги Дворжак увидели, как он заглянул внутрь. Затем отчего-то замер, присмотрелся повнимательнее… затем – отступил назад, воздел руки пораженно, пал на колени подле деревянного ящика и несколько раз размашисто перекрестился.

Удивленная чета приблизилась, и жена Тони пробормотала:

– Что с ним такое? Он что, спятил, что ли? Эй, Тони, в этом улье, похоже, творится что-то ужасно странное, раз Стэн так себя ведет!

В улье действительно было что-то странное, хотя меда в нем было очень мало. Они не осмелились прикоснуться к нему, и после того, как Станислас немного пришел в себя и дрожащими руками водворил крышку на место, они втроем, в чем тогда были – жена Тони даже не сняла фартук, – направились в дом священника, за отцом Григорьевым.

Священник пошел с ними довольно неохотно. Станислас топал на полквартала позади остальных троих. Он забежал в ризницу, чтобы взять ризу священника, епитрахиль и еще кое-что; последнюю добычу он от греха подальше спрятал в карман, чтоб не звенела. Он надеялся, что отец Григорьев не оглянется и не увидит, что он несет. Суеверный он человек был, этот Станислас, иначе, возможно, не задержался бы в послушниках после того, как ему исполнилось девятнадцать. Он тоже был родом из-под Каунаса, как и Казмир Строд. В раннем детстве, там, на родине, ему доводилось слышать всякие странные истории.

Он вошел в калитку Тони Дворжака намного позже остальных, крадучись. Все стояли, глядя на улей, когда Станислас появился из-за угла дома. Он обошел их, опустился на колени перед священником, схватил и поцеловал его руку. Он протянул изумленному отцу Григорьеву епитрахиль, и священник машинально надел ее, пробормотав:

– Но зачем?.. Что все это значит?

Станислас встал, помог пастору оправить белую рясу и подошел к улью. Он вновь опустился на колени и, повернувшись к остальным, властным жестом приказал им последовать его примеру. Они подчинились, все трое, усевшись в нескольких футах позади Станисласа. Риза священника неловко обмела при этом землю.

Бодинский, перекрестившись, протянул руки в улей. Осторожно, то и дело смахивая с лица пот, он вытащил блестящую желтую конструкцию из свежего воска, повернулся, все еще стоя на коленях, и вложил находку в руки священнику. Это была маленькая церковь, сделанная из воска пчелами, чьи мертвые от сернистых испарений тельца теперь усеивали окуренный улей. Затем Станислас достал из левого кармана колокольчик и, склонив голову к земле, позвонил в него, дабы оповестить всех, кто мог находиться в пределах слышимости, что они должны пасть ниц перед Святым Чудом.

Перевод с английского Григория Шокина

Роберт Хейворд Барлоу

Роберт Хейворд Барлоу родился 18 мая 1918 года в Делаване, штат Иллинойс. Писатель и ученый, он наиболее известен своей тесной дружбой с Лавкрафтом и значимым вкладом в американскую археологию. Барлоу познакомился с Лавкрафтом в 1931 году, когда ему было всего тринадцать лет, на ниве общей любви к писательству и всему жуткому. Со временем Барлоу и сам стал плодовитым писателем, опубликовав множество коротких фантастических и фэнтези-рассказов и стихотворений в различных периодических изданиях того времени. Он сотрудничал с Лавкрафтом в написании историй «Пока моря не высохнут до дна», «Ночной океан», «Сокровищница зверя-чародея» – они, как правило, включаются в сборники, подписанные одним лишь именем Лавкрафта, но вклад Барлоу в эти работы, как показывают исследования его творчества, был определяющим. Рассказы, приведенные в этом разделе книги, ни разу не переводились на русский язык и принадлежат перу исключительно Барлоу – и позволяют судить о нем как о писателе самобытном, с ярко выраженным собственным стилем и оригинальными идеями; писателе не столько строго-лавкрафтовского толка, сколько weird-визионере, близком к таким современным прозаическим техникам, как slipstream и ассоциативное письмо. Барлоу были чужды острые сюжеты; в первую очередь он ценил образный язык, что роднит его со многими ныне признанными мастерами магического реализма.

Помимо своей писательской деятельности, Барлоу, как уже упомянуто, был видным специалистом по мексиканской культуре и археологии. Он провел несколько лет в Мексике, где изучал древние руины цивилизации майя и ее язык, написал несколько определяющих научных статей на эту тему. К сожалению, жизнь Барлоу оборвалась очень рано: он покончил с собой в 1951 году, так и не став полноправным душеприказчиком Лавкрафта (именно Барлоу, а не Августа Дерлетта, тот видел внушающим доверие хранителем своего творческого наследия). Вопреки его безвременной кончине, вклад Барлоу в мир сверхъестественной фантастики продолжают помнить и чтить поклонники жанра по сей день.

Зов

Татра-ма у тьезта. Татра-ма у тьезта…

Так воспринимал я этот таинственный зов ниоткуда.

Я остановился в сердце самого заброшенного района города. Окруженный угрюмыми, темными аллеями, я приметил мелкие лавчонки, где продавались весьма необычные товары. На неухоженную, изрытую колеями улицу падали отсветы от окон домов, и люди, стараясь держаться друг друга, спешили мимо меня, борясь с резким, пронизывающим ветром. Звуки окружали меня со всех сторон, когда вдруг зазвучал странный, непознаваемый голос:

Татра-ма у тьезта.

Узрев свое искаженное отражение на стекле витрины, я замер на месте, неспособный видеть дальше стекла. Лицо казалось плоским и растянутым, а брови – насупленными, как будто я силился скрыть некое внутреннее беспокойство. После недавней болезни состояние мое явно не улучшилось, и собственный образ нагнал на меня страху. Я старался изо всех сил сосредоточиться, но мысли оставались хаотичными, отрывистыми. Внезапно я ускорил шаг, как будто пытаясь оторваться от земли. Чужеродные слова неотступно звучали в моих ушах:

…тра-ма у тьезта. Татра-ма…

Под пеленой затяжной болезни я чувствовал себя немощным и рассогласованным, и мне, возможно, стоило оставаться дома, в своем уединенном мире. Но одиночество тянуло наружу, в час, когда сумерки медленно поглощали окружающее пространство. Упорный таинственный призыв, вовсе не казавшийся мне делом случая, продолжал манить, будто бы загадочный мираж, внушая при этом подспудное беспокойство. Откуда же исходил он – до того монотонный, заунывный? И что значили эти слова – если, конечно, был резон искать их смысл? Я не мог найти ответов на эти бесконечные вопросы и не понимал, почему этот зов так будоражил меня своей льстивой привлекательностью.

Оказавшись в темном, неосвещенном уголке близлежащих улиц, я припал к стене и закрыл глаза, надеясь, что звуки отступят. Теперь это был уже не просто настойчивый шепот – нет, звуки выродились в уникальное, странное многоголосье, навевающее фантастические образы. В один момент мне даже показалось, что я разглядел листву и ветви, медленно колышущиеся на фоне неба странного, неземного оттенка. Эти безумные мысли следовало остановить… но почему же мой разум так затуманен? Татра-ма у тьезта…

Я оказался в полной темноте, блуждая по мрачному уголку города без единой торговой лавки. Не получалось ничего разглядеть в этих потемках – но вроде бы где-то впереди, на противоположной стороне улицы, блестел тротуар. Окружающая обстановка казалась мне на редкость враждебной и неприветливой. Когда я неуклюже шаркал в темноте, моя нога вдруг задела что-то мягкое, чуть пружинящее. Воображение мгновенно нарисовало картину какого-то мелкого черного существа – оно дрожало и скреблось в темноте, прежде чем резко отпрянуть в сторону… Было очевидно: снова дает о себе знать моя загадочная болезнь. Она озадачивала не одного меня – ровно так же случай ставил в тупик и врачей. Они не могли определить природу заболевания: оно не напоминало эпилепсию или что-то в этом роде, хотя внешние симптомы могли предполагать и такое. Мои давние проблемы со зрением, принимавшие новые необычные формы, добавляли случаю сложности. Особенно тревожило то, что я мог остаться один, без поддержки, в моменты обострения. Несмотря на то что во время хирургического вмешательства в мою черепную коробку доктора ничего необычного не выявили, приступы, на удивление всех, прекратились. Видимо, хирурги, не осознавая того, умудрились устранить причину моего патологического состояния.

Зрение перед операцией медленно ухудшалось: казалось, будто я гляжу на мир сквозь несовершенное, зернистое стекло янтарного цвета, создающее сбивающие с толку фантомы, искажения реальности. Дело усугубляло мое постоянное головокружение, сопровождаемое глубокими эхоподобными отголосками в ушах. Их дрожащий, крошащийся звук казался чем-то внутренним, но, вопреки отсутствию зримого источника, доносился отчетливее иных голосов внешнего мира.

Страх сделался моим верным спутником, когда я узнал о случаях помешательства в роду; теперь симптомы болезни виделись мне даже там, где их быть не могло. Ужас перед безумием укреплялся и возрастал по мере того, как прогрессировала болезнь. Конечно же, я до одури боялся возможного обострения; анализировал каждый, даже мнимый признак… Но несмотря на то что выздоровление заняло много времени, решение пройти операцию – к нему я подошел с отчаянной надеждой – в конечном итоге принесло пользу.

Мое физическое состояние значительно улучшилось после длительной реабилитации, и мне даже показалось, что зрение стало острее, чем когда-либо. Однако вечером того же дня я столкнулся с новым проявлением симптомов хвори, прежде донимавшей зрительными и слуховыми галлюцинациями. Возможно, мое сознание вновь замутнено иллюзиями? Боже – как не хочется сойти с ума!.. Чтобы избежать гнетущих мыслей, следовало сосредоточиться на чем-то положительном – особенно учитывая, что сама атмосфера того вечера показалась мне зловещей и кощунственной.

…Вдруг я обнаружил себя в темном пространстве, похожем на подземный переход. В конце тоннеля мерцал свет, и я был вынужден двигаться к нему, чтобы не оказаться во власти мрака, подпитывающего тревожные мысли. Свет обещал безопасность, в то время как тьма казалась полной плохих предчувствий. Ночь пронизывал вездесущий голос, голос-манипулятор – звучащий везде и подстрекавший ко злу, отнимающий всякое спокойствие. Он стал громче – или это внезапно усилился иллюзорный бред?..

Татра-ма у тьезта…

Не пора ли уже избавиться от таких эксцентричных мыслей? Я наконец-то покинул переход, – не хотелось бы словить головокружение в таком изолированном, опасном месте! – и моя неприкаянная поступь стала выбивать из булыжной мостовой звонкое эхо… Почему же тогда впереди меня возникла ни с того ни с сего эта фигура – возникла, не произведя ни звука? О, это всего лишь безобидная старушка, у нее за горбатой спиной какая-то вязаная котомка. Я не обратил на нее внимания, занятый противодействием внутреннему голосу – теперь мне чудились в нем повелительные нотки, – а вот она подняла голову, злобно глянув на меня. В сумраке ее зубы показались мне ярко-белыми, а глаза – закатившимися. Вмиг она каким-то образом переместилась мне за спину – я даже не успел заметить, как так вышло. Я ускорил шаг – не из страха перед этой ведьмой, но потому, что приказ поступал все более настойчиво и властно. Он нуждался во мне. Во мне? Вздор. Что ему было нужно? Почему этот голос так тревожил меня? Все никак не умолкает, тихо и настойчиво бормочет: татра-ма у тьезта…

Незаметно тревога моя переросла в странное очарование. Темнота все еще окружала меня, несмотря на то что свет становился ярче. Здания казались огромными, и в них не было дверей, чтобы сбежать. Но я и так не смог бы это сделать. Лавки закрыты… к себе в дом меня никто не пустит… все ускользало от моих неустойчивых чувств; ничто больше не выглядело естественным образом. Я мчался сквозь бесконечную пустоту, реальность улиц больше не держала меня в себе. Меня призвали…

Помню, мне попалось окно – густо заляпанное грязью, все в отпечатках человеческих ладоней. Я остановился и заглянул внутрь, что отчасти помогло мне справиться с хаосом в голове. В комнате стояла какая-то статуя. Я не мог толком разобрать внешний вид, но силуэт казался отчего-то знакомым. Скульптура возвышалась обнаженной на каком-то пьедестале, но смысл данной композиции мне постичь не удавалось. Я напрасно пытался разгадать, на чем именно стояло это изваяние. Вокруг светилось множество других огней и теней; их присутствие ощущалось мною как близость зловещих призраков. Чувство зла переполняло меня, и я почти становился им одержим.

О, что за безумная ночь. Почему я не могу вспомнить, куда лежит мой путь? В этом бесконечном и монотонном повторе зова, возможно, когда-нибудь обнаружится нечто новое и свежее, только вот когда? Может быть, я просто не в своем уме? Всегда боялся этого. Видел безумие других, но никогда не понимал его. Сумасшествие казалось загадочным. Я не мог осмыслить его, но знал симптомы и старался противостоять им, борясь за эту привилегию – здравомыслие. Тьма нарастала, свет угасал, но все это становилось неважным. Один лишь зов оставался незыблем и только наращивал мощь.

…татра-ма у тьезта…

Сквозь непонятные пейзажи я прокладывал свой путь, не зная точно, куда же в итоге приду. Голос, направляя меня, становился все громче, заставляя ускорить шаги. Местность была незнакома: похоже, я очутился за городом, совершенно не памятуя о том, как сюда попал. Тянувшаяся неподалеку чаща дохнула на меня страхом. Асфальтные дороги и приземистые жилища почти совсем пропали из виду; впереди меня ждали одни только проселочные тропы. За очерченными кругами света последних фонарей пролегала дикая пограничная местность, где царило нечто зловещее – но не такое, как в городе, а новое, чащобное. Татра-ма, шептал ветер, напоминая мне о неведомом.

Неприятный морозец стал заползать мне под одежду, хотя я не мог уверенно заявить, что было холодно: стоячий воздух напоминал подогретый бархатный занавес, тормозящий и обволакивающий. Да, он действовал именно так – обволакивающе! Ни горячо, ни холодно – здесь, и я сам – ни жив, ни мертв под властью зова. Но он все еще требовал моего участия – хоть живой, хоть мертвый, имел ли я право игнорировать его волю?

Мои конечности реагировали на ментальные команды со внезапной необъяснимой резкостью – будто молния проходила сквозь все тело, отключая осязание напрочь. Родилось довлеющее впечатление, что я нахожусь в состоянии частичного гипноза, словно в дивном сновидении, где навязчивые размышления и обостренные ощущения смутных и запутанных образов не могли быть отделены от моих истинных состояния и местонахождения. Не могу точно описать свое удивительное, курьезное состояние, но в нем точно не было ничего сновидческого: я не управлял своими действиями, но полностью осознавал это. Пугающе бесчувственные, кончики пальцев моих коснулись мокрого лба, словно движимые какой-то внешней силой. Спотыкаясь, я поспешно вышагивал наугад – как марионетка, направляемая чужой волей. Отмечу снова, особо: я не испытывал усталости в общепринятом понимании этого слова, полностью отдавая себе отчет в происходящем. Периодически я убеждал себя в том, что все вокруг – лишь череда зрительных искажений, вызванных недавней операцией на головном мозге. Мир тек мимо меня, как динамическая декорация, подвижный задник сна.

Перед тем как окончательно расстаться с городом и углубиться в лес, я миновал пару неприметных зданий, последних стражей порубежья; это были не то склады, не то какие-то нежилые корпуса. Интересно, что там хранят? Вряд ли что-то толковое, нормальное, уж если даже тут мне попадался невообразимый мусор, ни на что не годный сблев города. Что-то в канаве, полной застойной, пузырящейся воды, ужасно смердело – на секунду у меня из-за этой вони все поплыло перед глазами. Господи, как же близко лес! Но я ни в коем случае не должен уклоняться: неведомый источник зова все еще нуждался во мне.

Повсюду росли чернеющие мрачные кусты и огромные уродливые деревья. На них, в разных местах, наползали бледно-серые и деформированные паразитические лишайники. В свете луны казалось, что они шевелятся, – но этого быть никак не могло.

Татра-ма у тьезта…

Мое сознание вдруг осенило, что эти древесные просторы кажутся мне знакомыми. Какой же старый пейзаж! Он уже был таким вечность назад – ничто не поменялось: ни этот дышащий недружелюбием небесный простор, ни довлеющий здесь зов. Каким-то образом мне казалось, что я уже видел эту местность раньше, – и что-то внутри меня говорило, что мой приход сюда был предопределен. Внезапно я заметил тускло светящуюся фигуру.

Я не мог остановиться, ноги несли меня вперед. Я чувствовал себя беззащитным перед страшным злом, маячащим впереди.

Да, я согласен идти!

Эта неожиданная мысль нарастала во мне, сбивая с толку и затуманивая мои чувства, мое восприятие. Под руководством нечто впереди я шатался по мрачным зарослям, стремясь к неопределенной цели. Все мои рациональные мысли были забыты, осталась одна – идти. Чем ближе то нечто делалось, тем поспешнее я вынужден был шагать.

