Жан-Кристиан Птифис

Туринская плащаница. Свидетель Страстей Христовых

Моему другу Филиппу Мольтеру посвящается

LE SAINT SUAIRE DE TURIN

TÉMOIN DE LA PASSION DE JÉSUS-CHRIST

Jean-Christian Petitfils

This edition is published by arrangement with Éditions Tallandier in conjunction with its duly appointed agents Books And More Agency #BAM, Paris, France. All rights reserved.

Книга опубликована под руководством Дени Мараваля.

Карты: © Éditions Tallandier/Légendes Cartographie, 2022

© Éditions Tallandier, 2022

© 2022, Tallandier

© Черезова Е. А., перевод на русский язык, 2025

© Издание на русском языке. ООО «Издательская Группа «Азбука-Аттикус», 2025

КоЛибри®

* * *

Туринская плащаница, хранящаяся в соборе Святого Иоанна Крестителя, несет на себе следы человеческих страданий – на ткани остались капли крови из ран, нанесенных копьем, плетями и колючим терновым венцом, слезы и пот распятого человека… Был ли этот кусок ткани, посмертный покров, реальным свидетелем погребения Иисуса Христа в Иерусалиме в 33 году нашей эры? В книге Жан-Кристиан Птифис убедительно показывает – свидетельству плащаницы можно верить, ее подлинность несомненна!

Cultura

В книге «Туринская плащаница. Свидетель страданий Иисуса Христа» историк Жан-Кристиан Птифис рассказывает о последних результатах своего исследования древней святыни. Изучив реальные биографии средневековых святых, сравнив их с поэтичными средневековыми легендами, он приходит к парадоксальному выводу: плащаница – настоящая.

Le Monde

Жан-Кристиан Птифис, автор двух важнейших книг об Иисусе, попавший под очарование загадки Туринской плащаницы еще сорок лет назад, наконец дал наиболее полную информацию об этом чуде…

Le Figaro

В своей книге Жан-Кристиан Птифис возвращается к истории самого загадочного предмета христианского мира и показывает, как благодаря науке в истории этой святыни появились самые невероятные выводы, позволяющие трактовать многие события неожиданным образом.

Atlantico

Покров, в который, как полагают, было завернуто тело Иисуса до его воскресения, долгие годы не поддавался анализу. В этой книге Жан-Кристиан Птифис утверждает, что наконец ответил на вопрос о его подлинности.

La Liberté

Введение

Секондо Пиа, сорокатрехлетний господин со слегка унылыми на вид усами, щеголявший в костюме-тройке с жестким целлулоидным воротничком, член туринского городского совета и адвокат, кавалер ордена Христа, слыл человеком серьезным. Еще в юности он не на шутку увлекся стремительно развивавшейся в те годы фотографией – настолько, что стал одним из самых выдающихся фотографов-любителей пьемонтской столицы. Его крайне удачные снимки вызывали всеобщее восхищение.

С 25 мая по 2 июня 1898 года по случаю четырехсотлетия собора Святого Иоанна Крестителя, пятидесятилетия Альбертинского статута и двадцати четырех лет со дня основания Королевства Италия в Турине проходила большая выставка религиозного искусства. Решено было выставить и Плащаницу, хранившуюся в соборе. В почитании этого драгоценного полотна с двойным – с лица и со спины – изображением усопшего Христа, претерпевшего бичевание и другие муки, со всеми свидетельствами Его Страстей, отмечался значительный спад: XIX век был веком рационализма, науки и прогресса, особенно в этом передовом городе, куда пришел Великий Восток Италии (1862) и многие другие масонские ложи, в высшей степени враждебные католичеству.

И тем не менее успех говорил сам за себя. За неделю святыню увидели не менее 800 000 паломников. Король Умберто I, ее владелец, после некоторых колебаний дал разрешение сделать серию снимков.

У дома Ноэля Ногье де Малиже, француза-салезианца, преподававшего физику и химию в лицее Вальсаличе и также увлекавшегося фотографией, при виде Плащаницы родилась идея. «Когда я заметил, что выступающие части Тела имеют темный оттенок, – рассказывает он, – а углубления или не отпечатавшиеся части светлые, мне тут же пришло в голову сравнение образа на Плащанице со своего рода фотографическим негативом[1]». Так почему бы не попытаться «получить позитивное изображение Христа[2] непосредственно на фотографической пластине?» Для него, как, впрочем, и для подавляющего большинства католиков того времени, этот непостижимый отпечаток не мог быть ничем иным, как образом Христа, восставшего ночью из мертвых. И вот благодаря ходатайствам салезианца эту миссию поручили Секондо Пиа, официальному фотографу выставки.

25 мая после церемонии открытия господин Пиа воспользовался обеденным перерывом, чтобы установить оборудование в капелле Святой Плащаницы[3]. Он решил использовать две лампы яркостью тысяча свечей каждая, питающиеся от переносного генератора – в соборе тогда еще не было электричества. В присутствии викария, лица, отвечавшего за безопасность, и лейтенанта полиции он выполнил первые снимки на стеклянной пластине 50×60 см. Первая попытка провалилась, виной тому были испорченные матовые фильтры и недостаточное освещение. Но Пиа не стал затягивать и уже вечером 28 мая повторил опыт: закрыл двери собора, иначе настроил генератор и удлинил выдержку. Большое стекло, которым по распоряжению принцессы Клотильды Савойской, сестры Умберто I, была накрыта святыня для защиты от дыма свечей и ладана, мешало фотографу, но он упорно продолжал работу. Наконец в одиннадцать часов вечера он сделал первый снимок с выдержкой четырнадцать минут, а затем второй – с двадцатиминутной экспозицией.

Той же ночью в темной комнате, которую Пиа оборудовал у себя дома, фотограф и двое его друзей погрузили пластины в ванночку, наполненную прозрачным проявителем. В рассеянном свете красной лампочки перед ошеломленным фотографом постепенно вырисовалось то, чего не мог узреть никто на протяжении девятнадцати столетий: поразительный, бесподобный, подлинный образ распятого, полный загадочной и чарующей красоты, священный, запечатленный смертью. Какая мощь! Пластичность изображения зачаровывала. Первая стеклянная пластина едва не выскользнула у фотографа из рук. «Я стоял, не в силах пошевелиться», – рассказывал он[4]. Пиа понял, что по своим характеристикам Плащаница, как и предполагал дом Ноэль Ногье де Малиже, – своего рода фотографический негатив.

До сих пор, разглядывая полотно вблизи, можно было различить на нем только светло-желтые пятна и несколько карминно-розовых отметин – вероятно, следы человеческой крови. Чтобы различить силуэт, выступающий из этих неясных теней, нужно было отступить на два-три шага. Негатив на негатив дает позитив, инверсия цветов придавала образу Христа величие – разве можно было сомневаться в том, что это именно Он?

Одну из пластин, с Его Ликом, разместили в темном выставочном зале, подсветив сзади. Эффект был ошеломляющий. После закрытия выставки, состоявшегося 2 июня, снимки появились в итальянской прессе: в генуэзской газете Il Cittadino, в Corriere Nazionale и в L’Osservatore Romano.

«Новость разлетелась немедленно, – отметил один из редакторов ватиканского официоза, – и к дому умелого и удачливого художника началось настоящее паломничество. Автор этих строк тоже устремился туда. Освещенная фотографическая пластина в своей прозрачности вызвала у него неизъяснимое чувство. Мы ясно узрели черты Искупителя такими, каковы они были, и стали первыми, кто увидел их спустя девятнадцать столетий, когда никто и не смел питать на это надежды».

Затем автор акцентировал внимание на инверсии черного и белого:

«То был совершенный и целостный образ Лика Его и Его членов, проявленный на свет, как если бы фотограф выполнил снимок не полотна, в которое было завернуто тело, а самого Христа-Страстотерпца. Плащаница оказалась точным, пусть нечитаемым с виду негативом обагренных кровью останков, уложенных на нее».

Фотографии Секондо Пиа произвели «невыразимое впечатление», написал корреспондент генуэзской газеты Il Cittadino. Отпечатки на альбуминной бумаге разошлись по всему миру. Поразительный успех для простых снимков!

За рубежом новость тоже стала сенсацией. Как выразился французский чартист Артюр Лот, «все равно что самого погребенного Христа запечатлел в его саване невидимый фотограф, после чего с этого снимка были сделаны отпечатки». И добавил:

«В этом цельном и подлинном образе, оставленном нам Христом-Искупителем на плащанице, в которой он был погребен, и словно бы намеренно явленном миру на исходе века скептицизма и неверия, тогда, когда его божественная сущность отрицалась как никогда ранее, позволительно видеть залог возрождения христианства в грядущие времена»[5].

Это «стало подтверждением ключевых догматов католической веры, – с не меньшим воодушевлением писал аббат Рабуассон в выпуске La Vérité от 23 июля 1898 года, – факта Воскресения, ипостасного союза, божественной сущности Господа нашего Иисуса Христа».

Но не слишком ли это хорошо, чтобы быть правдой?.. Полемика разразилась даже в самом духовенстве; высказывались сомнения в подлинности туринской реликвии. Ну а рационалисты, скептики и пессимистично настроенные умы подвергли снимки критике, говоря об ошибке или мошенничестве. Для них Плащаница была очередным объектом из обширной категории лжесвятынь, наследия средневековых суеверий, которыми полнятся сокровищницы соборов и пыльные ризницы церквей.

Лишь при следующем публичном выставлении святыни, 3 мая 1931 года, когда профессиональный фотограф Джузеппе Энрие выполнил одиннадцать более детализированных снимков на новую ортохроматическую пленку и с применением желтых фильтров, эти сомнения были развеяны[6]. Сам того не зная, Секондо Пиа открыл новую эпоху в истории Туринской плащаницы, которая, не лишившись статуса святыни, стала еще и предметом научных исследований[7].

С тех самых пор вокруг этой важнейшей реликвии христианства не утихают споры историков и других ученых. Главные вопросы таковы: действительно ли этим погребальным полотном был укрыт Иисус Христос? Стало ли оно свидетельством его погребения? Было ли оно и вправду «безмолвным» «и в то же время удивительно красноречивым» свидетелем, как говорил святой Иоанн Павел II?

Как известно, в Средние века, во времена, когда чудесное почти всегда смешивалось с подлинной верой, реликвии были объектом всеобщего поклонения. Вокруг них процветали культы, подпитывая спрос и набожность простонародья, принимавшего все за чистую монету. Процветала и незаконная торговля, приносившая немалый доход. Волосы и фрагменты платья Девы Марии, ампула с ее молоком, волоски из бороды святого Петра, зуб святого Иоанна Крестителя, крайняя плоть Христа – причем не одна… А сколько по всему миру кусочков Креста Господня или гвоздей с него? Считалось, что подобные предметы своей материальностью помогают паломникам в молитве. В XVI веке кальвинисты посмеялись над этим.

Отметим, что не всегда речь шла о намеренном надувательстве. В те давние времена представления о подлинных и поддельных реликвиях отличались от современных. Даже частицы реликвии, включенной в копию, было достаточно, чтобы она также считалась подлинной. С парой металлических опилок от гвоздя с Креста Господня можно изготовить новый гвоздь! Чтобы заручиться защитой Спасителя, император Константин I, прозванный Великим (280–337), приказал вковать в свои доспехи кусочек одного из священных гвоздей, а лангобардская королева Теоделинда (570–627) носила эту реликвию в железной короне, украшенной драгоценными камнями и эмалью; корона ее хранится в Монце. Другой метод, попроще, заключался в том, что к оригиналу прикладывали копию – плат или иной предмет, – и копия эта, в свою очередь, становилась источником чудес… и прибыли! Свойства таких «контактных реликвий» приумножались до бесконечности.

Наука обошлась с большинством из этих древних предметов безжалостно. Самый знаменитый пример – Кадуэнская плащаница, бережно хранившаяся в одноименном аббатстве на юге Перигора: люди верили, что в нее вечером Великой пятницы было завернуто тело Христово. В 1934 году выяснилось, что на самом деле это магометанский штандарт конца XI века, эпохи Фатимидов, с надписями, сделанными куфическим письмом и прославляющим халифа Аль-Мустали!

И все же некоторые святыни – очень немногие – по итогам впечатляющей исследовательской работы выдержали критический анализ. Среди них две великие реликвии Страстей Христовых: Туринская плащаница и суда́рь[8] из Овьедо, которые долго изучали многопрофильные команды специалистов международного уровня. К ним с небольшой оговоркой (необходимы дополнительные исследования) можно отнести и хитон, или ризу, из французского города Аржентёй.

Туринская плащаница – самая выдающаяся из святынь. Она представляет собой неокрашенное льняное полотно, причем очень дорогое, вытканное саржевым методом, то есть с диагональным переплетением нитей, 4,245 м в длину и 1,137 м в ширину[9], мягкое и в то же время прочное. Цвет его варьируется от бежевого до сепии. Сбоку есть кромка, но по ширине ни каймы, ни бахромы нет. К основному полотну пришита длинная полоска шириной 7 см, отрезанная от того же рулона ткани. В длину она чуть короче, чем вся Плащаница, – на 14 см со стороны лица и на 36 см со стороны спины, так как от нее отрезаны два куска. Первый, в верхнем правом углу, в далеком прошлом, вероятно, был использован для создания одной или нескольких реликвий, а второй, в верхнем левом, отрезали исследователи для проведения различных анализов.

Эта боковая полоска так точно подогнана под рисунок ткани, что исследователи предполагают, что она была частью оригинального изделия. По мнению признанной специалистки по древним тканям Мехтхильды Флури-Лемберг, принимавшей в 2002 году участие в реставрации святыни, Плащаница была отрезана от полотна длиной 4,42 м и шириной 3,5 м. Оставшийся кусок, примерно 2,3–2,5 м, использовался в каких-то иных целях, а боковину пришили сразу же, чтобы подрубленная кромка была такой же, как и с другой стороны.

На полотне наряду с заломами, появившимися в результате многовекового неправильного хранения, можно заметить четыре области с мелкими прожженными дырами – давние повреждения пламенем, – пятна от воды и крупные треугольные заплаты вдоль двух рыжеватых линий по бокам от тела: они были поставлены после пожара в Святой капелле дворца Шамбери, случившегося 4 декабря 1532 года[10]. Подкладку, пришитую шамберийскими клариссинками при починке, во время последней реставрации заменили. Таковы вкратце технические характеристики полотна.

При первом приближении не укладывается в голове, что люди могли сохранить подобный саван со времен Античности. Однако же в том, что полотно, датирующееся I веком н. э., дошло до наших дней без значительных повреждений, нет ничего исключительного. Материи подобной текстуры находили на раскопках Помпей. Погребальные покрывала избежали ущерба времени. Египетским тканям, обнаруженным в гробницах и хранящимся в Лувре, насчитывается тридцать или тридцать пять веков. Самому древнему из известных нам льняных полотен сравнялось семьдесят веков.

Следует ясно определить значение полемики вокруг Плащаницы. Подлинность Туринской плащаницы – не вопрос веры и никогда таковым не будет, несмотря на то что эта святыня была и остается причиной впечатляющего проявления набожности (сотни тысяч и даже миллионы паломников стекаются к ней всякий раз, когда ее выставляют) и несмотря на то что многие папы убежденно высказывались в ее пользу. Даже если речь и идет о «средневековой подделке», как кое-кто чересчур поспешно заявил после знаменитого радиоуглеродного анализа, проведенного в 1988 году и вызвавшего множество споров, для верующих это никоим образом не ставит под сомнение воскресение Христа в ночь на Пасху. А для ученых со времен сенсационного открытия кавалера Пиа в 1898 году Плащаница стала загадочным и завораживающим предметом исследований, который необходимо подвергнуть критическому анализу и в отношении которого еще очень и очень многое предстоит прояснить. Словом, это вопрос Истории и Науки, и ничто иное.

За первыми, но весьма примечательными работами французского хирурга Пьера Барбе из больницы Святого Иосифа, и французского же биолога Поля Виньона в 1969 году последовали междисциплинарные исследования. Архиепископ Туринский собрал первую экспертную комиссию, и фотограф Джованни Баттиста Джудика-Кордилья выполнил новые снимки, на сей раз в цвете. Известный криминалист, швейцарский профессор Макс Фрай, эксперт цюрихского суда, определил присутствие на Плащанице пыльцы тринадцати видов растений, встречающихся только в соляных и песчаных пустынях Мертвого моря и в пустыне Негев. Он обнаружил пыльцу растений, которые цветут в Иерусалиме в апреле, в частности Hyoscyamus aureus L. (белены золотистой) и Onosma orientalis L. (подоносмы восточной).

В 1978 году в США была создана ассоциация, поставившая своей целью научное исследование Плащаницы, STURP (Shroud of Turin Research Project). В нее вошли 33 специалиста разных направлений, американцы, европейцы, христиане, евреи и атеисты. Плащаницу изучили всесторонне: микрохимические анализы, спектроскопия, инфракрасная радиометрия, световая микроскопия, флуоресцентный анализ… Под руководством Вернона Миллера, официального фотографа STURP, было сделано 6000 снимков – разрешение которых, разумеется, многократно превосходило снимки Энрие и Джудики-Кордильи.

Заключения этих специалистов имеют научную ценность и сегодня. Отпечаток на Плащанице однозначно не представляет собой рисунок. Его нельзя рассматривать как произведение рук человеческих (и тем не менее найдутся шутники, которые будут утверждать, что мы имеем дело с автопортретом Леонардо да Винчи!). Это акеропита[11], нерукотворный образ, изотропный, практически нестираемый, влаго- и жароустойчивый.

Согласно ученым STURP, отпечаток представляет собой легкое неравномерное побурение, затрагивающее только верхнюю часть фибрилл льна на глубину от 20 до 40 микрон в зависимости от расстояния между телом и полотном. Таким образом, можно предположить, что он был получен в результате облучения, причем перпендикулярно направленного, поскольку отпечатки боков отсутствуют. Необъяснимая загадка. Кроме того, речь идет о монохромном негативе, несущем в себе зашифрованные данные, что побудило французского инженера Поля Гастино, а затем и двух физиков из Академии ВВС США, Джона П. Джексона и Эрика Джампера, воспроизвести трехмерное изображение; первый сделал это в 1974 году с помощью прибора для измерения яркости света, а двое других – в 1976 году, с помощью разработки NASA, анализатора VP8.

Оставался вопрос относительно следов крови. Проведя многочисленные анализы карминно-красных пятен, усеивающих плащаницу, два исследователя STURP, доктора Джон Г. Хеллер и Алан Д. Адлер, один биофизик, а другой специалист по физической химии и термодинамике, обнаружили билирубин, продукт распада гемоглобина, содержание которого в крови особенно высоко в случае смерти от серьезных травм. Фотографии в ультрафиолетовом спектре, сделанные Верноном Миллером, также показали присутствие крови и лимфы.

В 1988 году крайне неоднозначные результаты радиоуглеродного датирования, проведенного тремя независимыми лабораториями, дали интервал дат (1290–1360), который, казалось, опровергал результаты первых исследований. После недолгого уныния и замешательства стало очевидно, что лаборатории пренебрегли предварительно сформулированным протоколом, и само исследование вместо ответов породило еще больше вопросов. С тех пор многие из тех, кто отвечал за этот эксперимент, высказывались куда менее категорично. «Возможно, мы ошиблись», – допустил в 2008 году директор Оксфордской лаборатории радиоуглеродного датирования, доктор Кристофер Бронк Рэмзи.

Тщательное изучение лабораторных результатов выявило, в частности, проблему расхождения полных числовых данных, которые недавно были предоставлены Оксфордом, с данными двух других лабораторий, цюрихской и тусонской (штат Аризона): оно составило сто четыре года, что дает уровень значимости всего лишь 5 %. Публикация необработанных данных, хранящихся в Британском музее и полученных в 2017 году благодаря ходатайствам француза Тристана Касабланки, показала куда более существенный разброс, вплоть до того, что заключения исследователей едва ли вообще можно считать релевантными.

Специалисты все еще ищут объяснения этим странным результатам. Высказывались предположения, что Туринская плащаница была сильно загрязнена при пожаре во дворце Шамбери и в ткань попало столько карбоната кальция, что это исказило результаты, «омолодив» ее. Существуют и другие естественные – и даже сверхъестественные – гипотезы, порой весьма сложные, которые также нуждаются в проверке.

Как бы то ни было, радиоуглеродное датирование невероятным образом стимулировало исследования, и за тридцать четыре года в них удалось значительно продвинуться, хотя широкой публике об этом никто не сообщал. Таким образом, между тем, что твердят некоторые малосведущие журналисты, представители духовенства или приближенные к Церкви лица, упорно придерживающиеся устаревшей теории о средневековой подделке – совершенно неправдоподобной, ведь даже сегодня этот уникальный и загадочный образ никому не удается воспроизвести – и последними научными открытиями, сделанными учеными разных стран, лежит настоящая пропасть.

С тех пор все научные заключения говорят в пользу подлинности Плащаницы: присутствие пыльцы и следов растений из Палестины (причем одно из них исчезло еще в VIII веке), которое констатировал израильский ботаник Авиноам Данин в подтверждение трудам Макса Фрая; греческие и латинские надписи, невидимые невооруженному глазу; тот факт, что на ве́ках лежали одна или две монеты (на правом глазу – лепта Пилата, датирующаяся 29–31 годами); древний, практически уникальный вид шва, соединяющего боковую полоску с полотном (единственный подобный экземпляр, найденный в иудейской крепости Масада, датируется, согласно Мехтхильде Флури-Лемберг, 73 годом); новая попытка датирования, которую в 2013 году предприняла мультидисциплинарная группа специалистов под руководством профессора Падуанского университета Джулио Фанти, основываясь на структуре волокон льна, и которая дала интервал смерти Христа около двухсот пятидесяти лет. И наконец, в апреле 2022 года новейший метод датирования с помощью рентгеновских лучей, разработанный Либерато де Каро, итальянским исследователем из Института кристаллографии при Национальном научно-исследовательском совете (аналог CNRS, французского Национального центра научных исследований[12]), позволил установить, что Плащаница восходит к I веку н. э.

Принимая во внимание все эти данные, мы слабо представляем, что сегодня могло бы заставить нас усомниться в том, что драгоценная туринская святыня есть не что иное, как саван, в который было завернуто Тело Христово. Можно продолжать множить оговорки и высказываться с осторожностью, как это принято в научной среде, но факты говорят сами за себя. Остается узнать, каким образом столь исключительное археологическое сокровище дошло до наших дней, и подробно рассказать о последних неоспоримых достижениях науки, которые, дав нам впечатляющие доказательства, развеивают всякие сомнения в подлинности Плащаницы.

Эта величайшая историческая и археологическая загадка увлекает меня уже много десятков лет. В конце 1960-х я был очарован книгой доктора Барбе «Страсти Господа нашего Иисуса Христа по хирургу» (1950), ее медицинской и анатомической точностью, а затем не менее захватывающим, хоть и романизированным текстом британского историка Йена Уилсона «Туринская плащаница» (1978). С тех пор я пристально слежу за научными исследованиями. Я участвовал в симпозиуме 1989 года, организованном Андре ван Ковенбергом, учредителем Международного центра исследований Туринской плащаницы (Centre international d’études sur le linceul de Turin, CIELT), и посвященном по большей части проблеме радиоуглеродного датирования. Анализировал статьи, труды и специализированные издания, как французские, так и зарубежные, читал отчеты по коллоквиумам и доклады специалистов, записывал гипотезы, подмечал сложности интерпретации и поразительные открытия, в которых оказалось задействовано множество наук: история, археология, химия, физика, биология, анатомия, судебная медицина, гематология, палинология, экзегетика, патристика, филология, право, антропология, востоковедение, нумизматика, палеография, спектроскопия, оптика, поляризационная визуализация и так далее, и так далее.

Это собрание увлекательных материалов, включающих последние открытия и новые гипотезы, мне и хотелось представить вниманию читателя, чьи знания по теме зачастую остаются фрагментарными и искажены ошибочными данными, циркулирующими в СМИ. Позволю себе добавить, что в исторической части я постарался прояснить некоторые факты, до сих пор остававшиеся в тени или вызывавшие вопросы, – в частности, подверг сомнению общепринятое мнение относительно легенды о царе Авгаре и ее хронологии, а также свидетельство пикардского рыцаря Робера де Клари, якобы видевшего Плащаницу в 1203 году в Константинополе, – и то и другое привело к настоящей неразберихе.

* * *

И наконец, следует немного прояснить терминологию. Туринская плащаница представляет собой не суда́рь (фр. suaire, др. – греч. σουδάριον), плат, которым была накрыта голова Иисуса при погребении (вспомните суда́рь из Овьедо), а саван, то есть большое полотно, сложенное над головой и полностью покрывающее все тело. В Евангелиях для обозначения савана Иисуса Христа используется греческое слово σινδών (Мф. 27: 59; Мк. 15: 46; Лк. 23: 53), лат. sindonium, синдоний[13], или, иногда, ὀθόνια (пелена, простыни: Ин. 19: 40 и 20: 5–7). Для обозначения плата апостол Иоанн использует слово σουδάριον, лат. sudarium. Сложность в том, что некоторые более поздние авторы меняют эти термины местами, что порой приводит к путанице. В этой книге туринскую реликвию я буду именовать Плащаницей с большой буквы «П».

Часть первая

Что говорит история

Глава I

Из Иерусалима в Эдессу

Погребение Иисуса

3 апреля 33 года около трех часов пополудни на скалистом холме Голгофы, за городскими стенами Иерусалима, измученный мышечными спазмами Иисус Назорей[14], которого подвергли невыносимой пытке распятия, «возгласив громким голосом», испустил дух. Его агония, наполненная чудовищными страданиями, продолжалась три часа. Тем временем от имени первосвященника Иосифа, прозванного Каиафой, к префекту Понтию Пилату явились иудеи: просить по случаю Пасхи[15], начинавшейся вечером, «перебить у них [приговоренных] голени и снять их» (Ин.). Перебивание голеней, crurifragium, не позволяло жертвам этой варварской казни опереться на гвозди в стопах, чтобы наполнить легкие воздухом. Будучи не в состоянии сделать новый вдох, несколько мгновений спустя они умирали от удушья.

Итак, на Голгофу был отправлен отряд римских солдат. Сначала они подошли к двум разбойникам и перебили им ноги копьями. Приблизившись к Иисусу, который висел посередине, один из римских воинов нанес ему удар в сердце: положенный по уставу «удар милосердия». «И тотчас истекла кровь и вода», – написал Иоанн Богослов, остававшийся у креста вместе с Марией и святыми женами. В древнейших рукописях говорится о «воде и крови», что с точки зрения физиологии более вероятно. Наконечник копья выпустил сначала жидкость из плевральной полости, затем из перикарда, находившегося под большим давлением, и, наконец, кровь из верхней полой вены, остававшуюся жидкой и после смерти.

С погребением следовало поторапливаться: был канун шаббата, и к тому же в этот год Пасха выпадала на субботу[16]. По иудейскому закону тело казненного нужно было похоронить в тот же день.

Одному из тайных учеников Иисуса, Иосифу из Аримафеи, богатому и влиятельному израильтянину, члену синедриона – верховного религиозного совета Израиля, – принадлежал сад на западном склоне Голгофы. Здесь по его распоряжению уже была подготовлена новая гробница, предназначавшаяся либо для него самого, либо для одного из членов его семьи. Почему бы не похоронить в ней почитаемого раввина, казненного неподалеку? Иосиф отправился во дворец и заручился согласием римского префекта.

Слуги Иосифа забрали тело, которое до сих пор висело на кресте, сняли терновый венец, вырвали гвозди и накрыли голову распятого Христа льняным платом, приколов его к волосам так, чтобы он полностью скрывал лицо. Таков был иудейский обычай – скрывать следы страданий казненного. Это полотно и представляло собой суда́рь, отрез льна 84 × 53 см. Сегодня он хранится в соборе Овьедо. Исследование пятен крови и лимфы, проведенное многопрофильной испанско-американской группой ученых, показало, что следы на нем полностью совпадают со следами на Плащанице.

Тем временем Иосиф отправился в город и купил льняное полотно около 4,4 м в длину и 1,1 м в ширину, чтобы использовать его в качестве «чистой» Плащаницы, как говорит Матфей в своем Евангелии: то есть не просто белой, но ритуально чистой.

В XX веке зациклившиеся на литературной и богословской герменевтике толкователи Священного Писания, не приняв во внимание еврейские погребальные обряды I века, чересчур поспешно выбрали первое значение слова ὀθόνια (Ин.) и превратили Иисуса в египетскую мумию, откуда и взялись курьезные переводы Библий XIX и начала XX века. Объективное изучение Туринской плащаницы было противно их науке о Писании, как отметил доминиканец Андре-Мари Дюбарль[17], причем до такой степени, что один известный и очень серьезный американский богослов Раймонд Э. Браун (1928–1998) в своей книге «Смерть Мессии» заклеймил «крестоносцев святой Плащаницы» снисходительным презрением, не проявив ни малейшего интереса к драгоценным идеям, которые можно почерпнуть из этой уникальной реликвии.

Разумеется, было известно, что на кладбище Кумрана, знаменитого эссейского центра на возвышенности у Мертвого моря, мертвецов хоронили в грубом льняном полотне. Однако расклад изменился с обнаружением в январе 2010 года фрагментов Плащаницы в еврейской гробнице на кладбище Акелдама[18] близ Иерусалима. Согласно британскому археологу Шимону Гибсону, этот саван, датируемый I веком н. э., покрывал тело полностью и, подобно Туринской плащанице, перекидывался через голову, так как на нем были обнаружены остатки волос.

Согласно иудейскому обычаю того времени, через год, когда плоть умершего разлагалась, останки складывали в каменную костницу (в запасниках музеев Израиля эти небольшие ящички в форме параллелепипеда хранятся во множестве), что объясняет, почему ни одного савана до сих пор не было найдено. Случай гробницы Акелдамы особый: могильщик не стал перекладывать останки, поскольку покойный был болен проказой.

Вернемся к Иисусу. Никодим, еще один тайный ученик и член синедриона, действовавший заодно с Иосифом из Аримафеи, принес на Голгофу некий состав из смеси порошка мирры и алоэ, призванный замедлить разложение, которое весной происходило быстрее, нежели зимой. Им обмазали не омытое, все еще окровавленное тело, уложили его на вырубленную из камня скамью и завернули в Плащаницу (Ин. 19: 40).

Закончив, они завалили вход в гробницу большим камнем[19]. Через день, после шаббата, Мария Магдалина и другие женщины из числа пришедших из Галилеи, в том числе Иоанна, жена Хузы, домоправителя Ирода Антипы, и Мария, мать Иакова и Иосифа, пришли к гробнице, чтобы оплакать своего Учителя. И обнаружили, что камень отвален. Для них объяснение случившегося могло быть только одно: тело кто-то похитил. Как мы знаем, расхищения гробниц в древности были не редкостью. Женщины бросились назад и прибежали к сионской горнице, где увидели Симона Петра и «другого ученика, которого любил Иисус», то есть Иоанна Богослова, которому, вероятно, принадлежала горница. «Унесли Господа из гроба, – в панике сказала им Мария Магдалина, – и не знаем, где положили Его».

Мужчины прибежали в сад Иосифа из Аримафеи. И действительно, камень был сдвинут. Иоанн наклонился. От низкого входа, вырубленного в скале, он увидел в дальней, погребальной камере каменную скамью и «лежащие пелены». Он пропустил Симона Петра и вошел в гробницу следом.

В погребальной камере ничто не изменилось, если не считать, что тело исчезло. Не было впечатления беспорядка или искусственно воссозданного порядка. Плащаница лежала в том же положении, в каком была при погребении, нетронутая, но сложившаяся так, как если бы завернутое в нее тело просто испарилось, а суда́рь, образующий своего рода шлем, оставался свернутым там же, куда его положили перед закрытием гробницы. Расположение этих тканей, а особенно Плащаницы на скамье, убедило Иоанна, что умерший таинственным образом освободился от этих уз и покинул гробницу. Он «увидел и уверовал», пишет любимый ученик в своем четвертом Евангелии. Христос восстал из мертвых! Плащаница была знаком Воскресения еще до первых явлений Христа.

Первые подсказки

Четыре Евангелия, от Матфея, Марка, Луки и Иоанна, датируются 60-ми годами I века; первые три синтезируют пророчества и более ранние документы на арамейском языке, а четвертое представляет собой рассказ очевидца, но ни одно из них ровным счетом ничего не сообщает нам о судьбе льняных пелен, найденных в гробнице. Однако уже сам факт, что в этих текстах они упоминаются и даже, как у Иоанна, отдельно описывается их расположение, говорит о том, что они были бережно сохранены, хотя обычно иудеи с крайним отвращением относились ко всему, что прикасалось к умершим или просто находилось рядом. Вероятно даже, что гробницу, которая должна была бы считаться нечистым местом, стали почитать.

К сожалению, другие тексты, в которых отмечается существование пелен, нам малополезны в силу своей неточности. Так, о них говорится в одном из апокрифических, то есть принадлежащих маргинальным и гетеродоксальным христианским общинам, евангелий, не включенных в связи с этим в церковный канон, но порой содержащих некоторые достоверные детали. Речь идет о так называемом евангелии от евреев, отрывок из которого цитирует в своем труде De viris illustribus («О знаменитых мужах») святой Иероним. Согласно этому тексту, Плащаница была передана на хранение «слуге (puero) жреца», то есть служителю Иерусалимского храма: «Когда Господь отдал пелены слуге жреца, Он пошел к Иакову и явился ему…»

Наряду с очевидно вымышленными элементами в этом евангелии представлены факты, подтверждающиеся Преданием и текстами Нового Завета. В частности, явление Иисуса Иакову, «брату Господню», члену семейного клана назореев и будущему епископу иудео-христианской церкви Иерусалима, достоверно. Об этом событии рассказывает святой Павел в Первом послании к Коринфянам.

Однако не странно ли читать, что Иисус отдал свою плащаницу слуге человека, организовавшего его казнь, первосвященника Иосифа, известного как Каиафа[20]?

Хотя это евангелие едва ли можно считать надежным историческим источником, ничто не мешает предположить, что уже во времена его написания, в первой половине II века, ходили слухи о сохранении погребальных пелен Христа. Именно к такому выводу пришел иеромонах Альберто Ваккари в статье Sindone в Enciclopedia Cattolica 1953 года: «Таким образом, христианская античность не вполне безмолвствует относительно святой Плащаницы вопреки столь распространенному и часто повторяемому мнению». Скажем, уже в IV веке в апокрифическом евангелии от Гамалиила плащаница упоминается целых двадцать девять раз.

Не исключено, что первые хранители реликвий Страстей Христовых, запятнанных Его потом и кровью, – Плащаницы, тернового венца, ризы Господней… – остерегались их демонстрировать и втайне передавали из поколения в поколение. Были ли эти реликвии среди «священных предметов и изображений», которые иудео-христиане взяли с собой, когда бежали из Иерусалима в Пеллу в 66 или 68 году н. э.? Как нам известно, они, вняв пророчеству о скором падении Иерусалима (действительно, в том же году начнется восстание евреев), нашли пристанище в одном из городов Десятиградия (Декаполиса), что в Перее, за Иорданом (современный Табакат-Фахил, Иордания). «Именно сюда переселились верующие во Христа, покинув Иерусалим, – пишет Евсевий Кесарийский, – так что все святые оставили столицу иудеев и всю землю Иудейскую»[21]. Другие же обосновались в Антиохии (современная Антакья, юго-восток Турции). В 73 году, через три года после разрушения Иерусалима и его почитаемого Храма, когда многие жители города были изгнаны или обращены в рабство, некоторые христиане вернулись, возглавляемые двоюродным братом Иисуса – Симеоном, сыном Клеопы. Но их потомкам опять пришлось бежать в 130 году, когда Адриан вновь разрушил град Давидов. После жесткого подавления восстания лжемессии Шимона Бар-Кохбы император возвел на этом месте совершенно новый римский город Элия-Капитолина – дома патрициев, форумы, языческие храмы, – и иудеи и христиане были оттуда изгнаны. Тем не менее несколько лет спустя они смогли поселиться в городе снова. Но что же стало с реликвиями Страстей Христовых?

Приблизительно в 340 году от Рождества Христова святой Кирилл Иерусалимский, один из Отцов Церкви, упомянул о существовании «Плащаницы, свидетельствующей о Воскресении», не уточнив, впрочем, находится ли она в Святом Граде, епископом которого он будет в 350–386 годах. Святая Нина (296–335), молодая христианка родом из Каппадокии, известная как проповедница религии в Иверии (Грузии) в 330-х годах, утверждала, рассказывая о своей юности, что в Иерусалиме узнала, будто погребальные пелены были переданы жене Понтия Пилата, а затем попали в руки апостола Луки, который их спрятал. Что касается суда́́ря, плата, то его, возможно, сохранил Симон Петр. Однако это, к сожалению, не более чем слухи.

Один безымянный паломник из Пьяченцы (Италия), посетивший Святую землю около 570 года, упоминал, что суда́́рь, которым была накрыта Глава Господня (fuit in fronte Domini), хранился у берегов Иордана близ Иерихона, в одной из пещер, где жили семь дев-праведниц. Рассказ не вполне ясен. О чем идет речь – о плащанице или о сударе? Как бы то ни было, о наличии на плате пятен или очертаний человеческого тела ничего не говорится.

В следующем столетии святой Браулио, епископ Сарагосский, в письме своему ученику и преемнику аббату Тайо, датированном 631 годом, признавался в неведении относительно судьбы погребальных пелен и сударя: «Пишут, что они были найдены, но не пишут, что они были сохранены». Однако он был убежден, что апостолы сберегли их «для грядущих времен». Многие вещи, говорил он, никем не записаны.

Вот еще один след. Шотландский аббат Адамнан из Ионской обители в своем трактате «О святых местах» (De Locis Sanctis), написанном между 680 и 688 годом, передает рассказ гальского епископа Аркульфа, который сообщает, что видел сударь в людном константинопольском храме Гроба Господня и прикладывался к святыне, также именуя ее linteum и linteamen. На сей раз, несмотря на неясность терминологии, речь идет о саване, с которым связана следующая легенда: найденный в гробнице после Воскресения одним из учеников Иисуса, он передавался по наследству, пока не попал в руки одного иудея. Иерусалимские христиане, желавшие вернуть святыню, обратились к омейядскому халифу Муавии I (661–680), который, чтобы разрешить спор, устроил испытание огнем. И тогда, по легенде, предмет спора взмыл над костром и упал в руки христиан. Произошло это якобы через три года после паломничества Аркульфа в Иерусалим.

Единственный исторический комментарий, который мы можем дать, таков: загадочную реликвию, составлявшую, по описанию, 8 футов (2,44 м) в длину и не несущую какого-либо отпечатка, нельзя отождествлять с Туринской плащаницей длиной 4,4 м[22]. Высказывались предположения, что речь идет о псевдоплащанице из Компьени, которую Карл Великий приобрел в Аахене, а Карл Лысый в 877 году передал коллегиальной церкви аббатства Святого Корнелия. К сожалению, с уверенностью утверждать это мы не можем, поскольку большой плат, пользовавшийся славой в Средние века, в 1840 году по неосторожности был утрачен: служанка, желавшая вернуть ему первоначальную белизну, бросила его в чан с горячей водой![23]

Легенда о царе Авгаре

Больше сведений можно почерпнуть из сирийско-греческого предания, зафиксированного во множестве текстов, согласно которому при жизни Иисуса или вскоре после его Вознесения один из его учеников, Фаддей, или Аддай по-сирийски (но не тот Фаддей, что был одним из двенадцати, а его тезка, апостол от семидесяти, отправившихся проповедовать Слово Божие), привез в месопотамский город Эдессу загадочное полотно с отпечатком образа Господня. В 944 году оно было перевезено в Константинополь, а в XIV веке оказалось во Франции в деревеньке Лире, в Шампани, у Жоффруа де Шарни, прославленного рыцаря из окружения Филиппа VI де Валуа, королевского знаменосца. Затем, после длительного пребывания в Шамбери, оно попало в Турин, где хранится и сейчас.

Эдесса, ныне Шанлыурфа, крупный мусульманский город на юго-востоке Турции неподалеку от сирийско-иракской границы, в древности был процветающим торговым центром, где говорили на арамейском. Эдесса стояла на перекрестке двух караванных путей с тысячелетней историей, один из которых вел в Индию и Китай, а другой – в Иерусалим и Египет. Здесь шла прибыльная торговля шелком и пряностями. Дворец, ипподром, театр, колонны, летние и зимние термы, окруженные двойной колоннадой, вызывали всеобщее восхищение. К востоку и югу простирались плодородные земли, орошаемые множеством рек. Население Эдессы отличалось разнообразием: преобладали арамеи, но были здесь и набатеи, парфяне, персы, македоняне и евреи. В городе долгое время почитались языческие боги вавилонского и ассирийского пантеона: Бэл, Набу, Баф-Никаль, Анаит (Артемида), Атаргатис… А в VI веке этот литературный и научный центр Сирии на стыке греческой и восточной культур стал одним из важнейших городов восточного христианства; здесь насчитывалось около пятнадцати святилищ, церквей и монастырей, а в соборе хранились мощи святого Фомы, привезенные из Индии в 232 году.

Эдесса была столицей топархии (княжества) Осроена, относительно независимого буферного государства, занимавшего часть Верхней Месопотамии, от Тигра до Евфрата и Таврских гор, между Римской империей и Парфянским царством, а позднее – государством Сасанидов (Персидской империей). Во времена Иисуса Осроеной правила набатейская династия, основанная неким Арью (Львом) на руинах империи Александра под эгидой парфян, и топархом, или царем, был Абгар V Уккама (то есть «Черный», или «Смуглый», 13–50 гг. н. э.). В 179 году Осроена значительно уменьшилась в размерах в результате наступления римлян, а затем, в 216 году, император Каракалла присоединил ее к провинции Месопотамия, и она превратилась в военную римскую колонию, получившую название Colonia Edessenorum.

Появление в этом ближневосточном городе таинственного полотна с образом на нем неразрывно связано с религиозной легендой, насыщенной чудесами наподобие восточных сказок. Возникла она, как доказал преподобный отец Луи-Жозеф Тиксерон, в середине III века и с течением времени разрослась, обрастая подробностями, претерпевая множество преобразований и сплавляясь с другими сюжетами так, что даже и сегодня разобраться в них непросто[24]. Несмотря на сложные переплетения ее ветвей и все ловушки, которые она приберегла для историков, важно остановиться на ней подробнее, если мы хотим узнать древнюю историю Туринской плащаницы, потому что именно по этому следу, и по нему одному следует идти.

Евсевий, епископ Кесарии, в своей знаменитой «Церковной истории», написанной в 324–325 годах (за исключением первых десяти глав, которые были готовы вскоре после 313 года), излагает эту историю так[25]. Царь Авгарь, «мучимый болезнью, излечить которую было не в силах человеческих», услышав о чудесах, которые совершал Иисус, послал к Нему скорохода с просьбой прийти к нему во дворец в Эдессе и исцелить его. На письмо, принесенное скороходом, Иисус ответил, что вскоре после Вознесения к Отцу один из учеников Его придет его исцелить[26].

Через несколько дней после Вознесения, согласно тому же рассказу, знаменитый апостол Фома, один из двенадцати, тот самый, которому нужно было увидеть, чтобы поверить, послал в Эдессу Фаддея. Фаддей, остановившись у еврея из Палестины по имени Товия, явился к правителю. Его окружали первые люди страны, но только одному Авгарю «явилось великое знамение на лице» посетителя. Царь спросил у него, не он ли тот, о ком говорил ему Иисус в своем письме. Фаддей подтвердил это, добавив, что, если Авгарь будет веровать в Него, желания его сердца будут исполнены, на что царь ответил, что уверовал в Него и в Отца Его. «Поэтому во имя Его возлагаю на тебя руку мою», – сказал Фаддей. И тотчас же царь был исцелен. После этого миссионер продолжал творить в городе чудеса и совершать исцеления, а также с согласия топарха проповедовал Слово Божие, и многие жители Эдессы крестились вслед за правителем.

Евсевий, не будучи всецело убежден в подлинности легенды, утверждал, что опирался на письменное свидетельство из архива Эдессы[27]. В этой первой версии, в отличие от последующих, еще не было речи ни об образе Христа, ни обещания, что город будет неуязвим. Отметим, что в то время к изображениям Христа относились с большим предубеждением. 36-е правило, принятое в 305 году на Эльвирском соборе в Испании (на территории современной Гранады), гласило: «Принято, чтобы живописи в церквях не было и чтобы не служило предметом почитания и обожания то, что изображается на стенах». Констанция, сводная сестра императора Константина I, однажды обратилась к Евсевию Никомедийскому, епископу Константинопольскому, с вопросом, можно ли заказать у художника портрет Господа. Тот мудро ответил, что Его божественная сущность неизобразима, а человеческая природа недостойна изображения.

Цель этой легенды была очевидна: посредством рассказа, составленного в стиле апокрифического евангелия на основе отдельных данных Библии и теологических вопросов о природе Иисуса (Бог, сошедший с небес или Сын Божий?), внедрение христианства в Эдесском княжестве возводилось к временам апостолов.

Происхождение легенды

Едва ли нужно уточнять, что ни один серьезный историк не воспринимал этот рассказ как подлинный – ни переписку между Иисусом и Абгаром V, ни появление Фаддея, ни обращение города в христианство в ту эпоху[28]. Все, что история знает об Абгаре V благодаря «Анналам» Тацита, – это то, что он был хитрым и ненадежным человеком, предавшим римлян ради союза с парфянами.

Известно также, что сто семьдесят лет спустя, в 201 году, во время одного из самых впечатляющих наводнений в истории Эдессы, христианство еще не было государственной религией и в городе среди изобилия языческих храмов в честь вавилонских богов имелась лишь одна церковь. Появление христианских общин в первой половине I века одновременно с основанием Антиохийской церкви апостолами Петром и Павлом – это миф.

По-видимому, местная Церковь появилась не ранее 170–180 годов. Абгар VIII Сотер, прозванный Великим[29] и правивший Осроеной 35 лет с 179 по 214 год, был, вероятно, первым монархом, принявшим христианство или, по крайней мере, проявившим к нему интерес. Свидетельство тому – маленький крест на некоторых тиарах, чеканившихся на его монетах около 192 года, во времена императора Коммода, чья любимая наложница Марсия тоже была христианкой. Однако после убийства этого императора символ, крайне неугодный его преемнику Септимию Северу, язычнику, был заменен скоплением звезд и полумесяцем.

Что же до расцвета христианства в этом регионе, то он наступил только в начале III века, в эпоху, когда большую известность приобрели тексты Бардесана, философа, ученого, поэта и богослова (в высшей степени неортодоксального толка). Осроена к тому времени превратилась в римскую колонию под властью наместника.

Рождение этого религиозного обмана следует датировать примерно двадцатью годами после 232 года – предполагаемой даты триумфального прибытия мощей прославленного апостола Фомы, который считается движителем евангелизации Востока и которому легенда приписывает роль того, кто послал Фаддея-Аддая к царю Авгарю[30]. Мощи незамедлительно были заключены в серебряную раку, и поклониться им приходили тысячи христиан. Действительно, 253–254 годы кажутся самым благоприятным периодом для возникновения истории о царе Авгаре – после недолгих, но жестоких гонений на христиан империи в 250 году по приказу императора Деция и прибытия в Эдессу халдейских христиан-беженцев и новообращенных евреев из Адиабены (на севере древней Ассирии), изгнанных Сасанидами. Великую метрополию Запада, Антиохию, третий по значению город Римской империи, под началом патриархата которого Эдесса оказалась в 202 году, когда ее епископом стал Палут, ставленник Серапиона, разрушил жестокий персидский шах Шапур I. Большую часть жителей изгнали. А гордая месопотамская соперница Антиохии храбро оборонялась и выстояла, защищенная мощными стенами. В 254 году новый император, Валериан, отвоевал Антиохию, но у нее ушли годы на то, чтобы восстановить свое первоначальное великолепие, что повлекло беспорядки в патриархате; власть ее ослабла. На Востоке Римская империя, в свою очередь, была погружена в анархию, которая закончилась лишь в 298 году с заключением Нисибисского мирного договора.

Вот почему некоторые иудео-христиане, в основном с востока Месопотамии, с трудом мирившиеся с властью «палутистов», сторонников антиохийского епископа, захотели воспользоваться ситуацией, чтобы освободиться от этого влияния и связать происхождение Эдесской церкви с эпохой апостолов. Распространение диссидентских иудео-христианских учений и еретических богословских школ – несторианской, маркионистской, валентинианской, монофизитской, монтанистской, гностической (не говоря уже о процветавшем в то время манихействе) – придало городу совершенно особый характер. Идеи утверждения национальной «ортодоксальности», уходящей корнями не в греческую культуру, представительницей которой была Антиохия, а в сирийскую, и необходимости в интегрирующем нарративе в конце концов привлекли даже местных епископов, которые усмотрели в этом возможность добиться политической сплоченности и весьма полезное связующее вещество для культуры.

Легенда о царе Авгаре, которая просто перенесла «обращение» Абгара VIII на его предка Абгара V, оказала огромное влияние на христианский и даже исламский мир. И на Востоке, и на Западе предполагаемые письма Иисуса и Абгара V стали распространяться как подлинные документы, очаровывая любителей чудесного. Как отметил профессор Иуда Бенцион Сегал, специалист по семитским языкам и востоковедению из Лондонского университета, это был «один из самых успешных религиозных обманов древности»[31]. Эдессийцы стали примером для подражания. «Армяне, – отмечает востоковед Рюбан Дюваль, – в своем стремлении проследить историю своей Церкви до времен апостолов, ухватились за этот миф и переделали историю Абгара в соответствии со своими воззрениями»[32]. Они сделали из Абгара армянского царя, а Фаддея (Аддая) объявили апостолом своего края[33].

«Значение ее и идею, которую она представляет, – пишет отец Тиксерон об этой легенде, – понять легко. Под исцелением и обращением Абгара подразумевается обращение Осроены и всего мира. Царь и город представляют все царство. Болезнь царя – идолопоклонничество и обусловленные им духовные наказания. Знак на лице апостола – это свет Евангелия, явленный посреди язычества. Исцеление Абгара рукой Аддая – это избавление от заблуждений и греха через проповедь и христианскую веру»[34].

Таким образом, речь идет о представлениях и символическом изображении, а не об истории.

Другое свидетельство, относящееся к IV веку, также подтверждает, что Образ – будущая Туринская плащаница – еще не прибыл в Эдессу. Святой Ефрем Сирин, отец Восточной церкви и Учитель Церкви, живший в этом городе в 363–373 годах и здесь умерший, был знаком со всеми местными преданиями и, естественно, с легендой о царе Авгаре, которой он, как и все его современники, верил, особо не задаваясь вопросами. «Благословен населяемый вами град Едесса – матерь мудрых! Его живыми устами благословил Сын через ученика Своего[35]. И благословение это да пребывает на нем, пока не приидет Святый!»[36]

Паломница Эгерия

Текст Ефрема с этим благословением, адресованным уже не Абгару, а всему городу, по-видимому, представляет собой первую переработку легенды, которая окончательно сформируется несколько лет спустя с добавлением в письмо Иисуса фразы об особой защите города: «Благословен будет твой град, и ни один враг не одолеет его».

Эта трансформация завершилась к 384 году, о чем мы можем судить по «путевому дневнику» (на самом деле это мемуары в эпистолярной форме) галисийской аристократки по имени Эгерия. Эта знаменитая паломница, то ли набожная мирянка, то ли монахиня, чей рассказ, обнаруженный в 1884 году в библиотеке мирского братства святой Марии в Ареццо, живо заинтересовал историков и литургистов первых веков христианства, с Пасхи 381 по Пасху 384 года побывала сначала в Палестине, затем в Египте, на Синае, в Трансиордании, Сирии, Антиохии и, наконец, в Константинополе, подробно описывая храмы и святые места[37].

Углубившись в Месопотамию, эта неутомимая путешественница останавливалась в Эдессе с 19 по 21 апреля 384 года, где ее любезно принял местный епископ, показавший ей «все места, в которых любили бывать христиане», и, прежде всего, мартирий апостола Фомы в главной церкви, где «все его тело было упокоено». В легенде, рассказанной Эгерии епископом, выдающуюся роль евангелиста Эдессы играл уже не Фаддей (Аддай), а сам Фома. Главная церковь, добавляла паломница, «большая и очень красивая, построенная в новейшем стиле и достойна вполне быть домом Божиим».

Затем епископ сопроводил Эгерию в зимний дворец, построенный в 206 году для защиты от наводнений реки Дайсан («Скачущей»), своенравного притока Евфрата, с мраморными статуями Абгара V и его сына Ману[38], затем к Западным воротам, называемым также Пещерными, или Каппе («Своды»), через которые, по легенде, вошел посланник Анания, и, наконец, в «верхний дворец». Там он прочитал паломнице знаменитую переписку и передал ей текст.

В 1899 году Эрнст фон Добшютц, немецкий ученый, проявивший наибольший интерес к этой истории, не без оснований увидел в рассказе Эгерии новое развитие легенды. Письмо, как объясняла Эгерия, использовалось для защиты города во время осад. Вскоре после выздоровления и обращения топарха персидская армия окружила город. «Авгарь же, с письмом Господа, придя к воротам города, совершил всенародное моление со всем своим воинством, говоря: „Господи Иисусе, Ты обещал нам, что никто из врагов не войдет в этот город. Но услыши нас, ибо персы в этот самый момент нападают на нас“. После того как царь произнес эти слова, держа в поднятых руках письмо, внезапно спустилась сильная тьма на подступивших к городу персов и закрыла его от них! В смятении персы отступили на три мили от города». Случившееся расстроило их ряды, и они были вынуждены повернуть назад.

И снова в этом рассказе нет ничего исторического. Произошла намеренная путаница фактов и эпох. Персы атаковали Эдессу позже. Лишь в 262 году Шапур I ненадолго занял Эдессу, а затем оставил ее при приближении войска пальмирского царя Одената II, союзника римского императора Галлиена. Понятно, что эдессийцы, не знавшие о стратегических тонкостях, объяснили чудесное спасение письмом Иисуса. Но все это происходило не во времена Абгара V. Новое свойство посланию Иисуса, по-видимому, было приписано в IV веке, после формирования первой сюжетной основы в 253–254 годах, точно пересказанной Евсевием в «Церковной истории». И наконец, следует отметить, что паломница также не упомянула об Образе.

Слава о божественной защите

Обещание неприкосновенности, добавленное к вымышленному письму Иисуса к Авгарю, казалось, освящало Эдессу, гарантируя ей мир и процветание. Люди были настолько убеждены в этом, что эти слова были выгравированы как талисман на главных воротах цитадели – вероятно, вскоре после отъезда Эгерии, которая о них не упоминает. Их писали на дверных косяках домов, на пергаментах, остраках (глиняных черепках) и амулетах, чтобы обеспечить носителю персональную защиту. Одиннадцать строк письма были обнаружены в пещере к западу от города, в месте под названием Сорок пещер, которое, вероятно, использовалось в качестве некрополя. Как будто божественная помощь распространялась и за пределы мира живых[39].

Весть о том, что столица Осроены стала неприступной благодаря этой особой милости, облетела весь Восток и христианский Запад. Эта тема появляется в сирийских, армянских, арабских и сахидских преданиях. «Магическая» надпись была обнаружена даже на коптской гробнице в Нубийской пустыне, к западу от Фараса. В 1920 году ученый Шарль Пикар сообщил о существовании еще одного следа подобного текста на юго-восточных воротах города Филиппы в Македонии, датировав его началом V века[40]. Он был выгравирован на мраморной доске.

Глава II

Нерукотворный Образ

И наконец появляется Образ

В рукописи, хранящейся в Национальной библиотеке Франции, летописец Иаков Саругский (450–521) сообщает, что около 405 года блаженный Даниил Галашский отправился в Эдессу вместе с монахом по имени Мари, «чтобы получить благословение от образа Мессии, который там находился, и посетить отшельников, живущих в горах… Эти святые (отшельники) поклоняются образу Господню и живут в пещере в двух милях к юго-западу от Эдессы»[41]. Это первое упоминание о присутствии какого-то Образа в городе.

К тому моменту он уже был достаточно знаменит и привлекал паломников, а хранился, вероятно, в главной церкви, называемой «древней», стоявшей рядом с большим прудом. Здание, пострадавшее от очередного сильного наводнения в 303 году, в период с 313 по 328 год было перестроено и расширено. Когда же этот Образ оказался в городе? По-видимому, вскоре после визита паломницы Эгерии в 384 году, которая о нем не упоминает. Был ли он привезен из Антиохии, где хранился в тайне? В 1999 году американский историк Джек Марквардт сообщил о предании, согласно которому в этом крупнейшем христианском городе Сирии находился «весьма впечатляющий»[42] Образ. Однако в конце 387 года там вспыхнул бунт против налоговой реформы, во время которого недовольные жители опрокинули статуи императора и его семьи. Жестокие, хотя и кратковременные, репрессии побудили знать переселиться в другие города, в том числе в Эдессу. Можно ли предположить исходя из этого, что Плащаница, веками хранившаяся вдали от посторонних глаз в какой-нибудь богатой христианской семье, попала в Эдессу именно в этот период? Как бы то ни было, в начале V века Образ находился в Эдессе, и, по словам Иакова Саругского, ему даже поклонялись некие отшельники. Это тем более необычно, что культ священных изображений на Востоке в то время был еще слабо развит.

Что же именно могли увидеть люди? Нечто и в самом деле весьма впечатляющее. Впервые они узрели истинный лик Христа! И все-таки в то время никто не говорил, что в Эдессе находится саван, на котором отпечаталось тело Иисуса. Тогда какая же связь может быть между этим «образом Мессии» и Плащаницей, хранящейся сегодня в Турине?

Британский историк Йен Уилсон, который изучал святую Плащаницу на протяжении нескольких десятилетий и работы которого получили широкое признание, выдвинул привлекательную гипотезу. Возможно, реликвия была сложена четыре раза, то есть в восемь слоев, и заключена в раму 1,15 м в длину и 0,53 м в ширину таким образом, что по центру, в своего рода розетке, был виден только лик, окруженный решеткой из ромбов, как показано на некоторых картинах или фресках.

В подтверждение своего предположения Уилсон указывает, что на большинстве известных копий этой репродукции лицо Христа вписано в горизонтальный прямоугольник, то есть формат «пейзажный», а не «портретный», что необычно. Кроме того, известный американский синдонолог Джон П. Джексон, исследуя Туринскую плащаницу в боковом свете, отметил наличие следов складывания, вполне соответствующих этой гипотезе. В свою очередь, несколько французских исследователей, Эрик де Базелер, Марсель Алонсо и Тьерри Кастекс, обнаружили вокруг лица овальный ореол, который они объяснили наличием «окошка» с вставленной в него «стеклянной или алебастровой линзой» для увеличения изображения[43].

И все же эти аргументы и объяснения не вполне убедительны. На них возражают, что копии времен Византийской империи написаны в ярких тонах, глаза изображены открытыми, складки ткани отсутствуют (по крайней мере, две отчетливые складки на уровне лица, видимые на Плащанице), нет пятен крови в волосах и нет большого следа от раны на лбу, оставленной терновым венцом.

Изображение размытых, монохромных пятен негатива лица на фоне бежевого или сепийно-желтого льна вряд ли имело бы смысл, отвечают Йен Уилсон и его сторонники. Для христиан того времени, не привыкших видеть источник христианской надежды в крестных муках – духовенство выставляло на передний план славное Воскресение Христа, а не его искупительные Страсти[44], – это зрелище было бы скорее пугающим, нежели умиротворяющим.

Наконец, возможно, что религиозные власти Эдессы при виде ростового изображения на отрезе ткани длиной более четырех метров (которое, не будем забывать, вплоть до поразительного открытия кавалера Пиа в 1898 году не поддавалось расшифровке) попросту не поняли, что имеют дело с погребальными пеленами Иисуса. И не могли предположить, что перед ними негатив[45].

Священный портрет и учение Аддая

Что же произошло? Духовенство, убежденное в том, что имеет дело с уникальным образом Христа, чудесным образом запечатленным на полотне без использования красок, а следовательно, со священным предметом, заслуживающим почтительного и даже несколько опасливого отношения, пожелало включить его в легенду о царе Авгаре, столь дорогую сердцам горожан. Тогда, вероятно, и возникла идея рассказывать паломникам, что Анания (Ханнан) вместе с письмом от Иисуса привез Его портрет. И поскольку религиозные власти не могли показать людям лицо человека, претерпевшего жестокие пытки, они заказали детальный портрет живого Иисуса в круглой раме, с открытыми глазами, без отеков и следов крови, – портрет, якобы написанный эмиссаром Абгара «приятными и красивыми красками»[46].

Созданная таким образом икона представляла собой, по всей очевидности, небольшой белый плат или салфетку с бахромой, как показано на фреске X века в монастыре Святой Екатерины на горе Синай, где изображен Фаддей (Аддай), вручающий Образ царю Осроены[47]. Позднее в Константинополе это изображение получило название Мандилион (от арабского мандил, носовой платок или полотенце для рук). Как отмечает Йен Уилсон, это самое древнее из известных изображений. Другая репродукция, датируемая XII веком, находится в Спасо-Преображенском соборе Мирожского монастыря в Пскове, в России.

Что же до Плащаницы, то ее, разумеется, бережно хранили, не выставляя на всеобщее обозрение, как свидетельство подлинности портрета, который, в свою очередь, стал священным в соответствии с восточной иконописной традицией. Ее держали сложенной в восемь раз в защищенном от света месте – вероятно, в том же чеканном, украшенном каменьями реликварии, что и Образ.

Древнейший текст, адаптирующий легенду к новой реальности, – это обнаруженное в 1864 году «Учение Аддая», которое отец Тиксерон приблизительно датирует 390–430 годами[48], то есть периодом первой публичной демонстрации Образа. Это произведение, написанное на сирийском языке неизвестным автором, содержит, не без анахронизмов, различные легенды, например «нахождение» Креста Господня обратившейся в христианство женой римского императора Клавдия (романтизированный пересказ его обретения императрицей Еленой, матерью Константина, около трехсот лет спустя), или воображаемую переписку между Тиберием и Абгаром.

В этом произведении в первоначальную легенду внесены следующие изменения. Ханнан (Анания), посланник топарха Осроены, был не простым гонцом, а его секретарем-архивариусом и придворным художником. В 31 году н. э. он отправился в Елевферополь (Бейт-Гуврин), столицу Идумеи, расположенную к югу от Иерусалима, чтобы решить какие-то вопросы с римским наместником Сабином. На обратном пути, впечатленный толпами пришедших в Святой город послушать проповедь нового пророка по имени Иисус, он последовал за ними, а потом доложил обо всем своему владыке. Тот, воодушевленный рассказом Ханнана, приказал ему возвратиться и попросить этого необыкновенного чудотворца прийти в Эдессу и исцелить его. И здесь, в отличие от «Церковной истории» Евсевия, где говорится о письменном ответе, галилеянин просто сказал ему, что после вознесения пришлет к нему одного из своих учеников. Вернувшись в Эдессу, Ханнан записал его слова, пообещав также его городу особую защиту. Затем Аддай, ученик, названный в тексте «апостолом» – новый способ подчеркнуть его значимость, – избавил царя от болезни и проповедовал христианство в Осроене.

Понятно, что целью этого вымысла всегда была легитимизация сирийскоязычного христианства и его привязка к подлинной апостольской традиции. Как и прежде, его авторы хотели показать, что Эдесса была первым городом, обратившимся в христианство в год смерти Иисуса, раньше своей могущественной соперницы Антиохии, и что она пользовалась особым покровительством Господа на случай нападения врагов.

И что самое главное для нас, в «Учении Аддая» упоминается суда́́о, прибывший в Эдессу, или, по крайней мере, его репродукция, которой уже поклонялись толпы: просто портрет Иисуса, написанный Ханнаном и привезенный в город.

В последней четверти V века портрет этот еще хранился в Эдессе, о чем свидетельствует армянский хронист и гимнодист Мовсес Хоренаци (ок. 410 – ок. 490) во втором томе своей «Истории Армении», написанной около 480 года: «Это послание принес Анан, вестник Абгара, вместе с изображением лика Спасителя, которое хранится в городе Эдессе и поныне»[49]. Автор проезжал через город приблизительно в 432 году и, вероятно, видел его.

Эдесса вновь спасена

В начале VI века между Византийской империей и персидским шахом Кавадом I, жадным до завоеваний и военных трофеев, вспыхнула война. 10 января 503 года после трехмесячной осады беспощадному Сасаниду сдалась Амида[50] в Верхней Месопотамии, что к северо-востоку от Эдессы. В течение трех дней и ночей в городе продолжалась резня. Затем правитель, собрав свое войско и покинув берега Евфрата, вторгся в Осроену и встал лагерем под стенами белокаменной Эдессы, где размещались склады византийской армии.

Однако – какая неожиданность! – 17 сентября, когда персы атаковали город, местные жители не показались напуганными тем, что только что произошло рядом: они яростно защищались и не сдавали позиции. И все же их положение нельзя было назвать благополучным. В последние годы урожаи сильно страдали от нашествия саранчи, что нанесло серьезный удар по экономике. Тысячи персидских воинов были готовы воспользоваться ситуацией и ворваться в город.

«Равнина была наводнена войсками, – рассказывает Иешу Стилит, свидетель событий. – Городские ворота были открыты, но персы не могли войти из-за благословения Христа. Страх овладел ими, и они оставались на месте, хотя никто не вступал с ними в бой, с рассвета до девятого часа… Те немногие воины, что вышли [из города], оттеснили персов от укреплений, к которым они успели приблизиться на расстояние полета стрелы. И они отступили…»

Не признав поражения, Кавад «вооружил слонов и вернулся, чтобы напасть на Эдессу, 24-го числа месяца Элул [сентября], в четвертый праздник недели [среды]. Он окружил город со всех сторон с большей осторожностью, чем прежде, а городские ворота оставались открытыми. […] Персидские легионы попытались войти; но, подступив к воротам, их ряды, подобно вихрю поднятой пыли, смешались и метались в полном беспорядке», их прогнали отряды крестьян, вооруженных пращами. Шах, до которого дошли слухи о чудесной защите города, немедленно снял осаду и вернулся в лагерь на берегу Евфрата. Таким образом, заключал Иешу Стилит, «мы узрели исполнение слов и обещаний Христа царю Авгарю»[51].

Менее категоричный, нежели восторженный летописец, Шарль Лебо в своей «Истории поздней Империи» (1783) приписывает победу эдессийцев их непоколебимой уверенности в том, что они находятся под защитой письма Христова: «Жителей успокаивало обещание, которое, как они верили, Иисус когда-то дал их царю Авгарю, написав, что Эдесса никогда не будет захвачена. Это убеждение, пускай и необоснованное, вдохновило их на беспримерное мужество и сделало их непобедимыми»[52].

Что же до Образа, то он оставался в соборе и в осаде города никак не проявил себя, поскольку, в отличие от письма, в то время не играл особой роли в защите столицы Осроены.

Святая София Эдесская

В 525 году катастрофические наводнения, вызванные очередным подъемом реки Дайсан, опустошили город, разрушив большую часть древних укреплений и серьезно повредив общественные сооружения. Погибло около 30 000 человек. Юстиниан, племянник византийского императора Юстина I, который два года спустя возложит на себя императорский венец, позаботился о восстановлении наиболее важных зданий и городских стен. Он отвернул русло своенравной реки и ускорил строительство Айя-Софии (Святой Софии), нового собора, который долгое время будет соперничать со своим константинопольским тезкой того же периода. Это великолепное сооружение, отделанное сверкающим белым мрамором и украшенное золотыми мозаиками, позиционировалось как символическое выражение Пространства, Времени и Духовности. Под впечатляющим куполом, опирающимся на стены, а не на колонны, тройной арочный проем, трифорий, символизировал Святую Троицу, которая долгое время вдохновляла византийскую архитектуру. Именно сюда, в «древнюю церковь», Юстиниан приказал поместить загадочный портрет Христа, которому отныне поклонялись как акеропите, то есть нерукотворной иконе – и ее божественное происхождение защищало ее от несмолкающей критики в адрес изображений Иисуса.

Размещение Образа в капелле справа от апсиды, безусловно, способствовало повышению его известности, хотя увидеть его здесь было сложнее. Согласно одному литургическому трактату X века, поклонение иконе сопровождалось особым обрядом, чтением псалмов и песнопениями. По праздникам ее вынимали из золотого ларца и демонстрировали верующим, однако никто не мог рассмотреть Образ вблизи[53]. Паломники допускались лишь дважды в неделю. В начале Великого поста священники с крестным ходом – с опахалами, кадилами и факелами – выносили из святилища завернутую в белое полотно реликвию, и епископ водружал ее на престол. Но «никому не разрешалось приближаться к святому Образу или прикасаться к нему устами или взглядом. Такое богобоязненное отношение усиливало веру, и почтение к этому сакральному объекту внушало еще большее благоговение и страх»[54].

В древнесирийском гимне, датирующемся 569 годом, цвет Образа сравнивался со сверкающим мрамором храма (отец Дюбарль усмотрел в этом тонкую аллюзию на «невыносимый свет», который, по легенде, исходил от реликвии, когда Авгарь увидел ее): «Его мрамор подобен нерукотворному Образу, и стены его гармонично отделаны им; и, во всем своем великолепии, отполированный и белоснежный, он, точно солнце, сосредотачивает в себе свет»[55].

Камулианский образ

К концу VI века восприятие Образа опять претерпело изменения: он начал выполнять необычную функцию, которая до сих пор приписывалась письму Иисуса – функцию палладиона, защищающего города от вторжений.

Истоки этой новой роли, по-видимому, следует искать в другом изображении Христа, появившемся в Камулиане, каппадокийской деревне неподалеку от Кайсери – древней Кесарии. У камулианской иконы, которая первой была описана как нерукотворная, но, вероятно, представляла собой копию эдесского образа, тоже имелась своя легенда, связанная с давним табу на изображения. Согласно сирийской компиляции, воспроизведенной в греческом тексте, впервые увидела этот образ в пруду женщина, которая не могла уверовать в Христа, потому что не видела его. Когда она достала отрез ткани, на котором загадочным образом проявился лик, из воды, то с удивлением обнаружила, что он сухой. Женщина спрятала его под свой головной убор или под одежду, чтобы показать учителю веры, и, придя домой, заметила, что портрет в точности отпечатался на ее вуали. Один из этих чудесных образов был перенесен в Кесарию каппадокийскую, а другой остался в деревне, в церкви, возведенной в его честь. Впервые народу показывали изображение кого-то, кто не был императором.

Оригинал перевезли в Константинополь в 574 году одновременно с частицей Святого Креста из сирийского города Апамея. Здесь он сразу же стал восприниматься как икона, оберегающая византийскую столицу и войска императора. «Иконы, эффективные посредники между людьми и Богом, – объясняет Катрин Жоливе-Леви, – наделены чудесными силами, связанными с верой в присутствие изображенного святого; им придается не только защитное, профилактическое, но и целительное значение, и мы обращаемся к ним, чтобы уберечься от зла или избавиться от болезней»[56]. Так икона породила богословие, как показал Леонид Успенский[57].

Икону икон – мы можем называть ее так, потому что она представляла лик самого Спасителя – в 586 году демонстрировал военачальник Филиппик в битве при Солахоне, на севере Месопотамии, выступая против сасанидских войск Кардаригана. Мы видим, что ее поднимали на шесте во время различных сражений при императоре Ираклии (610–641), и, в частности, в 622 году во время масштабного наступления на персов. В 626 году ее использовали вновь, когда Константинополь осадили авары, союзники Сасанидов, и ей был приписан тот факт, что враг отступил.

Новый палладион

Задетые за живое эдессийцы, в свою очередь, стали рассматривать свой образ Христа как наделенный способностью обеспечивать безопасность их города. Так, около 594 года один историк, долгое время живший в Константинополе, где он служил архивариусом, Евагрий Схоластик, в четвертом томе своей «Церковной истории» заявил, что пятьдесят лет назад, во время осады Эдессы в 544 году, которая закончилась разгромом мощной армии сасанидского царя царей Хосрова I, город уцелел именно благодаря этому изображению. Надо же было доказать, что эдесский образ проявил свою спасительную силу раньше камулианского!

Действительно, в 540 году Хосров во главе своей конницы вторгся в Грузию, а затем атаковал Византийскую империю и ее союзников. В 544 году он подступил к Эдессе. Персы были уверены, что город, несмотря на высокую цитадель и двойные зубчатые стены с высокими башнями, быстро падет: они принялись возводить перед укреплениями монументальную деревянную платформу, с которой собирались запускать тяжелые снаряды. Защитники прокопали шахту, чтобы поджечь это сооружение. Но у них ничего не вышло. Тогда-то, рассказывает Евагрий, и пошли за Образом, «творением Божьим [θεότευκτος], не созданным людьми, но ниспосланным Абгару Христом Богом». Его поднесли к очагам, которые разожгли под землей, и божественная сила тотчас же явила себя. Подул сильный ветер, и огонь перекинулся на военную машину врага, что вынудило Хосрова снять осаду. Чудесное, божественное вмешательство вновь спасло город.

Изучая эту осаду, историки нимало не склонны поверить в такое развитие событий. Им кажется более убедительным рассказ Прокопия Кесарийского, бывшего секретаря византийского военачальника Велизария, почти современника событий, который в своей книге «Война с персами» приписывает победу ожесточенному сопротивлению осажденных и уплате существенного выкупа в обмен на письменное обещание больше не нападать на город. Если бы Прокопий, описывавший военные подробности с впечатляющей точностью и, конечно, знавший легенду о царе Авгаре, слышал о том, что божественный Образ сыграл здесь какую-то роль, он бы не преминул об этом рассказать. Чудес он не отвергал. Так, в другом эпизоде он пишет, что во время осады Апамеи Хосровом кусок Животворящего Креста, который воздел над головой местный епископ, был окружен сияющим ореолом, что укрепило мужество горожан и помогло им противостоять захватчику. «Бог спас Апамею», – писал он[58].

Ну а камулианский Образ, странным образом передавший свои чудесные свойства оригиналу из Эдессы, исчез: то ли во время византийских военных походов, то ли несколько позже, во время иконоборческого кризиса, о чем глубоко сожалели византийцы.

Деяния Фаддея

В 609 году город все-таки оказался под властью персидского шаха Хосрова II, вероятно, благодаря пособничеству эдесских монофизитов, которые не принимали халкидонское христианство[59], официальную религию Византийской империи. Церкви систематически разграбляли, золото и серебро отправляли в Персию. Но в 618 году Ираклий отвоевал Эдессу. Миф о защите города Образом к этому времени, естественно, потерпел крах. В 629 или 630 году был написан новый текст, «Деяния Фаддея», в котором, в отличие от «Учения Аддая», говорилось не о портрете, написанном Ананией: утверждалось, что это божественное, а не человеческое произведение. Иисус, видя, что Анании не удается уловить его черты, попросил поднести ему воду, чтобы умыться. Ему дали сложенный вчетверо отрез ткани (тетрадиплон), которым он утерся. Когда Анания прибыл в Эдессу, Абгар «пал ниц и поклонился Образу», и тотчас же излечился от болезни. А Фаддей пришел в город после Вознесения и за пять лет основал христианскую общину Осроены.

В отличие от Йена Уилсона, который видит в этом отрывке подтверждение своего тезиса о лике, демонстрировавшемся через круглое оконце реликвария, использование слова тетрадиплон в «Деяниях Фаддея», вероятно, не имело иной цели, кроме как примирить легенду о маленьком плате, которым утер лицо Иисус, с существованием большой Плащаницы[60].

Эдесса претерпевала множество невзгод в связи с приходом из аравийских пустынь новой мусульманской религии, стремившейся утвердиться через насилие и завоевания. В 638 году халиф Умар ибн аль-Хаттаб, сподвижник Мухаммеда, захватил город, постепенно исламизировал его и сделал официальным языком арабский. Тем не менее он был снисходителен к присутствию христиан и притоку паломников, желавших поклониться Образу, – до такой степени, что несторианский епископ того времени Мар Ишуйя радовался, видя в своем городе «святое место, избранное Богом всемогущим среди всех стран мира… чтобы служить престолом для Образа Его славного лика и Его воплощения»[61].

К несчастью, 3 апреля 679 года, на Пасху, в Эдессе, расположенной на Северо-Анатолийском разломе, произошло сильное землетрясение, в результате которого некоторые здания обрушились, а Софийский собор был сильно поврежден. Как это случится еще не раз в истории, Плащаница чудом уцелела[62]. Старый омейядский халиф Муавия I приказал восстановить обвалившиеся участки стен и воспользовался возможностью обложить верующих высокими налогами, что стало прелюдией к подушной подати, которая в скором времени будет введена для зимми (немусульманского населения исламских стран)[63].

Иконоборческий спор

Несколько десятилетий спустя в период правления Льва III Исавра (717–741) в Константинополе разгорелся иконоборческий спор (726–843), подготовленный долгими дискуссиями о месте изображений в христианском богослужении. Истолковывая буквально библейский запрет на создание человеческих портретов, басилевс (император) в 726 году распорядился о систематическом уничтожении всех религиозных изображений – как Христа и Богоматери, так и святых. Патриарх Константинопольский Герман I выразил официальный протест. Он был немедленно отстранен. Люди принялись ожесточенно ломать и сжигать иконы, фрески, распятия.

Ответом на эту варварскую ярость и попыткой узаконить почитание святых образов стала религиозная литература, приводящая «безукоризненные» примеры, угодные Господу, среди которых были портрет Богородицы, написанный, по очень древнему поверью, апостолом Лукой, статуя Девы Марии из Лидды, или Диосполиса (современный Лод, Израиль) и, разумеется, нерукотворный Образ из Эдессы.

Герман I в своем послании Льву III тоже упомянул эту священную реликвию, «нерукотворную, творящую удивительные чудеса. Сам Господь, запечатлев в сударе[64] след своего образа, послал [образ], сохраняющий облик его человеческого воплощения, через апостола Фаддея к Авгарю, топарху города эдессийцев, и он излечил его болезнь». Патриарх говорил о «человеческом воплощении», не просто об изображении лица: уж не знал ли он о существовании большого полотна, которое никому не показывали?[65] Преподобный Иоанн Дамаскин, напротив, придерживался версии об иконе Святого Лика, вошедшей в легенду о царе Авгаре. В своем первом «Слове о поклонении святым иконам», датированном 726 годом, он говорил о полотенце, или убрусе, на котором Иисус изобразил «свое подобие»[66].

Тридцать восемь лет спустя Иоанн Иерусалимский, синкелл (секретарь) антиохийского патриарха, использовал те же доводы для опровержения иконоборческого собора в Иерии. «Сам Христос, – писал он, – изготовил Образ, тот, что называется нерукотворным. И Образ этот существует по сей день; ему поклоняются, и ни один здравомыслящий человек не скажет, что это идол. Ибо если бы Бог знал, что он будет поводом для идолопоклонничества, то не оставил бы его на земле»[67].

Папа римский Стефан III повторил то же самое на Латеранском соборе 769 года, как и патриарх Никифор I, известный как Исповедник, свергнутый в 815 году за решительную борьбу с возрождением иконоборчества.

Никейский собор 787 года окончательно реабилитировал религиозные изображения. Это ключевой момент в истории христианства и всей человеческой цивилизации, с окончательным отказом от одной из форм обскурантизма и реабилитацией сакрального в искусстве как незаменимого свидетельства Воплощения и «преображения мира сего»[68]. Была не просто признана возможность изображать Христа, воплощенный Логос: почитание Его Образа отныне поощрялось. Можно сказать, что Плащаница, хранящаяся сегодня в Турине, способствовала этому важнейшему сдвигу в менталитете.

На этом же соборе чтец Константинопольской церкви по имени Лев выступил свидетелем: «Прибыв в Сирию с императорскими апокрисиариями [послами], я останавливался в Эдессе и видел святой Образ, нерукотворенный, чтимый верующими»[69].

Зримый образ Христа вполне естественно подводил верующих к незримой реальности Его божественной сущности. Следовательно, в живописных изображениях не было ничего предосудительного. В 836 году патриархи Иерусалима, Александрии и Антиохии еще протестовали против возобновления иконоборчества в синодальном послании, адресованном императору Феофилу: «Он Сам, Спаситель и Творец всего сущего, когда еще жил на земле, запечатлел святой облик Свой на сударии; Он послал его некоему Авгарю, топарху великого города эдессийцев, через Фаддея, апостола, наделенного божественным словом; Он отер божественный пот лица Своего и оставил на нем Свои черты. До сих пор знаменитый и славный город эдессийцев гордится и хвалится тем, что обладает этим отпечатком, как царским скипетром. Христос, истинный Бог наш, даровавший ему эту милость, совершает чудеса среди людей»[70].