Лес полнился исполинскими деревьями, совершенно немыслимыми с виду. Поверх этих неестественно раздутых, узловатых и почерневших стволов даже птица не свила гнезда птенцам, и зверье не искало у их корней укрытия. Старые стволы вздымались из сырых гущ гротескных сорняков, из мучнистых озер перегноя. Кое-где над завалами гниющих сучьев произрастали пятна тускло мерцающих грибов. Запустение и смрад безраздельно владели этим местом. Прижившиеся в этом отстойнике растения были непоправимо изуродованы и разделяли слабое люминесцентное свечение гнилостной среды. Непотребство леса не ограничивалась одной только почвой: несуразные, искривленные ветви, редко обсыпанные листвой неправильной формы, скорбно качавшиеся в выси, транслировали ужас от земли к небесам. Свет луны нечасто долетал сюда – но, возможно, и к лучшему: самые нестерпимые части пейзажа оставались надежно сокрытыми в тени. Несмотря на отсутствие яркого света, небо перекрывало мягкое сияние, похожее на фосфоресценцию из глубоких земных каверн. Даже облака здесь были склонны принимать загадочные очертания; нередко над участками заброшенного леса я замечал бледнеющие испарения неизвестной природы.

Смертные обходили этот лес стороной, а когда у них находились дела на другом конце долины – предпочитали ходить более длинным, окольным маршрутом, дабы не продираться сквозь дебри грозной, ненавистной тени, разлитой под кронами.

Мое повествование кажется несовершенным, потому что я вижу лишь одну сторону этой загадочной картины… Без понимания корней того, что я пытаюсь передать, мои слова обрывочны и ущербны: они лишь обрисовывают то, что предстало моим растерявшимся чувствам. Ныне я вполне уверен, что из-за перенесенной мной операции мои перцептивные способности несколько изменились – я начал невольно воспринимать вещи, о каких люди обычно даже не фантазируют; что уж говорить о сколько-нибудь ясном понимании! Меня избавили от одного паталогического состояния – и, похоже, ввергли в другое: я воспринял вещи, выходящие за грань привычного диапазона зрительных и слуховых ощущений. Разве благодаря активизации особых чувств человек не может постичь такие аспекты реальности, какие недоступны – неощутимы, незримы – организму в обычном, здоровом состоянии?

Пока я брел, теряя силы, пробираясь сквозь плотные заросли этого загадочного леса, что цеплялись ко мне и к земле, внутри меня начались перемены. Мой шаг замедлился, а внутреннее стремление к исследованиям угасло. Постепенно я осознал, что застыл на месте, а странные мысли и усталость покинули меня. Я снова стал собой, хотя чувствовал некое физическое напряжение, словно невидимые стены ограничивали мои движения.

Вихрь неведомых звуков ворвался в сознание подобно мелодии загадочной симфонии, сотрясая мою реальность до основания. Деревья шептали свои тайны, колеблясь в безумном танце, как в предвестии надвигающегося шторма. Тишина на фоне этой безумной музыки лишь усиливала чувство нереальности и загадочности происходящего. Невозможно было поверить, что эти шумы имеют земное происхождение. Листья вдруг начали срываться с ветвей и крутиться в вихре под напором атакующих аккордов – если слово «аккорды» имеет здесь смысл, – как если бы неведомая сила взяла их под свое крыло. Свет в небе стал ярче, словно некое демоническое божество заповедало всем лунам космоса светить поверх этой земли. Думаю, лишь разноголосица и дисгармония, вековечно наполняющие дворец Азатота, могут посоревноваться с тем, что давило сейчас на мой слух. Обуянный ужасом, я намеревался преклонить колени перед силой этих звуков, требовательной и величавой, но все-таки мужественно стоял прямо, неподвижно, водя широко раскрытыми глазами по этой простершейся передо мной таинственной поляне, отмечая игру жутких теней в этом месте.

Тем временем зов – татра-ма у тьезта, татра-ма у тьезта – не смолкал у меня в голове. Монотонная последовательность слогов окончательно измотала мой несчастный оцепеневший ум. Я не мог постичь их содержание, но понимал: у них есть весьма конкретное значение, это не пустые звуки. Язык происходил не отсюда; он не походил на иностранный и в принципе на человеческий – скорее на какое-то гнусное троллиное наречие. Чем больше мне хочется узнать смысл зова, тем сильнее, в пику моему любопытству, разгорается глупая радость от собственного неведения, навеянная воспоминаниями о сумрачной ночи. Ведь стоило мне увидеть это…

Там, посреди поляны, колыхалось совершенно непредставимое чудовище: полагаю, такие демоны не искушали даже благочестивого Святого Антония[85]. Это была безмерно древняя и агрессивная тварь, чуждая нашему миру, пришедшая из каких-то по-стигийски непроглядных и, подозреваю, милосердно удаленных от нас звездных глубин. Если ночной кошмар или чистая дьявольщина могли бы обрести плоть – она была бы подобна этой. Будто угодив в капкан исключительно дурной грезы, я застыл как вкопанный – с плотной печатью безгласности на устах.

Мне никогда не удастся понять, почему именно я был выбран из всех жителей города этим демоническим существом для его таинственных целей. Иногда мне кажется, что разум этого существа, возможно, имел какие-то сходства с моим собственным, и благодаря некому побратимству наши узоры мозговой активности накладывались один на другой. Однако я говорю об этом безо всякой уверенности, и догадки здесь тщетны. Факт оставался фактом: когда оно позвало, откликнулся я.

Не смею гадать, откуда это прибыло, – но вид у него был определенно древний, ведь только в суровой первобытной среде способна развиться столь несоизмеримо причудливая и исконно кошмарная, монструозная форма жизни. Она была намного старше Стоунхенджа и, возможно, проявляла себя еще при предках строителей египетских пирамид. Она, может статься, была гораздо древнее любых человеческих представлений и верований.

Не зверь, пусть даже и наделенное отчасти животными чертами, и не совсем растение – какой-то потусторонний, невозможный гибрид первого и второго, это существо светилось тускло, как призрак или биолюминесцентный гриб. Но я – хвала небесам! – не разглядел его во всех подробностях, тем самым спася рассудок от сильных потрясений.

Существо либо лежало на залитой лунным светом поляне, либо пребывало в согбенной позе – но точно не стояло прямо. Из его тела во все стороны выпростались темные придатки, по нему растекались светящиеся пятна разнообразных оттенков. Глядя на него первые минуты, я не вполне понимал его форму – но подсознание уже заранее ополчилось против зрелища и того, что оно сулило. Думаю, оно казалось таким страшным в том числе и из-за того, что у него совсем не было глаз: пустой, оплывший лик, обращенный ко мне, не давал прочесть ни злорадства, ни гнева, и все же прямо-таки лучился угрозой. Опять же, эти тошнотворные фунгиальные щупальца противоречили известным на Земле нормам развития форм жизни – их вид напрямую оскорблял уклад матери-Природы; понятное дело, почему возмущал он и мой взгляд!

Внезапно перед моим испуганным взором возникла вторая жизнеформа, и тут я был охвачен новым кошмаром, смешанным с поистине неописуемыми чувствами. Тот момент заставил меня понять, что впереди, перед чудовищем, стояла еще и человеческая фигура. Окружающий свет был настолько тусклым, что я едва мог различить контуры, но я уловил, что наблюдаю силуэт пожилого человека, спешащего через поляну. Понимание пришло ко мне, когда тварь вдруг ослабила свою хватку надо мной: перед моими глазами развернулась напряженная схватка. Зловещая энергия монстра поглощалась его усилиями в состязании с непримиримым, как и он, противником.

Вокруг меня жуткие переплетения лесных ветвей тряслись и выгибались, создавая атмосферу кошмара и безумия под странный ритм музыки, не поддающийся объяснению, – зова. Следя за молчаливой дуэлью между странным незнакомцем и древним существом, я понимал, что их вражда имеет корни в самых глубинах вселенной. Воплощение зла и хаоса, стремящееся продиктовать свою злобную волю нашему миру, встречало здесь анонимный самопожертвенный отпор.

Меня неожиданно осенило: я понял истинную цель этого отвратительного существа. Казалось, я всю жизнь знал об этой чуждой твари, и мой разум, недавно освободившийся от его власти, разделил ее темные мысли и воспоминания. Мне стало ясно, что это за зловещий космический демон и как он оказался на нашей планете, в гнусной ночной чаще. Я осознал, какие испытания ему пришлось пройти – и почему он воззвал к помощи обитателя нашего мира, рассылая сигнал в надежде, что кто-то услышит, пытаясь понять окружающее и побороть его инертность. Мне было известно его предназначение, хотя мои воспоминания столь расплывчаты, что ускользают от меня, как только я их прорабатываю, – но его целью, насколько могу судить, было создание в нашем мире места для себя, некоего гнезда, откуда смердящая зараза Юггота смогла бы распространиться на наш мир…

О великий бог! Он мог бы даже преуспеть – не сбеги я тогда! Даже сейчас, уже по прошествии времени, не сомневаюсь я в его психической мощи. Я успел увидеть, как тот решительный и крепкий старик с седой бородой на мгновение поколебался, будто уступая в сверхъестественной схватке; я осознавал, что его сопротивление не будет длиться долго. Но потом я бежал, ощутив свободу от зова, – бежал, покуда разлагающийся монстр со звезд озарял мне дорогу к городу сполохами, такими же яркими, как поганые фосфоресцирующие грибы…

Думаю, я смог бы найти дорогу в ту чащу еще раз – это не составит мне особого труда, – но я до дрожи, до помрачения в глазах боюсь того, что могу найти там… или же не найти.

Перевод с английского Григория Шокина

Эксперимент

Снаружи это было скромное кирпичное новое здание – возможно, даже небольшое, учитывая масштабы города; с аккуратной латунной табличкой на двери, где значилось: «Маркус Эдвардс, доктор медицинских наук». Те, кто посещал этого специалиста, всегда удивлялись его нетрадиционным методам лечения, быстро снискавшим ему славу смутьяна и экспериментатора. Медицинские школы единодушно отвергали его, несмотря на то что иные его наработки превзошли по качеству и полноте результаты, достигнутые эскулапами за последние четыре столетия. В конечном итоге он стал известен в эзотерических кругах – как независимый исследователь редких болезней и малоизученных психических процессов; как медик, предпочитающий, как ни странно, основывать прогнозы и диагнозы на древних рунах и диких магических практиках, а не на строгих показаниях медицинской техники.

Если бы кто-то вошел сюда, то сразу бы понял, что, хотя комната была большой, в ней отсутствовали ненужные украшательства и мебель. Вдоль белых стен выстроились витрины из аккуратно отполированного стекла и довольно-таки разномастные книжные стеллажи. Переплеты выстроенных там томов были старыми – под стать Ватиканской библиотеке, а не утлому кабинету частного знахаря; оттиски названий на латыни повергли бы многих искушенных знатоков в благоговейный трепет. Ни одного основополагающего труда по анатомии и физиологи не сыскать было тут – сплошь самые диковинные и фантастические трактаты о колдовстве и некромантии, перемежающиеся работами по гипнозу и смежным темам. Эта, казалось бы, разнородная коллекция была тщательно отсортирована и строгим образом промаркирована. К иным томам, судя по потертостям в нижней части корешка, очень часто обращались.

Стеклянные витрины тоже полнились вещами, далекими от привычной врачевальной параферналии. Несколько экзотических хирургических инструментов вполне мог выделить опытный взгляд – но куда проще было наткнуться на совершенно неуместное, какое-нибудь донельзя диковинное приспособление для изгнания злых духов или глиняный цилиндр с любопытными гравюрами невероятной древности.

Центром и сердцем этого странного приемного покоя выступал плоский стол, похожий на те, что используются в операционных. Сейчас на столе лежал пациент, он же – в одном лице – подопытный: Эдвин Косвелл, молодой мужчина, студент, получивший стипендию независимых СМИ за свою достойную работу. Он знал Эдвардса уже давно, их пути прежде часто пересекались. Крайне специфический интерес, разделяемый обоюдно, заставил этих двоих объединить усилия.

Стоя у «операционного стола», доктор Маркус Эдвардс, высокий бородатый мужчина, занимался приготовлением смеси химикатов. Каждую готовую порцию он аккуратно ставил в раскаленный тигель, будто перенесенный сюда прямиком из лаборатории средневекового алхимика-златокузнеца. Он работал в тишине; свет косо падал на странный шлем на голове Косвелла. Тот лежал неподвижно, возможно думая в этот момент об эксперименте – кульминации всех их исследований.

Отойдя от тигля, Эдвардс заговорил. Его голос звучал гортанно.

– Вы полностью готовы?

Мужчина на операционном столе кивнул.

– Да.

– Тогда закройте глаза и расслабьтесь.

Он так и сделал. Дым от тигля стабильным потоком наполнял воздух.

– Опустошите свой разум. Не думайте ни о чем. Вы спите… спите… спите.

Вопреки всем приготовлениям, разум Косвелла взбунтовался. Его мысли продолжали настаивать на своем, протестовать, бороться с волей доктора. Эдвардс покрылся испариной и устало провел рукой по лбу. Затем он наклонился вперед и снова сосредоточился на своих гипнотических усилиях.

Тело Косвелла вдруг обмякло. Еще мгновение Эдвардс постоял рядом с ним, слегка покачиваясь от огромного умственного усилия. Затем он спросил:

– Вы слышите меня?

– Да, доктор, я вас слышу, – последовал тихий ответ.

– Вы не спите?

– …Нет, – ответил Косвелл после недолгого замешательства.

Дым от тигля принимал фантастические формы, хотя воздух был неподвижен.

– Но вы в сознании?

Ответа не последовало. Эдвардс повторил вопрос.

– Я осознаю только то, что вы можете повелевать мной, – выдал наконец Косвелл.

Эдвардс улыбнулся.

– Да, давайте условимся вот на чем: вы спите, но чутко. Вы слушаете меня, но ваше эго без остатка покинуло это тело. Все, что вам нужно, – поддерживать устойчивую связь со мной. Это понятно?

– Да, доктор.

Долгое время в лице пациента на столе не было заметно никаких изменений. Затем постепенно с него сползли все краски. Эдвардс наклонился и с удовлетворением наблюдал за слабым дыханием Косвелла. Сердце подопытного билось медленно и спокойно. Шлем на его голове, испещренный диодами, стал мигать как-то иначе с того момента, как упомянутое Эдвардсом «эго» Косвелла покинуло свое узилище. Свет индикаторов, поначалу тусклый и холодный, вдруг засиял, превратившись в капли живого пульсирующего золота.

– Вы вышли из своего тела, Косвелл?

С губ подопытного сошло какое-то невнятное бормотание.

– Говорите разборчиво! – резко повелел Эдвардс. Его лицо лучилось напряжением.

– Да!

– Теперь вы в сознании?

– Да.

Дым повис над ними густым дурманящим облаком.

– Где вы сейчас находитесь?

– В сером, кружащемся ничто.

– На что это похоже? Опишите.

– Я один. Вселенную наполняет громкий жужжащий звук… Я могу видеть все свое прошлое и будущее. А также прошлое и будущее всего мироздания.

– Есть ли какая-нибудь… логическая причина… в вашем абсурдном положении? – с любопытством спросил доктор.

– Да, она есть. В далеком будущем. Здесь тускло… но что-то излучает свет.

– Попытайтесь проникнуть в ее суть. В суть этого далекого будущего.

– Я не могу.

– Что же вам мешает?

– Я не знаю. Кажется, я замираю в какой-то точке… удаленной от вас на целые эоны.

– Вы говорили, что можете заглянуть в прошлое.

– Да. Я вижу прошлое очень ясно.

– Что там?

– Водоворот аляповатого пламени… Это огромное солнце, от него отделилась Земля.

– А что до этого?

– Я не вижу. Не понимаю. Какая-то черная пустота.

– Обратите взгляд поближе к нашему времени.

– Мне кажется, я иду по улице, вымощенной истертыми камнями. Я в традиционном одеянии… нет, образ меняется. Я в джунглях невероятной красоты… Мой облик еще не стал человеческим. – Косвелл запнулся. – Раб-христианин при Нероне… жрец-друид в древней Бретани. Происходит какая-то церемония. Я не должен описывать ее. Эти сцены постоянно меняются, теперь – быстрее. Монах в мрачной келье… африканский дикарь… стены серого цвета – серые каменные стены феодального замка!

Последние слова были произнесены подопытным в особенно напряженном тоне. На какое-то время он замолк, хотя его руки судорожно сжимались и разжимались.

Эдвардс нахмурился, забарабанил по столу пальцами.

– Быстрее! Говорите! Что вы видите?

Косвелл молчал. Эдвардс снова приказал ему, и тогда с его губ сошел неразборчивый звук. Затем, с явным усилием, он выговорил несколько слов на незнакомом Эдвардсу языке. Потом – снова замолчал, хотя его губы шевелились.

И вот голос вернулся к нему:

– …ров. Многие одеты так же, как и я, и все вооружены арбалетами. Доспехи есть не у всех. Мы на крепостном валу, и с башни мне виден дальний лес. Сейчас весна, и верхушки ветвей колышутся, как от дуновения ветерка. Мы с тревогой ожидаем нападения. Человек, принесший нам эту весть нынче утром, лежит внизу – может, он уже умер. Лучше бы ему умереть. Битва с врагами-людьми – забава, если вспомнить, что теперь нам всем предстоит противостоять настоящим чудовищам, паргулам. Какие же мерзкие создания! Будто медузы, имитирующие человека; грубая пародия на законы природы. Их конечности представляют собой нечто ужасное, извивающееся. Нас тут много, но я боюсь…Солнце еще высоко. Я бы хотел, чтобы мы сразились до наступления темноты, ибо я не смогу биться столь же храбро в ночи, как при свете…

Доктор перебил подопытного:

– Какой сейчас год? В какой вы стране? – нетерпеливо спросил он.

– Давным-давно, а может быть, и… нет, я не знаю. Возможно, это будущее, Армагеддон человечества. Страна неблагополучна. Я…

Лицо Косвелла исказилось, и его естественный голос с трудом прорвался сквозь безжизненную монотонность:

– Разбудите меня, Эдвардс! Ради бога, разбудите меня!

Затем отстраненная, равнодушно-монотонная манера вернулась. Но Эдвардс принялся честно тормошить своего друга. Он затушил тигель, сильно встряхнул Косвелла несколько раз, суетливыми движениями отрегулировал маленький верньер на боку шлема, но мертвый и лишенный интонации голос неумолимо продолжал:

– Теперь мы видим их совершенно отчетливо. Я боюсь, смертельно боюсь. Они такие, как мы и ожидали, но никто из нас не может побороть тошноту. Они кишмя кишат на равнине перед лесом. Если бы только мы могли убежать! Но куда? Когда весь мир захвачен? Как же все бесполезно. Здесь последний форпост нашего вида, и мы беззащитны. Неужели наша раса должна быть уничтожена? Если бы наши предки уничтожили самого первого из них! Или если бы у нас были старые инструменты уничтожения… но они пришли в упадок, как и вся раса. Слышен отдаленный шум. Бурлящая стена приближается. Солнце низко; оно багровое. Их тысячи – и теперь они куда ближе. Как мы и опасались, наши стрелы почти не вредят им. Наши люди убивают друг друга… это суровые акты милосердия. Они минуют ров! Заполняют его своими телами, в то время как другие ползут по ним. Они взбираются на стены!..

Вмиг лишившись способности говорить, Косвелл исторг один-единственный вопль – полный муки и невыносимого отчаяния. Затем он затих, и все индикаторы на металлическом шлеме быстро потускнели – от золотистого света к еле различимому белому.

Все его лицо покрылось странными пятнами, и дикий ужас намертво въелся в него.

Перевод с английского Григория Шокина

Собиратели кореньев

Красное солнце почти скрылось за сумятицей темных деревьев, и вокруг всех нас сгустилась ночь. Именно тогда я впервые заметил, что моя мать испытывала смутный страх перед древним затерянным местом, через которое нам предстояло пройти. Я не возражал против вида разрушенных зданий: по правде говоря, слухи о городе-трупе привлекли мой юный слух. Видите ли, я всего несколько раз сопровождал ее на охоту за кореньями и никогда раньше не ходил по дороге, вьющейся прямо через город. Клубни хорошо росли в глиняных пещерах за этими развалинами, и, чтобы никто другой не мог их найти, моя мать всегда выбирала время, когда могла остаться незамеченной, – то есть незадолго до прихода темноты, когда всякое племя обычно занималось приготовлением пищи.

Вокруг нас раскинулись некогда возделанные поля. На них с незапамятных времен сохранились разрозненные ростки фасоли и гороха, но, поскольку человек не ухаживал за ними и не боролся с сорняками, лишь немногие растения приносили что-либо съедобное. Орда бледных цветов о пяти лепестках, оттенком напоминающих летний вечер, покрыла целые лиги неиспользуемой земли и кустилась на разбитом шоссе. Мы знали, что эти земли вокруг нас, эти древние, залитые солнцем поля, когда-то были великими и процветающими, но в давно забытые времена произошло что-то неладное. Мы – дети старой расы, но сейчас никого не волнуют старые вещи и мир воспоминаний. Говорят, от них нет пользы, потому что они никак не могут помочь нам добыть пищу. Только двое или трое из нас интересуются прошлым. Возможно, это к счастью, потому что те, кто так делает, наполовину равнодушны к окружающей их жизни.

Последний отблеск неба расстелил золотую мантию над полями, когда мы подошли к лесу из черных елей, намекавших на близость первых руин. Их листва заслонила последние лучи солнца, и на какое-то время мы, затаив дыхание, окунулись в преждевременную ночь. Я пробирался между кустами, следуя за матерью, и вскоре угасающий дневной свет снова ободряюще заискрился на летней зелени.

Когда мы скрылись за деревьями, я взглянул на маленькую фигурку рядом со мной и почувствовал острую боль от полузабытых историй о нашем древнем величии: когда-то мы строили города, подобные тому, что погиб задолго до нас, и не боялись бурь и зверей… Но затем взгляд на самые отдаленные руины изменил ход моих мыслей, и удивление скрыло от меня осознание того, как мы были хрупки, одиноки и тривиальны в этаком окружении, навевавшем память о пропащих днях.

Позабыты были и наше скромное поручение, и дорожная пыль. Перед нами лежала рухнувшая башня, почти достроенная, опоясанная тонкими колоннами, напомнившими нам пальцы, сомкнутые вокруг нее. Основание этого кирпичного шпиля находилось рядом с нами и небольшой рощицей, но то, что осталось от самого верхнего яруса, было наполовину погребено под землей, очень далеко. Здание было построено прочно и рухнуло, как печная труба, – нетронутое, за исключением тех мест, где несколько вековых сосен, ужасно тощих и измученных, нашли опору для корней в цельном твердокаменном фасаде.

Ничто не указывало на цель, ради которой башню построили, и предание знало о ней только то, что люди магическим образом притянули к ней молнию и снова послали сияние небесам в виде пульсирующего ореола. Мое сожаление о том, что у нас нет воспоминаний, гораздо сильнее голода, ибо голод можно утолить, но ностальгический призыв старых веков ничем не заглушишь. Мне бы так сильно хотелось перекинуть мост от наших времен к тем годам, когда люди строили этот старый город, и узнать, какие привычки, оттенки и формы жизни полностью исчезли!.. Но есть только руины – по ним только и остается, что догадки строить. Это осколки жизни, нигде больше не существующей, и люди здесь одиноки в пустынной могиле ночи. Многовековой дождь стер с лица земли большинство преданий о них, и все, что я когда-либо смогу вспомнить, покажется мне ничтожным по сравнению с невежеством нашего времени. Лес и заросшие долины, а также рассказы о древних охотах – вот и вся услада для моей расы.

Есть тут две развалины, до сих пор представляющие для меня особый интерес, – обе я повидал тем днем. Они так же канули в забытую бездну времени, разумеется. Первая – это гигантская башня из тонких опорных колонн, чье зазубренное основание на фоне неба моим детским глазам показалось похожим на стаю стервятников, а вторая – металлический мост дальше по пути, видный только по мере приближения к городу. Мост не столь высок, как, должно быть, башня, но зато перекинут через большую медлительную реку. Люди всегда пользовались им, когда хотели попасть в руины, но дикие опасные твари шныряют по нему в темноте. Иногда обезьян и медведей выслеживают на старом мосту и убивают, а потом эту дичь едят. Хотя со времен моей юности они стали той еще редкостью.

Мы подошли к нему позже, когда разрушенная башня скрылась из виду. Она терялась в перспективе и темноте, и я со смутным страхом смотрел на проржавевшие балки. Самая ближняя к нам оконечность заросла деревьями. Внизу текла река, зеленая, с проплешинами нездорового желтого цвета. Здесь имелось пять опор на столбах из старого кирпича, потому что река в этой части широка, и такой она была даже тогда, когда строился город. Заросший сорняками ручей образует лагуну, где растут большие камыши и лилии, и слышно только журчание усталой воды. Это яркое и красочное зрелище – мертвенно-зеленая поверхность и смутный блеск моста в сумерках, – и я помню его до сих пор, хотя последний раз бывал там много-много лет назад.

Когда мы начали пересекать разрушенное строение, я огляделся и увидел несколько бледных звезд там, где над моей головой обвалилась балка. Они наблюдали за нами, словно равнодушные глаза, сквозь тусклую мглу, с вневременной точки обзора. Неясные чувства пробудились во мне, и я снова горько пожалел о том, что руины лежат отверженные, всеми покинутые. Такую краткосрочную тоску способен нагнать скулеж умирающего животного – не жалость, потому что жалеть кого-то бесполезно, а невыразимое чувство, близкое в той же мере к печали, в какой туман близок к дождю. Оно не такое острое, чтобы ранить душу, но все равно я запомнил, что чувствовал ребенок во мне – под пристальным надзором звезд, слепых соглядатаев, перемигивающихся за решеткой сломанных опор.

Не везде на мосту сохранилось покрытие, так что по большей части нам приходилось идти по железным балкам. В темноте под нами река с шумом огибала какое-то препятствие – его я, сколько ни старался, не углядел, – а на изгибающихся берегах виднелась группа склонившихся к воде деревьев. Дальний конец моста был погружен в тень, но со слов моей матери я знал, что мы должны пройти между металлическими лодыжками охраняющей нас статуи к огромным безмолвным руинам города. Шатающийся во мраке старый мост был похож на человека, чьи ребра заострились с годами. Когда мы пересекали его, я с опаской посмотрел вверх и увидел, что над нами покачиваются тонны ненадежно закрепленного металла, этакая разорванная паутина. Я боялся, что он упадет, но на моей памяти по нему много кто ходил, и вроде бы остов конструкции всех выдерживал.

Затем мы вступили в город, пройдя под безмолвным колоссом, чей устремленный вниз взгляд был исполнен пугающего безразличия ко всему насущному. В металлической статуе, чья голова касалась темноты и звезд, было что-то ожидающее. Никто не догадывался, когда его изготовили и установили здесь в качестве стража моста. Он сделан из того же материала, состоит из хитроумных сегментов: он собран, а не отлит. Бросив краткий взгляд на высокое, расплывчатое из-за мглы лицо, я отвернулся от моста и безымянного, скорчившегося титана – и побрел по разрушенным улицам.

Город был воплощением гибели.

Когда-то он знавал торговцев, тружеников, богатеев. Теперь его обитателями стали воспоминания, тени, шепот ветерка. Улицы, по чьим мостовым некогда сновали легионы людей, молчали. Молчали и разрушенные дома. Здесь больше не осталось высотных зданий, они все рассыпались за годы забвения. Воздух казался застойным и каким-то утомленным, усталым. Очаги мрака – пробоины в тротуаре и дыры в домовых стенах, бывшие окнами, – походили на дырки в чьем-то обчищенном временем черепе.

Из хаоса звезд выплыла луна и закачалась над резными очертаниями разрушенного города, где царила вековая тишина. Ни шелест птичьих крыльев, ни шорох покрытых мехом лап не нарушали вечернюю тишину. Тут были только мы, луна с верной свитой звезд – да еще тоскливая тишина, накрывшая окрестности, точно толща воды.

Веками лианы и корни растительности скапливались вокруг города, обволакивая его и вгрызаясь в самые отдаленные районы. Веками переливчатые оттенки заката покрывали желтым лаком эти темные улицы и ползли вдоль необозримых стен. На протяжении многих дней, пока он рушился, над ним ходили тучи, над ним висело ясное небо, на него изливались дожди. Погода сражалась с непогодой, обе имели на эту твердыню право… Но в ту самую ночь не было ничего – помимо тишины.

И тишина служила мне ответом…

Я увидел заброшенный магазин; фасад обвалился, и прогнившая до середины балка наполовину загораживала вход. Внутри царил невероятный беспорядок: товары, созданные для покупателей, умерших уйму лет назад, не интересовали, похоже, даже руинных тварей. Нет, конечно, кто-то там когда-то побывал – забрал все, что показалось полезным и нужным, а остальное так и осталось громоздиться невостребованными кучами. Может, какой-нибудь сыскарь здесь похозяйничал днем раньше, до нас… а может, дело было восемьсот лет назад, и бедолага-мародер пал жертвой притаившегося в магазине хищного зверя. Ничто не могло сказать нам о том, почему в магазине осталось так много всего и никто не заявил свои права на эту легкую добычу. Из суеверной опаски не стали зариться на нее и мы: пусть добро, не принесшее кому-то удачи и счастья, так и лежит, где лежало, никому более не вредя.

Мне бы, конечно, хотелось заглянуть в иные здания, выстроившиеся вдоль дороги. Сначала одно, а потом и другое привлекли мое внимание – но у нас не было времени, если мы хотели завершить нашу миссию к безопасному часу. Посреди небольшого поля одиноко возвышалась груда белого мрамора, как будто это был храм или дом важного человека. За ней я увидел еще одну постройку – круглую, с множеством колонн по краям, похожую на огромного паука. Ее назначение я так и не смог понять. Я бы исследовал их, не будь этой проклятой спешки. Но я понимал, что мы должны вернуться, покуда лунного света не стало слишком много – пока звери не поспешили на охоту. В час охоты они особо безжалостны и страшны.

Так что мы с матерью пошли дальше – и нашли много вкусных кореньев в пещерах за городом.

Перевод с английского Григория Шокина

Происхождение неизвестно

Я читал документ, оставленный Хейвудом Робертсом, и задавался вопросом, следует ли его опубликовать. Материал может оказаться полезным для студентов-психологов, поскольку касается рассмотрения редкого типа психического расстройства с точки зрения самой жертвы болезни. С другой стороны, уникальность свидетельства и его выдающаяся экстравагантность делает объективную классификацию затруднительной. Ясно одно: бред, мучивший Хейвуда, обрел в его глазах такие реальность и ужас, что он прибег к самым радикальным методам избавления от него. Больше нет никаких сомнений в том, что имело место самоубийство; в подвале художественной галереи Нелькина обнаружены конкретные улики, подтверждающие эту версию. Насколько мне известно, наследников у Хейвуда нет – и, поскольку прилагаемый текст был адресован мне, я думаю, что мои полномочия по его распространению не будут подвергнуты сомнению. Если кто-то из родственников покойного найдет его, я уверен, он не подвергнет мои действия критике.

Я должен добавить кое-какие пояснительные замечания к настоящему документу, причудливо сплетающему факты и фантазии. Мое весьма шапочное знакомство с покойным состоялось между 1912-м и 1913-м годами – тогда мы оба учились в Медицинской школе Кассия, в Детройте. В то время казалось, что его карьера хирурга будет многообещающей, но вскоре он оставил ее, став жертвой умонастроения, каковое даже если и не являлось фрейдистским стремлением к саморазрушению, скрытым во всех нас, то, по крайней мере, представляло собой уверенный шаг навстречу сознательному и неизбежному отказу от хороших жизненных перспектив.

Я-то повидал немало людей – с оттиском обреченности почти на всех их начинаниях, – поддавшихся тому же любопытному прискорбному порыву. До сих пор помню первое свое впечатление о Хейвуде. Его круглая голова казалась неподходящей и без того нескладному телу; бледное пухлое лицо, нордическое по сути, благодаря темным бровям и усам наводило на мысль о сынах Востока – и это при мелком-то подбородке и безвольно обвисших губах. Хейвуд изъяснялся на педантичном, почти академичном английском – что присуще зачастую иностранцам, кому язык этот не приходится родным. Он любил делиться своими идеями, ему не занимать было энтузиазма – и все же он редко мог донести свою мысль, не натолкнувшись на стену непонимания. Словом, типичный способный юноша, не нашедший опоры в жизни, отвергнувший тщетную философию изначального воспитания, но не подобравший достойной замены ей. Он всегда будто стоял на перепутье: такой человек мог из блестящего хирурга «переквалифицироваться» в преступника, а из ученого мужа – в запойного пьянчугу. Однако в конце концов он не поддался, как я опасался, соблазнам такой вот «промежуточной» жизни: внутри него будто действовал механизм-регулировщик, поддерживающий его на плаву. Его-то стараниями Хейвуд и занял видное место на избранной им новой стезе – археологии. Еще до того, как Робертс отверг медицину, его богатое воображение играло с осколками нашего забытого прошлого: с заброшенными городами, породившими человеческий легендариум, с Аккадией и Персеполисом, с Кноссом и Карнаком, где статуи копьеносцев восемь тысяч лет наблюдают, как солнце движется по выжженным полям. Руины времен расцвета экспансии Рима, великолепные египетские гробницы и, более того, дворцы, затерянные в джунглях Центральной Америки, представляли для Хейвуда бо́льшую реальность, чем современный мир, казавшийся ему достойным не более чем поверхностного ознакомления посредством книг и газет. В самом деле, ничего удивительного нет в том, что Робертс забросил медицинское образование. Он был недостаточно реалистичен, чтобы стать врачом.

После того как я потерял его из виду на десять лет, однажды он написал мне. В письме говорилось, что он стал куратором собрания древних реликвий Центральной Америки в художественной галерее Нелькина. В последующие годы я видел его много раз – и отметил, что он более не подвержен былой нестабильности, а целиком сосредоточен на новой работе. Из его обширных знаний по вопросу примитивных хирургических практик некоторые для меня представляли особый интерес; и пару раз Хейвуд интересовался моим мнением о ножах и скальпелях, выкопанных снаряженными Нелькиным полевыми экспедициями. Но, клянусь, на тот момент в окружении этого человека я не усмотрел ни единого дурного намека на судьбу, впоследствии постигшую его.