Объяснение появления Образа на плащанице по́том было новым и более близким к действительности.

Став мусульманским городом, Эдесса избежала кризиса, бушевавшего в Византийской империи. Однако указом халифа Язида II, основанным на запрете в исламе любых иконографических изображений, включая животных, в 721 году была установлена иконоборческая политика, которая, впрочем, довольно слабо применялась на территориях, находящихся под суверенитетом халифата.

Что же касается Эдесского образа, то один из наиболее интересных текстов этого периода, в котором он упоминался, это текст некоего Смиры, архиатра[71] византийского императора, известный по нескольким более поздним рукописям, одна из которых хранится в Национальной библиотеке Франции, а другая включена в Codex Vossianus Latinus Q69 из библиотеки Лейденского университета.

Смира подчеркивал, что Эдесский образ был изображением не только лица Христова, но и всего Его тела. «Раз желаешь ты узреть мой телесный облик, – говорил, по легенде, Иисус Авгарю, – посылаю тебе это полотно, на котором ты сможешь увидеть не только черты лица Моего, но все тело Мое, божественно запечатленное». И, продолжал Смира, Он «растянулся во весь рост на белом как снег полотне и, неслыханное дело, волей Божией славные черты лика Господня и вся благородная стать тела его отпечатались на нем»[72].

Это предание в том или ином виде встречается и в более поздних текстах, таких как «Церковная история» Ордерика Виталя, англо-нормандского бенедиктинца из аббатства Сент-Эвру (ок. 1140), или «Императорские досуги» (Otia Imperialia), сборник, составленный для императора Оттона IV каноником Гервасием Тильберийским (ок. 1212)[73].

История Эдесского образа

Последняя реинкарнация легенды о царе Авгаре находит свое развитие в «Истории Эдесского образа», написанной в 945 году в Константинополе под именем императора Константина VII Багрянородного, но, по всей вероятности, принадлежавшей перу придворного писца (отсюда его имя, Псевдо-Константин). Новый текст, несколько копий которого хранятся в Париже, Вене, Риме, Испании и в монастырях Афона, представляет собой компиляцию нескольких докладов, дополненную «тщательным опросом» паломников из Сирии. К этому времени святыня уже год как была перенесена в столицу империи.

Эта история, сдобренная множеством деталей и украшательств, включала в себя последние дополнения к легенде. Зная, что Анания (а не Фаддей) получил от своего господина приказ принести ему портрет «его лика», Иисус умылся водой и утерся полотном, на котором тотчас же обнаружился Его «божественным и невыразимым образом» запечатленный портрет.

По дороге назад, остановившись на ночлег возле Иераполиса[74], путешественник спрятал святыню за грудой черепицы. Около полуночи над ней поднялось светящееся пламя и вскоре охватило весь город. Тогда несколько жителей схватили Ананию, сочтя виновным в этом странном пожаре. Ему пришлось признаться, что он спрятал за черепицей сверток. Собеседники Анании, приблизившись к этому месту, обнаружили «божественный Образ» и его репродукцию, проявившуюся на одной из плиток черепицы. Потрясенные горожане сохранили ее. Здесь мы видим один из странных мотивов, появляющихся в преданиях христианского Востока, – способность к копированию при контакте с предметом, которой уже был наделен ранее камулианский образ.

«Существует, однако, и другая версия, отнюдь не невероятная, – отмечал Псевдо-Константин, – в пользу которой свидетельствуют достойные доверия люди». Согласно ей, Иисус отпечатал свой лик на ткани не во время омовения после одной из проповедей, а в Гефсиманском саду, когда по лицу его струился пот, стекавший, «как капли крови». «Тотчас же, – продолжает повествование, – отпечаток божественного лика был проявлен, как видно и поныне. Иисус передал полотно Фоме, посоветовав ему отправить его Абгару с Фаддеем после Его вознесения, чтобы обещанное им в письме свершилось».

Прежде чем явиться к Абгару, Фаддей «поместил портрет на лоб свой, как отличительный знак… Абгар увидел его издалека, и почудилось ему, что видит он свет, невыносимый для глаза человеческого, исходящий от его лица». Царь взял портрет, почтительно возложил его на голову, затем приложил к губам и ко всем частям тела. Он сразу почувствовал, что исцелился. А когда внимательно рассмотрел изображение, то обнаружил, что оно «не состоит из земных красок». Апостол объяснил ему, что оно получено с помощью «пота, а не красителей».

Затем Абгар принял крещение, и вместе с ним крестилась вся его семья, почитая «портрет телесного облика Господня». Статую греческого бога, воздвигнутую перед западными воротами города, которой посетители были вынуждены поклоняться раньше, он приказал уничтожить. На его месте он выставил нерукотворный Образ, «прикрепил его к доске и украсил тем золотом, которое мы видим теперь, написав на этом золоте следующие слова: «Христос Бог, уповающий на Тебя, никогда не остается разочарован».

Спрятанный и вновь обретенный Образ

К сожалению, продолжает рассказчик, потомки Абгара снова вернулись к язычеству. Узнав о намерении нового царя уничтожить Образ, местный епископ спрятал его в цилиндрическом углублении над входом, затем «зажег перед Образом лампаду и прикрыл сверху кирпичом». Наконец «он замазал доступ раствором, закрыл обожженным кирпичом и выровнял стену».

К 544 году, когда Хосров I осадил Эдессу, воспоминания об Образе полностью изгладились из памяти людей. Как-то ночью епископу по имени Евлалий[75] явилась женщина, «облаченная в красивые одежды». Она посоветовала ему вынести из тайника «богосотворенный Образ Христа» и умолить Господа «совершить полное проявление Его чудес». Прелат сказал ей, что не понимает, о чем речь, и тогда видение показало ему место, где была спрятана реликвия. Епископ отправился туда и нашел святой Образ и лампаду перед ним целыми и невредимыми, причем лампада по прошествии столетий по-прежнему горела. А на куске кирпича, которым был прикрыт глиняный светильник, отпечаталась репродукция Образа. Жители города вылили масло из негасимой лампады и «окропили им персов, находившихся внутри подземного хода». Когда Евлалий прошел через город со святыней, поднялся сильный ветер и перенес пламя на последних осаждающих[76].

Какой же вывод мы можем сделать, ознакомившись с последней версией этого предания? Интерпретация появления Образа – из пота Христа в Гефсиманском саду – показывает, что в то время, то есть около 630 года, Плащаница еще не была признана таковой, оставаясь частью легенды о царе Авгаре.

Удивительно видеть, что многие историки приняли перегруженный деталями текст за чистую монету, пусть даже отбросив самые причудливые аспекты этой восточной сказки (вроде свечи, которая веками горит перед Образом), и пришли к тем же заключениям, что и Йен Уилсон.

История обращения Абгара V, его переписки с Иисусом и прибытия Плащаницы в Эдессу в 33 году н. э. не выдерживает исторической критики. Как мы уже говорили, этот миф зародился лишь около 262 года, а сама Плащаница оказалась в Эдессе приблизительно в 387–388 году. Да и разве можно вообразить, что первые апостолы согласились бы расстаться со столь необыкновенной реликвией, покрытой драгоценной кровью Иисуса, свидетельницей его Воскресения, передав ее какому-то языческому царьку с севера Месопотамии?

Столь же немыслимо и то, что Плащаница почти сразу же была спрятана в городских воротах Эдессы на протяжении почти пятисот лет и вновь обнаружилась лишь в первой половине VI века. Можем ли мы представить, в каком состоянии оказалась бы ткань, запертая за влажной и соленой стеной, в замкнутой атмосфере? Плесень, сухая гниль и другие деревоядные грибы поглотили бы целлюлозу льна. Без сомнения, из некоторых египетских гробниц были эксгумированы погребальные полотна в довольно хорошем состоянии благодаря благоприятным климатическим условиям, которых нет в дождливые зимы в этом городе, построенном на великой равнине юго-восточной Анатолии.

Если бы реликвия была случайно обнаружена в 525 году во время наводнения, как считает Йен Уилсон, о ней непременно упомянул бы Прокопий Кесарийский, очень надежный рассказчик, долго распространявшийся об этой катастрофе. Как сохранить в тайне столь исключительное событие? То же самое можно сказать и в отношении предполагаемого повторного открытия во время осады 544 года: отсутствие информации у Прокопия достаточно красноречиво. Нет решительно никаких оснований полагать, что драгоценное полотно было замуровано в нише над входом или в крепостной стене, а затем вновь обретено в VI веке.

Учитывая все сказанное, отметим, однако, что Псевдо-Константин хорошо передал последние изменения в этой многоликой легенде, которая с давних пор очаровывала христиан Востока. Так, в Иераполисе действительно находилась реликвия под названием Керамион (κεράμιον, «глиняный»), черепица, на которой таинственным образом был запечатлен лик Иисуса.

Глава III

В Константинополе

Война за святой Образ

К осени 942 года неоднократные нападения византийцев, непрекращающиеся религиозные столкновения между шиитами и суннитами и появление таких амбициозных местных династий, как Хамданиды, привели к сильному ослаблению мусульманской империи Аббасидов. Именно тогда восьмидесятитысячная восточно-христианская армия под началом полководца Иоанна Куркуаса предприняла масштабное вторжение в Армению и Северную Месопотамию, опустошая деревни, захватывая тысячи пленных и сея панику в халифате, и без того погрузившемся в анархию.

И вот совершенно неожиданно, вместо того чтобы двинуться к столице, Багдаду, гигантскому мегаполису с почти миллионным населением, путь к которому был уже свободен, этот новый Велизарий вышел из долины Тигра и осадил расположенную к западу от столицы Эдессу. Местный эмир, который не мог рассчитывать на помощь извне, получил от Куркуаса поразительное предложение от имени императора Романа I Лакапина: Византия пощадит его город, освободит двести высокопоставленных мусульманских пленников и выплатит солидную сумму – 12 000 серебряных денариев – при единственном условии: он отдаст Образ Господень, который хранился в соборе Эдессы со времен Юстиниана.

Неслыханное предложение за кусок полотна! Да еще и тогда, когда вся Месопотамия, казалось, вот-вот упадет, как спелый плод, в руки славной Византии! Разве мог эмир устоять? Однако у него нашлось одно серьезное возражение: а что, если христианское меньшинство Эдессы взбунтуется и выступит против переноса их любимой святыни в Константинополь?

Здравый смысл велел ему испросить совета эмира эмиров, халифа аль-Муттаки, который уже три года правил в Багдаде. А тот, в свою очередь, созвал кади и улемов, знатоков и хранителей мусульманской традиции. Хотя Мандил («Полотенце») в их глазах не имел никакой ценности, большинство советников сошлись на том, чтобы не отдавать его неверным, раз уже те придают ему такое духовное значение. Однако бывший визирь Аббасидов Али ибн Иса аль-Джаррах, уважаемый всеми мудрец восьмидесяти четырех лет, возразил, что освобождение пленных мусульман следует ставить прежде любых других соображений. Так и было решено – при дополнительном условии, что Эдесса и еще четыре близлежащих города получат неприкосновенность и византийцы не будут их атаковать или грабить, на что Куркуас охотно согласился. Главное было получить Образ быстро и без кровопролития.

Чтобы убедиться в подлинности реликвии, Роман Лакапин отправил в Эдессу делегацию знатоков во главе с Аврамием, епископом Самосатским, и те, проведя расследование, решили доставить в Константинополь не только оригинал (легко опознанный), но и две его репродукции, одна из которых висела в несторианской церкви. И заодно прихватили копию письма Иисуса к царю Авгарю.

Эмиру пришлось проявить хитрость и твердость, чтобы убедить христиан отдать столь ценную для них икону. Эскорт, сопровождаемый отрядами Куркуаса в качестве охраны, пересек Анатолию, переправился через Босфор и прибыл в Константинополь 15 августа 944 года, на Успение Пресвятой Богородицы.

Константинополь, основанный Константином Великим в 330 году на месте древнего Византия, стал самым густонаселенным мегаполисом Европы, Царьградом, имперским Новым Римом, торговым перекрестком с множеством складов и товаров, конечным пунктом Шелкового пути и столицей восточного христианства с дворцами, церквями и бесчисленными святилищами, что соседствуют с кварталами простонародья, где в тесных, неблагоустроенных жилищах ютятся живописные толпы в пестрых одеждах и воздух пропитан резкими и пряными ароматами Востока.

Перенос Образа в Константинополь

Итак, вечером 15 августа, переправившись через Золотой Рог, нерукотворная святыня с большой помпой была доставлена в Большой Влахернский дворец, расположенный в северной части города, недалеко от Феодосиевых стен. Старый Роман Лакапин, который присвоил себе власть и титул басилевса, два его сына, Стефан и Константин, претенденты на престол, и зять, Константин VII Багрянородный[77], соправитель Романа, тонкий и высокоэрудированный человек, хорошо разбиравшийся в искусстве, но мало смысливший в политике, встретили ее с великой радостью в верхнем оратории прилегающей к дворцу церкви Богоматери, где клубился дым от свечей и ладана, которые и в те времена играли важную роль в восточнохристианской литургии. Затем после краткого, но усердного богослужения драгоценный ковчег перенесли на изящную императорскую триеру, освещенную факелами и лампадами. Та, повинуясь размеренным движениям гребцов, проследовала вдоль берега Золотого Рога и западного побережья Босфора к дворцу Вуколеон, расположенному на юго-востоке города в нескольких километрах отсюда. На ночь ковчег поместили в дворцовую церковь Богоматери Фаросской.

На следующий день, 16-го числа, святыню вынесли из храма под пение гимнов и псалмов, в сопровождении сыновей басилевса и его зятя. Она снова пустилась в плавание на императорской галере и достигла юго-восточного предела Феодосиевых стен, где ее уже ожидал молодой патриарх Феофилакт, оскопленный сын императора, и лучшие из сенаторов. Ее торжественно внесли в город через Золотые ворота, великолепную арку, сложенную из блоков полированного белого мрамора методом сухой кладки[78], – через них входили в Константинополь византийские правители по случаю коронации или военных побед. Жители города встретили Образ более чем восторженно. Подобного скопления народа давно не видывали – с тех пор как Образ покинул Эдессу, он совершил, как говорили, немало чудес и исцелений.

Так золотой, украшенный эмалью ковчег пересек город и оказался в соборе Святой Софии, где в присутствии императоров, придворных и духовенства святыне могли поклониться верующие; все это время реликварий не открывали – его содержимое было сочтено слишком ценным, чтобы демонстрировать народу. Архидиакон Григорий произнес проповедь. После этого ковчег снова отправился в путь – к архитектурному комплексу Большого дворца. Через монументальные ворота Халки его внесли в отделанный золотом императорский зал аудиенций, хрисотриклиний[79], и возложили на трон. Этим символическим жестом показывалось, что сам Христос, басилевс небесный, правящий Вселенной, воссев на престол, передает свою святость басилевсу земному, «служителю и наместнику Божию». Что за торжество! Что за роскошный прием! Что за литургические почести по отношению к куску полотна! Апофеоз!

Икона и реликвия

Но что же именно было заключено в вычурный ларец, отделанный драгоценными камнями? Выяснить это нам помогут несколько документов. Сначала обратимся к иконографии, она особенно показательна. На одной из 577 миниатюр, иллюстрирующих мадридскую летопись византийского историка Иоанна Скилицы (XII век)[80], изображено вручение Образа Роману Лакапину. Басилевс прикладывается к голове Христа на белой салфетке, натянутой на жесткую раму с красной бахромой. Подносящий не прикасается к самой реликвии, она защищена розоватой тканью. Действительно, существовала такая литургическая практика: между человеческими руками и святыней должно быть полотно. Но здесь ткань кажется странно длинной для обычного подклада, это бросается в глаза: императору приходится держать ее сложенной, чтобы она не касалась земли. Она лежит на плече подносящего и ниспадает ниже пояса. Это очевидная аномалия. В противоположность описанному, на другой миниатюре из летописи Скилицы мы можем отметить, что полотно, на котором вручается псевдописьмо от Иисуса к царю Авгарю, пропорционально размерам письма. Словом, «по случаю прибытия Эдесского образа в Константинополь, – заключает преподобный А.-М. Дюбарль, – рисовальщик захотел напомнить, что привезенный ковчег содержал не только маленькое изображение лица, которое станет Мандилионом, так и очень длинный отрез ткани, который невозможно было развернуть сразу, открыв крышку». И в качестве доказательства «ткань также изображена переброшенной через плечо и спину подносящего в сцене погребения в псалтыри королевы Ингеборги»[81].

К тому же выводу пришел в 2014 году другой синдонолог, Ив Сайяр, исследовавший связь между туринской реликвией и платом с изображением одного только лица: «Сосуществование в Константинополе двух реликвий, Мандилиона, изображения Лика Христова из легенды об эдесском царе Авгаре, и Плащаницы, в которую, согласно Евангелиям, был завернут Христос после смерти, кажется, можно считать подтвержденным, с X по XIII век»[82]. В конце концов, разве византийцы могли не приобрести «дочернюю» реликвию, которая была списана с «основной» и с которой она составляла единое целое? Плащаница, по-видимому, хранилась в то время в том же реликварии, что напоминает нам ставротеки Креста Христова (лат. tabulae), в которых священный объект был скрыт под выдвижной пластиной[83]. Упоминание об этом необычном удвоении Образа также встречается в нескольких рукописях Синаксаря (собрания житий святых православной церкви), хранящихся в монастырях Афона:

Живый, источил Ты подобие Свое на синдоний,

В смерти восшел Ты на синдоний вечный[84]…

Вскоре этот «синдоний вечный», появившийся в иллюстрированной летописи Скилицы лишь как деталь, призванная подчеркнуть традиционный Эдесский образ, станет объектом пристального внимания – поначалу по-прежнему в рамках легенды о царе Авгаре…

Речь архидиакона в Святой Софии

Проповедь, которую архидиакон и референдарий Григорий произнес 16 августа 944 года в соборе Святой Софии, имеет большое значение. Итальянский эрудит Джино Дзанинотто обнаружил ее копию в 1986 году среди рукописей библиотеки Ватикана[85]. Референдарий был высокопоставленным духовным чином, он обеспечивал связь между патриархом и императором по религиозным вопросам. А может, он был и хранителем реликвий?

Можно не сомневаться, что этот человек, в отличие от других, видел Плащаницу не только в ковчеге – осматривал ее, когда ее разворачивали, прежде чем доставить в столицу империи. Вполне вероятно, что он в составе делегации Аврамия, епископа Самосатского, побывал в Эдессе, если, конечно, не сопровождал императорского камергера Феофана, протовестиария и паракимомена[86], который встречал реликварий в монастыре на анатолийском берегу во время его перевозки из Азии в Европу. Как бы то ни было, нам известно, что император попросил его и группу ученых людей исследовать легенду о царе Авгаре в сирийских текстах Эдессы.

Это был «человек, достойный доверия, – утверждает отец Дюбарль, переводивший его проповедь, – не увлекавшийся фантазиями о чудесах»[87]. Он не пытался приукрасить реальность, как это любили делать византийские авторы, склонные к излишней чувствительности, хотя его риторика, безусловно, напыщенна, а комментарии полны аллюзий и намеков и крайне запутанны, факты в восточных преданиях смешиваются с их духовными или метафизическими интерпретациями.

Материалы, собранные в Эдессе этим сановником, более или менее подтверждают рассказ Евсевия Кесарийского. Григорий честно отмечает, что в первоначальной версии письма Иисуса к Абгару не было обещания защищать город. Однако, говоря о переносе Образа в столицу империи, он сравнивает его ни много ни мало с величайшими событиями библейской истории – Исходом еврейского народа из Египта и прибытием Ковчега Завета в Иерусалим, – подчеркивая важность обретения не столько маленькой иконы, о которой он не упоминает, сколько большого полотна, уложенного в тот же ковчег. Только оно одно привлекает его внимание.

Те немногие описательные детали, которые приводит Григорий, он, несомненно, почерпнул из непосредственного наблюдения. Оратор понял, что блеклый цвет и размытость изображения дал отпечаток не влажного лица Иисуса на ткани, как сообщалось в большинстве текстов, а его пот при борении в Гефсиманском саду. И собирался включить в повествовательную традицию этот факт, отмеченный некоторое время назад.

Образ, по его словам, был «запечатлен одним только потом борения на лице Начальника жизни[88], стекавшим, подобно сгусткам крови, и перстом Божьим. Он [пот] – узор, окрасивший истинный отпечаток Христа», который был «приукрашен каплями из его собственного бока. Две вещи, исполненные мудрости: здесь кровь и вода, там – пот и тело… Мы видим здесь и источник живой воды» (как у Иоанна Евангелиста), бок, пронзенный римским копьем, после чего из него истекли вода и кровь.

Иными словами, архидиакон Григорий считал, что полотном из Эдессы во время молитвы в Гефсиманском саду был утерт «кровавый пот» Иисуса (некоторые комментаторы Евангелия от Луки говорили о редком явлении гематидроза: «И был пот его, как капли крови»[89]), а затем после Его смерти оно «приукрасилось» кровью и водой из Его пронзенного бока. Но каким образом «приукрасилось»? Каким чудом? Никаких подробностей. Григорий, отмечает отец Дюбарль, «тем не менее мог легко предположить, что это полотно, переданное Фоме, было сохранено группой учеников, и Иосиф из Аримафеи или одна из жен-мироносиц принесли его на Голгофу и использовали вновь при снятии с креста»[90].

Референдарий, слишком привязанный к благочестивой легенде, не мог понять, что речь идет о погребальных пеленах, которые лежали в пустой гробнице в пасхальное утро. Его проповедь – одна из последних попыток богословов примирить реальность с мифом о царе Авгаре, отличающимся, как мы видим вновь, поразительной пластичностью[91].

Псевдо-Константин и Псевдо-Симеон

Третий документ – текст Псевдо-Константина, о котором мы упоминали ранее. 16 августа Церковь отмечала теперь прибытие Эдесского образа в столицу, и речь идет о проповеди, читавшейся по случаю этого праздника, который сохранился в православии до наших дней. Автор, рассказав о том, как исследовал древние тексты и расспрашивал свидетелей из Эдессы, рассматривает историю реликвии и то, как она появилась. «Говоря о теандрической[92] форме этого божественного Глагола, запечатленного без красок чудотворной волей его творца на ткани, принявшей его и затем посланной Абгару для его исцеления, а теперь, совершенно божественной мерой, перенесенной из Эдессы в Царьград [Константинополь] для его спасения и сохранения… я полагаю, что благочестивый и справедливый слушатель и наблюдатель должен желать узнать историю в мельчайших подробностях и получить достоверные знания о прошлом».

«Что же до причины, по которой благодаря истечению жидкости, без красок и живописного искусства, на льняной ткани проявилось лицо, и каким образом то, что получилось из тленного материала, не подверглось со временем никакой порче, а также всех прочих вопросов, которые тот, кого заботит физическая действительность, склонен старательно исследовать, нам следует довериться непостижимой премудрости Божьей»[93].

Через несколько дней после прибытия ковчега во дворце состоялось поклонение святыне в узком кругу; в числе присутствующих были император Роман Лакапин, его сыновья и зять. В хронике, приписываемой Симеону Метафрасту, об этом событии рассказывается со слов очевидца, монаха Сергия, святого человека, приближенного к императору. «Когда все рассматривали беспорочный отпечаток на святом плате Сына Божьего, сыновья императора [Стефан и Константин] сказали, что видят только лицо. Зять же [Порфирогенет] сказал, что видит глаза и уши. Преподобный Сергий сказал им: „Каждый из вас видел истинно“. И добавил: „Не мои слова, но пророка Давида: очи Господни обращены на праведников, и уши Его – к воплю их. Но лицо Господне против делающих зло, чтобы истребить с земли память о них (Пс. 33: 16)“. При этих словах исполнились они гнева и стали замышлять против него».

Этим комментарием автор намекает на события, которые несколько недель спустя закончатся свержением императора. 20 декабря 944 года, опасаясь, что они не унаследуют своему отцу, Роману I Лакапину, который становился все более набожным и в завещании отдавал предпочтение своему зятю Константину VII Багрянородному, Стефан и Константин отстранили семидесятичетырехлетнего императора от власти, заставили его постричься в монахи и сослали на остров Проти в Мраморном море. Но народ, верный древней македонской династии, устроил шумную демонстрацию перед императорским дворцом, требуя Константина VII. Таким образом, тот начал свое самостоятельное царствование в возрасте тридцати девяти лет. Было решено, что шурины будут помогать ему править, но те, к несчастью для себя, попытались его отравить, и тогда Константин арестовал их и сослал в монастыри. Только после этого смутного времени Образ наконец был окончательно перенесен на хранение в Фаросскую церковь, где его разместили «по правую руку, лицом на Восток»[94].

«Что представляет интерес для нашей темы, – замечает отец Дюбарль, – так это размытость и нечеткость знаменитого Образа. Детали различить трудно. Именно такое впечатление производит сегодня Туринская плащаница, как при непосредственном изучении, так и на фотографии, в виде позитива, который не восстановил нормального вида лица»[95].

КОНСТАНТИНОПОЛЬ

Византийское собрание реликвий Страстей Христовых

Дворцовая церковь Богоматери Фаросской, часть комплекса Вуколеон (Священный дворец), располагалась рядом с большим маяком (отсюда и ее название[96]). С центральным нервюрным куполом, тремя апсидами, нартексом и элегантным атриумом, облицованная изнутри цветным мрамором и украшенная позолоченными мозаиками, она была построена в VIII веке, по-видимому, при Константине V, и перестроена в 863–864 годах при Михаиле III. «В куполе изображен Христос в окружении ангелов, в конхе апсиды – молящаяся Богородица, а на сводах и арках – апостолы, мученики и пророки»[97]. Алтарь был инкрустирован эмалью и драгоценными камнями, а мебель отделана золотом и серебром[98].

Именно здесь после иконоборческого кризиса византийские императоры решили хранить самое большое и впечатляющее собрание священных реликвий, чтобы сделать это место символом могущества империи. По мнению русского историка Алексея Лидова, Фаросская церковь должна была стать новым Гробом Господним в «византийском Иерусалиме». Вслед за Крестом Господним, привезенным в Константинополь в 635 году и хранившимся изначально в Святой Софии, сюда был перенесен Эдесский образ (то есть Мандилион и Плащаница). В 956 году Константин VII Багрянородный поместил в церковь на хранение десницу (за вычетом большого пальца) святого Иоанна Крестителя, а в 963 году – фрагмент его одеяний. Четыре года спустя император Никифор II Фока добавил к собранию образ на черепице, или Керамион, привезенный из Иераполиса. В следующем году в Фаросской церкви оказался пузырек с кровью Христа, собранной с Бейрутского распятия. В 974 году – Его сандалии. В 1032 году, когда военачальник Георгий Маниак отвоевал Эдессу у Сельджукидов, прибыл оригинал псевдописьма Христа к царю Авгарю. В 1063 году из Иерусалима был перевезен священный терновый венец. И наконец, незадолго до 1180 года в маленькой церкви появился кусочек камня помазания. Воздержимся от обсуждения подлинности этих реликвий; отметим только, что создание этой коллекции в дворцовой церкви было одновременно и следствием военных походов на Восток, и символом восстановления Византийской империи.

Мы не знаем, когда именно большое льняное полотно с «Образом, не сотворенным рукой человеческой», было окончательно признано Плащаницей Иисуса, но к 958 году это уже произошло. Именно тогда Константин VII Багрянородный обратился к своим войскам, сражавшимся в Тарсе, Киликии и других землях Востока. Чтобы поощрить доблесть своих солдат, он объявил, что им будет послана вода, освященная прикосновением к фаросским святыням, «беспорочным и высокочтимым знакам Страстей истинного Господа нашего Христа: драгоценному древу [фрагментам Креста], беспорочному копью, драгоценной надписи [на titulus crucis, Крестном титле], чудотворному стеблю тростника [вложенному Иисусу в руки после измывательств у Пилата], животворящей крови, истекшей из Его бока, Ризе, священным σπάργανα [пеленам], синдонию, несшему образ Господа, и другим знакам его беспорочных Страстей»[99].

Все указывает на то, что синдоний (плащаница), о котором говорит Константин, действительно наша будущая Туринская плащаница. Следует отметить, что в императорском послании не упоминается Мандилион, привезенный в Константинополь взамен исчезнувшего камулианского образа. Правда, он и не относится к реликвиям Страстей Христовых.

Итак, впервые Плащаница перестала быть частью легенды о царе Авгаре. То, что она была погребальной реликвией, казалось несовместимым с живым портретом, который Иисус, по преданию, передал топарху Осроены. Следует также отметить, что речь Константина VII Багрянородного свидетельствовала об изменении в восприятии византийского христианина. Да, в битве у Мильвийского моста в 312 году Константин Великий поместил на свой штандарт крест, но то был крест победительный (или хризма?). Здесь же в помощь призываются Страсти Господни в их космическом измерении, его искупительные страдания и смерть выдвигаются на передний план и рассматриваются как залог победы.

«Зрелище для элиты» (Йен Уилсон)

На протяжении всего своего пребывания в Константинополе Плащаница оставалась в ковчеге, так что верующие не могли ей поклониться. В Византии в ее честь не проводили никаких публичных церемоний. Казалось немыслимым, чтобы простые смертные коснулись ее даже взглядом[100]. Об этом ясно говорится в гимне, сочиненном к празднествам 16 августа и включенном в Менологий, византийский литургический календарь, и подчеркивается священная природа Образа:

Как можем смертными очами

Сей Образ созерцать,

Чье великолепье таково,

Что воинства небесные его не смеют созерцать?[101]

Хотя Образ был принесен сюда для защиты города, теперь он фактически стал частью императорской коллекции, бережно хранившейся в церкви Богоматери Фаросской, в стенах императорского дворца.

К слову, в иерархии святых реликвий Образ (Мандилион вместе с Плащаницей) стоял не так уж высоко. Он шел лишь после Истинного Креста, или Животворящего Древа, копья – двух важнейших символов власти басилевсов, νικηφόρος, то есть победоносных, – а также гвоздей и тернового венца, знаков страдания, связанных с образом Мужа Скорбей периода династий Комнинов и Ангелов (XI–XII вв.). В отличие от Истинного Креста, «обретенного» Еленой, матерью Константина Великого, которому поклонялись на четвертой неделе Великого поста, затем в начале августа, когда его проносили по улицам Константинополя, и, наконец, на Воздвижение 14 сентября, Образ практически не покидал Фаросской церкви.

Кажется, за несколько столетий его выносили оттуда дважды. Первый раз – вскоре после восхождения на престол Михаила IV. Чтобы убедить богатого и могущественного военачальника Константина Далассина вернуться в Константинополь и занять высокую государственную должность, басилевс отправил в его имение на центральном побережье Черного моря Эдесский образ, письмо Иисуса к царю Авгарю и несколько других реликвий.

Два года спустя, зимой 1036/37 года, все еще при Михаиле IV, состоялась торжественная процессия: император и члены его семьи перенесли киот (ковчег) из дворца Вуколеон во Влахернскую церковь Богоматери, чтобы молить Господа положить конец засухе, продолжавшейся уже полгода. Весьма вероятно, что и тогда ларец, инкрустированный драгоценными каменьями, не открывали[102]. Это событие изображено на одной из миниатюр летописи Скилицы. Мы видим три ковчега, принесенных во Влахерны: в одном, вероятно, находился Мандилион, в другом – Керамион, Образ на черепице, а в третьем – письмо Христа к царю Авгарю.

В XI и XII веках Константинополь превратился в своего рода туристический центр, куда стекались чужеземцы[103]. Но лишь немногие из наиболее благочестивых путешественников могли попасть в Фаросскую дворцовую церковь, где перед ними зачитывали список великолепных императорских реликвий.

В одном описании Константинополя, датирующемся периодом между 1075 и 1098 годами, автором которого был, вероятно, крестоносец, приехавший сюда изучать греческий язык, мы читаем об Эдесском образе следующее: «Этой драгоценнейшей пелене с ликом Господа Иисуса Христа, несущей Его прикосновение, поклоняются более, нежели другим реликвиям дворца, и относятся к ней с таким почтением, что всегда хранят в тщательно запечатанном золотом ларце. И если все остальные реликвии в установленные дни выносят к верующим, это льняное полотно с ликом Искупителя грехов наших не показывают никому и ларец не открывают ни для кого, включая даже императора Константинополя»[104]. Около 1150 года, по свидетельству одного английского паломника, в Фаросской церкви по-прежнему хранились «плащаница [суда́́] с главы Его», и, в золотом ковчеге, «полотно [Мандилион], который был приложен к лицу Господню и сохранил образ Его лица»[105]. Между 1151 и 1154 годами, во время своего пребывания в городе Николай Семундарсон, аббат исландского монастыря в Тингейри, составил список сокровищ, в числе которых были «письма, написанные рукой Господней, копье и гвозди, терновый венец, хламида [maettul, багряный плащ], бич… плащаница [likblaejur] с сударем и кровь Христова»[106]. Около 1190 года еще один анонимный автор также перечислял реликвии из императорской коллекции, упоминая о существовании «святого плата, на котором запечатлен лик, посланный Христом Авгарю, царю города Эдессы», отличая его от пелен (lintheamen) и сударя (sudarium), также сохранившихся[107]. К этому же периоду относится другое описание Фаросского храма, в котором упоминается часть пелен (pars lintheaminum), в которые Иосиф из Аримафеи «удостоился чести завернуть распятое тело Христово»[108]. В 1200 году монах Антоний, ставший впоследствии епископом Новгородским, упоминает среди реликвий императорского Золотого дворца «Образ Христа и две керамиды». Эти легендарные «керамиды», несомненно, те самые черепицы, о которых сообщал Псевдо-Константин.

К бесценным сокровищам Фаросского храма имели доступ лишь императоры, показывавшие их своим высоким гостям. Например, в 1147 году, когда Людовик VII, король Франции, прибыл в Константинополь по случаю Второго крестового похода, Мануил I Комнин показал ему городские loca sancta[109] и, в частности, как уточняет его историограф Одон Дейльский, «часовню, хранящую святые реликвии».

В 1171 году, когда Амори де Лузиньян, король Иерусалима, отправился в столицу империи, чтобы возобновить союз с византийцами, тот же император показал ему, как рассказывает Вильгельм Тирский, драгоценные реликвии Страстей Христовых: Крест, гвозди, копье, губку, стебель тростника, терновый венец и «полотно, называемое синне, в которое был завернут Иисус».

Рукопись Прая

В Национальной библиотеке Будапешта хранится документ, который называют рукописью Прая, по имени его последнего владельца Дьёрдя Прая, ученого-иезуита XVIII века. Этот документ, в основном литургического характера, содержит древнейший текст, написанный на мадьярском языке, и чрезвычайно ценен для нас своими рисунками. Они выполнены пером и тушью с синими и красными элементами и воспроизводят характерные особенности Туринской плащаницы. Кодекс датируется, самое позднее, 1192–1195 годами, но миниатюры более ранние[110].

Прежде чем перейти к детальному их рассмотрению, необходимо обратиться к истории, чтобы понять, как они оказались в Будапеште. В XII веке отношения между Византийской империей и ее венгерской соседкой были весьма непростыми, периоды войны сменялись периодами мира. В 1163 году Мануил I Комнин и Иштван III, король Венгрии, заключили соглашение, согласно которому принц Бела, тринадцатилетний брат короля, должен был жениться на Марии, одиннадцатилетней дочери императора. До достижения совершеннолетия Бела, ставший, таким образом, наследным принцем империи, воспитывался при константинопольском дворе. Назначенный день свадьбы был уже не за горами, но в 1169 году у Мануила I родился сын от второго брака. Соглашение с венграми было разорвано. Тем не менее Бела оставался в столице империи до марта 1172 года: именно тогда по договоренности с императором он отправился в Венгрию, чтобы принять корону после смерти своего старшего брата Иштвана III. В качестве компенсации императрица Мария Антиохийская предложила ему в жены свою единоутробную сестру, дочь Рено де Шатильона.

Именно в этом контексте придворные из свиты принца Белы имели исключительную привилегию созерцать Плащаницу, хранящуюся в Фаросской церкви, и, несомненно, не раз. Один из них, талантливый миниатюрист (если, конечно, он не передал наброски профессионалу), воспроизвел сцены Страстей Христовых на сложенном вдвое пергаменте (листы 27 и 28): Христос на кресте (лист 27, лицевая сторона) и снятие с креста, с Богоматерью, поддерживающей голову Христа (лист 27, оборотная сторона).

На другой половине пергамента (лист 28, лицевая сторона) помещены два сюжетно связанных рисунка: вверху – Погребение в присутствии Никодима, Иосифа Аримафейского и любимого ученика Христа (Иоанна Богослова); внизу – встреча трех Марий (согласно Евангелию от Марка, Марии Магдалины, Марии, матери Иакова, и Марии Саломеи), которые вместе с ангелом обнаруживают в пасхальное утро пустые пелены. Христос предстает в образе Спаса Вседержителя, а ангел держит крест, пронзенный тремя гвоздями. Выше можно прочитать несколько строк из пасхального гимна Exultet[111].

Наиболее интересны для нас рисунки на листах 27 (оборотная сторона) и 28 (лицевая сторона) – их создатель был явно вдохновлен туринской святыней. В сцене погребения мы видим обнаженное тело Христово – уникальный иконографический пример: борода характерной формы, волосы длинные, проработаны грудные мышцы и контуры тела, скрещенные руки – правая над левой, указательный палец длинный, большого пальца не видно (он загнут вовнутрь из-за повреждения срединного нерва) – прикрывают нижнюю часть живота и бедра… Все эти детали читаются на Плащанице, и нигде больше.

В 2009 году трое французских ученых, Тьерри Кастекс, Эрик де Базелер и Марсель Алонсо, обнаружили на изображении в верхней части листа 28 еще три мельчайшие детали, почти незаметные невооруженному глазу на Плащанице: складку под головой (сделанную, возможно, для того, чтобы кровь, стекавшая со лба, лучше впитывалась), складку под ягодицами (своего рода пеленку для телесных выделений) и последнюю складку под ступнями[112].

На нижней миниатюре, воспроизводящей характерное для Плащаницы саржевое переплетение, изображена струйка крови и четыре небольших угловатых следа от огня, которые называют «дырками от кочерги»; точная дата их образования неизвестна, но появились они явно раньше, чем повреждения от пожара в Шамбери 1532 года. Их также можно обнаружить на копии Плащаницы, датируемой 1516 годом и хранящейся в коллегиальной церкви Святого Гуммара в Лире (Бельгия)[113].

Все, что нам известно на данный момент, – это то, что при появлении этих отверстий Плащаница была сложена вчетверо и размеры ее составляли приблизительно 218 × 55 см, из чего можно предположить, что инцидент произошел много веков назад, возможно, во время религиозной церемонии. По мнению Пэм Мун, британской специалистки по Плащанице, повреждения были вызваны вертикальным, а затем горизонтальным раскачиванием византийского ковчега и попаданием в него нескольких крупинок ладана, смешанных с миррой[114]. По мнению доктора Мехтхильды Флури-Лемберг, международной специалистки по тканям, реставрировавшей Плащаницу в 2002 году, эти следы, скорее всего, образовались под воздействием некой кислоты, проникавшей в ткань постепенно и в конце концов, по прошествии долгого времени, разрушившей растительные волокна до дыр. На этой миниатюре даже изображен небольшой отрез ткани, свернутый в рулон: это и есть суда́́рь, о котором упоминает апостол Иоанн (Ин. 20: 7).

Николай Месарит

После миниатюр рукописи Прая, доказывающих существование Плащаницы до дат, полученных в результате злосчастного радиоуглеродного анализа, нашего внимания заслуживает свидетельство Николая Месарита, эрудита, служившего при константинопольском дворе, известного автора гомилий и панегириков[115]. Прежде чем стать референдарием Вселенского патриархата Никеи, а затем, около 1213 года, митрополитом Эфесским и экзархом всея Азии, этот аристократ, сын главы сената, был императорским диаконом в Священном дворце, патриаршим диаконом Святой Софии и, что самое главное, хранителем сокровищницы (скевофилаксом) дворцовой церкви. И, как скевофилакс, он отвечал за сохранность реликвий. Иными словами, он был одним из немногих высокопоставленных сановников того времени, кто их видел воочию.

В 1201 году, когда Николай Месарит служил в Фаросской церкви, в Константинополе вспыхнуло жестокое восстание под предводительством некоего Иоанна Комнина по прозвищу Толстый, которому удалось свергнуть с престола Алексея III Ангела. Месарит, конечно, помнил, что в 1185 году при разграблении императорских коллекций письмо Христа к царю Авгарю исчезло. Рискуя жизнью, он обратился к мятежникам, столпившимся у отделанных серебром дверей святилища, указав им на святость этого места и уникальность и священность хранящихся здесь реликвий Христовых, столь же драгоценных, по его словам, как десять заповедей, полученных Моисеем на Синае. «Подобно нечестивцам, уйдите прочь от Божьего храма… Вот кивот и новый Силоам, кивот, неким иным способом содержащий и декалог… Учитесь же драгоценным призывам этого декалога и грядущему поколению передайте это божественное повествование, исходящее из моих уст»[116].

И Месарит разворачивает метафору, представляя десять важнейших реликвий Страстей, хранящихся в Фаросской церкви как конкретных, лирических и аллегорических свидетелей космической драмы, спасшей человечество:

– «Первым для поклонения предлагается Терновый венец, еще зеленеющий и цветущий и остающийся нетленным, ибо причастен бессмертию от прикосновения Владычней главы Христа… Цветы его… подобные цветам ливанским, растущим в виде мельчайших росточков, по образу цветущей лозы, распускающихся лепесточков».

– «Честной гвоздь, до нынешнего времени не изъеденный никакой ржавчиной из-за того, что пронзил с другими тремя [гвоздями] чуждую скверны и никакому злу не причастную плоть Христа во время Страстей».

– «Бич, тоже железный… кольцом окружил шею».

– «Гробные пелены Христа. Они – из льна, дешевого простого материала, еще дышащие миром, возвышающиеся над тлением, ибо невместимого, мертвого, обнаженного, умащенного после Страстей обвивали».

– «Этот повязываемый поверх одежды лентион, который многие называют полотенцем, и до нынешнего дня хранящий чудо – влагу и воду, вытертую с апостольских прекрасных ног, благовестивших мир».

– «Копие, Господне ребро прободившее… Тот, чей взгляд острый и проницательный, увидит, что все оно окровавлено».

– «Сей багряный хитон, в который нечестивцы, глумясь, словно над царем иудейским, облекли Господа славы».

– «В десницу Христу Спасителю данная трость».

– «Следы Господних стоп – так называются сандалии».

– «В этом декалоге последний – камень, высеченный из Гроба… […] Камень сей краеугольный краеугольного Христа… Камень, ставший гробом Богочеловека…»

Затем Месарит упоминает некоторые другие реликвии, подчеркивая их необычайную выразительную силу: «Итак, вот перед вами, люди, декалог. Представлю же теперь и Самого Законодавца, запечатленного словно на первообразном полотне и начертанного на мягкой глине будто неким нерукотворным живописным искусством. Что же вынуждает меня столь пространно повествовать?»

И наконец, прелат приводит дорогое его сердцу сравнение: Константинополь и особенно императорский храм стали новыми Святыми местами, так как несут в себе память: «Этот храм, это место – иной Синай, Вифлеем, Иордан, Иерусалим, Назарет, Вифания, Галилея, Тивериада, умовение ног, тайная вечеря, гора Фавор, преторий Пилата и место Краниево, по-еврейски называемое Голгофа. Здесь рождается, здесь крещается, шествует по морю, ходит по суше, творит чудеса, уничижается подле купели… являя нам пример молитвы – сколько необходимо пролить слез и сколько молиться. […] Там Его погребают, и камень, отваленный от гроба, в этом храме свидетельствует о Слове. Здесь Он воскресает, и сударион с гробными пеленами – в удостоверение. […] Вместо грабителей сделаемся спасителями этого храма и защитниками его».

Нам неинтересны лирический аспект и вычурность в византийском стиле, целью которых было придать Страстям особую реалистичность: терновый венец распускается, погребальные пелены пахнут миррой, полотенце апостолов все еще влажное, копье покрыто кровью почти одиннадцать веков спустя. Эти восточные гиперболы нисколько не умаляют свидетельства автора.

В стремлении отвести Константинополю столь же выдающееся место, что и Иерусалиму, отметим иерархию христианских реликвий в императорском храме. В 1201 году наиболее почитаемой святыней была не Плащаница, а Терновый венец, символизирующий все страдания, перенесенные Иисусом ради спасения человечества. Далее по той же причине следуют гвоздь и железный бич. «Гробные пелены» заняли лишь четвертое место. А Мандилион, полотенце с бахромой, на котором, как предполагалось, был запечатлен лик Христа и который Николай Месарит четко отличает от пелен, похоже, попал в категорию второстепенных реликвий, поскольку не был связан со Страстями и воскресением Христа, а значит, не имел отношения и к искуплению грехов человечества, чему в то время придавалось большое теологическое значение.

Если рассмотреть описание «гробных пелен», то здесь все указывает на то, что это наша Плащаница, о чем в первую очередь свидетельствует материал – лен. Тот факт, что в тексте упоминается об «обнаженном» и «умащенном» теле, показывает, что Месарит наверняка видел развернутое полотно и отметил следы, оставленные телом в момент Воскресения. В то время не было принято упоминать об обнаженности тела Христа, которое часто изображалось в набедренной повязке. Что касается слова «умащенный», то, очевидно, речь идет не о бальзамировании, обработке тела с извлечением внутренних органов – процедуре, совершенно немыслимой на земле Израилевой, – а о смазывании благовониями. Более того, это описание полностью соответствует одной из миниатюр рукописи Прая, изображающей обнаженное тело Иисуса, на которое Иосиф из Аримафеи льет бальзам.

Добавим, что в стычке, последовавшей за вторжением бунтовщиков в дворцовый комплекс, Месарит был серьезно ранен[117]. После их поражения он написал «Речь о подавлении мятежа Иоанна Комнина».

Глава IV

В поисках «исчезнувшей» Плащаницы

Робер де Клари

Робер де Клари, пикардский рыцарь, сын Гилона де Клари, родился около 1170 года. Ему принадлежал скромный феод в местечке под названием Клери[118], в 18 км к северо-западу от Амьена, площадью всего 6 гектаров и 45 акров. В 1202 году он вместе со своим братом по имени Аллеом и сюзереном Пьером Амьенским, «смелым и доблестным» лордом Виньякура и Фликскура, отправился в Четвертый крестовый поход.

Какой же катастрофой обернулось это предприятие! История гласит, что латиняне, или франки, вместо того чтобы, как планировалось, завоевать Палестину через Египет, захватили христианский город Зару (ныне Задар) в Далмации и передали его венецианцам в уплату долга. Затем под предводительством знатного итальянского сеньора Бонифация Монферратского они осадили богатый схизматический Константинополь, потому что император Исаак II Ангел, свергнутый в результате дворцового переворота собственным братом Алексеем III и по византийскому обычаю ослепленный, посулил им за то немалую награду. 27 июня 1203 года впечатляющая армада – 210 кораблей и галер дожа Дандоло – перевезла 10 000 крестоносцев, баронов и рыцарей, а также 10 000 венецианцев в Скутари (современный Ускюдар) на азиатскую сторону Босфора вместе со всем оружием, военными машинами и лошадями. Переправившись через пролив, они прорвали цепь, защищавшую Золотой Рог, подошли к Константинополю и 17 июля захватили его. Узурпатор Алексей III Ангел пытался им противостоять. Выйдя из города с превосходящей по численности армией, он, к великому возмущению своих полководцев, трусливо отступил и в ту же ночь бежал, прихватив с собой императорские одежды и драгоценности.

Латиняне отошли в пригород Галаты, на другую сторону Золотого Рога, где разбили свои шатры, а Исаак II Ангел снова принял императорские регалии. Из-за слепоты он был вынужден взять в соправители своего юного сына Алексея IV Ангела, который изъявил покорность Риму. Стремясь угодить жадным крестоносцам, оба действовали так неуклюже, что в январе 1204 года народ взбунтовался против них и посадил на трон отпрыска знатного рода, враждебного Ангелам, Алексея V Дуку.

Продолжение нам известно. Не получив полной награды, которую обещал им Исаак II Ангел, умерший вскоре после свержения с престола и казни Алексея IV, крестоносцы, для которых деньги были важнее всего, вновь напали на великий город. Деморализованная, истощенная дезертирством византийская армия не смогла оказать им должного сопротивления. 12 апреля 1204 года латиняне, починив каменный мост перед Большим Влахернским дворцом, пробили в крепостных стенах бреши и захватили этот великолепно украшенный архитектурный ансамбль, а также прилегающую к нему церковь Богоматери. Три дня они жгли «Новый Рим», разоряя богатые особняки, перерезая глотки, вскрывая гробницы в поисках сокровищ. Там хранились несметные богатства, тысячи статуй, скульптур и золотых изделий религиозного характера: чаши, священные сосуды, иконы и драгоценные золотые реликварии, отделанные самоцветами.

Как и все константинопольские греки, Николай Месарит, педантичный и бдительный хранитель императорской сокровищницы Фаросской церкви, в ужасе и бессилии наблюдал за разграблением его города крестоносцами. «Распаленные боем меченосцы, жаждущие убийства, облаченные в броню и вооруженные копьями, лучники, кичливые всадники, что лают словно Цербер и дышат как Харон, грабили храмы, растаптывая святыни, круша утварь, сбрасывая на пол священные иконы Христа и Его Пресвятой Матери и всех святых, от века ему богоугодивших»[119].

Наконец 16 мая латиняне провозгласили императором одного из своих лидеров, тридцатичетырехлетнего Бодуэна VI Эно, под именем Балдуина I, и короновали его в Софийском соборе. Так родилась Латинская империя, на границах которой образовались более или менее независимые княжества. Бонифаций Монферратский стал королем Фессалоники; Жоффруа де Виллардуэн – правителем княжества Морейского, принцем Мореи; Гильом де Шамплит – князем Ахейским; Оттон де ла Рош – мегаскиром (великим сеньором) Афинским и Фиванским. Словом, все земли стали добычей крупных и мелких аристократов. Эти преступления, осквернения и грабежи, которые в то время ужаснули папу Иннокентия III, до сих пор омрачают память христианского мира[120].

«Саван Господа нашего»

Жоффруа де Виллардуэн, знаменитый рыцарь и маршал Шампани, рассказывает в своей хронике, что перед последним катаклизмом, летом и осенью 1203 года, крестоносцы и венецианцы переправлялись через Золотой Рог на лодке из лагеря в Галате, чтобы прогуляться по городу. Там, на захваченной территории, они порой провоцировали драки и грабежи[121], а однажды – и пожар, опустошивший значительную часть города.

Робер де Клари был в числе этих визитеров. В своем «Завоевании Константинополя»[122], рукопись которого, хранящаяся в Королевской библиотеке Копенгагена, неоднократно переводилась с пикардского, рыцарь, восторженно и в красках поведав о чудесах Константинополя – роскошных мраморных дворцах, порфировых колоннах, церквях, часовнях и монастырях, – упоминает о Плащанице Христовой: «…был там еще один монастырь, называвшийся именем Святой Девы Марии Влахернской; в этом монастыре был саван, которым был обернут наш Господь. Каждую пятницу этот саван выставлялся прямо, так что можно было хорошо видеть фигуру Господа нашего, и никто – ни грек, ни француз – не узнал, что сталось с этим саваном, когда город был взят».

Хотя де Клари избегал рассказывать о себе, вполне вероятно, как полагает Жан Лоньон, автор исследования о спутниках де Виллардуэна[123], что он присутствовал лично при одной из таких церемоний. Как бы то ни было, этот отрывок представлялся историкам Плащаницы крайне важным, и подавляющее большинство из них принимали слова крестоносца за истину[124].

Все пришли к выводу, что власти, должно быть, в порядке исключения вынесли драгоценный саван из Фаросской церкви, расположенной к югу от города, и перевезли на четыре с лишним километра севернее, в почитаемый храм Влахернской Богоматери.

Исследователи высказывали предположения, что в тех драматических обстоятельствах, в которых оказался Константинополь в начале XIII века, пятничные церемонии, упомянутые рыцарем, были молитвой к Спасителю о защите столицы империи.

Как объясняет Йен Уилсон, задачей было «убедить жителей Константинополя: им нечего бояться неотесанных крестоносцев в этих стенах, что Христос и Дева Мария на их стороне и защищают их, как и прежде, всякий раз, когда им угрожала опасность за всю долгую историю города»[125].

Поскольку было известно, что на протяжении двухсот пятидесяти девяти лет Плащаница вместе с другими реликвиями Страстей Христовых бережно хранилась в стенах императорского дворца, исследователи заключили, что синдоний, выставляемый каждую пятницу во Влахернах, вечером возвращался на свое первоначальное место, возможно, вместе с Мандилионом, в золотой «сосуд», подвешенный на серебряных цепях к своду Фаросской церкви.

Кроме того, в описании святилищ Константинополя, перечисляя реликвии, хранившиеся в дворцовой церкви, Робер де Клари не преминул упомянуть, что там можно увидеть «два богатых золотых сосуда, которые висели в часовне на двух больших серебряных цепях; в одном из этих сосудов была черепица, а в другом – кусок полотна». Он даже объяснил их происхождение. Некий святой человек из Константинополя унаследовал полотно, на котором загадочным образом был отпечатан портрет Иисуса. Бесплатно ремонтируя дом бедной вдовы, он спрятал свое сокровище под черепицей перед тем, как ненадолго отлучиться. По возвращении он с изумлением обнаружил, что изображение проявилось на одной из плиток… Вот что по прошествии веков осталось от легенды о царе Авгаре с ее многочисленными причудливыми вариациями!

Клари описывает Влахернский синдоний как длинный отрез ткани, выставлявшийся «прямо», на котором можно было увидеть «фигуру» (figure) Христа в старинном смысле этого слова[126], то есть не только лицо, но и все тело[127]. Возможно, он поднимался с помощью потайного механизма, чтобы изобразить явление Святого Духа, в подражание так называемому «обыкновенному чуду», обряду, который совершался во Влахернской церкви по крайней мере до 1200 года.

Каждую пятницу после захода солнца во время вечерни всех собравшихся в храме, в том числе 75 членов духовенства, просили выйти, после чего двери закрывались. Через несколько мгновений все возвращались в церковь. И там – о чудо – шелковое покрывало, которым была занавешена половина почитаемой иконы Богоматери с Младенцем, Влахернитиссы (Βλαχερνίτισσα), «написанной на греческий манер», оказывалось поднятым, «как бы оживленное дыханием Духа, и оставалось подвешенным, полностью открывая Святой Образ»[128]. Толпы, естественно, стекались сюда, чтобы увидеть это чудо. Завеса опускалась только на следующий день, «в девятый час»[129].

Византийцы, простые люди, жадные до чудес и всего, что с ними связано, не подозревали, что чудо могло быть подстроено. Этот ритуал появился после 1031 года, то есть после обретения трехсотлетнего образа Богоматери с Младенцем, пережившего иконоборческий кризис[130]. Почитание Богородицы, Θεοτόκος, всегда было очень велико. Какое-то время она даже изображалась на монетах императоров Востока. Но незадолго до прихода крестоносцев (или тогда же) ритуал исчез[131]. Вот тогда-то, кажется, и пришла ему на смену мистификация с поднимающимся в воздух синдонием.

«Пробел в истории»

Последнее предложение Робера де Клари, что неудивительно, поразило историков и исследователей: «Никто – ни грек, ни француз – не узнал, что сталось с этим саваном, когда город был взят». В подтверждение его словам синдоний не упоминается в числе реликвий, которые в 1350 году видел во Влахернах Стефан Новгородец, а в 1393 году – другой русский путешественник, дьяк Александр[132][133].

Однако же полтора века спустя, в 1354–1355 годах, Плащаница появляется вновь – в малоизвестной деревушке Лире (Шампань) в 17 км от Труа, принадлежавшей рыцарю Жоффруа де Шарни, супругу дамы Жанны де Вержи и знаменосцу Филиппа VI де Валуа. С этой даты история ее прослеживается без труда вплоть до прибытия в Турин. Таким образом, период с 1204 по 1356 год представляет собой «пробел в истории».

В ноябре 1981 года на Болонском международном конгрессе по Плащанице исследователь дон Паскуале Ринальди сообщил, что обнаружил в архивах церкви Святой Екатерины в Формьелло (Неаполь) некий документ[134] – письмо из Рима, датированное 1 августа 1205 года, в котором сообщалось, что святыня была украдена во время разграбления Константинополя и теперь находится в Афинах. Вот перевод этого послания, адресованного папе Иннокентию III Феодором Ангелом, близким родственником бывшего императора Византии Исаака II Ангела Комнина. Его сводный брат Михаил Ангел основал Эпирское царство, занимавшее небольшую территорию в современной Албании, со столицей в Дурресе – Дурраццо – на берегу Адриатического моря[135]:

«Иннокентию, господину и понтифику старого Рима, Феодор Ангел от имени своего брата Михаила, владыки Эпира, и от своего собственного имени желает многия лета.

В апреле прошлого года, отвлекшись от предполагаемого освобождения Святой земли, армия крестоносцев явилась опустошить город Константин. Во время опустошения сего воины Венеции и Франции предались разграблению священных зданий. Разделяя добычу, венецианцы забрали золото, серебро и слоновую кость, французам же достались мощи святых и самый священный предмет – Плащаница, в которую после смерти и перед Воскресением своим Господь наш Иисус Христос был облечен. Ведомо нам, что предметы эти хранятся ныне в Венеции, Франции и других землях, откуда прибыли грабители, а Плащаница хранится в Афинах.

Все эти реликвии, как священные предметы, не до́лжно увозить. Это противоречит закону земному и божественному. Однако во имя Иисуса Христа, Спасителя нашего и твоего, хотя и против твоей воли, варвары нашего времени увезли их.

Учение Иисуса Христа, Спасителя нашего, не велит христианам похищать друг у друга святыни. Пусть же у грабителей останется золото и серебро, а святое да вернется к нам.

Посему мой брат и господин всецело доверяется вмешательству твоей власти. Если ты повелишь, святыни будут возвращены. Народ, доверяя тебе, ждет твоих действий, и ты не преминешь внять сему прошению. Брат мой и господин Михаил ждет правосудия Петрова.

В Риме, в августовские календы 1205 года Господня».

Латинский оригинал этого прошения, включенный в картулярий Коллесано (Chartularium Culisanense), лист 126, был утрачен в 1943 году при бомбардировках Неаполя. К счастью, один эрудит, бывший некогда профессором философии в Палермо, монсеньор Бенедетто д’Аквисто, архиепископ сицилийского Монреале, снял с него копию в 1859 году и заверил ее подлинность. Медиевист и палеограф Барбара Фрале установила полную достоверность этого текста, развеяв сомнения скептиков[136]. Этвеликио обращение не фальшивка. Казалось, был сделан большой шаг вперед. Плащаница, которую последний раз видел Роберт де Клари, похоже, избежала гибели: ее, судя по всему, украли франкские рыцари.

Виновник напрашивается: Оттон де ла Рош, сын Понса де Рэ, которого Виллардуэн представляет в своем «Завоевании Константинополя» как одного из бургундцев, входивших в состав 6-го боевого корпуса войска крестоносцев. Во время разграбления города 12 апреля 1204 года он ворвался во дворец и во Влахернскую церковь. Легко предположить, что именно он присвоил «саван Господа нашего», тем более что этот честолюбивый и неприятный персонаж позднее участвовал в греческих походах крестоносцев, и ему были вверены земли в Аттике и, возможно, в Беотии, которыми он правил под титулом мегаскира (греч. μεγασκύρ – «великий господин») из Афин, где и обосновался. Все как будто бы совпадает.

Оттон де ла Рош

До нас дошло около десяти писем Иннокентия III с 1208 по 1213 год, адресованных Оттону де ла Рошу (nobili Ottoni de Roca, domino Athenarum) по поводу присвоения церковного имущества и «вымогательств, на которые жаловались прелаты Греции». 2 мая 1210 года вождь крестоносцев подписал коллективное соглашение, по которому он и бароны соседнего Фессалоникского королевства отказывались от притязаний на «имущество, доходы и права Церкви». Впоследствии между ним и папством возник конфликт из-за невыполнения обязательств по этому соглашению. Его даже на время отлучали от Церкви[137]. О Плащанице речи не было.

Если верить надписи – к сожалению, спорной, – сохранившейся в замке Ринье, в зависимом от семьи де ла Рош феоде, около 1206 года Оттон де ла Рош отправил реликвию своему отцу Понсу, который передал ее своему двоюродному брату Амедею де Трамеле, архиепископу Безансонскому, и тот вскоре после этого организовал церемонию народного поклонения. В 1349 году Плащаница избежала пожара в соборе Святого Стефана. Именно тогда, как предположил дом Шамар в 1902 году в своем исследовании, Жоффруа де Шарни приобрел ее и поместил в свою коллегиальную церковь в Лире[138].

Это объяснение, единственной целью которого было оправдать подлинность безансонской плащаницы, не имеет под собой никакой исторической основы. На самом деле почитаемая в Безансоне псевдореликвия, которую выставляли напоказ пару раз в год и которую, к сожалению, сегодня мы осмотреть не можем, потому что она была уничтожена, сожжена в 1794 году местными революционерами, появилась в столице бывшего графства Бургундии (Франш-Конте) только в 1523 году. Эта картина на холсте представляла собой стилизованное изображение лицевой стороны Образа[139]. Никто из современных исследователей уже не заблуждается на этот счет. Историк Андреа Николотти пролил свет на эту тему[140].

Основываясь на некой «семейной легенде», якобы существовавшей у потомков предводителя крестоносцев, Антуан Легран, историк, художник и дизайнер (1904–2002), большой почитатель святой Плащаницы, считал, что Оттон де ла Рош вернулся во Францию с подлинной реликвией, спрятанной в багаже, и втайне хранил ее до самой смерти в своей крепости Рэ-сюр-Сон во Франш-Конте, которая в XVII веке была разрушена, а в XVIII веке на ее месте был построен новый замок. В качестве доказательства он приводил хранившуюся здесь резную деревянную шкатулку, размеры которой – 37,5 × 16,5 см – позволяли убрать в нее Плащаницу, сложенную в 48 слоев. Современная этикетка к ней гласит: «Шкатулка XIII века, в которой плащаница Христа, привезенная Оттоном де Рэ в 1206 году после осады Константинополя – 1206 год, хранилась в замке де Рэ». Впоследствии Жанна де Вержи, из потомков де ла Роша, вероятно, передала святыню своему мужу Жоффруа де Шарни.

Эта гипотеза, на первый взгляд привлекательная тем, что устанавливает связь между мегаскиром Афин, незаконно завладевшим реликвией в 1204 году, и семьей рыцаря Жоффруа де Шарни, к сожалению, не ближе к истине, чем предыдущая. Никаких доказательств, что Оттон де ла Рош вернулся во Францию в 1206 году или позднее, нет. Напротив, письмо папы Гонория III свидетельствует о том, что в феврале 1225 года он находился в Афинах. О его смерти в 1234 году мы узнаём из акта, составленного его сыном Оттоном II, который не уточняет место, но логично предположить, что это случилось в Афинах, где жил сам Оттон II.

Кроме того, в 1443 году внучка Жоффруа де Шарни, Маргарита, заявила, что плащаница, принадлежавшая ее деду, была им «завоевана»: следовательно, она не была привезена бабушкой Маргариты по материнской линии Жанной де Вержи.

Что касается знаменитой шкатулки, которая, похоже, изготовлена позднее XIII века, то Жан Ришардо, библиотекарь замка, не знает ни откуда она взялась, ни когда была сюда привезена. В архивах предыдущих владельцев никаких упоминаний о саване, якобы хранившемся здесь, нет[141].

Смирнский след

Поль де Гейль, иезуит, который долгое время исследовал Плащаницу с исторической точки зрения, к большому своему изумлению, в 1975 году обнаружил два заявления членов семейства де Шарни: Жоффруа II, сына Жоффруа I, основателя коллегиальной церкви Лире, назвал реликвию «безвозмездным даром» (liberate oblatum) его отцу, а Маргарита де Шарни, дочь Жоффруа II, которую мы цитировали выше, уверяла, что святые пелены были «завоеваны» – слово, истолкованное в современном смысле как военный трофей. Оба выражения, вместе взятые, навели Поля де Гейля на мысль, что это «дар, полученный в результате военной кампании». Однако единственной кампанией Жоффруа I на Востоке был краткий Крестовый поход Умберта II, дофина Вьеннского, в 1345–1346 годах, целью которого было оказать помощь цитадели Смирны, осажденной турками[142]. Двумя годами ранее Гуго Лузиньян, король Кипра, высадился в Анатолии и завоевал Смирну (современный Измир), но вскоре оказался в уязвимом положении перед турецкими войсками. После некоторых колебаний – зная, что дофин Вьеннский не отличается силой духа – папа все-таки назначил его командующим христианской армией.

Участие Жоффруа де Шарни в этой экспедиции (в компании будущего маршала Бусико) кажется вероятным. Так, в своей стихотворной книге о рыцарстве он несколько раз ссылается на свои морские путешествия и сражения в «Романии», то есть в Византийской империи[143].

Получив подкрепление в лице крестоносцев, войска Лузиньяна сумели дать туркам отпор, и 24 июня 1346 года одержали победу. Тогда Жоффруа де Шарни, вероятно, и получил Плащаницу из рук госпитальеров Иерусалима, но по какой причине, нам неизвестно. «Получается, – не без уверенности пишет отец Гейль, – что Плащаница была привезена крестоносцем Лире из похода на Ближний Восток в 1346 году[144]».

Увы, теперь мы знаем, что доблестный рыцарь, служитель Филиппа VI де Валуа, в битве при Смирне не участвовал. К тому времени он уже покинул Восток: акт от 2 августа свидетельствует, что он получил жалованье для своих солдат в Эгийоне (регион Аженуа).

Оттон де ла Рош и ахейский след

Если мы вернемся к Оттону де ла Рошу и его потомкам, то увидим, что они, прочно обосновавшись в герцогстве Афинском и Фиванском, где им принадлежали огромные территории и где продолжился их род, не были заинтересованы в возвращении в свои скромные владения Ла-Рош-сюр-Л’Оньон во Франш-Конте. Отсюда историк Даниэль Раффар де Бриенн, бывший руководитель Международного центра исследований Туринской плащаницы (CIELT), заключает, что похищенная реликвия «просто-напросто осталась в Афинах», в их руках.

Именно этот след другой исследователь, инженер по образованию, Лоран Бузу проработал в 2015 году в подробном изыскании «Клан ахейцев» (Le Clan des Achaiens)[145]. Рыцари из Шампани, Бургундии и Франш-Конте, участвовавшие в разграблении Константинополя во время Четвертого крестового похода, завоевали регион Фив и Афин, а затем, весной 1205 года, большую часть Ахеи, или Пелопоннеса, или Мореи, где обосновались и построили феодальное общество. Именно эти мужчины и женщины на протяжении нескольких поколений – Жуанвили, Виллардуэны, Бриенны, Шатийоны… – защищали своих вассалов, сеньоров де ла Рош, хранителей святой реликвии.

Лоран Бузу предполагает, что Оттон де ла Рош, ставший благодаря им властителем Афин и превративший Парфенон в собор, спрятал Плащаницу там, а может, в византийском монастыре Дафни, по дороге в Элевсин, а может, во Франкской башне, примыкающей к Пропилеям, в западной части Акрополя, а может, где-то еще.

Оттону де ла Рошу в 1234 году унаследовал его старший сын Ги, затем пришло следующее поколение, Жан и Гийом, и, наконец, сын Гийома Ги II. Несмотря на превратности эпохи – падение Латинской империи, подчинение Ахейского княжества Карлу Анжуйскому, брату Людовика Святого, королю Сицилии и Неаполя, – де ла Роши продолжали, согласно Бузу, пользоваться защитой «клана ахейцев». Когда в 1312 году Афины пали под натиском каталонцев, Жанна де Шатийон, вдова Готье де Бриенна, двоюродного брата Ги II де ла Роша, предположительно покинула город и поселилась в Ахее. Затем она, возможно, доверила реликвию Матильде де Эно, герцогине Афинской, которая была вдовой одного из потомков Оттона де ла Роша по мужской линии. Та могла поместить Плащаницу на хранение в свой мощный донжон в Каламате, на юге Ахеи. В 1316 году бургундские рыцари во главе с молодым Людовиком Бургундским, внуком Людовика Святого, предприняли военную экспедицию в попытке оспорить Морею, которую Людовик унаследовал от своей жены Матильды де Эно, у его соперника инфанта Фернандо Мальоркского, предъявлявшего притязания на эту территорию. Они одержали победу в июле того же года, и Фернандо был обезглавлен.

Среди участников экспедиции был бургундец Жан де Шарни, отец Жоффруа, которому предстояло стать владельцем Плащаницы. Круг замкнулся. Лоран Бузу считает, что, несмотря на очень юный возраст – около тринадцати лет, – Жоффруа сопровождал отца. И тогда, по его теории, Матильда де Эно, которая собиралась отбыть в Италию, решила «преподнести Плащаницу в безвозмездный дар предводителю бургундцев и его сыну – поскольку они были из ее клана, – чтобы они могли забрать ее с собой во Францию». Летом 1317 года, вернувшись из экспедиции, Жан де Шарни спрятал Плащаницу в деревушке Лире в Шампани, где тридцать восемь или тридцать девять лет спустя его сын Жоффруа впервые показал святыню народу. ЧТД.

Эти родственные связи, как мы видим, очень запутанны. К сожалению, ничто не указывает на существование столь сплоченного таинственного клана, который из поколения в поколение «защищал» бы Плащаницу, украденную из Константинополя рыцарем Оттоном де ла Рошем, хоть Лире и правда некоторое недолгое время принадлежал дому де Виллардуэн, а затем перешел к де Жуанвилям. Такое положение вещей ничего не доказывает: эти дома владели рядом феодов, рассыпанных по всей Франции.

Идея, что Плащаница могла почти сорок лет втайне храниться в этом уголке на границе Шампани, где постоянно шныряли банды наемников, особенно в глухой деревне, где не было ни замка, ни укрепленной церкви, а лишь простой насыпной холм с частоколом, как показал местный историк Ален Урсо, противоречит утверждению, что предполагаемый «клан ахейцев» неустанно заботился о безопасности реликвии. Поэтому нам опять придется продолжить поиски в другом месте.

«Бафомет» тамплиеров

Согласно теории Йена Уилсона, отсутствие данных о реликвии после разграбления Константинополя можно объяснить тем, что ее быстро приобрел один из самых могущественных рыцарских орденов того времени – орден тамплиеров. Это грозное и вездесущее братство монахов-воинов, контролировавшее основные финансовые потоки христианского мира, перевезло ее на Запад и держало в тайне, понимая огромную ее ценность. Ее хранили в сложенном виде, как в Эдессе, так что виден был только лик, вокруг которого у тамплиеров сложился тайный культ, сопровождавшийся обрядами инициации. И, вероятно, это была та самая «бородатая голова» под названием бафомет, идол, в поклонении которому их обвинили во время суда в 1307 году[146].

В подкрепление своего тезиса Йен Уилсон приводит два аргумента. Первый – деревянная панель с изображением человека, чьи черты лица явно напоминают черты Христа, которая была найдена в деревне Темплкомб в Сомерсете (на юго-западе Англии). Дом, в котором ее нашли, был резиденцией командора тамплиеров. Это изображение, полагает историк, не могло быть ничем иным, как бафометом. Австралиец Рекс Морган предположил, что панель служила крышкой ковчегу, изготовленному во Франции в конце XIII века для хранения Плащаницы[147]. Второй аргумент заключается в том, что один из двух лидеров ордена тамплиеров, которых казнили на костре на Еврейском острове[148] 18 марта 1314 года, был приором Нормандии Жоффруа де Шарне, почти тезкой Жоффруа де Шарни (а вторым был магистр Жак де Моле). Отсюда до мысли, что де Шарне и де Шарни родственники, всего один шаг, который Йен Уилсон сделал с еще большим энтузиазмом, когда нашел некие документы с именем Шарни. Если двое Жоффруа родственники, несложно представить, как сорок два года спустя реликвия оказалась у де Шарни.

Йен Уилсон – замечательный исследователь, который за десятилетия работы значительно способствовал изучению Плащаницы, особенно в том, что касается ее иконографических изображений, и без колебаний отправлялся ради этого в Эдессу и Каппадокию. Его гениальную теорию, отождествляющую туринскую реликвию с византийским Мандилионом, как мы уже говорили, поддержало значительное число авторов. Но все с куда большей осторожностью отнеслись к последней гипотезе, с которой согласились лишь немногие исследователи, например Рекс Морган и Барбара Фрале.

Действительно, этот тезис, как и ахейская теория, лишен основательности и оставляет без ответа целый ряд вопросов. Как могли тамплиеры, которых не было ни в Константинополе 1204 года, ни в Афинах годом позднее, завладеть Плащаницей? Как можно себе представить, что Жоффруа де Шарни, сеньор Лире, стал одним из доверенных людей короля Филиппа VI, если он был родственником такого сомнительного персонажа, как собрат Жака де Моле, признанный отступником? Летописцы не преминули бы указать на эту странность, ведь в те времена позор, запятнавший род, сохранялся порой на протяжении нескольких поколений.

Что же до загадочного бафомета, которому тамплиеры якобы поклонялись вместо Христа, то здесь Йен Уилсон опирался на описание, фигурирующее в одном из обвинений. Согласно ему, изображение напоминало «старую кожу, будто бы полностью забальзамированную и подобную отполированному холсту». Барбара Фрале, в свою очередь, торжествовала, обнаружив один рассказ о посвящении в орден, написанный неким Арно Саббатье, в котором упоминается «длинный кусок полотна, на котором лик мужчины отпечатан был, и сказано: поклониться ему, целуя ноги его трижды». Это свидетельство, безусловно, выглядит смущающе, но не решает дело.

Проблема в том, что от одного допроса к другому описания менялись. В приказе об аресте от 14 сентября 1307 года предполагалось, что это была скульптура «головы человека с длинной бородой», чья шея обвита шнурами. Кто-то из членов ордена, допрошенных под пыткой, говорил, что он большой, кто-то – что может уместиться в кармане. Некоторые описывали его как деревянную скульптуру, другие как костяную или металлическую. По одним данным, это был лев с головой женщины, по другим – человекоподобное существо с кудрявыми волосами. Даже Гуго де Перо, один из высших чинов ордена, представитель магистра на территории Франции, казалось, был не в состоянии точно его описать, заявляя лишь об отвратительнейшем его уродстве. Так кому же верить?

Наконец, тамплиер Жоффруа де Шарне, которого иногда называют Шарни, по-видимому, был родом из Анжу, тогда как у славного знаменосца Филиппа VI вся родня жила в Бургундии. Обратите внимание, что сегодня во Франции насчитывается пять коммун под названием Шарни к северо-западу от линии, соединяющей Мулен и Везуль, и четыре коммуны Шарне к юго-западу от той же линии[149]. Да и сам Йен Уилсон, похоже, отошел от теории тамплиеров, которую выдвинул в 1978 году.

Фальшивая плащаница Робера де Клари

Перейдем к некоторым другим необоснованным гипотезам, таким как гипотеза о связи между Плащаницей и святым Граалем, которую предложил американец Дэниел Скавоне[150], или малоправдоподобная гипотеза Пьера Дора о подмене Кадуэнской плащаницы[151].

На самом деле все решения, предложенные в качестве объяснения «пробела в истории» между разграблением Константинополя крестоносцами в 1204 году и появлением Плащаницы в деревне Лире, основаны на единственном свидетельстве – сообщении Робера де Клари об исчезновении савана, выставленного во Влахернской церкви Богоматери. Но уверены ли мы, что речь идет о двойной реликвии из Эдессы, ревностно хранившейся до тех пор в Фаросской дворцовой церкви?

Зациклившись на словах пикардийского рыцаря, впервые рассказавшего о плащанице с полным изображением Иисуса, большинство историков не учитывают элементарное «но»: вопрос безопасности. Разве столь славную, священную императорскую реликвию, которая всегда хранилась в защищенном от света ковчеге и которую практически не извлекали из него, могли выставлять каждую пятницу во Влахернской церкви, в этот период волнений и беспорядков брошенную на милость взбудораженной толпы без какой-либо военной защиты и к тому же расположенную недалеко от городских укреплений? Разве неопытный император, каким был двадцатилетний Алексей IV Ангел, марионетка византийского духовенства, вскоре исчезнувшая с политической сцены (он падет от рук своих злейших врагов), мог так беспечно попрать традиции, нарушить священную тайну, навязав религиозным властям то, что со времен прибытия Эдесского образа в Константинополь не делалось никогда – публичные демонстрации святыни по пятницам? Разве религиозные власти могли без скандала согласиться показать совершенно обнаженное тело распятого с потеками крови, ведь в то время в греческом православном христианстве акцент делался на Воскресении, а не на ужасе Распятия?

Не разделяя всеобщий энтузиазм, некоторые историки и исследователи, в числе которых были Вернер Булст и монсеньор Жак Сюодо, усомнились в подлинности савана. Иезуит Булст считал, что речь идет об образе распятого человека, выставлявшегося на всеобщее обозрение в рамках литургической церемонии[152]. «Робер де Клари, – пишет, в свою очередь, монсеньор Сюодо, автор замечательного труда о Плащанице (2018), – ни в коем случае не связывал плащаницу, выставленную во Влахернской церкви, с Эдесским образом – Мандилионом. Поэтому мы не можем судить с уверенностью о природе плащаницы, увиденной Робером де Клари»[153].

Если вспомнить впечатляющий церемониал, которым сопровождалось поклонение Истинному Кресту при любом его перемещении по городу – его с большой помпой переносил из дворцового комплекса Вуколеон в Святую Софию папия, главный императорский привратник, в сопровождении архонтов и духовенства, служившего при дворце, где реликвию встречали остиарии (привратники), священники, теоры, хартуларии, диаконы, иподиаконы, певчие, скевофилакс (церемониймейстер), горели сотни свечей, облаками клубились благовония и рефреном звучали церковные песнопения, – здравый смысл подсказывает нам, что Влахернский «саван» был лишь одной из реликвий второй или третьей категории, которыми изобиловала столица Византийской империи, к великой радости жадного до чудес простонародья, но в честь которых никто не проводил настолько пышных ритуалов[154].

Кажется вполне возможным, что предводитель крестоносцев Оттон де ла Рош завладел этой псевдореликвией, когда его люди грабили церковь, и увез ее в Афины, считая подлинной плащаницей Христа[155]. Отсюда и письмо Феодора Ангела Иннокентию III от августа 1205 года с требованием вернуть плащаницу, которая, по его словам, находилась в Афинах. Но эта история никоим образом не связана с Эдесским образом и, следовательно, святой Туринской плащаницей[156].

Плащаница остается в Константинополе

В хаосе, который предшествовал падению Константинополя, расхищения и грабежи были повсеместны, им предавались и церковники – дьяки, аббаты, епископы. Крестоносцы присвоили множество реликвариев с фрагментами «истинного креста», литургических и алтарных облачений, греческих евангелий, священных сосудов, дароносиц, расшитых золотом ковров, посуды, религиозных украшений, извлеченных из гробниц, и мощей святых, преимущественно западных (святого Стефана, Маманта Кесарийского…). Сам Робер де Клари привез с Востока несколько «сувениров» такого рода и подарил их аббатству Корби.

Однако, если верить Ришару де Жербори, епископу Амьенскому, многие мощи святых в конце концов были возвращены из-за угрозы отлучения. Иннокентий III неоднократно осуждал неправомерное присвоение священных церковных предметов и называл такую дележку «отвратительной вещью». Словом, хотя франки и венецианцы поделили некоторые трофеи между собой, часть была возвращена новому императору Константинополя Балдуину I, бывшему графу Фландрии и Эно, и, следовательно, вернулась в императорскую сокровищницу, присоединившись к славным реликвиям, которые уцелели после разграбления Фаросской церкви. Несколько лет спустя, в 1215 году, IV Латеранский собор в правиле 62 осудил кражу реликвий и торговлю ими.

С утверждением латинской династии в Константинополе Николай Месарит лишился поста хранителя реликвий. Однако не сидел сложа руки. Он участвовал в переговорах с папским легатом о восстановлении единства православной и католической церквей. Затем, осознав бесперспективность сего предприятия, организовал сопротивление восточного духовенства Томаззо Морозини, первому латинскому патриарху города.

17 марта 1207 года Месарит произнес панегирик в честь своего брата Иоанна, монаха, помогавшего ему в этой борьбе. Он вернулся к теме сравнения Иерусалима и Константинополя, которая ранее прозвучала в его речи, обращенной к бунтовщикам 1201 года: «Христос был „ведом в Иудее“ (Пс. 75: 2), но Он не далек от нас. Там [есть] гроб Господень, но пелены и плащаницы дошли до нас. Лобное место там, а крест и опора для ног здесь. Мы представляем [здесь же] венец, сплетенный из ветвей терновых, губку, копие и стебель тростника. Нужно ли мне перечислять многое? Неописуемое, проявленное, „по виду став как человек“ (Флп. 2: 7), подобно нам, описуемо, запечатлено, как в прообразе, на плате и на хрупкой глине, точно искусством рисования, которое не утомляет руку»[157].

Очевидно, что, если бы терновый венец, копье, плащаница, сударь, Мандилион (плат) и Керамион (хрупкая глина) исчезли три года назад, бывший хранитель дворца Вуколеон воздержался бы от такого патетического уподобления своего города Иерусалиму в отношении реликвий! Он уже не восторгался бы так божественным присутствием в его любимом Константинополе, к сожалению, столь сильно пострадавшем. Пусть даже он больше не занимал поста при новом дворе, у него было достаточно возможностей, чтобы знать о судьбе Плащаницы. Однако он ни разу не упоминал ни о ее присутствии, ни о ее выставлении во Влахернах незадолго до падения города, ни о ее похищении франками.

Другим человеком, сыгравшим роль толмача в спорах между греками и латинянами в 1204–1207 годах, был Николай Отрантский, настоятель греческого монастыря в Казоле. Однако из его рассказа следует, что большая часть Фаросских реликвий, разграбленных крестоносцами, впоследствии вернулась на свое обычное место хранения: когда франки, писал он, «ворвались разбойниками в хранилища Большого дворца, где находились священные [предметы], то есть Истинный Крест, терновый венец, сандалии Спасителя, гвоздь и пелены [σπάργανα], которые и мы сами видели воочию позднее, и другие предметы нашли там, о милостивый Господи»[158].

Возможно, для нас было бы яснее, если бы Николай Отрантский после слова σπάργανα (пелена) во множественном числе поставил прилагательное ἐντάφια (могильные), поскольку во Влахернской церкви поклонялись также и пеленам Младенца Иисуса, но здесь речь идет о реликвиях Страстей Христовых, хранившихся в прилегающей к Вуколеону Фаросской дворцовой церкви. Никакого разночтения быть не может: Николай Отрантский видел Плащаницу после разграбления города, вероятно, в императорском дворце, куда он имел доступ, будучи переводчиком с греческого.

Итак, будущую Туринскую плащаницу не увезли латинские крестоносцы в 1204 году. Она осталась в Константинополе. Вопрос в том, когда и при каких обстоятельствах она была перевезена во Францию.

Глава V

Плащаница в Святой капелле

Латинская империя на грани краха

Латинская империя, которая принесла в Византию западную цивилизацию с ее феодальной системой и раздробленностью, была нежизнеспособным образованием, обреченным на гибель. По соглашению, заключенному в 1202 году с венецианскими заимодателями, крестоносцы должны были передать им более трети завоеванных земель и несколько островов, включая Крит, в безраздельное владение, а также предоставить многочисленные торговые привилегии. Кроме того, было решено, что патриархат перейдет к прелату Светлейшей республики, иподиакону Томаззо Морозини.

Часть территорий присвоили себе франкские сеньоры, основав католические государства, теоретически подвассальные Константинополю: Фессалоникское королевство, Афинское герцогство, княжество Ахейское, или Морейское. Герцогство Наксос (вместе с Кикладами) отошло к племяннику дожа Дандоло. Такая раздробленность сама по себе была первым признаком распада.

Империя в строгом смысле слова, сжавшаяся до нескольких клочков земли по обе стороны Босфора, столкнулась с враждебным отношением греческого духовенства и вынуждена была воевать со своими соседями, болгарами и валахами, и их половецкими (тюркоязычными) союзниками, пришедшими на помощь разоренным и угнетаемым византийским элитам.

14 апреля 1205 года франки потерпели поражение при Адрианополе[159]. Первый латинский император Балдуин I был захвачен в плен, где и умер. Его преемникам не хватило ни времени, ни возможностей восстановить порядок. На смену Генриху Фландрскому, Пьеру II и Роберту де Куртене пришел одиннадцатилетний Балдуин II, сын Пьера II, регентом при котором стал Иоанн де Бриенн… Латинскому государству, оказавшемуся на грани гибели, угрожало банкротство. Укрепившись в Никее, греки начали отвоевывать утраченные владения, и в итоге в июле 1261 года один из их императоров, Михаил VIII Палеолог, вернулся в Константинополь, чтобы восстановить Византийскую империю, и был коронован в соборе Святой Софии.

В этот короткий период власти крестоносцев (1204–1261) единственной ценностью, остававшейся в руках их недолговечных государей, была сокровищница церкви Богоматери Фаросской, бдительно охраняемая вооруженной стражей. Рассчитывая получить помощь Запада, Балдуин I и Генрих I начали раздавать некоторые реликвии из нее. В 1238 году Балдуин II, которому тогда был двадцать один год, загнанный в угол кредиторами, отправился во Францию, где предложил Людовику IX терновый венец, который считал жемчужиной своей коллекции.

Восхищенный реликвией, Людовик Святой охотно принял это предложение и поручил двум своим младшим братьям привезти ее ему. Поскольку венец был заложен богатому венецианскому купцу, король выплатил тому колоссальную сумму: 135 000 турнуа. Официально речь шла не о покупке, ведь торговля реликвиями была по-прежнему запрещена Церковью, а об обмене: святой венец в счет погашения долга.

В феврале 1239 года операция была проведена, и славная реликвия покинула Венецию. Людовик IX направился в Вильнев-л’Аршевек, город неподалеку от Санса, метрополии, которой в то время подчинялось парижское епископство, и 10 августа реликварий из чистого золота оказался у него в руках. На следующий день босой, облаченный в простую тунику, в сопровождении своей матери, трех своих братьев – Роберта д’Артуа, Альфонса де Пуатье и Шарля Анжуйского – архиепископа Санского Готье Корню и множества рыцарей, Людовик перенес этот ковчег на собственных плечах в собор, с триумфом проследовав через украшенный флагами город.

Эта исполненная смирения сцена повторилась 19 августа, когда после прибытия в Венсен венец перенесли с процессией в собор Парижской Богоматери, а затем в часовню Святого Николая на территории королевского дворца на острове Сите.

Набожный правитель, понимая, что Господь оказал ему невероятную милость, сулившую королевству славу и могущество, решил возвести на месте этого скромного святилища будущую Святую капеллу. Подобно Константину VII Багрянородному в Константинополе, он намеревался сделать свою прекрасную Францию новой Святой землей, а ее столицу – новым Иерусалимом и продолжить духовную традицию Фаросской дворцовой церкви.

В последующие годы Балдуин II, которому по-прежнему не хватало средств, продал еще два «комплекта» святынь, то есть почти все, что осталось от его сокровищницы. В первый, прибывший в Париж 30 сентября 1241 года под предводительством шевалье Ги, вошла, в частности, частица Креста Господня, которой с такой помпой поклонялись на берегах Босфора до разграбления 1204 года. Второй оказался в столице 3 или 4 августа 1242 года.

Весной 1247 года бедный латинский государь вернулся во Францию выпрашивать новые субсидии. По этому случаю в замке Сен-Жермен-ан-Ле был составлен акт, скрепленный золотой буллой на шелковых, малинового цвета шнурах, с перечнем из 22 реликвий, переданных Франции[160]. Среди них были пелены Младенца Иисуса, молоко Богоматери, ткань для омовения ног, стебель тростника, который вручили Иисусу как позорный скипетр во время бичевания, губка, которую дал ему римский солдат при Распятии, частица копья, пронзившего Его бок, и, наконец, погребальные пелены… Подлинные и поддельные реликвии смешались, как и прежде в Фаросской церкви.

Чтобы выставить их в хоре Святой капеллы, Людовик заказал большую раку, которая, к сожалению, во время революции была расплавлена, и сегодня от нее остался только огромный балдахин, залитый чудесным радужным светом от витражей. Великолепное место – увы, оставленное Благодатью.

Sanctam Toellam

В этом списке внимание синдонологов привлекли два пункта: во-первых, номер 8, а именно загадочная реликвия без этикетки, с неизвестным происхождением и предназначением: Sanctam Toellam, tabulae insertam (Святое полотно, вложенное в ларец[161]), а во-вторых, номер 16, Partem sudarii quo involutum fut corpus ejus in sepulchro (часть плащаницы, в которую тело Его было завернуто в гробнице). Речь идет о небольшом отрезе полотна, который был уничтожен в 1793 году, как и большинство реликвий Большой раки[162]. Однако один фрагмент все же сохранился: он был подарен Людовиком IX Толедскому собору и хранится там до сих пор. Анализ текстуры ткани показал, что фрагмент не имеет ничего общего ни со Святой Плащаницей, ни с суда́́рем из Овьедо[163]. Возможно, это кусок другого погребального полотна, того, которое постелили непосредственно на камень, а может, это вообще подделка.

В отличие от него № 8, Sanctam Toellam, идеально соответствует нынешней Туринской плащанице. Именно сравнение ряда элементов, как пишет отец Дюбарль, дает нам «надежное доказательство»[164]. В описи, составленной за два года до торжественного акта Балдуина II, монах Жерар из аббатства Сен-Кантен-ан-Л’Иль указал эту реликвию как некую tabula, «которой коснулся лик Господа, когда его снимали с креста». Неудачная формулировка: реликвия представляла собой не ларец, а полотно, лежавшее в нем.

Этот ковчег, вероятно, был изготовлен при реставрации, предпринятой в XII веке при династии Комнинов. Размером 60 × 40 см при глубине 5 см, с одной стороны он открывался, похоже, сдвижной крышкой, а с другой – обычной, запирающейся на ключ: на гравюре в книге каноника Жерома Совёра Морана, воспроизводящей предметы Большой раки в 1790 году, можно увидеть два маленьких запора. По всей очевидности, в нем было два отделения для двух реликвий: в одном – богато украшенный, со знаменитым ромбовидным узором в обрамлении, закрепленный плат с образом Христа, Мандилион (на Западе его ошибочно будут называть «платом Вероники», или просто «Вероникой»[165]), а под сдвижной крышкой – большое сложенное полотно «без этикетки», Sanctam Toellam, наша Плащаница. «Этот тип „неглубоких, квадратных или прямоугольных ларцов, оснащенных сдвижными крышками, которые фиксируются запором“, – отмечает Жанник Дюран, бывший главный куратор отдела предметов искусства Лувра, – произошел от плоских ставротек, предназначенных для хранения креста, ниша в которых повторяла очертания реликвии. Так выглядел, разумеется, и реликварий Креста Господня. Византийцы использовали эту практичную модель и для других реликвий, по этой схеме были спроектированы реликварии Вероники и Камня помазания. Благодаря кольцам, которые часто можно увидеть на ставротеках, эти довольно-таки массивные ковчеги могли быть подвешены; кстати, Робер де Клари видел «Веронику», выставленную таким образом в часовне Вуколеона[166]. В запасниках Лувра хранятся две панели реликвария Камня помазания.

Ларец со святым полотном соответствовал размерам Плащаницы, сложенной вдвое по ширине и втрое по длине: 54 × 28 см при толщине около 2 см[167]. Следовательно, у нас есть все основания предполагать, что это реликварий константинопольской Плащаницы и Мандилиона.

Когда же святыня была передана семейству де Шарни? 22 марта 1534 года, при Франциске I, во время инвентаризации реликвий Большой раки восемь клириков, которым поручили эту задачу, взяли для сверки список Балдуина II. Но каково было их удивление, когда они обнаружили, что Sanctam Toellam здесь больше нет! Они позаботились отметить, что долго и тщетно искали его в Большой раке. И в итоге пришли к выводу, что в этом документе фигурирует не toellam, а trelle – современное фр. treille, как в одном из вариантов, приведенных в описи, которую в XVIII веке опубликовал дом Фелибьен, бенедиктинец из конгрегации Сан-Мор, – что соответствует орнаменту, обрамляющему Мандилион[168]. Это интерпретация Марио Латендресса, доктора компьютерных наук. В дополнительном примечании к тексту дома Фелибьена указывается, что решетка «как будто истлела на фоне упомянутой картины», из чего можно предположить, что Мандилион, некогда столь почитаемый на Востоке, находился в очень плохом состоянии, и обрамляющая его решетка уже разлагалась[169].

Более поздняя опись, датированная 13 августа 1740 года, также свидетельствует об отсутствии большой плащаницы: «Еще один ящик длиной двадцать два дюйма[170] и шириной пятнадцать дюймов, также отделанный серебряными пластинами и украшенный несколькими драгоценными камнями; внутри дно отделано золотыми пластинами по краю, а посередине помещено изображение святого лика Господа Нашего, или Вероники». Таким образом, драгоценный византийский декор и изображение в ларце сохранились, но святого полотна в нем уже не было.

Вернемся во времена Людовика Святого. В литургических гимнах второй половины XIII века (1250–1260), прославляющих перенос Sanctae Reliquae из Константинополя, полотно упоминалось как mappa или mappula, или, по своему реликварию, tabel или tabula. Чуть менее века спустя в первой известной описи сокровищницы Святой капеллы, проведенной между 1328 и 1335 годами, этот реликварий был описан как «ung escrin de fust peint où il y a un grant sainctuaire sans escript» (отец Дюбарль переводит так: «деревянный ларец, в котором находится большая реликвия без этикетки»)[171]. Таким образом, Плащаница еще была на месте. Получается, что исчезла она между 1335 и 1534 годами. И тут на сцену выходит рыцарь Жоффруа де Шарни, владелец Лире, где впервые во Франции была выставлена Плащаница.

Жоффруа де Шарни

В меморандуме, озаглавленном Pour Scavoir la Vérité (здесь: «Для сообщения истины») и приблизительно датирующимся 1526 годом, который составил, вероятно, Иоанн Гюар Старший, настоятель коллегиальной церкви этой маленькой деревни в Шампани, уточняется, что Филипп VI (1293–1350) подарил славную реликвию Жоффруа де Шарни после того, как последний попытался отбить город Кале у англичан[172]. В этом документе, вывешенном у дверей коллегиальной церкви, выражался протест против необоснованного отъема реликвии внучкой Жоффруа де Шарни, Маргаритой, а затем ее «коварной и тайной» перевозки в Савойю, что лишило богоугодное учреждение основного источника пожертвований. Особенно он интересен тем, что его составитель не знал о происхождении Большой раки, которой распоряжались исключительно короли. Таким образом, меморандум представляет собой ценный независимый и локальный источник, не связанный с историей Святой капеллы. Однако же кому, как не каноникам, было знать о высоком происхождении находящейся под их охраной Плащаницы?

Прежде всего, давайте познакомимся с Жоффруа де Шарни поближе. Родился он в начале XIV века и был младшим сыном Жана де Шарни и Маргариты де Жуанвиль, дочери известного жизнеописателя Людовика Святого. От отца Жоффруа унаследовал сеньорию Савуази, в Бургундии, а от матери – Лире. В конце жизни он получил во владения еще и Монфор. От первого брака, с Жанной де Туси, у него родились две дочери, а вторая супруга, Жанна де Вержи, родила ему сына, которого также назвали Жоффруа.

В 1337 году, незадолго до объявления Англией войны Франции, Жоффруа де Шарни служил под началом коннетабля Франции Рауля I де Бриенна, графа д’Э и де Гин. Документы этого года подтверждают его присутствие во Фландрии и Пикардии. В 1341 и 1342 годах он сражался в Бретани. Его личной резиденцией в то время был укрепленный замок Пьер-Пертюи, возвышающийся над долиной реки Кюр, что в Аваллонне, – приданое его первой жены. 30 сентября 1342 года в битве под Морле, в которой он принимал участие, англичане, занявшие оборонительную позицию за рвом, заманили французов в западню. Потери со стороны Франции составили 50 рыцарей; простых солдат пало больше. Жоффруа де Шарни, командовавший первым отрядом, попал в плен.

По прибытии в Англию рыцаря поместили под стражу в одну из башен замка Гудрич в Херефордшире[173], принадлежавшего захватившему его лорду Ричарду, второму барону Талботу. Несколько месяцев спустя его освободили за обещание выкупа, который был выплачен позже.

Еще через четыре месяца мы находим нашего рыцаря в окрестностях Ванна, командующим, опять же вместе с коннетаблем де Бриенном, одним из отрядов королевского войска. В июле 1344 года верховный понтифик Климент VI даровал ему привилегию владения переносным алтарем, следствием чего, несомненно, было его недолгое участие в первой папской экспедиции в Смирну, во время которой, в октябре того же года, цитадель этого крупного порта на Эгейском море пала.

В начале августа 1346 года, вернувшись во Францию, он участвовал в осаде Эгийона в Гаскони, который в итоге был освобожден от английского господства, под началом Иоанна, герцога Нормандского (будущего Иоанна II Доброго). В этой операции он командовал отрядом тяжелой конницы. Затем отличился, защищая укрепления Бетюна от атак союзных англичанам фламандцев, а между тем 26 августа цвет французского рыцарства был разгромлен при Креси армией Эдуарда III.

Благодаря столь многочисленным подвигам Жоффруа, «бургундский рыцарь, доблестный и сведущий в ратном деле, и неоднократно зарекомендовавший себя», снискал выдающуюся честь: 18 марта 1347 года, после отставки старого маршала Миля де Нуайе, он стал орифламмоносцем Франции.

В июле того же года он предпринял несколько попыток освободить осажденный англичанами Кале. Увы, 4 августа город капитулировал. И все же Филипп VI был настолько доволен его службой, что в январе 1348 года принял его в Совет и пожаловал дом в Париже, на улице Пти-Мариво (сегодня улица Паве в Марэ).

В канун нового, 1349 года Жоффруа совершил последнюю попытку вернуть Кале, снова окончившуюся неудачей. Попав в западню, он был пленен и брошен в лондонский Тауэр. В феврале 1350 года его отпустили под обещание выкупа в размере 12 000 золотых экю. Эта сумма была выплачена семнадцать месяцев спустя Иоанном II Добрым, сыном и преемником к тому времени умершего Филиппа VI де Валуа[174].

При новом правителе рыцарь сохранил полное его доверие: государь оставил его в Совете и назначил «наместником или генерал-капитаном в Пикардии и на нормандских границах». И только в 1353 году, во время мирных переговоров между англичанами, французами и бретонцами, Жоффруа начал свой проект: сооружение церкви в Лире.

Частично реабилитированный меморандум

Вернемся к меморандуму настоятеля коллегиальной церкви. Что в нем говорится? В 1348 году «мессир Жоффруа, рыцарь, граф де Шарни и сеньор места сего, Лире, потомок бывших герцогов Бургундских и сенешалей Шампани, барон де Жуанвиль, губернатор и генерал-лейтенант короля Франции Филиппа, известного в землях Пикардии как де Валуа», был взят англичанами в плен при осаде Кале и чудесным образом спасся из узилища после усердных молитв Богородице. Ангел, ниспосланный ею в облике «юноши, назвавшегося слугой привратника и сеньора», отворил ему дверь и позволил вернуться во французский лагерь, будучи «вооруженным и одетым на английский лад». Безумно обрадовавшись освобождению своего лучшего рыцаря, Филипп VI немедленно пригласил его в Амьен, где тот был принят с почетом. Де Шарни изъявил желание построить церковь во имя Богородицы в благодарность за счастливое избавление, и монарх одобрил «его великое благочестие и добрую волю и, чтобы упомянутая церковь в Лире была более почитаемой, даровал ему святую Плащаницу Господа нашего, Спасителя и Искупителя, Иисуса Христа вместе с большим фрагментом Истинного Креста и другими реликвиями и ковчегами, чтобы тот разместил их в церкви, которую надеялся и предлагал построить и посвятить славной Деве Марии. А для участия в молитвах сей церкви были дарованы ему отставка и позволение выделить ей до 260 турских ливров».

В стремлении придать своему рассказу достоверность настоятель перечисляет свои источники: «древние летописи Франции», включая хроники Фруассара, «акты и другие документы, находящиеся в этой церкви», а также предания, происходящие от «знатных людей», которые «изначально основали» коллегиальную церковь. Следует также отметить, что в тексте повторяются, иногда дословно, формулировки из других документов, совершенно точно имевшихся в архивах церкви, например из королевской грамоты 1349 года, восхваляющей «великое благочестие и добрую волю» сеньора Лире.

Во всей этой истории легко обнаружить несколько неточностей: неверную дату (катастрофическая капитуляция Кале произошла не в 1348 году, а годом ранее, и закончилась знаменитым шествием шестерых кающихся горожан во главе с Эсташем де Сен-Пьером, босых, с веревками на шее), путаницу между двумя пленениями Жоффруа де Шарни (первое в 1342–1343 годах, а второе – в 1350 году), явно вымышленные детали (чудесное вмешательство Богородицы и романтический побег господина де Шарни из узилища Кале). Йен Уилсон также удачно подметил, что титулование бывшего сеньора Лире, было слишком лестным – в частности, титула графа тот никогда не имел[175].

Однако означает ли это, что нам, как американскому историку Дороти Криспино, следует заключить, что меморандум из Лире представляет собой плод необузданного воображения, едва ли содержащий «хоть слово правды»[176]? Разумеется, нет. Напротив, в этом сочинении мы обнаруживаем относительно надежную основу, потерявшуюся за неточностями и путаницей. Но ведь описанные события произошли сто семьдесят семь лет назад…

Ссылаясь на исследование барона Жозефа дю Теля, опубликованное в 1902 году[177], отец Дюбарль уточнил данные о военной карьере и двух пленениях Жоффруа де Шарни, что в итоге вернуло меморандуму Pour Scavoir la Verité немалую долю достоверности.

Дата и место вручения Плащаницы

Точной даты вручения Плащаницы рыцарю в документе не было. Бельгийская исследовательница Хильда Лейнен предполагала, что это произошло в июне 1343 года[178]. Но она не приняла во внимание, что в то время мелкий феодал де Шарни еще не стал одной из главных фигур королевства. Марио Латендресс предложил другую дату: после Пасхи 1349 года в аббатстве Савиньи-ле-Тампль, во время поездки короля. Эта гипотеза правдоподобнее, но и ей не хватает обоснований[179].

Однако наш каноник дал одно уточнение, значение которого до настоящего времени никто не осознал: после взятия Кале англичанами Жоффруа был приглашен в Амьен, заверял он, и именно здесь он получил дар. Можно предположить, что автор мемуаров почерпнул эти сведения из какого-то документа или из проверенного рассказа. Зачем бы ему это придумывать? Остается проверить его слова. Если Филипп VI не бывал в Амьене после падения Кале, то меморандум теряет часть своей достоверности. Ну а если это правда, нам следует считать, что документ не лжет и о самом главном, в частности о том, что интересует нас больше всего: о передаче Плащаницы сеньору де Шарни.

Чтобы убедиться в этом, мы можем обратиться к хроникам, которые опубликовал в 1913 году Жюль Виар, ученый, выпускник Школы хартий. В них подробно, день за днем и практически без пропусков описываются перемещения Филиппа VI[180]. Если взять последние десять лет его правления – с 1341 по 1350 годы, – мы увидим, что он трижды ненадолго приезжал в Амьен, а на четвертый раз провел там около трех недель.

Действительно, он останавливался в городе в ночь с 22 на 23 августа 1346 года, когда намеревался во главе своего войска дать отпор «эскападе Эдуарда III», который, присвоив себе титул короля Франции, 12 июля высадился в Сен-Вааст-ла-Уг; второй визит Филиппа в Амьен состоялся 2–7 сентября: он собирал остатки своих войск, разбитых в битве при Креси 26 августа, обернувшейся для французов катастрофой. В 1347 году он останавливался здесь еще на две ночи, с 5 на 7 мая, готовясь присоединиться к войскам, сосредоточивавшимся в Аррасе. И наконец, длительное пребывание имело место именно после потери Кале, с 6 по 25 сентября, а возможно, даже до конца месяца. Больше в Амьен государь не возвращался. Такое совпадение просто не может быть случайным.

Обратимся к историческому контексту. 1 августа Филипп находился в лагере перед Кале («В наших шатрах на болотах Кале», – читаем мы в его письме, датированном этим днем). На следующий день, обнаружив, что армия осаждающих заняла неприступные позиции, он смирился с перспективой отступления. По прошествии одиннадцати месяцев осады несчастные горожане, изможденные и оголодавшие, были вынуждены капитулировать, «отчаявшись получить помощь и не имея продовольствия»[181]. Эта неудача стала для монарха сильным потрясением. Одолев путь из Эдена в Аррас, он отправился передохнуть в аббатстве Монсель, к северу от Алаттского леса, а затем, когда к нему наконец вернулся боевой дух, решил провести в Амьене побольше времени, остановившись, вероятно, в епископском дворце рядом с собором, потому что в городе тогда не было ни цитадели, ни укрепленного замка. Именно в эти дни он призвал к себе своих главных военачальников, маршалов Монморанси, Ворена, Несле, Боже и, разумеется, своего орифламмоносца Жоффруа де Шарни. Филипп планировал как можно быстрее восстановить войска, опасаясь наступления Эдуарда III. С момента вызова от короля до прибытия рыцаря мы можем отсчитать несколько дней, то есть их встреча состоялась в районе 10 сентября, а передача Плащаницы – еще на четыре-пять дней позже, самое большее: время на то, чтобы гонец с незапечатанным указом или закрытым письмом добрался до капеллана, хранителя реликвий и ключаря Жана де Мёлана, епископа Мо, и вернулся назад[182].

Опись коллегиальной церкви Лире 1518 года, а также меморандум настоятеля 1526 года позволяют установить, что Филипп VI вручил Жоффруа по меньшей мере три реликвии Святой капеллы: Плащаницу, небольшой фрагмент Креста Господня и волос Богородицы[183]. «Кажется весьма вероятным, – пишет отец М. Дюбарль, – что эти три реликвии взаимосвязаны и были подарены одной и той же королевской особой, будучи взяты из одной сокровищницы»[184].

Между тем для Жоффруа этот период ознаменовался головокружительным карьерным взлетом. В Страстное воскресенье, 18 марта 1347 года, в королевской базилике состоялась трогательная церемония: рыцарю была вручена красная орифламма из Сен-Дени, что уравняло его по положению в обществе с самим маршалом Франции. 6 июня он стал членом королевского Тайного совета, то есть теперь имел право подписывать королевские акты. Монарх был весьма доволен его миссиями в области правосудия и дипломатии. Не так давно Жоффруа принял участие в тайных переговорах с англичанами, направленными на организацию справедливого столкновения войск двух стран в надежде на снятие изнурительной осады Кале, но, к несчастью, в конце июля Эдуард III отверг это предложение.

В контексте этих событий нет ничего удивительного, что король пожелал вознаградить своего доблестного слугу, образец французского рыцарства, и помочь его заветной мечте – строительству церкви – наконец исполниться, незаметно передав ему несколько реликвий. Что касается другой любопытной детали, «отставки», дарованной Жоффруа, по словам настоятеля Лире, то речь идет о демобилизации офицеров после перемирия, заключенного с Эдуардом III 28 сентября через посредничество кардиналов Аннибала де Чеккано и Стефана Обера, посланцев папы Климента VI. Реванш был отложен. Таким образом, данные меморандума полностью соответствуют тому, что нам известно об этом периоде.

Короли Франции нередко выносили реликвии или фрагменты реликвий из Святой капеллы, это было довольно распространенной практикой и не всегда фиксировалось в отчетах или реестрах. Только они одни да еще ключарь сокровищницы имели свободный доступ к Большой раке. Мы знаем, что Людовик Святой очень часто раздаривал таким образом шипы тернового венца. Согласно исследованию Клодин Бийо, опубликованному в 1991 году, с 1239 года (Людовик IX) по 1406 год (Карл VI) не менее 39 образцов реликвий были пожертвованы монастырям и церквям либо подарены разным выдающимся деятелям[185].

Но почему столь драгоценный дар?

Весьма вероятный сценарий, согласно которому святая Плащаница некоторое время хранилась в Святой капелле, гипотеза немецкого историка Вернера Булста, предложенная в 1987 году, с которой в 1990 году согласилась Хильда Лейнен, в 1998 году – о. Дюбарль, и, наконец, в 2017 году Марио Латендресс[186], вызвал один вопрос. Как мог Филипп VI передать своему подданному, пусть даже одному из достойнейших рыцарей королевства и одному из самых доблестных его соратников, нечто столь бесценное, как святая Плащаница?

Ответ прост. Во времена франкских императоров в Константинополе никто уже не помнил о существовании этой удивительной реликвии, чья ценность была даже выше, чем у тернового венца, поскольку на ней запечатлелись лик и истерзанное тело Спасителя, таинственным образом исчезнувшего из пелен. Она была забыта, как и Мандилион, привезенный из Эдессы в 944 году и пользовавшийся такой славой в эпоху Комнинов. Полузабытый, он продолжал храниться в сокровищнице Фаросской церкви вместе с ассоциировавшейся с ним Плащаницей.

Обе реликвии прибыли во Францию только во вторую очередь, в августе-сентябре 1241 года, вместе с частью Истинного Креста и множеством менее известных святынь. Они даже не фигурируют ни в одном из списков священных предметов, переданных в те дни[187]. Святой Людовик и его преемники придавали «святому полотну» и Мандилиону так мало значения, что они, единственные из реликвий Константинополя, не считая камень помазания, хранились в первоначальном, общем ларце вплоть до его уничтожения в 1793 году.

В Святой капелле их по-прежнему окружало молчание. Этот византийский ларец с двойной крышкой, запертый на ключ, вероятно, открывали нечасто. Большое полотно, несомненно, почти не разворачивали, даже во время переписей. Никто не заметил ни размытых очертаний тела, ни пятен крови. Мы уже упоминали, что Людовик Святой подарил Толедскому собору небольшой фрагмент «части плащаницы, в которую тело Его было завернуто в гробнице», фигурировавшей в списке 1247 года под номером 16. Он, несомненно, считал ее истинной. Зачем бы ему задумываться о «святом Полотне» под номером 8, хранившемся в ларце без каких-либо пояснений?

Позднее Филипп VI счел, что истинная плащаница Христова находится в аббатстве Кадуэн, в Перигоре. И действительно, в приказе от января 1336 года он приветствовал «святейшую плащаницу, в которую был завернут во гробех вечный Царь, готовый в образе раба облечься в нашу смертную плоть, дабы попрать нашу смерть». А другим приказом, от 10 мая 1337 года, он предоставил монахам этого аббатства освобождение от подати «благодаря почтению и поклонению перед святой Плащаницей Господа нашего, которая покоится в церкви аббатства Кадуэн».

В Европе эта реликвия была весьма знаменита. Буллой от 4 октября 1344 года – всего за три года до передачи безымянного полотна рыцарю Жоффруа де Шарни! – папа Климент VI предоставил годовую индульгенцию тем, кто явится в Кадуэн в период между Страстным воскресеньем и первым воскресеньем после Пасхи поклониться «драгоценной плащанице, в которую Иосиф из Аримафеи, движимый благочестивым рвением, окутал бездыханное тело нашего Искупителя, снятое с креста, чтобы положить его в новую гробницу, высеченную им в скале». Ему приписывали десятки чудес. Конец истории нам известен[188].

Во времена Филиппа VI существовала еще одна плащаница, почитаемая на Западе – плащаница из аббатства Святого Корнелия, что в Компьени, подарок иерусалимского патриарха Карлу Великому в 799 году. Хранившаяся изначально в Экс-ла-Шапель, она была перенесена в это крупное аббатство, построенное в 876 году, при Карле Лысом. Она осталась там на много веков и хранилась в золотой раке, отделанной драгоценными камнями. В 1194 году папа Целестин III даровал двадцатидневное отпущение грехов паломникам, приходившим в аббатство на середину Великого поста. В 1233 году Григорий IX продлил этот срок до сорока дней. С тех пор в Компьень стекались огромные толпы. На этой реликвии не было никакого изображения[189]. Некоторые исследователи утверждают, что это всего-навсего pignus (сувенир), какие во множестве изготавливали в эпоху высокого Средневековья.

Так к чему государю Франции было задаваться вопросами о происхождении этого безвестного и безымянного полотна, запертого в старинном ларце? Вручая его Жоффруа вместе с небольшим кусочком креста и волосом Богородицы, король Филипп не думал, что отдает драгоценное сокровище. Очевидно, он заблуждался.

Отметим наконец, что более поздние слова сына Жоффруа де Шарни, Жоффруа II, утверждавшего, что Плащаница была подарена его отцу, а не получена хищением или хитростью – liberater sibi oblatam (подаренная ему из щедрости), – гораздо лучше подходят королевскому дару, нежели подарку частного лица.

Несмотря на неясные воспоминания, путаницу в датах и ошибку относительно пленения де Шарни, каноник, написавший меморандум Pour Scavoir la Verité, ничего не выдумал. Упоминание Амьена как места вручения Плащаницы – ключевая деталь, недостающий кусочек пазла, надежная опорная точка, которая позволяет нам отделить правду от вымысла. Да, именно здесь примерно в середине сентября 1347 года, после того как второго числа предыдущего месяца огромное войско Филиппа VI, стоявшее перед Кале, сложило шатры, монарх передал Плащаницу и другие реликвии из Большой раки Святой капеллы рыцарю Жоффруа де Шарни для его коллегиальной церкви.

Глава VI

Плащаница семейства де Шарни

Проект коллегиальной церкви

Если продолжать верить меморандуму Pour Scavoir la Verité, именно после освобождения из плена Жоффруа де Шарни, убежденный, что он был спасен особой милостью Девы Марии, дал обет возвести церковь в ее честь в деревеньке, которая ему принадлежала.

В этом объяснении нет ничего невозможного, когда мы имеем дело со столь набожным человеком, особенно во времена расцвета культа Пресвятой Богородицы. Однако похоже, что решающим моментом стала смерть первой жены Жоффруа Жанны де Туси 26 марта 1343 года. В прошении, адресованном Филиппу VI де Валуа, он обращался к королю за изволением основать «во спасение души его, жены его и предшественников их» часовню во владениях неподалеку от Труа, которую обслуживали бы пять капелланов.

В июне монарх прислал Жоффруа свой благосклонный ответ из крепости Шатонеф-сюр-Луар, предоставив ему необлагаемую налогами ренту в размере 140 турских ливров из доходов некой религиозной общины, оговорив, однако, что он сам и его семейство должны быть «участниками месс, молитв и благодеяний указанной часовни».

В то время еще не было и речи ни о размещении там реликвий, ни об организации народного поклонения (Плащаница еще не попала в руки Жоффруа) – лишь о том, чтобы «люди молились и служили заупокойные службы». Видимо, предполагалось, что это будет маленький частный приход, как у многих крупных феодалов той эпохи. Лире, деревенька, в которой насчитывалось меньше двухсот жителей и не было ни церкви, ни часовни, зависела от прихода Сен-Жан-де-Бонневаль в полутора километрах к северу, где раздатчиком бенефиций[190] был настоятель бенедиктинского аббатства Святого Петра в Монтье-ла-Селль[191].

Несколько лет проект Жоффруа существовал только на бумаге. Рыцарь продолжал воевать с англичанами. Как мы видели, примерно в середине сентября 1347 года Филипп VI передал ему в дар Плащаницу и еще две реликвии из сокровищницы Святой капеллы. Укрепленный дом Жоффруа в Лире, в местечке Ла-Мотт[192], в самом сердце небольшого феода под названием Омон, представлял собой скромное, довольно низкое деревянное здание, построенное на площадке длиной 50 м и шириной 40 м и окруженное рвом шириной 15 м, который наполнялся водой из реки Монь, притока Сены. Он не устоял бы в случае нападения регулярной армии! Несомненно, именно поэтому Жоффруа решил хранить эти реликвии в расположенном неподалеку аббатстве Монтье-ла-Селль, прилегающем к Труа и защищенном мощной зубчатой стеной с четырьмя большими башнями[193].

Затем королевский знаменосец позаботился о подобающих вместилищах. Для большого льняного полотна он заказал деревянную шкатулку с изображением своих гербов, поскольку реликварий не был частью подарка, он остался в Святой капелле с Мандилионом внутри. Часть Истинного Креста Жоффруа распорядился заключить в распятие. Для волоса Богородицы, который он считал изюминкой своей коллекции, потому что планировал посвятить церковь Благовещению, он заказал памятное ex-voto[194] с огромной символической нагрузкой: два ангела, держащие небольшой флакон, в который и помещалась крошечная, но столь значимая реликвия, башня замка Гудрич в Англии, бывшая его тюрьмой, поддерживаемая тремя контрфорсами, и всадник, несущий его герб. Это доказывает, что первое пленение Жоффруа все же было связано с его идеей построить коллегиальную церковь[195].

Масштабный проект начал обретать форму в 1349 году, вероятно, по причине, указанной Лораном Бузу в его книге «Клан ахейцев»: несмотря на мощные укрепления, аббатство Святого Петра в Монтье-ла-Селль годом ранее было разорено и частично сожжено грабителями. Там реликвии уже не были в безопасности. И вот 9 января этого года Жоффруа подписал со своим двоюродным братом Анри де Жуанвилем, графом Водемоном, сенешалем Шампани, соглашение о разделе, по которому часть средств от наследства, оставленного их теткой Аликс де Жуанвиль, дамой де Бофор, должно было пойти на сооружение церкви.

Вскоре после этого, 16 апреля, Жоффруа попросил авиньонского папу Климента VI предоставить стодневную индульгенцию паломникам, которые посетят церковь, – и понтифик немедленно одобрил прошение. Три дня спустя Филипп VI изменил пожизненную ренту Лире на бессрочную.

Паломники? Почему паломники? Можно предположить, что при изготовлении реликвариев или в связи с неприятностями в аббатстве Монтье-ла-Селль Жоффруа обнаружил, что «святое полотно», покрытое темными и красными пятнами, представляет собой не что иное, как саван – и что за саван! – подлинную Плащаницу Господа нашего Иисуса Христа с загадочным двойным отпечатком тела, с шокирующими следами Страстей, следами крови на запястьях, ступнях и боках. Мы можем представить себе, каково было его изумление! Но к восхищению наверняка примешивались растерянность и смущение. Ведь он оказался обладателем уникальной реликвии, историческая и духовная ценность которой была даже больше, чем у тернового венца, жемчужины Святой капеллы? Едва ли он мог вернуть ее королю – создалось бы впечатление, что тот ошибся в своем благодеянии. С другой стороны, разве можно сохранить столь драгоценное сокровище только для себя одного? И Жоффруа изменил свой проект. Из частной церкви со скромным капитулом, предназначенной для семейных богослужений, он сделал открытую для паломников коллегиальную церковь, не слишком это афишируя, поскольку происхождение святыни указать не мог. Эту осторожность демонстрирует ряд документов, связанных с основанием церкви.

Первые выставления реликвии

Прошло некоторое время, прежде чем новый план воплотился в жизнь. С 1349 по 1352 год у Жоффруа было много работы в качестве наместника Пикардии: он сопровождал Филиппа VI, а затем и его сына и преемника Иоанна II Доброго, который занял трон в августе 1350 года, в их путешествиях. Кроме того, в Шампани разразился серьезный кризис. Деревни пришли в запустение, что сопровождалось упадком ярмарок, не говоря уже об ужасающей эпидемии чумы, продолжавшейся полтора года и опустошившей этот регион; Шампань практически обезлюдела.

20 февраля 1353 года Эмери II Орлути, аббат Монтье-ла-Селль распоряжавшийся бенефициями в приходе Сен-Жан-де-Бонневаль, предоставил Жоффруа то, что можно назвать разрешением на строительство. Благодаря этой концессии рыцарь смог также создать кладбище, которое станет местом погребения его самого, его семьи, каноников и других служителей церкви.

Здание, «по велению времени» полностью построенное из дерева, было завершено 20 июня следующего года, когда в присутствии Иоанна Льежского, апостольского и императорского нотариуса, представлявшего сеньора этих мест, был подписан акт об учреждении церкви. Согласно ему, причт был увеличен. К коллегиальной церкви Пресвятой Девы Марии, посвященной Благовещению и построенной к востоку от замка, прикреплялись шесть каноников, получающих пребенду, старший клирик и два младших. Вероятно, освятил ее епископ Труа Иоанн Осуанский или же его преемник, рукоположенный в соборе Святого Петра в конце августа, Генрих II Пуатвинский, который до этого служил в епархии Гапа.

1 октября Иоанн II Добрый одобрил учреждение церкви и предоставил ей освобождение от налогов; затем в феврале 1354 года буллой папы Иннокентия VI сьеру де Шарни и его преемникам было даровано право назначать настоятеля при условии одобрения кандидатуры епископом Труа. 16 октября того же года окончательно сформированная коллегия каноников собралась для проведения своего первого капитула[196].

Если земельные владения и виноградники, бенефиции, привилегии и обязанности каноников описывались в учредительных документах подробно, о реликвиях, личной собственности Жоффруа де Шарни, ничего не говорилось. Никаких «технических характеристик», никаких ограничений или обязательств относительно них.

Однако, судя по всему, реликвии начали выставлять для поклонения паломников осенью 1354 года, и уже через несколько месяцев успех был ошеломляющий. Драгоценное полотно из Эдессы и Константинополя, хранившееся в хоре, где днем и ночью горела масляная лампада, выносили к верующим при свете факелов два каноника, облаченные в далматики[197]. Целые толпы приходили поклониться ему, путешествуя по дорогам, соединявшим некогда ярмарки Шампани. К выгоде Лире, паломничества в Кадуэн прекратились после того, как англо-гасконские войска заняли Перигор и аббатство было разорено (предполагаемую реликвию остались охранять только двое монахов).

В 1855 году в Сене, у парижского моста Менял, был найден свинцовый медальон-меро, из тех, что паломники обычно пришивали к капюшонам или подвешивали на посох[198]: на характерном саржевом переплетении – двойной отпечаток плащаницы из Лире со струйкой крови в области почек. Полотно держат два церковнослужителя, облаченные в ризы. Все это украшено гербом Жоффруа де Шарни («три серебряных щита на червленом фоне») слева и гербом его второй супруги Жанны де Вержи, внучки сенешаля Бургундии Жана де Вержи («на червленом фоне три золотых пятилистника с серебряной каймой»), справа. По мнению британского геральдиста Ноэля Каррер-Бриггса, такая композиция (а именно расположение щитов на расстоянии друг от друга) указывает на то, что сеньор Лире в то время был еще жив[199].

Первые сомнения

С этого момента Плащаница переживала серьезный кризис, что нашло отражение в письме-меморандуме третьего после Генриха II Пуатвинского епископа Труа, Петра II Арсийского, адресованном папе Клименту VII. Этот текст, дошедший до нас только в виде черновика без подписи, историки датируют ноябрем/декабрем 1389 года. Он содержит некоторые фактические ошибки, а также недоброжелательные высказывания в адрес каноников Лире. Однако в сопоставлении с папскими буллами он проливает свет на многие аспекты этого кризиса, хронологию которого мы можем определить относительно точно.

Собор Святого Петра в Труа, отстраивавшийся после пожара 1188 года, испытывал серьезные финансовые затруднения. После возведения свода трансепта и первого шпиля над средокрестием работы практически остановились. Кроме того, храм не предлагал верующим никаких реликвий для поклонения, за исключением нетленных мощей константинопольской девы, святой Елены Афирской, которые выносили с процессией 4 мая.

Епископ Генрих II Пуатвинский был известным греховодником – у него имелась сожительница и несколько детей от нее, – но энергичным прелатом, не просто церковником, но и военачальником, что в то время случалось. К слову, некоторое время спустя он с мечом в руке обратил в бегство англо-гасконских погромщиков капитана Роберта Ноллеса, которые подожгли его епископский замок в Экс-ан-Оте и хотели захватить его славный город Труа.

В 1355 году, по-видимому, весной, епископ узнал, что настоятель Лире Роберт Кайякский втайне выставлял для поклонения предполагаемую плащаницу Христову, получая с этого значительный доход. Взбешенный таким поведением, в котором он усмотрел не более чем результат «страсти к стяжательству», и сокрушаясь, что часть этой неожиданной манны просыпалась мимо него и в ущерб его собору, Генрих начал расследование против настоятеля и каноников Лире.

Он опросил богословов и «мудрецов», чтобы выяснить, возможно ли, чтобы образ, о котором не говорилось ни в одном евангельском тексте, проявился на истинной Плащанице Христовой, и чтобы эта Плащаница сохранилась до настоящего времени. И, судя по письму Петра Арсийского от 1389 года, Генрих Пуатвинский пришел к выводу, что плащаница – подделка, обычная картина.

Это утверждение не безобидно. Оно до сих пор служит историческим основанием для тех, кто отрицает подлинность Плащаницы, игнорируя все научные анализы, проведенные с 1898 года, за исключением, разумеется, радиоуглеродного датирования. Но дело в том, что нам ничего не известно об этой предполагаемой картине, которую никоим образом не следует отождествлять со святой Плащаницей. Быть может, каноники, чувствуя свою вину, поспешили заменить драгоценное нерукотворное полотно банальной репродукцией наподобие той, что Робер де Клари видел в Константинополе? Это одна из гипотез. Осмелился ли Генрих II Пуатвинский вызвать на допрос Жоффруа де Шарни, одного из самых видных сеньоров королевства? Если и так, он, очевидно, не смог бы раскрыть подробностей, не навредив памяти покойного короля и не спровоцировав скандала и споров. Как бы то ни было, летом 1355 года выставления реликвии были прекращены, и ее спрятали в надежное место. Предлог очевиден: вспыхнувшие беспорядки и наемники, разграблявшие Шампань.

Не исключено, что Жоффруа перенес три реликвии из Святой капеллы в замок Монфор, что в Лангрской епархии, совсем недавно доверенной ему королем Иоанном II как наставнику Филиппа Руврского, герцога Бургундского, которому на тот момент не было и десяти лет. Это место казалось более надежным: замок на скалистой возвышенности, 317 м над уровнем моря, с видом на долины рек Дандарж, Ронс и Луэр, представлял собой мощное оборонительное сооружение, достигавшее 30 м в высоту, включавшее семь башен, в числе которых три полувосьмиугольные, окруженное рвом и крепостной стеной[200].

Когда конфликт был исчерпан, все, что оставалось Генриху II Пуатвинскому, это подтвердить по просьбе Жоффруа основание коллегиальной церкви в Лире письмом от 28 мая 1356 года, «притом, – уточнялось в тексте с некоторым подозрением, – что мы были проинформированы законными документами».

Смерть Жоффруа де Шарни

Жоффруа снова занял свое место в Королевском совете. К несчастью, в июне 1356 года война с Англией возобновилась. 25 июня в Сен-Дени Иоанн II Добрый снова вручил своему любимому рыцарю славную орифламму с двумя зубцами, выкроенную из красного шелка – знамя Франции. Решающее сражение состоялось 19 сентября на землях приходов Нуайе-Мопертюи и Бовуар, к юго-востоку от Пуатье. Здесь и встретил свою смерть доблестный сеньор де Шарни, де Савуази и де Лире, с королевским знаменем в руке. «Самый смелый и доблестный из всех остальных, – рассказывает летописец Фруассар, – пал, отражая удар копья, предназначенный королю Иоанну II Доброму». Увы, самого короля, которого можно было узнать по гербу с геральдическими лилиями, все же ранили. Оказавшись в окружении врагов, он был вынужден протянуть свою правую перчатку Дени де Морбеку, французскому лорду, сражавшемуся на стороне Эдуарда III. Пленного короля отвезли сначала в Бордо, а затем в Лондон.

Современные историки задаются вопросом, не стало ли одной из причин этого катастрофического разгрома ужесточение рыцарских идеалов, которому немало способствовал Жоффруа де Шарни, написавший руководство под названием «Книга рыцарства» (Livre de chevalerie, или Livre Messire Geoffroi de Charny)[201], в котором он провозглашал следующие принципы: никогда не бежать от врага, сражаться до конца, во славу Божию принимать жертву, граничащую с мученичеством, не соглашаясь ни на малейшее тактическое отступление. С энтузиазмом придерживаясь этих, безусловно, похвальных ценностей, идущих вразрез с тонким искусством ведения войны, в январе 1352 года Иоанн II Добрый учредил в Сент-Уэне орден Звезды, члены которого должны были поклясться никогда не поворачиваться спиной к противнику и не отступать более чем на четыре шага. Жоффруа, конечно, примкнул к нему в числе первых.

Однако после поражения при Пуатье, где так глупо были потеряны сливки французского дворянства, королевство оказалось в катастрофическом положении. Разобщенная армия уже не могла сражаться. Солдаты, предоставленные самим себе, разоряли деревни. Вернувшись в Париж, дофин Карл (будущий Карл V), которому было тогда всего восемнадцать лет, задался целью собрать три миллиона крон – чудовищный выкуп, которого требовали победители. Невыполнимая задача в бедствующей стране.

Гибель Жоффруа стала ужасным испытанием для его второй жены, Жанны де Вержи, у которой остался маленький сын, Жоффруа-младший[202]. Она даже не увидела тело мужа; его похоронили во францисканском монастыре близ Пуатье. В отношении финансов ее положение вряд ли было лучшим, чем у каноников коллегиальной церкви, которым пришлось забыть о ежегодной ренте, обещанной плененным королем. 5 июня 1357 года, чтобы возобновить приток паломников, двенадцать епископов папского двора в Авиньоне подписали длинное послание, сулившее индульгенции всем, кто явится в Лире на ежегодную торжественную мессу 19 сентября, проводившуюся за упокой «душ благочестивой памяти усопшего монсеньора Жоффруа де Шарни и усопшей госпожи Жанны де Туси, его супруги».

Однако через несколько месяцев положение семьи улучшилось. В 1358 году юный Жоффруа II получил под опекой матери владения, конфискованные у казненного за измену Жоссерана де Макона, казначея наваррского короля; эти земли были обещаны его отцу еще после осады замка Бретей в июле 1356 года. В июне 1361 года Жанна де Вержи, незадолго до того получившая в наследство земли и замок Бомон-сюр-Венжан, вышла замуж повторно – за богатого и влиятельного представителя младшей ветви графов Женевы, Эмона IV, лорда Антона и Варе.

В декабре 1370 года вновь овдовевшая Жанна и Жоффруа II, дамуазо[203], присутствовали при торжественном перенесении останков Жоффруа I в церковь парижского монастыря целестинцев, который в то время был местом упокоения членов королевского рода. Вероятно, мать и сын теперь снова жили в замке Лире.

Вскоре Жоффруа II пошел по стопам своего доблестного отца, поступив на службу к Жану де Мелену, графу де Танкарвиль, королевскому наместнику Шампани, а затем к графу Даммартену. Карл V, сменивший на троне Иоанна II Доброго, поручил ему несколько дипломатических миссий и назначил бальи, то есть судьей и королевским комиссаром (на севере эта административно-территориальная единица называлась бальяжем, а на юге – сенешальством) Ко, а затем Манта. По любопытному совпадению в 1386 году Жоффруа женился на Маргарите де Пуатье, племяннице епископа Генриха II Пуатвинского, который некогда запретил поклонение Плащанице на вверенных ему землях.

Новые выставления реликвии и новые споры

Три года спустя, в 1389 году, по согласованию с канониками Лире Жоффруа II решил возобновить выставления Плащаницы. Процедура, к которой он прибег, свидетельствует о его влиянии: вместо того чтобы обратиться к Петру II Арсийскому, ставшему епископом Труа в 1378 году, он адресовал прошение непосредственно нунцию Пьеру де Тюри, епископу Майзе, который носил титул кардинала Сент-Сюзанны и папского легата в провинции Сан (от которой зависел Труа). Ее содержание нам известно из предварительного текста буллы, направленной из Авиньона Климентом VII:

«Ты объяснил недавно… что некогда твой отец, движимый религиозным рвением, с почтением поместил в церкви Пресвятой Богоматери Лире некую фигуру или изображение Плащаницы Господа нашего Иисуса Христа, щедрый подарок, им полученный; и что Бог допустил, чтобы эти земли были потрясены войнами и смертельными болезнями; а также по поручению главы епархии и по некоторым иным причинам фигуру или изображение перенесли из церкви Пресвятой Богоматери в другое, более безопасное место, где оно оставалось поныне подобающим образом спрятанным и охраняемым. И что ты, ради украшения указанной церкви, ради рвения верующих и усиления благочестия, пожелал, чтобы указанную фигуру или изображение вновь перенесли в указанную церковь…»

Этот важный документ подтверждает, что именно Жоффруа I де Шарни, а не его вдова Жанна де Вержи, как полагали некоторые, поместил Плащаницу в церковь Лире для поклонения верующих. Очевидно, Жоффруа II высказывался осторожно в отношении подлинности реликвии. Возможно, причиной тому сумятица, вызванная первым расследованием Генриха II Пуатвинского? Как бы то ни было, он воздерживался от официальных утверждений. Следует также отметить, что Плащаница охарактеризована в этом документе как «щедрый дар», что подтверждает, что Филипп VI действительно передал ее своему рыцарю в качестве награды за доблесть.

Не потрудившись наводить справки у главы епархии, кардинал де Тюри ответил на прошение Жоффруа II индультом. Вскоре его подкрепило согласие Карла VI. И наконец 4 июля 1389 года Климент VII, в свою очередь, ратифицировал индульт. Плащаница, перенесенная из тайного хранилища – как мы уже говорили ранее, возможно, она находилась в замке Монфор, принадлежавшем Жоффруа II, – вернулась на свое место в Лире, где ее снова стали выставлять для поклонения верующих.

Разумеется, епископ Труа Петр II Арсийский, бывший адвокат, человек вспыльчивый и хитроумный, был разъярен тем, что все решилось в обход его. Посреди собрания священнослужителей своей епархии он запретил всем церковникам высказываться хорошо или дурно о Плащанице или ее изображении. Затем он приказал настоятелю Лире Николю Мартену никому не показывать эту фигуру или изображение под угрозой отлучения от Церкви. Тот немедленно обратился к Святому престолу через Авиньонский суд. Буллой от 28 июля Климент VII подтвердил индульт своего легата, разрешающий выставления в Лире «фигуры или изображения Плащаницы Господней», и запретил епископу Арсийскому высказываться на эту тему, наложив на него «вечное молчание» (perpetuum silentium).

Петр II Арсийский наносит ответный удар

Ну так что же! Тогда Петр II Арсийский обратился к гражданской власти, то есть к Королевскому совету, и на сей раз выиграл дело. Действительно, в письме от 4 августа 1389 года Карл VI просил бальи Труа Жана де Вандересса конфисковать спорное полотно:

«Епископ Труа подтвердил перед нашим Советом, что в коллегиальной церкви Пресвятой Богоматери в Лире хранилось, в память о святом сударе, в который было заключено драгоценнейшее тело Господа нашего Иисуса Христа Спасителя после Его святых Страстей, некое полотно, сотканное вручную и расписанное, на котором изображена его фигура или портрет. И, невзирая на угрозу идолопоклонничества для верующих, рыцарь Жоффруа де Шарни сам выставлял или организовывал выставление этого полотна во время пышной церемонии, как если бы то был подлинный sudarium Christi, и продолжает это делать, хотя мы пытались прекратить сию практику. Посему мы приказываем вам, бальи, изъять это полотно и доставить его мне, чтобы его можно было поместить в другую церковь Труа под честную охрану»[204].

Между Карлом VI и храбрым рыцарем Шарни не было никакой вражды. За этим чисто административным решением стояло окружение двадцатилетнего государя, который, освободившись от опеки дядьев, поручил управление страной бывшим советникам своего отца.

В соответствии с полученным приказом 15 августа Жан де Вандересс, бальи Труа, явился в коллегиальную церковь Лире в великий праздник Успения, в сопровождении прокурора и вооруженного отряда. Он был убежден, что ему без труда удастся конфисковать полотно. Встретивший его настоятель Николь Мартен возразил, что Плащаница «хранится в сокровищнице, где держат драгоценные одеяния, реликвии и книги, и закрыта на несколько замков». У него самого всего один ключ. Когда прокурор собрался взломать дверь в сокровищницу, настоятель признался, что полотна там нет.

«Мы наложили печать на дверь сокровищницы, – рассказывает в своем отчете бальи, – оставили охрану и пошли обедать. Тем же вечером настоятель-декан еще раз сказал нам, что ткани там нет, и попросил снять печать. Затем он сказал, что другой ключ находится у людей сеньора Лире. Мы сказали ему, что будем держать сокровищницу опечатанной, пока другой ключ не будет привезен. Настоятель ответил, что не знает, когда придет хранитель господских ключей. Мы же ответили, что подождем до завтрашнего дня; но, когда настоятель со всеми своими канониками составил официальное обращение, мы прекратили преследования»[205].

Момент и правда был выбран неудачно. Жоффруа II находился в Париже, на пышной церемонии прибытия Изабеллы Баварской, супруги Карла VI, за которой должна была последовать не менее пышная коронация в соборе Парижской Богоматери, запланированная на 23 августа.

Несмотря на обращение в парламент, Карл VI или, точнее, его советники 5 сентября направили королевского сержанта к бальи Вандерессу и настоятелю Николю Мартену, чтобы сообщить им, что Плащаница «устно передана в руки короля, государя нашего», а это означало, что реликвия должна оставаться под замком и ее запрещено демонстрировать публике[206].

Между тем упрямый Петр II Арсийский возобновил нападки в сторону Авиньона. В конце ноября или начале декабря он направил Клименту VII свое знаменитое письмо-меморандум. В этом резком, жестком и прямом нападении повторялись события со времен первого расследования, проведенного его предшественником Генрихом Пуатвинским:

«Настоятель Лире, поддавшись лжи и охваченный страстью стяжательства… заполучил для своей церкви некое искусно расписанное полотно, на котором с помощью ловкого мошенничества было запечатлено двойное изображение мужчины, со спины и спереди; настоятель заявлял и лживо утверждал, что сие есть истинная плащаница, в которую был завернут во гробех Спаситель наш Иисус Христос и на которой запечатлелся облик Спасителя со всеми ранами, что остались на Его теле.

Рассказ об этом разошелся не только по королевству Франции, но, можно сказать, по всему миру, так что люди съезжались со всех концов света, чтобы взглянуть на нее. Кроме того, чтобы привлечь толпы и вытягивать из них деньги, говорилось, будто имели место предполагаемые чудеса, людям заплатили, чтобы они выдавали себя за исцеленных при выставлении плащаницы, которую все считают плащаницей Господа нашего. Доброй памяти монсеньор Генрих Пуатвинский, бывший в то время епископом Труа, узнав об этих фактах… с рвением взялся за дело, чтобы выяснить истину…»

В 1389 году, когда выставления реликвии были возобновлены, каноники действовали осторожно, но, продолжает текст Петра Арсийского, «хотя и не заявляется публично, что полотно представляет собой истинную плащаницу Христа, это тем не менее утверждается и повторяется со всех сторон в частном порядке, и потому многие этому верят». Однажды во время какого-то празднества Жоффруа сам продемонстрировал Плащаницу собравшимся, держа ее в руках.

Чтобы убедить всех в поддельной природе этого предмета, Петр II Арсийский утверждал, что святая Плащаница не более чем «фигура или изображение» и что она «написана» (depictus) «художником» (artifex), чьего признания якобы добился его предшественник Генрих Пуатвинский.

Уточним, что, за исключением этого изложения событий, нет никаких свидетельств, согласно которым каноники Лире подстраивали бы чудесные исцеления. Но, учитывая обычаи эпохи, такую вероятность исключать нельзя. Наплыв паломников в малоизвестную деревню в Шампани и религиозный пыл при первых демонстрациях реликвии могут быть объяснены не только страстным желанием увидеть истинное Тело и истинную кровь Иисуса Христа, но и, возможно, подобного рода обманом с целью увеличения доходов.

Как бы то ни было, у епископа Петра II Арсийского было мало доказательств в поддержку своего обвинения. Он излагал факты, опираясь, кажется, только на слухи – в епархиальных архивах того времени либо ничего не говорилось о расследовании, проведенном его предшественником Генрихом Пуатвинским, умершим в 1370 году, либо же сведения были крайне скудны. Сам Петр не утверждал, что нашел свидетелей, даже среди пожилых людей, и не называл имени предполагаемого фальсификатора.

Климент VII закрывает дело

Дошло ли письмо Петра II Арсийского, от которого до наших дней сохранился только черновик, до Климента VII? Никакой уверенности в этом у нас нет. Однако 6 января 1390 года папа разом выпустил три буллы, дополнявшие и исправлявшие буллу от 28 июля 1389 года. Первая запрещала Петру II Арсийскому противодействовать, в том числе обращаясь к королевской власти, публичным выставлениям Плащаницы, пока соблюдаются установленные правила[207]. Во второй перечислялись эти правила, которые подавались как компромисс:

«Посему мы… хотим… постановляем и приказываем… чтобы всякий раз, когда указанная фигура или изображение будет показываться людям, вышеупомянутый настоятель и капитул, а также иные лица, которые будут организовывать выставление указанной фигуры или изображения, и те, кто будут при этом присутствовать, воздерживались от торжественных церемоний, которые обычно совершаются при выставлении реликвии, и чтобы они не зажигали по этому случаю никакие факелы, свечи или канделябры, а также иные светильники; и чтобы тот, кто будет демонстрировать указанную фигуру, в период наибольшего стечения народа или же, по крайней мере, всякий раз, когда будет читаться проповедь, публично объявлял, говоря громким и внятным голосом, во избежание всякого мошенничества, что указанная фигура или изображение демонстрируется не как истинная плащаница Господа нашего, а как фигура или изображение упомянутой плащаницы, которая, как говорят, была плащаницей Господа нашего»[208].

Третья булла была адресована официалам Лангра, Отена и Шалона, то есть церковным судьям, делегированным епископом для разрешения споров, чтобы обеспечить соблюдение введенных в Лире правил выставления реликвий в упомянутых епархиях.

Вторая булла представляла собой официальный документ. Отметим, однако, что перед окончательной регистрацией 28 мая 1390 года ее текст претерпел некоторые изменения: запрет духовенству Лире носить литургические облачения и утверждение, согласно которому «фигура или изображение не есть подлинная плащаница Христова, но рисунок или картина», были удалены. Возможно, объяснение новой, более мягкой версии буллы кроется в родственных узах, связывавших папу Климента (Роберта Женевского) и Эмона Женевского, отчима Жоффруа II де Шарни, умершего в 1370 году.

И наконец 1 июня последняя булла положила конец спорам, предоставив индульгенции паломникам, приходившим в коллегиальную церковь, чтобы поклониться плащанице.

Разрешив конфликт подобным образом и запретив чрезмерно пышные церемонии, понтифик проявил умеренность. И все же, чтобы успокоить гнев Петра II Арсийского и избежать идолопоклонничества, он низвел драгоценное полотно из статуса реликвии до статуса простой иконы. В результате одним из непредвиденных последствий этого кризиса было придание Плащанице, взятой втайне Филиппом VI де Валуа из сокровищницы Святой капеллы, законного статуса и признание ее владельцем Жоффруа II де Шарни.

Внучка Жоффруа

В 1396 году доблестный рыцарь, достойный своего отца, отправился с подкреплением к войскам Сигизмунда Люксембургского, короля Венгрии, которых беспрестанно атаковали янычары султана Баязета I, прозванного Молниеносным. Вместе с отрядом французских рыцарей из войска Иоанна Бургундского, графа Невера, он принял участие в кровопролитном Никопольском сражении на правом берегу Дуная[209], в котором крестоносцы были разбиты наголову. Три тысячи человек, имевших несчастье не быть в состоянии уплатить выкуп, казнили на месте. В мае 1398 года, через несколько месяцев после возвращения во Францию, Жоффруа умер и был похоронен в цистерцианском аббатстве Фруамон, неподалеку от Бове, где до бомбардировок «Дороги Дам» в 1917 году можно было увидеть его надгробие с внушительным ростовым портретом в доспехах[210].

В 1400 году его юная дочь Маргарита, унаследовавшая Лире, Монфор, Шарни и Савуази, вышла замуж за Жана де Бофремона, сына камергера герцога Бургундского, который пятнадцать лет спустя был убит в битве при Азенкуре, закончившейся столь же печально, как сражения при Креси и Пуатье. На следующий год она снова вышла замуж – за одного из своих дальних родственников, Умберта де Виллерсекселя, графа ла Роша, сеньора Сент-Ипполита и Меша.

Франция оказалась в катастрофическом положении. После сокрушительной победы над безрассудным французским рыцарством Генрих V, король Англии, вторгся в Нормандию; конфликт между арманьяками и бургиньонами продолжал обостряться; король Карл VI окончательно повредился в рассудке после смерти первого дофина Людовика и его брата. 29 мая 1418 года Париж оказался во власти бургиньонов, которые не замедлили заключить союз с англичанами. «Улицы красны от крови», – писал один парижанин.

В этих трагических обстоятельствах Шампань, как и большую часть королевства, снова принялись разграблять орды наемников, так называемых рутье и Живодеров. Более, чем прежде, опасаясь за судьбу сокровищ своей коллегиальной церкви – драгоценной Плащаницы и прилагавшихся к ней реликвий – и понимая, что замок Лире не выстоит в случае штурма, настоятель и каноники Лире стали думать, куда бы понадежнее их спрятать до окончания беспорядков.

Они заключили договор с Маргаритой, внучкой основателя церкви и сеньора Лире, и ее мужем Гумбертом, чтобы снова перенести эти ценности в их chastel de Montfort.

В расписке от 6 июля 1418 года, которую по этому поводу вручил каноникам Гумберт, был приведен подробный список реликвий, принадлежащих коллегиальной церкви: «Отрез ткани с фигурой или изображением Плащаницы Господа нашего Иисуса Христа, помещенный в ларец с гербами де Шарни». Это, разумеется, наша Плащаница. «А также: крест из позолоченного серебра, выполненный в виде обрезанного посоха, в котором [находится] [часть] Истинного Креста, а также: ангел из позолоченного серебра, который держит в двух руках сосуд [вазу] с волосом Богоматери, упомянутый ангел восседает на башне о трех колоннах, и в этой башне есть выступ [постамент], на котором стоит рыцарь с гербами де Шарни».

Мы узнаем три реликвии Святой капеллы. К ним добавилась четвертая, возможно, того же происхождения: статуя «Богоматери, держащей своего младенца, позолоченной и увенчанной короной, [упомянутый младенец] держит круглый кристалл, в котором содержится [фрагмент] ризы Пресвятой Богородицы». В инвентаре Святой капеллы действительно имелся «покров Богородицы, матери Искупителя нашего». Когда именно крошечный фрагмент этой реликвии был присовокуплен к остальным, нам неизвестно. Как бы то ни было, это последнее приобретение стало выгодным пополнением коллекции коллегиальной церкви, посвященной Пресвятой Богородице и стремящейся привлечь как можно больше паломников.

В этом любопытном документе приводятся и другие священные предметы неизвестного происхождения: серебряная статуя святого Иоанна Крестителя, «на латунном основании»; еще одна статуя, святого Иоанна Богослова с книгой в руке, также «на латунном основании», золотой реликварий с мощами святого Лаврентия, пузырек с чудотворным миром от иконы Богоматери из города Сардханы, расположенного к северу от Дамаска, в Сирии[211], небольшой серебряный реликварий «из двух частей», кадило и, наконец, три алтарных покрова. Словом, имущество коллегиальной церкви было довольно скромным – если не говорить, конечно, о бесценной Плащанице, о подлинности которой автор документа из благоразумия не решался упоминать.

Из Монтиньи-Монфора в Сент-Ипполит

Гумберт обязался «по совести» вернуть все каноникам по их требованию, когда «неурядицы, которые сейчас творятся во Франции, окончатся»[212]. Возможно, он обещал это искренне, но в итоге они с Маргаритой оставили реликвии себе. Правда, неурядицы продолжались еще долго. По договору, заключенному 21 мая 1420 года в Труа, дофин Карл (будущий Карл VII) лишался прав на престолонаследие, и предполагалось, что после смерти правящего монарха Карла VI корона вернется к его будущему зятю Генриху V Английскому, который обязался взять в жены его дочь Екатерину. Два года спустя, после смерти злосчастного Валуа, Франция оказалась разделена на три части: английскую, правителем которой был малолетний Генрих VI, сын и наследник умершего к тому времени Генриха V, а фактически – его опекун и регент герцог Бедфорд; Францию бургиньонов, которую контролировал Филипп III, прозванный Добрым, союзник англичан, и Францию арманьяков, поддерживавших Карла VII, болезненного «буржского короля».

Неизвестно, сколько времени Плащаница оставалась за высокими стенами замка Монфор. Судя по всему, ее довольно быстро вывезли за пределы Франции, в коллегиальную церковь Богоматери деревушки под названием Сент-Ипполит, расположенной в графстве Ла-Рош-ан-Монтань (к востоку от Безансона), которое принадлежало Гумберту де Виллерсекселю и было частью обширного графства Бургундия (или Франш-Конте), входившего в состав Священной Римской империи и потому далекого от франко-английского конфликта.

Реликвия хранилась в правом приделе коллегиальной церкви[213]. Каждое пасхальное воскресенье на ближайшем лугу под названием Кло-Паскаль или Пре-дю-Сеньор, у берегов реки Ду, по указанию Гумберта и его жены ее вынимали из реликвария, чтобы паломники могли ей поклониться[214]. Некоторые приходили сюда из весьма отдаленных мест… Словом, практика, бытовавшая в Лире, была возобновлена, к отчаянию каноников, со временем осознавших, что их обманули.

После подвигов Орлеанской девы, коронации Карла VII в Реймсе 17 июля 1429 года и его сближения с Филиппом Добрым политическое положение Франции стало восстанавливаться. В апреле 1436 года королевские войска под началом коннетабля Ришмона и отряды бургиньонцев, возглавляемые де Вилье де Лиль-Адамом, взяли Париж. После Прагерии, последнего восстания аристократов в 1440 году, спокойствие постепенно вернулось в королевство, рутье и Живодеры были изгнаны в Эльзас твердой рукой дофина Людовика (будущего Людовика XI).

Однако о возвращении Плащаницы по-прежнему не было и речи. Гумберт де Виллерсексель умер в июне 1437 года в возрасте шестидесяти двух лет. Его вдова Маргарита не желала выпускать из рук священное полотно. В 1443 году настоятель Пьер Соважо, Эврар де Шан и Николь де ла Ротьер, священники и каноники коллегиальной церкви Лире при поддержке всей общины направили ей требование предстать перед «судом славного парламента Доля». Она отказалась, ответив, что не чувствует себя связанной обещанием, данным ее супругом, по крайней мере, в отношении Плащаницы, которая была «завоевана» покойным мессиром Жоффруа де Шарни, ее дедом.

Завоевана? Это слово некоторые исследователи, незнакомые со средневековой терминологией, понимали неверно, представляя себе приобретение в результате военной экспедиции. Однако в действительности в языке той эпохи это был синоним слова «приобретена», что вполне соответствовало дару Филиппа VI, наградившего своего рыцаря за доблесть. «Маргарита, как говорит о. Андре-Мари Дюбарль, хотела лишь сказать, что Плащаница была личной собственностью ее деда, не уточняя способа ее приобретения». И в общем-то она была права, поскольку Жоффруа де Шарни, судя по всему, не подписывал акта о передаче права собственности. Он просто предоставил Плащаницу в распоряжение коллегиальной церкви. И тем не менее каноники были убеждены в обратном, отсюда и продолжение тяжбы.

Упрямая и напористая вдова сира де Виллерсекселя утверждала, что в регионе еще не утихли беспорядки. «В Лире, – говорила она им, – еще неспокойно после войн и невзгод, что охватили Францию, и даже замок там был недостаточно крепок и безопасен, чтобы сохранить упомянутые реликвии и святую Плащаницу».

Наконец, из стремления решить дело миром и, прежде всего, избежать судебных издержек, 18 мая 1443 года стороны пришли к соглашению. Если Маргарита уступит остальные реликвии, которые будут возвращены или хотя переданы на хранение Лире, она сможет оставить у себя еще на три года «драгоценное сокровище святой Плащаницы» с выплатой 12 франков в год на расходы коллегиальной церкви и 30 франков каноникам. На следующий день соглашение было зарегистрировано в парламенте Доля от имени Филиппа, герцога Бургундского. Итак, главная реликвия осталась у внучки основателя коллегиальной церкви, а остальные, до заключения окончательного соглашения, были перенесены на хранение в местный монастырь меноритов (францисканцев).

Однако же на этом история не закончилась. Каноники, считавшие себя правыми, упорствовали, а противная сторона, потерявшая расположение к ним, меньше, чем когда-либо, заботилась о соблюдении обязательств. Поскольку по истечении отведенного срока Плащаница не была возвращена в Лире, 18 июля 1447 года каноники обратились в суд города Безансон, принадлежащего империи. Упрямая вдова на сей раз сослалась на обветшание деревянной церкви Лире – дескать, ее состояние таково, что «святая Плащаница, конечно, не может храниться в этом месте». Прево Труа предоставил ей отсрочку еще на два года при условии выплаты 15 фунтов в год на ремонт церкви и еще 50 фунтов на нужды каноников. Маргарита также обязалась построить «крепость в упомянутом Лире, чтобы плащаница и другие предметы могли храниться там надежно». Затем отсрочка была еще раз продлена на три года, опять-таки благодаря переговорам, умело проведенным сводным братом Маргариты Шарлем де Нуайе, сеньором Ватефаля и Синьи.

Глава VII

Из Женевы в Шамбери

Продается Плащаница…

Так и оставшаяся бездетной Маргарита, которой перевалило уже за шестьдесят, явно не стремилась завещать Плащаницу ни сводному брату, ни племяннику мужа Франсуа де ла Палю: она намеревалась передать ее какому-нибудь богатому и знатному семейству в обмен на денежное вознаграждение – то есть, в сущности, продать, но в завуалированной форме, поскольку торговля реликвиями по-прежнему была запрещена. Маргарита остро нуждалась в деньгах, ее земли в Бургундии были разорены. И вот в 1449 году она предприняла то, что монсеньор Виктор Саксер назвал «рекламными турне» в поисках «возможных ценителей», со святыней в багаже.

Сначала она рассчитывала заинтересовать Филиппа III Доброго, герцога Бургундского из дома Валуа. Она остановилась в Монсе, столице Эно. В древних городских архивах упоминается, что эшевены подарили ей и ее людям несколько бочек вина: «Мадам де ла Рош[215], приехавшей в город Монс в шестой день июля и хранившей, как говорят, святую Плащаницу Господа нашего, были подарены, по запросу эшевенов, 8 бочек французского вина белого и красного, по 4 соля бочка: итого 32 соля[216]».

Затем Маргарита отправилась в Шиме, где летописец Корнель де Зантфлит, бенедиктинский монах из аббатства Святого Иакова в Льеже, описал ее визит так:

«В 1549 году от Воплощения Господня некая знатная дама из Труа прибыла в город Эно, называемый Шиме, привезя с собой ткань, на которой с удивительным мастерством было изображено тело Господа нашего Иисуса Христа, со всеми очертаниями каждого из его членов. Ноги, руки и бок Христа казались окрашенными в кроваво-красный, будто бы от недавних ран и стигматов. Чтобы увеличить набожность народа и получить от этого бо́льшую прибыль, некоторые утверждали, что это полотно было Плащаницей, в которую было завернуто драгоценное тело Господа нашего, когда Никодим и Иосиф из Аримафеи положили его во гроб, и иные подобные вещи. Поскольку это выглядело правдоподобным, произошло большое стечение людей обоих полов из соседних провинций»[217].

Столкнувшись с таким успехом, князь-епископ Льежа предпринял расследование, обратившись к двум докторам богословия. В соответствии с церковными канонами они поспешили запросить у госпожи де ла Рош документы, которые подтвердили бы ее утверждения. Она показала им две буллы, изданные Климентом VII в 1389 и 1390 годах для ее отца, и, возможно, индульт кардинала Пьера де Тюри, в котором, к сожалению, речь шла только о «фигуре или изображении», – словом, ничего, что могло бы победить скептицизм религиозных властей, от которых не ускользнула коммерческая сторона предприятия.

Строптивая графиня продолжала свои скитания, несмотря ни на что. В 1452 году она организовала демонстрацию реликвии в замке Жермоль, роскошной резиденции герцога Бургундского Филиппа III Доброго, неподалеку от Макона. И снова потерпела неудачу.

26 февраля 1453 года Маргарита была в Пленпале, близ монастыря женевских братьев-проповедников, на землях Савойского дома, где впервые выставила Плащаницу на деревянном помосте. Второе аналогичное мероприятие имело место через одну или две недели неподалеку от францисканского монастыря Рив, а третье – 25 марта в часовне синдика Женевы.

…Плащаница продана

За три дня до того, 22 марта, Маргарита заключила соглашение с герцогом Людовиком I Савойским по прозванию Щедрый, вассалом Священной Римской империи, и его супругой Анной де Лузиньян. Между госпожой де ла Рош и Савойским домом существовала неявная связь: Жоффруа II де Шарни, ее отец, и Гумберт де Виллерсексель, ее муж, оба получили престижный савойский орден Цепи[218]. Его тесть, Эмон де Виллерсексель, состоял в родстве с графами Женевскими.

В обмен на «драгоценные услуги» – из осторожности подробности в акте не упоминались – уступающая сторона получала доход и земли Варамбона, близ Пон-д’Эна, где по приказу герцога был недавно снесен укрепленный замок[219]. В тот же день вторым актом ей были переданы доходы от кастелянства Монлюэль в Брессе.

Савойский дом, древняя династия, основанная в XI веке неким Гумбертом Белоруким, в результате ряда продуманных союзов и успешных войн образовал в самом сердце Альп обширные владения, в которые входили собственно Савойя (с Шамбери), Бюже, Бресс, Шабле, Фосиньи, Женевуа (и Во), Морьен, Тарантез, долины Аосты и Сузы, Пьемонт, а также графство Ницца, которое обеспечивало этому территориальному объединению ценный доступ к морю. Для герцогов Савойи приобретение Плащаницы стало неожиданной возможностью войти в число величайших правящих домов Европы.

Соглашение с Маргаритой долгое время оставалось тайным, поэтому в мае 1457 года каноники Лире снова призвали ее к ответу. Поскольку эта «вероломная женщина», как они ее называли, упорствовала, они добились отлучения ее от Церкви, распространяющегося «за пределы смерти»: приговор был вынесен церковным судом Безансона, который усугубил кару, призвав всех священников архиепархии останавливать богослужение, если они заметят госпожу де ла Рош в церкви. По древнему обычаю, приговор оглашался под звон колоколов, а участники процесса швыряли зажженные свечи на землю и растаптывали их. Судья даже обратился к своим собратьям в Лионе и Труа, чтобы они распространили это решение и на свои епархии. Но ничто не заставило упрямую графиню сдаться.

Тогда неизменно любезный сводный брат Маргариты Шарль де Нуайе снова взял паломнический посох и вышел навстречу недовольным каноникам. Он объяснил им, что, поскольку Плащаница передана герцогу Савойскому, единственное возможное решение – договориться о денежной компенсации. Отчаявшись, они смирились и в обмен на обязательство выплатить 800 золотых дукатов согласились отозвать отлучение.

Ни один дукат так и не был выплачен, и каноникам пришлось снова обратиться в суд. Маргариту вызвал к себе прево города Труа. 19 января 1458 года было заключено последнее соглашение. В дополнение к предыдущей сумме госпожа де ла Рош обязалась «своей честью, переданной в руки нотариусов», выплатить компенсацию в размере 300 турских ливров за задержку и ущерб, понесенный коллегиальной церковью, так как собранные ею «пожертвования[220] были меньше» из-за отсутствия Плащаницы.

Неоднократные задержки выплат со стороны Маргариты, возможно, объяснялись отчасти экономическими и финансовыми трудностями, которые испытывали большинство аристократов королевства. И все-таки истцам было лучше вести переговоры, снова и снова добиваясь пересмотра условий со слабой надеждой на то, что однажды им заплатят, чем вовсе отказаться от притязаний. 7 октября 1460 года, когда неуступчивая Маргарита, по-прежнему отлученная от Церкви, скончалась, дело еще рассматривалось.