В начале марта прошлого года Робертс позвонил мне для консультации. Ему ответила медсестра, через мгновение передавшая мне трубку. Меня сразу же поразила интонация его речи: по-видимому, он даже не осознал, что мисс Джиллиан Филлипс уже не на проводе, ибо тянул до сих пор странную, бессвязную полумольбу:

– …он должен меня выслушать. Боже! Вы, наверное, не понимаете, насколько это дело важное. Если он мне не поможет, я пропал. Быстрее! Видели бы вы то, что вижу я… ох, у меня сейчас сама жизнь на кон поставлена. Прошу, можно…

– Хейвуд! – воскликнул я, пораженный его взволнованным разглагольствованием. – Что стряслось, дружище? Я тебя не понимаю.

Но резкий щелчок известил меня о том, что он повесил трубку. Я пытался перезвонить ему, но ответа не добился.

– Кто это был? – поинтересовалась Джиллиан. – Такой чудно́й.

Я рассеянно ответил ей, и медсестра на мгновение задумалась.

– Он говорил что-то про яд, инфекцию… наверное, будет лучше подготовиться – на случай, если он заявится к нам. – Она прошла к небольшому шкафчику с полками из листов стекла и стала в нем копаться.

Следующие минут двадцать у меня ушли на то, чтобы выяснить, как еще я могу наладить связь с Хейвудом. В его офисе и в галерее Нелькина я ответа не получил – даже те люди, что снизошли до ответа мне, ничего полезного не сказали. Пришлось вернуться к повседневным заботам – а потом, как и предсказала Джиллиан, Хейвуд явился сам.

Он резко открыл дверь и встал перед нами, рассеянно водя глазами туда-сюда. На лице у него был написан сильнейший испуг. Клянусь, тогда он выглядел совсем как обреченный на смерть человек, над которым уже зависла гробовая крышка. Мы с мисс Филлипс молчали: его взгляд в должной степени зачаровал нас. Что греха таить, страх – штука заразительная, а тут речь шла не просто о страхе, а о крайней степени ужаса. Без оглядки на выражение лица, его поза могла показаться расслабленной, спокойной – но я понимал, насколько обманчиво такое впечатление: если это и затишье, то только перед бурей. А хуже всего было то, что перед нами стоял человек напуганный, но… точно в здравом уме. Он закрыл дверь и опустился на стул рядом со мной.

– Я знаю, что особо ничего не объяснил… – начал он. – Наверное, вы тут подумали, что я сошел с ума. Боже. Как же я напуган. Выслушайте меня, пожалуйста. Я в опасности, поверьте мне. Это своего рода яд, и он действует быстро. Я не могу сказать вам, что это такое. Боюсь, о таком мир еще не слышал. Он из тропиков… очень странный. Боже, я даже не наблюдаю симптомов – пока что. Когда смогу – будет уже слишком поздно. – Он протянул левую руку через стол, и я осторожно осмотрел ее. Перстень на пальце Хейвуда ловил свет от потолочных ламп, бросая блики прямо мне в глаза. На коже не наблюдалось ни следа чего-то опасного: ни покраснения, ни ороговения, ни утраты пигментации, ни единой даже царапины.

– Ее нужно ампутировать, – припечатал Робертс. Дикость его просьбы ошеломила меня.

– Хейвуд, дружище, не дури. Если речь о яде, всегда есть противоядия. Я тебя сейчас не прошу успокоиться – знаю, как глупо все эти увещевания звучат при форс-мажорах, – но и ты таких безумств не говори! Кто тебя ужалил? Змея?

Он покачал головой.

– Я знал, что ты начнешь возражать. Ты просто понятия не имеешь, на что это похоже. Нет, это была не змея. Это что-то… что-то древнее, – добавил он, чуть понизив голос. – Что-то, о чем люди напрасно успели забыть. И…

– Древнее? Это как-то связано с твоей работой, выходит? Расскажи поподробнее.

– Некогда! У меня времени в обрез! – вдруг громко вскричал он, но тут же взял себя в руки. – Ладно. Ладно, я расскажу. Хотя бы часть того, что произошло, – чтобы ты понял-таки, почему ампутация необходима. – После мгновенного колебания он продолжил: – Думаю, тебе известно, что в галерею поступает много оружия с раскопок в Гватемале. Паркер прислал нам несколько фантастических находок… я не знаю, смыслит ли он что-то в них. Газеты много писали об открытии новых гробниц майя. В общем, последний ящик с этих раскопок Паркер выслал нам в августе, пароходом. Бо́льшая часть была найдена в гробницах Древнего царства, датируемых двухсотым или трехсотым годом до нашей эры. Великая удача. Там были даже маленькие кусочки ткани, обернутые вокруг бронзовых ножей. Так вот, один такой нож… я, знаешь ли, всегда осторожен с такими вещами – индейцы ведь известные мастера сильных ядов, – но первым делом я изучил ткань. Только сегодня утром я взялся за нож – хотел его очистить. Когда я вытащил его из шкафа, он упал на пол. Так уж вышло, черт побери, что он слегка оцарапал мне руку… пустяковая царапина, но я взволновался, спустился за йодом. Так вот, когда я выходил из кабинета, то оставил нож на столе. Запер за собой дверь. – Он сделал паузу.

– Так ты хочешь, чтобы я оттяпал тебе руку, потому что ты поцарапал ее тем древним лезвием? Думаешь, на него две тысячи лет назад нанесли смертельный яд? – Я понадеялся пристыдить Хейвуда, отвлечь от навязчивой странной идеи. Но он продолжил:

– У нас в галерее живет огромный белый кот по кличке Арки. Он ходит по всем залам этаким барином. Видимо, я не заметил, как он прошмыгнул в ту лабораторию… в общем, я его там запер. Как вернулся, вижу: он сидит на моем столе и облизывает лезвие того ножа. Он поднял морду, когда я вошел, потерся о мою руку… но, когда я взял нож, Арки потянулся следом и протяжно, недовольно мяукнул – будто я у него лакомство какое-то отобрал. Затем он спрыгнул на пол и спрятался под шкафом. Я пытался уговорить его выйти, но он занял там глухую оборону. Ну, я решил, что, если на лезвии что-то и было, тут уже ничего не попишешь: надо смотреть на реакцию. Примерно через час я услышал, как Арки ворочается под шкафом – будто выбраться хочет… а потом бедолага-кот завыл. Завыл очень странно, но кошки, если подумать, в принципе издают странные звуки, когда им больно… Я как увидел, что с ним происходит, так задумался, хватит ли йода на мой порез… и через несколько минут Арки вылез из-под шкафа полумертвый. Он прямо на глазах у меня издыхал. Тогда я понял, что мне грозит опасность. Что бы ни было на ноже, оно все еще имело силу. И я порезался. И тут я позвонил тебе. – Хейвуд снова взял паузу, странно глядя на меня, и добавил: – Прошу, сделай то, о чем я тебя прошу.

– Нет, мне нужно сначала разобраться, – осадил его я.

Хейвуд взялся бурно протестовать, поняв, что не убедил меня.

– Ладно! – признался он, странно бледнея. Его пыл угас, оставив лишь отблеск на его пылающих щеках. – Ладно, допустим, я кое-что недоговариваю. Но я не могу сказать тебе больше – для твоего же блага, поверь. Говоря о необходимости ампутации, я тебе не лгу. Черт возьми, просто отрежь мне эту треклятую руку!

Я посмотрел на Джиллиан, задаваясь вопросом, что побудило моего друга настаивать на акте, в высшей степени неразумном. Медсестра взялась говорить за меня:

– Вы не можете просить его об этом, если рука совершенно здорова! Поймите, если речь идет о каком-то отравлении, вас смогут вылечить. Давайте я вызову…

Робертс вдруг резко подался вперед и взвыл:

– О господи! Поторопитесь! Я не могу больше терять время. Отрежьте ее!

– Дружище, ты хочешь похоронить мое доброе имя, – пробормотал я.

– Так что, – просипел археолог, – моих слов недостаточно? Нужна веская причина? Ну что ж, сейчас будет одна… – Прежде чем я угадал намерения Робертса, он вытащил револьвер из-под полы пальто. Мисс Филлипс издала сдавленный крик.

– До угроз дело дошло, значит? – возмутился я. – У меня нет анестезии. Инструмент не подготовлен…

– К черту анестезию, – бросил Хейвуд. – Режь, я все стерплю.

Затем он уткнул запястье в вороненый ствол и спустил курок.

После операции я его не видел. Покуда мне не попалась та рукопись, живописующая его муки, я думал, что и не увижу больше Хейвуда никогда, и слышать о нем не захочу. Но теперь во мне зародились сомнения. Может, то, о чем он просил, и впрямь было необходимо – не знаю. Дело в том, что ложь, изложенная им в самом начале, только сильнее заставляет меня поверить ему. Но доказательств так мало! Урна майя снова выставлена на обозрение, но из нее ничего нельзя извлечь. Что касается кота по кличке Арки – мне сказали, что он пропал несколько дней назад. Смотрители галереи перестали его искать, и, скорее всего, миска с кормом до сих пор полна… то есть в том, что написал Робертс, наличествует хотя бы доля правды. Мне, конечно, очень хотелось бы верить, что в его случае роковую роль сыграло некое фатальное заблуждение – что все, написанное им, родилось исключительно из ужасно достоверной галлюцинации. Но все-таки он стрелял сам в себя!..

РУКОПИСЬ

Даже если бо́льшая часть моей истории покажется ложью, иначе мне ее не изложить. Я взялся писать данное свидетельство, ибо ныне достиг последнего звена в мучительной цепи нечестивых и ужасных событий. То, что я собираюсь здесь рассказать, неизбежно покажется большей ложью, чем та, какую я выложил у тебя в кабинете. Что ж, письмо хотя бы поможет облегчить мне душу.

Как ты прекрасно знаешь, я питаю особый интерес к керамике Центральной Америки доиспанского периода. Большая часть наших экспонатов – из экспедиций, финансируемых галереей напрямую, но кое-что приходит и от европейских коллег. Может, ты и удивишься, но этому есть простое объяснение. За минувшее столетие были безответственно раскопаны многочисленные месторождения в регионе Древнего царства, артефакты оттуда изымались без надлежащей записи об их происхождении или обстоятельствах находки – а это, замечу, критичный момент для археологии. Что-то попало в музеи, как и планировалось, но все еще множество ценностей валяется, выставленное за гроши, по пыльным антикварным лавкам или намертво оседает у скопидомов-коллекционеров. Мне, в общем, нередко встречаются любопытные керамические вещицы – иной раз жутко интересно узнать их историю, даже грустно становится от того, какой объем ценной для нашей науки информации теряется из-за вот такого вот халатного разбазаривания истории. Так вот, в конце февраля в галерею передали неожиданно щедрый подарок – неповрежденную расписную урну высотой около семи дюймов, оформленную в манере, аналогичной стилю предметов южноамериканской культуры наска. Однако цвет и размеры, казалось, больше связывали ее с традициями майя, и я без какой-либо реальной уверенности решил, что это так, сделав пометку в каталожной карточке: «Происхождение неизвестно». Роспись изображала мужчину благородного вида, в шлеме с плюмажем, скрывавшего лицо за сплетенными пальцами рук. Урна принадлежала ранее еврею-торговцу из Гамбурга, бежавшему от преследований нацистов, – ему пришлось продать часть своей коллекции, дабы профинансировать побег из страны. Хоть и хрупкая, реликвия, похоже, транспортировалась без особых мер предосторожности; удача состояла уже в том, что в дороге она сохранила вид и могла быть сразу, без реставрации, размещена в отдельной витрине в Третьей секции галереи.

У урны имелась крышка из обожженной глины, прежним хозяином не открывавшаяся ни разу. Что бы под ней ни скрывалось, тяжелым оно не было. Крышку опломбировали, но мне ничто не мешало вскрыть пломбу и потом нанести ее снова; однако я мешкал, ибо в таких подделках силен не был. Конечно, самый простой способ удовлетворить любопытство в таком случае – сделать рентгеновский снимок; но я был загружен и, как следствие, времени на такие манипуляции не имел.

В одном из подвальных помещений галереи я поставил себе кушетку – еще много лет назад. На ней я ночевал, думаю, примерно столько же раз, сколько и дома. Случалось, что я неделями задерживался в здании, если того требовала работа. Итак, после десяти суток трудов праведных я, чувствуя себя слишком уставшим, чтобы плестись домой, остался на ночь в подвале. Я взялся писать рапорт для совета директоров – дело шло со скрипом, так что управился я с ним только к двум часам ночи, после чего провалился в тревожный сон. Когда я пробудился вскорости после рассвета, то почувствовал себя даже более уставшим, чем до отдохновения; казалось, я занимался чем-то в бессознательном состоянии… может, бродил по галерее, как лунатик… да вот только вспомнить, случилось ли такое взаправду, у уставшего мозга не выходило. Так или иначе, открыв глаза в мрачно обставленной комнате, я почувствовал, будто что-то от меня ускользнуло; лишь смутные отголоски сна сохранили образ какого-то тревожного действия, чью природу я не мог уразуметь и осознать.

Часы показывали девять – значит, галерею скоро откроют для посещений. Я побрился, привел одежду в порядок и быстро поднялся к себе в кабинет, намереваясь взять бумажник и сходить позавтракать. Но пока я возился с замко́м, по выложенному плиткой полу гулко простучали шаги – и появился охранник Уильямс. Его юное худощавое лицо прямо-таки лучилось обреченностью.

– Сэр, у нас инцидент, – сообщил он жалобно. – Не соизволите пройти посмотреть…

– Что такое? Что-то пропало? – вскричал я, позабыв про ключи и бросившись вслед за Уильямсом. – Вы что, отлучались с поста?

– Никак нет, сэр! Но эта новая урна… Она не исчезла – просто кто-то вскрыл витрину, снял с нее крышку и разбил вдребезги!

Быстрого взгляда хватило мне, чтобы понять: крышка урны рассыпалась на такие мелкие осколки, что едва ли здесь чем-то смог бы помочь и опытный реставратор. Неужто загадочный вор, проникший сюда, выронил ее в спешке? Ну, судя по последствиям, – скорее уж с силой, в ярости, хватил о пол! Подняв глаза к самой урне, я невольно остолбенел: из нее вилось растение. Упругий стебель с усиками выпростался из земли, наполнявшей до краев сосуд, вполне здоровый с виду. Стоило мне прикоснуться к нему, как я, изумившись еще больше, обнаружил, что он плотный и живой, куда более живой, чем по его виду можно заключить. От моего касания несколько крупных зрелых ягод оторвались и бодро запрыгали по полу.

Я не особо силен в ботанике, так что опознать тогда загадочное растение у меня не вышло. Не понимал я и того, зачем его хранили запечатанным с такой явной тщательностью – и как оно умудрилось пережить подобное заточение. Мои мысли тогда главным образом занимала предпринятая неизвестным вором попытка ограбления; скорее машинально, чем с умыслом, я собрал ягоды с пола и ссыпал их в карман, решив изучить попозже.

Как только мы завернули глиняные осколки крышки в вату и отправили их наверх в мастерскую, я позвонил в полицию, но они ничего не смогли установить. Сторож видел только меня в здании; сигнализация нигде не сработала. Отпечатки пальцев с витрины сняли и сравнили с дактилоскопическими данными персонала – но нашли только мои собственные отметки и «пальчики» Уильямса. Детективы удалились со значительной помпезностью, а я вышел наконец позавтракать, убитый горем. В тот момент я подумал, что скорее потерял бы зуб, чем редкую урну майя.

В ресторане я достал ягоды и разложил их перед собой. Цветом они напомнили мне мелкие бразильские орехи – каждая не больше ногтя большого пальца; кожура отличалась сильным глянцевитым блеском. Расковыряв одну из них, я добрался до семян, а вот с ними сладить уже не смог – до того твердыми, чрезвычайно жесткими они оказались. Я задался вопросом, дадут ли они здоровые всходы после вызревания в глиняном саркофаге. Не раз археологам удавалось своими усилиями взрастить пшеничные зерна из туземных гробниц – и, хотя идея показалась мне экстравагантной, я решил попытать счастья и посадить пару-тройку семечек.

Я поместил их в чашку, наполненную почвой, и поставил под яркую лампу дневного света, установленную в моем подвальном закутке. За ними я не следил до следующего дня – и, боясь насмешек и упреков в абсурдности, ни с кем не стал обсуждать задумку. Почву я достаточно хорошо увлажнил, но стабильным поливом не озаботился, и, обеспокоенный той попыткой ограбления, совершенно забыл о них. Бо́льшую часть следующей недели я спал у себя дома.

В понедельник я снова спустился в подвал и, вспомнив о чашке, пошел в комнату с намерением убедиться, что ничего у меня не вышло. Но стоило мне открыть дверь, как на глаза сразу же попались две тонкие коричневатые спирали – каждая фута четыре высотой, – протянувшиеся к цокольному окну. Я не был готов к столь резкому росту – собственно, ни на какой рост я вообще не рассчитывал. Одному богу известно, что это были за растения и почему сохранились их семена: очевидно, не одну сотню лет назад тот стебель должен был зачахнуть, если крышку и впрямь не вскрывали!

Они росли богохульно быстро, питаясь тем, чем не питается ни одно другое растение. Ни земля, ни вода, ни падаль не способствовали его нездоровому прорастанию – одно лишь стекло. Три четверти оконного стекла исчезло, точно расплавленное, как если бы к нему поднесли факел; и в открывшемся проеме эти голодные побеги вибрировали, как маленькие змеиные головки. В окно врывался порывами ледяной мартовский ветер – и казалось, что они жадно вдыхают его.