Зимой 1463/64 года наши каноники воспользовались случаем – герцог Людовик Савойский прибыл в Париж искать поддержки своего зятя Людовика XI в конфликте с собственным сыном Филиппом, – чтобы вновь заявить о своих правах: именно они, а не госпожа де ла Рош, настоящие владельцы Плащаницы, она всегда была не более чем хранительницей реликвии! Поэтому им по праву причитается компенсация.

6 февраля 1464 года герцог Людовик, «преисполнившись жалости» перед убытками коллегиальной церкви, выписал каноникам ежегодную ренту в размере «50 франков мелким золотом савойской валюты» с доходов замка де Гайяр, расположенного в лье от Женевы, и подлежащую к выплате каждый год в день Святого Андрея (30 ноября). К сожалению, менее чем через год властитель умер. С его наследниками каноникам не повезло. В 1473 году они все еще требовали погашения задолженности по ренте в размере 50 франков за последние восемь лет.

Плащаница и Савойский дом

Чтобы подчеркнуть, что судьба Плащаницы отныне неразрывно связана с судьбой Савойского дома, сразу же после сделки с Маргаритой ее поместили в церковь монастыря меноритов Рив в Женеве, примыкающую к особняку герцога Людовика. В то время Савойский дом стремился создать в этом городе с населением 10 000 жителей «необходимый ему династический центр» (Лоран Рипар)[221]. В 1461 году были предприняты работы по расширению церкви. В протоколах совещания городского совета от 7 июня указывалось, что герцогиня Анна хотела построить «гроб Господень и колокольню». Акт 1464 года описывал эту часовню, изначально посвященную Богородице и Рождеству Христову, как «часовню гроба Господня». Все было ясно.

Попытка Савойского дома закрепиться в Женеве провалилась после смерти набожного герцога Людовика, которого похоронили во францисканском облачении в монастыре Рив. Поэтому реликвия была перенесена в Шамбери, скромный городок с населением 3600 жителей, который уже был административным центром герцогства[222].

В то время Плащаница представляла собой своего рода политический козырь. Ее статус изменился: она стала могущественным палладионом, защищающим Савойский дом, подтверждением ее легитимности. Мы отмечаем этот феномен при сравнительном упадке культа святого Маврикия, который ранее был в центре внимания. Точно так же, как французский дом гордился тем, что получил от Людовика Святого терновый венец и большой фрагмент Истинного Креста, в святой Плащанице Савойский дом, у которого имелись лишь крошечные частицы Креста Господня, видел источник престижа и славы.

В подлинности реликвии уже не было сомнений. Нападки епископа Пуатвинского, оставшиеся в прошлом веке, давно забылись. Но как с исторической точки зрения интегрировать драгоценное полотно в сюжет Страстей Христовых? Было известно, что христианский мир чтит и другие реликвии этого ключевого эпизода, – например, Кадуэнская плащаница, которая в 1392 году, после разрушения аббатства, была перевезена в Тулузу, плащаница из аббатства Святого Корнелия в Компьени, из Каркассона и из испанского Овьедо, или, наконец, Каорский плат[223]; к большинству из них, принадлежавших могущественным религиозным сообществам, стекались толпы паломников, и поклонение им высшие религиозные власти поощряли индульгенциями.

В 1464 году монах по имени Франческо Делла Ровере, избранный генеральным министром францисканского ордена, в своем трактате о Крови Христовой признавал, что «Плащаница, в которую было завернуто тело Христово после снятия с креста», «с большой преданностью охраняется герцогами Савойскими». Она «окрашена кровью Христовой», настаивал он. Богослов проводил различие между этим полотном, в которое окровавленное тело Иисуса завернули сразу после снятия с креста, и плащаницей из гробницы, на которой, согласно ему, не было отпечатков Тела. В 1467 году Делла Ровере получил сан кардинала, а в 1471-м был избран папой, приняв имя Сикст IV[224]. Два года спустя он напечатал свой трактат на машине с подвижными литерами, разработанной Гутенбергом. Своим голосом Церковь, можно сказать, подтверждала подлинность Плащаницы из Шамбери, которая, прежде чем оказаться здесь, проделала столь долгий путь, побывав в Эдессе, Константинополе, Париже и Лире. Теперь ее слава затмит славу всех остальных плащаниц и сударей.

На землях герцогства Савойского поклонение этому драгоценному полотну продолжалось и при Амадее IX Счастливом, сыне и преемнике герцога Людовика, пристально следившем за строительством роскошной капеллы на северной стене замка Шамбери, в которую он намеревался перенести святую Плащаницу.

Папа Павел II буллой от 21 апреля 1467 года учредил для нее особый капитул, прикрепленный непосредственно к Святому престолу. Декан этого капитула, в сане епископа, получал разрешение на ношение митры, перстня и пастырского посоха в дни престольных праздников. Это было сделано не только для того, чтобы почтить культ святой Плащаницы, но и в качестве компенсации Савойскому дому за отсутствие епископства в Шамбери из-за постоянного противодействия короля Франции.

Герцоги были так привязаны к реликвии, что перевозили ее с собой, когда переезжали из одной резиденции в другую. Мы можем проследить ее перемещения в этот период: Верчелли, Турин, Ивреа, Монкальери, снова Ивреа, возвращение в Шамбери, Суза, Савильяно, Риволи, Верчелли… Между 1478 и 1481 годами была отчеканена медаль с ее изображением. На реверсе – коленопреклоненная фигура с Плащаницей в руках и надпись Sancta Sindon Domini Iesus Christi[225].

Народ не был исключен из этого культа. Выставления реликвии возобновились и привлекали все больше и больше паломников. Они совершали торжественные шествия и преклоняли колени, когда каноники и клирики коллегиальной церкви выносили к ним святыню. Первое выставление Плащаницы, судя по всему, было организовано в Шамбери в пасхальное воскресенье 6 апреля 1488 года. За ним последовало еще одно, в Верчелли, в Страстную пятницу 28 марта 1494 года. Рюпи, секретарь Франческо Гонзаги, герцога Мантуи, видевший развернутую по этому случаю Плащаницу, обратил внимание на карминно-красный цвет пятен. «Такое впечатление, что кровь еще свежая», – отметил он в послании своему господину. При нем взяла верх окончательная версия: выставлявшаяся Плащаница – действительно то «полотно, в которое было завернуто тело Господа нашего перед помещением во гроб», а не то, в которое его завернули при снятии с креста.

ВОЗМОЖНЫЙ МАРШРУТ ТУРИНСКОЙ ПЛАЩАНИЦЫ

Набожная Маргарита Австрийская (1480–1530), дочь германского императора Максимилиана I Габсбурга и жена Филиберта II, герцога Савойского, ревностно поклонялась этой реликвии. Именно она 11 июня 1502 года после завершения строительства Святой капеллы в Шамбери с большой помпой перенесла Плащаницу туда из городского монастыря францисканцев, временно ее приютившего. Ее поместили в нишу, сделанную в стене за алтарем[226]. Эта ниша, дошедшая до наших дней, была защищена металлической решеткой с четырьмя замками, два ключа от которых хранились у герцога.

И все же Плащаница продолжала путешествовать, как прежде. В апреле 1503 года в замке Пон-д’Эн, где, по обыкновению, останавливались герцоги Савойские по дороге в Бресс, Маргарита показала ее своему брату, эрцгерцогу Филиппу Красивому, который позднее станет королем-консортом Кастилии и Леона. В Страстную пятницу, 14 апреля того же года, в Бурк-ан-Брессе состоялось очередное публичное выставление реликвии. После проповеди, прочитанной францисканцем и посвященной Страстям Христовым, епископы графства Морьен, Лозанны и Женевы продемонстрировали реликвию в ратуше, а затем развернули ее в замке. Именно там ее смог внимательно осмотреть Антуан де Лален, сеньор де Монтиньи, советник Филиппа Красивого, а позднее – почетный рыцарь[227] и министр его сестры герцогини Маргариты. Реликвия показалась ему «самой благочестивой и созерцательной вещью, что есть на земле». По его словам, это действительно был «богатый синдоний и благородная плащаница, купленная Иосифом из Аримафеи, длиной от шестнадцати до семнадцати футов, шириной семь футов или около того, в которой он похоронил Его вместе с Никодимом, когда они сняли Его с креста. Мы ясно видим, что она запятнана драгоценнейшей кровью Иисуса, Искупителя грехов наших, как если бы это случилось сегодня. Мы видим отпечаток [imprimure] всего Его святейшего тела, головы, лица, рта, глаз, носа, туловища, рук, ног и пяти его ран, особенно той, что сбоку, длиной добрых полфута и залитой кровью; а с другой стороны, поскольку Он был полностью покрыт Плащаницей и завернут в нее, мы видим следы и очертания его спины, головы, волос, затылка и плеч»[228].

Лален пересказывает также слухи об испытаниях, якобы проводившихся в стародавние времена, чтобы продемонстрировать несмываемость отпечатка и пятен Плащаницы (историки и ученые считают их невероятными и совершенно неправдоподобными): «Ее варили в масле, проверяли пламенем, стирали в воде и щелоке несколько раз: но ни стереть, ни удалить отпечаток и силуэт не удалось».

Официальное признание

Поскольку считалось, что реликвия обеспечивает защиту не только правящей семьи, но и народа в целом, к ней обращались для избавления от эпидемий. Так, в 1505 году по распоряжению герцогини Савойской Клодины де Бросс из дома Пентьевр, второй супруги герцога Филиппа II, правившей после его смерти совсем недолго, она была перевезена в ее замок Бийа, близ Нантюа. В Пьемонте в то время свирепствовала чума, и Клодина написала своей невестке Маргарите Австрийской, вдовствующей герцогине, умоляя ту приехать «увидеть благословенную святую Плащаницу, которую [я] рекомендовала вам, и да будет угодно ей уберечь вас и весь дом ваш от эпидемии». Драгоценные пелены вернулись в Шамбери на следующий год.

Вскоре заговорили о чудесах, явленных через посредничество Плащаницы: немые, слепые, одержимые исцелялись после новенн перед ее реликварием. Эммануил Филиберт Пингон, государственный советник и историограф герцога Эммануила Филиберта, приводит в своей книге «Евангелический синдоний» (Sindon Evangelica, 1581) пять или шесть случаев; Андре Дю Шен в своей «Иеротонии Иисуса Христа» (Hiérothonie de Jésus-Christ, 1631) сообщает и о некоторых других.

Буллами от 8 января и 26 апреля 1506 года Юлий II, племянник Франческо делла Ровере, учредил братство покаяния имени святой Плащаницы, в котором насчитывалось до пятисот членов обоего пола[229]. Кроме того, он же утвердил официальное переименование Святой капеллы Шамбери в Святую капеллу Святой Плащаницы и ввел специальную мессу в ее честь – Missa Sanctae Sindonis, проводившуюся раз в год 4 мая, на следующий день после годовщины обретения Креста Господня и праздника в честь святого тернового венца из Парижа. Это богослужение было учреждено годом позднее. Общая молитва звучала так: «Господи, оставивший следы Страстей Твоих на Святой Плащанице, в которую Иосиф из Аримафеи облек пресвятое тело Твое, снятое с креста, милостив буди к нам и даруй приобщиться к славе Воскресения через смерть и погребение Твое». Читая Евангелие, священник обращался к главе 15 Евангелия от Марка (ст. 42–46), в которой упоминалось, что Иосиф, ученик Господа, «купив плащаницу и сняв Его, обвил плащаницею, и положил Его во гробе, который был высечен в скале, и привалил камень к двери гроба».

В 1506 году, после смерти брата Маргариты Австрийской Филиппа Красивого, ее отец император Максимилиан призвал ее править Габсбургскими Нидерландами в качестве штатгальтера. Это стало для нее глубоким потрясением – настолько она привязалась к своему герцогству Савойскому. Покинув Бурк-ан-Бресс, где она контролировала масштабное и затратное строительство королевского монастыря Бру, Маргарита поселилась в Мехелене, чтобы следить за воспитанием своего племянника, будущего Карла V. Однако она не забыла о дорогой ее сердцу Плащанице. В 1509 году она за 12 000 золотых крон заказала у ювелира Ливена ван Латема великолепный серебряный реликварий, отделанный малиновым бархатом и украшенный инкрустациями, который был помещен в нишу Святой капеллы. Плащаница в то время представляла собой сверток размером 75 × 30 см: сначала ее складывали вчетверо (следовательно, получалось 16 слоев ткани), а затем складывали еще раз на расстоянии 35 см от края, что давало в общей сложности 32 слоя.

Распространение славы

Поклониться Плащанице приезжали высокопоставленные персоны со всего христианского мира. В 1511 году в Шамбери с частным визитом прибыли Анна Бретонская, королева Франции, а также юный Франциск Ангулемский, герцог де Валуа. Пять лет спустя он же, вступив на французский престол в возрасте двадцати одного года под именем Франциска I, решил совершить паломничество к Плащанице пешком из Лиона, чтобы возблагодарить Господа за блестящую победу, которую он годом ранее одержал на равнине при Мариньяно (современный Меленьян). Он вышел из столицы Галлии 28 мая в пять часов вечера вместе с матерью, королевой Луизой Савойской, супругой Карла Ангулемского, многочисленными придворными и послами. В каждой деревне на пути их ждала восторженная встреча. Под громкий звон колоколов местные жители усыпали дорогу цветами и ветками. 15 июня монарх прибыл на место назначения, где ему оказал великолепный прием Карл III, герцог Савойский и князь Пьемонтский. Франциск I присутствовал при выставлении реликвии и представлении «Мистерия Страстей Христовых», показанном на сцене во дворе замка, а 18 июня пустился в обратный путь.

Два года спустя, 28 октября 1518 года, кардинал Людовик Арагонский, племянник короля Неаполя Фердинанда I, будучи в Шамбери проездом, тоже удостоился выдающейся чести осмотреть и прикоснуться к «самой святой и самой удивительной реликвии христианства», расстеленной на большом алтаре без какой-либо завесы и защиты. Присутствовал при этом и его секретарь и капеллан дон Антонио де Беатис, каноник Мельфи:

«Упомянутая льняная плащаница, или святая Плащаница, – писал он, – составляет в ширину около пяти с половиной ладоней, а по длине она примерно вдвое больше роста Христа, потому что была сложена, чтобы прикрыть Его тело спереди и сзади. Члены славнейшего Тела запечатлены и оттенены драгоценной кровью Христовой. Отчетливо видны следы ударов, веревок, которыми были связаны руки, венца на лбу, гвоздей в ладонях и стопах и особенно раны в боку. Несколько капель крови, излившиеся из священного сердца Господа нашего, настолько заметны, что не только христиане, но даже и турки преисполняются трепета»[230].

В то время, спустя шестьдесят пять лет после тайной передачи почитаемой реликвии Маргаритой де Шарни, никто, даже среди церковных властей, не знал о ее происхождении:

«Если верить тому, что нам рассказали, герцоги Савойские получили эту святую реликвию во время Крестового похода, куда один из них отправился вместе с Готфридом Бульонским; другие же говорят, что она была куплена у савойского солдата, который попал в плен и не мог заплатить выкуп; чтобы он мог освободиться, его жена якобы взяла у него святую Плащаницу и продала ее какому-то торговцу. А кто-то говорит, что ее купил у той женщины сам глава Савойского дома».

В тексте Антонио де Беатиса мы можем отметить изменения, которые начали происходить в Церкви в XVI веке по отношению к культу реликвий и их копированию – они множатся подобно «многоголовым гидрам», сетовал почтенный каноник. Он видел в этом источник «путаницы и двусмысленности»:

«Верить в реликвии – дело благочестивое, – признавал он, – и мы можем поклоняться им, убедившись в их подлинности. Ошибки, о которых идет речь, произошли из-за небрежности священников, которые ни при каких обстоятельствах не должны были одобрять даже самую малую реликвию, не проверив ее подлинность, и с самого начала не должны были допускать существования дубликатов реликвий во всем христианском мире. Теперь эта путаница настолько стара и настолько глубоко укоренилась, что мы вынуждены с ней мириться. Многие города, страны и народы скорее согласились бы на тысячекратную гибель или сожжение, нежели на потерю древних храмов и реликвий».

Вопрос подлинности был очень насущной заботой. Реликвия должна быть настоящей, чтобы стать объектом «культа», иначе это просто икона, имеющая гораздо меньшую ценность. Гуманистическое движение и особенно протестантская Реформация пошли куда дальше в своей критике и радикализме, осуждая все подряд: и паломничества, и шествия, и культ святых, и поклонение реликвиям, и веру простонародья.

Пожар и сомнения в сохранности

В ночь на 4 декабря 1532 года в Святой капелле Шамбери вспыхнул ужасный пожар. Не исключено, что это был поджог, ведь речь идет о периоде противостояния католиков и протестантов. Как бы то ни было, пожар начался со скамей хора и быстро распространился на остальную часть здания, уничтожив часть мебели, драпировок и гобеленов и вызвав обрушение чудесного витража с изображением святой Плащаницы, которую женевский мастер Жан Де Ларп совсем недавно установил на одно из главных окон. Жар был так силен, что мраморный алтарь раскололся.

Вскоре огонь подобрался к нише с реликварием Маргариты Бургундской. Филиберт де Ламбер, камер-юнкер герцога Карла III, кузнец по имени Гийом Пюссо, два францисканца и еще несколько храбрецов устремились в бушующее пламя, движимые одним единственным желанием: спасти бесценную Плащаницу, пусть даже ценой собственной жизни. Времени искать четыре ключа, хранившиеся у герцога и двух нотаблей, у них не было, и они титаническим усилием вырвали «железные решетки главного алтаря» вместе с «замками, которые были раскалены» (Пингон), чтобы добраться до реликвария и вытащить его из здания.

Тут же обнаружилось, что он серьезно поврежден. Сначала решили, что тому виной расплавленный металл, капавший на него сверху. Однако, судя по недавним моделированиям, серебряная крышка расплавилась по центру из-за того, что на нее упал раскаленный брус. Из реликвария удалось извлечь покрытое копотью полотно, которое уже начинало тлеть. Его поспешно залили водой. Обожженные края образовали треугольные прорехи с черной каймой, но основная часть двойного изображения распятого Христа осталась нетронутой, даже цвета никак не изменились – невообразимое явление, если бы мы имели дело с банальной картиной, как полагал епископ Труа Петр II Арсийский[231]. Еще несколько секунд, и реликвия погибла бы.

Весь 1533 год поврежденную святыню бережно хранили в сокровищнице замка и даже не вынесли на праздник 4 мая, что вызвало поток упреков и распространение самых тревожных слухов. Некоторые обвиняли в поджоге часовни из расчета прибрать реликвию к рукам интриганку-инфанту Беатрис Португальскую, супругу Карла III. Другие, наоборот, утверждали, что Плащаница сгорела дотла. Рабле, до которого дошел этот слух, пересказал его в главе XXVII книги I своего «Гаргантюа»: «От нее ровно ничего не осталось»[232]. Церковники Шамбери громко протестовали: да нет же, святая Плащаница высшим промыслом избежала пламени и хранится в тайном месте! Но разве скептики, не знавшие ровным счетом ничего о случившемся, могли им поверить?

Жан Кальвин, конечно, не мог упустить возможность и не упомянуть об этом в своем ироничном и разгромном «Трактате о реликвиях», опубликованном в 1543 году: «Когда сударь сгорал, то всегда на следующий день находили новый. Говорили, что это именно тот, что и был прежде, чудесным образом спасшийся от огня; но краска была так свежа, что ложь ничего не стоила, если у смотревшего были глаза».

Женевский реформатор, считавший католические реликвии предметами «бесстыжего и глупого» суеверия, противоречащего истинной вере, подверг осмеянию все святые плащаницы Европы:

«По крайней мере полдюжины городов похваляются тем, что у них хранится целая погребальная пелена: например, Ницца, куда ее перевезли из Шамбери; аналогично в Ахене в Германии; аналогично в Траектуме [Маастрихте]; аналогично в Безансоне; аналогично в Кадуэне в Лимузене [sic]; аналогично в одном городе в Лотарингии, расположенном в порту Оссуа; не считая части, разбросанные с той или другой стороны, как в Сан-Сальвадоре [Овьедо] в Испании и у августинцев в Альби[233]. Не стану говорить еще об одной целой плащанице, которая находится в Риме в женском монастыре, потому что папа запретил ее выставлять перед народом»[234].

Грамотой от 28 апреля 1533 года Святой престол поручил кардиналу Луи де Горрево, епископу Морьена и легату a latere[235] «за горами», который некогда демонстрировал реликвию народу в Бурк-ан-Брессе, провести официальную проверку. Заседание состоялось год спустя, 14 апреля 1534 года, в присутствии епископов Амбрена, Белле и Аосты, одного из монахов, бросившихся в пламя, чтобы спасти Плащаницу, двух дворецких, нескольких сеньоров и двенадцати свидетелей, видевших реликвию до катастрофы. Все были единодушны: когда перед ними развернули Плащаницу, они под присягой заявили, что это то самое погребальное полотно, которое они видели до пожара.

«Хотя на двух линиях сгиба, – писал прелат, – справа и слева, в двенадцати местах присутствует некоторое почернение от огня, а в одном из этих мест определенное повреждение, причиненное пожаром, с дырой в почерневшей области, эти повреждения не затрагивают силуэты, а также образы и [следы] крови тела Христова».

Народ ликовал. Просто чудо, что отпечаток уцелел! Ученый и священнослужитель того времени Симоне Майоли, родом из Асти, епископ Вольтурары и Монтекорвино в Неаполитанском королевстве, это подтвердит: «Если на образе нет повреждений, то это произошло для того, чтобы тем самым чудо приумножилось и люди поняли, что именно кровь Христова» утвердила «божественную силу в образе»[236].

У шамберийских клариссинок

16 апреля в восемь часов утра Плащаницу перенесли с крестным ходом из собора в соседний монастырь клариссинок, основанный в 1471 году Иоландой Французской, дочерью Карла VII Валуа, герцогиней и регентшей Савойи[237]. Под громкий звон шествие возглавлял легат с драгоценным полотном в руках; его сопровождали герцог Карл III, кардинал Людовик де Горрево, епископ Белле, папский нотариус, а также несколько каноников, священнослужителей и аристократов.

Бедные дочери ордена святой Клары, как они сами себя называли, вышли навстречу с аббатисой Луизой де Женген во главе, неся зажженные свечи. Плащаницу достали из ковчега, развернули и выложили на приготовленный для нее стол в хоре монастырской часовни, естественно, под бдительной охраной. С 16 апреля по 2 мая, пока к монастырю стекался народ, аббатиса, ризничья и три монахини золотыми иглами бережно наложили на прожженные отверстия заплаты, а затем шелковыми нитками пришили к Плащанице льняную подкладку из так называемого голландского полотна. Сестры, преисполненные любви к увиденному ими телу Спасителя, практически уподобившись, как они говорили, святым женам при снятии Его с креста, трудились с усердием и обожанием денно и нощно, сменяя друг друга, ведь им нужно было закончить реставрацию полотна к торжеству 4 мая[238].

Благодаря этой долгой и кропотливой работе клариссинки смогли провести первое детальное клиническое исследование «человека Плащаницы». Их отчет очень эмоционален, но при этом свидетельствует о невероятной наблюдательности. Мы увидели, писали они,

«…следы лица, мертвенно-бледного и сильно пострадавшего от ударов: божественную главу, пронзенную большими шипами, так что из нее истекали ручейки крови, струившиеся по лбу и многократно разветвлявшиеся, облачая его в самый драгоценный пурпур на свете. На левой стороне лба мы заметили каплю крупнее остальных и длиннее; она змеится волнами; брови предстают отчетливо, глаза – чуть хуже; нос, как самая выдающаяся часть лица, отпечатался хорошо; рот хорошо сложен; он довольно невелик; опухшие и обезображенные скулы ясно показывают, что по ним наносили жестокие удары, особенно справа; борода не слишком длинная и не слишком короткая, как принято у назореев; кое-где она редкая, потому что часть волос вырвали из презрения, а остальные склеила кровь. Затем мы увидели длинную отметину, спускающуюся по шее, что заставило нас предположить, что она была скована железной цепью при аресте в Гефсиманском саду, потому что было видно, что шея местами распухла, как будто цепь тянули и трясли; ударов плетьми и тупыми предметами на животе и на сосках столько, что едва ли можно найти здесь незатронутый участок толщиной с кончик шипа; все они пересекаются и тянутся по всему телу до самых подошв; большое скопление крови отмечает отверстия в стопах.

На левой руке, очень хорошо обозначенной и уложенной поверх правой, прикрывая рану на ней, отверстия от гвоздей находятся посередине длинной и красивой кисти, от которой струится ручеек крови по ребрам и до самых плеч; руки довольно длинные и красивые, они лежат в таком положении, что полностью открывают жестоко разодранный плетьми живот; рана на божественном боку кажется достаточно широкой, чтобы в нее можно было вложить три пальца, она окружена кровавым следом шириной в четыре пальца, сужается книзу и составляет в длину примерно полфута.

На другой стороне этой святой Плащаницы, представляющей заднюю часть тела нашего Спасителя, мы видим затылок головы, пронзенный длинными и толстыми шипами, такими частыми, что можно заключить, что венец был сделан в виде шапки, а не в виде кольца, как у князей и каким изображают его живописцы; если мы присмотримся внимательно, то заметим, что затылок пострадал сильнее, нежели все остальное, и прилегавшие к нему шипы вонзились глубоко, большие капли крови слепили волосы, все окровавленные; следы крови на затылке крупнее и заметнее остальных, поскольку под палками, которыми они ударяли по венцу, шипы проникали до самого мозга, так что было чудом, что он не умер от ударов, получив смертельные раны. Они вновь открылись от сотрясений креста, когда его устанавливали в приготовленной для него яме, и ранее, когда его бросили на крест, чтобы прибить гвоздями; плечи совершенно разодраны и разбиты ударами плетей, тянущимися повсюду; капли крови крупные, как листья майорана; в нескольких местах имеются большие следы от нанесенных ударов; посередине туловища мы замечаем следы от железной цепи, которой он был прикован к столбу так сильно, что следы эти залиты кровью; разнообразие ударов показывает, что они пользовались разного рода орудиями, вроде плетей из терновых ветвей, железными бичами, которые так жестоко раздирали тело, что, глядя на Плащаницу с изнанки, когда она была растянута на голландском полотне или подкладе, мы видели раны так ясно, как будто смотрели сквозь стекло»[239].

Несмотря на отдельные мелкие ошибки, которые позже исправила современная наука, наблюдения монахинь были необычайно точны. Раны, пятна крови и следы насилия они грамотно соотнесли со страданиями Страстей, изложенными в четырех канонических Евангелиях. А ведь благочестивые и преданные вере клариссинки видели только «негатив» Плащаницы с расстояния в несколько сантиметров, тогда как нынешний образ, не считая пятен крови, вырисовывается из размытых контуров лишь на расстоянии около двух метров. Это подтверждает сказанное нами ранее при рассмотрении рукописи Прая: велика вероятность, что в то время изображение было гораздо четче, а за последние столетия потускнело. К тому же, как известно, сама ткань пожелтела, что оптически снизило контраст.

В назначенный день Плащаницу, отреставрированную, подбитую голландской тканью и дополнительно защищенную листом красного шелка, впервые обернули вокруг цилиндра, чтобы убрать – или, по крайней мере, сгладить – складки. Несли ее епископ Белле и местные каноники. Выставления реликвии были возобновлены.

Глава VIII

Из Шамбери в Турин

Новые странствия

Вскоре Франция вступила в военный конфликт с Австрийским домом, союзницей которого была Савойя. В октябре 1535 года, когда Франциск Сфорца, герцог Миланский, умер, Франциск I потребовал свое наследство и объявил войну сопернику, Карлу V Габсбургу. В феврале следующего года сорокатысячная армия под предводительством Филиппа Шабо, известного как адмирал Брион, перешла через Альпы и вторглась в Савойю, обратив ее герцога Карла III в бегство. Тот, захватив с собой Плащаницу, символ династии, который, несомненно, был ему столь же дорог, как и собственная корона, выставил ее для поклонения в Турине на празднике 4 мая. Затем, когда французы снова двинулись в наступление, он поместил ее на хранение в Верчелли, в церковь Святого Евсевия, в 65 км от Турина.

На следующий год преследования продолжались, и Карл III решил перенести реликвию в самое защищенное место Ниццы – в большую башню Святого Эльма, возвышавшуюся над скалами Поншет[240]. Поскольку французские войска продолжали наступление, реликвию поспешно вынесли к народу в попытке умилостивить Небеса. В атмосфере приближающегося конца света Плащаницу пронесли крестным ходом из замка в собор. «Духовенство и члены братств шли босиком, а верующие посыпали себя пеплом и носили власяницы»[241]. В Страстную пятницу 29 марта 1537 года ее снова выставили, но на вершине большой башни, и приблизиться к ней было нельзя. Меры безопасности были таковы, что на следующий год герцог даже отказался разместить в замке папу Павла III и его многочисленную свиту.

Плащаница оставалась в Ницце до 1540 или даже до 1543 года. Однако вопреки некоторым утверждениям в августе, при осаде города франко-османским флотом и бомбардировке замка, эпизоде, в котором прославилась полулегендарная прачка Катрин Сегюран, отбивавшаяся от нападающих вальком и демонстрировавшая самую пышную часть своего тела, чтобы обратить их в бегство, реликвии здесь уже не было.

Пребывание святого Образа в древней столице графства Прованс оказало такое влияние на умы, что в 1620 году здесь появилось братство благочестивых мирян, посвященное Плащанице. Несколько позже оно объединилось с другими религиозными организациями, образовав Братство Пресвятой Троицы и Святой Плащаницы; в 1657 году оно получило в свое распоряжение частную часовню, получившую название Часовня Красных кающихся – по цвету одежд его членов. Во время революции она была разорена, но в 1824 году восстановлена и процветает в Старой Ницце по сей день, как и древнее братство, которое называется теперь Братством Святой Троицы и паломников.

В 1543 году Карл III Савойский, вновь спасаясь от французов, вернулся в Верчелли со своим палладионом, который он опять препоручил капитулу собора Святого Евсевия. Десять лет спустя, 18 ноября 1553 года, город был осажден и разграблен войсками маршала де Бриссака. Одному из каноников удалось буквально в последнюю минуту вынести драгоценные пелены и спрятать их у себя дома. По легенде, священнослужитель напоил шестерых головорезов допьяна и сбежал с реликвией под полой одежды.

Война, охватившая христианский мир, затянулась. 10 августа 1557 года Эммануил Филиберт, губернатор испанских Нидерландов, сменивший своего отца Карла III на троне Савойского герцогства, наголову разбил французов при Сен-Кантене в качестве наместника Филиппа II, короля Испании. Для Генриха II, сына и преемника Франциска I, это ознаменовало конец итальянской мечты. Два года спустя по условиям Като-Камбрезийского мира Савойя вернула себе основные владения – Пьемонт, Шароле, Бюже и Бресс, но некоторые территории уступила кантонам Берн, Фрибур и Вале.

Чтобы успокоить народ насчет судьбы бесценного сокровища, в 1560 году Эммануил Филиберт приказал выставить реликвию на балконе Братства святого Николая. А затем отбыл из Верчелли в свою столицу Шамбери, где оказался 4 июня 1561 года. Накануне вечером реликвия прибыла во францисканский монастырь, откуда ее перенесли в Святую капеллу замка; торжественное шествие при свете факелов возглавляли четыре трубача. В качестве компенсации шамберийцам, которые столько лет были лишены своей святыни, 15 июня ее выставили на галерее новой крепостной стены, а затем, 17 августа, еще раз – на балконе герцогской резиденции.

Шесть лет спустя, 17 июля 1566 года, герцог в порядке исключения разрешил на время перевезти Плащаницу в Анси на торжественную церемонию въезда Анны д’Эсте, вдовы Франсуа де Гиза, повторно вышедшей замуж за Жака Савойского, герцога Немура. При этом присутствовал весь клан Гизов: вдовствующая герцогиня, ее сыновья, кардиналы Лотарингии и Гиза, а также двое детей от первого брака Анны, Екатерина и Генрих, будущий глава Католической лиги.

Четыре дня спустя во время богослужения в церкви Богоматери Льесской одна женщина, Франсуаза де Сионназ, дама де Буази, жена капитана Шамбери, долго молилась на коленях перед реликвией, со слезами на глазах препоручая Господу ребенка, которого она носила во чреве, и прося у него милости сделать его священником. Таково было начало благоговения, которое сын этой благочестивой матери, будущий святой Франциск Сальский, питал перед святой Плащаницей. «Это щит страны, это наша великая реликвия, – напишет он позже. – Конечно, у меня есть особая причина для преданности ей, ведь моя мать посвятила меня Господу нашему, когда я был в ее утробе, перед этим святым штандартом спасения». Он сам, став епископом Женевы, сможет приблизиться к ней, прикоснуться к ней и даже подержать в руках 4 мая 1613 года вместе с другими прелатами. Поскольку в тот день было жарко, несколько капель пота упало с его лица на ткань, что вызвало нелестное замечание со стороны кардинала Туринского. «Мне захотелось, – рассказывает виновник происшествия Иоанне де Шанталь, – сказать ему, что Господь наш не был так деликатен и что Он проливал и пот, и кровь лишь для того, чтобы они смешались с нашими, чтобы показать им цену жизни вечной». Он так восторгался Плащаницей, что везде держал ее репродукции: у себя в спальне, в часовне, в оратории, в кабинете, в галерее и, разумеется, в Часослове…

Копии святой Плащаницы

Слава о Плащанице продолжала приумножаться, к вящей славе и Савойского дома, который заказывал все новые и новые копии и контактные реликвии. Та, что была выполнена в 1502 году по приказу Маргариты Австрийской и которую она бережно хранила у себя в спальне, как и та, что была написана золотом для Бьянки Монферратской, вдовы герцога Карла I Савойского, утрачены. Старейшая из дошедших до нас репродукций датируется 1516 годом. Она хранится в церкви Святого Гуммара в Лире, в Бельгии[242]. Образ написан на хлопковом полотне и в три раза меньше настоящей Плащаницы, то есть 1,47 на 0,33 м. Его приписывали Альбрехту Дюреру и фламандскому художнику Бернарту ван Орлею, но бездоказательно[243]. Интересно, что и на передней стороне, и на задней воспроизводятся маленькие отверстия, расположенные в шахматном порядке и образовавшиеся еще до повреждений от пожара в Шамбери. Как мы знаем, в рукописи Прая от 1190-х годов они уже присутствуют. На Лирской святой плащанице они окрашены в красный: их приняли за пятна крови. Мы видим их и на другой контактной реликвии, репродукции в натуральную величину, долгое время хранившейся во францисканском монастыре Богородицы, который основала в Шабрегаше, близ Лиссабона, королева Леонора Ависская, вдова Хуана II и двоюродная сестра императора Максимилиана[244].

Не менее сорока плащаниц этого типа существовало в XVI и XVII веках. Некоторые из них были изготовлены по приказу высокопоставленных персон – пап, императоров, королей – для церквей, монастырей, принцев, прелатов или послов. Другие же продавали паломникам при выставлении реликвии. Дело ушло далеко от скромных свинцовых медальонов-меро, которые раздавали де Шарни…

Баскский первооткрыватель Ибарра заказал такую копию для королевского монастыря Гваделупы, относившегося к архиепархии Толедо. На ней имеется следующая надпись: «По просьбе господина Франческо Ибарры это изображение сделано, насколько это возможно, близким к драгоценной реликвии, которая покоится в Святой капелле замка Шамбери и было развернуто над ней в июне 1568 года». В том же году подобная копия была изготовлена и для новой церкви Вознесения Наваррете, в округе Логроньо, что на пути в Компостелу, «по распоряжению сеньора Диего Гонсале».

Король Испании Филипп II получил одну копию в подарок и по просьбе епископа Витории передал ее испанским иезуитам Южной Америки. Бросили жребий, чтобы выбрать город, который ее примет, и им оказался Сантьяго-дель-Эстеро на севере Аргентины, куда она прибыла между 1585 и 1598 годами. Это полотно того же размера, что и Плащаница, хранится сегодня в церкви доминиканцев в старом районе Лас-Каталинас, неподалеку от главной площади[245]. Большинство этих копий, включая лирскую, представляют собой довольно грубые репродукции образа Лире и Шамбери. Они никого не могут обмануть[246].

Штандарт спасения

В июле 1571 года у берегов Ниццы три пьемонтские галеры под командованием адмирала Андреа Прована ди Лейни присоединились к 44 испанским галерам, которые Филипп II предоставил в распоряжение Священной лиги под эгидой папы Пия V. 7 октября того же года в Патрасском заливе, в Греции, состоялась знаменитая битва при Лепанто. Под началом дона Хуана Австрийского, сводного брата короля Испании, эскадры папы римского, венецианцев, генуэзцев, испанцев, мальтийцев и савояров, а также госпитальеров ордена Святого Иоанна Иерусалимского разгромили турецкий флот, что существенно замедлило экспансию Османской империи в Средиземноморье.

По этому случаю на главной мачте галеры савойского адмирала, на борту которой находился и сам герцог Эммануил Филиберт, было поднято квадратное знамя, изображающее освещенную солнцем святую Плащаницу в руках у Богородицы и двух ангелов со словами из 83-го псалма: Protector noster Aspice Deus et Respice in Faciem Christi Tui («Боже, защитник наш! Приникни и призри на лице помазанника Твоего»).

В память о блистательной победе Пий V заказал копию этого знамени со следующей надписью на средневековом французском: Ceci est le vray povrtrayct du Saint Svayre reposant en la Scincte Chappelle du Casteav de Chamberi («Се есть истинный образ святой Плащаницы, хранимой в Святой капелле замка Шамбери»). Три года спустя эту копию дон Хуан Австрийский передаст монастырю города Алькой в архиепархии Валенсии, а савойское знамя из битвы при Лепанто будет выставлено в туринской церкви Сан-Доменико (Святого Доминика).

Как и прежде, копии Плащаницы этого периода имели лишь приблизительное сходство с оригиналом, подобно лирской и безансонской копиям. Хотя ни на одной из них не были изображены следы пожара 1532 года, небольшие отверстия в шахматном порядке более ранней эпохи, считавшиеся характерной особенностью реликвии, изготовители не упускали из виду. Зато более поздние копии, перечень которых составил историк Луиджи Фоссати, – из Лиссабона (1620), Монкальери (1634), Рима (1643), Фабриано (1646), Неаполя (1652), Кунео (1653), Империи (1678), Савоны (1697), Алье (1708), Галларате (1710), столь же наивные по стилю, демонстрировали треугольные заплаты, поставленные шамберийскими клариссинками…

XVI век был временем, когда сами государства охотно ссылались на защитные свойства реликвий. После падения Константинополя православный мир еще долго хранил память об Эдесском образе, хотя и не подозревал о его судьбе. В 1552 году, за девятнадцать лет до Лепанто, Иван Грозный приказал вышить его на хоругви при приготовлениях к штурму Казани с таким девизом: «Да защитит Бог верных своих от козней врага». Этот стяг, бережно сохраненный, сегодня находится в Оружейной палате Кремля. Мандилион будет фигурировать на российских знаменах вплоть до революции 1917 года.

Перенос реликвии

В 1578 году Карло Борромео, благочестивый архиепископ Милана (после смерти он будет причислен к лику святых), дал обет совершить паломничество в Шамбери, чтобы отблагодарить Господа за то, что два года назад Он спас его город от страшной эпидемии чумы. Эммануил Филиберт воспользовался этой возможностью, чтобы передать реликвию в Турин в кедровом ларце под благовидным предлогом избавить своего прелата от изнурительного перехода через Альпы – здоровье у него было слабое. На самом же деле герцог намеревался оставить там Плащаницу, но не желал расстраивать своих подданных из Шамбери.

Итак, святую Плащаницу перенесли через перевал Гран-Сен-Бернар и долину Аосты, где несколько затерянных часовен до сих пор хранят память об этом событии. Она вступила в славный город Пьемонт под выстрелы из аркебуз и кулеврин, с торжественным шествием священнослужителей, облаченных в роскошные одеяния, и на время была помещена в древнюю часовню Сан-Лоренцо (Святого Лаврентия) на Пьяцца-дель-Кастелло, а затем выставлена в соборе на столе, застланном шелковой скатертью. Именно здесь Карло Борромео и двенадцать его спутников, охваченные трепетом, целый час простояли перед ней на коленях.

При этом присутствовали герцог Савойский в облачении ордена Святого Лазаря, кардинал, два архиепископа, шесть епископов и множество туринских вельмож. Для нахлынувших в город паломников (их насчитывалось, как сообщается, сорок тысяч) реликвию решено было выставить на Пьяцца-дель-Кастелло, перед нынешним Палаццо Мадама, бывшей резиденцией Савойского дома. Под охраной легкой кавалерии Плащаницу под балдахином перенесли на богато украшенный деревянный помост. «Благодарственные молитвы долетали до небес», – рассказывает очевидец. 25 октября 1578 года по возвращении в Милан один из членов свиты Карло Борромео, будущий кардинал Аугусто Кусано, записал свои восторженные впечатления:

«Удивительно видеть, что это Пресвятое полотно, изготовленное из материи, природу которой мы не знаем, но которая, как полагают, представляет собой лен настолько тонкий, что напоминает шелк, сохраняется целым и невредимым на протяжении 1500 лет. Но еще невероятнее видеть на нем запечатленный образ истинного и естественного тела Господа во всей его форме, несущий приметы и следы шрамов и ран, которые Он претерпел за наши грехи, представленные, говорю я, не человеческим трудом живописца и не целой палитрой красок, но чудесным образом отпечатанные Его телом… со следами всех святейших ран и, более того, драгоценнейшей кровью, которая окрасила и пропитала ткань в стольких местах. […] Именно эти особенности делают эту реликвию не только достойной поклонения, но и уникальной, превосходящей все другие… [Она сама] несет свидетельство своей подлинности, чудесным образом отпечатанное изображение[247]…»

Именно после этого визита стали продавать памятные гравюры с указанием исключительного права герцога Савойского.

Карло Борромео и его окружение

Новое выставление реликвии состоялось четыре года спустя в присутствии Карло Борромео и кардинала-архиепископа Болоньи Габриэле Палеотти. В письме из Милана от 21 июня 1582 года, адресованном конвенту Святой Девы Марии в Монце, Карло Борромео описывает потрясение, которое он испытал при виде Образа Спасителя, когда с Плащаницы сняли покрывало. Этот образ, несомненно, не был и не мог быть картиной:

«Он слишком сильно отличается от того, что умеет и может выполнить рука художника с помощью кистей и мастихинов. […] Ни совершенная рука Микеланджело, ни рука Тициана недостаточно хороши для этих святых форм, которые, хотя и напоминают скорее первый набросок, нежели законченное произведение, настолько живее, что превосходят даже самые совершенные и редкие из их произведений, точно так же как неодушевленное тело превосходится телом настоящим и живым. […]

На правом боку вы могли бы увидеть большое пятно крови и воды, оставленное свирепым и жестоким ударом копья по уже мертвому телу. На левой руке, возле следа гвоздя, сходная отметина. На отпечатках стоп, особенно на отпечатке со спины, а также вокруг головы подобный след, несколько пятен крови, истекшей от уколов шипов; по всему погребенному телу, на всех окровавленных членах следы от ударов, на туловище, на руках, на бедрах, на голенях, а также на икрах и, наконец, на ступнях видны болезненные удары. […] Должно быть, дьявольская ярость нанесла столь жестокие удары, от которых не только посинела кожа, но и из разодранной плоти истекала кровь[248]…»

В 1598 году Альфонсо Палеотти, новый архиепископ Болоньи, сопровождавший Плащаницу в Турин, опубликовал первую книгу о ней, Esplicatione del Sacro Lenzuolo ove fu involto il Signore et delle Piaghe in esso impresse col suo precioso sangue… («Разъяснение о священном полотне, в которое был завернут Господь, и ранах, на нем отпечатанных драгоценной кровью…»). Труд, посвященный папе Клименту VIII, выдержал пять изданий и был переведен на латынь и на немецкий. Его оригинальность в сочетании научных наблюдений с размышлениями богословского характера. Одна из самых удивительных глав посвящена гвоздям, которыми было пробито тело распятого. «Рана видна на стыке руки и кисти, в том месте, которое анатомы называют запястьем, так что тыльная сторона кистей остается без каких-либо повреждений». Автор ссылался на римскую технику распятия, заключавшуюся в прибивании гвоздя в том месте, где «кисть становится толще, а кости крепче. Поэтому кончик гвоздя выступает из тыльной стороны кисти посередине сустава; гвоздь [в ладонях] не мог бы выдержать тяжести тела; он разодрал бы кисть, согласно опытам, произведенным великими живописцами и скульпторами на трупах, которые они использовали в качестве моделей для своих работ». Прекрасное замечание, предвосхищающее наблюдения современных анатомов. Грубый набросок человека Плащаницы, приведенный в книге, ясно показывает гвоздь в запястье правой руки, а не в середине кисти.

Капелла Гварини

Задуманную еще при переносе реликвии в Турин капеллу Святой Плащаницы наконец построил Камилло Гварино Гварини (1624–1683), ученый-архитектор, который был одновременно монахом ордена театинцев, математиком и философом. Это жемчужина пьемонтского барокко. В нее из боковых нефов вели две мраморные лестницы.

«Гварини, – пишет историк Кристиан Регат, – увенчал капеллу головокружительным куполом, который поддерживают три арки, а не четыре, как у всех куполов на свете. Это была и техническая, и эстетическая дерзость. Купол в действительности представлял собой вовсе не полусферу, а необыкновенное переплетение арок уменьшающихся размеров, множество невидимых снизу отверстий между которыми привносили в эту структуру из черного мрамора, символизирующую смерть, свет, символизирующий Воскресение. Снаружи шапка этого фантастического купола приобретает совершенно необычный вид, как и его фонарь, увенчанный уникальным в своем роде трехъярусным шпилем. Этот купол стал одним из самых примечательных характерных элементов городского ландшафта Турина»[249].

Позже здание в стиле барокко соединило дворец со столичной церковью, чтобы герцогское семейство могло проходить туда напрямую. Главный алтарь, предназначенный для реликвария, был произведением преемника Гварини, архитектора Антонио Бертолы. Прежде чем почтенный отрез ткани торжественно перенесли в посвященную ему капеллу, его укрепили снова. Священник городской оратории, блаженный Себастьян Вальфре, пришил вторую черную подкладку к подкладке шамберийских клариссинок.

Когда в июне 1706 года Турин осадили французские войска, Виктор Амадей II, разорвавший союз с Людовиком XIV, чтобы присоединиться к Священной Римской империи, спрятал Плащаницу в Кераско; затем она была эвакуирована на побережье в Онелью, добралась на лодке до Генуи и, наконец, вернулась в вотивную капеллу в пьемонтской столице.

Упадок культа в XVIII и XIX веках

После непрекращающихся паломничеств, когда люди огромными толпами стекались к Плащанице, в XVIII веке ее культ впервые пришел в упадок. В следующем столетии реликвию доставали из ковчега считаное количество раз. Папа Пий VII видел ее трижды: впервые 13 ноября 1804 года, когда остановился в Турине, направляясь из Рима в Париж на коронацию Наполеона I; второй раз – 25 мая 1814 года, на обратном пути, после пребывания в замке Фонтенбло, где он жил в заточении по приказу императора. Несколькими днями ранее, 20 мая, Плащаницу выставляли публично, празднуя возвращение бывшего государя Карла Эммануила IV, который несколько лет назад отрекся от престола в пользу своего брата Виктора Эммануила.

Графиня де Буань, чей отец был послом в Турине, рассказала в своих «Воспоминаниях», что 19 мая 1815 года она присутствовала при извлечении реликвии из золотого ларца, состоявшемся в королевском дворце. Церемонию проводил Пий VII, возвращавшийся в Вечный город после изгнания войск Мюрата:

«Папа несколько раз протянул и убрал руки, как будто боялся прикоснуться к нему, и наконец достал из ларца большой отрез покрытого пятнами полотна. В сопровождении короля, который следовал за ним, и в окружении кардиналов он вынес его на балкон и там развернул. Войска преклонили колени, как и народ, заполнивший улицы позади них. Во всех окнах было полно народу; зрелище было красивым и внушительным. Мне сказали, что на святой Плащанице довольно отчетливо были видны кровавые отпечатки лица, ног, рук и даже раны. Я не могла об этом судить, так как оказалась у окна, близкого к тому, где стоял папа. Он продемонстрировал ее спереди, справа и слева; все это время вокруг царило самое торжественное молчание. Когда он удалился, коленопреклоненная толпа поднялась на ноги с громкими возгласами; пушки, барабаны и радостные крики возвестили, что церемония окончена».

Вернувшись после последних молитв в салон, папа предложил кардиналу Пакке спросить у тридцати присутствующих здесь людей, не хотят ли они освятить какую-нибудь личную вещь, приложив ее к святой Плащанице. «Не ожидая такой милости, – продолжает госпожа де Буань, – мы не взяли с собой никаких подходящих предметов. Однако передали свои кольца и цепочки, которые носили на шее. Папа не возражал, окинув нас приветливым взглядом, полным отеческой доброты»[250].

Новое выставление реликвии состоялось в 1822 году, через несколько месяцев после коронации Карла Феликса, а затем двадцать лет спустя, по случаю бракосочетания принца Виктора Эммануила Савойского с Адельгейдой Австрийской.

Церемонии становились все реже. Следующий раз был в апреле 1868 года, на бракосочетании наследника престола, будущего короля Умберто I, и его двоюродной сестры Маргариты Савойской; святая Плащаница была выставлена в течение четырех дней на главном алтаре собора, закрепленная на доске. К этому событию принцесса Клотильда Савойская, супруга принца Наполеона Жерома Бонапарта, стоя на коленях, заменила черную шелковую подкладку Себастьяна Вальфре новой, из малиновой тафты.

В этот период расцвета экспериментальных наук, подъема позитивизма, материализма и философского скептицизма некоторые традиционные формы религиозности, казалось, были поставлены под сомнение. Однако даже в этот период духовной скудости люди продолжали поклоняться реликвиям в частном порядке. Нам известно, например, особое отношение святой Терезы из Лизьё к лику Христа, изображенному на иконе Вероники, которую почитал Леон Папен-Дюпон, прозванный «турским святым» (он скончался в 1876 году и в 1983-м был признан преподобным). А ведь эта икона произошла от Плащаницы, культ которой, бесспорно, ослабевал.

Через восемь месяцев после смерти Терезы из Лизьё (в возрасте двадцати четырех лет) в истории реликвии произошел драматический поворот: во время ее выставления с 25 мая по 2 июня 1898 года по случаю бракосочетания наследного принца Виктора Эммануила и принцессы Черногории Елены Петрович-Ньегос, пятидесятилетия Альбертинского статута (конституции Королевства Италия, дарованной Сардинскому королевству Карлом Альбертом в 1848 году), а также четырехсотлетия туринского собора кавалер Секондо Пиа сделал свои первые – и столь памятные! – снимки, открывшие миру почти фотографический негатив реликвии.

От Первой до Второй мировой войны

Под конец Первой мировой войны, 6 мая 1918 года, из опасений бомбардировок Плащаницу перенесли в подвальное помещение под южным крылом королевского дворца, тщательно защищенное асбестом, поместили в заваренный железный ящик, а тот, в свою очередь, заперли в сейфе.

Следующее выставление реликвии состоялось в 1931 году, в фашистский период, по случаю годовщины свадьбы принца Пьемонта Умберто Савойского, сына Виктора Эммануила III, и принцессы Марии Жозе Бельгийской, дочери короля Альберта I. Оно продолжалось три недели, с 3 по 24 мая, что позволило Джузеппе Энрие, профессиональному фотографу, сделать фотографии гораздо лучшего качества, чем первые снимки Пиа (они используются до сих пор).

В 1933 году в связи с провозглашением Святого года, чтобы почтить 1900-ю годовщину смерти и Воскресения Иисуса, Пий XI обратился к Виктору Эммануилу III по поводу организации особого выставления реликвии, и тот дал разрешение при условии, что других подобных событий, не связанных с Савойским домом, не будет. С 24 сентября по 15 октября помолиться перед вызывающей трепет святыней пришло более миллиона человек. Среди них был и доктор Пьер Барбе, которому посчастливилось созерцать ее с расстояния всего один метр на площади перед собором.

Сначала Пий XI был довольно скептичен по поводу подлинности Плащаницы. Но фотографии Энрие, научные исследования и встречи с несколькими учеными, в том числе с Пьером Барбе, его убедили. Впервые наука помогла вере!

23 марта 1934 года папа обещал полное отпущение грехов всем, кто 4 мая, в праздник Святой Плащаницы, и дважды в год по своему усмотрению после исповеди и причастия благоговейно поклонится реликвии, произнеся молитву, написанную специально для этой цели. В 1936 году он вновь объявил туринскую реликвию «вещью более священной, чем, быть может, любая другая в мире, и определенно не созданной рукой человеческой».

После 3 сентября 1939 года, когда началась Вторая мировая война, Виктор Амадей III, опасаясь, что Турин, крупный промышленный город, может подвергнуться воздушным налетам, счел, что реликвия здесь уже не в безопасности. Он решил отправить ее в Рим, в Квиринальский дворец, куда ее везли сначала на поезде, а затем в гражданском автомобиле, тщательно упаковав в защитный кофр. Она пробыла там восемнадцать дней. Этой меры было недостаточно: Плащаницу следовало защитить от притязаний фюрера, ведь, как все помнили, 15 марта 1938 года, через три дня после аншлюса, он приказал перевезти святое Копье из Вены в Нюрнберг специальным составом.

Король Италии попросил Святой престол обеспечить сохранность реликвии. Сначала ее собирались поместить в монастырь Монте-Кассино, который, как известно, был полностью разрушен в ходе четырех боев с января по май 1944 года. Там сгинули коллекции картин, гравюр и изображений Плащаницы, которые так долго собирал принц Умберто (будущий Умберто II).

К счастью, другой монастырь, малоизвестный и затерянный в горах на высоте 1200 м – территориальное аббатство Монтеверджине в провинции Авеллино в Кампании – удалось уберечь от войны. 7 сентября телеграммой, подписанной статс-секретарем Государственного секретариата Ватикана Джованни Баттистой Монтини, будущим Павлом VI, аббат этого святилища, бенедиктинец, был вызван в Ватикан. 25 сентября ночью реликварий доставили в аббатство в ничем не примечательном автомобиле. Доверились только настоятелю, генеральному викарию и двум монахам. Шкатулку немедленно перенесли в тайник, устроенный под алтарем монастырской церкви.

Послевоенные годы

Семь лет спустя, после окончания войны, вечером 28 октября 1946 года кардинал-архиепископ Туринский Маурилио Фоссати лично явился за Плащаницей. По просьбе настоятеля аббатства он приказал развернуть ее на длинном столе в приемной перед изумленными и охваченными трепетом монахами: тайну хранили так хорошо, что никто из них не знал о ее пребывании здесь. Святая Плащаница поездом вернулась в Туринский собор на алтарь Бертолы. Тем временем по итогам референдума монархия в Италии была отменена, но Умберто II, сын Виктора Эммануила III, всего через тридцать пять дней после коронации изгнанный из страны и отбывший в Португалию, по-прежнему оставался законным владельцем реликвии.

13 сентября 1953 года в радиосообщении по случаю XIX Национального евхаристического конгресса папа Пий XII приветствовал Турин как «город, сохраняющий драгоценное сокровище, святую Плащаницу, которая для нашего трепета и утешения представляет образ безжизненного тела и окровавленного божественного лика Иисуса».

После II Ватиканского собора отношение пап ничуть не изменилось. 4 июня 1967 года Павел VI, выступая перед молодежью, собравшейся в базилике Святого Петра, заявил: «Все художники стремились изобразить лик Иисуса. И они оставляют нас неудовлетворенными. Пожалуй, один только отпечаток Плащаницы отчасти открывает нам этот человеческий и божественный образ». 23 ноября 1973 года в телеобращении по случаю первого выставления Плащаницы в прямом эфире он добавил: «Лик Христа, запечатленный на ней, показался нам столь подлинным, столь глубоким, столь человеческим и божественным, что мы любовались им и чтили его так, как ни один другой образ». В письме кардиналу Анастасио Альберто Баллестреро, архиепископу Туринскому, он писал: «Это славная реликвия Страстей Иисуса Христа, Господа нашего».

В 1978 году, чтобы отпраздновать четырехсотлетие со дня прибытия Плащаницы в Турин, с 27 августа по 8 октября было организовано новое выставление реликвии. По этому случаю в столицу Пьемонта прибыло около 3,3 миллиона паломников. Невиданное дело! Очередь была так длинна, что в ней приходилось стоять шестнадцать часов! Кароль Войтыла, тогда еще архиепископ Краковский, проезжая через Турин 16 октября 1978 года, за полтора месяца до своего избрания папой под именем Иоанна Павла II, заявил: «Это святое полотно – уникальный и поистине спасительный для нашего времени знак присутствия Иисуса среди нас». 13 апреля 1980 года, совершая пастырский визит в Турин, он охарактеризовал Плащаницу как «славную реликвию Искупителя грехов наших», добавив в проповеди, что эта «необычная и таинственная реликвия» была «поистине уникальным свидетелем – если верить стольким ученым – Пасхи, Страстей, смерти и Воскресения – если принять аргументы многих специалистов. Свидетелем немым и в то же время удивительно красноречивым»[251].

27 марта 1981 года бывший король Италии Умберто II, которому с 1948 года был запрещен въезд в страну, завещал палладион Савойского дома Святому престолу. Через семь месяцев после его смерти, 18 марта 1983 года, статс-секретарь Ватикана кардинал Агостино Казароли подписал акт о принятии пожертвования. Несколько недель спустя Иоанн Павел II объявил, что в соответствии с желанием дарителя реликвия останется в Турине, и назначил своего друга Анастасио Альберто Баллестреро, архиепископа города, папским хранителем святой Плащаницы. Именно с согласия последнего и было проведено знаменитое радиоуглеродное датирование, по результатам которого, несмотря на все исторические данные, был сделан вывод, что ткань изготовлена между 1260 и 1390 годами.

От пожара 1997 года до наших дней

В 1992 году, когда кардинал Баллестреро вышел на пенсию, новый епископ Туринской архиепархии кардинал Джованни Салдарини на основании отчетов специалистов посчитал, что состояние Плащаницы ухудшается. Из-за хранения полотна в свернутом виде на нем начали образовываться новые горизонтальные складки. А сам образ мог исчезнуть, выцвести в результате естественного окисления волокон ткани.

Было решено, что, чтобы Плащаница лучше сохранилась для будущих поколений, необходимо обеспечить ее хранение в полностью развернутом виде. Между тем кардинал начал реставрацию капеллы Гварини, и работы были завершены только в начале 1997 года. 24 февраля 1993 года Плащаницу поместили за главный алтарь собора, за стекло с антибликовым покрытием толщиной 39 мм.

Тогда-то ее и постигло новое и грозное испытание. В ночь на 11 апреля, около одиннадцати часов вечера, в капелле, где было много деревянных панелей и еще не разобрали строительные леса, вспыхнул пожар. Вскоре пламя охватило все помещение, температура в некоторых местах превышала 1000 °C. Большой витраж, сообщающийся с собором, разбился, и раскаленный воздух хлынул внутрь, как из мехов. А ведь Плащаница была перенесена именно на это место. Горящие леса могли в любой момент обрушиться на святыню. Витрина из пуленепробиваемого, но пропускающего жар стекла могла перегреться и уничтожить драгоценное содержимое. Когда купол был уже на грани обрушения, Марио Трематоре, профессиональный пожарный лет сорока, с невероятным мужеством бросился в горнило, рискуя жизнью. Его направлял, как заявил он позже, необоримый внутренний голос, «наверняка исходящий свыше», говоривший: «Ты должен ее спасти». Он изо всех сил принялся колотить металлическим ломом по бронированному стеклу витрины. «В то мгновение, когда перед тобой предстают лица родных и самые прекрасные воспоминания… я думал об этой плащанице и о том, что должен спасти ее. Иисус Христос оставил ее как знак особой тайны воплотившегося Слова… Зримое свидетельство Его воскресения и бесконечной любви Господа к человеку… Я, наверное, ударил раз сто, пока стекло наконец не разбилось», – признается он. Голос сказал ему: «Ударь сбоку». Он повиновался, и стекло поддалось. Около часа ночи пожарным ценой нечеловеческих усилий удалось вынести реликварий из храма. «Если бы это было что-то другое, бесценная картина, не знаю, Джотто или Микеланджело, я бы и пальцем не пошевелил», – пояснит герой. 14 апреля после тщательного осмотра реликвии кардинал Салдарини заявил, что она не получила никаких повреждений. Она не подверглась нагреву выше 35 °C. Капелла открылась после восстановления только в сентябре 2018 года, а до этого дня Плащаницу хранили в секретном месте.

Был ли это поджог? Да, некоторые считали так. Судя по всему, произошло короткое замыкание, и огонь вспыхнул по меньшей мере в трех местах. Другие с этой версией не соглашались. Как бы то ни было, это была не первая попытка уничтожить реликвию. 1 октября 1972 года один сумасшедший, желая привлечь к себе внимание, проник в королевскую капеллу через крышу и чердак и поджег ее. Реликварий уцелел благодаря защищавшим его слоям асбеста. В 1990 году подобная история повторилась. Известно также, что Плащаница была одной из целей радикальных исламистов «Аль-Каиды»[252].

При выставлении реликвии с 18 апреля по 14 июня 1998 года к столетнему юбилею первых фотографий, сделанных Секондо Пиа, присутствовало 2,4 миллиона паломников, некоторые из которых прибыли в Турин из Америки, Азии и даже Океании. Иоанн Павел II поклонился ей 24 мая.

После пожара вновь зашла речь об изменении положения полотна: оно должно храниться горизонтально и в развернутом виде. И вот наконец в 2000 году был изготовлен новый защищенный реликварий, полностью водонепроницаемый, управляемый с помощью компьютерной системы и используемый как для демонстрации, так и для хранения святыни в инертной атмосфере (99,5 % аргона и 5 % кислорода). В том же году Святой престол по случаю миллениума организовал новое выставление, с 12 августа по 22 октября. Оно привлекло более миллиона посетителей, из них 110 000 иностранцев.

В июне и июле 2002 года в новой ризнице собора госпожа Флури-Лемберг и ее команда специалистов по древним тканям произвели замену старой подкладки из голландского полотна, удалили участки ткани, сгоревшие при пожаре 1532 года, и органические остатки. Эти остатки не выбросили, а каталогизировали и поместили в запечатанные контейнеры: они могут пригодиться для будущих исследований по инициативе Святого престола. Разумеется, этой возможностью воспользовались, чтобы полностью картографировать Плащаницу в цифровом виде. Позднее, 22 и 23 января 2008 года, при техническом осмотре герметичной камеры итальянская компания выполнила более 1600 цифровых снимков высочайшего разрешения (до 1/50 миллиметра).

В следующий раз Плащаницу выставляли с 10 апреля по 23 мая 2010 года. Папа Бенедикт XVI отправился в Турин 2 мая, приветствуя «благоприятный случай созерцать этот загадочный лик, который безмолвно обращается к сердцам людей, приглашая узнать в нем лик Бога». Число паломников, по оценкам, превысило 2,5 миллиона человек.

В Великую субботу 30 марта 2013 года архиепископ Турина Чезаре Носилья вновь организовал выставление реликвии в прямом эфире, как в ноябре 1973 года, на сей раз для больных, по случаю которого папа Франциск выступил с радиообращением.

Два года спустя, с 19 апреля по 24 июня 2015 года, Плащаницу выставляли по случаю двухсотлетия со дня рождения святого Иоанна Боско. При этом присутствовали более двух миллионов паломников и даже некоторые официальные представители ислама в Италии. Приехав в Турин 21–22 июня, папа Франциск отслужил мессу на площади Витторио. Смерть Христа на кресте, заявил он, была «величайшим жестом любви. Святая Плащаница – икона этой любви, которая вновь привлекла столько людей сюда, в Турин». Последние на сегодняшний день выставления были организованы во время пандемии Covid-19: трансляции прошли в Великие субботы 11 апреля 2020 года и 3 апреля 2021 года по телевидению и в социальных сетях.

Таким образом, за несколько десятилетий слава Плащаницы распространилась по всему миру. Спорное радиоуглеродное датирование реликвии в 1988 году, в конце XX и самом начале XXI века, кажется, не просто не навредило народному поклонению, но, напротив, подстегнуло его, чего совершенно не ожидали организаторы этих исследований.

* * *

Итак, что же мы узнали из первой части книги, посвященной истории святой Плащаницы? Между ее прибытием в Эдессу в 387–388 году и переносом в Турин, где она хранится по сей день, бесспорно существует определенная преемственность, что подтверждается не только последовательностью событий и свидетельств, но и множеством описаний и иконографических изображений лица человека Плащаницы, причем с начала V века. Это слишком поразительно, чтобы быть случайностью. Мы можем проследить за Плащаницей во всех ее странствиях: Эдесса, Константинополь, парижская Святая капелла, коллегиальная церковь Лире, Женева, Шамбери и, наконец, Турин.

И все же исторический подход не дает нам научной уверенности в том, что драгоценное льняное полотно, столь ревностно почитаемое на протяжении веков, действительно та самая плащаница, в которую 3 апреля 33 года с наступлением темноты в Иерусалиме было завернуто тело Иисуса из Назарета. От этой даты нас отделяет «пробел» более чем в триста пятьдесят лет. До конца IV века о Плащанице ничего не известно. Если бы радиоуглеродное датирование предложило нам не явно ошибочный диапазон 1290–1360 годов, опровергаемый историей, а, например, указало на период правления Феодосия Великого (379–395), было бы неизмеримо сложнее доказать ее подлинность. И нам удастся это сделать только благодаря научному подходу.

Часть вторая

Что говорит наука

Глава IX

Начала истории науки

1989 год: переломный момент

В конце XIX века с появлением фотографий кавалера Пиа и разрешением одной из главных загадок Плащаницы – инвертированного характера ее отпечатка – статус реликвии изменился. Оставаясь святыней, поклониться которой стекались толпы со всего света, она стала всемирно известным объектом исследований, который отныне будут изучать, придерживаясь строжайшего научного подхода, без каких-либо религиозных или идеологических предрассудков. Именно в то время с развитием критического мышления встал вопрос о ее подлинности и одновременно о личности казненного.

Напомним, что до 1898 года (вероятно, из-за ослабления контраста в эпоху Нового времени) на полотне почти ничего невозможно было различить, за исключением нескольких соломенно-желтых пятен и следов карминно-красной крови. При взгляде с небольшого расстояния мы увидели бы лишь легкие градиентные тени без четких очертаний. Следовало отойти хотя бы на несколько метров, чтобы этот сбивающий с толку эффект исчез.

Инверсия изображения на снимке, превращение светлого в темное было поразительным, совершенно неожиданным феноменом, не «сверхъестественным», но определенно выходящим за рамки привычных явлений природы. Да, со временем картины и фрески разрушаются, создается впечатление, будто бледные цвета темнеют или наоборот, но картины и фрески не дают примера столь полного и отчетливого преображения. Контраст между двумя изображениями тем поразительнее, что фотографии кавалера Пиа оказались неизмеримо более красноречивы, чем то, что прежде мог воспринять человеческий глаз. Они как будто несли в себе новые, или, точнее, скрытые, с трудом поддающиеся расшифровке данные, за счет которых возникает это поразительное впечатление объемного изображения.

Хотя Плащаницу нельзя считать «фотонегативом» в строгом смысле слова, у нее есть почти все его характерные особенности, по крайней мере в том, что касается отпечатка тела. Пятна крови в отличие от него представляют собой просто-напросто следы свернувшихся сгустков, пропитавших полотно, и не были вовлечены в загадочный процесс формирования изображения, которое мы наблюдаем как ортогональную проекцию без боковых отпечатков. Кровавые следы – позитивные цветные изображения карминно-красного цвета – расположены там, где ткань прилегала к телу, в том числе и с боков, и поэтому на развернутом полотне оказываются деформированы. Некоторые из них, появившиеся в области лица, сместились таким образом в область волос. Фотографии Секондо Пиа позволяют провести четкое различие между двумя отпечатками и осознать, что отпечаток тела появился уже после первого, контактного, отпечатка, оставленного кровью. Словом, значение ключевого открытия 1898 года невозможно переоценить.

«Представим на мгновение, – замечает Жан Дартиг, – что было бы, если бы современная цифровая фотография появилась, минуя стадию аналоговой: негатива с Туринской плащаницы не было бы вовсе, и мы никогда бы не узнали о существовании „человека Плащаницы“ и не увидели бы всех деталей, которые скрывает полотно. В этом контексте Плащаница заинтересовала бы лишь горстку редких специалистов и осталась бы лежать в своем реликварии, так и не вызвав всех современных дискуссий»[253].

На рубеже XIX и ХХ веков это уникальное историческое произведение, смущающее умы поистине экстраординарными данными, содержащимися в нем, стало объектом междисциплинарных исследований, что породило множество плодотворных обсуждений. Впрочем, некоторые позитивисты, ученые и рационалисты, для которых Плащаница по определению могла быть только подделкой, созданной каким-то религиозным фанатиком во времена полного мракобесия, реагировали иррационально, распространяя злостные инсинуации и ввязываясь в ожесточенные споры. В частности, во Франции, где синдонологические исследования приобрели серьезный размах, отмечался период антирелигиозных страстей, кульминацией которого стала деятельность кабинета Эмиля Комба (июнь 1902 – январь 1905), а также закон о разделении церквей и государства (декабрь 1905) и опись церковного имущества (зима-весна 1906). Все это излишне обостряло дискуссии.

Одни авторы-католики, например аббат Ногье де Малиже[254], чартист Артур Лот[255], Рене Кольсон[256] или отец А. Эшбах[257], встретили фотографии кавалера Пиа с энтузиазмом, другие же, напротив, сразу выразили свой скептицизм. В числе последних были болландисты, журнал Revue Biblique и иезуит Герберт Терстон, англичанин, специалист по физическим явлениям мистицизма и один из главных авторов Католической энциклопедии (Catholic Encyclopedia, 1907–1914)[258].

Еще в 1899 году каноник Улисс Шевалье (1841–1923), ученый-медиевист, в брошюре объемом около тридцати страниц уверял, что плащаница, появившаяся в Шампани в середине XV века, была лишь «копией, созданной рукой человека». За брошюрой последовали три другие работы его авторства, обогащенные новыми документальными источниками и поддерживающие тот же тезис: «Критическое исследование происхождения Святой Плащаницы из Лире, Шамбери и Турина» (Étude critique sur l’origine du Saint Suaire de Lirey-Chambéry-Turin, 1900), «Святая Плащаница из Лире, Шамбери и Турина и защитники ее подлинности» (Le Saint Suaire de Lirey-Chambéry-Turin et les défenseurs de son authenticité, 1902) и «О происхождении Плащаницы Лире, с ранее неопубликованными документами» (Autour des origines du Suaire de Lirey, avec documents inédits, 1903).

Именно этому крайне критичному историку мы обязаны обнаружением во французских архивах копии адресованного Клименту VII письма-меморандума епископа Труа Петра II Арсийского, а также папских булл, разрешающих конфликт. Шевалье пришел к выводу, что Плащаница представляет собой средневековое произведение искусства, создатель которого, художник, чья личность якобы была установлена во время первого расследования Генриха II Пуатвинского в 1355 году, признался в содеянном. Дело решенное… Казалось бы.

В 2006 году документы методично пересмотрел историк и архивариус Эммануэль Пуль, член Института Франции и директор Школы хартий. Опираясь на протоколы и акты, он продемонстрировал, что пылкий каноник, сколь бы блестяще он ни иронизировал и ни обличал оппонентов, был не вполне честен с читателями: он сознательно пренебрег финальными текстами булл антипапы Климента VII, в которых ничего не упоминалось о выявленном фальсификаторе, несмотря на настойчивую просьбу епископа Труа, желающего прекратить эти раздражающие и прибыльные паломничества в крошечную деревню его епархии, не приносившие никакого дохода в копилку его собора[259].

Вне католической среды, в лагере ученых-атеистов и агностиков, фотографии С. Пиа тоже вызвали брожения. За их публикацией последовал шквал критики, порой, надо сказать, весьма возмутительной. Так, 21 апреля 1902 года Ив Делаж, выдающийся зоолог и биолог, профессор кафедры сравнительной анатомии Сорбонны, которому тогда было сорок восемь лет, был осыпан оскорблениями и насмешками даже со стороны коллег, за то, что он представил в Академии наук коммюнике под заголовком «Образ Христа, видимый на Туринской плащанице» (L’image du Christ visible sur le Saint Suaire de Turin), где высказался в пользу подлинности реликвии. И это притом, что он, будучи вольнодумцем и убежденным сторонником эволюционной теории Дарвина, всегда придерживался строго научного подхода.

Постоянный секретарь академии Марселлен Бертло подверг текст Делажа жесткой цензуре и отказался публиковать его в «Отчетах Академии наук» по антирелигиозным соображениям, чего, правда, так и не признал. Этот известный химик, воинствующий атеист, не верил ни в Иисуса Христа… ни в существование атомов! Что ж, его право. Однако вопрос о вере не стоял: речь шла не о том, чтобы высказаться за или против Воскресения, а о том, принадлежало полотно, хранившееся в Турине, Иисусу Назорею, или Назарянину, исторической личности, безотносительно того, был он Сыном Божьим или нет. Но тогда, как и сегодня в некоторых враждебно настроенных журналистских кругах, путаница была чрезвычайной.

Тем не менее Иву Делажу удалось опубликовать большую часть написанного им текста, дополненную новыми замечаниями, в журнале Revue Scientifique в мае 1902 года в форме письма редактору Шарлю Трише[260]. Его размышления, тесно связанные с экспериментальными работами биолога и философа науки Поля Виньона на тему формирования образа, знаменуют собой важный этап в истории научного подхода к загадке Плащаницы. Большинство основных вопросов, спровоцированных открытием кавалера Пиа, уже были рассмотрены Делажем, хотя ответы на них в то время можно было дать лишь фрагментарные. Нам кажется полезным внимательно проанализировать этот образец научного рассуждения и интеллектуальной честности.

Первый научный анализ

«В 1898 году по случаю столетней выставки сакрального искусства в Турине, – пишет Делаж, – плащаница была сфотографирована с надежными гарантиями, и два любопытных факта, которые мы могли констатировать, поставили перед нами научную проблему, о которой здесь пойдет речь: 1) изображение плащаницы представляет собой негатив, то есть рельефные части темные, и наоборот; 2) негатив этого изображения, становясь позитивом по отношению к изображаемому предмету, приобретает неожиданную четкость и обнаруживает анатомическое совершенство и эстетический характер, о которых ранее невозможно было судить. Тело принимает точные очертания, а голова, скорее шокирующая своим видом при обычном воспроизведении плащаницы, в результате этой инверсии теней и света становится настолько потрясающей с точки зрения художественной выразительности, что, по мнению мастеров в этой области, ни один из образов Христа работы художников Возрождения не превосходит ее. […]

Первое, что приходит на ум, – изображение плащаницы представляет собой не отпечаток, способный дать лишь примерные представления об общей форме (как допускалось ранее), а картину, созданную с мошенническими целями. Но если внимательно рассмотреть его, станет ясно, что эту гипотезу следует отвергнуть по следующим причинам:

1) Поскольку подлинность плащаницы прослеживается с XIV века, то, если бы изображение было работой фальсификатора, значит, мы должны допустить существование некоего художника, способного создать произведение, которое едва ли могли написать величайшие мастера эпохи Возрождения, и что этот художник еще и остался неизвестным.

Это допущение кажется весьма маловероятным даже при изучении позитивного изображения. И вовсе невероятным, если учесть, что изображение создано в форме негатива, в которой вовсе не имеет эстетического характера, и что оно обретает значение лишь тогда, когда мы обращаем тени в свет, а свет в тени, строго соблюдая их наложение и плотность – почти невозможная задача иначе как для фотографии, неизвестной в XIV веке; фальсификатор должен был бы, рисуя в негативе, суметь разместить свет и тени таким образом, чтобы после инверсии они дали образ, который он замыслил для своего Христа; причем работа его должна была бы быть безупречно точна, ведь мы знаем, сколь немного нужно изменить красивый портрет, чтобы сделать его карикатурным, особенно когда вся его красота кроется в выражении лица.

Добавлю к этому еще один аргумент, всю весомость которого мы почувствуем, если возьмем на себя труд задуматься: зачем бы этому фальсификатору было заботиться о создании красоты, которой в его работе никто и не увидел бы, которая сделалась бы явной лишь в результате инверсии, что стало возможным только в будущем? Ведь он работал для своих современников, а не для ХХ века и Академии наук.

Предположению, что изначально изображение могло быть позитивным и превратилось бы в негативное впоследствии, как это случалось с некоторыми картинами на холсте или фресками, противоречит, среди прочего, тот факт, что оно монохромно и, следовательно, не могло претерпеть две трансформации: светлых частей в тени и теней в светлые части.

2) Изображение получается в результате наложения полутонов, без контуров, без линий наброска, напоминая фотографию не в фокусе, явление, совершенно чуждое художественным представлениям XIV века.

Изображение в высшей степени реалистично, безупречно, без изъянов и без оплошностей, оно следует традициям лишь отчасти, в нем нет ничего схематичного, ничего условного, что в корне отличает его от других иконографических произведений эпохи, более того, такой точности нет в искусстве ни одного из периодов в истории».

Далее Ив Делаж кратко резюмирует детали, поддерживающие его слова:

«а) Капли крови, нисколько не похожие на батавские слезки и вытекающие непосредственно из ран, в особенности на лбу (поразительно реалистичные) и на предплечье, где они отделены от раны на запястье.

б) Следы бичевания в виде крошечных гантелей именно такие, какие оставил бы римский флагрум (flagrum), состоящий из полос, на которых закреплены небольшие утяжелители такой формы, подобные тем, которые можно увидеть в некоторых археологических музеях. Было бы любопытно узнать, известно ли было в XIV веке о строении флагрума; если нет, это еще одно доказательство. А схождение отметин к той точке, где могла находиться рука палача? Они спускаются по спине, на бедрах расположены поперек, а затем восходят к икрам. Фальсификатор обо всем этом не думает. Чтобы убедиться в этом, достаточно изучить картины той эпохи, авторы которых в равной степени стремились изобразить истину.

в) Ягодицы и, возможно, область гениталий обнажены, что было бы сочтено неподобающим. Епископ или настоятель, заказавший плащаницу у художника, будь то монах или мирянин, не преминул бы настоять на изображении набедренной повязки, перизомы (περίζωμα), потому что следует принимать во внимание времена, когда якобы была изготовлена подделка: плащаница призвана подогревать рвение верующих, а не шокировать их чувства или возмущать их. Это настолько справедливо, что на некоторых копиях плащаницы перизома была добавлена.

г) Руки пробиты в запястье, а не в пясти, в соответствии с анатомическими требованиями и вопреки традиции.

д) Рана слева, а не справа, из-за инверсии изображения. […]»

«Из этих и многих других причин, – продолжает Ив Делаж, – проистекает убеждение, что образ плащаницы – не картина, созданная рукой человека, но что он получен благодаря некоему физико-химическому явлению. Отсюда возникает научный вопрос: как труп может оставить на покрывающей его плащанице изображение, воспроизводящее его формы и черты лица в деталях?»

Первая гипотеза

Далее автор переходит к поиску причины формирования образа:

«Идея образования отпечатка при контакте с телом, испачканным, например, потом или кровью или же искусственно с помощью некоего красящего вещества, должна быть отвергнута, потому что такой процесс дает лишь грубое изображение, не имеющее эстетической ценности и сильно деформированное в плоскости ткани, которая должна была следовать изгибам тела, чтобы на ней получился отпечаток впалых частей».

Отсюда вывод:

«Изображение представляет собой более или менее ортогональную проекцию, несколько размытую, причем интенсивность оттенка в каждой точке меняется обратно пропорционально расстоянию от этой точки до соответствующей точки на теле, очень быстро уменьшаясь по мере увеличения расстояния и становясь равной нулю уже в нескольких сантиметрах».

Иными словами, на полотно предположительно воздействовала по законам расстояния некая неизвестная эманация, исходящая от тела распятого.

«В таком случае вопрос следующий: какое излучение или какие мощные вещества может вырабатывать тело в соответствии с условиями этого закона? Как плащаница или вещества, которыми она была пропитана, могла воспринять отпечаток и сохранить его?»

И здесь профессор Делаж приводит результаты экспериментов, которые он провел вместе с ассистировавшим ему Полем Виньоном:

«Сопоставление физиологических, химических и археологических данных породило следующую гипотезу: ткань, пропитанная эмульсией алоэ в оливковом масле, содержит тонкий слой алоэтина, который под действием паров щелочи буреет; эти щелочные пары могли образоваться в результате ферментации мочевины в карбонат аммония (пот, выделяемый телом во время пыток, содержит много мочевины). Гипотезу удалось немедленно подтвердить следующим экспериментом: мы надели на руку статуи велюровую перчатку, пропитав перчатку масляной эмульсией алоэ, и на следующий день на материи появилось изображение руки со всеми основными характеристиками плащаницы. […]

Итак, идея г-на Виньона, с которой я полностью согласен, заключается в том, что тело казненного положили на саван и накрыли им же; тело это было покрыто богатым мочевиной по́том; мочевина ферментировалась в карбонат аммония, который в спокойной атмосфере выделил пары, которые по мере удаления от поверхности, их испускающей, становились все менее концентрированными; плащаница же была покрыта эмульсией алоэ, которая под воздействием щелочных паров побурела, давая цвет тем более интенсивный, чем ближе к ней прилегало тело; отсюда и негативный образ с характеристиками, описанными выше».

Затем Делаж задумывается о географическом происхождении погребальных пелен:

«С одной стороны, у нас имеется плащаница, вероятно, пропитанная алоэ, что указывает на Восток, исключая Египет, и распятый человек, подвергнутый бичеванию, с раной в правом боку и терновым венцом на голове; с другой стороны, данные, происходящие из исторических источников, легенд и преданий и говорящие нам о том, что Христос в Иудее претерпел пытки, следы которых мы распознаем на теле, отпечатавшемся на плащанице.

Разве не естественно свести эти два параллельных рассуждения воедино и отнести их к одному и тому же объекту? Добавим, что для того, чтобы образ сформировался и впоследствии не пропал, тело должно было находиться в контакте с плащаницей не менее двадцати четырех часов – время, необходимое для получения отпечатка – и не более нескольких дней, по истечении которых разложение разрушило бы отпечаток и, в конце концов, саму плащаницу. Именно это, как сообщает нам предание (более или менее апокрифическое), произошло с Христом, который умер в пятницу, а в воскресенье исчез.

Если речь идет не о Христе, значит, перед нами обычный преступник. Но разве это соотносится с поразительным благородством, читающимся на этом лице?

Здесь добавлю, что мы имеем совпадение пяти обстоятельств (если перечислять лишь основные из них), причем совершенно исключительных: Восток, но не Египет, рана в правом боку, терновый венец, продолжительность погребения, черты лица. Предположим, что для каждого из них вероятность повторения составляет один шанс из ста, то есть один шанс из ста в пятой степени, или из десяти миллиардов, что все они совпадут. Я, разумеется, не претендую на точность расчетов, но привожу эти числа как иллюстрацию неправдоподобности сочетания всех этих условий у другого лица. […]

Если бы речь шла не о Христе, а о Саргоне, Ахиллесе или одном из фараонов, никому бы и в голову не пришло спорить… Я не занимаюсь богословием, потому что клерикализм и антиклерикализм не имеют к этому вопросу никакого отношения. Я рассматриваю Христа как историческую личность и не понимаю, почему кого-то может возмущать наличие материальных следов его существования»[261].

Превосходное рассуждение, хотя во времена обострения религиозной борьбы его было трудно принять. Профессор биологии с безукоризненной интеллектуальной строгостью определил область научных исследований, показывая, что в данном случае значение имеют только они. Догматизацией занимался не он, а его полные скепсиса противники, надменные и чопорные профессора Академии наук – из ограниченности ума и исключительно антирелигиозных соображений.

Поль Виньон, со своей стороны, опубликовал полное исследование на эту тему, развивая свою «эвапорографическую» гипотезу, преимуществом которой был тот факт, что формирование образа объяснялось не чудом Воскресения, а естественной причиной, обусловленной определенным биохимическим процессом[262]. Мы до конца оставались в мире чувственного восприятия вещей.

Работы Пьера Барбе

В 1931 году по случаю новой выставки профессиональный фотограф Джузеппе Энрие (1886–1961) получил разрешение на съемку Плащаницы. Ему ассистировали пятеро специалистов, а также неугомонный Поль Виньон. Было сделано в общей сложности двенадцать снимков реликвии, в том числе девять без рамы; их точность и разрешение многократно превосходили фотографии С. Пиа. Они будут использоваться для научного исследования тканей и деталей тела: общие виды, крупные планы, особенно ран, а также фотографии лица, или Святого Лика. Повреждения отображены на них с безупречной точностью, как с точки зрения анатомии, так и с точки зрения кровообращения.

Первые масштабные исследования начались только при следующем выставлении Плащаницы, в Святом 1933 году. Среди опубликованных в это время судебно-медицинских работ следует отметить анализ чешского врача Рудольфа Марии Гынека (1883–1952)[263] и в особенности примечательный труд Пьера Барбе (1883–1961), хирурга больницы Святого Иосифа, профессора анатомии и президента парижского Общества хирургов. Этот высококультурный человек, строгий исследователь, работал с двумя другими ведущими французскими исследователями, заинтересовавшимися этой темой – Полем Виньоном и Антуаном Леграном.

Первым делом Барбе подверг отпечатки тела и кровавые следы Плащаницы анатомо-физиологической экспертизе, чтобы выяснить, соответствуют ли они отпечаткам распятого человека или же представляют собой произведение искусного фальсификатора. Хотя Барбе был ярым католиком, он отказывался смешивать жанры. Сначала медицина, а уж потом Библия. После получения точных данных ничто не мешало объединить подходы. «Я предпринял это исследование, – писал он, – совершенно беспристрастно; я был в равной степени готов объявить Плащаницу абсурдным мошенничеством или согласиться с ее подлинностью»[264]. После того как Барбе убедился в том, что Плащаница – не фальшивка, вторым его шагом было определить с помощью медицины, истории, археологии и экзегетики, действительно ли человек, подвергнутый бичеванию и распятый на кресте, со столь благородными и величественными чертами лица, запечатленными смертью, не кто иной, как Иисус Назорей. И здесь он тоже пришел к уверенности.

Исследования и анатомические эксперименты продолжались с 1932 по 1933 год; затем пришло время взяться за перо. Представив первое из своих открытий коллегам-медикам из Общества святого Луки, Пьер Барбе опубликовал результаты исследований с 1935 по 1948 год в ряде брошюр: «Пять ран Христа» (Les Cinq Plaies du Christ), «Погребение Иисуса» (L’Ensevelissement de Jésus), «Страсти телесные» (La Passion corporelle), «Пять ран Иисуса» (Les Cinq Plaies de Jésus), которые в 1950 году были объединены под заголовком «Страсти Господа нашего Иисуса Христа по хирургу» (La Passion de Notre-Seigneur Jésus-Christ selon le chirurgien); эта книга неоднократно переиздавалась и была переведена на несколько языков. Благодаря Барбе начался новый и очень важный этап.

Все кровяные отпечатки совпадают с анатомической реальностью. Более того, кровавые следы на драгоценном полотне полностью соответствуют тому, что мы знаем о пытках, которым подвергался Иисус; и, что еще лучше, они дают новые, дополнительные сведения о Страстях Христовых.

Страсти по Барбе

Ссадины, гематомы, ушибленные раны на лице – распухшие брови, надорванное правое веко, отек под правым глазом, рана треугольной формы на правой щеке, припухлость на левой стороне подбородка и так далее, – по всей вероятности, получены в результате ударов, нанесенных стражниками первосвященника накануне казни и солдатами Понтия Пилата в претории на следующий день. У человека Плащаницы отмечается также перелом носового хряща. Неизвестно, впрочем, относится ли эта травма к одному из этих эпизодов пыток или же связана с падением на пути на Голгофу.

На теле от плеч до икр видны отчетливые следы жестокой порки на римский лад. Как ранее отмечал Ив Делаж, раны на коже выглядят так, как будто оставлены двойными свинцовыми шариками в форме трехсантиметровых гантелек, которыми оснащалась особая разновидность плети под названием флагрум. В некоторых случаях – но не в этом – вместо свинцовых утяжелителей к ремням орудия крепились косточки. Барбе насчитал около 120 следов, или около 60 ударов, если считать, что у плети было, как обычно, два ремня. Он утверждает, что палачи работали вдвоем и наносили удары по очереди, причем один был сильнее другого. Пороли главным образом по спине, чтобы не прикончить жертву, но несколько синяков на туловище и верхней части бедер показывают, что ремни закручивались вокруг тела.

Также хорошо видны следы тернового венца на изображении головы сзади, где проколы в волосистой части обильно кровоточили из-за трения о деревянный крест. Впереди «более слабые, но более разборчивые» струйки крови стекают на лоб, как знаменитый след в виде перевернутой буквы эпсилон, образовавшийся из-за спазма в области надбровных дуг. Внимательно изучив фотографии Энрие, Барбе убедился, что это был не венец, а настоящий пыточный шлем со множеством острых шипов, который удерживался на голове жгутом из листьев камыша или жесткой соломы, как у реликвии Святой капеллы.

Ссадины на лопатке, наложившиеся на следы от плети, предположительно появились при несении креста. Хирург полагал, что, как и для обычных осужденных, речь шла только о горизонтальной перекладине patibulum, поскольку вертикальная часть, stipex, в которую она вставлялась, обычно оставалась на месте казни – в нашем случае на холме Голгофы, находившейся в то время непосредственно за стенами Иерусалима. Веса этой тяжелой доски на распухшей спине измученного до предела человека было, очевидно, достаточно, чтобы он рухнул на камни, о чем, по-видимому, свидетельствуют следы сильных ссадин, наблюдаемые на левом колене в области надколенника, а также ушиб поменьше на правом колене.

На кресте

Раны в области запястий заинтриговали исследователей, поскольку, как мы видели, они вступают в противоречие с традиционной иконографией, в соответствии с которой гвозди изображались в ладонях. Доктор Барбе использовал для проверки своих гипотез трупы и только что ампутированные конечности, имевшиеся в его распоряжении в больнице Святого Иосифа. Оказалось, что строение костей в кистях рук таково, что ладони рук просто не способны выдерживать вес всего тела, и, следовательно, вбивать гвозди в пясть нельзя.

«Произведя ампутацию руки в верхней ее трети, – сообщает Барбе, – я сразу же после операции взял гвоздь квадратного сечения со стороной восемь миллиметров (как те, что использовались при Страстях), длину которого уменьшил до пяти сантиметров для удобства рентгенографии. Положив руку плашмя, тыльной стороной к доске, я прижал кончик гвоздя к середине сгибательной складки запястья, держа гвоздь строго вертикально. Затем я ударил по гвоздю большим молотком, как рабочий, который хочет забить гвоздь ровно, и как палач, который умеет наносить сильные удары. Я повторил тот же эксперимент на нескольких мужских руках (первый был проведен на женской руке). Результаты всегда были идентичными.

Пройдя сквозь мягкие ткани, гвоздь приближается к запястью, и, несмотря на то что моя левая рука сжимает его, я чувствую, как он немного сдвигается внутри, проникает дальше без сопротивления, бесшумно, затем немного наклоняется основанием к пальцам, а кончиком к локтю и выходит наружу сквозь кожу тыльной стороны примерно на сантиметр выше точки входа, что я констатирую, когда выдираю гвоздь из доски».

Таким образом, каждый раз гвоздь входил в область, называемый анатомами пространством Десто[265], не сокрушив, как предвещало Писание, ни одной из костей, которые его окружают[266]. Пьер Барбе считал, что римские палачи, обученные этому виду смертной казни, прекрасно знали о существовании этого «заранее сформированного анатомического прохода», обеспечивавшего умеренное кровотечение в силу отсутствия артерий.

Часто возражают, что стигматы святых, начиная с Франциска Ассизского, расположены на ладони, однако это не следует принимать во внимание. Это физические феномены мистицизма, чудесное или психосоматическое происхождение нам здесь обсуждать не следует. Они никак не связаны с историей (как и явления Богородицы, внешность и речь которой зависит от того, кому она является и в какой стране). Они не могут, как говорит Барбе, «что-либо сообщить о местоположении или форме ран от распятия»[267].

Эксперименты проницательного хирурга из больницы Святого Иосифа разрешили еще одну любопытную загадку: отсутствие больших пальцев на руках человека Плащаницы.

«Я производил опыты, – продолжает он, – на еще живых руках, сразу после ампутации. Еще в первый раз – и впоследствии регулярно – я заметил, что в момент, когда гвоздь проходит сквозь передние мягкие ткани и ладонь находится ниже, большой палец внезапно сгибается и заворачивается к ладони за счет сокращения приводящих мышц, тогда как четыре оставшихся пальца сгибаются очень незначительно, вероятно, из-за механической возбудимости сухожилий длинных сгибателей»[268].

Этот механический стимул возникал в момент повреждения гвоздем срединного нерва, что вызывало не только подворачивание большого пальца, но и жгучую боль.

Рассматривая причины смерти распятых, Пьер Барбе выделил две основные. Первая – механическая блокировка грудной клетки из-за того, что на руки, зафиксированные в вытянутом и приподнятом положении, приходится вес тянущего вниз тела. Вторая – невыносимые судороги дыхательных, а затем и грудных, грудино-ключично-сосцевидных и межреберных мышц, вытягивающих грудину вперед и заставляющих эпигастральную область втягиваться. В результате постепенно наступает асфиксия, содержание кислорода в крови падает, а углекислого газа возрастает, что вызывает ацидоз, состояние, характеризующееся чрезмерным потоотделением, а также усилением обезвоживания и мышечных судорог.

Чтобы инстинктивно избежать смерти и набрать воздуха, осужденный вынужден подтягиваться и опираться на гвозди, пронзающие его ноги. Боль настолько сильна, что несчастный тут же снова обвисает. По рукам струится кровь. Пьер Барбе описал эти чередующиеся фазы подтягивания и обвисания, обозначившиеся на Плащанице следами крови на руках, идущими в двух направлениях. Разве средневековый фальсификатор мог представить себе такие подробности, если в то время о процессе свертывания крови ничего не было известно? Ни одному художнику, даже мастеру гиперреализма, не удалось бы воспроизвести такую клинически точную картину.

Рана на ногах также показалась Барбе информативной: она демонстрировала, что кровь обильно стекала к пяткам, явление, которое, должно быть, имело место при транспортировке тела после снятия с креста.

Да, это Плащаница Христа!

Большинство этих анатомических наблюдений в принципе применимы к любому распятому человеку, но есть два исключения: 1) Кровавые следы от тернового венца: нам неизвестно ни об одном казненном, кроме Христа, на которого его надевали бы. Это было частью весьма специфического исторического контекста – римского суда и презрительного отношения Понтия Пилата к первосвященникам, которых он хотел унизить через Иисуса, чья жизнь для него не имела значения (сцена Ecce homo, табличка-титло на кресте: «Царь Иудейский»); 2) Удар копья, показавший, что казненный умер быстрее, чем ожидалось, из-за физического истощения. Обычно по голеням наносили удар дубиной или железным прутом, чтобы сломать их и тем самым добить умирающего: именно к этому приему (crurifragium) римские солдаты прибегли в случае двух разбойников, но не Иисуса. Святой Иоанн Богослов, свидетель казни, поясняет: «Итак пришли воины, и у первого перебили голени, и у другого, распятого с Ним. Но, придя к Иисусу, как увидели Его уже умершим, не перебили у Него голеней, но один из воинов копьем пронзил Ему ребра» (Ин. 19:32–35). След от удара копья прекрасно читается на полотне, несмотря на то что оно, к сожалению, пострадало при пожаре в Шамбери в 1532 году.

Солдат нанес удар наискосок, как уточняет Барбе, в соответствии с приемом, которым владели воины и гладиаторы: чтобы оно вошло в сердце, его направляли в правый бок, незащищенной щитом, а точнее, в пятое межреберье. Затем острие достигло сердца, пронзив правое предсердие, из которого вытекла кровь. Святой Иоанн стал свидетелем явления, которому он придал символическое значение: он увидел, как из раны сразу же хлынули «кровь и вода» (Ин. 19:35). Вооружившись большим ножом для ампутаций, хирург воспроизвел предполагаемый путь копья на телах, предназначенных для вскрытия: он отметил, что вместе с кровью всегда вытекает перикардиальная жидкость, напоминающая воду. Рассуждая по поводу происхождения этого скопления жидкости, он признал наиболее вероятной гипотезу его друга профессора Джудики, специалиста по патологической анатомии из Миланского университета. По-видимому, это был «травматический серозный перикардит, вызванный побоями и особенно жестоким бичеванием в претории, когда удары попадали по грудной клетке. Такие удары могли вызвать перикардит, который после очень короткой стадии гиперемии, часто не превышающей нескольких часов, приводит к быстрому и обильному накоплению серозного экссудата»[269].

В своей основополагающей работе «Страсти Господа нашего Иисуса Христа по хирургу» Пьер Барбе тоже задавался вопросом формирования образа. Его не убедила теория Поля Виньона, основанная на потемнении алоэ, которым якобы было пропитано полотно, вызванном парами аммиака вследствие расщепления мочевины пота и крови. По его словам, экспериментальные доказательства отсутствовали.

Его, однако, заинтересовала другая гипотеза, которую в 1942 году выдвинул его друг Жан Фолькрингер, главный фармацевт больницы Святого Иосифа. Фолькрингера поразило сходство между отпечатками Плащаницы и отпечатками в старых гербариях, очень точно воспроизводящими контуры и жилки растений в негативе цвета сепии. Целлюлоза разлагалась, и под воздействием молочной кислоты, содержащейся в клетках растения, возникало изображение. Это природное явление, дававшее впечатление рельефности, наблюдалось лишь по прошествии нескольких лет[270]. Негативные снимки этих давно исчезнувших высушенных растений давали отпечатки, близкие к отпечатку Плащаницы. Так, быть может, то, что верно для растений, верно и для человека? Он сам замечал появление по прошествии долгого времени следов пота на фланелевой нижней рубашке, оставленной в шкафу нестиранной! А в случае с Плащаницей целлюлоза льняного полотна, вероятно, разложилась под воздействием смеси пота и ароматических испарений.

И все же Барбе – и не он один – не мог официально принять эту гипотезу. Ведь тело провело в плащанице всего несколько часов, а не лет! Он считал, что на данном этапе исследований никто не может дать удовлетворительного объяснения, и потому настаивал на новом изучении полотна и новых экспертных заключениях.

Глава X

Великое предприятие (1973–1988)

Зарождение синдонологии

Благодаря превосходным данным, которые в 1930-х годах удалось получить с помощью снимков Пиа и Энрие, в 1939 году в Турине состоялся первый международный конгресс. Так официально зародилась синдонология, новая научная дисциплина, единственным объектом которой стало перекрестное изучение археологических, исторических, экзегетических, художественных, физических или биофизических данных святой Плащаницы. Война и тайное хранение загадочной реликвии в горном святилище Кампании приостановили исследования. Возобновились они лишь в 1950-е годы.

Все понимали, что их ждет великое научное предприятие и что ценнейшая реликвия христианского мира сулит им немало сюрпризов и важнейших открытий. В этом контексте 18 декабря 1959 года кардинал-архиепископ Маурилио Фоссати вместе с исследователями из Братства Святой Плащаницы основал Международный центр синдонологии в Турине, при котором появился ежегодно заседающий научный совет, Sindon (Medicina-Storia-Esegesi-Arte), под руководством монсеньора Адольфо Барбериса, докторов Джованни Донна д’Ольденико и Джованни Джудика-Кордильо, а также профессора Виньи. Предвидя масштаб предстоящих работ, кардинал Микеле Пеллегрино, архиепископ Турина, в 1969 году учредил «Международную комиссию научных исследований по вопросу святой Плащаницы», сто десять членов отвечали за проведение новых наблюдений. И наконец, закрытое выставление реликвии с 16 по 18 июня того же года дало фотографу Джованни Баттисте Джудика-Кордильо возможность сделать многочисленные черно-белые снимки, а также – большое новшество – снимки в цвете и под «светом Вуда»[271].

Три с половиной года спустя, 23 ноября 1973 года, исследователи воспользовались очередным выставлением реликвии, на сей раз транслировавшимся по телевидению (она была закреплена вертикально в зале швейцарской гвардии королевского дворца), чтобы взять первые образцы. Исследовав осторожно извлеченные нити под микроскопом, итальянские ученые обнаружили, что изображение затрагивает, судя по всему, лишь верхние волокна основы. Стало ясно, что эвапорографическую теорию Виньона, которую без особого успеха протестировали на трупах доктора Джудика-Кордильо и Романезе, следует отвергнуть. Пот, насыщенный аммиаком, проник бы глубоко в ткань благодаря ее капиллярности. Кроме того, этой гипотезе противоречила странная особенность отпечатка: изображения спереди и со спины отличались одинаковой интенсивностью цвета, как будто вес тела не учитывался и оно находилось в состоянии невесомости. А ведь если бы имела место биохимическая реакция, вид со спины, очевидно, выделялся бы сильнее. Таков был второй секрет Плащаницы, обнаружившийся после находки кавалера Пиа. Завеса тайны сгущалась. Открывались новые пути.

1973 год: пыльца

Именно тогда на сцену вышел швейцарский ботаник, бывший директор лаборатории криминологии в Цюрихе доктор Макс Фрай-Зюльцер. Этот специалист с мировым именем, работавший ранее в научно-техническом отделении полиции, эксперт при Цюрихском суде, способствовал раскрытию многих дел, исследуя микроследы на уликах. В 1969 году он вошел в состав нашей международной научной комиссии. Вечером 23 ноября 1973 года, когда выставление реликвии для поклонения снималось для телевидения, он получил разрешение провести анализ пыли по методике палинологии – науки, изучающей структуру спор и пыльцы и их географическое распределение в виде микроокаменелостей.

Пыльцевые зерна, мужские гаметофиты семенных растений, почти невидимы невооруженному глазу (кроме как в больших количествах), их размеры составляют от 20 до 100 микрон, а форма более или менее яйцевидная. Благодаря очень прочной внешней оболочке они могут храниться от нескольких веков до нескольких сотен тысяч лет. Некоторые виды пыльцы разносятся насекомыми – такие растения называют энтомофильными; другие, несравнимо более многочисленные, переносятся ветром – это анемофильные растения[272]. В то время считалось, что, если не принимать во внимание редкие случаи сильных бурь с сухим ветром, уносящим пыльцу на очень большие расстояния, зона географического распространения пыльцы весьма ограничена: 90 % видов остаются в пределах круга радиусом примерно в сотню метров, 6 % – в пределах зоны 5–10 км, а 4 % будут перенесены сильным ветром самое большее на несколько десятков километров.

Плащаница не все время хранилась в ларцах или реликвариях. В ходе многочисленных перемещений и выставлений она оказывалась на открытом воздухе, собирая из него пыльцу растений из тех регионов и мест, где ей довелось побывать. Таким образом, речь шла о том, чтобы благодаря палинологической науке установить маршрут реликвии и косвенно проверить ее подлинность.

По приезде в Турин швейцарский криминолог был настроен скорее скептически. В ночь с 23 на 24 ноября 1973 года с помощью прозрачных клейких лент он взял шесть проб с левой нижней стороны Плащаницы и пять с правой, не касаясь отпечатка тела, что составляло одну двухсотую общей площади полотна. Через пять лет, в ночь с 8 на 9 октября 1978 года, после завершения очередного ежегодного выставления реликвии он повторил операцию с 27 клейкими лентами.

Исследования проводились сначала под стереоскопическим микроскопом, а затем под сканирующим электронным микроскопом MEB, позволяющим увеличить изображения в 17 500 раз. В соответствии с методикой, использовавшейся в то время в уголовном розыске, пыльцу отделили от клейких лент (sellotape), перенесли с помощью водяной бани в каплю раствора глицерина и желатина, затем определили и классифицировали в соответствии с известными иллюстрированными каталогами. Поскольку раздел ближневосточной флоры был неполон, в период с 1974 по 1978 год Макс Фрай предпринял семь поездок в этот регион и вернулся с коллекцией образцов неизвестных растений.

В 1973 году на Плащанице было обнаружено 49 видов пыльцы, а в 1978 году еще девять. Как и ожидалось, часть пыльцы, найденной Фраем, принадлежала деревьям, произрастающим во Франции и Северной Италии: дубу, оливе, ольхе черной, грабу, буку, чинаре. Очевидно, некоторые виды, такие как ливанский кедр, встречаются как на юге Малой Азии, так и в парках Турина. Однако такие растения, как ежовник безлистный (Anabasis aphylla L.), акация белая (Acacia albida Del.), полынь белая (Artemisia herba-alba Asso), фагония мягкая (Fagonia mollis Del.), мачок крупноцветковый (Glaucium grandiflorum B+H), прозопис выполненный (Prosopis farta Machr.), скабиоза прорастающая (Scabiosa prolifera L.), парнолистник кустарниковый (Zygophyllum dumosum Boiss.) – ограничимся этими названиями, – произрастали только в пустынях Аравии или Ближнего Востока, в частности на засушливых землях, окружающих долину Иордана.

Из 58 видов пыльцы, обнаруженных в 1973 и 1978 годах, 27 не встречались ни во Франции, ни в Италии, 13 были распространены в засушливых ближневосточных регионах, таких как Негев или окрестности Мертвого моря, 20 – в Турции. Макс Фрай торжествовал – это идеально соответствовало известным странствиям Плащаницы: Иерусалим, Эдесса, Константинополь, Лире, Шамбери, Турин… Ни одному фальсификатору, как объяснял криминолог в предварительном отчете 8 марта 1976 года, не пришло бы в голову привезти пыльцу солончаковых растений, произрастающих на сильно засоленных почвах Палестины, и посыпать ею ткань… предвосхищая появление палинологической науки спустя несколько столетий![273]

Увы, «Шерлок Холмс Плащаницы», как его воодушевленно назвал Йен Уилсон, умер в январе 1983 года, так и не опубликовав окончательные выводы. Работы Фрая подвергались критике еще при его жизни и уж тем более после смерти. Ему вменяли в вину отсутствие профильного университетского образования, методики (он работал в одиночку), а также тот факт, что он договорился с прессой насчет публикации типовых снимков из ботанических каталогов вместо снимков пыльцы с Плащаницы – вероятно, более поврежденной.

В дополнение к этому ученые выяснили, что ареал распространения пыльцы не так ограничен, как считалось. Она может переноситься ветром в верхних слоях атмосферы на сотни километров – к примеру, пыльца кипарисов из Флориды была найдена в штате Нью-Йорк в 2000 км оттуда. Кроме того, не следовало исключать, что пыльцу с востока Средиземноморья принесли паломники, прибывшие из этого региона. Известно, что паразитных прикосновений за эти годы было весьма много. При взятии проб в 1978 году на священном полотне были обнаружены микроволокна шелка, шерсти, полиэстера и даже эластичного нейлона! Если немного постараться, можно было бы найти и следы пота автора «Руководства к благочестивой жизни»![274]

Таким образом, немного наивная идея доктора Фрая, что путь Плащаницы можно прочесть по пыльце, как в открытой книге, и определить места ее пребывания с такой точностью, стала казаться весьма сомнительной. Пыльца не может дать надежных доказательств ее маршрута от Гроба Господня до Туринского собора. Но вот ее ближневосточное происхождение, похоже, подтвердилось.

1973 год: структура льна

Туринская комиссия заинтересовалась Плащаницей и как текстильным изделием. 24 ноября 1973 года профессор Жильбер Раэс, директор лаборатории технологии текстиля в Гентском университете, получил четыре образца: два маленьких кусочка ткани, 13 × 40 мм и 10 × 40 мм, и две нити, длиной 12 и 13 мм. Три были взяты в левом углу со стороны ног, а последний – с подшитой вдоль Плащаницы полосы шириной 8–9 см. Задачей ученого было определить структуру, а также процесс изготовления и отбеливания полотна.

Будучи выдающимся специалистом в своей области, Раэс без труда констатировал, что перед ним ткань саржевого переплетения «три к одному», прерывающегося через определенные промежутки полосой из 40 нитей шириной 10–12 см. Каждая нить основы поочередно проходила под тремя нитями, затем поверх одной и возвращалась также по диагонали в противоположном направлении, образуя рисунок «елочкой». Такие саржевые ткани «три к одному», более богатые и сложные в изготовлении, чем большинство египетских, сирийских или римских тканей простого плетения (нить сверху, нить снизу), были довольно редки в Античности, хотя до нас дошли и другие их образцы. Фрагменты шелка такого типа были найдены в Пальмире (и приблизительно датированы 276 годом н. э.) и в одном детском захоронении (ок. 250).

Святая Плащаница, представляющая собой длинный отрез полотна, была признана идеально сохранившейся, в чем, впрочем, нет ничего удивительного. В египетских гробницах находили фрагменты ткани в безупречном состоянии, несмотря на возраст более двух тысяч лет.

Где она была соткана? Определенно в Северной Палестине, в регионе Сидона, как заключил специалист по древним тканям Морис Пийе (1880–1964), бывший руководитель исследований в Службе египетских древностей, также проводивший первые раскопки в Дура-Европос. Использованный станок был очень древним, во всяком случае, старше VIII века н. э., когда нити льна стали отбеливать перед тем, как ткать. А на Плащанице между нитями виден характерный бурый цвет неотбеленного льна.

Изучив нити под микроскопом, а затем в поляризованном свете, Жильбер Раэс подтвердил, что это лен, в том числе и боковая полоса аналогичного плетения. Z-образное кручение нитей было необычным, хотя и встречалось на некоторых образцах из Пальмиры и Иудейской пустыни. Тонкость, мягкость, шелковистая нежность текстуры – все указывало на то, что мы имеем дело с очень дорогой, сложной в изготовлении тканью.

Однако же главным открытием профессора были мельчайшие следы хлопка внутри переплетения нитей, что, по-видимому, говорило о том, что ранее на станке ткали хлопковое полотно. Хлопок, известный в долине Инда с бронзового века, завез на Ближний Восток царь Ассирии Синаххериб, сын Саргона II, в VII веке до н. э. Раэс сумел определить его разновидность – хлопчатник травянистый (Gossypium herbaceum) из семейства мальвовых (Malvaceae): характерный для этого региона вид хлопчатника, в волокнах которого всего восемь завитков на сантиметр, тогда как у хлопчатников из Америки – от 18 до 30.

Поскольку хлопчатник в Европе не растет и за пределами мавританской Испании ткани такого типа не производились, несложно было заключить, что Плащаница родом с Ближнего Востока. Зато, если бы вместо хлопка нашлась шерсть, возник бы серьезный вопрос о возможности ее использования в Иудее. Ведь Мишна, собрание древних иудейских законодательных положений, запрещала определенные смеси тканей – «килаим бегадим», или «шаатнез», иными словами, смесь шерсти и льна.

Пятнадцать лет спустя, в 1988 году, француз Габриэль Виаль, эксперт Международного центра изучения старинных тканей Лионского музея тканей, вернувшись к исследованию своего бельгийского коллеги, добавил новые подробности. Присутствие хлопка могло быть и случайным. Следовало продолжать анализы, чтобы выяснить, откуда он – с поверхности нитей или из крутки. «Только в последнем случае он может принадлежать той же эпохе, когда была изготовлена ткань»[275].

Итак, хотя первые научные исследования 1973 года и принесли результаты, говорящие в пользу ближневосточного происхождения, все ответы были неоднозначными. Решающих доказательств найти не удалось.

Большим разочарованием стала неудача двух итальянских лабораторий, возглавляемых профессором Джованни Фраке в Модене и профессором Гвидо Филогамо в Туринском университете: они не сумели диагностировать наличие крови. При этом десять нитей длиной от 4 до 28 мм были взяты в зоне карминно-красных пятен, тогда как одиннадцатая, взятая в другом месте полотна, служила контрольным образцом. Была надежда, что гемоглобин среагирует на бензидин, ароматический амин[276], использовавшийся в то время в судебной медицине. Увы, реактив не посинел, а остался бесцветным. Лаборатория профессора Филогамо, располагавшая мощным электронным микроскопом, нашла вокруг волокон лишь непрозрачные желто-красные гранулы, которые не сумела опознать. Никаких признаков фальсификации – но отсутствие следов, оставленных тем, что, как предполагалось, было компонентами крови, продолжало интриговать специалистов. Конечно, никто не усмотрел в этом доказательства подделки, но, со всей очевидностью, анализы не позволяли сделать однозначных выводов. Было выдвинуто предположение, что за две тысячи лет протеины крови разрушились.

Вскоре исследователей удивило еще одно открытие. 24 ноября 1974 года по особому разрешению короля Умберто II часть голландского полотна, которое с прошлого года укрепляло изнанку Плащаницы, отпороли и приподняли, чтобы узнать, нет ли и под ним изображения. Но, несмотря на предельную тонкость ткани, там его не обнаружилось. Манипуляцию производили в присутствии члена комиссии Сильвио Курто, профессора египтологии из Туринского университета. Туринская реликвия определенно была кладезем тайн.

1976 год: трехмерность

И тогда на сцену вышел примечательный персонаж, своей страстью и энергией придавший существенный импульс научным исследованиям Плащаницы, – Джон Джексон, доктор астрофизики и капитан лаборатории Сандия при Академии ВВС США в Альбукерке (штат Нью-Мексико). Туринская реликвия заворожила его еще в возрасте тринадцати лет. «Я не сразу узнал, что это такое, – впоследствии рассказывал он, – но во мне постепенно зрела уверенность, что это лицо Иисуса. Я не мог его забыть»[277]. Глубокое потрясение изменило его жизненный путь. Позднее, накопив заметки и прочитав две-три работы, в том числе доктора Барбе, он удивил своего научного руководителя, решив посвятить докторскую диссертацию по физике этой загадке.

Джексона заинтриговала одна особенность: яркость изображения была связана с расстоянием между телом и тканью. В 1976 году его и коллегу по лаборатории, инженера в области радиофотографии Роберта Моттерна, посетила идея поместить монохромные фото Плащаницы, сделанные Энрие, в анализатор изображений VP 8 NASA, чтобы получить рельефные изображения. Этот прибор для обработки компьютерных данных, состоящий из записывающей камеры, монитора и электронно-лучевого индикатора, был разработан шестнадцатью годами ранее для получения трехмерных изображений на основе различной световой интенсивности фотографий космоса. С тех пор с помощью него удалось создать великолепные карты, в частности планет, где превосходно отобразились кратеры и долины. Весь мир пришел в восторг при виде неведомых рельефов Марса.

Не успели два исследователя поместить снимки в аппарат, как через электронно-лучевую трубку предстало то, что, вероятно, наполнило их таким же трепетом, что и Секондо Пиа, склонившегося над проявочным бачком семьюдесятью восемью годами ранее. Невероятное зрелище! Им открылось рельефное изображение человека с Плащаницы. Можно было четко различить даже его ниспадающие на шею и верх спины волосы, заплетенные в косу.

Джексон и Моттерн обнаружили существование математической зависимости, согласно которой яркость образа Плащаницы обратно пропорциональна расстоянию между телом и льняным полотном, как в свое время предчувствовали Ив Делаж и Поль Виньон. Интенсивность достигала максимума там, где полотно касалось лба, надбровных дуг, носа или подбородка, и уменьшалась там, где расстояние увеличивалось, например в районе глазниц. Эта особенность, легко поддающаяся преобразованию в рельеф, была третьей тайной, скрытой в полотне – после инверсии изображения и кажущейся невесомости тела. Перед учеными предстало нечто куда большее, нежели негатив обычного снимка: изображение, закодированное в трех измерениях, то есть трехмерное. Когда в аппарат помещали обычную фотографию, будь то портрет и пейзаж, она становилась совершенно бесформенной, даже гротескной, поскольку состояла из тени и света и была создана лишь в двух измерениях.

Открытие Джексона и Моттерна показали газеты и телеэкраны со всего мира. Каждый понял, что Плащаница уникальна в своем роде и этот отпечаток невозможно выполнить средствами живописи, рисунка или оттиска, сделанного с помощью статуи или барельефа, нагретого и пропитанного соком алоэ. Впоследствии кадеты Школы ВВС США изготовили на основании этих компьютерных данных трехмерную статую человека с Плащаницы.

По правде говоря, американцы были не первыми, кто констатировал эту особенность. Еще в 1913 году французский художник и скульптор Габриэль-Паскаль Кидор, лауреат римской премии в области гравюры на меди, понял, что видимые на Плащанице очертания происходят не от внешнего источника света, как на привычной фотографии, а зависят от насыщенности каждой точки пропорционально расстоянию, отделяющему тело от полотна. Тогда Кидора и его друга-инженера посетила мысль сконструировать прибор, способный благодаря полупроводниковому фотоэлементу, усилителю и катушечному электромагнитному осциллографу считать фотографию кавалера Пиа и линия за линией выстроить рельефное лицо, а затем выполнить его в вырубках из картона. Четвертого июня 1913 года Кидор запатентовал «процесс фотоскульптуры, позволяющий без ретуши получить из отпечатка в ортогональной проекции на полотне рельефную фигуру, в точности повторяющую пропорции тела, которое было в нем захоронено». К сожалению, снимок, выполненный в 1923 или 1924 году с помощью этого процесса, не был найден.

В том же 1973 году французский инженер-механик Поль Гастино по советам Антуана Леграна разработал сложный прибор, который сочетал в себе анализатор изображений, оборудованный полупроводниковыми фотоэлементами, улавливающими отражения световых лучей от лампы низкого напряжения, и гравировщик. Пока луч света считывал линия за линией поверхность изображения, инструмент прочерчивал контур за контуром на поверхности прозрачного материала для гравировки. Таким образом, 21 апреля 1974 года Гастино удалось напрямую создать барельеф лица в негативе, послуживший отливочной формой для позитивной гравюры из пластика[278]. К сожалению, это было не более чем конкурсом Лепина[279] против мощной аппаратуры NASA.

1977 год: рождение STURP

Как бы то ни было, эксперимент Джексона поднял в США огромную волну энтузиазма. Два американских исследователя, Дональд Линн и Джин Джор из Лаборатории реактивного движения в Пасадене (штат Калифорния), на основании компьютерного анализа установили, что изображение действительно является нерукотворным, изотропным, то есть одинаковым по всем направлениям, что исключает любое человеческое вмешательство.

Основываясь на данных, установленных итальянцами, американский химик Рэймонд Роджерс, эксперт по термическому воздействию взрывов, а также человек энциклопедического склада ума и примечательной научной точности, работавший в Лос-Аламосской научной лаборатории, счел, что пожар в Шамбери 1532 года дал нам важнейшие сведения не только о побуревших и почерневших частях, но и о полотне в целом. В самом деле, если бы отпечаток был старинной живописью, как уверяли критики Плащаницы, органические молекулы или природные вещества, образующие ее, непременно изменили бы цвет в зависимости от большего или меньшего удаления от обгоревших мест. Но удивительнейший факт – ни в одном месте полотна не наблюдалось никаких изменений яркости изображения.

Нужно было двигаться дальше. Джон Джексон и его ближайший друг Эрик Джампер, доктор термодинамики, специалист по инженерии и, как и Джексон, капитан ВВС США, решили создать при поддержке Гильдии святой Плащаницы (Holy Shroud Guild) отцов Адама Оттербейна и Питера Ринальди (последний был родом из Турина) команду специалистов, которая взялась бы представить итальянским властям междисциплинарную программу научного исследования, предполагающую задействование мощных средств расследования, которыми располагали США. Два молодых офицера дополняли друг друга: первый, теоретик, чей изобретательный ум кипел идеями, и второй, прагматик и хороший организатор, двигали проект вперед.

По случаю выставления реликвии, запланированного на 1978 год, команде предстояло определить природу отпечатка и предположительных пятен крови, а также процесс их образования. Для этого им необходимы новейшие, передовые технологии и самое современное оборудование, чтобы сделать тысячи фотоснимков и, как в 1973 году, провести на основании нескольких образцов микрохимические тесты, спектроскопии, инфракрасную радиометрию, оптическую микроскопию, анализы методом ультрафиолетовой флуоресценции…

Так образовалась группа из тридцати трех исследователей высокого уровня, преимущественно американцев, заложивших основы центра междисциплинарных некоммерческих исследований – Проекта исследования Туринской плащаницы (Shroud of Turin Research Project, STURP). Физик-ядерщик Томас Д’Мухала, возглавлявший Корпорацию ядерных технологий в Амстоне (штат Коннектикут), взял на себя руководство финансовым комитетом и занялся правовыми формальностями. Из участников, помимо Джексона, Джампера и Моттерна, следует назвать еще нескольких личностей, вскоре отметившихся качеством своей работы: это были уже упомянутые Дональд Линн и Рэймонд Роджерс, биофизик Джон Хеллер, профессор химии из Института технологии Новой Англии в штате Коннектикут, доктор Алан Адлер, профессор химии из Западного университета штата Коннектикут, физик-оптик Сэмюэл Пелликори из Исследовательского центра Санта-Барбара, судебно-медицинский эксперт и патологоанатом Роберт Баклин из округа Харрис в Техасе и фотографы Барри Шворц и Вернон Миллер, профессор из Института Брукса.

Хотя движение зародилось в католических кругах, среди членов STURP были люди разного исповедания: католики, лютеране, методисты, пресвитериане, баптисты, конгрегационалисты, англиканцы, мормоны, иудеи. Были там и агностики, и атеисты. Вначале большинство было настроено достаточно скептически насчет подлинности туринской реликвии, полагая, что средневековая подделка будет быстро разоблачена. В любом случае, было четко оговорено, что каждый будет разделять науку и свои личные убеждения.

Не имея никакой официальной финансовой поддержки, члены группы вложили в исследования собственные сбережения. По счастью, общительность Джона Джексона и телефонная книга опытного бизнесмена Д’Мухалы обеспечили приток частных пожертвований, а предприятия помогли покрыть расходы на техническое оборудование стоимостью несколько миллионов долларов. Научная конференция, которая прошла в Альбукерке, штат Нью-Мексико, 23 и 24 марта 1977 года, стала отправной точкой предприятия. Оставалось убедить кардинала Баллестреро, хранителя Плащаницы, чье осторожное отношение к реликвии вполне можно было понять.

STURP в Турине

В сентябре восемь членов группы отправились в Турин, где встретились с отцами Адамом Оттербейном и Питером Ринальди, которые намеревались их поддержать при общении с кардиналом. Они изложили Баллестреро подробности проекта, предусматривавшего неразрушительные тесты. Переговоры продолжались несколько месяцев. Кардинал настоял, чтобы его информировали о результатах первым, и потребовал полной секретности от членов группы до оглашения выводов. Затем назначил своего научного консультанта Луиджи Гонеллу с кафедры физики Туринского университета главой итальянской группы, которая должна была усилить основную. К сожалению, избежать утечек информации не удалось.

Двадцать четыре исследователя из тридцати трех прибыли в столицу Пьемонта при довольно неприятных обстоятельствах: их ждали сложности на таможне, потеря части фотографического оборудования и назойливые журналисты. Приборы были доставлены в разобранном виде. Всего на грузовике из аэропорта в королевский дворец прибыло около шести тонн оборудования, размещенного в 72 ящиках.

Американцы приехали как раз в период выставления реликвии (с 26 августа по 8 октября 1978 года), к 2-му Международному конгрессу по синдонологии (7 и 8 октября). Для работ им выделили роскошную Галерею принцев. Они получили реликвию в свое распоряжение на пять дней и, несмотря на проблемы с электричеством, работали днем и ночью 120 часов подряд в прекрасной атмосфере сотрудничества и взаимопомощи, сменяясь группами по трое. Некоторые эксперименты были делом деликатным, поскольку сами по себе представляли опасность (рентгеновское или ультрафиолетовое излучение); другие задействовали сверхчувствительные инструменты и требовали нейтрализовать вибрации с улицы.

Вернон Миллер и Барри Шворц сделали более 6000 макрофотографий, в том числе в ультрафиолетовом и инфракрасном диапазоне. Были проведены дополнительные анализы флуоресценции и радиографии под различными видами жесткого и мягкого рентгеновского излучения, спектроскопия и спектрометрия, и, наконец, взято 36 поверхностных проб с помощью клейких лент из лавсана, каждая площадью около 5 см^2.

Собранные в Турине образцы перевезли в США, где их подвергли тщательным исследованиям, в которых было задействовано свыше ста специалистов: лаборатории в Лос-Аламосе и Альбукерке в Нью-Мексико, Санта-Барбара в Калифорнии, Лаборатория реактивного движения (JPL, Jet Propulsion Laboratory) NASA в Пасадене, также в Калифорнии, и база ВВС Петерсон в Колорадо-Спрингс, штат Колорадо. Суммарно это составило более 150 000 часов работы.

Важно подчеркнуть серьезный настрой этих исследователей из Нового Света, которые не довольствовались внутренней критикой результатов своих открытий. Они добровольно подали их на рецензирование в международные научные журналы высокого уровня (Analytica Acta, Canadian Society of Forensic Science Journal, Archaeological Chemistry, Archaeology, Applied Optics…). Рассмотрев материалы, независимые специалисты этих изданий подтвердили логичность выводов и согласились опубликовать их. В итоге получился качественный, предельно достоверный корпус исследований, подобных которому прежде не было, хотя, как и любая научная работа, он время от времени подвергается пересмотру.

1980 год: интермедия

Одиннадцатого сентября 1980 года Уолтер Маккрон (1916–2002), микрохимик из Чикаго и директор частной лаборатории, выступил против проекта STURP, в котором он сам ранее участвовал, заявив, что располагает неопровержимыми доказательствами, что Плащаница – произведение средневекового художника. Этот исследователь, постоянно мелькающий в СМИ, приобрел известность некоторое время назад, продемонстрировав, что знаменитая карта Винланда, приобретенная Йельским университетом (штат Массачусетс) и свидетельствующая об открытии Америки викингами как минимум за пятьдесят лет до Христофора Колумба, – фальшивка. Действительно, на небольшом образце этого пергамента, датирующегося 1440 годом, с изображением карты мира, где на западе от Исландии и Гренландии присутствует большой неизвестный остров, Vinlanda insula (остров Виноградников), Маккрон обнаружил пигменты желто-бурых чернил на основе более 50 % анатаза, разновидности двуокиси титана, синтезированной лишь в 1917 году.

Когда это открытие обеспечило ему высокую репутацию, Маккрон взялся за изучение Плащаницы, рассчитывая доказать, что предмет поклонения толп католиков – всего лишь подделка. Получив в свое распоряжение несколько лент – образцов из Турина, которые одолжил ему Рэймонд Роджерс из STURP, он заявил об обнаружении следов киновари и высокой концентрации оксида железа Fe_2O_3, что напоминает по составу венецианский кармин, пигмент, используемый в живописи. Отсюда вывод, опубликованный в Times 19 сентября 1980 года и наделавший немало шума: святая Плащаница не может быть пеленами, в которые было завернуто тело Христа. Это подделка XIV века, художник нарисовал образ и пятна крови пальцами, ориентируясь на тексты Евангелий.

Гипотеза Уолтера Маккрона стала возвратом в прошлое. Его неправдоподобные утверждения (как средневековый художник сумел бы «мокрыми пальцами» создать аналог фотографического негатива, содержащий детали поразительной точности, которые проявляются лишь после «позитивной печати», и трехмерность, невообразимую в его время?) с легкостью опровергли его бывшие коллеги по STURP. Оксид железа на Плащанице? Вот невидаль! Он встречается повсюду в мире и на всех предметах. Сэмюэл Пелликори, измерив спектр оксида железа, заключил, что тот вовсе не входил в состав изображения. Кроме того, немногочисленные найденные частицы железа не сопровождались ни одним из обычных сопутствующих веществ, таких как магний, никель или кобальт, которые использовались в Средние века в красках на основе красной охры. Роджер Моррис и Ларри Швальбе из лос-аламосских лабораторий, работая с люминесцентным микроскопом под рентгеновским излучением, заверили, что железистый компонент, равномерно распределенный по всей поверхности полотна частицами размером меньше микрона, представляет собой не позднейшее добавление, сделанное невидимой кистью невероятно одаренного художника, а происходит всего-навсего от мочения льна. Что же до ничтожно малых следов киновари, компонента сернистой ртути, специалисты STURP не отрицали их присутствия, но связывали его с копиями (знаменитыми «контактными» реликвиями), которые художники клали на Плащаницу, чтобы освятить. Кстати, одна исследовательница наглядно продемонстрировала подобную контаминацию[280].

Оказавшись один против всех, Маккрон заявил, что под просвечивающим электронным микроскопом разглядел связующее вещество, которое использовал художник: темперу на основе коллагена. Дескать, нет никаких следов кисти на полотне не потому, что изображение было выполнено «преимущественно чистой водой, возможно, с 1 % желатина (темпера животного происхождения, или аппретура) и, может быть, десятью миллионными долями оксида железа»! У него на все находился ответ. Негативное изображение? Трехмерность нарисованного портрета? Просто совпадение! «Это естественное следствие усилий художника, – писал он, – создававшего изображение тела, основанное на точках соприкосновения». Да неужто!

Все это начинало превращаться в фарс. Самоуверенный химик уклонялся от объяснений, как фальсификатор сумел бы создать без кисти (или с помощью четырехметровой кисти, едва касающейся волоконец льна), in abstracto, без образца перед глазами, изображение в негативе, несравненная красота и благородство которого явятся лишь на фотографической пластине Секондо Пиа в 1898 году. Нужны ли были такие старания паломникам, приходившим в Лире?

На самом деле Маккрон не проводил никаких химических анализов в подтверждение своей гипотезы. Он витийствовал, цепляясь, как за спасательный круг, за крайне спорную записку Петра II Арсийского, адресованную в 1489 году авиньонскому антипапе Клименту VII, где утверждалось, что полотно «хитроумно расписано».

Его и его коммерческую организацию постигла новая неудача, когда в марте 1987 года в ядерной лаборатории Крокера (Калифорнийский университет) были проведены новые исследования карты Винланда, с помощью ускорителя частиц и метода рентгеновской флуоресценции и выяснилось, что титан остаточный (да и образец, в котором его нашли, слишком маленький, чтобы принимать его во внимание) и, следовательно, эта карта ни в коей мере не может считаться современной фальсификацией. Сегодня синдонологические тезисы Маккрона полностью опровергнуты, что не мешает упорным критикам реликвии – большинство из них впадает в то, что инженер-химик Клод Гаваш называет «маккронопоклонством» – охотно на них ссылаться[281].

В слепом упорстве этого человека, который вначале проявил себя как добросовестный и компетентный исследователь, но в итоге возомнил себя научным светилом, была немалая доля эгоцентризма и аффекта. Его гордость как всемирно известного специалиста по микроскопии под поляризованным светом оказалась задета, когда он предъявил коллегам для проверки, как это было заведено в STURP, два доклада о пигментах, а его попросили пересмотреть их из-за ряда недостатков и противоречий. Не приняв критики, он вышел из проекта, хлопнув дверью и обвинив бывших коллег во вранье и некомпетентности. «Я ожидал, что все согласятся с моими выводами. У меня выбили почву из-под ног. Я привык, что все со мной согласны (даже если порой я бывал неправ). Видеть, что мне не верят, хотя я прав, – с этим трудно смириться»[282].

Беда в том, что ни одна из работ Маккрона по вопросу Плащаницы так и не была опубликована в рецензируемом журнале, как принято в научном сообществе, – конечно, это не может служить гарантией достоверности данных, но, по крайней мере, говорит о признании методики коллегами. Ему пришлось довольствоваться публикацией своих исследований в собственном журнале The Microscope, издании частного коммерческого института Walter McCrone Associates Inc., который он сам же и основал. Большей пристрастности не придумаешь.

Пожалуй, жаль, что он не поехал с командой STURP в Турин. Возможно, исследуя тонкую и предельно гибкую текстуру Плащаницы, он осознал бы, что окрашивание зон отпечатка поверхностно и это исключает любую мысль о краске, которая неизбежно потекла бы и проникла между нитей благодаря капиллярности ткани. Он собственными глазами убедился бы, что на ткани нет никаких следов высохших и облупившихся пигментов, как иногда бывает на старых полотнах, которые сворачивают, несмотря на жесткость. Вглубь проникли лишь красновато-бурые пятна крови. Вот в чем недостаток работы в одиночку над крошечными образцами – и поспешных выводов. Маккрон был прав, когда в шутку повторял, что его девиз – «Думать о малом».

1980 год: да, на Плащанице действительно есть кровь!

Пока чикагский непоседа развлекал публику, серьезные люди из STURP трудились не покладая рук. Особенно их занимали загадочные пятна на месте ран, предположительно следы крови, которые итальянские лаборатории, несмотря на современное оборудование, не смогли идентифицировать. Ученые были на верном пути. После Пьера Барбе еще несколько экспертов по судебной медицине, в частности Роберт Баклин, признали, что эти пятна в точности соответствуют анатомии изображенного тела и его системе артерий и вен[283].

Установить, что карминно-красные пятна на месте ран действительно представляют собой кровь, причем человеческую, удалось американцам Джону Хеллеру и Алану Адлеру. Хеллер, врач по образованию, работал биофизиком в Институте медицинских исследований Новой Англии; Адлер был специалистом по физической химии и термодинамике.

Используя предоставленные им клейкие ленты, они провели тринадцать экспериментов, задействующих несколько областей науки. Самым говорящим открытием стало обнаружение с помощью микроспектрофотометра следов порфирина, вещества, входящего в состав гемоглобина и играющего ключевую роль в дыхательном метаболизме. Все красные волокна, протестированные таким образом, достигали так называемого пика Соре в 410 нанометров – показателя, используемого в спектроскопии для молекул порфирина (Applied Optics, 15 августа 1980).

Адлер сделал еще более необычайное открытие: он обнаружил, что в области пятен крови повышен уровень билирубина, желтоватого пигмента, присутствующего в желчи, что объясняло, почему древняя кровь на реликвии окрасилась в карминно-красный, а не черно-бурый. Именно обильное присутствие этого пигмента показывало, что человек Плащаницы получил перед смертью тяжелые повреждения.

Кроме того, при изучении фотографий в ультрафиолетовом свете вокруг коагулировавших сгустков, ссадин и следов бичевания были выявлены флуоресцентные зоны – свидетельство наличия серозных ореолов[284]. Растворение следов крови на волокнах дало дополнительную информацию: лен под ними был белым, чего, впрочем, и следовало ожидать. Таким образом, изображение появилось позже пятен крови.

Тем временем в Италии Пьерлуиджи Байма Боллоне, профессор судебной медицины и директор Центра переливания крови в Риме, которому разрешили при посредничестве монахинь-иосифиток взять около дюжины образцов нитей основы в нескольких зонах, пришел к тому же выводу: да, на Плащанице действительно есть кровь (L’Osservatore Romano, 6 мая 1981). А ведь он работал независимо от американцев и использовал другой метод, который позволил ему установить, что кровь относится к группе AB (IV), самой редкой в мире – 4 % против 11 % для группы B (III), 45 % для 0 (I) и 40 % для A (II).

Следует добавить к этим крайне новаторским работам более ранние выводы еще одного итальянского врача, Себастьяно Роданте из Сиракуз, которые прошли практически незамеченными[285]: кровоточащие повреждения на теле умершего могут отпечататься на погребальном полотне, только если контакт между телом и полотном продолжается 36–40 часов, ни больше ни меньше. При меньшем времени такого явления не наблюдается, поскольку корки на ранах остаются целыми; при большем – фибринолиз, сложный процесс растворения сгустков, слишком быстро разжижает фибрины, чтобы контур ран сохранился. А из Евангелий мы знаем, что Иисус был накрыт саваном именно такой срок.

Апрель 1981 года: выводы STURP

Выводы экспертов STURP были изложены в 85-страничном докладе. Результаты исследований с помощью рентгеновских лучей, флуоресценции и микрохимии снова и снова подтверждали, что гипотезу о росписи маслом или водой следует отвергнуть (что, однако же, не помешало этому динозавру периодически давать о себе знать). Не было обнаружено никаких следов пигментов, красителей, растительных пятен и в целом составляющих средневековых красок, ни одного направленного следа кисти. Более того, электронный микроскоп не выявил никаких четких контуров.

Изображение монохромно, его изотропное окрашивание проявляется на внешних волоконцах лишь очень поверхностно, на глубину 25–40 микрон. Некоторые из них затронуты, другие нет. Если невооруженному глазу с некоторого расстояния цвет отпечатка видится сепийно-желтым, под электронными микроскопом он скорее светло-желтый.

Удивительнее всего, что по периметру дыр, прожженных при пожаре, и рядом с ними монохромное изображение не выглядит пострадавшим от воздействия высоких температур, что произошло бы, если бы речь шла о пигментах. У него сохраняются те же спектрохимические и микрохимические характеристики, что и в других зонах. Таким образом, отпечаток практически неразрушим, он жаро- и водоустойчив. Все эти заключения выходили за рамки обыденного. И на этом сюрпризы не заканчивались.

В подтверждение первым работам Джона Джексона исследователи установили, что изображение отпечаталось на полотне в результате эманации, ортогональной проекции от тела, исключающей вид сбоку. Это четвертая тайна, зашифрованная в Плащанице. Отпечаток сформировался путем обезвоживающего окисления целлюлозы льна. Интенсивность этого легкого градиентного потемнения – «термического пожелтения», по выражению Джексона – меняется, как нам известно, в зависимости от расстояния между телом и полотном. Целлюлоза льна подверглась пиролизу, вероятно, под действием внезапного и загадочного повышения температуры тела, однако полного процесса обугливания не произошло. Вот так загадка!

В отличие от этого отпечатка, затрагивающего только поверхность, кровь проникла в ткань и пропитала волокна, так что они местами склеились. Вокруг некоторых сгустков флуоресценция выявила серозные ореолы. Наконец, на всей ткани было обнаружено крайне малое количество металлов: железа, кальция, стронция. Их наличие объясняется в основном мочением льна – погружением стеблей в воду перед прядением волокон и тканьем.

«Ответ на вопрос, как было создано изображение и кто его создал, в наши дни, как и в прошлом, остается тайной, – признает финальное коммюнике STURP. – Мы можем заключить, что изображение на Плащанице – это действительно изображение реального человеческого силуэта, индивидуума, подвергнутого пыткам и распятого. Оно не создано художником. Пятна крови состоят из гемоглобина, а также дают позитивный результат теста на сывороточный альбумин. Изображение остается тайной, и задача по-прежнему не решена, во всяком случае, пока эта группа ученых или впоследствии другие ученые не проведут новые исследования».

Эти заключения окончательно исключали не только роспись, но и другие гипотезы об образовании изображения. Это не соскоб, не отпечаток с деревянного или мраморного барельефа, а то и предварительно нагретой металлической статуи, как пытался продемонстрировать американец Джо Никелл, журналист, специализирующийся на разоблачении мошенничества в сфере паранормального, частный детектив, похваляющийся своими навыками иллюзиониста. Искажения, которые мы наблюдаем на изображениях, полученных всеми экспериментаторами, далеки от высокого разрешения изображений Плащаницы. Такими методами невозможно достичь совершенства в передаче каждой детали, точности форм и тем более трехмерности. Это не искусственное изображение. Но оно и не естественное, о чем говорит его направленность – поэтому «горячую» эвапорографию или холодный контакт, как в гербарии Жана Фолькрингера[286], также следовало исключить.

STURP отказался от дальнейших рассуждений на тему формирования изображения и физико-химических процессов, обеспечивших тонкость и градиентные переходы контуров лица, поскольку никому не удалось объяснить, как мертвое тело могло выделить достаточно тепла или света, чтобы окрасить ткань, причем за краткое мгновение и как будто во вспышке направленной молнии. Ученые зашли в тупик. «Это изображение технически немыслимо, – говорил брату Бонне-Эмару Луиджи Гонелла, научный консультант архиепископа. – С научной точки зрения оно не должно и не может существовать… И все же Плащаница существует!»[287]

1986 год: распятый из Иерусалима

Члены STURP, верные протоколу Альбукерке, воздержались высказываться и о личности человека Плащаницы. Но они единогласно сошлись на следующем осторожном заключении: «На сегодняшний день ничто не противоречит датировке ткани и отпечатка I веком». Только два члена группы, Кеннет Стивенсон и Гэри Хабермас, высказались в пользу полного отождествления с Иисусом в независимой работе «Вердикт о Плащанице» (Verdict on the Shroud), имевшей большой успех и переведенной на французский язык под заголовком «Истина о Туринской плащанице. Доказательства смерти и Воскресения Христа» (La Vérité sur le Suaire de Turin. Preuves de la mort et de la résurrection du Christ, Fayard, 1981).

До STURP синдонологические исследования не достигали таких масштабов. Мировая известность проекта объясняет новую волну интереса к тайнам Плащаницы. Поэтому изыскания продолжались. В 1978 году пара американских исследователей из STURP, Роджер и Марион Гилберт, изучая изображение методом спектроскопии отражения, констатировали, что пятка, видимая с тыльной стороны, отличается от отпечатка остального тела. Микроскоп показал наличие пыли, которую определили как известняковый порошок.

В то же время еще один член STURP, Сэмюэл Пелликори, изучая область пятки, увеличенную в 500 раз, также поразился количеству минеральной пыли – она указывала на то, что человек Плащаницы, весьма вероятно, незадолго до смерти шел босиком или в сандалиях. Такие же следы он обнаружил и в области носа. Все, конечно же, подумали об Иисусе, в изнеможении падающем на дорогу под весом перекладины креста на плечах.

В 1982 году по просьбе Рэймонда Роджерса углубленным изучением пыли на пятке занялся американский кристаллограф Джозеф Кольбек из аэрокосмического подразделения Hercules. Он констатировал высокое содержание редкой формы карбоната кальция – арагонита, который, в отличие от обычного кальцита, содержит стронций и железо[288]. Было известно, что арагонит присутствует в некоторых древних гробницах Иерусалима. Тогда Кольбека посетила мысль обратиться к знакомой-археологу Евгении Нитовской, которая стала кармелиткой на Ближнем Востоке – они общались в Солт-Лейк-Сити, когда она писала докторскую диссертацию о древних иудейских захоронениях Израиля. В 1986 году Нитовская с воодушевлением взялась за раскопки, обнаружила образцы арагонита и переслала их Кольбеку. Тот незамедлительно заключил, что пыль из гробницы около Дамасских ворот в Иерусалиме в точности соответствует редкой форме арагонита, найденной на Плащанице[289].

Чтобы подтвердить это открытие, Кольбек отправил два образца пыли известному спектроскописту – профессору Рикардо Леви-Сетти из Чикагского университета. Используя сканирующий микроскоп, оборудованный ионным зондом высокого разрешения, он подтвердил их полное соответствие. Еще никогда ученые не продвигались так далеко в исследовании связи между человеком Плащаницы и Иисусом Назореем. И тут грянул гром: радиоуглеродный анализ.

Глава XI

Радиоуглеродный анализ: гром среди ясного неба

Метод Либби

Поскольку работы STURP приобрели мировую известность, в октябре 1984 года его основатели решили представить новую программу междисциплинарных исследований, нацеленную на изучение физико-химической структуры полотна, механизма возникновения изображения, а также поиск лучшей технологии хранения святой Плащаницы, на которой из-за хранения в свернутом виде образовались заломы. Фазу II готовили так же тщательно, как и первую: 26 предложений исследований, изложенные на 177 страницах, должны были ответить примерно на 85 вопросов. В этих достаточно широких рамках предполагалось дополнительно провести радиоуглеродный анализ и присовокупить его результаты к остальным.

Этот известный метод исследования древностей изобрел в 1947 году американец Уиллард Фрэнк Либби (1908–1980), профессор радиохимии из Чикагского университета. Доработанный в 1950–1960-е годы, сегодня радиоуглеродный анализ широко используется в археологии. Углерод-14, или радиоуглерод (C-14)[290], радиоактивный изотоп углерода, возникающий при бомбардировке космическим излучением («солнечным ветром») стабильных атомов азота-14 в верхних слоях атмосферы (на высоте от 10 000 до 15 000 м), и в бесконечно малых долях его поглощают растения с помощью фотосинтеза – в форме двуокиси углерода, или углекислого газа (CO_2). Животные и человек, питаясь растениями или мясом травоядных, в свою очередь, поглощают два дополнительных изотопа С-14.

Уровень С-14 в атмосфере со временем практически не меняется, как и содержание С-14 в органических тканях, во всяком случае, пока животное или растение живы. Зато после их смерти, когда обмен с атмосферой прекращается, оно начинает понижаться. Будучи нестабильным и радиоактивным, углерод-14 медленно распадается (14 распадов в минуту на грамм). Испуская радиоактивное бета-излучение и один нейтрино, он избавляется от одного из нейтронов, который превращается в протон. Тогда он снова становится азотом-14. Этот процесс происходит со стабильной скоростью, и период полураспада составляет 5734 года (плюс-минус сорок лет). Таким образом, исходя из замера остаточного С-14 в органическом образце, можно узнать время, прошедшее с момента смерти соответствующего организма.

По факту оказалось, что модель не идеальна. Сначала ученые считали, что поток космического излучения стабилен. Но в 1960-е годы космические исследования показали, что в зависимости от магнитного поля Земли и Солнца он существенно меняется. Соответственно, пришлось выстраивать корректирующие калибровочные кривые, прибегая к таким известным сравнительным методам, как дендрохронология (анализ роста деревьев) и термолюминесценция[291]. После этих корректировок хитроумный метод Либби, обеспечивший его создателю Нобелевскую премию по химии в 1960 году, многое привнес в археологию и палеонтологию. Так, уже в 1949 году возраст двух образцов дерева из египетских гробниц был определен как 4600 лет – это положило начало новой, многообещающей ветви науки.

Проект обретает форму

В 1955 году у исследователей возникла идея применить эту методику к Плащанице, чтобы узнать, конечно же, не дату возникновения изображения, а возраст стеблей льна, когда они были сорваны в поле. К сожалению, пока несовершенная техника вычисления подразумевала разрушение фрагмента размером с небольшой носовой платок. То, что было допустимо для относительно обычной древней ткани, извлеченной из египетской гробницы, очевидно, было немыслимо для знаковой реликвии Туринского собора. Двадцать лет спустя размер необходимого образца уменьшился до 500 см^2. Все равно слишком много! К счастью, уже в 1977 году нужно было пожертвовать лишь 10 см^2, четыре – в 1984 году и всего один-два – в 1988 году.

Наряду с техникой вычисления посредством радиометрического датирования (образец окисляется, и углерод преобразуется в CO^2, радиоактивность которого замеряется с помощью счетчиков бета-частиц) появился новый метод разделения изотопов под названием AMS[292], основанный на обугливании углеродного компонента и его анализе ускорителем частиц, объединенным с масс-спектрометром. Иными словами, вместо подсчета электронов, выпущенных при распаде атомов С-14 за заданное время, измеряется соотношение С-14/C-12 путем отделения атомов С-14 и пропуска их через ускоритель. Затем полученные в результате этого статистического анализа значения уровня углерода-14 конвертируются по строго определенному методу в реальный возраст объекта. Техника AMS была более точной и менее разрушительной. Однако в середине 1980-х годов, несмотря на усовершенствования приборов, они все еще требовали доработки.

Было известно, что загрязнение древних тканей органическим материалом внешнего происхождения может сильно повлиять на исследование. Нужно было совершенствовать и протоколы очистки. Так, в 1983 году именно с целью подготовки к анализу Плащаницы, который должен был стать всемирным апофеозом этой методики, радиоуглеродная лаборатория Федеральной политехнической школы в Цюрихе, одна из самых продвинутых, ошиблась на тысячу лет при датировании египетской льняной ткани 3000 года до н. э. и перуанского хлопкового полотна 1200 года н. э., поскольку образцы не были должным образом очищены от загрязнений.

Специализированные научные журналы, такие как Radiocarbon, созданный в 1959 году, неустанно перечисляли ошибки – промахи на несколько сотен, а то и тысяч лет (как в случае с росписями пещеры Ласко или рогом викингов, относящимся к 1500-м годам, но датированным XXI веком!). «Когда С-14 показал 4000 год до нашей эры для римского сиденья из Ге-дю-Плантен в департаменте Эно, археологи не заключили, что Юлий Цезарь родился в пятом тысячелетии – они отмели этот результат, сочтя, что какое-то загрязнение сделало данный метод неприменимым», – пишут Жан-Морис Клерк и Доминик Тассо[293].

Многие специалисты полагают, что такой метод анализа, относительно надежный для дерева и древесного угля, не дает столь же достоверных результатов для раковин, костей и даже старых тканей, особенно если последние подвергались повреждениям, починке и штопке. Для материалов животного происхождения также не исключены ошибки. Мех мамонта, которому было 26 000 лет, был датирован 5600-ми годами. Недавно убитый тюлень якобы умер 1300 лет назад.

А ведь Туринская плащаница, в отличие от мумий, хранившихся в закрытом помещении, за время своего существования подверглась множеству испытаний – огонь, вода, жара, дым от свечей, а при выставлениях для поклонения – прикосновения верующих и воздух, насыщенный углекислым газом от их дыхания. Полотно явно содержало пыль, грибы, пыльцу и всевозможные микроорганизмы. Вот почему сам Уиллард Либби был не слишком расположен проводить подобный эксперимент. Следовало принять максимальные меры предосторожности и сопоставить результаты с другими подходами. Отсюда и междисциплинарная программа STURP.

Крупные лаборатории, конечно, заинтересовались предложением, учитывая растущее любопытство по поводу «реликвии реликвий». О себе заявили шесть: Брукхейвен, Рочестер и Тусон в США, Оксфорд и Харуэлл в Англии, Цюрих в Швейцарии, и чуть позже к ним присоединилась седьмая – Жиф-сюр-Иветт во Франции.

Первые шесть, сначала примкнувшие к проекту с воодушевлением, резко передумали; их переубедил Гарри Гув, американский специалист из исследовательского центра в Рочестере. Желая оказаться в центре внимания и полностью контролировать исследования, важность которых они измеряли в рекламных и финансовых результатах, они решили действовать самостоятельно.

Напор Гува убедил специалистов по радиоуглеродному анализу, этот закрытый мирок со своими законами и обычаями, отказаться от научного руководства команды STURP, заключения которой, единодушно говорящие в пользу двухтысячелетнего возраста святой Плащаницы, показались им подозрительными. В работе «Плащаница. Тайна, неуязвимая для науки» (Le Suaire. Une énigme à l’épreuve de la science) два итальянских исследователя, Орацио Петрозилло из газеты Il Messagero и Эмануэла Маринелли, член Международной ассоциации ученых и исследователей Туринской плащаницы (Association of Scientists and Scholars International for the Shroud of Turin, ASSIST)[294], подробно рассказали о скрытых маневрах главных действующих лиц, относившихся враждебно к идее подлинности реликвий в целом и этой реликвии в частности. Напряженная атмосфера, идеологические или религиозные мотивы – полное впечатление возврата во времена Кальвина и его «Трактата о реликвиях»!

1986–1988 годы: от протокола к взятию проб

Лаборатории взяли инициативу на себя, хотя обычно запрос исходит от владельца археологического объекта. Отказавшись от идеи хоть как-то задействовать Международный центр исследований Туринской плащаницы, якобы слишком близким к кардиналу-хранителю, они предложили выбрать в качестве координирующего органа, гаранта исследований и выводов, Британский музей.

Переговоры с монсеньором Баллестреро были непростыми. Между его консультантом Луиджи Гонеллой и Гарри Гувом, некорректным и презрительным в общении, возникло ощутимое напряжение. К слову, Гува горячо поддерживал один индивидуум, готовивший в то время работу о Плащанице, – пастор Дэвид Сокс, американский англиканец, решительный противник подлинности реликвии и сторонник теории Маккрона о средневековой живописи, который открыто поносил членов STURP, именуя их «религиозными фанатиками на дотациях от военной организации».

Хуже всего, что лаборатории желали контролировать всю процедуру анализа с исключением любых внешних проверок, прибегая по этому поводу к неприятному шантажу: если церковные власти Турина отказываются, значит, они хотят помешать науке, как во времена Галилея! Они вволю предавались критике в адрес «папистов» из Турина и Рима, которых подозревали в желании ускользнуть от испытания истиной.

После долгих обсуждений и корректировок планов работ в октябре 1986 года договор с архиепископством был заключен. Эксперимент проведут семь лабораторий под контролем трех уважаемых институтов Папской академии наук, Туринского института метрологии имени Г. Колоннетти (Istituto di Metrologia G. Colonnetti) и Британского музея, и при поддержке архиепископства. Две лаборатории используют традиционную методику малых газовых счетчиков, используемую для радиометрического датирования, пять – метод AMS, или масс-спектрометрии. Что касается программы анализов, предусмотренной STURP, она также будет продолжаться. Кому доверить взятие образцов? Выбор пал на международную специалистку по старинным тканям Мехтхильду Флюри-Лемберг, бывшую преподавательницу текстильного искусства в фонде Абегг в Риггисберге, Швейцария.

Поскольку Ватикан, которому, напомним, Святая Плащаница принадлежала с 1983 года, дал понять, что количество образцов кажется ему слишком большим, в мае 1987 года кардинал Баллестреро и его научный консультант Луиджи Гонелла утвердили участие всего трех лабораторий: университета Аризоны в Тусоне, Оксфордского университета в Англии и Федеральной политехнической школы в Цюрихе. Под давлением специалистов, желающих содействовать новой технологии, единственным методом стал AMS, ранее практически не использовавшийся на тканях, а малые газовые счетчики, более медленные и менее эффективные, были исключены.

Что еще тревожнее, подробный Туринский протокол, утвержденный полугодом ранее и насчитывавший не менее 800 пунктов, был отвергнут в пользу облегченной процедуры, оговоренной лабораториями и санкционированной кардиналом Казароли, государственным секретарем Ватикана, и монсеньором Баллестреро. Папская академия наук, связанная с католической церковью, но весьма известная серьезностью своих Нобелевских премий, как и STURP, была отстранена. Гарантом операции предстояло стать доктору Майклу Тайту, директору исследовательской лаборатории Британского музея, и Институту метрологии имени Г. Колоннетти. Образцы в итоге должна была брать уже не Мехтхильда Флюри-Лемберг, исследовательница с мировым именем, а итальянский промышленник, конструктор биологического оборудования Джованни Риджи ди Нумана[295], которому помогал с взвешиванием Франко Тесторе, преподаватель текстильной технологии в Политехнической школе Турина. Условия вырезания образцов оставались на их усмотрение.

Лаборатории одержали победу по всем пунктам. Они стали хозяевами положения, без всякой уравновешивающей власти. Доктор Тайт из Британского музея, не специализировавшийся ни на радиоуглеродном анализе, ни на статистике, был всецело им предан. Специалисты STURP, настаивавшие на том, чтобы провести физико-химические анализы взятых образцов до их разрушения, были в ужасе; с протестом выступили и исключенные лаборатории, включая рочестерскую лабораторию физика Гарри Гува, одного из создателей нового метода AMS. Словом, полемика продолжалась в весьма нездоровой обстановке.

Ни у кого не было уверенности в достоверности будущих результатов. Все боялись повторения цюрихского фиаско 1983 года. В двадцатисемистраничном документе американский археолог Пол Мэлони, директор Международной ассоциации ученых и исследователей по Туринской плащанице (ASSIST), указывал, что данные, полученные в результате новой технологии ускорителя, зачастую ошибочны: «Образец пропускают сквозь прибор несколько раз в отличие от обычной методики подсчетов, и при каждом пропуске существует риск внедрения постороннего углерода, влияющего на датирование. Двойной метод используется для сверки, когда возникает проблема расхождения. Обычным методом ткани успешно датировались многие годы, а методом ускорителя они, похоже, были датированы неверно»[296].

И напротив, Жак Эвен, директор Лаборатории изотопного анализа университета Клод-Бернар-Лион-I, высказывавшийся сдержанно в начале применения AMS, полагал, что теперь, с усовершенствованием технологии, его можно использовать.

Наконец, Майкл Тайт от имени Британского музея передал трем лабораториям окончательное техническое задание, предварительно предъявленное для утверждения религиозным властям. Оно было датировано 15 апреля 1988 года. Процесс должен был происходить вслепую. Каждая лаборатория получит образец Плащаницы, а также два контрольных образца известного возраста. На всем протяжении эксперимента лаборатории будут воздерживаться от любых взаимодействий, а полученные данные будут отправлены напрямую и одновременно в Британский музей и в Институт метрологии имени Г. Колоннетти для предварительного статистического анализа. Финальное заседание пройдет в Турине, где и будут сделаны выводы[297].

Рано утром 21 апреля в ризнице собора Святого Иоанна Крестителя туринское полотно извлекли из реликвария и развернули на длинном столе. Подкладку – голландское полотно – частично отпороли. При этом присутствовало не менее тридцати человек, в том числе кардинал Баллестреро, профессор Гонелла, доктор Тайт, представители трех лабораторий, а также сотрудники итальянского Министерства культурного наследия. После часовой дискуссии два эксперта по текстилю, уже упомянутый Франко Тесторе и Габриэль Виаль из Международного центра изучения старинных тканей Лионского музея тканей, приступили к взятию образцов из области, удаленной от заплат и прожогов.

Фрагмент весом 300 мг, из которого затем были взяты три образца, был вырезан в левой нижней части передней стороны изображения, в той же области, что и в 1973 году – так называемой «зоне Раэса». Эксперты STURP, к слову, настоятельно не рекомендовали так делать из-за риска аномальной загрязненности[298], но у них уже не было права голоса. Эту операцию подробно засняли на камеру и сфотографировали. Затем после взвешивания образца на электронных весах кардинал и доктор Тайт удалились в соседний зал капитула, оставив из свидетелей только профессора Гонеллу, чтобы втайне от всех подготовить образцы. Их завернули в листки фольги, а затем запечатали в небольшие контейнеры из нержавеющей стали, пронумерованные от 1 до 3 (как похвалялись исследователи, эти контейнеры якобы могли выдержать атомный взрыв). Так же поступили и с двумя контрольными образцами; один из них, XI или XII века, происходил из нубийского мусульманского захоронения, второй – от мумии из Фив, датированной периодом от 110 года до н. э. до 75 года н. э. (мумифицированный принадлежал к окружению знаменитой Клеопатры).

Противоречия и круговерть чисел

Уже с первых операций в сообщаемых цифрах можно отметить досадные расхождения, что свидетельствует не о желании обмануть, а скорее о некотором непрофессионализме. По данным Франко Тесторе, площадь взятого образца составляла 8,1 × 1,6 см, то есть 12,96 см^2, тогда как в официальном докладе было указано 7 см^2 (7 × 1 см) – видимо, уже после обрезки. Та же неясность с весом – Джованни Риджи ди Нумана сообщил два разных числа: 497 и 540 мг. На контрольной видеозаписи на весах видно число 478,10 мг. Но если умножить плотность Плащаницы, равную 23 мг/см^2, на общую площадь изъятого образца (12,96 см^2), получается 298,08 мг, то есть намного меньше. Чему верить? Можно было бы пожать плечами и списать этот беспорядок и неточности на волнение или человеческий фактор. Но впоследствии исследователи задались вопросом, не относился ли изъятый фрагмент к отреставрированной части полотна и не был ли он по этой причине плотнее, чем все остальное.

Тесторе и Риджи не сходятся и в последовательности операций. Отрезанная полоса была разделена на две части: одна весила 144,8 мг, со слов первого, и 141 мг, со слов второго. Последний сохранил ее (по какому праву?) для возможных дополнительных анализов. Второй фрагмент, весом 154,9 мг, был разделен, по словам Тесторе, на три примерно одинаковые части: 52, 52,8 и 53,7 мг. Проблема в том, что, если сложить эти три числа, получается 158,5 мг, а не 154,9. Опять противоречие. Торопясь дать объяснения, итальянец впоследствии изменил свою версию. Для лабораторий была выбрана не бо́льшая часть (154,9 мг), а меньшая (144,8 мг) – интересно, почему? Ведь от нее нельзя было отрезать три фрагмента хотя бы по 50 мг, необходимые для правильного проведения эксперимента. Итак, предположительно получилось два фрагмента побольше, один весом 52 мг, другой 52,8 мг, как указано выше, и третий меньшего размера, весом 39,6 мг, из-за чего, вероятно, пришлось использовать второй большой кусок весом 154,9 мг, который предполагалось оставить про запас – от него отрезали тонкую полосу весом 14,1 мг, чтобы дополнить меньший фрагмент до 53,7 мг. Допустим. Но почему столько ошибок? Риджи, со своей стороны, привел несколько иные данные. Царила полная неразбериха. Что же до двух контрольных образцов, их вес колебался от 52 до 57 мг. Наконец, следует отметить, что никакого протокола заседания не велось, что для операции такого масштаба как минимум удивительно.