Я уничтожил побеги. Какой-то глубинный инстинкт побудил меня сделать это. Если уж они могли плавить стекло, чего еще ждать?.. Лучше будет, если никто ничего не узнает о странных плодах, полученных в результате моего эксперимента. Я переложил чашку на лопату и поставил ее в инсинераторную установку, где наблюдал, как странная поросль опадает и рассыпается, прогорая до пепла. Побеги отвратительно воняли, когда я закрывал металлическую дверь, довольный их уничтожением: по запаху можно было подумать, что я сунул в горнило уже не первый день разлагающийся труп. Но стоило этим реликтам исчезнуть, как моя оторопь и испуг на грани суеверного сменились облегчением.

Однако запах к тому моменту, как я вернулся в комнату приладить к дыре в окне лист картона, не выветрился – так что я решил позволить сквозняку еще какое-то время погулять по помещению. Я заметил, что по краям проем в стекле покрыт какой-то едкой слизью; не очень-то хотелось мне к ней прикасаться! Вспомнив о стебле, торчащем из урны наверху, я тут же пошел к витрине, чтобы и его отправить в инсинератор. Мне хотелось убедиться, что от растения ничего не останется. Я провернул эту экзекуцию, движимый каким-то не до конца обмозгованным, полуавтоматическим инстинктом самосохранения – как если бы мне дорогу перегородила змея; конечно, я огрел бы ее ближайшей палкой, покуда клыки твари не обагрила моя кровь! В такие моменты едва ли отдаешь себе отчет в действиях – просто осознаешь опасность, прикидываешь риск, прогнозируешь, что может произойти.

Когда я к ночи вновь спустился в комнатку в подвале, неприятный запах исчез. Очень осторожно я заделал окно, поражаясь, как в первый раз, повреждениям, нанесенным парой тонких стеблей, стараясь не прикасаться к все еще липкому на краях дыры стеклу. Было уже слишком поздно, когда я лег и приготовился ко сну. Я чувствовал, как комната становится все более и более туманной и, наконец, неясной – как нечто, отражающееся в темных водах и исчезающее перед вторжением странного мира снов.

Сначала мне снились разные обыденные сцены; одна из них была связана с детством, когда мне начало не нравиться большое поле за нашим домом. Мы жили тогда в отдаленной субурбии – на самой окраине, строго говоря, – и, так как я был напрочь городским ребенком, диковатые просторы открытой местности, особенно ночью, меня сильно беспокоили. В полной безопасности я чувствовал себя только внутри дома, а порой, если гнет был чересчур силен, прятался то в чуланах, то кладовке. На подкорке моего детского разума бытовало ужасающее, агорафобное видение огромного мира без границ; в нем я представлял, как теряю всякую опору и уношусь куда-то в бесконечные бездны ночи, где ничто не сможет удержать меня на месте. Ничто не избавляло меня от этого парадоксального страха – только закрытые наглухо двери и плотно задернутые шторы. Родители часто ругали меня за такие чудачества, не раз наказывали за попытки избежать самых настоящих мучений, с трудом поддающихся внятному описанию словами.

Но вот прихотливый сюжет сна сменился, и мне явилась алеющая печь, вся полная буйного пламени – постепенно угасавшего под натиском какой-то плотной растительной груды. Странная поросль забила ее изнутри, совсем как урну майя, и вьюны скользнули из раскаленных створок горнила наружу – они никак не тянули на помеху для столь мощной природной силы, равно как и стекло. Все могло послужить пищей этому зловещему сорняку – все что угодно…

Признаться, этот сегмент сна до того меня пронял, что я, пробудившись, подумывал даже пройти к инсинератору и проверить, не проросло ли в нем что-нибудь. Однако затем моя голова достаточно прояснилась, чтобы понять, что это чепуха, – и я снова заснул.

На этот раз мой переход в чертоги Морфея был ужасным. Мне снилось, что я нахожусь под темным небом, огромным и однообразным, подобным наполненному тенями потолку неизмеримой комнаты. На мои плечи ложился нечеткий и тонкий свет, хотя луны не было видно. Мрачные тучи, тянущиеся бесконечным фронтом, казалось, просеивали сквозь себя лунное сияние, позволяя лишь легкой взвеси света озарять ландшафту. Воздух был спертым и неуютным, я едва мог дышать. Стоя на твердой земле, – о, ужасное правдоподобие сна заставляет меня описывать все так, будто это реальный опыт! – я был поражен видением этого неба, ибо оно не было пронизано никакими зримыми звездами. Темное пространство надо мной казалось самым масштабным, неуютно-непомерным зрелищем в моей жизни. Целые океаны воздуха струились под натиском ветров, наступавших со всех сторон, – и стремились вниз, дабы окутать облекшую мою ничтожную фигуру равнину.

Над этой плоской равниной, словно нечто живое, витала тьма; а вдоль западного края горизонта, темнее даже неба, вздымались очертания гор. Снова на ум пришло сравнение окружения с пустым ларем, чьи стены и крышка измеряются милями, – в нем я был даже еще ничтожнее, чем крыса в погребальной камере великого фараона. Первобытная степь, где царила ночь, пахла древностью. Чудовищная и неизведанная, она могла быть поглощена и укрыта такими обширными территориями, как пустыня Гоби или дно Тихого океана. Все армии истории могли блуждать здесь – и затеряться без надежды на выход. Пока я оставался там – или мне снилось, что я оставался, – меня мучил рецидив детского страха, будто вовсе и не прошли целые десятилетия с тех пор, как я его последний раз испытывал. Я пропитался этим страхом, подавившим во мне ощущение естественного, упорядоченного хода времени, и я даже не был уверен, кто я – мужчина или маленький мальчик, устрашившийся ночи. Это место, куда я попал, прослыло старым не века и тысячелетия назад – нет, гораздо раньше; я угодил на самое дно колодца истории, к самым безымянным ее черепкам. Здесь я мог ясно отследить все изменения, пройденные твердью и почвами этого мира, – с того момента, как они зародились в огне и затвердели как металл, извлеченный из печи, вплоть до образования и разрушения высочайших гор. Они лежали смиренно, давая росткам восстать из себя, и позволяли слезам весны течь по себе; прятали лицо в горьком снегу – озера разливались по ним, и высыхали, и покрывались песком, стиравшим всякие различия меж них. Здесь, на дне колодца мироздания, все эти дивные перемены были недоступны отброшенным взвесям великого Творения – им оставалось лишь лелеять воспоминания о принадлежности чему-то Великому и шепотом доверять ночи свои нечеловеческие секреты.

Те горы, что виднелись в западной стороне, практически терялись во тьме. Я не мог определить их размер и расстояние, отделявшее меня от них. Думаю, когда-то они были еще больше – но вершины обтесал безжалостный резец времени. Что-то в них напоминало ужасающую черную волну, все еще находящуюся на большом удалении от берега, но неумолимо приближающуюся. Мое мрачное беспокойство возрастало. Я взглянул на небо, все еще претерпевавшее мимолетные изменения, и увидел, что оно заполнено обрывками туч: воздушные потоки разносили их по радиально расходящимся, смещавшимся то и дело траекториям. Внезапно появилась луна, изрыгнутая прожорливыми перистыми облаками. Чистый, высокий и хрупкий, этот скульптурный драгоценный камень неба выступил над черноватой эмалью, вращаясь, словно ядро космического водоворота. Там, где были облака, вспыхнул свет и открылись коридоры вселенской бездны – но звезд по-прежнему не было. Я посмотрел еще немного ввысь, а затем, сам не ведая почему, направился в сторону гор.

Обретя на глазах объем, они больше не имели неправильных контуров: моим глазам представали угловатые, зачастую остро-пирамидальные массивы без единой сглаживающей кривой. Частокол пиков сиял мертвенно-белым светом под луной, напоминая зубья капкана. Вся огромная равнина, все еще напоминавшая не то сцену в театре, не то поле для диковинной настольной игры, купалась в этих почти что жидких лучах, выявлявших мили рыхлого песка, величаво и равномерно растекавшегося вокруг меня. В дюжине мест, всегда – вдалеке от меня, на земле размытыми пятнами неправильной формы проступали некие помраченные оазисы, очаги какой-то растительной жизни. Один из них как раз находился на пути от меня к одному странным образом манящему горному хребту…

По этому описанию можно подумать, что я действительно побывал где-то и что-то там увидел… увы, сам я вновь и вновь впадаю в убежденность, что все было именно так – что посредством какого-то непостижимого процесса иллюзии сна стали для меня в той же мере осязаемы, как жизнь после пробуждения. Я ученый, я не привык полагаться на мистику… и все же едва могу объяснить собственный опыт. Вера во что-либо сверхъестественное меня никогда не привлекала, – скверно, наверное, работать археологом и верить в те же проклятия гробниц! – и уж точно я не принимаю всерьез бесчисленные суеверия и религии народов Земли… Однако ж эта череда невероятных событий пошатнула мою глубокую веру в науку. Возможно, сны не являются полностью неосязаемыми, а наш привычный мир далеко не так самодостаточен, как считает человечество. Я ступаю на слишком благотворную для разного рода спекуляций почву – но не смею, не могу изложить прямо напрашивающиеся выводы.

Через полчаса ходьбы – ощущавшиеся благодаря реалистичности видения именно как долгих тридцать минут – горы перестали казаться ближе. Слева от меня вырисовалось одно из темных пятен, и я изменил маршрут, чтобы посмотреть, что же это такое. Однако луну быстро поглотила плотная пелена облаков: горние ветры вновь сбили эту перину. Тени протяженностью в сотни миль пролегли по равнине, как только матовое око ночного светила закрылось. Видимость вмиг ухудшилась – и все же я продолжал чеканить умеренный шаг, памятуя об абсолютной однородности здешнего ландшафта.

Должно быть, я преодолел большее расстояние, чем показалось, ибо через несколько минут что-то стало настойчиво цепляться за мои лодыжки, и я понял, что вступил в зону темного оазиса, замеченного издалека. Я опустил руку, чтобы выпутаться, – и нащупал под собой плотную массу волокнистых лоз, отпрянувших от моего прикосновения, словно это были не растения, а чувствительные жгутики анемонов или, допустим, змеи. Насколько я могу судить, они могли тянуться на пятнадцать-двадцать ярдов каждый – и, перемещаясь между ними, я страстно желал возвращения лунного сияния. Миновав странный оазис, я освободился – и продолжил движение к высоким горам, чьи силуэты я скорее угадывал, чем видел.

Равнина и горы были странными – и в то же время знакомыми; изолированными от памяти, но укрытыми покровом бесконечно печальных, бесконечно далеких воспоминаний. Подобно тому, как узнается, ложась на слух, музыкальный мотив, так и вид этот, являясь глазам, пробуждал осознание чего-то ушедшего – но огромного и величественного; более великолепного, чем любой отдельно взятый период человеческой истории, но отвергнутого и похороненного в самой удаленной части погоста истории. Каким бы ни было это прошлое, я думаю, оно пролежало мертвым уже тысячу веков; ранние аванпосты человеческого быта показались бы юными в сравнении с ним. Эти мысли возникали сами собой, когда я боролся с сопротивлением спертого воздуха в поисках этих размытых, скалистых вершин и того, что они скрывают. Испарения клубились вокруг меня – я будто продвигался вглубь склепа или шахты, ясно притом чувствуя, что отступать нельзя, тайна впереди достойна всех мыслимых усилий.

Остановившись ненадолго, я взглянул на горы – и увидал бледный свет, направленный в бездну неба. Далекий, но безошибочный, он сиял! Подобный свет исходил от ярких дорог города, и вид его вызывал во мне безымянное чувство. Что это было? Огни тайной страны за этими величественными барьерами! Город? Вулкан? Горы словно сближались друг с другом, образуя непробиваемый щит. Как подозрительные звери, они сбивались в стаю и злобно взирали на пустоши. И огни, каково бы ни было их происхождение, разгорались все сильнее и сильнее, покуда все вершины снова не превратились в пики или пирамиды, на этот раз нагруженные каким-то огромным смыслом; и воздух, спертый и душный, разносил знакомый запах…

Мой сон превратился в сущий хаос, словно отражение в засыпанном камнями пруду. Смрад горящих растений заполз мне в горло. Опутав меня, точно ворох змей, силы кошмара, коим я сопротивлялся снова и снова, пытались уволочь меня к разгорающемуся впереди адскому пожару…

Когда я проснулся, весь подвал был полон каких-то скверных паров. Теплый дождь просачивался сквозь тонкий картон, прилаженный мною к окну, словно оживляя аромат на том месте, где стояла чашка с ростками. Слизистые выделения, испачкавшие стекло, теперь разлились по полу, и я вздрогнул, увидев, что они выели мелкую канавку в цементе. Арки, наш кот-хранитель, сидел в углу и пытался распушить мокрую шерсть. Он, видимо, ко мне проник тем же путем, что и дождь, – и на его благородной мордочке было написано сильное недовольство. Приглядевшись к нему, я увидел странные липкие комки, приставшие к его шерсти на боках… боже, он что, зацепил эту растительную дрянь? С некоторым страхом я попытался его рассмотреть, но, испугавшись того, как поспешно я вскочил и ринулся к нему, Арки забился под ближайшее бюро.

Бедный кот, казалось мне, был обречен. Вещество, запросто разъедавшее стекло и даже цемент, неизбежно должно было оказать чудовищное воздействие на живую плоть. Я засунул подушку во влажный зловещий проем в окне и попытался уговорить Арки вылезти на свет божий. На него совершенно точно попала та слизь!

С трех часов до рассвета я лежал, растерянный, пытаясь разгадать свой сон и гадая, чего ожидать от отравленного животного. Рассвет легонько занялся в небе, когда Арки начал извиваться и царапать свой бок. Я склонился над ним, неприятно зачарованный, и наблюдал, как набухают странные волдыри на коже кота. Они полностью исчезли, оставив впалые участки, подобные тем, что образуются в мякоти фруктов при гниении. Казалось, что его ребра расслаивались под поверхностью кожи. Боже, вид этого кота был жутким! Еще через час инфекция охватила его голову – и буквально стерла усы, уши, нос и глаза… Эта зараза расползалась дюйм за дюймом, превращая кожу в мясистые волдыри. Мне было противно, страшно и безумно жалко нашего Арки, но больше всего я боялся, что кто-нибудь к этой дьявольской слизи прикоснется. Взяв лопату, я разбил оконное стекло, аккуратно собрал все осколки и скормил инсинератору, где уничтожил всходы; туда же отправил и мерзость, что была котом, присыпав для верности горячими угольями.

Справившись с опасной задачей, я еще долго сидел в углу, не в силах успокоиться. На столе меня ждал ворох работы – и, едва почувствовав отток паники, я сосредоточился на ее выполнении. Прошло некоторое время, прежде чем я почувствовал тупую боль в пальцах левой руки. Очень странное это было ощущение, однозначно неприятное; моя тревога тут же вымахала бы до неба, не будь я убежден в том, что соблюдал все меры предосторожности, убирая осколки оконного стекла. Я нисколько в себе не сомневался и потому еще долго не придавал боли должного значения. Однако позже я посмотрел на больное место – и заметил некий белый волдырь.

Холодный пот прошиб меня. Но как, как?.. Ужасная участь Арки все еще живо стояла перед глазами: разве на нем не появились такие же, прежде чем он?..

Но я не мог, никак не мог заразиться… я был так осторожен, собирая осколки…

* * *

Я прекрасно понимал твое недоверие, дружище, когда пришел к тебе в кабинет. Тогда заражение находилось в самой зачаточной стадии – не было никаких признаков того, какая мерзость кипит в моих жилах. Я понимал твое нежелание ампутировать мне руку – извини, что заставил тебя, что перепугал бедную Джиллиан. По итогу все это оказалось напрасно: я не успел. Я уже несколько часов не решаюсь посмотреться в зеркало, печатать мне очень больно, но состояние руки такое, что держать ручку невозможно. Никто не должен меня видеть после этого. Я ломал голову, как поступить… а потом вспомнил об инсинераторе. Огонь – все еще лучшее средство в борьбе с чумой; даже такой, чье происхождение – явно за гранью понимания, верно? Меня терзают тысячи бесполезных вопросов, но домыслы – единственное, что отвлекает меня от боли. Есть ли связь между урной майя и этой равниной, окруженной голыми горами, скрытой даже от смерти – явившейся мне во сне?

Может, я кое о чем и догадываюсь, но мне трудно изложить свою версию на письме в мало-мальски последовательном виде. Я всегда чувствовал, что за городами майя скрыта какая-то древняя и страшная тайна. Эти огромные груды камней, спрятанные в джунглях, имеют неясное происхождение, а пещерные монстры, злобно глядящие с барельефов на стенах, – куда более реальны, куда менее мифичны, чем нам кажется. Мы не понимаем и десятой части того, что раскопали в тысячелетних некрополях. Какое проклятие заставило миллионные толпы людей покинуть свои города? Почему новые построили позже и далеко? Я начинаю подозревать причину. Как много было известно в древние времена о равнине длиной в тысячу миль и огнях, спрятанных за мрачными вершинами? Там действительно был город?.. Если и впрямь был, то чей? Испанским завоевателям попадались непомерные, недоступные для их разумения реликты – артефакты, чья утрата так часто оплакивается… В самом деле, может, и незачем винить тех из них, кто с молитвой на устах предавал все находки огню… были и такие, кто подробно описывал и сберегал памятники эпохи, те, что несли на себе отпечаток непредставимой древности, – только Богу известно, следы каких страшных эпох беспечно хранятся в уцелевших архивах…

Из загадок, стоящих передо мной, я разгадал по крайней мере одну, хотя она и менее провокационная из всех. Это я взломал ту урну. Я убежден. На той витрине нашлись мои отпечатки пальцев – и тем утром я проснулся, почти уверенный, что ходил во сне. Что-то в этой урне буквально взывало ко мне с самого начала, еще когда я жалел, что не располагаю временем отнести ее на рентген; что-то исподволь заставило меня посадить семена из ягод. Эти два инцидента, вероятно, на самом деле – один, хотя сейчас неизвестно, намеревался ли плененный сомнамбулизмом я только вскрыть урну или же мог сделать с ней что-то еще. Возможно, моей миссией было всего лишь выпустить семена любым способом. Они долгое время пребывали в заточении – и должны были оставаться там навсегда!