Нарушения протокола и утечки

Особняком от всей этой сумятицы стоит тот факт, что в последний момент процедура контроля получила странное дополнение, так и не объясненное должным образом. Доктор Тайт попросил Жака Эвена из университета Клод-Бернар-Лион-I предоставить ему третий контрольный образец площадью около 6 см^2 и весом 120 мг, льняной, цвета слоновой кости, да еще и структуры, максимально приближенной к структуре Плащаницы. Француз, потерпев неудачу в музее Клюни, в конце концов раздобыл более-менее похожую ткань: облачение святого Людовика Анжуйского (1274–1297), сына неапольского короля Карла II и внучатого племянника Людовика IX, хранящееся в базилике Сен-Максимен-Ла-Сент-Бом. Историки датировали его 1296–1297 годами. Образец, взятый без ведома кюре, был разобран на нити, буквально в последний момент вывезен в Турин и добавлен к двум другим образцам, но уже после тайной операции по перетасовке, проведенной в примыкающем к ризнице зале, и после ухода кардинала. Поскольку дополнительного металлического футляра не было, этот образец поместили в три маленьких коричневых конверта.

Таким образом, получилось девять контейнеров для трех лабораторий – три с Плащаницей, шесть с двумя контрольными образцами плюс три добавочных конверта. Зачем нужно было задействовать в последний момент этот образец, возраст которого, по данным исследований, примерно соответствовал тому, который многие приписывали Плащанице: конец XIII – начало XIV века? Загадка. Хоть мы и не сомневаемся в честности наших героев, чья репутация безупречна, но не можем удержаться от скепсиса. Даже истории о взвешивании и разделении этого «нелегального путешественника» расходятся.

Что еще более странно, от анализа вслепую отказались сразу же. Мало того, что исследователи знали, в каком контейнере святая Плащаница (№ 1), – они были проинформированы о возрасте контрольных образцов в сопроводительном письме, которое составил профессор Гонелла и подписали кардинал Баллестреро и доктор Тайт вопреки второму протоколу и техническому заданию. «Это было, – впоследствии признается Тайт, – просто прикрытием для общественности».

Ну а физики в лабораториях радостно пренебрегли требованием секретности, которую обязались соблюдать, и обменялись первичными результатами, не дожидаясь окончательных данных. Даже если допустить, что на практике принципы «слепого» анализа было сложно соблюдать – образец Плащаницы разобрали на нити, как предлагалось в одном из пунктов первого протокола, и потому его нельзя было не опознать, – тем удивительнее становится отказ от этого пункта.

Мы воздержимся от теорий заговора. Очевидно, каждая лаборатория боялась лишь одного – дать результаты, не согласующиеся с двумя другими, потому что тогда ее репутация серьезно пострадает, ведь об этом раструбят все СМИ. Анализ был слишком важен. Следовало оставаться в приемлемой области допуска. Как вы, наверное, уже поняли, метод углеродного датирования очень сложен для обработки. Результат не появляется непосредственно на экране прибора. Нужно не только строго соблюдать протоколы очистки, но и истолковать необработанные данные, полученные при подсчете атомов, по принятой в этой области методике коррекции и исключить на законных основаниях те, что выглядят отклоняющимися. Как исключить ошибки, если подобное человеческое вмешательство – необходимость?

Профессор Вёльфли из Цюриха, огорченный досадным провалом 1983 года, был особенно озабочен этим вопросом. Не далее как в 1987 году реликвии сотен святых, прошедшие через его лабораторию, оказались неправдоподобно древними. Известно, что он втайне проанализировал на аппарате AMS тещину скатерть, которой было от силы полвека. Вердикт – триста пятьдесят лет! – был обескураживающим. Вёльфли успокоил себя, обвинив во всем избыток моющих средств, которые использовала старушка. И все же он предупреждал: «Метод С-14 не защищен от грубых ошибок датирования, если со взятыми образцами есть проблемы. Существенные ошибки неясной природы возникают часто».

Хотя результатов можно было ожидать быстро, уже через четыре – восемь недель, ведь предполагалось, что лаборатории будут работать параллельно, сроки оказались аномально долгими. Тусон взялся за дело 6 мая, Цюрих – 26-го, Оксфорд – летом. Протоколы очистки были схожими – раствор соляной кислоты, едкого натра, промежуточные ополаскивания, обработка ультразвуком. Ничего исключительного. И все же даже после очистки на особо грязных волокнах Плащаницы, буквально пропитанных всевозможной плесенью, пыльцой или пеплом, могли остаться невыявленные примеси. Для пущей надежности лабораториям следовало бы обратиться к химику для проверки качества очистки и наличия или отсутствия загрязняющих примесей. Это подразумевал междисциплинарный подход STURP. Но лаборатории от него отказались, решив до конца работать только между собой, без «петли обратной связи». Клочки льна, разделенные, в свою очередь, на несколько фрагментов, чтобы эксперимент можно было повторить[299], запечатали в кварцевые пробирки с окисью меди и серебряной нитью. Углекислый газ, выделившийся в результате этой операции, был превращен в плотные шарики графита диаметром один миллиметр, которые затем были облучены атомами цезия[300].

Как профессор Гонелла, так и представитель Ватикана и даже два специалиста по текстилю, занимавшиеся взятием образца, Риджи и Тесторе, не были допущены к этим ключевым операциям. Зато, как ни странно, два человека, заведомо не приемлющие идею подлинности Плащаницы, как раз-таки были приглашены, хотя их присутствие не было обязательным: Гарри Гув из исключенной лаборатории Рочестера, которого любезно пригласил Тусон, и преподобный Дэвид Сокс, приехавший в Цюрих со съемочной группой BBC готовить выпуск передачи Timewatch. Для научного исследования, которое должно было проходить в строгой секретности, можно было бы ожидать большей скромности!

В июле 1988 года, хотя Оксфорд свои анализы еще не начал, первые результаты двух других лабораторий просочились в английскую прессу (в частности, в Sunday Telegraph от 3-го числа историк Кеннет Роуз уверял, что «уловил сигналы», доказывающие, что полотно имеет средневековое происхождение). 26 августа статья Ричарда Лакетта, профессора колледжа Магдалины в Кембридже, вышла на первой полосе Evening Standard под заголовком, заявляющим, что святая Плащаница – подделка, созданная около 1350 года («Turin Shroud is a fake…»). За этими утечками явно стояли те, кто стремился ввести в заблуждение церковные власти, которые ни о чем не знали и могли отреагировать враждебно.

Возникли небезосновательные подозрения, что Гарри Гув и его хитрый соучастник Сокс воспользовались информацией для избранных и распространили ее. Еще 27 июля Сокс запланировал на BBC свою обвинительную передачу под названием «Вердикт о Плащанице» (Verdict on the Shroud). В конце сентября, за две недели до официального объявления результатов, он уже отправил в печать свою книгу с сенсационным заголовком «Плащаница разоблачена: величайшая подделка всех времен» (The Shroud unmasqued: Uncovering the greatest forgery of all Time). Они определенно сговорились.

Объявление результатов

Упрощенный протокол 1987 года предусматривал итоговое собрание представителей лабораторий в Турине для согласования результатов. Чего ради? Всю работу непосредственно выполнял Британский музей. В очередной раз соблюдение регламента было сочтено излишним. Вместо того чтобы быть гарантом эксперимента, авторитетный лондонский музей в лице достопочтенного доктора Тайта стал его истинным координатором, а Институту метрологии имени Г. Колоннетти досталась второстепенная роль – финальная проверка согласованности данных. Словом, его попросили лишь приложить печать, что он любезно и сделал.

Оставалось объявить результаты. Тайт и лаборатории отказались делать это первыми, предпочитая делегировать задачу религиозным властям, чтобы они санкционировали результаты, хотя не были к ним приобщены. В сущности, их просили признать безупречность исследования перед всем миром. В итоге это сделал кардинал-хранитель Анастасио Баллестреро, который 13 октября опубликовал следующее сообщение:

«При посредничестве доктора Тайта из Британского музея, координатора проекта, лаборатории Аризонского университета, Оксфордского университета и Цюрихского политехнического института, осуществивших мероприятия по датированию ткани святой Плащаницы с помощью радиоактивного углерода, наконец сообщили папскому хранителю святой Плащаницы результаты своих действий 28 сентября 1988 года.

Документ уточняет, что интервал датирования ткани Плащаницы, определенный с коэффициентом надежности 95 %, располагается между 1260 и 1390 годами нашей эры. Более точная и подробная информация по этому результату будет опубликована лабораториями и доктором Тайтом в одном из научных журналов; текст в настоящее время готовится. […]

Предоставляя оценивать данные результаты науке, Церковь вновь подтверждает свое уважение и почтение по отношению к этой почитаемой иконе Христа, остающейся предметом культа верующих в соответствии с неизменным мнением о святой Плащанице, согласно которому ценность изображения важнее его возможной ценности как исторического документа, – мнением, обращающим в ничто беспочвенные домыслы теологического характера, высказывавшиеся в рамках исследования, задуманного как исключительно и строго научное.

Вместе с тем загадки происхождения и сохранности образа по-прежнему остаются в значительной степени неразрешимыми и потребуют дальнейших исследований и других опытов, в отношении которых Церковь проявит ту же открытость, вдохновленную любовью к истине, которую она показала, разрешив проведение радиоуглеродного датирования, как только ей была представлена разумная программа работ на эту тему».

В конце сообщения кардинал не смог удержаться от намека на утечки, предшествовавшие объявлению результатов:

«Я лично сожалею о том прискорбном факте, что многие новости, касающиеся этого научного исследования, были предвосхищены прессой, особенно англоязычной, так как это также способствовало инсинуациям, разумеется безосновательным, будто бы Церковь боится науки и стремится скрыть результаты – обвинение, явно противоречащее позиции, которую она очень твердо заняла в указанных обстоятельствах»[301].

Кардинал-хранитель не мог высказаться иначе, учитывая нечестную игру, жертвой которой он стал. Его пресс-конференция состоялась в тот же день в обители салезианцев в квартале Вальдокко. Его Высокопреосвященство, стремясь снизить накал страстей и показать, что Церкви нечего бояться со стороны науки, объявил вердикт лабораторий с непринужденной улыбкой и нарочито беспечным тоном. Сохраняя невозмутимость, он не стал указывать на то, что кажущиеся неожиданными результаты противоречат девяноста годам междисциплинарных исследований, от фотографии Секондо Пиа до выводов STURP, от открытия инверсии изображения до загадочной трехмерности. Странную атмосферу в пресс-центре уловил специальный корреспондент миланского ежедневного издания Il Giorno: «В конце многим из светской публики, состоящей из журналистов и операторов, хотелось наградить кардинала восторженными аплодисментами. Например, когда этот опытный человек за шестьдесят, у которого уже не за горами отставка – а именно таков Баллестреро, – со спокойной иронией, лишенной и тени расстройства, заявил: „Надеюсь, что никто не вообразит себе, будто Церковь повергли в ужас и смятение результаты радиоуглеродного анализа Плащаницы. Как было бы здорово, если бы наши проблемы и заботы были столь несерьезны!“»

Тот же тон звучал и в крупном левоцентристском ежедневном издании La Repubblica, которое говорило об «улыбчивом, почти веселом» разоблачении мифа со стороны «просвещенного кардинала», тогда как L’Osservatore Romano, официальное издание Ватикана, соблюдая предельную осторожность, ограничилось публикацией сообщения архиепископа Турина, не сопроводив его никакими комментариями. Тот не замедлил признаться, что всегда относился к святой Плащанице не как к подлинной реликвии, а как к «иконе», несущей религиозное и духовное значение – что, впрочем, было его полным правом, несмотря на четырнадцать раздач индульгенций от папства за прошедшие века.

Стоит отметить, что, в отличие от монсеньора Баллестреро, Иоанн Павел II даже после результатов радиоуглеродного анализа заявил журналисту Орацио Петрозилло, беседовавшему с ним в самолете по пути на Мадагаскар 28 апреля 1989 года: «Несомненно, это реликвия. […] Если столько людей так полагают, их убеждение в том, что они видят в ней отпечаток тела Христова, небезосновательно»[302].

Заявление специалистов по радиоуглеродному анализу

Пресс-конференция в Британском музее, проведенная научными руководителями на следующий день, 14 октября 1988 года, походила на торжество. За спинами ораторов – доктора Майкла Тайта, Эдуарда Холла, воинственного директора лаборатории археологии и истории искусства Оксфордского университета, и его коллеги Роберта Хеджеса на большой черной доске красовались роковые даты диапазона с достоверностью 95 %: «1260–1390» с большим ироничным восклицательным знаком в конце[303]. Повержены «паписты», почитающие ложные реликвии! Посрамлена католическая церковь, злоупотреблявшая доверчивостью своей паствы! Разоблачен религиозный подлог, настоящее мошенничество против слабых душ, имевшее самые корыстные цели!

Не могло быть и тени сомнения, что результаты неопровержимы, неотменяемы и окончательны. «Я полагаю, что радиоуглерод – единственное надежное доказательство, – припечатал профессор Тайт. И добавил: – Меня больше не интересует Плащаница, так как отныне существует астрономически огромная вероятность против ее датировки эпохой Христа». Впрочем, он был в этом убежден с самого начала. В презрении к массам суеверных и мракобесных католиков, почитавших эту псевдореликвию, Холл зашел еще дальше: «Любой, кто хоть чего-то стоит в науке, больше не может и представить, что Плащаница – не подделка. Тот, кто убежден в обратном, может договориться даже с тем, кто думает, что Земля плоская»[304]. Когда позже в The Tablet от 14 января 1989 года его спросили о загадочном присутствии крови на этом поддельном погребальном полотне, он ответил, что ему ни к чему знать, «кровь это человека или свиньи»: «Теперь, когда я знаю, что это подделка, мне это совершенно неинтересно».

Результаты, которые должны были быть опубликованы в научном журнале высокого уровня одновременно с пресс-конференцией доктора Тайта, задержались по непонятной причине, которая так и не была объяснена. Их обнародовали через семь месяцев после окончания анализов, 16 февраля 1989 года: четыре небольшие странички в журнале Nature с несколькими таблицами, заполненными цифрами, и безапелляционным выводом: «Мы получили окончательное доказательство, что Плащаница датируется Средневековьем», – крайне редкое, чтобы не сказать «уникальное» утверждение в области радиоуглеродного анализа, особенно в отношении археологического объекта, с которым еще связано столько неясностей: откуда он? Как это странное, почти нереальное изображение образовалось на поверхности полотна? Из авторов 21 подписи под этой заметкой лишь шестеро участвовали в исследовании, а остальные просто примкнули к коллегам из солидарности. Внимательного читателя исследование оставляет неудовлетворенным: нет полных отчетов лабораторий, нет методологических гарантий в отношении экспертизы, нет необработанных данных, включающих частичные результаты и так называемые «отклоняющиеся» данные. В тексте приводились лишь средние значения. Словом, специалисты по радиоуглеродному анализу продолжали высказываться туманно.

Все это было совершенно непрофессионально, тем более что, в нарушение обычных правил профессиональной этики, требующих представления научной работы на суд рецензионного комитета еще до публикации, заметку не читал ни один компетентный статистик – как показало дальнейшее развитие событий.

Первые реакции

Критика со стороны туринских властей, в частности профессора Гонеллы, чувствовавшего себя униженным, была крайне бурной. В интервью изданию La Stampa 24 сентября 1988 года, разоблачая «неописуемое» поведение лабораторий и их злостные инсинуации, он не выбирал слов: «С кардиналом Баллестреро обошлись так, как не посмели бы обойтись с директором провинциального музея… Господа ученые не доверяли отрезание куска Плащаницы, не доверяли кардиналу и толпой заявились в Турин, а потом не позволили ни единому представителю Церкви участвовать в исследованиях и присутствовать при анализах в качестве наблюдателя. Как я уже говорил, и не раз – для меня это антикатолический заговор совершенно конкретных кругов, и они не могут обвинить Церковь, что она устранилась от радиоуглеродного анализа»[305].

На одной пресс-конференции он обвинил своих противников в «мафиозном» поведении[306]. Это касалось только формы.

По сути же объявление во всем мире произвело эффект разорвавшейся бомбы, посеяв шок и смятение среди католиков. Пусть Плащаница ни в коей мере не была основой Веры, но она служила «народу Божьему» – сотням миллионов мужчин и женщин, включая великих святых и нескольких пап – впечатляющим и поучительным подтверждением Страстей Христовых, которые, казалось, читались как в открытой книге: вот ужасные следы бичевания, вот кровавый отпечаток гвоздей, вот – тернового венца, вплоть до удара копьем, от которого хлынули, согласно четвертому Евангелию, кровь и вода. Словом, это был конец мифа, дисквалификация по правилу, которое не подлежит пересмотру. Эти почитаемые погребальные пелены, вокруг которых веками выстраивалось немало убеждений, исторически никак не были связаны с Иисусом Назореем. Своим роковым вердиктом наука разжаловала Плащаницу из священных предметов в подделки – да, это была умело выполненная подделка, обманувшая немало людей, и все же, бесспорно, подделка.

Другая категория верующих, которым всегда было сложно воспринимать народное благочестие, кто с некоторой неловкостью смотрел на череду «суеверных толп» перед этим тревожным священным образом, была довольна. Так, отец Жан Потен, монах-ассомпционист, не задаваясь вопросом о достоверности экспертизы, писал в La Croix 15 октября 1988 года: «Сегодня, пусть даже Туринская плащаница остается исторической загадкой и произведением невероятной красоты, она теряет священный ореол, которым была окружена, и это не может не побудить веру к поискам еще большей чистоты. Десакрализация Туринской плащаницы успешно напоминает, что истинно соединиться с Христом возможно лишь в Церкви. Его больше нет в гробнице, Он воскрес: в Евхаристии христианин встречает Христа живого, который умер на кресте и которого Господь вознес, Того, кто будет сопровождать человечество до конца времен. С точки зрения веры плащаница принадлежала к тому ветхому миру, о котором говорит святой Павел, к миру, поглощенному Воскресением. Даже если кто-то сожалеет о ней, вера соглашается ее отбросить, ведь она тоже принадлежала ветхому человеку».

Дебаты и полемика

Чуть больше горечи было в опубликованной в 1992 году работе Одиль Селье, заместительницы директора первого цикла С в Католическом институте Парижа, «Знак плащаницы. Святая Плащаница из Турина: от реликвии к изображению» (Le Signe du linceul. Le Saint Suaire de Turin: de la relique à l’image). Несмотря на определенную духовную стойкость, ее размышления о стесняющем характере реликвии были не лишены двойственности. Видение Воскресения, которое внушал туринский предмет этим крестоносцам нового рода, по ее мнению, представляло собой «тревожные отклонения», поскольку делало его слишком историческим и материальным.

«В то время как большинство теологов, верных традиции Церкви, утверждают, что это событие можно постичь лишь посредством свидетельств учеников, они хотят показать, что можно осознать само событие, вне зависимости от толкования учеников, и, напротив, что именно это объективно известное событие позволяет осознать веру учеников и современных христиан. […] Вызывает также сожаление неосознанный материализм, ведущий к наивному вещизму таких изображений. Факт Воскресения понимается в позитивистском смысле как грубая реальность с физико-химическими материальными свойствами, которые можно постичь наукой независимо от веры»[307].

Начались настоящие дебаты. Действительно, «прямое» лицезрение драмы Страстей и Воскресения Иисуса на Плащанице не может позволить обойтись без ее понимания посредством евангельского и церковного канона. Но, стремясь толковать эти два высших момента Спасения исключительно в духовном смысле, не рискуем ли мы впасть в чистый символизм и «мифологизирующее» прочтение в духе Рудольфа Бультмана, совершенно неприемлемое для Церкви?

И все же многие христиане и более традиционные католики, внимательно следившие за последними научными открытиями, не были готовы терпеливо сносить нападки прессы, несущие неявный антикатолический характер. Крайне удивленные результатами, они задавались вопросом, всё ли лаборатории сделали правильно, не было ли в их анализах технических ошибок. Сильно повредили защитникам подлинности Плащаницы яростные атаки на «научную и церковную мафию» и критика с переходом на личности со стороны члена Лиги католической контрреформы[308] брата Бруно Бонне-Эмара, столь же хорошего знатока святой Плащаницы, сколь и яростного полемиста, чьи возмущения в какой-то момент передавала Il Messagero. Так, доктор Тайт был назван «фальсификатором и извращенцем», Риджи и Тесторе – «манипуляторами», а кардинал Баллестреро, вскоре покинувший свой пост, – соучастником в «плане преступной подмены».

Приходится согласиться, что, несмотря на нарушения процедуры, запятнавшие чистоту эксперимента, надменность и себялюбие некоторых специалистов по радиоуглеродному анализу, считающих свои результаты «окончательными», чего научная осторожность призывает не делать никогда, представляется сложным заподозрить три лаборатории радиоуглеродного анализа, а также всемирно известный Британский музей в грубом подлоге. Это явно не входило в их интересы.

И все же в результатах анализа был один тревожный факт: заявленный возраст точно соответствовал тому, который ожидали получить отрицатели подлинности Плащаницы, то есть моменту ее точно задокументированного появления во Франции – в Лире, около 1354–1355 годов. До исторических открытий, установивших связь между погребальными пеленами, попавшими из Эдессы в Константинополь (в частности, миниатюр рукописи Прая конца XII века), и полотном, хранящимся в Турине, считалось, что до этой даты царит полная неясность. А поскольку известно, что, прежде чем приниматься за работу, лаборатории радиоуглеродного анализа всегда стремятся узнать предполагаемую датировку объекта, возникает вопрос, не связанный с поиском злого умысла, не повлияло ли это на них при расшифровке данных и статистической калибровке. Отсюда и требование скептиков ознакомиться с тем, в чем им было совершенно нетипично отказано, – с аналитическими отчетами и необработанными замерами всех трех лабораторий, а также с цифровыми данными Туринского института метрологии имени Г. Колоннетти.

Специалисты по радиоуглеродному анализу сплотились вокруг коллег. Нет, никакой ошибки тут быть не могло! По мнению профессора Жака Эвена, который давно интересовался Плащаницей и вначале, казалось, вовсе не был противником ее подлинности, вердикт науки, вопреки предыдущим работам STURP, не подлежал пересмотру. Протоколы очистки были безупречно соблюдены. Опыт был проведен со всей возможной серьезностью. Вне всякого сомнения, стебли льна были собраны в Средневековье. При этом лионский ученый осудил и снисходительное презрение своих коллег-рационалистов: «Я обнаружил, что есть определенное количество людей, чья основная идея – показать кукиш священникам»[309].

Доктор Тайт, со своей стороны, был более сдержан.

«Лично я, – писал он профессору Гонелле, – не считаю, что результат радиоуглеродного датирования доказывает, что Плащаница была подделкой. Как вы очень резонно заметили, определение Плащаницы как подделки подразумевает осознанное намерение фальсификации, а радиоуглеродное датирование не дает никаких доказательств, делающих возможной такую гипотезу»[310].

Это не помешало его работодателю, Британскому музею, организовать с 9 марта по 2 сентября 1990 года выставку под названием «Подделка? Искусство обмана» (Fake? The Art of Deception), где одним из «гвоздей» была репродукция Плащаницы в натуральную величину с подписью: «Религиозная фальсификация, раскрытая наукой». И только после нескольких протестов от заслуженных ученых нового Международного центра исследований Туринской плащаницы (CIELT), созданного для продолжения исследований, ее убрали из каталога[311].

Что же до скептиков, противников католицизма, атеистов, всегда воспринимавших святую Плащаницу как лжереликвию, – излишне говорить, что они безудержно ликовали, что ее фальшивый характер наконец разоблачен, и не важно, что при этом ложь только множилась.

Глава XII

«Эпистемологический» кризис углерода-14

Откат

Вердикт, полученный с помощью С-14, который специалисты по радиоуглеродному датированию и большая часть крупных СМИ считали неоспоримым опровержением подлинности Плащаницы, произвел эффект цунами, сметающего все на своем пути, включая важнейшие достижения исследований с 1898 года: инверсия цветов (которой не могли бы добиться в XIV веке) на фотографиях Секондо Пиа, точные замечания профессора Ива Делажа о невозможности создать средневековую подделку в целях благочестия, безупречное клиническое исследование доктора Пьера Барбе, показавшее пугающий реализм Страстей Христовых и Распятия, запечатлевшийся на полотне, работы ботаника Макса Фрая, обнаружившего пыльцу ближневосточных растений, трехмерность, отмеченная Полем Гастино и Джоном Джексоном…

Все шло так, будто результаты трех лабораторий (1260–1390) делали средневековое происхождение полотна неизменной догмой, столь же непреложной, как математический закон. Радиоуглеродное датирование – ЕДИНСТВЕННЫЙ надежный метод, твердили все. Сомневаться запрещено.

Даже вывод междисциплинарной команды STURP о том, что изображение не могло быть рисунком или соскобом с барельефа, а представляет собой поверхностное окисление постоянной интенсивности на глубину 20–45 микрон, сопровождающееся дегидратацией молекул целлюлозы, негласно подвергался сомнению. Получается, прав был Маккрон со своим оксидом железа, смешанным с желатином, справедливы смехотворные заключения иллюзиониста Джо Никеля! СМИ без конца повторяли это общепринятое, хотя и никак не доказанное мнение.

Не задаваясь вопросом, как художник XIV века мог бы нанести коллоидные эмульсии, не оставив ни малейшего следа кисти на невероятно тонкой (толщиной 0,3 мм) ткани, которую сворачивали после каждого выставления святыни – с риском, что при этих деликатных манипуляциях с нее отпадут тонкие чешуйки краски, – Генри Брох, профессор теоретической биофизики из университета София-Антиполис, вдохновитель зететического течения[312], радостно устремился по этому пути. В 1998 году под камерами канадской съемочной группы он принялся изготавливать плащаницу в своей лаборатории в Ницце с помощью «рудиментарных» материалов, существовавших в Средние века: барельефа, льняного полотна, «какой-то» тряпки, измельченных охровых пигментов и костного клея. В 2005 году Брох лихо повторил эксперимент для немецкого фильма, вышедшего на канале ZDF.

В том же году научно-популярный журнал Science et Vie, намереваясь посеять смятение среди последних «святош» синдонологии, взял шефство над экспериментом Жака Ди Констанцо из Университетского клинического центра в Марселе, который также утверждал, что открыл чудесный рецепт: наложить мокрую ткань на барельеф (изготовленный в данном случае скульптором Ренатой Сенсо), пропитать ее окисью железа и желатином, добавить немного киновари – и дело в шляпе! Несколько относительно простых действий дает изображение в негативе. Никаких больше тайн. «Высушите, разверните, выставьте для поклонения», – саркастически писал Эрве Морен в Le Monde от 23 июня 2005 года. Сторонники подлинности Плащаницы были отброшены во мрак обскурантизма наряду с теми, кто полагает, как говорил специалист по радиоуглеродному анализу Эдвард Холл, «что Земля плоская». «Мы хотели продемонстрировать, что наука может быть ослеплена страстью», – заявил глава редакции Science et Vie Матье Вилье.

Поль-Эрик Бланрю, новый председатель зететического кружка, и его коллега Патрик Берже повторили «подвиг» Генри Броха и Ди Констанцо 21 июня 2005 года в парижском Музее естественной истории при поддержке того же журнала. «Изображение можно получить за пять минут, – уверял первый, – благодаря рецепту, доступному любой домохозяйке моложе пятидесяти лет», причем с использованием материалов, известных людям XIV века. «Я изготовил уже десятка полтора таких, – хвалился он Futura Sciences, – в том числе маску Зевса и Микки-Мауса для разнообразия». Впрочем, эти экспериментаторы довольствовались тем, что воспроизвели лицо человека с Плащаницы, а не двойное изображение тела, и результаты, следует согласиться, довольно неубедительны[313]. Даже сегодня идея средневекового рисунка по-прежнему глубоко укоренена в общественном мнении, и да будут прокляты те, кто посмеет усомниться![314]

Два американских исследователя, Эмили Крейг и Рэндал Брези, действовали более тонко: понимая, что отсутствие четких контуров на ткани не могло произойти от жидкого или полужидкого раствора, они использовали технику средневековых иллюстраторов, чтобы создать едва намеченный эскиз, похожий на фотографию, где одни части темные, а другие светлые. Благодаря мелкому порошку окиси железа и коллагена они сумели изготовить изображение, ведущее себя как негатив, затрагивающее лишь поверхностные слои ткани и обладающее некоторой трехмерностью. Увы, мы точно знаем, что исследования рентгенолюминесценции, замеры коэффициента отражения и спектральный анализ изображения, выполненные STURP, исключают всякую возможность использования окиси железа.

Таким же надуманным оказался эксперимент, проведенный в 2009 году химиком Луиджи Гарласкелли, который покрыл порошком красной охры барельеф с изображением тела в полный рост, особенно выступающие его части, а затем поместил на него льняное полотно. Предполагалось, что кислотные компоненты пигмента пропитали его, а сам порошок, при отсутствии связующего вещества, которое содержится в обычной краске, осыпа́лся по мере того, как проходили десятилетия. Попытка оказалась неудачной, и исследователь сменил технику. Состарив ткань нагреванием до температуры 215 °C в течение трех часов, он прибегнул к раствору серной кислоты, смешанному с кобальтово-синим пигментом, а затем выстирал ткань, чтобы удалить все следы пигмента.

Хотя полученный эффект был лучше, Гарласкелли не смог воспроизвести все свойства оригинала – в частности, градиент полутонов между выступающими зонами контакта и теми, где контакта не было. Его изображение состояло из цветных точек разного размера, и у пятен крови на этой псевдоплащанице не было фосфоресцирующего ореола лимфы, который виден под электронным микроскопом на подлиннике[315].

Среди самых нелепых гипотез следует упомянуть версию профессора Николаса Аллена из ЮАР, специалиста по истории искусства и истории технологий, по мнению которого изображение якобы представляет собой протофотографию тела – или скорее муляжа, – выставленного на солнечный свет и подвешенного перед кварцевой линзой, выполняющей роль отверстия в огромной «камере-обскуре», в глубине которой на равномерном удалении примерно два метра был натянут кусок льна, пропитанный солями серебра и аммиака. После четырех дней выдержки, когда была получена лицевая часть изображения – разумеется, перевернутая двояковыпуклой линзой, – на остальной ткани было запечатлено изображение со спины. По мнению Аллена, в Средние века существовали нужные для этой операции ингредиенты: нитрат серебра, полученный из мочи аммиак и природный кварц[316]. Линн Пикнетт и ее партнер Клайв Принс, лекторы, специализирующиеся на паранормальной тематике, пошли еще дальше, утверждая, что средневековым автором этого необычайного эксперимента, оставшегося незамеченным, был не кто иной, как гениальный изобретатель механизмов Леонардо да Винчи – кстати, именно его бородатое лицо там и изображено[317].

Стоит ли тратить время на опровержение этой теории, полной анахронизмов? Помимо того, что в то время не существовало двояковыпуклых линз большого диаметра и что весть о подобном открытии разлетелась бы с быстротой молнии, неизбежно породив серийное производство поддельных плащаниц, протофотография в коричнево-пурпурных тонах, выполненная с помощью такой системы, давала относительно четкие контуры, в отличие от изображения на Плащанице, и, главное, не обладала ее трехмерностью. Что же до нашего дорогого Леонардо, родившегося 15 апреля 1452 года, как сумел бы он провести свой эксперимент с огромной камерой-обскурой и сложным для его времени оптическим оборудованием над льняным полотном, которое в 1355 году уже было в Лире?

Эти справедливые замечания не помешали одному из продюсеров History Channel Шону Хекмену повторить в 2005 году эксперимент Аллена для документального фильма под названием «Распутывая Туринскую плащаницу» (Unraveling the Shroud of Turin). «Мы уделили особое внимание строгому историзму при сооружении камеры-обскуры и построении экспозиции изображения. Мы использовали линзы, существовавшие в XIII веке, а также проявили и закрепили изображение химическими веществами, использование которых в эту эпоху подтверждено. […] Нам понадобилось сорок три дня, чтобы получить устойчивое изображение, которое полностью исчезло сразу же после закрепления»[318]. Словом, это был провал. Создать изображение таким способом оказалось невозможно.

Суть в том, что каждый отчаянно стремился адаптировать смущающие результаты 1988 года к реальности загадочной реликвии, в том числе возвращая к жизни давно изжившие себя гипотезы. Некоторые церковные деятели, например доминиканец Жан-Мишель Мальдаме, профессор теологии и философии науки, декан Католического института Тулузы, или монсеньор Виктор Саксер, профессор и ректор Папского института христианской археологии, реабилитировали полемические заявления Петра Арсийского от 1389 года о предполагаемом художнике, который якобы признался в изготовлении святой Плащаницы, доверяя епископу больше, чем междисциплинарным работам ученых, проводившимся со времен снимков кавалера Пиа[319]. «Этот анализ, – убедительно заявлял отец Рене Лорантен в Chrétiens-Média в октябре 1988 года, – не отменяет столетия многочисленных и конвергентных научных достижений». В том и заключалась проблема. Результаты радиоуглеродного датирования выявляли масштабный «эпистемологический кризис», согласно анализу математика Арно-Аарона Упинского[320]. Поскольку наука не признает принципа противоречия, необходимо было признать, что где-то закралась ошибка. Если Плащаница была подделкой, в XXI веке ее могли бы воссоздать в точности – но это до сих пор никому не удалось!

Человек, распятый в Средние века?

Все, кто внимательно следил за исследованиями до 1988 года и соглашался с их очевидными выводами, видел, что измышления зететиков и их эпигонов не дают никакой конкретики, которая позволяла бы раскрыть тайну возникновения Образа. Если вердикт радиоуглеродных лабораторий верен, приходится признать, что в Плащаницу было завернуто тело человека XIV века, подвергнутого бичеванию и распятого. Кто же это – доброволец, вроде одного из тех флагеллантов, организовывавших шествия в городах и бичевавших себя ради отпущения грехов, или гонимый и презираемый еврей, которого подвергли мучительной казни после какого-то погрома? Когда несчастного извлекали из савана, то увидели отпечаток его тела и потеки крови. «Они подумали, что из этого получится отличная плащаница Христа», – объяснял Жак Эвен[321]. Именно так думал и доктор Тайт, когда повторял в августе 1998 года, что о «подделке» речи не идет: «Поскольку мы по-прежнему не знаем, как было создано изображение, оно могло возникнуть скорее случайно, нежели по сознательному намерению изготовить поддельную плащаницу Христа».

Случайно? Совершенно очевидно, что имело место намерение как можно точнее воспроизвести стигматы Страстей Христовых и изготовить с помощью свежего трупа распятого человека вещь, создающую полную иллюзию плащаницы Иисуса. Следовательно, речь шла о подделке.

На первый взгляд все просто. Настоящая Плащаница предположительно затерялась в глубине веков, и какой-то восточный, а может, и западный монах-фанатик исхитрился изготовить новую, истязая человека, внешне соответствовавшего представлениям о Христе. Увы, если продолжить прорабатывать эту гипотезу, с каждым этапом проблемы будут только накапливаться[322].

Прежде всего наш фальсификатор – поскольку это был бы именно фальсификатор – с особым тщанием выбрал саму ткань. Он раздобыл льняное полотно 4,4 м в длину и 1,1 м в ширину, превосходного качества, достойное того, которое в 33 году Иосиф Аримафейский принес, чтобы завернуть в него тело почитаемого раввина: саржевую ткань с тройным диагональным переплетением нити. Очень древнюю, о чем свидетельствуют многочисленные огрехи в работе, которых нет у голландского полотна XVI века; явно ближневосточного происхождения; и, наконец, созданную на простейшем станке, позволяющем использовать небеленый лен, нити которого отбеливались после изготовления материи (как уже говорилось, на пересечении нити основы и нити утка виден характерный бурый цвет исходных волокон).

Раздобыв это идеально подходящее полотно и, разумеется, не зная, что оно содержит пыльцу сухо- и солелюбивых растений, произрастающих на берегу Мертвого моря и в Иудейской пустыне, наш фальсификатор XIV века взял тело распятого, чтобы с ошеломительной тщательностью и безупречностью воспроизвести особенности тела Спасителя, умершего на кресте, причем в соответствии с процессом, известным только ему одному и до сих пор необъяснимым для современной науки, сочетающим инверсию цветов и трехмерность. Браво, художник!

Этот гениальный незнакомец, владеющий непревзойденными навыками, зашел еще дальше! Он не довольствовался внимательным прочтением евангельских текстов и использованием того, что в то время знали – или думали, что знали – о драме Страстей Христовых. Он заново открыл римскую технику бичевания и распятия, вплоть до того, что пошел против изобразительных традиций. Этот подвиг тем более примечателен, что казнь на кресте была отменена императором Константином еще в IV веке.

Что за странное произведение искусства или «икона»! Скорее стоило бы говорить о жестоком преступлении ради религиозного обмана в корыстных целях, об отвратительной и зловещей мистификации! Некий человек был распят по римскому методу, его кисти и стопы были пронзены гвоздями. Можно сказать, что фальсификатор превзошел сам себя, поскольку, вопреки традиционной иконографии, изображающей гвозди, вогнанные между фалангами кисти, что в реальности привело бы к разрыву ладони, как показал доктор Барбе, жертва была пригвождена в нужном месте, между костями запястья, вероятно, в пространстве Десто. Он был настолько внимателен к деталям, что даже сохранил два потека крови вдоль рук, появившиеся, когда приговоренный, мучившийся на кровавом орудии казни, оперся на гвозди в стопах, чтобы вздохнуть.

Он также позаботился о том, чтобы воспроизвести овальную рану в правом боку, выбрав острый предмет, совпадающий по форме и размеру с сечением одного из четырех типов римского копья – lancea, оружия пехотинцев с характерным лезвием, очень толстым, с закругленными краями, без осевых ребер и крючков. Сколько технических познаний!

Давайте на этом и остановимся. Все жестокие, но красноречивые подробности заставляют нас серьезно усомниться, что святая Плащаница могла быть произведением средневекового фальсификатора. Кто в то время настолько заботился об исторической точности и строгом соответствии? И ради чего? На полотне, стоит повториться, не видно почти ничего, кроме нескольких соломенно-желтых пятен и карминно-красных следов крови. Если кто-то хотел разочаровать паломников, вряд ли он действовал бы иначе! Странный метод для шарлатана, который хочет «делать деньги» на фальшивой реликвии!

Вблизи на ткани можно различить лишь смутные тени. На расстоянии нескольких метров проявляется силуэт, несомненно, принадлежащий мужчине, подвергнутому бичеванию и распятому, но все вышеперечисленные подробности можно различить лишь на потрясающей фотографии Секондо Пиа 1898 года. Неужели кто-то в XIV веке был способен предвидеть появление пленочной фотографии и эффект инверсии цветов? Разве негатив и трехмерное изображение возникли не волей случая? Можно вспомнить замечание Ива Делажа в 1902 году: «Зачем бы этому фальсификатору было заботиться о создании красоты, которой в его работе никто и не увидел бы, которая сделалась бы явной лишь в результате инверсии, что стало возможным только в будущем? Ведь он работал для своих современников, а не для ХХ века и Академии наук!»

Еще одно, причем серьезное возражение против гипотезы о средневековой подделке происходит из христианского искусства. С начала V века в живописи, на фресках или на мозаиках, изображающих лицо Христа, можно отметить полтора десятка характеристик человека Плащаницы: раздвоенная борода, небольшая прядь на лбу, линии в виде буквы V и квадрата между бровей, приподнятая правая бровь, более резко очерченная левая щека, морщина поперек горла… Следует ли допустить, что фальсификатор, эксперт в области искусства, постарался воспроизвести этот канон, остававшийся неприкосновенным со времен раннего Средневековья, и дошел в своем внимании к деталям до замены пряди на лбу, которую изображали художники, очень реалистичным потеком крови от тернового венца, а морщины поперек горла – заломом на ткани? Кажется совершенно немыслимым, чтобы именно человек Плащаницы повторял иконографический канон, а не наоборот.

Анализ 1988 года опровергнут собственными результатами

Как мы уже говорили, результаты радиоуглеродного датирования были опубликованы в престижном научном журнале Nature 16 февраля 1990 года. До сих пор это единственный официальный документ, имеющий силу. Он впечатлил широкую публику невероятным коэффициентом надежности: 95 %. Вполне понятно, как можно оспаривать подобное заключение специалистов с мировым именем?

Статистики первыми обратили пристальное внимание на цифры этого короткого исследования и попытались прочесть между строк. И здесь, как обычно, дьявол – если только не само Провидение – крылся в деталях. Специалисты сразу же увидели, что диапазоны дат не схожи, несмотря на одинаковый метод подсчета с помощью ускорительной масс-спектрометрии (AMS): данные Оксфорда (1262–1312) не пересекались со средним значением двух других лабораторий (1353–1384). Получился не один, а два отдельных календарных интервала. Разброс замеров между Оксфордом и Аризоной достигал 104 лет, что на тот момент никого не удивило.

Без сомнения, речь шла об аномальном рассеянии С-14, слишком значительном, чтобы списать его на допустимую погрешность. Вместо того чтобы заключить, в соответствии с критерием согласия Пирсона (критерий хи-квадрат), что она разнородна на 95,7 %, как установил на парижском симпозиуме в сентябре 1989 года выпускник политехнической школы и профессиональный статистик Филипп Бурсье де Карбон, Британский музей, ответственный за сведение результатов, искусственно – и весьма удачно – вывел среднее значение, позволяющее разместить происхождение Плащаницы в одном из тех исторических периодов, по которым нам не хватает данных (а именно в том, который предшествовал ее появлению в коллегиальной церкви Лире в Шампани в 1354–1355 годах). Разброс результатов лабораторий, даже после устранения так называемых «отклоняющихся» цифр, с точки зрения профессиональной этики не позволял вывести из него среднее значение. Уровень значимости, опубликованный в Nature, также должен был бы привлечь больше внимания. Он составлял всего 5 %, иначе говоря, всего лишь 5 % вероятности, что при измерениях датировался один и тот же объект.

Поскольку в конечном счете все стало известно, оказалось, что нередуцированные результаты Тусонской лаборатории дали даты после 1355 года. На полях Ближнего Востока еще не вырос лен для плащаницы, когда Жоффруа де Шарни уже показывал реликвию первым толпам паломников в Лире! Расхождения, наблюдавшиеся в восьми анализах, были настолько значительны, что аризонские специалисты решили оставить только четыре, а затем свели их результаты воедино. Без последних замеров, поступивших из Оксфорда, который справился за два дня, 20 и 21 июля 1988 года, – тогда как анализы Тусона и Цюриха заняли два месяца – результаты выходили за рамки Истории.

Конечно, о подмене образцов речи не шло, вопреки утверждениям брата Бруно Бонне-Эмара и аббата Жоржа де Нанта из Католической контрреформы – немыслимое действие, учитывая, сколько народу присутствовало в ризнице собора при их взятии – скорее, скажем так, дело было в некоторой манипуляции цифрами с целью попасть в нужное историческое окно и подтвердить точность анализа в целом. Доктор Тайт поручил это задание местному статистику, миссис Лиз. В ответ на критику она возразила, что сделала все возможное, притом что располагала очень ограниченными данными. Вероятно, как это часто случается при радиоуглеродном датировании, на интерпретацию результата повлияло историческое знание об образце, однако без реального желания обмана. Вот почему в этой области имеет смысл систематически проводить слепые проверки.

Такое несовпадение результатов выглядело тем более необычным, что у трех тестовых образцов – ткани из нубийской пирамиды, фиванской мумии и нитей из облачения святого Людовика Анжуйского – результаты полностью совпадали с известными или предполагаемыми датами. То есть лаборатории выполнили свою работу правильно. И лишь святая Плащаница, где для образцов, взятых из одного места, было констатировано такое расхождение, создавала проблемы. Специалисты по радиоуглеродному датированию того времени отказались это признавать, просто чтобы не объявлять недостоверным весь эксперимент. Невозможно расписаться перед всем миром, что обнаружен подобный «баг»!

Статистики подтверждают ошибки

В 1990 году бельгиец Реми ван Хельст, химик и одновременно специалист в области статистики, пришел к тому же заключению, что и Бурсье де Карбон. «Разброс результатов, – пишет он, – указывает на то, что образцы нерепрезентативны или что произошла какая-то ошибка. […] По чистой случайности получить разброс результатов, подобный наблюдаемому, можно с вероятностью всего 13 на тысячу. Поскольку мы предполагаем, что даты, полученные в результате замеров С-14, верны, приходится заключить, что у каждого маленького образца, взятого в одном и том же месте, разная радиоактивность, и он нерепрезентативен для Плащаницы в целом».

Брайан Уолш из Центра Туринской плащаницы в Ричмонде (штат Вирджиния) повторно провел вычисления и согласился с этой точкой зрения[323]. Следует отметить, что из статьи, которую опубликовал доктор Тайт в 1988 году, читатели узнали, что из сотни результатов, полученных лабораториями, было опубликовано лишь 18, а остальные, то есть 82 %, были удалены как «отклоняющиеся случаи», что неизбежно вызвало вопросы. Nature о них не упоминает, хотя при таком типе анализа это обычная практика. И, кстати, что подразумевается под «отклоняющимися случаями»? Вечная проблема, оставленная на откуп субъективному мнению экспериментаторов. Отклоняющиеся по отношению к чему? К ожидаемой датировке 1355 годом?

В 1993 году, по итогам исчерпывающего исследования, наиболее масштабного на сегодняшний день и полного математических формул (весьма малопонятных для непосвященных), специалист по статистическому анализу, доктор наук Р. П. Жуванру, преподаватель университета Экс-Марсель, озвучил следующий вывод: «На сегодняшний момент больше никто не может принять вывод Nature, сделанный на основании статистических данных, отобранных этим журналом. Ни расчеты, повсеместно запятнанные ошибками, ни методы, ни один из которых не выдерживает критики из-за ложных или непроверяемых гипотез, не могут внести в представленные выводы ни грана достоверности»[324].

Опираясь на немногочисленные доступные данные экспериментов и оспаривая разработанные методы, Жуванру пересмотрел все цифры, отметив явное смешение двух базовых понятий в области статистических вычислений: «среднее» и «взвешенное среднее» – ошибка, которую в отсутствие двух научных рецензентов никто в тот момент не заметил. Сведение в одно среднее серий результатов в ущерб нередуцированным величинам, по мнению специалиста, привело к «искусственному уменьшению наблюдаемого разброса» и маскировке «реального масштаба неясностей». Согласно его пересчетам, вероятность значений произвольной переменной приводила к чрезмерно широкому диапазону измеренных дат, поскольку лен, из которого состоит святая Плащаница, мог быть собран между 30-ми и 1820-ми годами нашей эры! С тем же успехом можно сказать, что данные лишены всякого смысла. Чтобы прийти к такому очевидному заключению, ускоритель частиц в сочетании с масс-спектрометром (AMS) совершенно ни к чему!

Вывод ясен: радиоуглеродный анализ 1988 года, метод которого был искажен и ущербен, просто-напросто недействителен и может считаться не проводившимся, дисквалифицированным не только за ошибки в процедуре, любительский подход и скрытность в отношении процесса эксперимента, но и за сами результаты. Плащаницу нельзя отнести к диапазону 1260–1390 гг. Господа из радиоуглеродных лабораторий вовсе не принесли, как они безапелляционно утверждали в 1989 году, «окончательного доказательства, что Плащаница имеет средневековое происхождение»! Где-то вкралась ошибка. Оставалось найти ее причины.

Сверхъестественное вмешательство?

Все в том же номере Nature от 16 февраля 1990 года, где приводился синтез лабораторных результатов, Томас Филиппс, американский физик из Гарварда, предположил, что C-14, омолодивший полотно, мог быть произведен потоком медленных («термализованных», как говорят специалисты) частиц, которые испустило тело в момент исчезновения.

Так звучала гипотеза, которую долго прорабатывал французский священник Жан-Батист Ринодо из Конгрегации Святейшего Сердца Иисуса, доктор наук в области биофизики и лектор медицинского факультета Монпелье. Речь шла о том, чтобы заранее найти объяснение всем характеристикам изображения: трехмерность, отсутствие отбрасываемой тени, поверхностный характер…

После некоторых колебаний отец Ринодо остановился на варианте излучения протонов, происходящего в результате распада ядра дейтерия, атомы которого в очень малой доле распределены в человеческом теле[325]. Предположительно выделившаяся энергия не превышала 1,4 МэВ (мегаэлектронвольт) и вызвала легкое окисление с обезвоживанием волокон льна на глубину примерно 40 микрон, причем ее путь по воздуху составил не более 3–4 см, что соответствует максимальному расстоянию до отпечатков в зонах отсутствия контакта. Такая модель была интересна тем, что одновременно описывала формирование изображения выбросом протонов дейтерия и насыщение органических материалов соответствующими нейтронами, которые в то же время понизили возраст ткани при радиоуглеродном анализе.

Как настоящий ученый, Жан-Батист Ринодо не довольствовался изложением своей теории in abstracto. Он перешел к экспериментам. В 1991 году, используя генератор Ван де Граафа в CENBG (Центр ядерных исследований Бордо-Градиньян) и облучая несколько целей из льна диаметром 6 см с интенсивностью от 200 до 0,06 μ Cb/см^2, он сумел определить нужную мощность потока, соответствующую реальным оттенкам Плащаницы.

Он продолжил исследования на небольших образцах от мумии Лимы, хранящейся на медицинском факультете Лиона. Увы, ему удалось добиться омоложения лишь на четыре века (360 лет). В 1998 году, чтобы получить желаемый результат (ок. 1300), он вместе со своим другом, итальянским экспертом Марио Морони, подверг одну из облученных тканей воздействию температуры 150 °C на протяжении десяти часов, а затем полил водой, чтобы ускорить старение и воспроизвести условия пожара в Шамбери в 1532 году. И на этот раз результат был впечатляющим: возраст по данным С-14 составил 1360 лет, что идеально согласуется со средней датой, вычисленной в 1988 году. Полученное изображение было предельно поверхностным, поскольку, как и на реликвии, не проникало вглубь волокон. К тому же оно проявилось лишь спустя несколько часов, что наводило на мысль, что в реальности оно стало видимым по прошествии нескольких веков.

Чтобы ответить на многочисленные возражения коллег из научного мира, отец Ринодо продолжил совершенствовать свою модель. Он признал, что следует допустить существование электромагнитного поля, направляющего поток протонов, а в последней работе – даже «виртуальных частиц», порожденных флуктуациями квантового вакуума – они не поддаются обнаружению, но их воздействие все же можно измерить.

«Тезис возможный, – допускает Клод Гаваш, доктор физико-химических наук, – но обескураживающий», так как для его подтверждения приходится апеллировать еще и к «неизвестным современной науке феноменам» и, более того, к сверхъестественному событию – Воскресению Христову[326]. Будучи человеком крайне методичным, отец Жан-Батист Ринодо не желал смешивать науку и веру, намереваясь, как ученый, оставаться в сфере чувственного восприятия. Но как ею ограничиться? Безжизненное тело не устраивает бомбардировку протонами и нейтронами! Прежде чем обратиться к такому типу гипотез, который, конечно, не может смутить христианина, следует предварительно изучить другие возможные физические объяснения.

Загрязнения и плесень

В 1989 году Мари-Клер ван Остервейк-Гастюш, адъюнкт-профессор и доктор наук, предположила, что экстремальные температуры и давление водяного пара при пожаре в Сент-Шапель в Шамбери в 1532 году – около 650 °C для плавления сплава свинца с серебром, возможно, 960 °C для плавления чистого серебра – превратили раку в «своего рода калориметрическую бомбу», которая «аморфизовала» волокна льна и заставила загрязнения, насыщенные углеродом (а значит, и радиоуглеродом), мигрировать вглубь центральных нитей, что повлекло за собой изменение уровней содержания С-14 и ореолы ржавчины, не поддающиеся обычным процедурам очистки, во всем полотне. Иначе говоря, произошел изотопный обмен между целлюлозой льна и монооксидом или диоксидом углерода, проникшим в реликварий.

Тезисы ван Остервейк-Гастюш были представлены на римском конгрессе CIELT в 1993 году, а затем вновь повторены и доработаны в книге, опубликованной в 1998 году и содержащей интересные научные данные о пределах возможностей и неудачах метода Уилларда Либби, но также и ненужную полемику, ослабляющую ее аргументацию[327].

При этом после римского конгресса 1993 года двое русских ученых, Андрей Иванов и Дмитрий Кузнецов, лауреаты премии Ленинского комсомола, занялись экспериментами в области изотопных обменов, предположительно ставших результатом этого термического явления. Они установили, что карбоксилирование льна в присутствии дымовых газов и ионов серебра влечет за собой уменьшение возраста анализируемого предмета.

По их мнению, пожар 1532 года вызвал, таким образом, насыщение льна С-14 на 40 %, а С-13 – на 25 %, что дало омоложение ткани примерно на 1950 лет. В статье, опубликованной впоследствии в Journal of Archaeological Science от 5 января 1996 года, они сообщали о 1400-летней разнице в возрасте у ткани, найденной в оазисе Эйн-Геди в Израиле и датированной III веком до н. э., в результате воздействия температуры 200 °C на протяжении полутора часов[328].

Эти открытия внушили большие надежды тем, кто с нетерпением искал объяснение разнородности результатов 1988 года. Но работы русских ученых вызвали возражения. Тимоти Джалл и его коллеги в области радиоуглеродного анализа из Тусонской лаборатории, пламенные сторонники средневекового происхождения Плащаницы, повторили эксперимент и пришли лишь к незначительному изменению возраста, тогда как синдонолог Марио Морони и отец Жан-Батист Ринодо, со своей стороны, получили омоложение на две или три сотни лет в присутствии воды. Недостаточно для объяснения результатов, опубликованных Nature.

Следовало изучить возможность иных загрязнений. В 1996 году американский микробиолог Леонсио Гарса-Вальдес из Университета Святой Марии в Сан-Антонио (штат Техас) обнаружил на волокнах бактериальные загрязнения, вызванные микроскопическим грибом лихенотелией (Lichenothelia), образующим «биопластическую пленку», способную «нагрузить» Плащаницу С-14 и, следовательно, весьма существенно исказить ее датирование[329]. Плесневые грибы на ткани принадлежали к трем видам: аспергилл (Aspergillus), акремоний (Acremonium) и кладоспорий (Cladosporium).

Это открытие побудило профессора Гарри Гува, так кичившегося результатами 1988 года, вернуться к вопросу о неоспоримости средневекового происхождения Плащаницы. Неизвестное в то время биопластическое загрязнение, как признал он, могло исказить датировку. «У нас не было способа датировать Плащаницу с абсолютной уверенностью. Как только мы разработаем надежную технологию отделения целлюлозы от биологического материала, думаю, мы сможем предложить новую датировку Плащаницы с помощью C-14»[330]. Отличная смена точки зрения на противоположную!

Что касается нового поколения специалистов по радиоуглеродному анализу, оно повело себя заметно скромнее предыдущего. В 2008 году новый директор Оксфордской лаборатории радиоуглеродного анализа Кристофер Бронк Рамси, констатируя расхождения между выводами C-14 и других научных дисциплин, не исключал, что двадцать лет назад была совершена ошибка[331]. Неполное, и все же весьма смелое признание: «Я по-прежнему готов рассмотреть любое серьезное предположение, которое объяснило бы, почему датировка могла быть неверной, и провести другие анализы, чтобы исследовать подобные предположения… Судя по данным радиоуглеродного анализа и всем остальным данным относительно происхождения Плащаницы, у нас, похоже, имеется конфликт интерпретаций различных доказательств»[332].

Два года спустя французский биолог и генетик Жерар Люкотт, страстно увлекшийся научным изучением реликвий, подтвердил в своей книге «Истина о Святой Плащанице» (Vérité sur le Saint Suaire) это особо важное загрязнение. В пыли, взятой путем аспирации с различных мест Плащаницы, он нашел обильные следы карбоната кальция, микрогранул кремния, а также бактерии и плесневые грибы в большом количестве, поскольку методы очистки и чистящие средства, плохо приспособленные к старым загрязнениям, были не способны убрать их полностью. Их присутствие неизбежно исказило подсчеты[333].

При всем том ни одно из этих загрязнений само по себе не могло объяснить расхождение примерно в 1300 лет между эпохой Христа и диапазоном, полученным лабораториями. Ведь в таком случае следовало допустить, что к изначальной ткани добавилось около двух третей органических веществ – существенное количество, позволяющее сторонникам версии о средневековой подделке обставить противников!

Нерепрезентативность образца

Именно в этой связи многие исследователи задались вопросом, репрезентативны ли три образца, взятые рядом с «зоной Раэса», для всей ткани. И все, конечно, сожалели, что в других частях ткани С-14 не измеряли[334].

В 1997 году историк и археолог из Швейцарии Мария Грация Сильято обратила внимание наблюдателей на средний вес взятой ткани: 42,84 мг на кв. см, тогда как у всей ткани он составлял 25 мг. Чем объяснить столь значительное расхождение, если не перегрузкой текстильным материалом, не относящимся к исходной ткани? Выходит, образец содержал в себе штопку более 40 % своего веса? Пусть даже эти цифры спорные, но вопрос о репрезентативности образца стал ключевым[335].

«Плащаница, – пишет Сильято, – за многие века подверглась крупным реставрациям. На ней можно различить целый каталог починок: сметка на живую нитку, обработка края, сметочный шов, шов через край, собственно починка и тамбурный шов. Видны добавления усиливающего полотна, заплаты на сгоревших частях, известно, что под всю поверхность ткани было подложено голландское полотно аналогичного размера, которое закрепили бесчисленным количеством стежков, прошивающих обе ткани вместе, – стежков, которые „идеально сливаются с нитями плащаницы“, как заявили наблюдатели.

Помимо починок, обширные зоны были укреплены или даже восстановлены с помощью техники, требующей терпения и большой аккуратности – „невидимой штопки“, состоящей из нитей, которые внедряют между нитями основы и обрезают на концах, без узлов, так что они теряются в имеющейся ткани»[336].

При выставлении Плащаницу держали каноники и епископы, редко надевавшие для этой цели перчатки, причем держали вдоль верхней каймы – в одном из мест, откуда так неудачно был взят сначала образец Раэса в 1973 году, затем в 1988 году, ниже него, фрагменты, предназначенные для лабораторий радиоуглеродного анализа – и обращались с ней без должной осторожности.

Еще в октябре 1976 года профессор Рикардо Джервазио, автор опубликованного в журнале Sindon исследования о реставрациях, через которые прошла реликвия, утверждал, что нашел в левом и правом углах заплаты 35 и 15 см, поставленные до пожара 1532 года и предназначенные для починки оригинала, «истрепавшегося с веками, как края старого ковра». В том же году Энцо Делоренци, член первой комиссии, которой в 1969 году было поручено изучение Плащаницы, после внимательного изучения реликвии поделился своим «впечатлением» о многих «парах рук», работавших над реставрацией священного полотна.

Два года спустя три исследователя, Р. Моттерн, Р. Лондон и Р. Моррис, проводившие рентгенографические исследования зоны взятия пробы Раэса, констатировали существенную неравномерность, наличие изношенных частей «слабой плотности» и других, подвергшихся крупной починке.

К сожалению, в 1988 году лаборатории отклонили предложение STURP провести предварительный физико-химический анализ с помощью разрушающего метода AMS: стало бы известно, была в этой области починка или нет. Это одна из их серьезнейших этических ошибок.

В 1996 году химик Алан Адлер, внесший большой вклад в идентификацию пятен крови, после анализа волокон этой зоны с помощью инфракрасной спектрографии счел, что в окантовке, откуда были взяты образцы, возможно, имела место починка[337]. Эту гипотезу в 1998 году поддержали Пьеро Саварино, научный консультант при кардинале-архиепископе Парижа монсеньоре Полетто, и синдонолог Бруно Барберис. По их мнению, «радиационный опыт мог быть искажен наличием посторонних нитей, происходящих от невидимой штопки, зачастую использовавшейся в прошлом на частях ткани, которые в итоге казались целыми».

В 2000 году два американских исследователя-любителя, Джозеф Марино и его жена Сью Бенфорд, в свою очередь пошли по этому многообещающему пути, подчеркнув, что реставрации подтверждены как минимум в 1534 (клариссинки Шамбери), 1694 и 1868 годах, но, вероятно, были и другие. В одном из первых исследований они предположили заплатку из нового льна, тщательно подшитую и потому ускользнувшую от внимания специалистов по радиоуглеродному анализу, а затем, проконсультировавшись с тремя экспертами, примкнули к гипотезе об очень кропотливой технике штопки[338].

В то время уже существовали две возможные техники для ремонта ценных тканей и гобеленов: «вплетение» (inweaving), заключающееся во внедрении в поврежденные места одной или нескольких заплат, которые по краям ловко соединялись с волокнами первоначальной ткани (они были невидимы с лицевой стороны, но узнаваемы с изнанки), и «французское тканье» (French weaving), предназначенное для более маленьких поверхностей и заключающееся в ручном внедрении новых нитей между нитями утка и основы. Эти нити терялись в имеющейся ткани – штопку невозможно было выявить на глаз и на ощупь с обеих сторон, что, вероятно, объясняет, почему даже такие эксперты по текстилю, как Габриэль Виаль или госпожа Флюри-Лемберг, не заметили ничего аномального. По мнению Марино и Бенфорд, эта реставрация была произведена не в 1534 году клариссинками, а в 1531 году, за год до пожара в Шамбери, через несколько месяцев после смерти Маргариты Австрийской, по просьбе ее племянника Карла V. Что ж, не исключено.

Знаковые открытия Рэймонда Роджерса

В 2002 году, когда профессору Рэймонду Роджерсу из Лос-Аламосской научной лаборатории, контролировавшему химические анализы STURP, его друг Барри Шворц принес гипотезу Марино и Бенфорд о повторно сотканном полотне, он расхохотался и с ходу ее отмел: «Я за пять минут докажу им, что они ошибаются!» Но пяти минут не хватило, а через несколько часов он был твердо убежден: «Они правы!»

С этого мгновения Роджерс, утративший интерес к Плащанице после результатов радиоуглеродного датирования, вновь взялся за дело. В его распоряжении имелось 32 образца на клейких лентах, которые он отобрал сам в 1978 году в различных местах Плащаницы, 14 фрагментов волокон из образца профессора Раэса 1973 года, несколько образцов голландского полотна XVI века и, наконец, фотографии всех зон, включая ту, для которой были проведены анализы 1988 года. В декабре 2003 года он получил еще несколько нитей из запасов профессора Гонеллы.

Проведя за несколько месяцев серии исследований по аналитической химии и наблюдений с помощью оптического и сканирующего электронного микроскопа, а также обратившись к Лос-Аламосской лаборатории Стэнли Косевича для термохимических исследований, Роджерс пришел к следующему выводу: в образцах, взятых Гилбертом Раэсом в 1973 году, равно как и в соседних, послуживших для радиоуглеродного анализа, в значительном количестве присутствуют волокна хлопка, причем не в форме поверхностных следов, как на остальном полотне[339]. В отличие от других зон Плащаницы, они оказались плотно смешаны с волокнами льна, что, конечно же, наводило на мысли о починке[340]. В 2008 году Тибо Хаймбургер, французский синдонолог с научным образованием, получивший льняную нить из образца Раэса, констатировал то же самое; по его оценкам, содержание добавленного хлопка составляло от 10 до 20 %[341]. Таким образом, зона Раэса и радиоуглеродного анализа, состоящая из смеси льна и хлопка, отличалась по своей природе от остальной Плащаницы, содержавшей только чистый лен.

Более того, Роджерс заметил, что волокна в этой зоне были окрашены, покрыты слоем пигмента желто-бурого цвета, что давало повод предположить, что при починке их цвет изменили, чтобы он соответствовал остальному полотну[342]. Джон Браун, специалист по микроскопии из Технологического института штата Джорджия (Атланта), подтвердил это открытие в независимом исследовании[343].

По данным анализа с помощью масс-спектрометрии при пиролизе, а также микрохимических тестов, этот необычный пигмент содержал в качестве связующего вещества гуммиарабик, в качестве красителя – ализарин (производное марены, появившееся в XVI веке), а в качестве закрепителя – гидроокись алюминия. Еще в 1978 году рентгеновские измерения этого компонента показали, что в зоне радиоуглеродного анализа его концентрация в двадцать раз выше, чем в остальном полотне. Роджерс объяснял добавление волокон хлопка тем, что они гигроскопичнее льна и могут впитать больше пигмента.

Еще одним открытием инженера-химика стало присутствие ванилина, причем только в трех местах: в нитях льна из образца Раэса, в нитях, предназначенных для радиоуглеродного датирования, а также в голландском полотне. Он установил, что этот компонент лигнина из льна со временем распадается, причем скорость этого процесса зависит от температуры окружающей среды, что может послужить доказательством того, что остальная часть Плащаницы, в которой этого вещества не содержится, – самая древняя.

Рэймонд Роджерс, признанный международным сообществом специалист в области химической кинетики, скончался в марте 2005 года, через несколько недель после публикации его статьи журналом Thermochimia Acta. Он был человеком исключительной строгости ума и принципов, и притом очень скромным. Его последние работы, основанные на непротиворечивых экспериментальных данных и достойные научного расследования, по мнению других специалистов, одновременно объективны, актуальны и имеют первостепенное значение. Наравне с открытиями статистиков они демонстрируют фиаско радиоуглеродной экспертизы.

К слову, ученые-зететики восприняли его всерьез. Они увидели в нем врага, которого следовало уничтожить, и с яростью набросились на него в интернете[344]. Один из последних защитников анализов 1988 года, Тимоти Джалл, приближенный к зететическим кругам, нанес контрудар. Изучив под электронным микроскопом несколько нитей, хранившихся в его лаборатории в Тусоне, он заключил, что в зоне взятия образцов не было никаких следов ванилина. Возможно, ему попались только льняные нити?

Как бы то ни было, многие данные согласовывались с работами Роджерса. В предыдущей главе мы уже видели противоречие в размерах взятого образца: 8 × 1 см, в окончательном отчете превратившиеся в 7 × 1 см. Джованни Риджи в своем отчете привел объяснение, которое должно было встревожить исследователей: полоса была обрезана из-за присутствия по краю «нитей такой природы, что даже в минимальном количестве они могли бы привести разброс датировок, поскольку были добавлены позже». Подтверждая эту аномалию, в своем исследовании образца 1988 года итальянский синдонолог Джорджио Тессиоре написал: «Один сантиметр нового образца пришлось удалить из-за включения нитей другого цвета». В свою очередь, присутствовавший при взятии образца директор Оксфорда Эдвард Холл уточнил природу этих «примесей» в Tablet от 14 января 1989 года: «Это был не шелк, а окрашенные волокна хлопка», rogue fibers, «чужеродные волокна», как он их назвал. Ему даже пришлось связаться с лабораторией П. Г. Саута в Дерби (Precision Process Ltd. Derby), чтобы получить подтверждение. И там констатировали, что в образце действительно присутствуют «тонкие волокна хлопка темно-желтого цвета». То же было и с образцом, который получила лаборатория в Цюрихе. В 2000 году специалист по текстилю Дэвид Пирсон по одному только взгляду на фотографию, без уточнения ее происхождения, увидел область починки с другими нитями.

После смерти Рэймонда Роджерса его друг Барри Шворц, тоже ранее состоявший в STURP, использовал его архивы, когда продолжил исследования вместе с командой Лос-Аламосской национальной лаборатории. В августе 2008 года Роберт Вальяреаль, химик этой лаборатории, подтвердил, что инфракрасный спектр нитей из образца Раэса соответствует хлопку, а не льну. Но самым удивительным открытием стало то, что одна из этих нитей образовывала сращивание, как и предполагал Роджерс: ее соединили с нитями полотна, вероятно, с помощью терпеновой смолы. «Это открытие, – пишет Тибо Хаймбургер, – крайне интересно для нас: оно показывает, что в какой-то момент в прошлом эта область действительно подверглась „манипуляциям“, нить за нитью, в отличие от остальной Плащаницы»[345]. Настоящий прорыв, способный развеять последние сомнения, включая неуверенность госпожи Флюри-Лемберг[346].

Застоявшаяся вода в старинном сосуде

Если рассмотреть на фотографиях 1978 года область, из которой впоследствии был отрезан образец, можно заметить, что в ультрафиолетовом свете возникает аномалия: эта часть чуть темнее, чем остальная ткань. При свете с цветовой температурой 3200 K и под рентгеном видно отчетливое различие текстур. Еще один снимок, окрашенный в соответствии с техникой спектрально разрешенной четырехкомпонентной мозаики, также подчеркивает контраст между некоторыми краями и остальной тканью[347].

Чем объяснить такое различие? Ученым понадобилось немало времени, чтобы понять его. В 2002 году, изучая снимки Альдо Геррески, они обнаружили, что наряду с последствиями пожара 1532 года на полотне присутствуют многочисленные пятна, признак удивительного и очень древнего способа складывания, предшествующего тому, при котором появились маленькие прожженные отверстия, заметные на миниатюре из рукописи Прая. Это 52-кратное складывание гармошкой, причем достаточно свободное, что наводит на мысль об использовании круглого сосуда из обожженной глины наподобие тех, в которых были найдены свитки Мертвого моря[348]. Известно, что египетская Книга мертвых и Книга Загребской мумии хранились именно так, и такой метод складывания гармошкой можно увидеть на барельефе этрусской погребальной урны в Берлинском музее[349].

Застоявшаяся вода на дне этого сосуда, в котором Плащаницу, вероятно, прятали достаточно долгое время до ее появления в Эдессе в конце IV века, в некоторых местах загрязнила края полотна. Эксперимент, который Альдо Геррески повторил дважды с репликой старинного сосуда и полотном того же размера, сложенным в 52 складки, дал нагляднейшее доказательство. А ведь специалисты по радиоуглеродному анализу всегда говорили, что следует с осторожностью подходить к датированию объектов, подвергавшихся сильному воздействию влажной среды (вода, болота или торфяники).

В опубликованных в 2017 году «Исследованиях и откровениях о Плащанице» (Études et révélations sur le Linceul) Франсуа Жиро, Тьерри Кастекс и Ив-Мари Жиро, основываясь на этих данных, сделали вывод о существовании «неоднородного загрязнения в виде пятна воды неизвестной датировки, с плесневыми грибами и бактериями, давшими биопластические отложения, которые лаборатории в 1988 году не умели ни опознавать, ни удалять»[350].

Таким образом, сочетание нескольких факторов, таких как насыщение волокон углеродистыми веществами при пожаре 1532 года, реставрация периферийных зон, произошедшая, вероятно, за несколько месяцев до того, при которой более поздние волокна были переплетены с древними и покрыты слоем краски, чтобы выровнять цвет участка починки со всем остальным (отсюда специфическая аномалия веса образцов), и наконец, предполагаемое продолжительное хранение Плащаницы в сосуде, в который проникла застоявшаяся вода, путем мацерации дав биопластический налет, может объяснить тринадцать веков разницы между реальным возрастом Плащаницы и возрастом, объявленным в 1988 году.

Последнее слово об углероде-14

В 2017 году, в соответствии с британским законом о свободе информации (Freedom of Information Act) 2000 года, принятым при правительстве Тони Блэра, молодой французский исследователь Тристан Касабьянка направил Британскому музею официальный запрос необработанных результатов анализов 1988 года. Запрос был удовлетворен, с соответствующих материалов сняли гриф секретности. Наконец ученым стали доступны необработанные данные, насчитывавшие около семисот страниц, в публикации которых им так долго отказывали. Междисциплинарная команда Тристана Касабьянки, в которую входил и итальянский профессор статистики Бенедетто Торризи, немедленно занялась их сравнением с официальными цифрами из статьи в Nature. Выводы их исследования были опубликованы 22 марта 2019 года в международном реферируемом научном журнале Open Journal of Archaeometry[351].

Исследователи констатировали ряд расхождений с ранее опубликованными оценками. Одним из самых важных было минимальное значение лаборатории Цюриха (максимальный предел в календарных годах): DBP[352] 595 (± 46), то есть осевой 1355 год, против DBP 679 (± 51), то есть официально объявленный 1271 год. Минимум Тусона составил 591 в годах DBP, то есть 1351 календарный год, в то время как в Оксфорде он составлял 730, то есть 1220 год. Максимум Тусона достигал 701, то есть 1249 год, тогда как оксфордский не превышал 795, иначе говоря, 1155 год. Все эти данные совершенно не согласовывались между собой.

Используя различные статистические тесты, в частности тест Уорда – Уилсона, исследователи выявили весьма неясные поправки в результатах и заметные несовпадения между необработанными данными и опубликованными цифрами, находящимися ниже уровня допустимых отклонений и погрешностей.

Итак, исследование 2017 года, в свою очередь, поставило под вопрос интерпретацию анализов 1988 года, что уже предчувствовали его предшественники, указывая на расхождение между результатами Тусона и Цюриха, с одной стороны, и Оксфорда – с другой. Это расхождение, более серьезное, нежели полагалось, было обусловлено по меньшей мере одним «загрязняющим веществом, не убранным в результате предварительных процедур очистки – сложно решаемая проблема при радиоуглеродном датировании тканей, хорошо известная в наши дни, но не считавшаяся важной в 1988 году». А ведь очистка проводилась: Оксфорд избавился от текстильных волокон другого цвета, включая очень древнее волокно египетского хлопка; Цюрих нашел «разнообразные остатки»; Тусон, сохранивший не участвовавший в анализах фрагмент образца, обнаружил в нем волокна хлопка и потек воска…

Еще интереснее было подтверждение гипотезы, которую выдвинули четыре исследователя в 2013 году: не только взятые образцы нерепрезентативны для всей ткани, но и сама ткань полностью неоднородна по содержанию C-14[353]. В месте взятия образцов обнаруживалось понижение результатов C-14. «Если бы эту вариативность радиоуглеродных дат из Nature экстраполировали линейно до противоположного края Туринской плащаницы, – заключали авторы, – получилась бы дата из будущего».

«Забудьте об углероде-14, – еще в 2013 году говорил кардинал Анастасио Баллестреро, – я был обманут». Итак, последний гвоздь в крышку гроба! Реквием по фиаско!

На конференции по Плащанице, состоявшейся в Катанийском университете 23 мая 2019 года, Бенедетто Торризи заверил, что радиоуглеродный анализ в то время был многократно менее достоверен, чем сейчас, с приходом нового поколения масс-спектрометрии с компактным ускорителем, и добавил, что отныне существует «абсолютная уверенность»: Плащаница старше Средних веков. С другой стороны, он полагал, что точную дату получить невозможно, учитывая сильную загрязненность полотна. Но можно ли быть в этом полностью уверенным?

Глава XIII

Исследования продолжаются

Монеты на глазах?

В феврале 1976 года американцы Джон Джексон и Билл Моттерн выявили трехмерный характер отпечатка с помощью анализатора VP-8 NASA. Рассмотрев полученное изображение, они констатировали необычную выпуклость на веках. Заинтригованные, они рассказали об этой странности на конференции в Альбукерке (штат Нью-Мексико) в мае 1977 года. Чем могли быть эти «формы, похожие на пуговицы»? Были ли то фрагменты керамики или, как предполагал Джексон, мелкие монетки незначительного номинала (вроде евроцентов), которые, возможно, в каком-то малоизвестном иудейском похоронном обряде клали на веки умершего, чтобы глаза оставались закрытыми? Разумеется, этот вопрос вызвал у исследователей большой интерес.

В октябре 1978 года на конгрессе в Турине эстафету подхватили два итальянца: Пьеро Уголотти, химик-фармацевт, и Джованни Тамбурелли, профессор Туринского университета. Первый подтвердил наличие двух выпуклостей: круглой формы слева, эллиптической справа. Второй снова наглядно продемонстрировал аномалию трехмерного изображения с помощью аппаратуры высокого разрешения, отметив в марте 1982 года, что, судя по диаметру 14–15 мм и толщине 2–3 мм, предмет на правом веке действительно мог быть мелкой монетой. А выпуклость, видимую слева, он идентифицировал как сгусток крови[354].

Йен Уилсон предположил, что этой монетой могла быть бронзовая лепта, имевшая хождение на палестинских рынках[355]. Λεπτόν по-гречески, prutah на иврите – равнялся четверти асса, или квадранса. Это была самая мелкая монета в обращении, та самая «вдовья лепта», о которой говорит Иисус в Евангелии[356]. Кажется, дело шло к важному открытию.

На следующий год американский профессор теологии Чикагского университета Лойолы, а также математик, физик и химик, отец-иезуит Фрэнсис Филас получил доступ к материалам при содействии профессионального нумизмата из Греции Майкла Маркса[357]. Изучая увеличенные фото Джузеппе Энрие, сделанные в 1931 году, двое исследователей сумели прочитать четыре греческих заглавных буквы Y CAI (или, возможно, U CAI – из-за растяжения изображения в этом месте), расположенные по дуге вокруг так называемого литууса (лат. lituus) – посоха предсказателя с загнутым концом, который использовали, в частности, этруски для священных ритуалов. Работа сэра Фредерика Мэддена об иудейских монетах помогла подтвердить гипотезу[358]: это действительно была лепта dilepton lituus Понтия Пилата, весящая чуть больше грамма, с надписью TIBERIOU KAICAROS («Тиберий Цезарь»), отчеканенная между шестнадцатым и восемнадцатым годом правления Тиберия (29–30 или 31–32 н. э.). Позднее римский прокуратор уже не чеканил свои монеты.

Задолго до Тиберия Александр Яннай, первый иудейский царь из династии Хасмонеев и первосвященник Израиля (127–76 до н. э.), тоже выпускал монеты, выбрав для изображения на них колесо с восемью спицами и якорь. В I веке н. э. чеканку местных бронзовых лепт возобновили Ирод Агриппа (37–44), последний иудейский царь, и прокуратор Порций Фест (59–62).

Критика не заставила себя ждать: ничего же не видно ни невооруженным глазом, ни под лупой! Это просто артефакт, обычный нейрокогнитивный феномен парейдолии, вроде тестов Роршаха или скандинавских троллей, обманывающий человеческий мозг! Фрэнсис Филас, сначала даже не представлявший, что ему предстоит обнаружить, подвергся необычайно агрессивным нападкам, стоившим ему должности в университете, где он преподавал на протяжении тридцати одного года. В октябре 1981 года на конгрессе STURP в Нью-Лондоне ему пришлось покинуть зал под градом насмешек.

Однако Филас не сомневался, что напал на важнейший след, и продолжал расследование. От лаборатории электронного и цифрового анализа в Оверленд-Парке (штат Канзас) он получил подтверждение наличия выпуклости на каждом глазу, а на правом – еще и букв U CAI и посоха астролога. Все сходилось, и у Энрие в 1931 году, и у Джудика-Кордильи в 1973-м, и у Вернона Миллера 1978 года: отпечаток посоха, загнутого вправо, его длина (около 11,5 мм), размер букв. Можно было констатировать даже технически низкое качество монетки – смещенная центровка, засечка справа, как и у большинства монет, отчеканенных при Пилате.

Показательная ошибка при чеканке

Так все сходилось?.. Не вполне. Одна аномалия будто бы ставила эту гипотезу под сомнение. Вместо букв U KAI на снимках читалось U CAI – через C, а не через K. Разве гравер, подчиняющийся римскому наместнику, мог допустить подобную оплошность?

И тут друг Фрэнсиса Филаса, нумизмат из Атланты по имени Уильям Ярбро, принес ему dilepton с той же ошибкой. Эврика! Вскоре еще один специалист, Уильям Петтит, эксперт «Стандартного всемирного каталога монет» (Standard Catalog of World Coins) из штата Висконсин, датировал такие монеты L.IS годом, то есть 16 годом правления Тиберия. Иначе говоря, эти монеты предположительно были отчеканены в одной и той же мастерской в Кесарии или Иерусалиме по одному и тому же штампу или стальной матрице между 19 августа 29 года и 18 августа 30 года[359]. Поскольку, очевидно, вторая сторона была не видна, также оставались возможными еще две даты выпуска – годы L.IZ (19 августа 30–18 августа 31 года) и L.IH (19 августа 31–18 августа 32 года), тоже соотносимые с датой смерти Иисуса – 3 апреля 33 года.

Коллега Майкла Маркса, Джон Айелло, раздобыл еще один экземпляр с той же орфографической ошибкой. С тех пор в США, Италии и Франции были обнаружены и другие подобные монеты, как минимум шесть или семь. В апреле 1982 года доктор Алан Уонгер и его супруга Мэри, используя разработанный ими «динамичный» метод наложения поляризованных изображений (PIOT), констатировали 74 точки совпадения между крошечным отпечатком на Плащанице и одной из этих лепт[360]. В 2008 году, проведя более тщательный анализ, два исследователя сделали вывод о наличии 211 общих точек и 86 расхождений, связанных с легкими искажениями снимков[361].

В 1983 году Роберт Харалик, американский специалист по компьютерной обработке изображений – новой технике, которая только начинала распространяться – из Политехнического института Университета штата Вирджиния, подтвердил подлинность открытий Фрэнсиса Филаса и Майкла Маркса. Того же мнения был в 1988 году итальянский нумизмат Марио Морони[362].

Куда сложнее отцу Филасу пришлось с правым глазом. Он локализовал монету на надбровной дуге человека Плащаницы, куда она соскользнула при формировании Образа. Долгое время он считал, что выпуклость слишком размыта, но в конце концов сумел расшифровать буквы A, R, O (вероятно, из слова Kaisaros) и предположил, что речь идет о чеканке около 30 года в честь Юлии Ливии, матери Тиберия, с изображением пшеничного колоса.

В 1996 году, через одиннадцать лет после смерти отца Филаса, чьи работы по-прежнему вызывали насмешки, Пьерлуиджи Байма Боллоне, профессор судебной медицины из Туринского университета, и Нелло Балоссино, директор музея Святой Плащаницы в Турине, подтвердили все его изыскания и, в частности, последнее открытие: это действительно была лепта Юлии, на другой стороне которой был изображен simpulum, ритуальный сосуд для возлияния вина на языческие жертвенные алтари. На таком типе монет можно было найти следы надписи TIBERIOU KAICAPOC (или KAISAROS), а за ней три буквы L.IS, относящие ее к 29–30 годам. При применении метода PIOT Алана и Мэри Уонгер к этой монете, которую было сложнее расшифровать с помощью традиционной обработки изображений, однако получился достойный уровень вероятности: 73 совпадения.

В августе 2001 года Жан-Филипп Фонтаниль, канадский специалист по монетам Понтия Пилата, добился большей четкости очертаний, используя другую систему обработки изображений, убиравшую «помехи». На монетке на левом глазу, которая, как он подтвердил, была лептой с изображением simpulum, проявились литуус и четыре греческие буквы – APOC (из KAICAPOC).

Через семь лет, в августе 2008 года, индийский ученый, увлеченный библейскими исследованиями, доктор Тоттатил Ооммен из Роли (штат Северная Каролина) на конференции в Коламбусе (Огайо) сделал вывод, что крайне высокая вероятность («strong evidence») присутствия двух лепт Понтия Пилата 29 и 31 годов обнуляет результаты радиоуглеродного анализа двадцатилетней давности[363]. Плащаница относится к первой трети I века, а изображение, без всякого сомнения, отсылает нас к распятию Иисуса. Важнейшее открытие позволяло заполнить «пробел» первых веков до появления Плащаницы в Эдессе в конце IV века. Наука пришла на помощь истории с ее недостатками!

Что за погребальный обряд?

Но один вопрос оставался неразрешенным. Существовал ли иудейский обычай класть на веки умерших монеты, как утверждал Джон Джексон? Именно в этом направлении повели контратаку противники теории Фрэнсиса Филаса. В 1980 году профессор Ицхак Леви Рахмани, главный хранитель Отдела древностей Иерусалима, категорически это отрицал.

Хотя у иудеев действительно не существовало никаких аналогов языческого обычая греков класть монету в рот усопшему[364], зато практика помещать монеты на веки (возможно, для того чтобы удержать их в опущенном положении) хотя и не была широко распространена, но в ряде случаев действительно отмечалась. Неужели сам профессор Рахмани забыл, что в 1956 году, исследуя так называемую гробницу Ясона, иерусалимский погребальный комплекс, использовавшийся на протяжении трех поколений, вместе с Нахманом Авигадом, профессором Института археологии Еврейского университета, и отцом Пьером Бенуа из Библейской и археологической школы Иерусалима, он и его коллеги констатировали наличие там некоторого количества лепт, причем на двадцать одной из них был изображен литуус Понтия Пилата, а семь были отчеканены в честь Юлии, матери Тиберия[365]?

В выпуске Biblical Archeologist за лето 1983 года доктор Рахель Хахили и Энн Киллбрю, напомнив, что речь идет о редком явлении, отметили, что в гробнице неподалеку от Иерихона было найдено четыре лепты, причем две из них – 41–43 годов. Семь лет спустя в богатой гробнице, приписываемой первосвященнику Иосифу, именуемому Каиафой, в одном из черепов была обнаружена монета Ирода Агриппы 42 или 43 года. В сентябре 1992 года археолог Цви Гринхат снова сообщил Biblical Archaeology Review[366] об обнаружении лепты 42–43 годов в глазницах покойницы около Иерихона. Некоторое время спустя в тех же условиях на берегу Мертвого моря был найден денарий Адриана (годы правления 117–138), аналогичная находка была сделана в скелете начала II века в Эйн-Бокеке, Иудейской пустыне неподалеку от Эйн-Геди.

Дело заслушано. Наличие лепт времен Понтия Пилата на глазах человека Плащаницы неоспоримо[367]. Один американский математик вычислил вероятность случайного обнаружения именно последовательности из четырех букв U CAI в этом месте: она составляет всего один шанс из 6,2273 × 10^42. С другой стороны, механизм воспроизведения этих бронзовых монет на льняном полотне остается такой же тайной, как и механизм возникновения изображения.

«Призраки надписей»

В 1978 году химик-фармацевт Пьетро Уголотти и отец Альдо Марастони, преподаватель латинской литературы из Католического университета Милана и специалист по палеографии, изучили с помощью хроматических фильтров фотографии, сделанные девять лет назад братьями Джудика-Кордильи, и обнаружили вдоль лица латинские и греческие буквы, не видимые невооруженным глазом. По вертикали справа от лица им удалось разобрать NAZARENU… (Назарянин?), а слева INNΣCE (вероятно, фрагмент римской формулы In necem ibis, «Пойдешь на смерть»). В 1982 году отец Мари-Жозеф Дюбуа из Общества Марии, французский лингвист и этнограф, поддержал их анализ и обнаружил еще одну довольно странную надпись: PEZώ, которую он перевел как «Удостоверяю», предположив, что это слова чиновника, закрывавшего гробницу. В свою очередь, в июне 1989 года два итальянских исследователя, Роберто Мессина, судебный медик и эксперт по ивриту, и Карло Ореккья, преподаватель иврита с теологического факультета в Милане, заявили, что разобрали на лбу человека Плащаницы надпись на этом языке – «Царь Иудейский». Они предположили (более спорный момент из-за присутствия тернового венца), что на приговоренного была надета «митра позора» с этой надписью, которая отпечаталась на его плоти[368].

Эти исследования, проводившиеся кустарным способом, без соответствующего технического оборудования, были уязвимы и спорны. В 1994 году двум французским исследователям из CIELT, Эрику де Базлеру и Марселю Алонсо, пришла мысль для очистки совести обратиться к «группе физики изображений» Института теоретической и прикладной оптики Орсе (IOTA). Один из ее членов, Андре Марион, доктор наук по ядерной физике и инженер CNRS, и студентка Высшей школы оптики Анн-Лор Кураж взялись оцифровать фотографии Плащаницы с помощью высокоточных сканеров и микроденситометров. Затем разработали компьютерную программу, предназначенную для отфильтровки внешнего «шума», иначе говоря, для удаления неудобного эффекта из-за «двойной оптической периодичности» – растра изображения и саржевого переплетения ткани.

Их исследования подтвердили наличие букв или фрагментов слов, которые нашли их предшественники, а также греческих букв с правой стороны лица: Ψ, Σ, Κ, Ι, A или Ξ[369]. С левого края они выявили группу из двух букв – SB, а рядом из трех – Α∆Α_. Под подбородком они как будто увидели остатки букв O, ϒ, а наверху лба, в волосах – IC.

Марион и его коллега предположили, что большая часть этих остатков надписей относятся к периоду, когда гробницу закрывали: они подверглись тому же таинственному обезвоживающему окислению на поверхности волокон льна, что и отпечаток тела. Что же касается вензеля SB, то ему они, напротив, по не вполне понятной причине приписали более позднюю дату: по их мнению, речь шла о печати императора Балдуина II де Куртене при передаче Плащаницы Людовику Святому (сокращение от «Знак Балдуина», Signum Baldinii).

Работы Тьерри Кастекса и Эрика де Базлера

В 2007 году, основываясь на фотографии Барри Шворца 1978 года, инженер-геофизик Тьерри Кастекс, отлично разбирающийся в видах обработки изображений, и Эрик де Базлер, инженер-оптик и международный эксперт по «обработке сигнала», увлеченный изучением Плащаницы[370], методично взялись за дело о невидимых надписях, выработав специфический протокол анализа в три этапа: выравнивание, фильтрация и «восстановление» амплитуды. Речь шла о том, чтобы привести среднюю яркость волокон к постоянной величине, исправив эффект от вертикальных полос на изображении, затем убрать, насколько это возможно, изображение основы ткани и саржевого переплетения и, наконец, с помощью «обратной свертки» или «обратных фильтров» выделить мелкие детали изображения.

Два исследователя без труда обнаружили слова и буквы, выявленные их предшественниками: ΨΣ ΚΙA и PEZώ на правой стороне лица, INNΣCE и NNAZAPENNOΣ (с двумя соединенными двойными N) – слева, затем на уровне шеи HΣOϒ и, наконец, IC чуть слева в волосах. Кроме того, на уровне рук они обнаружили буквы I и C, а под подбородком – остатки ленты 4 × 5 см, на которой были семь строк древнееврейской письменности, не поддающиеся расшифровке[371].

С этими «призраками надписей» до сих пор связано много тайн – некоторые буквы по-прежнему не видны на сериях фотографий Плащаницы из-за различных условий съемки (качество освещения, обработка, тип объектива, глубина резкости): Энрие (1931), Шворц (1978), Дуранте (2000 и 2002). К слову, операторы заметили одну оптическую особенность: изображение тела проявлялось четче, если фокусировка выставлялась позади ткани, а не непосредственно на ее нитях. Еще одной загадкой больше!

Были ли эти надписи, читаемые правильно на негативе и, соответственно, зеркальные на позитивном изображении, нанесены на полосы или свитки папируса, наскоро наклеенные (возможно, с помощью муки?) на внешнюю сторону Плащаницы, и затем впитались в ткань? Эта техника, вероятно, близка к египетским мумиям II века, к которым были прикреплены ярлыки, написанные на полосах льна или папируса.

Как бы то ни было, лицо выглядит обрамленным двумя прямолинейными полосами U-образной формы, вложенными одна в другую, на которых была написана большая часть букв и слов. Сложность в том, что с лицевой и изнаночной стороны ткани чернила полностью исчезли: это действительно призраки надписей, которые можно различить современными методами обработки изображений, но их существование нельзя отрицать.

Анализ Барбары Фрале

В 2009 году Барбара Фрале, историк и археолог из Италии, работающая в секретном[372] архиве Ватикана[373] и выбравшая темой диссертации иудейские погребальные ритуалы в Палестине I века, задалась целью найти объяснение этим странностям[374]. Проконсультировавшись с несколькими специалистами по палеографии, в числе которых были Симоне Вентурини, преподаватель библейского иврита в Папском университете Святого Креста, Марко Буонокоре, специалист по греческой и римской эпиграфии, и отец Эмиль Пюэш из Библейской и археологической школы Иерусалима, она пришла к весьма интересным выводам.

Иудейские погребальные обряды I века проходили примерно одинаково, во всяком случае у средних и высших классов, располагавших семейным склепом. Гробница обычно состояла из двух помещений: первое, с каменной скамьей в форме алькова, служило для разложения тел, второе – для хранения костей, которые собирали в маленькие каменные сундучки.

Казненные, считавшиеся нечистыми до полного исчезновения плоти, не могли быть похоронены рядом с праведниками. Обычно их погребали в общественной гробнице за пределами Иерусалима. Через год – поскольку на Ближнем Востоке плоть разлагалась быстро – их останки помещали в особую костницу и передавали родственникам.

Что касается Иисуса, известно, что один знатный горожанин и член Синедриона, Иосиф из Аримафеи получил у Понтия Пилата разрешение поместить его тело в отдельную, принадлежавшую ему и ранее не использовавшуюся гробницу в саду под Голгофой. Префект, которому не терпелось покончить с этой историей, согласился.

Барбара Фрале подтвердила, что присутствие надписей на латинском, греческом и арамейском было отнюдь не исключено на земле, где говорили на всех трех языках. К слову, табличка на кресте, как рассказывает Иоанн в своем Евангелии, была составлена именно так.

Как правило, религиозные тексты писали на иврите, порой с комментариями на арамейском (таргумами), так как народ уже не владел ивритом Патриархов, или же на греческом (пример – Септуагинта, перевод Торы, выполненный в III веке до н. э.). Кроме того, греческий был языком делопроизводства и римской администрации, несмотря на усилия Тиберия внедрить повсюду в империи устную и письменную латынь. В надгробных текстах того времени надписи по большей части делались на греческом и включали некоторые торжественные выражения на латыни.

При изучении букв на Плащанице – заглавных литер квадратным шрифтом, перемешанных с несколькими инициальными литерами более вычурного написания (как ώ в слове PEZώ или Σ в слове INNΣCE) – палеографы, с которыми консультировалась историк из Италии, сочли, что такой способ архаического письма относится к палеохристианскому миру (I–IV века). По словам Марио Капассо, палеографа и папиролога, угловатая «сигма» Σ использовалась в I веке н. э., а во II исчезла. Таким образом, надписи на Плащанице, вероятно, относятся ко времени смерти Христа.

Оставалось найти их значение. Отвергнув некоторые сомнительные интерпретации Мариона и Кураж, вроде толкования SB как печати Балдуина II, Α∆Α_ – как «Адам» или же JC как Iesus Christus (анахронизм на момент погребения), Барбара Фрале сочла, что эти надписи относятся к юридическому языку. Речь шла о классическом акте о погребении, позволяющем опознать умершего год спустя, чтобы кости можно было вернуть родным. Римские чиновники, которым были поручены эти процедуры, были не утонченными интеллигентами, а скорее довольно грубыми и неуклюжими людьми, выполняющими рутинную работу, отсюда и их неправильная и весьма беспорядочная каллиграфия.

Буквы HΣOY ниже лица, вероятно, образуют центральную часть (I)HΣOY(Σ) греческого имени Иисуса – Иешуа. Затем следовало прочесть слово NNAZAPENNOΣ на правой стороне, чтобы понять, что указанное лицо – действительно Иисус Назарянин. Два слова высотой три сантиметра. Удвоение N часто отмечалось у египетских писцов, как и удвоение S у каллиграфов Помпей. Возможно, так отображали на письме специфическое местное произношение?

Далее следует более мелким шрифтом формула приговора: INNΣCE, где от последней буквы (M) был виден только один вертикальный штрих. Затем нужно продолжать чтение вдоль левой стороны с загадочной пометкой, снова трехсантиметровым шрифтом: (O) ΨE… KIA, – Барбара Фрале, смело экстраполируя, предположила, что это означает «был положен в 9-й час», а Α∆Α_ соответствует месяцу адар. Далее идет группа PEZώ, единственная написанная белым, и, предположительно, соответствует подписи римского чиновника – «Я… нижеподписавшийся, исполняю».

Таким образом, составив в ряд большую часть обрывков, пропустив сомнительные буквы, с трудом поддающиеся определению, и высказав догадки насчет недостающих слов, Барбара Фрале пришла к следующему синтетическому тексту, который, по ее мнению, представлял собой разрешение на захоронение, написанное нотариусом или судебным приставом Пилата 7 апреля 30 года: «Иисус из Назарета, признанный виновным в возмущении народа. Предан смерти в 16-й год правления Тиберия. Был положен в девятый час. (Вернуть в месяц) Адар-Шени. Составлено…»

Безусловно, интерпретация весьма вольная. Сегодня из работ двух профессоров Оксфорда, Колина Хамфриса и У. Уоддингтона, мы знаем, что Иисус, вопреки бытовавшему долгое время мнению, умер накануне иудейской Пасхи не 30 года (7 апреля), а 33-го (3 апреля)[375]. Проявляя чрезмерное рвение, мы рискуем свести к нулю эффект от сенсационного открытия «призраков надписей», подтвержденного множеством исследователей, которые работали независимо друг от друга и различными методами: слова NNAZERENNOS, INNΣCE, PEZώ, а также еще несколько очень важных слов действительно написаны на Плащанице. Не стоит заходить дальше в напрасной и искусственной попытке воссоздать юридический документ.

Полемика

Как и следовало ожидать, критика посыпалась со всех сторон, причем скептики завели ту же песню, что и с монетами: не следует доверять обманчивым причудам человеческого мозга! В 2013 году два итальянских инженера из отдела прикладной радиации Исследовательского центра Фраскати недалеко от Рима, Паоло ди Ладзаро и Даниэле Мурра, а также официальный фотограф STURP Барри Шворц поддержали тезис о парейдолии[376][377]. Марион и его ассистентка, Кастекс, Базлер и Барбара Фрале стали жертвами субъективного, ошибочного восприятия. В обычном переплетении волокон ткани можно увидеть столько скрытых букв или надписей, сколько пожелает воображение, «враждующее с разумом», как выразился Паскаль. Все это лишь оптическая иллюзия. Ди Ладзаро и Мурра смеха ради прочли в одном месте название их исследовательского центра – ENEA! Ученые-психологи, двое из Дубайского университета и еще двое из Лестерского, согласились с ними: эти заблуждения объясняются окружающим реликвию религиозным контекстом[378]. Тот же тон и у монсеньора Жака Сюодо, в других случаях настроенного оптимистичнее: «Эти надписи по факту невидимы и появляются лишь благодаря обработке изображений. Пожалуй, их следует отнести к тем усилиям, которые совершаются, чтобы „привнести что-то новое“ в вопрос Плащаницы путем подгонки данных, с намерениями, которые не выглядят ни здоровыми, ни научными»[379].

Столь небрежное отвержение надежных, методичных исследований, основанных на новаторской дисциплине обработки изображений, результаты которой в целом были крайне плодотворны, выглядит не слишком убедительно. Как отмечает Жан Дартиг, инженер из Высшей школы электричества и автор великолепной обобщающей работы о Плащанице, «ученые, компетентные в традиционных областях науки, редко компетентны в цифровом анализе изображения – весьма специфическом предмете, требующем очень продвинутого образования, в частности по математике, с изучением функций корреляций»[380]. Это замечание относится как к монетам, так и к надписям на Плащанице.

2002 год: анализ ткани Плащаницы

С 20 июня по 23 июля 2002 года эксперты по древним тканям предприняли реставрационные мероприятия под руководством кардинала Полетто, архиепископа Турина и хранителя Плащаницы, и его консультанта, профессора Саварино. Реставрация включала устранение красной шелковой парчи, замену подкладки из голландского полотна, как и 48 лоскутов, пришитых клариссинками Шамбери, новым полотном, и, наконец, размещение реликвии в развернутом виде в контейнере, наполненном аргоном и оснащенном бронированным стеклом.

Во избежание ошибок поспешного радиоуглеродного анализа 1988 года был установлен подробный протокол, включавший запись процесса реставрации на телекамеры, применение программного обеспечения для работы с изображением, естественные или инфракрасные фотографии, использование спектров отраженного излучения и флуоресценции, спектрофотометрические замеры, микроскопические пробы. Специалисты позаботились о точной локализации каждой манипуляции по взятию проб на плоскости реликвии и о сохранении в опечатанном виде многочисленных остатков, порошка и пыли от обуглившейся материи (они были заключены в ткани на протяжении многих веков и сильно окислены, так что технический консультант кардинала счел их наличие «вызывающим сильное беспокойство») – как уже говорилось, с прицелом на дальнейшие исследования.

Эти работы были восприняты неоднозначно. Так, в 2005 году американский археолог Уильям Мичем, сожалея, что в то время не были проведены новые исследования, и не без резкости критикуя вмешательство, разрушающее реликвию, назвал его «насилием над Туринской плащаницей»[381].

Как бы то ни было, реликвию очистили и растянули. Ее размеры слегка увеличились: 441,5 × 113,7 см. Благодаря исследованиям госпожи Флюри-Лемберг стало известно чуть больше о самом полотне. На оборотной стороне, которую никто не видел с XVI века, не было никаких следов краски и никакого изображения – что доказывает, что оно затронуло лишь поверхностные слои волокон[382]. Также не было найдено никаких следов надписей, обнаруженных вокруг лица. Зато, как и следовало ожидать, пятна крови пропитали ткань насквозь.

По прожженным дырам и последовательному уменьшению их размера удалось определить порядок складывания ткани на момент пожара в Шамбери в 1532 году. Вопреки мнению, бытовавшему со времени исследований дона Антонио Тонелли в 1933 году, 48 слоев в Плащанице не обнаружилось. Полотно сначала сложили вдоль вдвое, а затем дважды поперек, получив 16 слоев. Чтобы сверток уместился в реликварий, подаренный Маргаритой Австрийской герцогам Савойским, его сложили еще раз, но только на треть длины: таким образом, с одной стороны было четыре, а с другой – восемь уровней по четыре слоя каждый. Его размеры составляли 74–76 × 28–30 см[383].

Именно во время этих реставрационных работ было замечено, что симметричные крупные пятна воды на краях и по центральной оси полотна в форме неправильных кругов или ромбов соответствуют не сложению на момент пожара, а другому, предыдущему, в 52 слоя, в виде гармошки, хранившейся вертикально – вероятно, в сосуде. Об этом мы уже говорили.

Второе, еще более важное открытие касалось пришитой сбоку полосы шириной 7–8 см. По мнению госпожи Флюри-Лемберг, это был не «обычный шов»: он был выполнен с изнанки особенно тщательными стежками, едва заметными на лицевой стороне, а утолщение было видно только снизу. Но такая техника совершенно чужда Средневековью. Единственный сравнимый пример наблюдается на нескольких фрагментах ткани, обнаруженных израильским археологом Игаэлем Ядином в иудейской гробнице в Массаде, знаменитой цитадели времен Ирода, попавшей в руки римлян в 73 году н. э.[384] Пьерлуиджи Байма Боллоне из Туринского института судебной медицины полагал, что эти полотна происходят из той же ткацкой мастерской, что и святая Плащаница.

«В заключение, – не без осторожности пишет госпожа Флюри-Лемберг, – можно сказать, что, на основании признаков, связанных как с техникой тканья, так и с техникой шитья, ничто не противоречит тому, чтобы ткань Туринской плащаницы происходила от дорогого продукта мануфактуры I века нашей эры».

В 2005 году, не веря в гипотезу о штопке вырезанной зоны, она тем не менее указывала на неубранные загрязнения на краях, подчеркивая, что образец, выбранный для радиоуглеродного анализа, происходил с одной из сторон, где «отложившаяся грязь неизбежно должна была исказить результаты». Учитывая ряд признаков, выявленных при реставрации полотна, она пришла к заключению, что оно никак не может быть «фальшивкой, изготовленной в Средние века».

И снова о пыльце (1998–2015)

В 1970-е годы Макс Фрай, проводивший настоящее расследование с помощью оптического микроскопа, обнаружил на Плащанице пыльцу растений, цветущих в Иерусалиме или в пустыне Негев в апреле, например белены золотистой (Hyoscyamus aureus) и подоносмы восточной (Onosma orientalis). Он также нашел осот полевой (Gundelia tournefortii) и парнолистник кустарниковый (Zygophyllum dumosum), встречающиеся в районе Иерусалима, что доказывает, что ткань побывала не только во Франции и Северной Италии. Эти первые исследования, подвергшиеся жестокой и несправедливой критике за отсутствие систематичности, были продолжены другими специалистами, работавшими с большей точностью. Француз Жак-Луи де Больё из Лаборатории исторической ботаники и палинологии Марсельского университета утвердил лишь 29 образцов из 49, но его вывод совпадал с выводом знаменитого криминолога: «Существенная доля указанных видов неоспоримо соответствует типам пыльцы полупустынных средиземноморских регионов, что полностью поддерживает ближневосточное происхождение Туринской плащаницы».

Клейкие ленты, которые использовал Фрай (к сожалению, они содержали материал, постепенно разрушающийся в клее), его вдова уступила ASSIST. Ту часть собранных частиц, которая была еще пригодна к использованию, сначала изучил американский археолог Пол Мэлони, который в довольно значительной степени реабилитировал работы Фрая, хотя и оспорил часть определений. Так же поступили и ботаники Сканнерини и Карамьелло. Кстати, Мэлони опознал пыльцу ладанника критского (Cistus Creticus L.), мелкого кустарника, встречающегося только в окрестностях Святого града.

В 1998 году израильтяне Авиноам Данин, преподаватель ботаники из Иерусалимского университета, и доктор Ури Барух, специалист по флоре из Управления древностей Израиля, в свою очередь, изучили клейкие ленты Макса Фрая[385]. Они подтвердили присутствие как Gundelia tournefortii, так и Zygophyllum dumosum – первый растет на северном побережье Средиземного моря, в Турции и Сирии, второй – в Синайской пустыне вплоть до окрестностей Мертвого моря, что в очередной раз подтвердило ближневосточное происхождение Плащаницы и сезон ее использования – конец зимы или начало весны[386]. Будучи знатоком израильской флоры, Авиноам Данин, к своему удивлению, обнаружил даже пыльцу одного растения, исчезнувшего в VIII веке и произраставшего на Мертвом море. Сенсационный доклад об этом был сделан на Международном конгрессе по ботанике, проходившем в Нью-Йорке в 1999 году. Он в очередной раз опроверг идею об изготовлении Плащаницы в XIV веке.

В 2010 году в книге «Истина о Святой Плащанице» (Vérités sur le Saint-Suaire) Жерар Люкотт провел новое исследование пыльцы на основании проб на клейких лентах, взятых в 1978 и 1988 годах. 16 зерен пыльцы из 88, которые ему удалось определить, ничего не добавили к истории реликвии, поскольку все, похоже, были европейского происхождения: четыре принадлежали к семейству лебедовых (мясистые растения), три – к семейству ивовых (ива) и семь – к семейству березовых (орешник). Впрочем, ничто и не указывало на то, что эта пыльца очень древняя. В 2015 году в очень подробной статье в журнале Archaeological Discovery он исследовал крошечный фрагмент клейкой бумаги, который профессор Риджи приложил на уровне лица человека Плащаницы. Его оборудование уже не имело ничего общего с зачаточным инструментарием шведского криминолога 1970-х годов[387].

Из десятка найденных образцов пыльцы его внимание привлекли пять, которых не было ни в списке Макса Фрая 1982 года, ни в списке Данина 1999 года: три принадлежали к виду Ceratonia Siliqua (рожковое дерево), один – к виду Balanites aegyptiaca (баланитес египетский) и один – к виду Cercis siliquastrum (иудино дерево). И хотя отдельные представители этих видов встречаются на юге Франции или в Турции, они распространены в Галилее, Самарии и Иудее. Это открытие было тем интереснее, что такой тип пыльцы переносится не ветром, а только насекомыми, что существенно повышает вероятность пребывания Плащаницы в Палестине. Кроме того, Люкотт обнаружил еще два типа зерен, принадлежащих к виду Myosotis ramosissima, незабудка ветвистая. Похоже, это подтверждает присутствие на Плащанице незабудки, цветущей с весны до лета[388].

Следы цветов и плодов?

Следы от большого количества цветочной пыльцы на туринской реликвии объяснялись присутствием самих цветов. Это предчувствовал еще в 1983 году преподаватель физики из Германии Освальд Шейерман. Но подтверждением этого открытия мы обязаны доктору Алану Уонгеру и его жене Мэри. Именно они увидели лепестки хризантем с правой стороны головы и другие очертания цветов, собранных в небольшие букеты, вдоль тела и на животе. Опираясь на основополагающую работу Наоми Фейнбрун и Михаэля Зохари «Флора земли Израиля» (Flora of the Land of Israel) и ее богатые иллюстративные материалы, они сумели определить 28 видов. Долгое время работы Уонгеров игнорировали и отвергали. В сентябре 1989 года, когда они с опозданием прибыли на Парижский конгресс, их не пустили на трибуну, и они были вынуждены представлять свои открытия на транспарантах в коридорах.

В 1995 году Уонгерам пришла в голову идея передать снимки Авиноаму Данину. Он подтвердил безупречно точное определение обнаруженных видов и заключил, что 27 из 28 цветов росли непосредственно в окрестностях Иерусалима. Силуэт лепестков и венчиков не просто говорил об их свежести – он указывал, что их сорвали непосредственно перед возложением на Плащаницу.

Авиноам Данин, в свою очередь, увлекся загадкой этой «католической» реликвии и принялся внимательно изучать серии фотографий, сделанные американцами ранее. Разумеется, он выявил Gundelia tournefortii, осот полевой, давший около 30 % пыльцы, но нашел и другие местные растения, цветущие в марте-апреле, то есть как раз в период погребения Иисуса: ветреницу корончатую (Anemone coronaria), хризантему увенчанную (Chrysantemum coronarium), ладанник критский (Cistus creticus), ломелозию прорастающую (Lomelosia prolifera), белену сетчатую (Hyoscyamus reticulatus), ридольфию посевную (Ridolfia segetum), парнолистник кустарниковый (Zygophyllum dumosum)…

Все эти растения росли в непосредственной близости от Иерусалима, что позволило израильскому ученому предположить, что люди, положившие их на тело (Мария и святые жены?), собрали их в тот же день. Уонгеры полагали, что отпечатки цветов образовались через 30–36 часов после их сбора. Авиноам Данин уточнил их выводы. Внимательно изучив степень раскрытия каперсов египетских (Aegyptia Capparis), растения, чьи цветы начинают раскрываться около десяти часов утра и снова закрываются вечером, он заключил, что цветок, след которого остался на Плащанице, был сорван между тремя и четырьмя часами дня. Данин обнаружил также присутствие на Плащанице небольших орешков, используемых при подготовке тела к погребению, чтобы замедлить его разложение, – таких как фисташка мастичная (Pistacia Lentiscus).

Новые методы датирования

В 2013 году профессор Джулио Фанти, преподаватель механических и термических измерений из Падуанского университета, изучавший святую Плащаницу на протяжении многих лет, а также его коллеги сумели вывести новый диапазон дат на основании трех взаимодополняющих методов, не разрушающих образцы и существенно менее затратных, чем радиоуглеродное датирование[389].

Прежде всего исследователи установили, что полисахариды, образующие целлюлозу в волокнах льна, распадались пропорционально возрасту полотна, изменяя таким образом его химическую структуру, в частности степень кристаллизации. Этот факт можно было использовать как основу для процедуры датирования. Для каждого из трех выбранных методов – инфракрасной спектрометрии, рамановской спектроскопии и механических испытаний – необходимо было выстроить калибровочную кривую распада целлюлозы на основе тканей, происхождение которых известно, и применить ее к нескольким нитям с Плащаницы. Около двадцати образцов, собранных в различных египетских, израильских и итальянских музеях, возрастом от 3500 лет до н. э. до наших дней, были исследованы под оптическим и поляризующим микроскопом. Треть пришлось исключить как слишком загрязненные. Осталось 13 образцов, от льняной ткани додинастического периода Древнего Египта, образцов римской эпохи и Средневековья до современных изделий.

Опыт для непосвященных довольно сложен. Если коротко, инфракрасная и рамановская спектрометрия дают спектр вибрации молекул заданного материала при их взаимодействии со световым излучением[390]. В первом случае – инфракрасной спектрометрии – источник термический, то есть тело, нагретое до высокой температуры и испускающее инфракрасное излучение, взаимодействующее с молекулами образца. Во втором случае – рамановской спектроскопии – монохромным источником света служит лазерный луч. Благодаря этим двум методам удалось выстроить калибровочную кривую распада целлюлозы во времени в виде полулогарифмической шкалы (логарифмической по оси ординат и линейной по оси абсцисс).

В качестве проверки с помощью первого метода Джулио Фанти сумел датировать периодом между 59 и 219 годом н. э. фрагмент ткани из крепости Массада, разрушенной, напомним, в 73 году. Затем было произведено сравнение с несколькими нитями Плащаницы. Получилась дата изготовления между 300 годом до н. э. и примерно 400 годом н. э. при достоверности 95 %. Тем не менее Фанти допускал, что термические воздействия, которым подверглась реликвия (в особенности пожар в Шамбери в 1532 году), могли существенно исказить картину.

С рамановской спектрометрией дата изготовления ткани была установлена в диапазоне между 700 годом до н. э. и 300 годом н. э., при той же степени достоверности 95 %. Здесь итальянец также допускал искажение результатов под воздействием различных параметров: пожара в Шамбери, большей или меньшей влажностью в местах хранения, загрязнения ткани и, главное, флуоресценции самого льна.

Оставались механические испытания. Понятно, что одежда возрастом более века менее прочна по сравнению с новой. В случае льна уменьшение механического сопротивления связано с той же причиной – распадом целлюлозы.

Итак, Джулио Фанти, специалист по механическим и термическим измерениям, при содействии Пьерандреа Мальфи, выпускника Падуанского университета в области машиностроения, разработал многопараметрическую систему стресс-тестов, аналогичную – разумеется, с сохранением всех пропорций – системе, используемой в металлургической промышленности для измерения упругой деформации стали. Основываясь на ранее использованных образцах, он пришел к предварительной датировке между 1 и 800 годом, с теми же оговорками: пожар, химические и механические загрязнения…

Выводя статистическое среднее результатов, полученных этими тремя методами, профессор Падуанского университета заключил, что временной диапазон изготовления Плащаницы составляет плюс-минус 250 лет вокруг 33 года н. э. при степени достоверности 95 %. Этот вывод был очень важен тем, что основывался на новых научных работах, которые в очередной раз исключали средневековую датировку.

И все же после выхода книги Фанти посыпались критические комментарии – не о самом методе, а о происхождении образцов. Они исходили из Международного центра синдонологии в Турине и от архиепископа-хранителя – монсеньора Чезаре Нозильи, который утверждал, что со времен радиоуглеродного анализа 1988 года никакие образцы третьим лицам не передавали. Джулио Фанти предвосхитил начало полемики, указав в приложении к своей книге список и происхождение нитей (клейкие ленты Макса Фрая, материал профессора Гонеллы, фрагмент из «резервов» папской сокровищницы, пыль, взятая Д. Риджи и госпожой Флюри-Лемберг, часть материала 1978–1988 годов, в том числе клейкая лента из лавсана с образцом с изнанки Плащаницы, взятым STURP, и так далее).

Увлекшись синдонологией, неутомимый падуанский исследователь участвовал и в другом открытии. 30 июня 2017 года американский научный журнал Plus One опубликовал исследование по атомному разрешению, которое провели два института итальянского Национального совета исследований (CNR) – Институт материалов Триеста (Istituto Officina dei Materiali de Trieste) и Институт кристаллографии Бари. Эксперимент под руководством, в частности, Эльвио Карлинона и Джулио Фанти заключался в изучении пропитанного кровью волокна льна, взятого из Плащаницы в 1978 году, с помощью просвечивающего электронного микроскопа и второго микроскопа, сканирующего рентгеновскими лучами под большим углом, согласно методу, недавно разработанному центром в Триесте. Было установлено, что волокно полностью покрыто наночастицами креатинина размером от 20 до 100 нанометров (нанометр равен миллионной доле миллиметра), с включениями биологических наночастиц размером 2–6 нм, состоящих из гидроксида железа. Исследователи сочли это доказательством того, что человек Плащаницы претерпел страшные мучения, прежде чем его завернули в погребальный саван[391].

Наконец, следует отметить совсем недавнее научное исследование, опубликованное 11 апреля 2022 года в международном журнале Heritage несколькими итальянскими исследователями из Института кристаллографии Национального совета исследований (Consiglio Nazionale delle Ricerche) в Бари под руководством Либерато Де Каро, а также профессором Джулио Фанти[392]. В нем представлена новая методика датирования, получившая название широкоугольного рассеяния рентгеновских лучей (Wide Angle X-Ray Scattering, WAXS) и заключающаяся в измерении старения целлюлозы в составе льна с помощью рентгеновских лучей и ее конвертации во время путем сравнения с другими образцами льняных тканей, изготовленными между 3000 годом до н. э. и 2000 годом н. э.

По итогам экспериментов авторы пришли к выводу, что Плащаница действительно относится к I веку н. э. и очень близка по структуре к образцу, найденному в развалинах Массады, иудейской цитадели, павшей в 73 году н. э. Преимущество этой новой неразрушающей техники в том, что анализ проводится на уровне волокон, что позволяет отмести все накопившиеся с течением времени загрязнения. Использованный образец Плащаницы, предоставленный профессором Д. Фанти, имел размеры около 0,5 × 1 мм. Исследователи выбрали довольно реалистичные условия температуры и влажности (22,5 ± 0,5 °C и 55 ± 5 %), учитывая то, что нам известно об истории Плащаницы. Как бы то ни было, это новаторское исследование заслуживает подтверждения и уточнения.

Глава XIV

Тройственное доказательство

Суда́рь из Овьедо

Мы не отойдем от темы – даже наоборот, – если уделим внимание двум другим реликвиям Страстей Христовых – сударю из Овьедо и хитону из Аржантёя. Сударь, намного менее известный, чем Туринская плащаница, и хранящийся в капелле «Святая палата» (Са́mara Santa) собора Сан-Сальвадор в Овьедо, прежней столице Астурии, веками выставляется для поклонения трижды в год: в Страстную пятницу, 14 сентября, в день Воздвижения Креста Господня, и неделю спустя – 21 сентября, в день Святого Матфея. Эта погребальная пелена, всегда именовавшаяся Sudarium domini (сударь Господень), не представляет собой ни подвязку для подбородка, ни «святой лик» – это льняной плат, которым, как считается, была покрыта голова Иисуса после его смерти на кресте до погребения. Суда́рь хранится в серебряной рамке и имеет условно прямоугольную форму, длиной 85,5 см и шириной 52,6 см, древнего тканья, с многочисленными огрехами, на котором нельзя различить никаких следов человеческого лица. Этот плат, дырявый, грязный, запятнанный, особенно на изнаночной стороне, контактировавшей с головой казненного, слегка надорванный и местами прожженный, выглядит совсем не так впечатляюще, как Плащаница. На нем видны два больших бурых пятна, более или менее потускневшие, ореолы серозной жидкости и пятна поменьше, зеркально повторяющиеся по обе стороны оси, образованной старой складкой, расположенной, кстати, не по центру. Поскольку эта реликвия лишена какой бы то ни было художественной ценности, априори непонятны причины, по которым его стали бы хранить или изготавливать подделку столь неприглядного вида, тем более что для описания механизма образования этих кровавых потеков, хлынувших после смерти из носа и рта, требовались мудреные объяснения.

Не тот ли это sudarium, который евангелист Иоанн обнаружил в гробнице не вместе с остальными пеленами, но «особо свитый на другом месте», там, где он был оставлен два дня назад? Упоминая о платке небольшого размера, на котором был завязан узел сверху, поэма греческого поэта Нонна Панополитанского (первая половина V века) «Парафраза святого Евангелия от Иоанна», написанная дактилическим гекзаметром, похоже, указывает именно на него: «Вот, его догоняя, появляется Симон, // Сразу же входит внутрь и во гробе сем опустевшем // Лишь полотна льняные спутанные увидел // Да головную повязку, снятую с ку́дрей сплетенных. // Гласом сирийским „суда́рион“ тот начельник зовется, // Но не вместе с пеленами погребальными рядом // Свилась она кольцом, а чуть поодаль лежала»[393].

В дальнейшем научный анализ действительно привел исследователей к выводу, что последним положением суда́ря из Овьедо после того, как он был приколот к волосам сзади, был описанный узел. Существовала ли эта традиция за пределами евангельских преданий? Кто был хранителем этого плата? Иосиф из Аримафеи, владелец гробницы, Симон Петр, глава двенадцати апостолов, или, чуть позднее, Павел из Тарсы (святой Павел)? Может быть, последние двое пользовались почитаемым суда́рем, свернутым в форме тюрбана, и спасительной силой крови Учителя, которой он был пропитан, чтобы совершать чудотворные исцеления? Предания расходятся.

В любом случае следует четко различать два предмета: Плащаницу, или синдоний (иногда называемую «пеленами»), в которую было завернуто все тело, – это и есть наша святая Плащаница, и суда́рь, который использовался как платок, покрывавший голову, чтобы скрыть лицо покойника, согласно еврейской традиции, и промокнуть кровь[394].

Темная и бурная история

Исторические данные о суда́ре не вполне достоверны в том, что касается наиболее древнего периода. Большая часть информации происходит из трех документов: Codex Valenciennes 99, хранящийся, как следует из его названия, в библиотеке города Валансьен, причем относящаяся к сударю часть была добавлена в XI веке; Historia Silense, написанная неизвестным монахом около 1115 года, и Liber Testamentorum, компиляция текстов, в которых смешались история и легенды, составленная Пелайо, историком и епископом Овьедо, в период с 1101 по 1130 год.

Если верить этим текстам, плат якобы хранился в Палестине вместе с другими реликвиями (частицей Истинного Креста, камешком от Гроба Господня, землей с горы Елеонской…) в ковчеге из кедра, Arca Santa, где был долгое время скрыт от глаз верующих. В мае 614 года, когда армии сасанидского императора Хосрова II, прозванного Парвизом, то есть Победоносным, взяв Дамаск, осадили Иерусалим, находившийся тогда под византийским владычеством, монах по имени Филипп унес ковчег в Александрию. В июле Святой град пал. Шестьдесят тысяч христиан были истреблены, еще 37 000 – обращены в рабство. Обители, монастыри и храмы были разграблены и разрушены, не уцелел и храм Гроба Господня, из которого персы похитили Истинный Крест, «обретенный» (иначе говоря, открытый) святой Еленой[395], и перенесли его в свою столицу Ктесифон на левом берегу Тигра.

В 616 году иранские Сасаниды дошли до Египта. В страшной спешке отважный Филипп вместе со многими другими христианами, бегущими от преследований, унес свой драгоценный груз в Северную Африку, возможно, в Карфаген, откуда перебрался в Картахену, административную столицу той византийской Испании, которая занимала юго-восточную четверть Иберийского полуострова. Там реликвии были помещены в новый дубовый сундук длиной 2 м и высотой и шириной 1,2 м.

Восточная Римская империя вскоре исчезла, и реликвии отправились в Гиспалис (Севилья), религиозную столицу старинного королевства вестготов, где их встретил знаменитый епископ Исидор (канонизирован в 1598 году, провозглашен Учителем Церкви в 1722 году). После его смерти в апреле 636 года реликвии предположительно были перенесены в Толедо, крупный христианский и интеллектуальный центр страны, где долгие годы оставались под защитой святого Ильдефонса, который был епископом города с 657 года до своей смерти в 667 году.

Несколько десятилетий спустя началось вторжение мусульман. Поражение Родериха, короля Испании и Септимании, в битве при Гвадалете в провинции Кадис 19 июля 711 года и его гибель, как и истребление вестготской знати, стали началом мусульманского завоевания под командованием омейядского полководца Тарика ибн Зияда и его сюзерена Мусы ибн Нусайра, арабского правителя Северной Африки.

В бегстве из Толедо христиане унесли Arca Santa на север, где он был спрятан, вероятно, в Астурийских горах. Считается, что укрытием ему служило одно особо уединенное место на вершине горы Монсакро, именуемое Колодцем святого Торибио. И наконец в 781 году, когда в десятке километров оттуда был основан Овьедо, он добрался до места назначения.

Согласно другим источникам, ковчег попал сюда лишь к 840 году, когда Альфонсо II Целомудренный, король Астурии, укрепивший город, приказал построить внутри своего дворца «Святую палату» (Cámara Santa), капеллу, посвященную реликвиям, которая впоследствии стала частью готического собора Сан-Сальвадор, возведенного в XIV веке. Именно в его правление, между 810 и 830 годом были «чудесно» обретены погребенные во время галисийской кампании останки святого Иакова Старшего, брата апостола Иоанна – оба они были сыновьями Зеведея – вскоре провозглашенного «покровителем и господином всей Испании».

С этого момента Овьедо стал этапом очень популярного паломничества в Сантьяго-де-Компостела. Паломники делали крюк, чтобы поклониться реликвии и воспользоваться многочисленными индульгенциями по этому поводу. Как упустить возможность помолиться перед кровью Богочеловека? «Кто идет в Сантьяго и не идет в Сан-Сальвадор, – гласила местная поговорка, – посещает слугу и пренебрегает Господом».

Опись священных предметов, хранящихся в Arca Santa – с годами их прибавилось, – состоялась 13 марта 1075 года, в четвертую пятницу Великого поста, в присутствии Альфонсо VI Храброго, короля Леона и Кастилии, специально приехавшего из Толедо с несколькими епископами и сановниками своего двора. Среди них был прославленный полководец Родриго Диас де Бивар, знаменитый Сид Кампеадор, герой Реконкисты, который недавно женился на родственнице короля донье Химене. После описи Альфонсо приказал отделать драгоценный ковчег пластинами серебра – эта работа была закончена в 1113 году, через четыре года после его смерти. Именно этим большим ларцом, частично отреставрированным, можно полюбоваться в наши дни, и именно из него извлекли драгоценный плат. Надпись на латыни гласит: «Частицы Гроба Господня, его сударя и святейшей Крови». 12 октября 1934 года, во время восстания в Астурии, сударь и некоторые другие реликвии уцелели при подрыве крипты Святой Леокадии, где располагалась «Святая палата» (Cámara Santa), восстановленная в период с 1939 по 1942 год.

Научные исследования

Сударь из Овьедо, заботливо хранимый в реликварии, долгое время оставался тайной. До начала 2000-х годов в Испании о нем почти не говорили, несмотря на то что трижды в год он выставлялся для поклонения. Неизвестно было не только его происхождение, затерявшееся во тьме веков, но и точное назначение, поскольку никто не пытался интерпретировать следы крови, видимые на его поверхности. Покрывал ли он часть Плащаницы? Был ли это просто кусок от нее или другая погребальная пелена?

В 1965 году итальянский епископ монсеньор Джулио Риччи, одиннадцать лет спустя основавший в Риме Центр изучения Плащаницы, был первым, кто заинтересовался сударем с научной точки зрения и попытался установить связь между ним и святой Туринской плащаницей. Его выводы были изложены в двух работах: «Человек Плащаницы – это Иисус» (L’Uomo della Sindone è Gesú) (Милан, 1965) и «Плащаница – оспоренная, защищенная, объясненная» (La Sindone contestata, difesa, spiegata) (Рим, 1992). По его мнению, плат из Овьедо определенно представляет собой sudarium, который лежал отдельно во Гробе Господнем и о котором говорит Иоанн в своем Евангелии в стихах 6 и 7 главы 20-й. Доказательство – поразительное совпадение некоторых пятен крови, видимых на обеих реликвиях. Но вот развить эту идею ему было сложно. «Если это полотно когда-то побывало на лице Иисуса из Назарета, когда и как его использовали?»

В 1978 году Максу Фраю было поручено провести палинологическую экспертизу. Взяв пробы пыльцы с помощью 25 клейких лент на одной стороне полотна и 16 – на другой, он, опираясь на номенклатуру, установленную для Плащаницы, в мае 1979 года опубликовал свои выводы. Они подтверждали ближневосточное происхождение сударя и его путешествие по Средиземноморью до Овьедо. Так, эксперт-криминолог не нашел никакой пыльцы из Анатолии или Константинополя, зато нашел различные ее виды из района Иерусалима, Иерихона и Испании.

В ноябре 1989 года после объявления результатов радиоуглеродного анализа Плащаницы была организована междисциплинарная команда исследователей EDICES под эгидой Испанского центра синдонологии, созданного двумя годами ранее. Она состояла примерно из сорока человек, включая Тересу Рамос, инженера Гильермо Эраса Морено, докторов Хосе Вильялаина Бланко и Хорхе-Мануэля Родригеса. Целью было включение сударя из Овьедо в сферу синдонологических исследований.

Уровень работ этой комиссии, обеспечившей себя даже журналом под названием Linteum, достиг уровня STURP благодаря опыту ее участников и использованию наиболее современных техник: фотографии под боковым освещением, в ультрафиолетовом и инфракрасном свете, электронная обработка изображения, антропологические и судебно-медицинские анализы… Первые результаты были представлены на симпозиуме в Кальяри в 1991 году.

Рядом с роскошной Плащаницей саржевого переплетения «три в одном» сударь выглядит как плотная льняная ткань с довольно грубым полотняным переплетением, нити спрядены методом Z-образного кручения (менее распространенного, чем S-образное), вероятно, на вертикальном ткацком стане, использовавшемся в Римской империи. По выцветшему виду пятен крови исследователи заключили, что они были оставлены смесью крови и воды, характерной для острого отека легких. Это напоминало о бичевании Иисуса и о его распятии.

В июне 1993 года доктор Карло Гольдони определил кровь на сударе как кровь IV группы (AB), той же, что и на Плащанице. Пятна на 1/7 состояли из крови и на 6/7 – из плевральной жидкости. Было установлено, что нос имел длину 8 см, с припухлостью посередине правой стороны (вероятно, сломан при падении), что казненный носил короткую бородку и усы, запятнанные кровью, его рот был приоткрыт, а часть волос, как видно по Плащанице, заплетена в косу. Сходство некоторых пятен на двух полотнах было полным.

С тех пор удалось достигнуть и других впечатляющих результатов. Два научных конгресса в Овьедо в октябре 1994 и в апреле 2007 года, комплексные исследования, в том числе работы британского историка Марка Гущина и американки Дженис Беннетт, принесли новые данные, и все однозначно говорили в пользу подлинности[396]. Долгая и кропотливая работа по компьютерному моделированию позволила доктору Вильялаину Бланко понять механизм формирования кровяных пятен в несколько этапов. В результате история снятия с креста существенно изменилась и во многом была уточнена.

По мнению исследователей EDICES, сударь из Овьедо был помещен на голову Иисуса, только что испустившего дух на кресте, и закреплен на волосах с помощью мелких заостренных предметов (булавок) – от них остались ржавые следы. Он завернулся, вероятно, из-за правой руки казненного, на которой лежала его правая щека, что помешало обернуть голову полностью. При снятии с креста плат был убран, затем возвращен на место, когда тело положили на землю, и оставался в том же положении при переносе тела в гробницу, расположенную в нескольких десятках метров от места казни. Сняли его лишь в момент погребения и завязали сверху в форме капюшона. С Плащаницей он не контактировал ни секунды.

Продолжая работы Макса Фрая, Кармен Гомес Феррерас, профессор биологии растений в Мадридском университете Комплутенсе, в 1994 году обнаружила на сударе шесть видов пыльцы, общих с туринской реликвией, причем как минимум два (если не считать ливанский кедр, слишком широко распространенный в Средиземноморье), Pistacia palestina (фисташка палестинская, разновидность терпентинного дерева) и Tamarix hampeana (гребенщик Хампе, или тамариск) относятся к типичным для Палестины растениям. Всего был выделен 141 вид пыльцы и 10 видов спор от самых разнообразных видов: ольха, можжевельник, дуб кермесовый, олива, сосна, тополь черный, полынь, крапива, ежевика, чертополох, клевер, чеснок, каштан, ива… Зато, в отличие от Плащаницы, палинолог из Испании подтвердила отсутствие пыльцы из Анатолии – вероятный признак различных маршрутов двух реликвий, одна из которых веками пребывала в Константинополе, а вторая попала в Испанию через Северную Африку. Наконец, на полотне из Овьедо были найдены сок алоэ и мирра – вещества, используемые в погребальных ритуалах в Палестине I века и нанесенные в данном случае на области, покрытые кровью.

Углерод-14 и суда́рь из Овьедо

Подвергался ли сударь радиоуглеродному анализу? В точности это не установлено, хотя, похоже, в частном порядке анализы проводились. В 1994 году несколько нитей из проб, взятых Максом Фраем в 1978 году, предположительно были отправлены в лаборатории Тусона и Торонто. Результаты, озвученные на 1-м Международном конгрессе в Овьедо, дали диапазон между 642 и 869 годом в Тусоне и между 653 и 786 годом в Торонто, с коэффициентом надежности 95 %, что противоречит подтвержденному присутствию сударя в Иерусалиме в самом начале VII века. Другие образцы предположительно были переданы в Тусон доктором Баймой Боллоне.

Не было ни протокола анализа, ни официального отчета, ни публикации выводов в каком-либо реферируемом научном журнале. Расследование, которое Марк Гущин провел в лабораториях, не дало ничего, кроме неясностей. Образцы суда́ря, превращенные в CO^2 в ампулах, якобы стали непригодны к использованию из-за случайной протечки. В письме 1999 года из Тусона указывалось, что проверенный образец происходил не от реликвии из Овьедо, а из коптской гробницы, и был датирован диапазоном 540–754 года с надежностью 95 %. Д-р Тимоти Джалл из этой же лаборатории подтвердил, что образцов было два и что один происходил из коптской гробницы и был датирован XI веком. Он добавил, что «для проведения радиоуглеродного датирования материала необходимо, чтобы происхождение образцов было известно и ясно сообщено лаборатории». Полная неразбериха. Согласившись, что обычный протокол не был соблюден, он предложил провести более «серьезное» датирование[397]. Таким образом, он примкнул к мнению доктора Кристофера Бронка Рамси из лаборатории Оксфорда, что Плащаница и исторические пелены крайне загрязнены.

Эти неясности посеяли в исследователях сомнение. «Очевидно, – заключила Дженис Беннетт, – что результаты радиоуглеродного датирования, опубликованные в актах 1-го Международного конгресса по сударю из Овьедо, лишены всякой научной ценности, и их ни при каких обстоятельствах нельзя принимать во внимание, стремясь установить подлинность реликвии»[398]. Если бы сударь относился к VII веку, как удалось подделать признаки и обмануть новейшие микроскопы? Естественно, этот вопрос относится и к Плащанице.

Святой хитон из Аржантёя

В этот раз речь идет не о погребальной пелене, а об одежде, в которую Иисус предположительно был облачен на Крестном пути и которую палачи разыграли в кости во время распятия. Святой хитон представляет собой свободную одежду без рукавов из шерсти (овец не мериносовой породы), пурпурно-коричневого цвета с легким винным оттенком, в настоящее время заплатанную, попорченную и частично съеденную молью (самый крупный кусок имеет длину 122 см, ширина под мышками 90 см, под грудью – 130 см).

Изначально хитон хранился в раке в Яффе (южной древней части Тель-Авива), где его присутствие засвидетельствовано в конце VI века, затем предположительно в то же время был перевезен в базилику Ангелов в Гермии, неподалеку от Константинополя. По словам Григория Турского, он стал там объектом всеобщего поклонения. На Запад он попал в IX веке – императрица Византии Ирина отправила его Карлу Великому в качестве подарка к их будущей свадьбе[399]. Император передарил его своей дочери Теодраде, настоятельнице монастыря Богоматери Смирения в Аржантёе. Чтобы спасти реликвию от норманнов, ее спрятали в стене аббатства, где в 1156 году ее случайно нашли все в том же ларце из слоновой кости. Во время религиозных войн хитон снова спрятали. В годы Революции, чтобы в очередной раз спасти его от угрозы уничтожения, местный кюре Озе разрезал его на несколько частей и на два года закопал в саду у своего дома. В наши дни реликвия (во всяком случае, оставшиеся ее части) была восстановлена и безупречно отреставрирована.

Изучение хитона проводилось в 1893 году, а также в 1931 и 1934-м, когда впервые были сделаны фотографии в инфракрасном диапазоне. В 1995 году Экуменический и научный комитет Святого хитона из Аржантёя (COSTA), состоящий из специалистов в самых разных областях, предпринял новые исследования. Поскольку хитон считается собственностью Французской Республики, в 2004 году Жан-Пьер Морис, супрефект Аржантёя, поручил лаборатории CEA/CNRS в Сакле (департамент Жиф-сюр-Ивет) провести радиоуглеродный анализ. Результат стал разочарованием для сторонников подлинности: временной диапазон между 530 и 650 годом[400].

Лишь несколько лет спустя благодаря революционным работам профессора Жерара Люкотта ошибка была выявлена и получила объяснение. Сначала исследователь запросил повторный радиоуглеродный анализ в фирме Archéolabs, привыкшей работать с историческими памятниками. Полученный диапазон – 670–880 годы – не пересекался с результатами Сакле! Те же расхождения, что и со святой Плащаницей. Может быть, дело тоже в невыявленных загрязнениях? Изучив ткань под сканирующим электронным микроскопом, Жерар Люкотт заметил, что волокна пропитаны отложениями карбоната кальция (вопреки тому, что указывалось в отчете CEA). Попытавшись их очистить обычными методами, он констатировал, что шерсть все еще содержит треть кальция, заключенного внутри молекул кератина. Именно этот более новый компонент предположительно повлиял на «омоложение» реликвии при радиоуглеродном датировании. Мари-Клэр ван Остервейк-Гастюш, участвовавшая в этих исследованиях, в свою очередь, заметила, что протокол подготовки образцов растворил часть шерсти, которую предстояло датировать, и оставил примеси![401]

Далее профессор Люкотт взялся за структурный анализ реликвии. Он заключил, что она состояла из ровных шерстяных нитей крепкого Z-образного кручения, как и ткани сирийского происхождения, найденные в Дура-Европос, близ Пальмиры. Хитон, сотканный без швов, был предварительно окрашен мареной, протравленной калийными квасцами. Эти техники уходят корнями в Античность и характерны для конкретной географической зоны – Ближнего Востока. Простые хитоны такого типа изготавливались кустарно, зачастую дома. Наличие большого количества кремниевой пыли соответствовало пустынным или полупустынным почвам. Среди найденных частиц пыльцы были принадлежащие виду пальмы, растущему в Палестине, – финику пальчатому (Phoenix dactylifera), а также мясистому растению прозопису выполненному (Prosopis farcta), которые обнаружили и на Туринской плащанице.

Наличие крупных пятен крови, в частности на уровне плеч, на спине и на уровне бедер, еще вызывало сомнения, и тогда Жерар Люкотт с помощью мощного сканирующего микроскопа заметил, что реликвия буквально пропитана кровью. Благодаря нескольким обнаруженным лимфоцитам он сумел секвенировать ДНК человека, которому принадлежала кровь, и выявить около полутора десятков генетических маркеров. «Полагаю, – заключил он, – что этот хитон – подлинный хитон Христа».

Сравнительный анализ трех реликвий

Новизна анализов трех великих реликвий Страстей Христовых из Турина, Овьедо и Аржантёя, проведенных в последние годы, в том, что они выявляют поразительные элементы сходства, которые невозможно приписать воле случая. Сравнение видов пыльцы поражает, когда известно историческое соседство реликвий и их странствия.

На Плащанице и Хитоне пятна крови имеют одинаковые размеры и формы. Девять из десяти могут быть наложены, как в 1997 году показал с помощью усовершенствованных научных инструментов Андре Марион, инженер, ранее подробно изучивший «призраки надписей» Плащаницы.

Если сравнивать Плащаницу и суда́рь из Овьедо, кровавая «картография» также идеально совпадает на уровне бороды. Доктор Алан Уонгер нашел 70 точек соответствия для лицевой стороны сударя из Овьедо и 50 для изнанки. Маленькие пятна крови на затылке неоспоримо указывают на терновый венец.

«Как подчеркнула EDICES, – замечает Дженис Беннетт, – какова вероятность, что две группы пятен, сформировавшиеся случайно, в различное время от различных субъектов, могут образовать подобное соответствие? Если прибавить к физическому и геометрическому сходству такие факторы, как время, необходимое для формирования пятен, а также соображения исторического плана, остается лишь одно объяснение: оба полотна были помещены на голову одного и того же человека, и этот человек – Иисус из Назарета, иудей, распятый около полудня в Иерусалиме в правление Понтия Пилата и умерший спустя три часа»[402].

Со всей очевидностью, один предмет не может быть из XIV века, а другой из VII!

Наконец, анализу была подвергнута кровь, выделенная на этих трех фрагментах ткани: она принадлежит к группе AB. Этот факт был установлен еще в 1982 году профессором Баймой Боллоне в отношении Плащаницы. В 1993 году доктор Хосе Вильялаин Бланко и гематолог Карло Гольдони провели аналогичное исследование в отношении сударя, в 1986 и 2005 годах профессора Сен-При и Люкотт – в отношении Хитона. А ведь вероятность обнаружить группу AB на всех трех полотнах составляет 0,00125, то есть один шанс из 8000, не говоря о других вероятностях совпадения рисунка пятен крови.

Некоторые ученые возражали, что любая древняя кровь якобы эволюционирует в сторону группы AB из-за взаимодействия с текстилем, так что эти сопоставления необоснованны. Профессор Люкотт, биолог крови, отмел это объяснение – по его мнению, если бы и произошла какая-то эволюция, то в сторону I группы (0).

Хотя рассуждение о Христе в традициях веры не входит в тему этой книги, стоит отметить, что кровь группы AB встречается как минимум в трех чудесных событиях:

1) Евхаристическое чудо в Ланчано в Италии. Тринадцать веков назад во время мессы монах-лианин, терзаемый сомнениями насчет реального присутствия Христа при евхаристии, увидел, как облатка становится плотью, а вино превращается в кровь. В 1971 году, исследуя эти реликвии, Одоардо Линоли, профессор анатомии и патологической гистологии в Университете Сиены, установил, что остатки облатки были человеческой плотью (фрагментом сердечной мышцы), а коагулировавшая жидкость принадлежала тому же субъекту и была человеческой кровью группы AB. В 1973 году научная комиссия ВОЗ подтвердила эти результаты.

2) В 1976 году в Бетании в Венесуэле во время мессы, которую служил отец Отти, кровь появилась на облатке, освященной в момент причастия. Через несколько дней по просьбе монсеньора Писа Белло Рикардо, епископа Лос-Текес, облатку проанализировали лаборатории Каракаса: кровь принадлежала к типу AB. Как и в Ланчано, к ней примешивались мышечные волокна сердца.

3) В 1996 году одно из самых впечатляющих чудес произошло в Буэнос-Айресе в церкви Санта-Мария в квартале Альмагро. Освященная облатка, случайно упавшая на пол 15 августа, в соответствии с обычными правилами была помещена в емкость с водой, где должна была раствориться. Через одиннадцать дней священник, служивший мессу, констатировал, что она не исчезла и на ней есть красноватые пятна. По просьбе местного викарного епископа Хосе Хорхе Марио Бергольо, будущего папы римского Франциска, было спешно начато расследование. Генетическая лаборатория дала ответ в марте 2000 года: это человеческая кровь и сердечная ткань. Образец был исследован специалистами повторно. Они заключили, что это фрагмент миокарда, происходящий из левого желудочка, что сердечная мышца была еще жива, лейкоциты целы, а пациент – обладающий характеристиками мужчины с Ближнего Востока с группой крови AB – страдал в тот момент или ранее от острой дыхательной недостаточности. Ранее, в 1992 году, в этой же церкви уже произошло евхаристическое чудо.

4) В мае 2004 года в Альберобелло в Апулии «кровавый пот» выступил на изображении лика с Плащаницы, принадлежащем отцу Кьятти, основателю миссионерского ордена. По результатам анализа в Генетической лаборатории Болонского университета он также оказался группы AB.

Как бы то ни было, впечатляющего веера научных совпадений достаточно, чтобы подтвердить подлинность трех реликвий[403]. Поскольку они контактировали с одним и тем же человеком, они подкрепляют друг друга, в очередной раз обнуляя результаты C-14. Да и можно ли датировать старые ткани, настолько загрязненные, пересекшие столько стран и претерпевшие столько превратностей, включая, в случае Хитона, долгое пребывание в земле?

Никакой фальсификатор не смог бы так безупречно подделать все три предмета, как признают все, кто просеял эти реликвии через сито всех известных техник исследования. Доказательства в пользу подлинности достигают порогов, ранее невиданных в исторической и археологической сфере[404]. Вот вердикт науки, увы, неизвестный широкой публике.

Тайна формирования образа Плащаницы

На этой великой тайне спотыкаются исследования с самых первых шагов научного анализа в 1898 году. Идея естественного процесса химической природы зародилась очень рано, вместе с гипотезой Поля Виньона об эвапорографии, отпечатками растений, найденными в гербариях Жана Фолькрингера, или следами пота на старой одежде.

После краха этих теорий исследователи обратились к редчайшим случаям изображений тел, появившихся на погребальных тканях, в частности на пелене, найденной в некрополе на горе Антиноя в Среднем Египте при раскопках, которые провел в 1901 и 1902 годах археолог Альбер Гейе. «Важнее всего, – писал он, – пелена на лице, сложенная вчетверо и несущая на себе четыре отпечатка лица, к которому была приложена. Эти отпечатки образуют нечто вроде бурых пятен, где выступающие части лица выделяются черным цветом теней. По мнению специалистов, эти пятна вызваны воздействием благовоний, использованных при погребении»[405]. Этот вышитый саван был выставлен в музее Гиме в 1902 году. «Можно отчетливо различить овал лица и положение волос, – писал в то время журналист Жорж Монторгёй. – При некотором внимании и, возможно, волнении кажется, что различаешь неясные контуры глаз, рта и носа»[406].

К сожалению, нет ни одной фотографии этого лица, и никаких научных исследований не проводилось. Изображение было, судя по всему, намного грубее, чем на Плащанице. Также и с отпечатками, найденными в 1950 году в могиле ливанского отшельника Шарбеля Махлуфа в монастыре Святого Марона в Аннайе. При эксгумации в 1927 году на нетленное тело знаменитого святого, сочившееся потом и кровью, положили полотно. И на нем различили некоторые очертания его лица и рук. Но и здесь никакого сравнения со святой Плащаницей.

Кто-то по-прежнему продолжал искать роль, которую мог сыграть в формировании изображения кислотный пот агонии, смешанный с соком алоэ и смирной или же лавандой, которая, как говорят, содержалась в ароматном масле, которым умастили тело. Желтоватая окраска волокон предположительно проявилась лишь позже. Попытки демонстрации, которые предпринимали, в частности, Джудика-Кордилья (1939), Романезе (1941), Скотти (1941), Интроджилло (1983) или Морони (1987), дали лишь смутные изображения, полученные прямым контактом, с грубыми искажениями, и не позволили воспроизвести части тела, удаленные от ткани[407]. Кроме того, эти эксперименты не могли объяснить крайне поверхностный характер проникновения в волокна. В опытах ткань пропитывалась в глубину. Отсюда гипотеза эксперта по прикладным наукам Марселя Алонсо о диффузии пота мертвого тела по волокнам, что могло бы объяснить трехмерность изображения. Увы, до сих пор не было проведено никаких экспериментальных проверок.

В 1995 году, вдохновившись феноменом, который веком ранее описал британский химик Уильям Джеймс Расселл, показавший необыкновенное появление объектов на чувствительных фотографических эмульсиях благодаря присутствию перекиси водорода, Алан Миллс задумался о похожем процессе самоокисления. Бактерии на коже, волосах и бороде человека Плащаницы предположительно произвели перекись водорода, которая, по его мнению, стала причиной возникновения изображения, а в качестве активного вещества выступил крайне нестабильный молекулярный кислород, именуемый синглетным[408]. Тем не менее эта теория предполагала начало разложения трупа внутри Плащаницы, полностью опровергнутое научными наблюдениями. Кстати, то же относится и к гипотезе Рэймонда Роджерса, по мнению которого изображение сформировалось от реакции крахмала в волокнах при контакте с амином, исходящим от кожи субъекта.

Все эти объяснения, весьма сложные для непосвященного и основанные на диффузии испарений от химических веществ, выделяющихся из тела, встречают одно серьезнейшее возражение: эти испарения могли произвести идеальное изображение как без эффекта направления, даже в удаленных от ткани зонах?

В 1900 году архивист Артюр Лот, впечатленный фотографиями кавалера Пиа, посвятил Плащанице отдельную работу, в которой впервые выдвинул гипотезу о возникновении изображения из-за электростатического разряда большой силы:

«Опыты неоднократно показали, что электричество в своей наиболее банальной форме – молния – способно запечатлевать изображения. В различных обстоятельствах на теле или конечностях людей, пораженных молнией, находили точный рисунок окружающих предметов, в особенности деревьев, под которыми эти несчастные имели неосторожность укрыться. Также было отмечено, что отпечаток возникает и на других субстанциях помимо кожи – например, на тканях или сухих древесных листьях, на стекле, и в последнем случае может даже оставить изображение людей»[409].

Известно, что Евангелие от Матфея апокалиптическим языком рассказывает о редком событии, случившемся через день после смерти Иисуса и его положения во гроб: «По прошествии же субботы, на рассвете первого дня недели, пришла Мария Магдалина и другая Мария посмотреть гроб. И вот, сделалось великое землетрясение». По мнению Франческо Латтаруло, тело Иисуса поляризовалось от электростатических разрядов, и под воздействием ближайших скальных слоев, богатых кварцем, некое поле спроецировало его изображения на Плащаницу[410]. Увы, эксперимент, проведенный другим исследователем, Джованни де Лизо, во время реального землетрясения не дал удовлетворительных результатов.

Также возникала мысль об электростатическом разряде, именуемом коронарным эффектом, или эффектом короны, и вызывающим появление голубоватых светящихся точек, которые можно наблюдать вокруг воздушных кабелей, проводящих ток высокого напряжения. Профессор Фанти в какой-то момент заинтересовался таким объяснением. Но и здесь не вышло ничего убедительного.

Загадочное излучение от тела

Многие исследователи пришли к заключению, что лишь исходящее от тела излучение может объяснить возникновение изображения и его характеристики: практически полное отсутствие искажений во всей анатомии, видимость некоторых подробностей скелета сквозь мягкие ткани, в частности костей фаланг и зубов, как установил доктор Алан Уонгер. Но что это за излучение? Джон Хеллер в «Докладе о Туринской плащанице» (Report on the Shroud of Turin), опубликованном в Бостоне в 1983 году, выдвинул несколько предположений: интенсивное ультрафиолетовое излучение, гамма-излучение, рентгеновское излучение. Однако эксперименты показали, что требовалось направленное излучение, подобное лазеру, так как, очевидно, источник излучения распространял бы его во все стороны. Попытки применить углекислотный лазер, испускающий инфракрасное излучение, потерпели неудачу: волокна целлюлозы набухали и взрывались. Итальянские ученые, в том числе П. ди Ладзаро, Д. Мурра и А. Сантони, прибегли к ультрафиолетовому эксимер-лазеру XeC1, чтобы посредством очень кратких импульсов низкой энергии получить, избегая обугливания ткани, окрашивание льна, переходящее от желтого к бурому, но все же слишком темное и плотное по сравнению с предельной легкостью изображения с Плащаницы. Они добились лучшего результата с эксимер-лазером ArF, испускающим УФ-излучение длиной волны 193 нанометра. При более низких дозах окрашивание проявилось лишь через год. Небезынтересно, «но эти эксперименты, – замечает монсеньор Сюодо, – не дают ключа к появлению изображения на Туринской плащанице, так как вначале следовало бы объяснить, как однонаправленные УФ-лучи могли возникнуть от тела, чье изображение запечатлелось на волокнах льна»[411].

В 1991 году на симпозиуме в Сент-Луисе (штат Миссури) основатель STURP физик Джон Джексон выдвинул гипотезу, согласно которой тело испустило энергию УФ-типа, запечатлевшую изображение на ткани, в момент, когда при дематериализации это самое тело прошло сквозь опадающую ткань. Отсутствие анатомических препятствий, таким образом, объяснило бы идеальную ортогональную проекцию запечатлевшегося изображения, за исключением пятен крови, которые уже были на ткани[412]. Эта гипотеза также небезынтересна, но, разумеется, тоже не подлежит проверке. То же относится и к сложной модели облучения протонами и нейтронами, которую разработал отец Жан-Батист Ринодо, стремившийся объяснить появление изображения и омоложение полотна, которое констатировал радиоуглеродный анализ. Вариант этой модели изучили несколько итальянских исследователей, в том числе Марк Антоначчи[413]. Они предположили, что тело при «дезинтеграции» оставило небольшое количество элементарных частиц, таких как протоны, нейтроны, а также, возможно, электроны, и гамма-излучение. В настоящий момент ничто не подкрепляет эту догадку. Следует, впрочем, заметить, что, если бы изображение было сформировано световым излучением, монеты на глазах должны были бы его экранировать. На самом деле здесь мы переходим к тайне Воскресения, которая по определению в полноте ускользает от физических наук.

Часть третья

Свидетель Страстей Христовых и Его Воскресения

Глава XV

Плащаница и иконография

Первые изображения Христа

Вплоть до II века христиане избегали демонстрировать изображения своего верховного Владыки и поклоняться им[414]. Дело в том, что все они были еврейского происхождения, а потому опирались на предписание Пятикнижия, которое запрещало создавать любые изображения бога, человека или животных[415], и отвергали все, что так или иначе напоминало идолов[416].

Если первый бронзовый медальон в Риме с профилями апостолов Петра и Павла был датирован II веком, то для Иисуса ничего подобного в эту эпоху мы не находим. Как воплощенное Слово, он, как и его Отец, бесконечный и предвечный, вообще не мог изображаться. Единственным исключением (да и то мы не вполне уверены ни в идентификации, ни в датировке), возможно, была древняя скульптура из Панеады в Северной Палестине (Кесария Филиппова), о которой говорил в IV веке Евсевий Кесарийский в своей «Церковной истории». Сцена, вероятно, изображала исцеление истекающей кровью женщины, прикоснувшейся к краю одежды Христа. «Говорят, – пишет епископ, – что эта статуя изображала Христа; более того, она сохранилась до нашей эпохи, так что мы видели ее своими глазами, когда приезжали в город. Нет ничего удивительного в том, что древние язычники, ставшие объектом благодеяний Господа нашего, создали ее, ведь мы также видели, что изображения апостолов Петра и Павла и самого Христа сохранились на расписных досках…» Нам ничего не известно об этой особой традиции, приписываемой иноверцам и не относящейся к раннехристианской Церкви[417].

Что мы знаем точно, что в соответствии с библейскими запретами эта Церковь воздерживалась от изображения Христа какими-то иными способами, кроме как посредством символов: монограммы его имени, ихтиса[418] или жертвенного агнца, поскольку агнцем назвал Галилеянина Иоанн Креститель («Вот Агнец Божий, Который берет на Себя грех мира», Ин. 1: 29). Раннее христианское искусство было совершенно аниконическим, образы идеи никоим образом не подкрепляли наставления в вере. Как говорил в конце II века святой Климент Александрийский, «истинное изображение Бога – в душе праведника».

Первые изображения человека появились к 250 году, но и они были не более чем образами, проникнутыми символизмом и далекими от всякой реалистичности. Нам известно, что древние евреи носили бороды, и мы не видим причины, по которой этот почтенный обычай, упоминающийся в текстах Ветхого Завета, во времена Христа исчез бы. Напротив, для колонизированного еврейского народа это был способ утвердить свою самобытность, сопротивляясь влиянию греческой или римской моды[419].

Однако же, за парой исключений, раннехристианская иконографическая традиция изображала Христа молодым и безбородым, и так было вплоть до правления Константина. Как можно объяснить подобное изображение, в котором смешиваются языческие реминисценции и сельские пасторальные сцены? Помимо давних библейских запретов, это происходило потому, что первые крестившиеся не знали, каким было лицо Иисуса Назорея. Как четыре канонических Евангелия, так и прочие тексты Нового Завета ничего не сообщали о его внешности. Для святого мученика Иустина (ок. 100–165) и Климента Александрийского (ок. 150–210), которых вдохновлял созданный пророком Исайей образ «страдающего Слуги Господа», подвергшегося поруганию, унижению и пыткам, это был человек с «не очень приятной внешностью», даже некрасивый. Для святого Иеронима Сын человеческий, напротив, был полным совершенством, как говорилось в 44-м псалме («Ты прекраснее сынов человеческих»): «Если бы его лицо и глаза не сияли словно звезды, апостолы никогда не последовали бы за ним без всяких рассуждений». Святой Августин в V веке признавал, что Спаситель был «предметом тысячи самых разных вымыслов», в то время как в действительности «мы ничего не знаем о его облике, как и об облике его матери».

Начиная со II века, когда художники, которые уже не боялись еврейской анафемы, отважились изображать Христа, они вовсе не претендовали на точность. Они стремились сделать его универсальным символом человеколюбия, не привязанным к этнической и культурной среде, из которой он вышел, поскольку искупление было даровано всем народам. Иными словами, они желали показать его всему миру не как реального Иисуса, родившегося во плоти на земле Израиля, с бородой и семитской внешностью, а как невинного Сына Божьего, Христа Веры, вне его телесной обители и безотносительно религиозных корней. А что может лучше выразить эту трансцендентность, чем приближение его к божественным системам того времени – в частности, к героям Олимпа?

Так Иисус приобрел черты языческих богов. Согласно эллинской или римской эстетике, он явился в виде красивого безбородого юноши с короткими волосами, словно Гермес или Аполлон – с ягненком на плечах, когда он представал добрым пастырем. Впрочем, нам известно, что традиция изображать агнценосца существовала еще до появления христианства[420]. Первые христиане не были расположены интерпретировать эти языческие фигуры как воплощение абсолютного физического и духовного совершенства.

Примеры таких изображений во множестве представлены в настенной живописи катакомб и саркофагов: мозаика под собором Святого Петра и силуэт в катакомбах Присциллы в Риме; ряд сцен на кладбище на виа Анапо, где Иисус умножает хлеба или воскрешает Лазаря; еще одно изображение в крипте Луцины, в катакомбах Святого Каллиста; еще несколько в катакомбах Святого Петра и Марцеллина (Христос и истекающая кровью женщина) и в катакомбах Максима и Фелицаты, также в Вечном городе; фреска III века в одном из зданий Дура-Европос, на которой Иисус, исцеляющий расслабленного (т. е. парализованного), изображен юным, с гладким лицом. Это же безбородое лицо мы видим и на мозаике IV века, сохранившейся в римской вилле в селе Хинтон Сент-Мэри в английском графстве Дорсет, и у другого, более позднего Доброго Пастыря в мавзолее Галлы Плацидии в Равенне (V век). Единственное известное исключение – Добрый Пастырь в гипогее Аврелиев в Риме, судя по всему, первое изображение Христа с несколько восточными чертами лица, бородой и длинными волосами (III век). Помимо образа пастыря, были обнаружены также Христос-Солнце (Sol Invictus) на мозаике в ватиканских гротах и Христос-Орфей в окружении животных в катакомбах Домитиллы в Риме (оба датируются III веком). Что касается саркофагов, то художников, вдохновлявшихся обликом молодого римлянина в прославлении основателя христианства, можно перечислять бесконечно.

Возникновение нового образца

Переломный момент в христианской иконографии произошел к концу IV – началу V века. Художники перестали распыляться на абстрактные и символические образы; изображения (или, по крайней мере, некоторые из них, ведь старый образец продолжал существовать) внезапно стали фигуративными[421]. Они начинают соответствовать новому стереотипу, родившемуся (несомненно) из созерцания лица человека Плащаницы и несущему его характерные черты: короткая борода, усы, длинные ниспадающие вдоль лица волосы, разделенные пробором, незамкнутый квадрат между бровей, V-образная отметина на спинке носа, поперечная морщина на лбу и так далее.

Поль Виньон, профессор Парижского католического института, первым привлек внимание исследователей к этому феномену в своей работе 1939 года «Туринская плащаница в археологии, истории, иконографии и логике», которая, к несчастью, не имела заслуженного успеха из-за войны. Автор связал это новшество с культом Эдесского образа, но, не зная о тексте Иакова Саругского, рассказывающем о паломничестве блаженного Даниила Галашского, он не мог заметить необыкновенное совпадение: прибытие Плащаницы в этот город около 387–388 годов и смену парадигмы[422].

Новый канон очень быстро завоевал столицу империи и в итоге стал единственным образцом; теперь никак иначе лицо Господне изображать было немыслимо. Так, на куполе мавзолея Святой Констанции, дочери Константина I (это один из самых характерных образцов раннехристианской архитектуры), мы можем полюбоваться великолепной мозаикой, датируемой IV веком; на ней изображена traditio legis, передача Иисусом Закона апостолам Петру и Павлу, а затем и пастве, изображенной в виде агнцев. Впервые Иисус изображен с длинными, разделенными пробором волосами и с небольшой раздвоенной бородкой. На второй мозаике, изображающей traditio clavium (передачу ключей от рая святому Петру), борода Иисуса гуще, словно он постарел.

Центральный декор маленькой церкви Санта-Пуденциана (одна из старейших апсидальных мозаик Рима) показывает нам величественного Христа, облаченного в пурпурный хитон и сидящего на троне, который украшен драгоценными камнями; у него все та же прическа, удлиненный нос и раздвоенная борода. И опять-таки поражает его сходство с мучеником с Туринской плащаницы. Мозаика датируется 410–417 годами; этот период с точностью до 25–30 лет совпадает с прибытием Образа в Эдессу. Некоторые специалисты приписывают ей даже более раннюю дату (ок. 390).