Майя покинули свои города много лет назад. Коридоры Чичен-Ицы давно пустынны. Птицы гнездились в растрескавшихся монолитах и среди рухнувших храмов, равнодушные к разукрашенным ликам богов войны и воспоминаниям людей. Однако все это занимает сущий миг по сравнению с неизмеримыми годами, отделяющими от нас те горы из сна. Это их тайна меня мучает, это их реальность я не могу ни отринуть, ни принять. Хотя поздно терзаться выбором: от боли я с трудом разбираю, что пишу… кажется, зараза добралась и до глаз. Только в их случае проявления болезни – хуже, чем физическая боль. Накладываясь на вид знакомой комнатушки в подвале, нечестивый мираж раздвигает границы восприятия – стены отдаляются – подо мной уже не пол, а знакомое сплетение темных лиан – да, я снова там, снова там. Это не морок сновидца, это реальность. Эта реальность – моя погибель.

Мое тело, мои руки… то, чем они являются сейчас, я не могу описать без отвращения. Я благодарю Бога за туман, затмевающий обзор. Плоть уже не плоть, она больше не может поддерживать мозг и рассудок. Мои кости и нервы превращаются в желе, на мне оставлена размашистая роспись смерти – и, раз уж только смерть способна избавить от этих мук, я ее ускорю. Счет идет на минуты – сейчас, пока еще способен, я спущусь к инсинератору…

Перевод с английского Григория Шокина

Светлая долина

Поскольку в старых легендах говорилось о земле, укрытой среди огромных темных скал, возвышающихся к востоку от его деревни, Керн отправился на ее поиски. Там, в плодородной долине, защищенной от чудовища, его народ мог обрести убежище. Те, кто рассказывал о давних временах, поговаривали, что было время, когда люди посещали эти богатые потаенные земли, – и что в иные годы они приносили обильные дары в виде фруктов и дичи. В те времена охотники возвращались из светлой долины, нагруженные желанной добычей – сладкое мясо еще сочилось кровью в тех местах, куда угодили стрелы. Но потом, согласно древним сказаниям, на землю упали сверкающие камни, и костры навек взвились от них в ночи, бросившей тень на племена человеческие. Падая, они рождали такой звук, будто по равнинам и взгорьям топочут огромные копыта. Эти камни горели, но холодным огнем, ибо холодна была чернота, исторгнувшая их; они густо покрыли светлую долину, эту драгоценность в оправе гор – и после этого люди больше не ходили туда на охоту, с луком или с копьем, страшась того, что пришло с неба. Именно эту землю искал Керн в более поздние времена, когда в старые сказки уже не очень-то верили.

Он шел трое суток, но перед ним все так же простирались целые лиги пустынь. Ночью и в кобальтовом свете дня он прокладывал путь по плато, поросшему волосом мертвеца. Против него были выставлены похожие на кинжалы стебли тростника, а из еды оставались жалкие хлебные крошки. Небо затянули перистые облака, но набухшее от крови алое око солнца умудрялось как-то отгонять их от себя, продолжая немигающим взором таращиться на бездвижную, если не брать в расчет поползновения оранжевых гремучек, твердь внизу. Керн не знал, чем эти гады питалась, но вот белые хрупкие скелетики жаб захрустели у него под ногами. В этой земле царила тишина, будто все живое бежало от спешно ступающего Рока. Не было ни дороги к цели, намеченной Керном, ни чего-либо, что могло бы направить его, кроме темных, зазубренных безымянных скал, пролегших меж небом и землей. Так как слухи указывали, что его цель – за их пределами, он зашагал дальше под заходящим оком солнца, не отрывая ни взгляда, ни мыслей от краев впереди.

Мягко-золотистый оттенок окрасил равнину, ибо солнце ныне заняло самые нижние ступени своего трона, а по небу плыли рваные облака, рассеивая его лучи. Вскоре перед Керном в янтарном блеске раскинулся луг, сбегающий к краю мрачного утеса – лишенного напрочь даже проблеска; подобно какой-то страшной крепости или носу грозной галеры, он возвышался теперь над ним, суровый и устрашающий, и даже солнце над этой громадиной не решалось воссиять на закате. Поверхность утеса была странно гладкой, словно отлитой из расплавленного стекла; жерла пещер, образовавшихся в древности, напоминали впалые волдыри на ней. Преодолеть такую преграду было непросто, ибо она, казалось, доставала до самого неба. Но, достигнув светлой долины за ней, Керн имел право сколь угодно долго отдыхать, лакомясь фруктами, – так говорили во внешнем мире. В долине Керн мог целыми днями сидеть на безлюдных берегах, где не росло обычной травы – только цветы неземной красоты. Карабкаясь меж зарослей шиповника, разбросанных тут и там по волнистой скале, и пробираясь по старым валунам, он размышлял о том, как глупы были люди, что покинули это место из-за нескольких упавших звезд, и о том, почему столь славящаяся изобилием земля не возделывается, дабы породить злаки, цветущие деревья и другие необходимые людям культуры: темная долинная почва плодородна, а луговая плохо подходит для нужд земледелия. Еще Керн проклял своих отцов за то, что они предпочли бесплодную равнину этой чарующей красоте. Внезапно он увидел всю долину с каменистой возвышенности, и она стала похожа на узорчатый гобелен, сотканный из изысканных событийных полотен. Деревья превратились в кудрявые папоротники, а луга – в яркий шарф с приколотыми к нему брошками-озерами. Керн стоял, прислонившись к валуну, обветренному, как вросший в землю череп, и не уставал дивиться: до чего же красивое место! Настоящий Эдем, оплот народов, колыбель поколений!

Вот вдалеке заиграли неземными красками оперения птиц – а вот и голос их: фазаны и какаду певуче прощались с золотым днем. В час этого упоенного песнями заката цикады наигрывали заученные намертво трели, и им вторили монотонно безумно квакающие жабы. Небо заливал богатый пурпур, и в ходе долгих мгновений сумерки выкристаллизовывались до оттенка холодной и мрачной синевы. Небо расцвело нежными розовыми сполохами, а пятнистые деревья потемнели и четко вырисовались на фоне стылого неба. Наблюдая за этими переходами, Керн даже не заметил, как подкралась ночь; последние краски вечера выцвели за частоколом кривых сосенок, уступив лунной бледности, погрузились во тьму кроны – и голоса природы стали затихать по мере того, как угасали броские оттенки заката. И вот ночь расстелила над головой Керна усыпанную драгоценными камнями мантию.

Керн продолжил спускаться в долину, осиянный зодиакальными кругами созвездий. Здесь больше не было камней, способных поранить его, не попадалось и злых острых камешков под ногами. Утомительная полоса тростника и хрустящей травы закончилась, и он почувствовал под ногами упругую траву, зеленую, как крыло дракона. Когда Керн шел под благоухающими ветвями, ощущая, как ароматный ветерок нежно овевает его лицо, он уловил в дуновении том нечто зловещее и прижался к стволу толстой сосны. Страх порой приходит к человеку неуловимыми путями. Его посланник зачастую – не столько зримый зверь, с кем можно померяться силами, сколько неуловимый призрак неизвестного зрелища или предвосхищение такого звука в ночи, что не должен звучать. Но самый большой ужас вызывает внезапное столкновение с чем-то, что нельзя понять, – страх перед останками неопознаваемой морской твари на безмолвном пляже или перед темнотой, что, кажется, укрывает движущиеся уродливые фигуры.

Далеко-далеко, в самом сердце долины, плясали некие странные мерцающие огоньки, разгоравшиеся все ярче. Бледные завесы света не пропускали ни одно живое существо – эти паутинки сплетались в фосфоресцирующий гобелен и двигались так, как не должен был бы двигаться свет. Это были призраки – существа, более бледные, чем звезды, – и они парили на ветру, будто не имея ни веса, ни наполнения. Они качались и парили перед Керном, а затем опадали, как догорающие факелы, повсюду в долине. С того места, где он скорчился в приступе нового необъяснимого ужаса, за низко нависшей сосновой ветвью, идеально просматривалась вся долина – от края до края. Повсюду в ней бушевало зарево, похожее на отвратительный ведьмовский эфирный отвар. Керн чувствовал себя как полководец, что видит врага разбившим лагерь у ворот дома – и знает, что сулят ему вражеские костры. То место, что Керн считал прекрасным, вмиг стало для него проклятым: зло осквернило его.

Голодный свет вышел на охоту; он вихрился, расставлял всюду сети и разлетался по сторонам, рыская за старыми деревьями и пролетая над гладями маленьких озер. Вся твердь долины горела холодным пламенем – то призраки, туманные осколки самих звезд, когда-то сброшенные сюда из недр космоса, разгуливали по ней, ужасные и разнообразные в формах и видах своих. Они ползли через стоячие озерные заводи к пологим склонам, обращенным ввысь – в самое небо от края этой дьявольски прекрасной долины. На глазах Керна целая их огненная процессия скрылась в небольшом леске – но вот показалась снова, очень близко к нему.

В ошалелом страхе он наблюдал, как голодный свет пульсирует, приближаясь, – и все же не предпринял ни малейшей попытки убежать. Если бы он пробежал хоть немного, то, возможно, достиг бы черной вершины окружавших его утесов, но свет, разгоравшийся перед его глазами, показался ему странным и восхитительным. Он изливался на Керна, будто свежий горный источник; воздух вокруг него звенел, когда он наблюдал за происходящим затуманенным, непонимающим взглядом. Искрящийся, волнующий, как холодный ветер, что пронизывает угасающий зимний день, голодный свет проник в его тело, словно он был всего лишь призраком человека перед этим сиянием, соперничающим со светом луны и с неуловимой таинственностью лунного света манящим его, Керна. Бесшумно поднявшись, он сделал шаг, и, хотя больше ничего не чувствовал и не понимал, его глаза распахнулись широко-широко – в надежде узреть бессмертную, многообещающую, влекущую тайну. Весь пронизанный светом – тот тек через его руки, ноги, лицо, – Керн зримо преобразился в некий прекрасный, трагический, возвышенный образ: то погибал не человек, но Бог. Как очарованный пламенем мотылек, он был заключен в колышущийся кокон света и поглощен им. Когда он упал на траву, сквозь застывшее тело пробежала яркая искорка. Она радостно засверкала и закружилась над распростертой фигурой, похожая на огонек Святого Эльма. Миазматический ореол мотыльков-вампиров, слетавшийся на новую падаль, окутал тело, ярко вычертил его контуры. Пронизанное безумным светом, это место казалось куда более зловещим теперь, чем темные чащобы сосен, скорбно склонивших друг к другу головы…

Перевод с английского Григория Шокина

Награда мастеру

– Поскольку у каждого из нас есть золото и двадцать лет, чтобы придать ему форму, – обратился скульптор к своему сопернику, – да восславим же эру правления нашего короля! Но помни: только один из нас войдет в историю как триумфатор и истинный певец бога среди смертных.

А дело обстояло так: скульпторам поручили создать образ бога на деньги, взятые из казны недавно завоеванного города. Тому городу покровительствовали боги невыносимо прекрасные – такие, надо думать, допустили бы его падение только во сне.

Один мастер восемь лет кряду полировал свое долото, а потом отправился в Азирию, чтобы познакомиться с зарубежными техниками и приемами, а еще – расспросить мудрых аксакалов о богах, прикладных вопросах божественности и всех символах, с божествами связанных.

Он выяснил кое-что, перешерстив девять тысяч томов, посвященных описанию богов. Выходило так: у одних было двенадцать ног, у других – ни одной. Одни были женщинами, другие – мужчинами, но большинство этих созданий более сложно, чем люди, подходило к самому вопросу пола. В языческой стране, где женщины заплетали в волосы цветы и никто не работал, имелся бог, прибывший на метеоре, а в другие земли всевышний покровитель явился на белом коне, пересекшем с запада на восток все ночное небо. В более холодных краях водился такой бог, что обладал атрибутами всех своих коллег – кроме одного. В краю сообщающихся озер, чьи жители никогда не строили домов, а вместо этого катались на водных лыжах и сажали кувшинки, когда шел дождь, бога именовали Засухой. На темной земле, заключенной в узилище между двумя одноименными горами, жил бог с бородой, что горела, не угасая. В других краях какой-то человек с блестящими глазами объявил своим землякам, что один он заменит всех богов, – и земляки стали преклоняться перед ним за это. Вот что выяснил мастер, дыша книжной пылью, а потом – двенадцать лет вытесывал из свинцовой глыбы первый набросок, модель.

Его соперник тем временем улегся на склоне холма, где росла более вкусная, если довериться мнению овец, трава по сравнению с той, что облепила невысокие взгорья, – и стал сочинять небылицы, прекрасно сознавая, что никакой правды в них нет: про звезду, что расцвела возле дерева, спугнув на закате голубей, и реку, что попыталась выйти на сушу из своего тростникового гарнизона – и не смогла вернуться обратно; более того, когда факелы заката и молодого года погасли, она обнаружила, что бо́льшую часть ее вод разлили по кувшинам – и там воды превратились в вино, такое же сладкое, как губы девицы…

Первый скульптор носил черную мантию и соблюдал распорядок дня, ибо страстно желал создать самое лучшее изваяние бога. Второй носил тунику любимого цвета – пускай даже она была вся в дырах.

Так пролетело двадцать лет; время унесло корзины, полные блестящих или ржавых монет, сложенных туда для мастеров людьми. Нет нужды уточнять, каких монет там было больше. Затем король, которому больше не разрешалось выезжать за границу в качестве завоевателя, вызвал к себе двух скульпторов.

– Я обеспечил вас золотом на долгих двадцать лет, – изрек он, – и что же вы теперь дадите мне взамен?

Мастер в черной мантии приказал своим подмастерьям сдернуть покров. Все взгляды обратились на изваяние. У бога не было ни головы, ни рук – он так и остался огромным свинцовым бесформенным болваном, кое-где для приличия подмазанным золотой краской.

– Я прошу у тебя еще двадцать лет на завершение этого труда моей жизни, мой король, – промолвил первый мастер.

Мудрый правитель обратил свой взор на мастера в пестрой тунике: тот сорвал стебель петунии и дразнил им дворцового кота. Второй мастер сказал:

– Я потратил впустую твое золото и свои дни, но прошлой ночью мне приснился уж очень дивный сон – и я изваял вот это… – Он неопределенно махнул рукой в сторону.

Подданные короля сорвали покров со второй статуи. Бог в видении второго мастера оказался ровно таким, каким и должен быть бог. Собравшиеся пали ниц, а король еще целый час дрожал, гадая, зачем двадцать лет назад поручил этим двум мастерам такое страшное дело. Впрочем, тогда он был еще довольно юн – так что, наверное, его большой вины тут не было…

Скульптор в черной мантии подошел к богу своего конкурента с рулеткой.

В качестве награды король подарил второму мастеру своего кота, как тот и попросил, а первого мастера назначил жрецом при дивном изваянии. Негодная свинцовая заготовка была расплавлена и превращена в постамент для статуи-победительницы – хотя человек, создавший ее, обратился к королю со скромной просьбой: первые семьсот лет выставлять ее без постамента, чтобы каждый паломник смог без труда покрыть поцелуями ее ноги. На том и порешили; лишь через семь столетий, когда ее ноги растрескались от лобзаний, чудо-статую бога вознесли на пьедестал. Что до монет, уплаченных за нее из казны захваченного города, – говорят, они и по сей день в ходу в одном восточном далеком краю.

Перевод с английского Григория Шокина

Эдит Оливер

Должна же в этой изобильной мужской компании оказаться хоть одна женщина! И да, так выйдет, что завершит антологию именно рассказ писательницы – причем очень необычной. Эдит Оливер (1872–1948) была поистине столпом английского общества – особенно в Уилтоне, где провела бо́льшую часть своей жизни. Во многом вехи ее жизни напоминают лавкрафтовские: знала всех, кто разделял ее интересы, в родном городе, но эпистолярные ее контакты выходили далеко за пределы Уилтона; писала как художественную литературу, так и научные трактаты; обладала выдающимися энциклопедическими познаниями и твердыми убеждениями. Во время Первой мировой войны она помогла основать женскую сухопутную армию Уилтшира. Несмотря на то что в ранние годы Эдит выступала против избирательного права женщин, она сама стала участвовать в местной политике, став первой женщиной-советником в городском совете Уилтона в 1934 году. Она была мэром Уилтона в 1938–1941 годах, когда, помимо прочего, помогала организовывать переселение беженцев. Она так и не вышла замуж. Ее жизнь навсегда изменилась в 1925 году, когда ей было чуть за пятьдесят, после смерти отца и любимой сестры Милдред. Очарованная историей и духом Уилтшира, она верила, что в равнине Солсбери обитают темные, более примитивные, стихийные «энергии», как она их называла; ее соратники по организованному ею творческому объединению часто вспоминали, как Эдит устраивала спиритические сеансы, где будто и впрямь происходили очень странные, едва ли объяснимые по меркам подобных аристократических увеселений вещи. Эдит написала странный и замечательный короткий роман под названием «Дитя любви» – об отношениях между молодой женщиной и воображаемым другом ее детства, оживающем годы спустя, – и три рассказа ужасов, лучший из которых (и ничуть не устаревший с момента написания) – перед вами. Написанная за долгие восемнадцать лет до знаменитых «Птиц» Дафны дю Морье, эта история все еще способна удивить и напугать.

История смотрителя

Смотритель не закончил свое повествование, но концовку мне удалось пронаблюдать собственными глазами, и та картина врезалась в мою память гораздо ярче, чем если бы я прочел ее написанной чернилами.

Когда я подал объявление о поиске сторожа для моего дома на побережье, мой давний и проверенный товарищ, Джим Уэст, сказал, что у него есть один моряк на примете. Любой, кого он порекомендует, – человек надежный.

Джим писал мне, что некто Хортер, претендовавший на место, несколько лет работал шкипером на его катере, и распрощаться с ним пришлось только потому, что сама лодка стала больше не нужна. «С тех пор, – говорилось в письме, – Хортер дважды ходил в плавание, очень подолгу, но оба рейса закончились трагически: суда погибли в море». Джим сообщал, что в одной из трагедий Хортеру посчастливилось остаться единственным выжившим среди всего экипажа. Такие события стали для бывалого моряка слишком сильным ударом, и он твердо решил завязать с морями. «Для тебя это отличный вариант. Хортер – малый честный и рукастый, а что еще надо для смотрителя дома на побережье?» – подытоживало письмо.

С Джимом мы через пару дней увиделись в клубе, и я сразу решил уточнить: всерьез ли он считает, что поселить человека, пережившего такие потрясения, в одиночестве на пустынном побережье – хорошая идея? Я бы понял, будь у Хортера жена… но тут ему и днем, и ночью предстоит блуждать в одиночестве по пустому дому.

Джим возразил, что нервы у его кандидата в полном порядке, а все проблемы касаются только выхода в открытое море. Кораблекрушение стало для него серьезной трагедией – видимо, потому, что одного из членов экипажа он считал своим лучшим другом. К тому же Хортер почему-то вбил себе в голову, что он сам несет ответственность за смерть товарища.

– Да, он суеверен, как и все флотские. И конечно, он наизусть знает «Поэму о старом мореходе», – со снисходительной улыбкой говорил Джим. – На этой теме он помешан, но в остальном – спокойный исполнительный старик. Уверен, пара лет на берегу выправит его.

Я поговорил с Хортером, и он мне понравился, однако невозможно было не заметить, что этого человека судьба неслабо потрепала. Нет, он не был нервным или напряженным, скорее наоборот – слишком тихим и смиренным, хотя и невозмутимым. На протяжении всего разговора и тени улыбки не промелькнуло на его лице. Я видел застывшую в глазах моряка меланхолию: казалось, своим печальным взглядом он смотрит не на меня, а сквозь меня. Но внешность его все равно оставалось, можно сказать, статусной – как у пожилого денди, переживающего не лучшие времена. Например, старая рубашка на нем явно была из очень тонкого и дорогого шелка, но рукава ее обкорнали на пару дюймов выше локтей, отчего оставшиеся обтрепанные концы свободно свисали с рук. Вместо ремня талию опоясывал галстук крикетного клуба «Фри Форестер», а его белоснежные брюки клеш, как у истинного моремана, видать, стоили недешево, когда он их покупал. Лицо Хортера имело утонченные черты, хотя висячий подбородок портил все впечатление. Не будь этой черты, каждый мог бы назвать Хортера красивым мужчиной. Глубоко посаженные голубые глаза и орлиный нос довершали его образ. Своим видом собеседник напоминал печальную чайку, за которой кто-то уже долго гонится; ему оставалось только расправить крылья и унестись прочь. Он был очень рад произвести меня хорошее впечатление, но я не мог не чувствовать беспокойства, представляя, как эта мрачная старая птица будет зимовать в прибрежном доме, продуваемом всеми ветрами. Я еще раз повторил, что место его службы будет очень уединенным, излишне отрезанным от мира.

– Я совсем не против побыть в одиночестве, – ответил он. – Еще более одиноким мне уже не стать. – Он говорил медленно и задумчиво, все тем же меланхоличным голосом.

– Что ж, если так угодно… – начал было я.

– Все будет нормально, – перебил он меня, но прозвучало это не грубо. Казалось, он говорил сам с собой.

Хоть у меня и оставались еще сомнения, я все-таки решил довериться рекомендации Джима.

Болотистое побережье, отделяющее лес Нью-Форест от моря, всегда слыло юдолью запустения. Мой дом на взморье представлял собой небольшую, но прочную постройку из камня, очень уместно вписанную в пейзаж – словно много веков назад море само возвело этот форпост, дабы воплотить здешнюю суровую атмосферу в произведении архитектуры. В зимнее время тут становилось мрачновато даже для меня, но все летние выходные я не мог проводить где-то еще. Во время прилива здешние волны силились превратить мою спальню в ванную, но каменные стены всегда отлично выдерживали их натиск. Я думал о том, что если море действовало Хортеру на нервы, то здесь ему, конечно, негде спрятаться. Но в конце концов, бывших моряков не бывает.

В переписке Хортер оказался немногословным собеседником. Обычно я получал от него письма примерно раз в две недели. Почерк у него оказался на редкость красивым и правильным, но слов он тратил совсем мало: дом в полном порядке, чек получен. Однако в феврале я перестал получать от него весточки. В то время я оказался за границей, и мне не пересылали корреспонденцию; только вернувшись через пару недель, я обнаружил, что мой смотритель мне не ответил. Подходило время выслать следующий чек, и я сопроводил его письмом с просьбой рассказать о текущих делах в доме.

Ответа я не получил – и тогда уже забеспокоился. К тому же я соскучился по своему дому: три месяца меня не было в Гемпшире, в тот год в конце февраля погода стояла совсем весенняя. Мысленно я все чаще возвращался к уютному жилищу у моря. Я направил Хортеру телеграмму, что прибуду к обеду («достаточно и пюре с сосисками»).

Еще издали дом показался мне совершенно заброшенным, трубы его не коптили небо. Двери и окна оказались наглухо закрыты ставнями – проникнуть за них не могли ни яркое солнце, ни соленый ветер. Единственной жизнью, встретившей меня здесь, оказались чайки: целая стая кружилась рядом с домиком. Их резкие скорбные крики витали в воздухе, будто маленькие облака, превращенные в звуки.

Я поспешил пройтись по галечной дорожке и с силой дернул ручку двери. Она не поддалась: заперто. Я ощутил смятение. Похоже, смотритель отсутствовал, когда принесли телеграмму. Значит, в доме не приготовлены ни очаг, ни обед для меня. Я предположил, что Хортер уехал на целый день. При мысли об этом я здорово разозлился на своего смотрителя. Потом сразу осадил себя: он ведь имел право на отлучку – не в темнице же он здесь сидит! Однако закрытые ставни смотрелись странно – и я вспомнил направленные мной письма, оставшиеся без ответа. Мог ли смотритель покинуть дом несколько недель назад?

В кухню снаружи вела еще одна дверь – и, подходя к ней, я заметил нечто зловещее. У самого порога виднелась темно-багровая лужица крови, и ее след уводил внутрь дома. Я почувствовал что-то неладное и поспешил к кухонному окну, но оно оказалось затворено глухими ставнями – как и все остальные. Возможностей заглянуть внутрь не оставалось.

Повторюсь, мой дом представлял собой очень прочное строение – вынести плечом ту дверь, что всегда выдерживала порывы юго-западного ветра, мне не удалось. Я обошел его по кругу, понимая, что тщетно испробовал все возможности пробраться внутрь. Однако, даже если мой смотритель подвел меня и бросил службу, дом, как оказалось, и сам по себе представлялся надежной крепостью. Понимая, что с помощью обычных способов в него мне не попасть, я посмотрел наверх, на толстую короткую трубу. Оставалось только лезть в нее.

Пока я стоял в раздумьях, одна из кружащих рядом чаек вдруг спикировала точно на меня. С оглушительным мерзким криком она бросилась прямо на мои глаза, словно хотела лишить меня зрения. «Крылатое чудовище!» – воскликнул я, схватив случайную палку. Я метко огрел птицу ею, по меньшей мере сломав крыло. Чайка вспорхнула и тут же бросилась в море. Не прошло и минуты, как подоспела ее подмога; не меньше шести угрожающе выглядевших птиц зависли прямо надо мной. Не иначе как хотели заклевать меня до смерти! Угроза выглядела вполне реальной, и я глубоко пожалел, что ударил ту чайку палкой, хоть она и здорово напугала меня.

Такого со мной еще никогда не случалось, сколько я сам ходил по морям – крикливые птицы никогда не пытались напасть. Тут уже стало не до рассуждений: стоило любой ценой проникнуть в дом уже для того, чтобы укрыться от этих тварей. Дело принимало жуткий оборот. Я разбил окно с другой стороны дома, сильно при этом порезав руку – и второй раз за день увидав кровь. Чувствуя дурноту, я обернул рану носовым платком. Что же за день такой неудачный…

Наконец-то оказавшись внутри дома, я в первый же момент с удивлением воспринял кромешную темноту. Ставни все оставались заперты. Пройдя вперед, я сразу споткнулся о лежащий стул, ударившись костью голени. Яростно бранясь, я начал распахивать окна одно за другим, чтобы впустить свет и свежий воздух: запах в доме стоял просто ужасный. Хортер определенно не справился с работой смотрителя.

В гостиной я увидел лишь пыль и грязь, а еще тут было очень холодно. Я осмотрелся и проследовал на кухню. И снова я споткнулся, но на этот раз – о что-то мягкое на полу, словно одеяло. Я отшвырнул это в сторону и поспешил открыть тут окна, поскольку вонь стояла просто невозможная.

Вернувшись в комнату, я понял, что является источником этого запаха. Все вокруг оказалось завалено трупами чаек. Я насчитал не меньше десяти мертвых птиц, их тела уже начали разлагаться. Опавшие перья устилали весь пол. Я стоял посреди всего этого хаоса, ошеломленный. Вдруг я заметил торчащую из кучи кость, явно бо́льшую, чем все остальные, – не иначе как берцовая кость мужчины.

Ощущая себя каким-то падальщиком, я стал расшвыривать останки птиц по сторонам – стараясь выкопать все, что осталось от Хортера, перемешанное со слипшимися клочьями его одежды. Кости предстали передо мной полностью оголенными – разве что на его череп налипли волосы. Порыв ветра проник в комнату и вскружил перья, отчего мне пришлось закрыть лицо руками. Тут же я услышал шелест страниц где-то рядом: это оказалась тетрадь, лежавшая на столе. Сразу я не заметил ее, но теперь, терзаемая ветром, она привлекла мое внимание, и я решил проверить, что в ней. Наверняка она принадлежала Хортеру, но почерк, покрывавший страницы, поначалу показался мне незнакомым. Листы окропляла кровь – так густо, что они напомнили мне тонкую нарезку из мясной лавки. Преодолев отвращение, я заставил себя долистать до начала, где почерк оказался мельче, аккуратнее и разборчивее. Его я уже узнал: явно рука смотрителя. Я уселся за кухонный стол и погрузился в чтение, забыв обо всем вокруг.

«Нет больше ничего, чего бы я не попробовал в попытках искупить свою вину, – начиналась рукопись. – Кажется, мне никогда не заслужить прощения. Говорят, исповедь облегчает совесть от любой тяжести, но за всю жизнь судьба крайне редко сводила меня со священниками, и уж тем более мне не дождаться никого из них здесь, в доме на пустынном побережье. Поэтому я поручаю мою рукопись любому, кто зайдет сюда. Я хочу признаться во всем, ничего не утаив. Мне неведомо, где я окажусь, когда вы будете читать эти слова. Знаю только, что тяжелый груз тянет меня ко дну, и я не прошу понимания или спасения – пусть разве что читающий мою историю ощутит хоть небольшую долю того, что чувствую я. Огромный камень тяготит мое сердце. Я ли не Иона, брошенный за борт, чтобы успокоить бурю? И со мной должны были поступить точно так же, ибо я и есть он. Бедный Аллан навсегда остался в море, а я посмел выбраться на берег. Та крошечная лодка, что досталась нам, стала нашим Сигором, а я – тем самым Лотом, чья семья единственная спаслась из Содома. Но недаром жена Лота превратилась в соляной столб! Этот страшный вкус соленого мяса! Мне никогда не забыть его. Там, на острове, я не переставал жаждать его. Как я мог узнать Аллана? Я видел перед собой птицу, а старина Аллан сам всегда говорил, что мы не ангелы. Как я мог узнать его с крыльями? И все же много времени спустя я признал его. Я умирал от голода тогда, а вокруг кружилось столько этих проклятых чаек! Они подлетали так близко, словно сами желали оказаться в моем желудке. Казалось, небо дарует их мне. Мясо само шло мне в руки, я чувствовал: так и должно быть. Но эта соль, этот вкус мяса… теперь он навсегда остался у меня во рту. Я чувствую его и в животе, и даже в своих мозгах. Соляной столп – как я мог не догадаться? Теперь я все понимаю. Только съев ту чайку, я осознал, что натворил. Души погибших моряков становятся чайками. А Аллан подлетел так близко, потому что надеялся на мою помощь. А я сожрал его! Теперь и вы знаете, что я каннибал. Что толку было бы от священника – разве он простил бы такой грех? Вот почему все теперь на вкус для меня стало солью. И это сводит меня с ума! Я хочу пить, но все теперь на вкус стало соленое, даже виски. Соленее, чем кровь чаек; как хорошо она мне знакома!

В конце концов проходящий мимо корабль спас меня. Конечно, они не приняли бы человека на борт, зная, что он – каннибал. Но Господь все видел, и Он поступил со мной так же, как со старым Ионой, – обрушил бурю и разнес этот второй корабль в щепки. Никто не выжил, кроме меня, потому что я – Иона, я не могу утонуть. Их души снова стали чайками, а меня вновь выбросило на берег. Это я во всем виноват.

Но и здесь меня окружили птицы. Мертвые моряки оплакивают своего товарища, чью душу я разорвал зубами. И даже алкоголь, сколько бы я в себя его ни вливал, не в силах заглушить вкус проклятой соли у меня во рту.

Это и есть моя история. Теперь я сознался во всем».

До сих пор почерк, очевидно, принадлежал Хортеру, но, перевернув страницу, я не узнал его. К тому же страницы теперь были перепачканы грязью и кровью – кляксами и отпечатками пальцев.

«Птицы подбираются все ближе. Точь-в-точь как тогда на острове, когда я уничтожил душу Аллана. Может, они просто голодные? Я попробую покормить их. Но все, что у меня есть, слишком соленое. Им такое не понравится. Жажда сведет их с ума, как и меня. Если только они сами не обожают соль. Что вам нужно? Ответьте – вы, крылатые дьяволы! Я не могу разобрать их криков, но они словно зовут меня куда-то. Все время кружат надо мной, размахивая своими огромными крыльями. Что это за наречие? Я не могу понять их».

«Но как они оказались внутри дома? Их не меньше десяти. Своими пронзительными криками они хотят оглушить меня. Их крылья словно мельницы, все время вертятся и вертятся перед глазами. Закрыть окна! Запереть их! Выслушайте же меня, птицы! Дайте мне сказать!»

«Они не улетают – и комната слишком мала, чтобы вместить их всех. Проклятые мельницы, они размолотят меня. Своими взмахами они тушат свечи в доме! Еще не совсем стемнело, но я чувствую, что сегодня ночью дом погрузится в ад. Я уверен, что птицам все про меня известно, они требуют от меня искупить свою вину. Смотрите, чайки. Вот то, что я сделал. Все – в этой тетради. Мое искупление, моя исповедь – все записано здесь. Но какой смысл, если они не умеют читать? Они не знают английского. Какой язык они знают? Слова! Слова! Слова! Слова для них ничего не значат. Искупление – это больше, чем слова. Это не болтовня, а поступок. Нельзя искупить грех до того, как он свершен, а потом уже слишком поздно. Вот что хотят донести до меня эти птицы: я не успел искупить грех сам, теперь они претворят искупление надо мной. Все вокруг превратилось в соль. Я чувствую, что потерял веру».

«Они хотят сожрать меня. Так чайки мстят мне. Где-то внутри меня они чувствуют съеденную мной душу Аллана и хотят освободить ее. Птицы пришли за своим товарищем. И лучше бы мне вернуть им его по-хорошему. Но пока я жив, душу Аллана им не забрать. Поэтому они хотят моей соленой крови. За его спасение придется заплатить своей жизнью».

«Сейчас я дам им пожрать! Я сам накормлю их. Пришлось сходить за ножом, и теперь я готов делиться с ними своей плотью. Режу прямо с бедер. Чайка мигом выхватывает мясо и проглатывает на лету. Это здорово раззадорило остальных, и они идут на меня. Безумная боль, когда я отрезаю от себя куски плоти».

«Нож затупился. Он тычет меня, словно клюв. Да это и есть клюв. Но откуда так много ножей? Нет, это клювы. Их тут целые сотни. Они отрывают куски прямо от меня. Это сам Аллан! Когда я сожрал его, остался только клюв, и вот он пришел за мной. Адская боль! Аллан, прости меня».

На этом слова закончились – на странице оставалась только кровь.

Перевод с английского Павла Быченкова

16+

Литературно-художественное издание

13 ДРУЗЕЙ ЛАВКРАФТА

Рассказы

Ответственный редактор А. Васько

Технический редактор Г. Логвинова

УДК 82 -312.9

ББК 84(0)-445.1

КТК 651

Т67

Художественное оформление Виктории Хрусталёвой

Переводчики: Сергей Капрарь, Григорий Шокин,

Артем Агеев, Александра Анненская,

Борис Лисицын, Павел Быченков

13 друзей Лавкрафта: [рассказы] / под редакцией Г. Шокина; пер. с англ. С. Капраря, Г. Шокина, А. Агеева, А. Анненской, Б. Лисицына, П. Быченкова. – Электронное издание. – Ростов н/Д: Феникс, 2025.

ISBN 978-5-222-44882-3

Говард Филлипс Лавкрафт – американский писатель-визионер, соединивший в своих произведениях готические ужасы и научную фантастику, – стал самым знаковым для современного читателя мастером ужасного рассказа начала двадцатого века, но был далеко не единственным. В настоящем сборнике представлены увлекательнейшие образцы короткого хоррора от писателей-современников Лавкрафта из Америки и Великобритании, как непосредственно знакомых с гением из Провиденса, так и совершенно независимо от него разрабатывавших собственную доктрину сверхъестественного ужаса. Безымянные монстры из глубин веков и неизведанных областей Земли, потусторонние мстители и ужасы дремучего американского Юга, проклятия вуду и столкновения с необъяснимым в загадочных северных морях – все это и многое другое можно найти в представленных здесь историях.

© Составление, комментарии

и статьи об авторах: Г. Шокин

© Художественное оформление:

Виктория Хрусталёва

© Перевод с английского:

Капрарь С., Шокин Г., Агеев А,

Лисицын Б., Быченков П.

© В оформлении обложки и титула

использованы рисунки И. Иванова

© Оформление: ООО «Феникс», 2025

© В оформлении книги использованы

иллюстрации по лицензии Shutterstock.com

Издатель и изготовитель: ООО «Феникс». Юр. и факт. адрес: 344011, Россия, Ростовская обл., г. Ростов-на-Дону, ул. Варфоломеева, д. 150. Тел./факс: (863) 261-89-65, 261-89-50.

Примечания

1

1 фут равен 30,48 см. (Здесь и далее – примечания переводчиков).

2

Так называется острое гнойно-некротическое воспаление кожи и подкожной клетчатки вокруг волосяных мешочков и сальных желез, имеющее тенденцию к быстрому распространению.

3

1 ярд равен 91,4 см.

4

1 американская кварта равна 0,94 л. 1 ам. пинта – 0,47 л.

5

1 дюйм равен 2,54 см.

6

1 фунт равен 0,45 кг.

7

1 миля равна 1,6 км.

8

В доисламском фольклоре гули – оборотни, живущие в пустыне вдоль дорог и охотящиеся на путников. Они крадут детей, пьют кровь, грабят могилы и поедают трупы; постоянно меняют форму, превращаются в животных, в особенности в гиен, и в молодых привлекательных женщин. В исламе гули считаются одним из подвидов джиннов и порождением Иблиса. Согласно «Сказкам тысячи и одной ночи» и арабской мифологии, отраженной в них, гули представляют опасность для живых: они оборачиваются людьми (чаще молодыми женщинами), заманивают путников к себе в логово, расположенное в руинах, и пожирают их. Лавкрафт называл гулями (ghouls) собаковидных гоминидов, обитающих в подземных ходах под кладбищами (см. «Модель Пикмана», «Сомнамбулический поиск неведомого Кадата»), но в большинстве русских переводов этот термин устойчиво передают как «упырь» (что не вполне верно – но спорить с традициями сложно).

9

Переведено по первой публикации: Sunset Magazine. 1909-03: Volume 22, Issue 3.

10

1 морская сажень равна 1,83 м.

11

Взятие рифов – уменьшение площади паруса у парусника при помощи особых приспособлений (т. н. рифов), обычно при сильном ветре. Является основной мерой безопасности в ненастную погоду.

12

Logement (фр.) – жилище, квартира.

13

Старый Порядок, или Старый Режим – название государственного строя во Франции конца XVI – начала XVII веков, которому положила конец Великая французская революция, начавшаяся со взятия крепости Бастилии 14 июля 1789 года. В указанный период во Франции действовала абсолютная монархия (король обладал неограниченной властью), общество делилось на сословия, а торговля и денежное обращение были развиты слабо в сравнении с другими европейскими странами.

14

Граф Жан-Франсуа де Гало де Лаперуз (1741 – около 1788) – французский мореплаватель. Погиб со всем составом возглавляемой им морской кругосветной экспедиции у острова Ваникоро, относящегося к островной дуге Санта-Крус.

15

«Ловите убийцу!» (фр.)

16

Антимакассар – тканевая или же бумажная салфетка различной величины и формы (чаще прямоугольной), подкладываемая на спинки и подлокотники мягких диванов и кресел, чтобы предотвратить загрязнение обивки мебели. Название происходит от макассарового масла – мужского средства для укладки причесок в викторианской Англии; оно было настолько жирным, что для защиты мебели от него требовалась эта материя.

17

Воспроизводится по изданию: журнал «Міръ Божій», № 8, 1897.

18

Коренной белый житель Нью-Йорка.

19

Линия, проведенная в 1763–1767 гг. для четкого определения границ ряда штатов; считается культурно-исторической границей между Югом и Севером США.

20

Джеймс Бьюкенен (1791–1868) – 15-й президент США в 1857–1861 гг.

21

Батарея – оборонительная дамба и набережная, достопримечательность Чарльстона, Южная Каролина.

22

Рилфут (англ. Reelfoot) – букв. «шаткая ступня»; Ниггервул (англ. Niggerwool) – букв. «волосы негра».

23

Древний христианский символ веры; традиционно приписывается святому Афанасию Александрийскому, жившему в IV веке, однако большинство историков полагают, что он был составлен в начале V века, к тому же на латыни, а не на греческом. Догмат содержит опровержение множества ересей первых веков христианства, главным образом арианства и несторианства; его текст используется в богослужениях Римско-католической церкви, у англикан и лютеран. В православной церкви не признан.

24

Риммон (ивр.) – гранат, символ плодородия; встречается в Ветхом Завете; фигурирует в сирийских храмах и обожествлялся там как знак плодородной небесной матери всего; также – символ набухшей утробы.

25

Юкер (англ. – нем. Euchre) – карточная игра, популярная в США, Канаде, Новой Зеландии и Великобритании, особенно в Корнуолле. Произошла от эльзасской игры XIX века под названием Juckerspiel.

26

Шекспир, «Макбет». Акт V, сцена первая. Пер. с англ. М. П. Вронченко.

27

Пауки нередко использовались коллекционерами вин для защиты бочек от вредителей, откладывающих в дерево личинки, и поэтому «культивировались» в винохранилищах умышленно.

28

Горы Рамапо представляют собой поросшую лесом цепь Аппалачей на северо-востоке Нью-Джерси и юго-востоке Нью-Йорка в Соединенных Штатах. Их высота варьируется от 900 до 1200 футов (270–370 м) в Нью-Джерси и от 900 до 1400 футов (270–430 м) в Нью-Йорке.

29

Нифльхейм – один из девяти миров в скандинавской мифологии; царство вечной стужи, полное ядовитых потоков.

30

Какодемон – в древности название «плохих демонов», означающее «знающий превратно», в отличие от эвдемонов – «хороших демонов», т. е. «знающих». В христианстве – одно из имен дьявола.

31

Сирокко – сильный, сухой южный или юго-восточный ветер в Средиземноморье.

32

В 1818 году капитан американской армии Джон Симмс (1779–1829) выдвинул теорию полой Земли, состоящей из четырех концентрических сфер и внешней оболочки с гигантскими отверстиями на полюсах; каждая из этих внутренних сфер, по мнению Симмса, также имела отверстия на полюсах. Эта теория получила широкую известность благодаря лекционным турне Симмса и сочинениям его последователей.

33

Английский термин «каирн» используется в археологии для обозначения каменных погребальных курганов, сложенных из обработанных либо необработанных булыжников.

34

«Откуда у тебя такая шляпа?» (англ.) – шутливая водевильная песенка, слова и музыка написаны Джозефом Д. Салливаном (1888).

35

Господин, господин (араб.)

36

Сцена первая, действие III пьесы Уильяма Шекспира. Перевод Бориса Пастернака.

37

52 °C.

38

Примерно 1138 год.

39

Джон Баньян (1628–1688) – английский писатель и проповедник, автор аллегорического произведения «Путешествие Пилигрима в Небесную Страну».

40

Джозеф Фаркуарсон (1846–1935) – шотландский художник-пейзажист.

41

Водоворот в месте встречи течений.

42

Большая сума, используемая в походах британскими военными в XIX веке, названная в честь фельдмаршала Гарнета Вулзли.

43

Селки – мифический человек-тюлень из морского народа, часто встречающегося в шотландском фольклоре.

44

Весна не всегда в цвету (лат.) Также «ver non» – созвучие с именем главного героя.

45

«Знаешь ли ты Джона Пила?» – знаменитая охотничья песня Камберленда, написанная около 1824 года Джоном В. Грейвсом (1795–1886) в честь своего друга Джона Пила (1776–1854), английского охотника на лис из Лейк-Дистрикт.

46

В 239 году до н. э. девятилетний Ганнибал по требованию своего отца поклялся у алтаря великого бога Баала в том, что никогда не будет другом римского народа. Под знаком этой клятвы прошла вся его дальнейшая жизнь: один из величайших полководцев и государственных деятелей древности до самой смерти оставался заклятым врагом Римской республики – и последним значимым лидером Карфагена.

47

Эпироты – носители северо-западного греческого диалекта, отличающегося от дорийского языка греческих колоний на Ионических островах.

48

Британская единица измерения массы, равная 14 фунтам или 6,35 килограммам. В Великобритании и Ирландии используется как единица массы тела человека.

49

«Час меж волком и собакой» (фр.), в переносном смысле – сумерки.

50

Коктейль, приготовленный из смеси крепкого алкоголя, воды, подсластителей и специй. Тодди изобрели в XVIII веке специально для женщин, которым не нравился слишком резкий вкус рома или виски.

51

Подразумевается старинная английская поговорка: «Чтобы есть суп с дьяволом, нужна длинная ложка» (русский аналог: «Не садись с чертом щи хлебать: у него все равно ложка длиннее»). Ключевой эпизод рассказа – сюжетная реализация ситуации из этой поговорки.

52

Участники шотландского национального движения в защиту пресвитерианской церкви в XVII–XVIII вв.

53

«Венецианский купец», акт I, сцена 3. Перевод И. Мандельштама.

54

Воспроизводится по изданию: журнал «Міръ Божій», № 5, 1906.

55

«Божественная комедия». Ад, песнь третья (самый ее финал). Перевод М. Лозинского.

56

Феномен улучшения слуха у больных, страдающих резкой тугоухостью, в периоды, когда они находятся в условиях внешнего шума и сотрясения (уличный шум, шум машин на производстве, езда по неровной мостовой, в вагонах движущегося поезда и т. д.). Заполучил свое название по имени впервые его описавшего в XVII веке английского врача и анатома Виллизия.

57

Имплювий (лат. impluvium) – бассейн в атриуме древнеримского дома, служивший для сбора дождевой воды, стекающей через прямоугольное отверстие в крыше.

58

Евангелие от Луки, 8:52.

59

Атаксия – нарушение согласованности движений разных мышц при условии отсутствия мышечной слабости; одно из часто наблюдаемых расстройств моторики.

60

От лат. aurum – золото, flamma – пламя.

61

Одно из мест остановки евреев во время их исхода из Египта; библейская местность из Книги Исхода, второго тома Моисеева Пятикнижия. Здесь, в переносном смысле – безопасный оплот, место спасения.

62

Притч. 7:22–23. Цитируется рассказ о блуднице и следующем за нею юноше: «Тотчас он пошел за нею, как вол идет на убой, и как пес – на цепь, и как олень – на выстрел, доколе стрела не пронзит печени его; как птица кидается в силки и не знает, что они – на погибель ее».

63

Эпилептический припадок (фр.)

64

По Библии – город в Иерусалиме, где идолопоклонники приносили детей в жертву Молоху и Ваалу; в переносном значении – ад, преисподняя.

65

Букв. «редкая слеза стекает по моим щекам» (лат.). Цитата из «Од» Горация, IV:1.

66

Цитата из «Потерянного рая» Мильтона.

67

Сабеи – название одного из древних главных народов Южной Аравии.

68

Речь идет о сборнике стихотворений шотландского поэта Вильяма Драммонда (1585–1649).

69

Букв. «кухонные свалки» (дат.) – скопления раковин моллюсков, костей рыб и животных и прочих пищевых отбросов на прибрежных стоянках первобытных людей эпохи мезолита и неолита.

70

Сифиане (греч. σηθιανοί) – гностики, названные так по имени библейского патриарха Сифа (Сета, греч. Σηθ), третьего сына Адама и Евы. Потомки Сифа (Сета), по их мнению, были носителями высшей мудрости. Позже Сиф, согласно их верованиям, воплотился на земле в теле Иисуса Христа.

71

Готфрид Вильгельм Лейбниц (1646–1716) – немецкий философ, логик, математик, механик, физик, юрист, историк, дипломат, изобретатель и языковед. Основатель и первый президент Берлинской академии наук, член Лондонского королевского общества (1673), иностранный член Французской академии наук.

72

Колоратка, также римский воротник – элемент облачения клириков и иных священнослужителей в западных церквях и религиозных общинах: жесткий белый воротничок с подшитой к нему манишкой, застегивающийся сзади и надевающийся под сутану, или же белая вставка в воротничок-стойку обычной рубашки (как правило, однотонной).

73

Ах, мсье, как поживаете? (фр.)

74

Переведено по первой публикации: Marvel Tales, #2 July-August 1934.

75

Бермудский национальный напиток, сладковатый коктейль на основе рома.

76

Быстрый и энергичный европейский бальный танец начала ХХ века.

77

Французское островное владение, много раз переходившее из рук в руки (к Англии, Швеции и т. д.).

78

Термин, использовавшийся для обозначения белых бедняков, живущих на Барбадосе, в Сент-Винсенте и Гренадинах, на некоторых других Карибских островах. Их предки были выходцами из Ирландии, Шотландии и континентальной Европы.

79

Артур Уэлсли, 1-й герцог Веллингтон (1769–1852) – британский полководец и государственный деятель, фельдмаршал с 21 июня 1813 года. Участник Наполеоновских войн, победитель при Ватерлоо.

80

Разновидность инкрустации, техника декорирования какой-либо поверхности, при которой один материал углубляется, врезается в толщу другого.

81

Компактный, удобный стол-бюро, чрезвычайно популярный у морских офицеров в прошлом столетии.

82

Табернакль (от лат. tabernaculum – «будка, шатер, палатка») – в западноевропейском Средневековье – ковчег для святых мощей; реликварий, дарохранительница.

83

Небольшой формульный распев в конце латинской мессы. Текстовая формула, известная по крайней мере с IV века, распевалась в монодической григорианской традиции на всем протяжении Средневековья и позже.

84

Название, данное прологу Евангелия от Иоанна (1:1-14), когда он читается как часть заключительных обрядов в ходе мессы в католической церкви.

85

Антоний Великий (Египетский; около 251–356 гг.) – древнехристианский подвижник, аскет, пустынник, считающийся основоположником отшельнического монашества.

Content

13 друзей Лавкрафта

Вступительное слово

Эдвард Лукас Уайт

Лукунду

Морда

I

II

III

IV

Амина

Тот, кто их видел

Дом кошмара

Артур Джордж Моррисон

Нечто в верхней комнате

За занавесками

Ирвин Шрусберри Кобб

Сарыч с колокольчиком

Неразрывная связь

Рыбоголовый

Эдриан Росс

Клыки

Уилфред Бланш Толман

Пара черных бутылей

Клиффорд Мартин Эдди

Любимые мертвецы

Глух, нем и слеп

Лучший выбор

Призрачный охотник

I

II

III

IV

Пепел

Уордон Аллан Кертис

Монстр из озера Ламетри

Печать Соломона Великого

Джон Бакен

Скула-Скерри

Василиса

I

II

Пространство

Бесплодный вояж

На пороге смерти

Мэтью Фиппс Шил

Обитель шума

Селесша

Пальба по солнцу

Место страданий

Фрэнк Белнэп Лонг

Потемки ждут

Генри Сен-Клер Уайтхед

Губы

Джамби

Барабаны в холмах

Ботон

I

II

III

Табернакль

Роберт Хейворд Барлоу

Зов

Эксперимент

Собиратели кореньев

Происхождение неизвестно

Светлая долина

Награда мастеру

Эдит Оливер

История смотрителя

Примечания