Более поздняя (VI век), но столь же поразительная и особенно красочная мозаика находится в апсиде церкви Святых Космы и Дамиана в северной части Форума. Она изображает сцену второго пришествия, где Христос в золотых одеждах идет по морю из облаков. У него длинные волосы и черная борода. В церкви Сант-Аполлинаре-Нуово в Равенне мозаики того же века показывают эпизоды из жизни Христа в разном возрасте: младенец с короткими волосами, подросток с волосами, ниспадающими на плечи, и, наконец, взрослый мужчина с бородой, во время Страстей.

Распространение нового образца

Начиная с этой эпохи стандартный образец становится преобладающим на фресках, в мозаиках, в рукописных миниатюрах, на иконах и других изображениях – как на Западе, так и на Востоке. И снова мы можем констатировать значительное сходство и прямую связь с единственным образцом, пришедшим с Востока, – с Плащаницей. Особо отметим изображение на серебряной вазе, найденной при раскопках в Хомсе – древней Эмесе в Сирии – и хранящейся в Лувре, а также миниатюру из Евангелия Рабулы, которое было создано в 586 году в монастыре Св. Иоанна в Загбе (Сирия).

Однако самый поразительный и самый известный портрет, датируемый VI веком, – это Христос Пантократор (Христос во славе) из монастыря Святой Екатерины в Синае, написанный в технике энкаустики; эта техника развивалась с I по IV век в регионе Эль-Файюм в Египте, и ее великолепные образцы мы можем обнаружить на погребальных портретах из некоторых захоронений поздней Античности. В них использовались всего четыре цвета (черный, красный и два оттенка охры), которые смешивали при нагревании с пчелиным воском и льняным маслом или яйцом. Эта же техника использовалась и при написании знаменитой иконы Христа Благословляющего, с молитвенником в левой руке. Его лицо выглядит странно асимметричным; по одной его половине угадываются жестокие пытки, которым он подвергся во время Страстей. «Это точная и тонкая работа, – отмечает монсеньор де Казенаве, – чрезвычайно верная образцу. При внимательном рассмотрении мы видим гений мастера: на одной половине лица отражены смерть и страдание, а другая представляет Христа воскресшего, Владыку жизни – чтобы мы никогда не забывали, что победа над смертью должна была прийти через страдания и что слава воскрешения Христа основана на его муках»[423].

Неизвестный автор этой символической иконы, несомненно, получил доступ к святыне с благословения религиозных властей, поскольку образ накладывается на лицо человека Плащаницы. Алан Д. Уэйнджер установил не менее 250 точек совпадения – факт тем более ошеломляющий, если учесть его замечание, что для установления идентичности изображений по американским судебным критериям достаточно 60 точек[424].

Из грузинских рукописей, найденных в монастыре Святой Екатерины в 1975 году, но переведенных лишь в 1994-м, нам известно, что распространение портретов этого типа началось с VI века из Эдессы и ее окрестностей. Ирма Караулашвили, дипломированная специалистка по Армении из Тбилисского университета, преподающая в США, занималась иконографическими циклами легенды о царе Авгаре. Она собрала предания, согласно которым в 530-х годах два ассирийских монаха покинули Месопотамию, чтобы основать несколько монастырей на землях Грузии. След этой миссионерской деятельности сохранился в Тбилисском музее грузинского искусства: икона из Анчи, или Анчисхати, выполненная в технике энкаустики и датируемая VI или VII веком. Конечно, икона сильно потемнела и находится в плохом состоянии, но предпринятая одним художником попытка реставрации выявила несомненное ее сходство с Христом Пантократором из монастыря Святой Екатерины[425].

С IX по XI век почти повсеместно – в настенных росписях некоторых скальных церквей в Каппадокии (особенно в Саклы и в церкви Каранлык в Гёреме), в иконах (таких как икона из монастыря Ставроникита на горе Афон, сегодня хранящаяся в Москве) или в рукописных миниатюрах – художники старались придерживаться изобразительной реальности Эдесского образа, а точнее, его копии без пятен крови – той, что станет чудотворным Мандилионом в Константинополе. В церкви Кылычлар в Каппадокии фреска X века изображает младенца Христа с прядью волос на лбу и поперечной линией на шее[426].

Невозможно перечислить все существующие изображения Пантократора, некоторые из которых были созданы еще до периода иконоборчества: в центре купола церкви Святой Софии в Салониках (VII век); в катакомбах Понциана в Риме (VIII век); на фреске в церкви монастыря Святого Креста в Грузии – его описывают как «Святой Лик Божий» (конец VIII века); в капелле Санкта-Санкторум в Латеранском дворце (IX век), в константинопольской Святой Софии, в Сант-Анджело-ин-Формис в Капуе (Х век) или, наконец, на куполе монастыря Дафни неподалеку от Афин (XI век). Как отмечает профессор Франсуа Беспфлюг, существовало «глубокое сходство между исследуемой темой и этой древней архитектурной формой»[427].

Старинная «икона из Латеранского дворца», которая существует и поныне, хоть и сильно повреждена, тоже принадлежит к традиции изображения Христа Пантократора. Она восходит, по-видимому, к VI или VII веку и прибыла в Рим во время короткого понтификата греческого папы Иоанна VII (705–707), который велел поместить ее в капеллу Санкта-Санкторум (Святая Святых) Латеранского дворца[428]. В 754 году папа Стефан II пронес этот нерукотворный образ во время торжественной процессии, чтобы защитить город от угрозы нападения лангобардов – германского племени родом из Южной Скандинавии, которое в то время вторглось в Италию. Вопреки мнению отца Генриха Пфайффера, ничто не позволяет нам утверждать, что это был камулианский образ[429].

Не был забыт и Керамион, эта необычная плитка черепицы, на которой, согласно легенде о царе Авгаре, отпечаталось лицо Христа. Его интерпретация, восходящая к XII веку, хранится в церкви Эпископи на полуострове Мани в Греции. Лицо изображено спереди, без шеи, как и у его двойника – Эдесского образа. Еще одно изображение, чуть более древнее, вошедшее в Россанский кодекс 251 (Codex Rossinensis) библиотеки Ватикана, воспроизводит рядом полотенце с бахромой и черепицу (без бахромы). На первой иконе голова Христа выделяется красным цветом на белом фоне, тогда как на черепице она изображена белой на красном.

«Признаки Виньона»

Поль Виньон сформулировал пятнадцать признаков поразительного сходства между лицом человека Плащаницы и иконами или портретами Христа в христианском искусстве; историки искусства назвали их «признаками Виньона»[430].

Вот этот список в том виде, в котором его приводит Йен Уилсон:[431]

«1) Поперечная морщина на лбу.

2) Ограниченный с трех сторон участок на лбу.

3) „V“ на спинке носа.

4) Вторая „V“ внутри участка, описанного в п. 2.

5) Правая бровь выше левой.

6) Сильно выраженная левая скула.

7) Сильно выраженная правая скула.

8) Более широкая левая ноздря.

9) Ярко выраженная линия между носом и верхней губой.

10) Отчетливо выраженная линия под нижней губой.

11) Безволосый участок кожи между нижней губой и бородой.

12) Раздвоенная борода.

13) Поперечная линия на горле.

14) Выразительные глаза, напоминающие совиные.

15) Две пряди волос, спускающиеся от верхней части лба[432]».

Две пряди, одна заметно длиннее другой, соответствуют струйкам крови; последняя, спускающаяся на лоб в виде буквы эпсилон (или перевернутой цифры 3), возникла из-за спазма лицевой мышцы. Часто присутствующая в живописной традиции поперечная линия под подбородком (пункт 13) появилась из-за залома на ткани. Христос Пантократор на куполе монастыря Дафни (XI век) являет нам 11 признаков Виньона (а ведь местами краска стерлась); у Пантократора из Сант-Анджело-ин-Формис (X век) их 13, а у Пантократора из собора Чефалу (XII век) – 14[433].

Византийский, или стандартный, образец распространился по всем храмам христианского мира. Приведем лишь несколько примеров: Христос Благословляющий в соборе Торчелло, близ Венеции (XI–XII века); Христос, коронующий короля Рожера II Отвиля в церкви Марторана в Палермо (XII век); Христос из собора Монреале на Сицилии (XII век) и из базилики Святого Марка в Венеции (XIII век). Между 1205 и 1215 годом, во время реконструкции Шартрского собора после пожара 10 июня 1194 года, в южном портале была помещена скульптура Христа Учителя, которая тоже отличается поразительным сходством с человеком Плащаницы[434].

Признаки Виньона

Византийская нумизматика

Осенью 691 года, за 35 лет до начала иконоборческого кризиса, молодой император Юстиниан II возглавил в Константинополе Собор Церквей Востока, называемый Трулльским, или Пято-шестым. В ходе собора было решено заменить символического агнца «человеческим обликом» Иисуса, первым элементом «иконописного канона»[435]. С этого момента императорский монетный двор начал чеканить новые золотые монеты, солиды (лат. solidus), с изображением императора на аверсе и бюстом Христа Пантократора на реверсе. Его лицо демонстрирует удивительное сходство с Образом, хранившимся в то время в Эдессе: длинный нос, угол между бровями и, самое главное, струйка крови на лбу. Все наводит на мысль, что художники, которым было поручено изготовление этих монет, ездили в столицу древней Осроены. Доктор Алан Уэйнджер обнаружил 145 точек совпадения с изображением Христа Пантократора времен Юстиниана II. Тот же портрет обнаружился и на тремиссе (лат. tremissis) – золотой монете стоимостью треть от солида.

После Юстиниана II изображение Христа появлялось и на других монетах, в частности во времена Михаила III Пьяницы – императора, правившего с 842 по 867 год; он восстановил культ священных изображений и около 851 года приказал чеканить золотой солид, подобный тому, что существовал при Юстиниане II, Василии I Македонянине (867–886) и Льве VI Мудром (886–912). Похоже, художникам этой эпохи не позволили отправиться в Эдессу, все еще находившуюся под властью арабско-мусульманской династии Омейядов. Во всяком случае, сходство с оригиналом хоть и очевидно, но несколько менее точно. Это не помешало американцу Роберту М. Харалику из Вирджинского политехнического института при пересмотре работ Поля Виньона доказать посредством усовершенствованной технологии анализа изображений, что очертания лица Христа на византийских монетах VI–IX веков довольно хорошо накладываются на очертания лица человека Плащаницы[436].

После прибытия Плащаницы в Константинополь в 944 году и денежной реформы, в результате которой в Византийской империи римские солиды были заменены золотыми номисмами (греч. νόμισμα), новые монеты с изображением Христа Пантократора появились при Никифоре II Фоке (963–969). Британскому историку Джастину Робинсону, работавшему в Лондонском монетном дворе, несколько лет назад посчастливилось найти большое количество таких монет, отчеканенных при императоре Михаиле IV (1034–1041). По его словам, «все они были в очень хорошем состоянии, и на каждой было изображение Христа». Эта находка пробудила его интерес к бронзовым монеткам, известными под названием анонимный фоллис (лат. follis anonymes), которые чеканили при Иоанне I Цимисхии (969–976) до тех пор, пока основной валютой не стал иперпир (греч. ὑπέρπυρον). Для этих мелких монет размером чуть больше сантиметра не нужны были сложные матрицы, и гравер применил новый подход. «Не сумев создать красивый портрет, на котором были бы детально изображены черты лица, он старательно скопировал тонкие линии фантомного изображения». Тем не менее даже в таком схематичном изображении мы видим поразительное сходство.

«Над глазами, – продолжает Джастин Робинсон, – длинная горизонтальная черта, разделенная надвое длинной вертикальной линией, которая начинается от волос и опускается вниз, переходя в длинный нос. Основание носа соединено с более короткой горизонтальной линией, образующей усы; с левой стороны она слегка опускается вниз. На правой щеке имеется отчетливая отметина, а под усами расположен маленький квадрат и раздвоенная борода. Длинные волосы, спадающие по обе стороны лица, образуют в левой части изображения две параллельные пряди. Все эти черты ясно видны на образе Плащаницы, то есть в итоге монета, на мой взгляд, слишком сильно напоминает образ Плащаницы, чтобы это можно было счесть совпадением»[437].

В целом с 944 по 1204 год на большей части византийских монет (172 из 187 образцов) представлено изображение лица Христа, соответствующее стандартной модели[438].

Распятие и Плащаницы

Вплоть до V века крест почти не был представлен в христианской жизни. Согласно сильному выражению святого Павла, он был «соблазном для иудеев и безумием для язычников» (1-е Коринфянам 1: 23); одно лишь то, что эта позорная казнь предназначалась для мятежников и разбойников, вызывало у первых крещеных инстинктивное отторжение. Для их противников это было поводом для насмешек. Нам известно граффито Алексамена (II или III век) – богохульная карикатура, обнаруженная на Палатинском холме, которая изображает человека, поднявшего руку в жесте поклонения, и другого человека, с головой осла, распятого на кресте.

Вместо того чтобы изображать Христа страдающим и умирающим, люди предпочитали прославлять его триумфальное воскрешение и победу над смертью. Вот почему захоронения этого периода, отмеченные простым крестом без тела, так малочисленны. Около 320 года Константин запретил публичным судам приговаривать к распятию, а около 392-го Феодосий I распространил эту меру и на закрытые казни. Лишь начиная с конца V века распятие начинает распространяться в христианском мире. Евангелие Рабулы, датируемое 586 годом и хранящееся в библиотеке Лауренциана во Флоренции, считается первым полным изображением мук на Голгофе, со святыми женами, Иоанном Богословом, римлянами и двумя разбойниками. Однако потребовалось еще несколько веков, чтобы произошли изменения в религиозных обрядах и люди стали прославлять и Христа, умершего за человечество, и Искупителя во славе на кресте. Некоторые из этих изображений еще сохраняли древний образец без бороды, как, например, переплетная пластина из слоновой кости X века, о которой говорил профессор Франсуа Беспфлюг[439].

Полностью утратив знания о технике распятия и полагаясь на неясные слова об отметинах от гвоздей в Евангелиях, художники поместили их на ладонях Христа. Они пренебрегли расположением раны на левой руке, хотя она четко видна на Плащанице. Правда, большинство из них имело доступ к реликвии лишь в виде Мандилиона. Несколько известных нам исключений, где гвозди изображены на запястьях, как у Рубенса или Ван Дейка, представляют собой скрытую отсылку к Плащанице.

Столь же удивительную отсылку можно увидеть на восточных распятиях, на которых изображены три перекладины, прибитые к вертикальному столбу (stipex): самая верхняя представляла собой табличку (titulus), на которой указывалась причина казни; центральная, patibulum, – та же, что и на латинском кресте; а нижняя, suppedaneum, идущая наискось, предназначалась для прибивания ступней. Она не расположена горизонтально потому, что, по словам византийцев, Христос был хромым. Очевидно, эта идея связана с особенностями образа Плащаницы: со спины одна нога выглядит заметно короче, но на самом деле она была слегка согнута и застыла в таком положении после снятия с креста. Это верование, которое распространилось по всему Западу, приобрело такое значение, что мы находим его даже на картинах с Младенцем Иисусом, где Он изображен с искривленной стопой или косолапостью.

Появившиеся в конце XII века изображения страдающего Христа и последовавший за ними в XIV веке Ecce Homo, или Христос в оковах, тоже были вдохновлены Плащаницей: обнаженное или почти обнаженное тело, следы крови после бичевания и распятия, наклоненная голова и так далее.

С XI по XII век в иконографии обозначился еще один процесс. До этого времени на некоторых фресках, миниатюрах и табличках из слоновой кости на захоронениях Христос изображался обернутым в полосы ткани, словно египетская мумия. Начиная же с этого периода снятого с креста Спасителя изображают лежащим на широком полотне, голова чаще всего повернута влево, руки скрещены чуть выше запястий, больших пальцев не видно – все это характерные детали Плащаницы. Среди работ XIII века отметим миниатюры из псалтыри Ингеборги, отвергнутой жены короля Филиппа II Августа, и чуть более ранние миниатюры из рукописи Прая, о которой мы уже говорили[440].

Созданные по тому же образцу, но появившиеся в XIV веке восточные плащаницы (греч. επιτάφιος) представляли собой богато расшитые покровы, на которых изображалось мертвое тело, уложенное на саван при подготовке к погребению. Несмотря на размер этих покровов, во время православных богослужений они уподоблялись иконам. На большинстве из них изображены скрещенные кисти рук или предплечья с видимыми следами от гвоздей. Приведем в качестве примера роскошную плащаницу из Салоник (середина XIV века)[441], покров из монастыря Козия в Румынии (1396), из монастыря Хиландар на горе Афон (1397), из Смоленского собора (1561) или из Нижнего Новгорода (XVII век).

Плат Вероники, или Святой Лик

«Закон Плащаницы» (Поль Виньон) установился повсеместно. Это очевидно по византийско-славянским Святым Ликам Средних веков, по настенным росписям, настенным и переносным иконам Российской империи и других частей православного мира. Все эти изображения восходят к изначальному образу Плащаницы, и начиная с XIII века многие из них интегрируются в легенду под названием «Плат Вероники». Как тогда говорили, в Риме хранился кусок материи, которым благочестивая женщина милосердно вытерла пот и кровь с лица Иисуса, когда он шел на Голгофу. На ткани запечатлелись черты лица истязаемого Сына Божия. Более древняя версия этой легенды – отголосок легенды о царе Авгаре в ее многочисленных вариациях – восходит к латинскому апокрифу VII или VIII века Mors Pilati («Смерть Пилата»).

Этой плакальщице (возможно, она была одной из тех женщин и девушек, которых в Иерусалиме нанимали, чтобы они плакали во время погребения) дали имя Вероника; латинское Veronica восходит к греческому Βερενίκη, Береника – имя македонского происхождения носили египетские или иудейские принцессы, его значение – «та, что приносит победу»; выдуманная этимология, смешав греческий с латынью, превратила это имя в vera icon («истинный образ», то есть тот, что изображен на Плащанице). Еще один древний апокриф, «Деяния Пилата», или Евангелие от Никодима, дал это имя женщине, страдавшей от кровотечения, которую исцелил Иисус.

Псевдоплат Вероники, вероятно, появился в Вечном городе к концу XII века. В 1998 году Иннокентий III посвящал ему богослужения и учредил праздник в его честь. Вскоре после этого легенда была включена в Крестный путь как шестое стояние. Во время юбилея в 1300 году по решению папы Бонифация VIII плат был выставлен под так называемым покровом (лат. umbella) Иоанна VII. Лицо Христа на этой реликвии выглядит довольно темным – точно так же его изобразил около 1420 года неизвестный художник кельнской школы, «мастер Вероники».

Плат регулярно выставляли для поклонения. Мишель де Монтень видел его в 1581 году во время своей поездки в Рим:

«В эти дни показывают Веронику, это темный и смутный лик в квадратной раме, как большое зеркало; его показывают с церемонией с высоты аналоя пяти-шести шагов ширины. На руках священника, который его держит, надеты красные перчатки, а двое-трое других священников его поддерживают. Не видно ничего – с таким великим рвением народ простирается ниц на полу, большинство со слезами на глазах и с криками сострадания. Одна женщина, про которую говорили, что она – spiritata[442], неистовствовала при виде этого лика, кричала, воздевала руки и заламывала их. А священники ходили вокруг аналоя, показывая лик народу то в одну сторону, то в другую; и при каждом движении те, кому его представляли, вскрикивали».

На протяжении веков копии этого так называемого «нерукотворного образа Святого Спасителя» создавались и распространялись по всей Европе во множестве. Святой Лик из Лана имеет иное происхождение. Он был привезен в Рим из Византии в неизвестное время. В 1249 году папский капеллан Жак Панталеон де Труа (будущий папа Урбан IV) прислал его своей сестре Сибилле, аббатисе цистерцианского монастыря Монтрёй-ан-Тьераш, которая попросила у него копию Вероники. На плате есть надписи на старославянском языке[443].

Множество загадок, окружающих римскую Веронику, связаны с противоречивыми свидетельствами и вероятным бытованием нескольких икон того же типа, претендовавших на подлинность. Трудно сказать, когда именно изображение было помещено в металлическую раму в виде перевернутого плода граната с тремя хвостиками снизу и размещено в верхней части колонны, которую называют Столпом Вероники, в новом соборе Святого Петра, открывшемся в ноябре 1626 года.

Если во времена Монтеня изображение уже было «темным и смутным», то в середине XIX века оно стало еще более размытым, почти начав разрушаться. На нем можно было различить лишь тени и коричневые пятна. Согласно одному отчету 1849 года, сохранившемуся в архивах Ватикана, папа Григорий XVI, «самолично поднявшись к верхней части Столпа Святой Вероники и осветив изображение небольшой свечной лампой, так и не смог разглядеть очертания Святого Лика. После многочисленных попыток он нашел (или по крайней мере подумал, что нашел) точку, с которой образ и его черты были некоторым образом видны, пусть и слабо»[444]. Плат и по сей день каждый год показывают верующим в соборе Святого Петра на Страстное воскресенье, но образ на нем больше не виден.

Следует отметить, что Вероники испытали двойное влияние Плащаницы: в более давние времена – через Мандилион, на котором, согласно византийской иконографии, лицо Иисуса изображалось с открытыми глазами; а позднее, начиная с XVII века, через непосредственное созерцание самой Плащаницы благодаря довольно многочисленным публичным выставлениям реликвии после ее прибытия в Рим в 1578 году[445]. В этот период на копиях Вероники Христа начинают изображать с закрытыми глазами, что вызвало гнев папы Павла V в 1616 году и Урбана VIII в 1682-м; последний приказал уничтожить эти копии, не соответствующие деянию Вероники, которая утерла лицо Христа на пути на Голгофу. Однако, как отмечает Пьер Ридматтен, варианты Плата Вероники с открытыми глазами продолжали рисовать вплоть до начала XVIII века[446].

Плат из Маноппелло

Еще одна реликвия может сегодня поспорить с популярностью римского Плата Вероники. Речь об образе Volto Santo (ит. Святой Лик), который хранится в храме Маноппелло в провинции Пескара; перед этим образом папа Бенедикт XVI предавался размышлениям и духовному созерцанию 1 сентября 2006 года. 6 августа 1690 года этой реликвии посвятили праздник Преображения, а в 1718 году – церемонию с полным отпущением грехов на семь лет всем верующим, явившимся в церковь Святого Михаила Архангела в Неаполе.

Точное происхождение этого плата неизвестно. Согласно легенде XVIII века, в 1508 году итальянский врач по фамилии Леонелли приобрел его у неизвестного паломника. Плат хранился в его семье на протяжении ста лет, а в 1608 году дальняя наследница продала его нотариусу Де Фабритиису, чтобы оплатить залог за своего мужа-солдата, который сидел в тюрьме в Кьети. И наконец, 30 лет спустя, этот чиновник передал плат монахам-капуцинам в Маноппелло.

Для немецкого иезуита Генриха Пфайффера, историка искусства и профессора Папского григорианского университета, речь идет о псевдоплате Вероники, который был украден в Ватикане в 1506 году (или во время разграбления Рима в 1527-м) и который подарил этому безвестному монастырю в Абруццо будущий испанский мореплаватель Эрнандо де Аларкон. Более того, историк утверждал, что плат датируется эпохой Иисуса. Но, согласно ему, эта реликвия не имеет отношения к легенде о плакальщице на Крестном пути; платом якобы накрыли лицо распятого в гробнице, что делает его знаковой реликвией Страстей Христовых в той же мере, что и Плащаницу.

Как относиться к этому тезису, который поддерживает и отшельница Бландина Пасхалис Шлёмер, бывшая траппистка, много лет изучавшая Volto Santo[447]? Это изображение размером 17,5 × 24 см хранится в реликварии и заключено между двумя стеклами. Видимое с двух сторон, оно представляет большую часть ран лика Плащаницы: отек на правой щеке, нос, который кажется сломанным в области хряща, раздвоенная борода, падающие на плечи волосы… В общей сложности 10 точек совпадения. Поражает и одновременно озадачивает, что в зависимости от освещения и положения смотрящего портрет меняется. Он словно колеблется на тончайшей, прозрачной ткани, вытканной из виссона, или морского шелка, который производит двустворчатый моллюск Pinna nobilis.

Профессор Дон Виттори из Университета Бари, который в 1997 году провел анализ реликвии в ультрафиолетовом излучении, установил, что на ткани нет никаких признаков окрашивания или тканья цветными нитями. Отец Андреас Реш, монах из ордена редемптористов, наложивший при помощи компьютера образ с плата на образ человека Плащаницы, подтвердил догадки отца Пфайффера и сестры Бландины: оба лика, возможно, принадлежат одному человеку. Плат из Маноппелло вполне может быть нерукотворным, по мнению немецкого журналиста Пауля Бадде, корреспондента газеты Die Welt в Риме и автора монографии на эту тему[448]. Однако еще более поразительно, что плат изображает черты не мертвого, а живого человека, глаза которого открыты и смотрят вверх, что позволяет различить белки глаз. Отсюда возникает соблазн предположить, что в ночь, когда Христос лежал в гробу, его лик запечатлелся на пеленах в два этапа: сначала проявилось лицо умершего на Плащанице, а затем лицо воскресшего на плате.

Эту смелую гипотезу оспаривают многие ученые. Для них Volto Santo – лишь изображение, датируемое XVI веком, и ничего более. Госпожа Флюри-Лемберг не исключает, что над платом из виссона мог работать талантливый художник, признавая при этом чрезвычайную трудность подобной работы. Бросаются в глаза некоторые нескладные, даже наивные черты – например, мелкие волоски бороды над уголками губ, приоткрытый рот (как на Плащанице[449]), в котором чересчур отчетливо видны зубы. Профессор Джулио Фанти из Падуанского университета, который исследовал плат в 2001 году, утверждает, что между волокнами ткани видны микроскопические окрашенные частицы.

С точки зрения итальянского исследователя Роберто Фальчинетти, автор этого необычного изображения – Альбрехт Дюрер, великий художник и гравер из Нюрнберга[450]. Фальчинетти считает, что Плат исчез во время разграбления Мантуи в 1630 году и представляет собой портрет Рафаэля, написанный «акварелью без добавления свинцовых белил»[451] и подаренный художнику. Для историка Карлхайнца Дитца, который недавно критиковал основные тезисы этой гипотезы, это скорее автопортрет художника, который изображал себя и раньше – в частности, в возрасте 21 года, «в плаще с меховым воротником», и с заметно выраженными чертами Христа[452]. Возможно, в это новое творение он добавил элементы с Плащаницы, однако не стал изображать некоторые раны (например, на надбровной дуге), а вместо струйки крови на лбу нарисовал несколько прядей волос – именно так, как на первом автопортрете. Это, разумеется, спорный момент.

Возможно, лик Volto Santo появился раньше XVI века, если допустить, что именно он изображен на картине, написанной около 1430 года фламандским художником-примитивистом Робером Кампеном, которого называют «флемальским мастером». Эта картина маслом по дереву сейчас хранится во Франкфурте-на-Майне; на ней изображена святая Вероника, держащая в руках прозрачную, словно паутина, ткань, на которой запечатлелось лицо Иисуса. Такое выдумкой быть не может. Складки на ткани соответствуют складкам на реликвии Абруццо. Вопрос в том, чтобы узнать, кто автор этого изображения и где оно находилось до XVI века, пусть мы и не можем отождествить его с потемневшим Платом Вероники из Рима. Как бы то ни было, аргументы явно склоняют чашу весов в пользу художественного происхождения Святого Лика из Маноппелло – безусловно, таинственного, удивительного, оригинального, и все же не подлинной реликвии.

Глава XVI

Страсти Христовы по Плащанице

Странные совпадения

При ретроспективном взгляде на превратности судьбы, которые претерпела Плащаница, верующий человек не может удержаться от мысли, что Провидение даровало особую защиту этому уникальному свидетелю Воскресения Христа. Будучи, по-видимому, привезена в Антиохию Его учениками в начале нашей эры, она избежала разрушения Иерусалима Титом в 70 году и Адрианом в 135-м. Около 387–388 годов ее очень своевременно перевезли в Эдессу, тогда как столица сирийских провинций оказалась во власти беспорядков. Плащаница могла исчезнуть и во время событий, которые потрясли столицу Осроены в VI веке: двух осад армией Сасанидов и катастрофических наводнений. В следующем веке она пережила землетрясение, при котором пострадал собор Святой Софии в этом городе, а затем и продлившийся более века кризис иконоборчества, во время которого на Востоке было уничтожено бесчисленное количество религиозных изображений, фресок и икон. Еще удивительнее, что именно Плащаница стала первоисточником всех подвергшихся поношению изображений Иисуса-человека!

Мусульманская оккупация не слишком коснулась реликвии, и она триумфально прибыла в Константинополь 15 августа 944 года. Вопреки всеобщему убеждению во время разграбления города крестоносцами в 1204 году она не исчезла, а была сохранена в Фаросской церкви и вплоть до 1241 года оставалась в императорской коллекции. Затем ее вывезли во Францию, благодаря чему она избежала пожаров и разграблений, которыми сопровождался трагический конец Византийской империи. Поскольку Филипп VI де Валуа передал Плащаницу своему славному знаменосцу Жоффруа де Шарни в сентябре 1347 года, это уберегло ее от судьбы, постигшей во время Революции большую часть реликвий Святой капеллы; среди них оказался и ее «двойник» Мандилион, который был сильно поврежден, но остался лежать на дне реликвария со сдвижной крышкой.

Не пострадала она и при разграблении и пожаре в аббатстве Сент-Пьер в Монтье-ла-Селль, где, по-видимому, хранилась во время строительства первой церкви в Лире, потому что покинула его за два года до того. В 1355 году ее могли конфисковать и уничтожить по приказу епископа Труа Генриха Пуатвинского, предпринявшего расследование в связи с выставлениями реликвии без его ведома сеньором де Шарни. С ней ничего не случилось. Ее спрятали, когда банды разбойников принялись грабить Шампань. Перенос в Сент-Ипполит-сюр-ле-Ду, в графство Бургундия, а затем на территории Савойского дома, уберег ее от смутных времен во Французском королевстве. В ночь на 4 декабря 1532 года Плащаница чудесным образом спаслась от пожара в Святой капелле Шамбери. Обгорели лишь небольшие фрагменты ткани, а нерукотворный образ практически не пострадал от пламени.

Десять лет спустя Плащаница очень кстати покинула Ниццу, которую вскоре атаковал франко-османский флот. В 1543 году одному канонику из Верчелли пришла в голову удачная идея спрятать ее под полой одежды и вывезти из города, когда его грабили войска маршала де Бриссака.

В конце Первой мировой войны Плащаница нашла прибежище в сейфе туринского королевского дворца. Во время Второй мировой ее изначально планировали отправить в аббатство Монтекассино, где она оказалась бы под ковровыми бомбардировками союзников, но вместо этого тайно переправили в храм аббатства Монтеверджине в Кампании и вновь вернули в Турин в 1946 году. Какое везение!

На протяжении всей своей непростой истории Плащаница становилось объектом ненависти или насилия, однако неизменно оставалась невредимой, даже от посягательств «Аль-Каиды»[453], не говоря уже о новом пожаре в ночь на 14 апреля 1997 года в Туринском соборе (возможно, это был поджог); отважный пожарный Марио Трематоре, которого, по его признанию, вела необоримая внутренняя сила, «наверняка исходившая свыше», спас Плащаницу от гибели, рискуя собственной жизнью…

Необыкновенный документ священной истории

Хотя на протяжении веков многие понтифики, от Сикста IV и Юлия II (он учредил в честь Плащаницы особое богослужение, которое проводится ежегодно 4 мая) до Иоанна Павла II, считали Плащаницу подлинной, ясно, что сегодня Церковь не сохранит за этой почитаемой реликвией статус священной и не признает ее подлинным саваном Христа без предъявления надежных доказательств и соблюдения всех положенных требований. Последние папы были благоразумнее предшественников, по крайней мере в своих официальных речах. Бенедикт XVI в Турине в 2010 году упомянул этот «таинственный лик», который «безмолвно обращается к сердцам людей, приглашая их признать в нем Лик Господа». Он добавил, что «это таинственный образ Страстной Субботы, образ, написанный кровью». Намеренная двусмысленность: «образ» не значит «реликвия». Также высказывался и папа Франциск: «Этот образ говорит с нашими сердцами и побуждает нас смотреть на распятие». Образ, но не реликвия…

Это в значительной степени объясняется изменением статуса Плащаницы начиная с 1898 года, когда она стала объектом научных исследований и, следовательно, подвергалась постоянному критическому анализу. Впрочем, она и не должна быть лишь предметом веры, единственная цель которого – нести Слово Божье. «Это не Христос, но путь к нему», – сказал в 2010 году архиепископ Турина Северино Полетто. Для Церкви этот погребальный покров вовсе не «пятое евангелие». Он не изменит и даже не дополнит суть катехизиса, произошедшего из Нового Завета и догматических учений церковных соборов первых веков, и верующие свободны сами составить свое мнение относительно Плащаницы.

Тем не менее речь идет об археологическом объекте исключительной важности и поразительной реалистичности. Те, кто пожелает внимательно рассмотреть Плащаницу, найдут в ней удивительное подкрепление сочинениям апостолов и смогут в деталях проследить обстоятельства смерти Христа. Историку не следовало бы пренебрегать этими сведениями.

За многие века существования христианства мы настолько привыкли видеть в наших церквях изображения Христа и распятия – славного символа искупления грехов человечества, – что стали забывать о невероятной жестокости этой варварской казни, придуманной персами и перенятой карфагенянами, греками, кельтами, римлянами и большинством других народов Античности. Плащаница напоминает нам об этой реальности.

После новаторских работ Пьера Барбе из парижской больницы Святого Иосифа многочисленные врачи, в частности доктора Пьерлуиджи Байма Боллоне, Пьер Мера и Жан-Морис Клер, стремились расшифровать детали этой реальности на реликвии. В декабре 2017 года было опубликовано последнее на сегодняшний день и весьма примечательное исследование, опирающееся на клинические данные и на колориметрический анализ отпечатков тела и крови на полотне, который провели трое французских ученых: Франсуа Жиро, Тьерри Кастекс и Ив-Мари Жиро[454]. Кроме того, еще два сохранившихся покрова, которые признали подлинными известные ученые (а именно риза из Аржантёя и плат из Овьедо), превосходно вписываются в историю Страстей Христовых и замечательно ее иллюстрируют.

Об этом нам и остается рассказать. Для христианина речь идет не только об отвратительной и позорной казни невиновного, ставшего жертвой борьбы за власть в оккупированной Иудее I века, но и о драме вселенского масштаба, в которой на кону стояла судьба человечества. Именно через добровольное самопожертвование Иисуса, совершенное из любви к людям, «в качестве заступничества за наши грехи», как сказал Иоанн Богослов, был спасен наш мир.

Религиозный и исторический контекст Страстей Христовых

Все началось весной 33 года, после воскрешения Лазаря в Вифании, деревни примерно в трех километрах к востоку от Иерусалима[455]. Весть об этом быстро долетела до Священного города. Толпы людей, прибывших сюда на празднование Пасхи, пришли в восторг от совершенного чуда. Для них Иисус, истинный потомок Давида, был Мессией, которого так ждал народ Иудеи, – военным и духовным лидером, который освободит страну от римского ига и возобновит союз, заключенный с Всевышним. Встречая его у входа в Священный город возгласами «осанна» и бросая плащи под ноги его осла, они мечтали провозгласить его царем.

Книжники и фарисеи, чья консервативная картина мира с его появлением пошатнулась, серьезно обеспокоились, поскольку для них этот назарянин, или назорей, из небольшого рода, основавшего за два века до того селение Назара (Назарет), то есть отпрыск из рода Давидова, представлял смертельную угрозу. Этот «фальшивый раввин», который обучал и наставлял учеников, был самозванцем, который не соблюдал шаббат, занимался колдовством и вел себя неслыханно дерзко, называя Бога abbā’, то есть «дорогой отец», тогда как все еврейские традиции запрещали произносить имя Всемогущего. С той же неслыханной дерзостью он посмел отменить послание Моисея, отца народа – он, этот скромный плотник из Нижней Галилеи, мать и отец которого были известны: «Моисей говорил вам одно… Я же говорю вам другое!» Он называл себя Сыном человеческим, то есть полубогом и получеловеком, призванным, по словам пророка Даниила, вернуться до конца времен. Ошеломляющие речи! Хуже того, этот опасный безумец сам вообразил себя Богом, отпускающим грехи, – а на это имел право лишь Всевышний. Словом, среди них отвратительный богохульник, вводивший в заблуждение народ Иудеи! Его следовало остановить и обезвредить, пока начатое им мессианское движение, которое набирало мощь и затронуло не только немногочисленных жителей Галилеи, живших вокруг Генисаретского озера, но и горожан, включая иерусалимские элиты Иерусалима, не довело Израиль до беды.

Единственной властью, способной вмешаться, были духовные власти: старый Анна (Анан, сын Сефа), почетный первосвященник, смещенный римлянами в 15 году, но сохранивший авторитет, и его зять Иосиф Каиафа, действующий первосвященник. Эти могущественные священнослужители вовсе не были друзьями римлян, но должны были сохранять хорошие отношения и с ними, и с поддерживавшими их саддукейскими аристократами. Умелый политик Каиафа, изворотливый и гибкий, прекрасно ладил с римским префектом Понтием Пилатом, который единственный обладал правом казнить мятежников и смутьянов.

Союз был заключен быстро. На самом деле у Анны и Каиафы имелись и другие причины осудить этого опасного возмутителя спокойствия, подозреваемого в желании возродить царскую власть в Иудее ради собственной выгоды. Разве не совершил он провокационный поступок, попытавшись тремя годами ранее изгнать торговцев с паперти храма? Действительно, ранее они размещались на Елеонской горе, где продавали жертвенных животных и предлагали монеты (шекели), которые имели хождение на территории храма. Доходы с этого открытого рынка доставались Синедриону – верховному совету Иудеи. В 30 году, на Пасху, Иисус обнаружил, что торговцы и менялы обосновались на паперти иноверцев, в стенах храма. Он высказался против превращения этого священного места, «дома Отца его», в «дом воров», и ударами бича прогнал оттуда осквернителей. Жест, полный символического значения и косвенным образом представлявший собой выступление против финансового могущества Синедриона, поскольку доходы, попадавшие в его сундуки, снизились.

Во время тайной встречи, о которой прослышал Иоанн Богослов, принадлежавший к священнической среде, заговорщики решили арестовать Иисуса и передать римским властям: «Если оставим Его так, […] придут Римляне и овладеют и местом нашим и народом» (Ин. 11: 48). Каиафа выразился недвусмысленно: «…лучше нам, чтобы один человек умер за людей, нежели чтобы весь народ погиб» (Ин. 11: 50). Он предложил, чтобы Иисуса арестовала охрана храма, когда он меньше всего будет этого ожидать, и передала его римлянам, представив в качестве потомка царя Давида, желающего восстановить царскую власть в Иудее. Каиафа был твердо намерен добиться успеха и приговорить Иисуса к распятию, чтобы в зародыше уничтожить движение его учеников и последователей. Смуту требовалось прекратить. Предупредить желания завоевателя – разве это не лучший способ продемонстрировать готовность к сотрудничеству? Как мог наместник Тиберия Цезаря отвергнуть такой правильный ход? Лидеры фарисеев и саддукеев поддержали этот хитрый план, несмотря на возражения некоторых уважаемых горожан, таких как Никодим и Иосиф из Аримафеи (они были тайными учениками Иисуса).

Римляне не располагали достаточными военными силами и потому в вопросах поддержания порядка в Иерусалиме обычно прислушивались к религиозным властям Храма. Ранее они делегировали политическую и административную власть вассалу, царю Ироду Великому, создателю Второго Храма и порта Кесарии, который, однако, оказался убийцей собственной семьи и мегаломаном; он умер в 4 году до н. э. После него власть перешла к двум его сыновьям, тетрархам Ироду Антипе в Галилее и Ироду Филиппу на северных территориях, в Голане. В центральных же провинциях – в Самарии и Иудее с Иерусалимом и Идумеей – административная власть оставалась у римского прокуратора Понтия Пилата. Его резиденция находилась в приморской Кесарии, однако на главные еврейские праздники он отправлялся в Священный город, где могли вспыхнуть беспорядки, поскольку в городе, помимо диаспоры, собирались толпы паломников со всей страны[456]. Религиозные власти контролировали 7200 священников и 9600 храмовых левитов – иначе говоря, экономику города и прилегавших к нему территорий, – тогда как у римлян на всю Палестину насчитывалось всего 3000 человек, большая часть из которых была набрана из числа местных жителей; 600 из них находились в крепости Антония в самом Иерусалиме, неподалеку от Храма.

Пилат и первосвященники отлично приспособились к этой системе сотрудничества. Однако высокомерный и бестактный римский префект, презиравший своих подчиненных, совершил ряд серьезных ошибок. В 26 или 27 году он приказал внести в город знамена с изображением Тиберия, что вызвало серьезные протесты со стороны населения, поскольку, как нам известно, изображения человека были запрещены религией Моисея. Несколькими годами позже он без зазрения совести взял деньги из храмовой казны (корбонас), чтобы профинансировать строительство акведука. В ответ на враждебные возгласы протестующих он приказал забить до смерти некоторых из них. И наконец, в 32 году он посреди ночи ввез в Священный город золотые щиты с надписями, прославляющими императора, что повлекло новые протесты против того, что иудеи сочли отвратительным актом идолопоклонничества. Пилат стоял на своем. К несчастью для него, в ответ на жалобу четырех сыновей Ирода Великого, среди которых был и Ирод Антипа, Тиберий отправил Пилату письмо с выговором.

Последующие события ускорили драму на Голгофе: предательство Иуды, одного из двенадцати учеников – нечистого на руку человека, который имел привычку пользоваться деньгами из общей казны и который предложил первосвященникам выдать учителя; триумфальный вход Иисуса в Священный город, когда восторженная толпа приветствовала его как Мессию-освободителя Иудеи; сцена моления в Гефсиманском саду, которая, согласно Евангелию от Иоанна, имела место не после последней трапезы Учителя с учениками, а перед ней – трапеза эта, вероятно, состоялась в доме любимого ученика, и во время нее Иисус впервые совершил таинство причастия[457]; прощальная беседа, первые ночные часы у подножия Елеонской горы; наконец, арест, произведенный сыном Анны Ионафаном, пришедшим во главе храмовой стражи и группы слуг первосвященника с палками и фонарями.

От ареста до римского суда

Внешне – если полагаться на изображение Плащаницы – Иисус выглядел как семит старого образца, как сефардский еврей, по уточнению археолога Карлтона С. Куна, профессора Гарварда; возможно, еще более чистых кровей – как некоторые люди, которых можно встретить в Йемене и чьи предки не роднились с египтянами, вавилонянами или хеттами. Высокого роста (около 1,8 м), с правильными чертами лица[458], выраженными надбровными дугами и округлой бородой средней длины. Длинные волосы с пробором посередине, спадающие на плечи – типичная для евреев того времени прическа. Выступающие скулы, довольно большой нос 8 см в длину. Родился Иисус, вероятно, в 7 году до н. э.[459], и на момент казни было ему 39 лет.

Крепко связанного пленника провели в частный особняк почетного первосвященника, который в окружении заговорщиков допросил его о «его учении и учениках». Именно это неофициальное заседание в синоптических Евангелиях (от Матфея, Марка и Луки), менее, чем Евангелие от Иоанна, информативных в отношении суда над Иисусом, превратилось в официальное заседание Синедриона – судебное разбирательство, которое на самом деле было запрещено устраивать накануне большого праздника, тем более среди ночи. Иудейские власти хотели как можно скорее передать Иисуса римлянам, а главное – избежать проведения процесса по всем правилам: это могло вызвать дискуссии и сомнения, а некоторые члены Синедриона, например Никодим и Иосиф из Аримафеи, потребовали бы переноса заседания. Несомненно, именно тогда почетный первосвященник разорвал на себе одежды в знак протеста против ответов Иисуса, с возгласом: «Он богохульствует!» Тогда охранники начали оскорблять Иисуса, плевать на него и наносить ему удары. На Плащанице видно, что у казненного сломан хрящ носа: произошло ли это во время допроса или по пути на казнь? Во дворе этого особняка Симон-Петр отрекся от Христа. Затем заговорщики повели Иисуса к Каиафе, действующему первосвященнику, и он провел ночь в заключении.

На следующее утро, в пятницу 14 нисана (3 апреля) 33 года, на рассвете, галилейского раввина, по-прежнему связанного, как преступника, отвели во дворец Пилата, называвшийся также преторием; его привели туда первосвященники и люди из их окружения, саддукеи и фарисейские книжники, которые отказались войти внутрь, чтобы не осквернить себя.

Древние авторы (Филон Александрийский, Иосиф Флавий) не без преувеличения изображали римского всадника Понтия Пилата жестоким и грубым правителем. Ему не нравились ни иудеи, ни их сложная религия, и он, несомненно, был суров, как и все римские вожди того времени, но прежде всего он действовал очень неуклюже. На должность его назначил Сеян, преторианский префект, который сам был серьезно настроен против иудеев. Казнь этого могущественного человека в 31 году по приказу Тиберия и последующее устранение других его назначенцев пошатнули положение префекта Иудеи, оказавшегося в изоляции. Он опасался за свою жизнь. В следующем году он усугубил дело историей с золотыми щитами, что позволяет нам понять исход процесса над Иисусом и капитуляцию Пилата перед требованиями первосвященников.

Как и каждый год, Пилат приехал из Кесарии в Иерусалим в сопровождении шестисот солдат, чтобы следить за празднованием Пасхи, принимать прошения от жалобщиков и судить заключенных. Он направился к месту, где было устроено временное здание суда (это место было недавно обнаружено). Пока охрана вводила заключенного внутрь, он спросил у иудейских вождей: «В чем вы обвиняете Человека Сего?» Анна и Каиафа ответили: «Если бы Он не был злодей, мы не предали бы Его тебе». Пилат раздраженно ответил им: «Возьмите Его вы и по закону вашему судите Его». Несомненно, он сказал это лишь ради удовольствия услышать от них: «Нам не позволено предавать смерти никого!» (Ин. 18: 29–31) И действительно, иудеи лишились этого права тремя годами ранее.

Следуя своему плану, Анна и Каиафа выставили Иисуса главой народного восстания против римлян, отказавшимся платить дань кесарю и считающим себя царем. «Мы нашли, что Он развращает народ наш и запрещает давать подать кесарю, называя Себя Христом Царем» (Лк. 23: 2).

Затруднение Пилата

Пилат вернулся во дворец. «Ты Царь Иудейский?» – спросил он у Иисуса, который ответил загадочными словами: «Царство Мое не от мира сего… Я на то родился и на то пришел в мир, чтобы свидетельствовать о истине; всякий, кто от истины, слушает гласа Моего». Пилат пожал плечами: «Что есть истина?» Он быстро понял, что его собеседник – не военный вождь, претендующий на царство и пытающийся поднять народ против владычества римлян. Это блаженный, погруженный в свои фантазии, считающий себя бог знает какой мессианской фигурой из этой проклятой иудейской религии, которая отравляла Пилату существование. Он понял, что первосвященники насмехаются над ним, желая, чтобы он приговорил человека к смерти под выдуманным предлогом. Это возмутило его. Ему требовалась их поддержка, но он не хотел позволить людям, которых презирал, манипулировать собой. Он не должен выполнять за них грязную работу.

Он сделал все, чтобы освободить Иисуса – не из сострадания, а чтобы унизить этих спесивцев. Таково было скрытое напряжение этого процесса; оно позволяет понять ошибочное поведение Пилата, которому было тем более не по себе оттого, что его жена Клавдия Прокула, внучка Августа, увидела пророческий сон и посоветовала ему «не делать ничего праведнику тому» (Мф. 27: 19).

Воспользовавшись тем, что Иисус был галилеянином, Пилат отправил его к Ироду Антипе, прибывшему в Иерусалим на Песах, – испросить его мнения и тем самым примириться с ним после прошлогоднего дела с золотыми щитами. Но все пошло не по плану. Тетрарх пожелал увидеть, как обвиняемый сотворит одно из своих чудес, разговоры о которых он слышал. К сожалению, заключенный остался безучастен к этому желанию. Разочарованный Ирод снова отправил его к Пилату.

Пилату не повезло и в эпизоде с Вараввой. По традиции на Песах он имел право освободить по просьбе народа одного преступника. Уверенный в том, что собравшаяся перед преторием толпа предпочтет Иисуса, а не разбойника Варавву, арестованного за убийство во время уличных беспорядков, Пилат предложил им выбор. Но толпа, состоявшая из подкупленных первосвященниками людей, ответила, как им было приказано: «Отпусти нам Варавву!» – «А Иисуса?» – спросил Пилат. «Да будет распят!».

Находясь под впечатлением от сна своей жены, весьма суеверный в духовных вопросах, как и многие римляне, Пилат очень хотел избежать ответственности. Он взял воду и торжественно вымыл руки, объявив: «Невиновен я в крови Праведника Сего; смотрите вы». Под давлением первосвященников он велел освободить Варавву, но отказался подчиниться требованию казнить Иисуса. Речь шла о его достоинстве. Он решил приказать бичевать Иисуса, чтобы предоставить им видимость удовлетворения, а затем отпустить его. В истории есть похожий пример: несколько лет спустя крестьянин, Иисус бен Анания, днем и ночью ходил по Иерусалиму, выкрикивая проклятия Храму. По требованию знатных иудеев его арестовали и высекли кнутом «до костей» по приказу прокуратора Альбиния, а потом в плачевном состоянии отпустили.

Бичевание

Бичевание другого Иисуса, нашего, состоялось внутри претория – вероятно, в одном из дворов. Заключенного раздели догола и привязали за поднятые вверх руки. Существует свидетель этой страшной сцены – Туринская плащаница.

При внимательном ее рассмотрении нас охватывает ужас: сотня ударов, а возможно, и больше (то есть 55–60 ударов бичом), веерообразно нанесенных по плечам, спине и ногам. Римские палачи – вероятно, два ликтора – стояли в метре от своей жертвы, один справа, другой слева, и били его поочередно, стараясь не попадать по перикардиальной зоне, чтобы не вызвать немедленную смерть, однако при этом нанесли ему несколько весьма опасных ударов по грудной клетке. Использовавшийся для этого бич назывался flagrum taxilatum; длиной 1,2 м, он состоял из короткой рукоятки и двух кожаных ремней, на концах которых были закреплены свинцовые шарики весом около 20 г, соединенные между собой попарно. Таким образом, каждый нанесенный удар приводил к двум сильнейшим ушибам на расстоянии 3 см друг от друга.

Пьер Барбе отмечает: «Следы этих ушибов в изобилии имеются на Плащанице. Они видны по всему телу, от плеч до нижней части ног. Большая их часть находится на задней стороне тела, так как Иисус был привязан к столбу, а его руки были зафиксированы вверху, поскольку на предплечьях, хорошо видимых, нет никаких следов. Если бы руки были привязаны внизу, от ударов пострадала бы задняя сторона рук. Однако мы видим множество ударов, нанесенных по груди. Следует добавить, что следы остались лишь от тех ударов, после которых появились ссадины или ушибленные раны. Те, что не вызвали кровоподтеков, на Плащанице следа не оставили»[460].

Наказание длилось минут десять, по удару приблизительно каждые десять секунд. По мнению Франсуа Жиро, Тьерри Кастекса и Ива-Мари Жиро, высвобожденная энергия составляла около 4000 Дж, то есть мощность десятка «сверхмощных ударов», которые наносит боксер тяжелого веса, отправляя жертву в нокаут[461].

Направление ран, продолжает П. Барбе, «представляет собой четкий веер, центром которого является рука одного из палачей. Они расположены наискось на верхней части грудной клетки, горизонтально на пояснице, и наискось на нижней части ног. На этом уровне мы видим на передней стороне тела длинные наклонные полосы (они похожи на двойные раны на задней стороне), которые могли быть нанесены лишь концами хлыстов. Ударив свинцовыми шариками по голеням, ремни обвивали ноги с наружной стороны и хлестали концами по передней части ног»[462].

Отдавая приказ на подобное зверство, Пилат не испытывал к Иисусу никакого сострадания и понимал, что может его убить. Он воспользовался им как марионеткой, чтобы посмеяться над первосвященниками и своими подчиненными. Он приказал своим солдатам короновать этого мнимого иудейского царя. Они взяли ветви средиземноморского кустарника с длинными и острыми шипами, при помощи которых поддерживали огонь в жаровнях. Чтобы не исколоться, они изготовили обруч из жесткой соломы и надели его вместе с ветками на голову Иисуса. Этот венец был похож на сверкающие железные короны восточных правителей. И вновь свидетельствует Плащаница: около 50 ран, из которых 13 – проколы кожи головы, хорошо заметные на лбу и передней части головы, и 20 в затылочной области. Эта нестерпимая мука добавилась к невыносимым страданиям от бичевания.

На этого карнавального короля (только такого и заслуживали иудеи), избитого, обезумевшего от боли, находящегося в состоянии глубокого шока, Пилат приказал набросить пурпурный плащ, который офицеры носили пристегнутым к правому плечу. Солдаты, садисты-наемники, набранные на Востоке, забавлялись, глядя на это смехотворное царское одеяние («Привет тебе, царь иудеев!»), и осыпали его ударами. Плащаница демонстрирует эту новую пытку во всем ее трагическом реализме (если только часть из повреждений не была результатом пыток накануне): опухшие брови, вырванная центральная часть бороды и часть усов, разодранное правое веко, кровоподтек под правым глазом, треугольная рана на правой щеке, опухшая левая щека, отек сбоку подбородка…

Циничный римский префект, решив приберечь эффект, снова вышел из претории и обратился к толпе: «Я выведу его вам, но вы должны знать, что я не нашел никаких обвинений против него». И все увидели, как вперед молча выступил жалкий человек, изуродованный, истекающий кровью, увенчанный короной из шипов и покрытый пурпурной мантией. «Се человек!» – воскликнул Пилат. Целью знаменитой сцены Ecce homo снова было высмеять первосвященников, а с ними и ожидание Мессии иудеями. Этот человек атлетического телосложения превратился в тень себя прежнего. Ф. Жиро, Т. Кастекс и И.-М. Жиро пишут: «Его кожа и мышцы были разорваны на площади более 900 см^2, голова изранена, он истекал кровью, из-за ушибов грудной клетки дыхание сделалось затрудненным и мучительным, в области перикарда и плевры начал образовываться экссудат, а почки были практически разрушены»[463].

Пилат сопротивляется и уступает

Знатные иудеи и их прислужники в ярости закричали: «Распни, распни его!» Пилат, продолжая это зловещее представление, отвечал им: «Возьмите Его вы и распните; ибо я не нахожу в Нем вины!» Анна и Каиафа решают высказать свое недовольство: «Мы имеем закон, и по закону нашему Он должен умереть, потому что сделал Себя Сыном Божиим!» При этих словах суеверного римского префекта охватывает страх. Он, несомненно, вспомнил о сне своей жены и о скверной истории с золотыми щитами.

Пилат вернулся во дворец и стал спрашивать пленника о его истинном происхождении, но тот молчал. «Мне ли не отвечаешь? не знаешь ли, что я имею власть распять Тебя и власть имею отпустить Тебя?» Иисус ответил ему: «Ты не имел бы надо Мною никакой власти, если бы не было дано тебе свыше; посему более греха на том, кто предал Меня тебе» (Ин. 19: 11).

Снова выйдя из дворца, Пилат не побоялся сообщить толпе, что собирается отпустить пленного. Но толпа, подкупленная первосвященниками, завопила: «Если отпустишь Его, ты не друг кесарю; всякий, делающий себя царем, противник кесарю». Первосвященники, которым не удалось опереться на иудейский закон, прибегли к римскому закону против префекта, который получил титул Amicus Caesaris (друг кесаря). Очевидная угроза: если он не уступит, на него пожалуются, как и в прошлом году.

Тогда Пилат, этот великий манипулятор, преисполнившись презрения и гнева и чувствуя, что проиграл, решил в последний раз посмеяться над иудеями, прежде чем уступить. Он приказал вывести окровавленного Иисуса, все еще одетого в багряницу и увенчанного терновым венцом; он возвел его на деревянный помост и усадил на курульное кресло, которое принадлежало самому Пилату и было поставлено за стенами дворца, «в месте под названием Лифостротон, на иврите Гаввафа»[464]. «Се, царь ваш!» – бросил Пилат толпе. Это было в «час шестый» (Ин. 19: 14), то есть в полдень – час, когда в Храме резали первых ягнят для ежедневного жертвоприношения Тамид.

Иоанн Богослов своими глазами видел эту необычную сцену возведения на царский престол, которая стала кульминацией всего процесса. Позже он поймет ее двойной теологический смысл: иудеи и римляне думали, что судят Иисуса, но на самом деле это он сидел на троне Верховного Суда и осудил их! И в то же время он был пасхальным жертвенным агнцем.

Конечно, теперь, когда первосвященники почувствовали, что победа близка, они не могли уступить. «Возьми, возьми, распни Его!» Последняя провокация со стороны Пилата: «Царя ли вашего распну?» Ответ первосвященников: «Нет у нас царя, кроме кесаря». И это говорят те, кто постоянно пел «Шма Исраэль» («Слушай, Израиль»)!

На сей раз Пилат сдался и передал Иисуса солдатам для совершения казни. In necem ibis. «Пойдешь на смерть» – таков был приговор, едва заметные следы которого исследователи нашли на Плащанице. Снова вернувшись во дворец, римский префект приказал написать обвинительный приговор (titulus damnationis) на трех языках, бывших в хождении в Иерусалиме и окрестностях – на арамейском, латыни и греческом, – на деревянной табличке-титле, которую повесили на шею Христа, а затем приколотили к кресту: «Иисус Назорей, Царь Иудейский». Эта насмешка для Пилата была способом поквитаться с первосвященниками, которые вынудили его вынести этот приговор. Им было важно, чтобы он казнил Иисуса как политического смутьяна, как Мессию-революционера, нарушителя римских порядков; что ж, вот предупреждение всем иудеям и многочисленным паломникам, прибывшим в город на Песах: пусть увидят «своего царя» бесславно пригвожденным к пыточному столбу. Имеющий уши да слышит! «Назореем» Иисус был назван в напоминание о его происхождении из рода Давида, а значит, о его опасности как Мессии.

Глава XVII

Плащаница и Воскресение

Распятие

С Иисуса сняли багряницу и вернули ему его одежду; как мы уже говорили, нижняя туника (ее называют также хитоном и ризой) хранится сегодня в Аржантёе[465]. На правое плечо взвалили patibulum, поперечину креста, весившую не менее 25 кг. Выходя из бывшего дворца Ирода, приговоренный, измученный бичеванием и предшествовавшими ему пытками, тащил ее с трудом.

Его и двух разбойников, приговоренных к такой же казни, сопровождали четверо палачей под командованием офицера и отряд вооруженных солдат. До места казни нужно было пройти около четырехсот метров – в то время оно располагалось за городскими стенами. В состоянии Иисуса это было совершенно невыносимым испытанием. Сделав несколько шагов, еще не пройдя через ворота в стене, которой были обнесены сады, рядом с башней Гиппикуса, он пошатнулся и упал лицом вниз. От падения боль в сломанном носу стала еще сильнее. Он явно не мог идти дальше. Тогда римский офицер заставил нести орудие пытки прохожего, возвращавшегося с полей, Симона Киринеянина (Мф. 27: 32; Мк. 15: 21; Лк. 23: 26).

По пути плакальщицы пели монотонные погребальные песни, ударяя себя в грудь. Это были представительницы сообщества женщин и девушек Священного города, которых нанимали, чтобы они с горестными криками сопровождали идущих на казнь. Иисус сказал им: «Дщери Иерусалимские! не плачьте обо Мне, но плачьте о себе и о детях ваших, ибо приходят дни, в которые скажут: блаженны неплодные, и утробы неродившие, и сосцы непитавшие!» (Лк. 23: 28–29) Последнее предупреждение о катастрофе, которая через тридцать семь лет постигнет Иерусалим: армия Тита разрушит Священный город, а его обитатели будут изгнаны.

Выйдя за стены, процессия двинулась на север и повернула направо, к холму Джераб, где среди сухих зарослей возвышался скалистый выступ известняка высотой около десяти метров – Голгофа (то есть «лобное место» – по форме, напоминающее череп; calvaria на латыни означает «черепной свод»). Это место находилось в древней каменоломне, превращенной в сад.

Оказавшись там, палачи, как предписывал протокол, предложили Иисусу обезболивающий напиток – вино, смешанное со смирной, или миррой (Мк. 15: 23). Пригубив его, он отказался; он хотел сохранить ясность сознания до конца, не отступая перед страданием. С него сняли окровавленную одежду (чрезвычайно болезненная процедура для спины, которая превратилась в сплошную рану), оставив его совершенно обнаженным, даже без набедренной повязки, и грубо прижали к поперечной перекладине, лежащей на земле. Палачи отлично знали, куда вбивать круглые гвозди диаметром 8 мм: в запястье, между костями – в анатомии эта область известна под названием пространства Десто. Острая боль отдавалась в затылок и вызвала спазматическое прижатие большого пальца к ладони – это видно на Плащанице.

Для ступней вопреки представлениям некоторых исследователей (в том числе Пьера Барбе), похоже, использовали не один, а два квадратных гвоздя толщиной 1 см; ударами деревянного молотка их вогнали между ладьевидными и клиновидными костями. Затем четыре палача подняли patibulum на stipex – вертикальный столб, всегда стоявший на месте казни.

Вместе с Иисусом распяли двух разбойников. Чтобы довершить представление с царем иудеев, их разместили по обе стороны от Назорея, по-прежнему увенчанного короной из шипов (возможно, такой приказ отдал Пилат). Венец терся о деревянный крест, вызывая сильное кровотечение из кожи головы и причиняя невыносимую боль. Согласно обычаю, палачи разделили между собой вещи жертв. В случае Иисуса речь шла о поясном ремне, исподнем (michrasim), нижнем хитоне (simba) и сандалиях. Затем они бросили жребий, кому достанется хитон (chetoneh) из довольно грубой шерсти под названием sadin – не сшитый, как уточняет Иоанн, а «весь тканый сверху».

Кто-то в толпе хранил молчание (несомненно, некоторые из присутствующих приветствовали приговоренного как Мессию при его входе в Иерусалим), а кто-то насмехался. «Других спасал; пусть спасет Себя Самого, если Он Христос, избранный Божий!» (Лк. 23: 35) Иисус же молился: «Отче! прости им, ибо не знают, что делают» (Лк. 23: 34). Вероятно, именно Иоанн Богослов, очевидец событий, рассказал Луке о раскаявшемся разбойнике, который просил Иисуса: «Помяни меня, Господи, когда приидешь во Царствие Твое!», на что Иисус ему ответил: «Истинно говорю тебе, ныне же будешь со Мною в раю» (Лк. 23: 43).

Первосвященники слышали, как люди повторяют надпись на табличке, которую, по словам Иоанна, смогли прочесть «многие из Иудеев». Гнев их не унимался: Пилат снова посмеялся над ними! Несмотря на приготовления к Песаху, которые должны были начаться тем же вечером, они вернулись к входу в преторий, чтобы выразить свой протест. Нужно было написать не «Царь Иудейский», возмущались они, а «но что Он говорил: Я Царь Иудейский»! Но префект, не желавший ничего больше слышать на эту тему, надменно отправил их восвояси: «Что я написал, то написал» (Ин. 19: 20–22).

Агония

У подножия креста собрались немногочисленные близкие, которым разрешили подняться на Голгофу: Мария – мать Иисуса, ее сестра, Мария – жена Клеопы, Мария Магдалина и Иоанн – любимый ученик Христа. Иисус, указав на Иоанна, сказал матери по-арамейски: Hâ bérék («Жено! се сын Твой»), а ученику – Hâ immâk («се Матерь твоя!»). «И с этого времени ученик сей взял Ее к себе» (Ин. 19: 26–27). Действительно, у автора четвертого Евангелия, священника Храма, выходца из очень знатной семьи, в Иерусалиме был большой особняк, в горнице которого Иисус, двенадцать его учеников, несколько женщин и «братья Господа», пришедшие из Назарета, собирались накануне для Тайной Вечери.

Иисус обессилел; все тело его было изранено и избито, он боролся со смертельной судорогой. Дышать ему становилось все труднее. Он был обезвожен и страдал от сильнейшей жажды. Волосы и борода слиплись от пота и крови. С нечеловеческим усилием он испустил вопль Израиля из 21-го псалма: «Или, Или, лама савахфани» («Боже мой! Боже мой! для чего Ты оставил меня?»). Этот скорбный вопль свидетельствует о глубоком смятении, однако в нем нет ни отчаяния, ни сомнения. После первых тревожных стихов псалом завершается верой в победу страдающей Истины, с которой Иисус себя отождествлял. Неправильно поняв его слова, некоторые из присутствовавших закричали: «Илию зовет он!» (Мф. 27: 46–47) Затем Иисус вздохнул: «Я жажду»; эти слова выражали, как говорят экзегеты, его горячее желание воссоединиться с Отцом («Тебя жаждет душа моя», псалом 62), но прежде всего это было сильное желание пить, терзавшее распятых.

Римляне принесли на Голгофу кувшин с поской (posca) – кисловатым вином, разбавленным водой и уксусом и смешанным со взбитым яйцом. Этот напиток рабочего люда и солдат хорошо утолял жажду. Они взяли ветку иссопа и закрепили на ней губку, пропитанную этой смесью. Едва губка коснулась губ Иисуса, он произнес: «Свершилось». «Возгласив громким голосом» (Лука), он склонил голову и испустил дух (Иоанн). Казнь продлилась три часа. Распятый в час, когда в Храме совершали ежедневное жертвоприношение Тамид, Христос умер в тот миг, когда первосвященник Иосиф Каиафа, облаченный в синюю мантию, умертвил на жертвеннике первого пасхального ягненка, чья священная кровь струилась подобно крови Сына Человеческого на Кресте…

Что именно стало причиной смерти? Медики еще спорят на эту тему. Главной причиной, вероятно, была нехватка кислорода и истощение из-за невыносимого растяжения рук, потому что попытки опереться на гвозди в ступнях давали лишь краткосрочное облегчение. Громкий предсмертный крик некоторые исследователи объясняют инфарктом миокарда, вызвавшим сильную боль в груди перед остановкой сердца. Как бы то ни было, Иисус умер «в верхнем положении», застыв в этой позе из-за сокращения мышц и последовавшего за ним быстрого трупного окоченения.

Близился шаббат, и он должен был быть более торжественным, чем обычно, поскольку в этом году совпал с Пасхой. Второзаконие запрещало оставлять казненных на месте казни на ночь, и поэтому делегация иудеев от имени первосвященников обратилась к Пилату с просьбой приказать перебить голени трем приговоренным. Этот прием (crurifragium) прекращал мучительные попытки опереться на ступни или руки, прибитые к кресту – и смерть наступала почти мгновенно. У Пилата не было никаких причин для отказа. Новый отряд вышел из дворца и двинулся на Голгофу. Ударами древка копья солдаты раздробили голени и малые берцовые кости двум разбойникам. Подойдя к Иисусу и убедившись, что он уже мертв, один из солдат пронзил его бок копьем. Из раны брызнула перикардиальная жидкость, находившаяся в грудной клетке под большим давлением, а за ней струя еще не загустевшей крови из верхней полой вены.

Иоанн Богослов был потрясен. Воспитанный в ветхозаветной жреческой традиции, он усмотрел в этом сильнейший символизм: вода, воплощение Святого Духа (ивр. руах – «дыхание» творения от Бога), и кровь – вечная жизнь. «И видевший засвидетельствовал, и истинно свидетельство его; он знает, что говорит истину, дабы вы поверили. Ибо сие произошло, да сбудется Писание: кость Его да не сокрушится. Также и в другом месте Писание говорит: воззрят на Того, Которого пронзили» (Ин. 19: 35–37). Подобно пасхальному агнцу, Иисус был принесен в жертву, и ни одна его кость не была сокрушена (Исх. 12: 46 и Числа 9: 12).

И вновь Плащаница уточняет для нас эту сцену. Пьер Барбе показал, что удар был нанесен в сердце согласно классическому римскому приему, который состоял в том, чтобы точным и метким движением пронзить правый бок противника (latus apertum), не прикрытый щитом. Скользнув по шестому ребру, острие копья вошло в пятый межреберный промежуток и попало в перикард, заполненный похожей на воду перикардиальной жидкостью, а потом в правое предсердие. Мраморные разводы на ткани показывают, что из раны вытекла вода и кровь – именно так, как описывает в своем Евангелии Иоанн. Рана имеет продолговатую форму, соответствующую лишь одному виду римского копья – lancea, в форме плоского листа 44 см в длину и 15 см в ширину. Края раны остались открытыми и не стянулись – это доказывает, что удар был нанесен уже после смерти.

Небо покрылось темными тучами; началась песчаная буря, которая время от времени зарождалась в иудейской пустыне, превращая день в ночь. К шести часам вечера небо прояснилось, и в этот миг трубы в Храме возвестили начало шаббата и Пасхи, празднование которой выпало на тот же день.

Вскоре после этого, ровно в 18 часов 23 минуты (как доказали британские исследователи Колин Д. Хамфрис и У. Грэм Уоддингтон при помощи астрономических вычислений) народ увидел, как над плотным слоем облаков на горизонте поднялась луна, затемненная тенью Земли; ее диск окрасился в красный цвет, как обычно бывает в таких случаях. Но разве не было это предзнаменованием скорого прихода «Дня Господня», как предсказывал Иоиль: «Солнце превратится во тьму и луна – в кровь»[466]? Это событие потрясло людей. Лука в своем Евангелии пишет: «И весь народ, сшедшийся на сие зрелище, видя происходившее, возвращался, бия себя в грудь» (Лк. 23: 48). Был ошеломлен даже римский центурион, руководивший казнью. «Истинно человек этот был праведник», – воскликнул он. И действительно, никогда прежде Иисус (Йашуа, или Иешуа – «Бог спас») не носил этого имени так заслуженно, как на Кресте… «Мужайтесь: Я победил мир» (Ин. 16: 33), сказал он накануне своим ученикам.

Снятие с креста

Теперь следовало снять тело с креста и предать его погребению. Первым делом распухшее и залитое кровью лицо накрыли сударем (сударь этот до сих пор хранится в Овьедо), сложив его вдвое и приколов сзади к собранным в косу волосам. Испанская и американская исследовательские группы при помощи компьютерного моделирования показали, что посмертные следы на реликвии позволяют на удивление точно установить, как происходило снятие с креста. Первое пятно крови и серозной жидкости появилось на ткани, когда тело Иисуса находилось в вертикальном положении. Наклоненная голова образовывала угол 70–75° по отношению к грудной клетке и 20° по отношению к правой стороне.

Затем с помощью мощных клещей, специально предназначенных для таких случаев, римские солдаты принялись вытаскивать гвозди, которыми были пробиты пятки. После этого они приподняли patibulum вместе с телом и положили его на землю и, наконец, вытащили два гвоздя из запястий. Служители передали останки Иосифу из Аримафеи, который получил от Пилата разрешение захоронить их в своей личной гробнице в саду, расположенном всего метрах в сорока от места казни[467].

Тело уже успело окоченеть. Трупное окоченение, по мнению Пьера Барбе, «было, вероятно, очень сильно́, как у больных, умерших от столбняка: тело окоченело, застыв в позе распятия. Его можно было поднять так, чтобы оно не прогнулось, держа лишь за две конечности, как тело в приступе каталепсии»[468]. Невозможно было выпрямить ни голову, ни полусогнутую левую ногу.

После этого умершего положили на землю на правый бок; лицо его по-прежнему было закрыто платком. Окоченевшая голова была наклонена к земле, образуя угол около 115°. В этот момент произошло второе, носовое истечение крови и плевральной жидкости, следы которого видны на сударе (следы первого истечения к тому времени высохли). Это под воздействием силы тяжести опорожнилась полая вена.

Прошло три четверти часа или час – за это время высохли следы второго истечения. Тело перевернули на спину, чтобы подготовить к погребению. Руки с силой прижали к лобковой кости. Еще одно истечение крови. Небольшая деталь, в которую трудно поверить, но которая, однако, не вызывает у нас никаких сомнений: рассмотрев плат из Овьедо под электронным микроскопом, исследователи обнаружили следы пальцев одного из слуг Иосифа из Аримафеи, который защипнул ткань на носу, чтобы остановить кровотечение!.. После этого сударь наконец сняли, небрежно завязав его вверху (получилось некое подобие конуса).

Накануне вечером, в конце Тайной вечери, которая была предвосхищением трапезы на иудейскую Пасху, Иисус разделил со своими учениками последнюю чашу – чашу пророка Илии, предвестника Мессии, которую обычно никто не пил, и придал этому глубокий смысл: «Также и чашу после вечери, говоря: сия чаша есть Новый Завет в Моей крови, которая за вас проливается» (Лк. 22: 20). «Что сталось с этой кровью?» – спрашивают в «Исследованиях и откровениях Плащаницы» (Études et Révélations sur le Linceul) Ф. Жиро, Т. Кастекс и И.-М. Жиро. После того как Иисус потерял два литра крови во время бичевания и коронования терновым венцом, во время восхождения на Голгофу, распятия и мук на кресте, после удара копьем, от которого вытекло еще около литра, после снятия с креста и еще двух литров, вылившихся в процессе, после переноса тела в гробницу Иисус был обескровлен. Он потерял всю кровь, кроме пары десятков миллилитров»[469].

Царское погребение

Один из великих уроков Плащаницы, который не всегда понимали историки, заключается в том, что немногочисленные иерусалимские ученики, вращавшиеся в высших кругах Храма – Иосиф из Аримафеи, Никодим и, вероятно, пресвитер Иоанн, автор четвертого Евангелия, – хотели устроить Иисусу «царское» погребение, хотя до начала шаббата и Пасхи у них оставалось совсем мало времени. В отличие от бежавших одиннадцати учеников эти трое пребывали в уверенности, что Иисус действительно был Мессией, предсказанным пророками (Машиа по-арамейски, Христос по-гречески), хотя, разумеется, тогда еще никто из них не мог себе представить, что на третий день он воскреснет. Его слова на этот счет оставались для них загадкой. Никто из них, иудеев-монотеистов, не мог вообразить, что Иисус был Сыном Божьим, вторым Лицом Троицы (эта концепция разовьется позже под воздействием идеи о Святом Духе).

Однако, несмотря на постыдную смерть, какой была смерть Учителя из Галилеи, происходившего из рода Давида, они верили, что он воплотил в себе пророческую фигуру, о которой говорил Иоанн Креститель, также казненный за возвещение Истины. Эти люди, проникнутые жреческой культурой, возможно, уже видели в нем «страждущего» Слугу из 21-го псалма, или странного «Сына человеческого» из Исайи, которому предначертано прийти до конца времен и с которым несчастный казненный неоднократно себя отождествлял. Для них, и только для них одних он был Помазанником Божьим. Они должны были проявить к нему уважение и почтение. Нельзя было хоронить его наспех, в яме или в общей могиле, то есть прямо в земле, как двух разбойников, которым переломали ноги.

Именно поэтому Иосиф из Аримафеи предложил поместить обескровленные останки Назорея в свою личную, достойную и богатую, гробницу, вырубленную в склоне холма, а затем отправился в город, чтобы купить саван поразительно тонкой работы, размером восемь на два иудейско-ассирийских локтей (4,40×1,10 м)[470], на изготовление которого, по мнению современных специалистов, ушло не менее восьмисот часов. «Чистая плащаница», уточняет святой Матфей – то есть не просто белая, но ритуально чистая.

По мнению итальянского историка Марии-Луизы Ригато, особое Z-образное кручение нитей и исключительное качество ткани наводят на мысль, что этот отрез одного из самых ценных видов полотна был взят из храмовых запасов, из рулона, предназначавшегося для пошива торжественных одеяний первосвященника. Речь шла о sadin shel buz – белой ткани для богослужений, о которой говорится в Исходе и Книге Левит и в которую облачался первосвященник в День искупления (Йом-кипур). Таким образом, Иосиф не купил саван в городе, как писал позже Матфей, ведь лавки наверняка были закрыты по случаю праздника, а раздобыл ткань в храмовом хранилище, доступ к которому у него наверняка имелся[471]. Этот отнюдь не банальный поступок свидетельствует о его желании воздать казненному величайшие почести. Почему бы и нет? В конце концов, разве первые христиане не считали иудейское происхождение Иисуса равным происхождению первосвященника, как показывает Послание к Евреям? Если предположение верно, то символически это очевидно перекликается с искупительным смыслом, который сам Христос придал своей смерти.

Как бы то ни было, вскоре после этого Никодим, еще один богатый и знатный обитатель Священного города, член Синедриона, прибыл со слугами, несущими «благовония»: большое количество мелкого порошка мирры (смирны) и сока алоэ, около сотни фунтов (35 кг). Никогда бы простой проповедник из Галилеи, пошедший по стопам Иоанна Крестителя, не заслужил такой чести! Они прославляли Мессию![472]

Иосиф и Никодим приказали умастить тело, «как обыкновенно погребают Иудеи», но, вероятно, не совершали обряда очищения[473], то есть не обмыли его и не обрезали ногти и волосы – они знали, что закон запрещает проводить этот обряд для казненных.

Исследователи смогли проверить детали погребального обряда, проведенного с телом Иисуса. В 2010 году ботаник Марциа Бои из Университета Балеарских островов определила самый распространенный вид пыльцы на Плащанице (29,1 % из 313 видов, обнаруженных Максом Фраем) не как Gundelia tournefortii, а как Helichrysum – цмин, распространенное в Средиземноморье многолетнее растение из семейства астровых; она считает, что во время погребального обряда на голову Иисуса ненадолго возложили венок из цветов, чтобы отдать должное его статусу пророка: «Мы можем утверждать, что с тканью и, вероятно, с завернутым в нее телом обращались с почестями, достойными царя: венок из мелких желто-золотистых цветов Helichrysum показывает, насколько важной персоной – если не самим царем – считали Иисуса». По словам того же автора, при подготовке тела к погребению применялись также масла и мази. «Открытия, о которых мы говорим, основаны на исследованиях при помощи оптического и электронного микроскопа и указывают, что Плащаницу, вероятно, пропитали маслом цмина, смолой ладанника и смесью масел ладанников, мастичной фисташки, терпентинного дерева и фенхеля; или же что эти продукты в какой-то момент контактировали с телом в процессе обряда погребения»[474].

Вопреки тому, что долгое время считали исследователи, Иосиф из Аримафеи и Никодим не стали подвязывать подбородок: ригидность жевательных мышц, из-за которой рот остался слегка приоткрытым, делала это бессмысленным[475].

Тьерри Кастекс, геофизик, специализирующийся на 3D-анализе, сделал еще одно открытие: он обнаружил на среднем пальце левой руки наличие перстня, вероятно, с драгоценным камнем в оправе. По-видимому, его надели на руку мертвеца во время погребального обряжания, и он, похоже, застрял на средней фаланге пальца. Чей это дар – Марии Магдалины, Никодима или Иосифа Аримафейского? Этого мы никогда не узнаем, но, если гипотеза подтвердится, как не усмотреть в этом очередную дань памяти израильскому Мессии?

Следует также упомянуть, что вдоль тела и на нем самом лежали маленькие букетики садовых цветов, собранные, вероятно, святыми женами и обнаруженные на Плащанице Аланом Уэйнджером и Авиноамом Данином. Скромные белые, синие и сиреневые полевые цветы с желтыми или фиолетовыми тычинками удалось определить: это златоцвет увенчанный (Chrysanthemum coronarium), неизменный кладбищенский цветок, скабиоза израстающая (Scabiosa prolifera), египетские каперсы (Aegyptia Capparis), цветки которых раскрываются в десять часов утра и закрываются вечером, парнолистник кустарный (Zygophyllum dumosum), белена сетчатая (Hyoscyamus reticulatus) и, конечно же, цветок, символизирующий память, незабудка ветвистая (Myosotis ramosissima).

Не следует забывать и о монетах, положенных на веки, – свидетельство того, что это были похороны высокопоставленной персоны. Речь идет о редком для древней Иудеи ритуале – в большинстве захоронений его не наблюдается, но мы находим такие монеты в гробницах самых богатых горожан.

«Смерть! где твое жало?»[476]

Телесное и духовное Воскресение Иисуса, то есть его полное возвращение к жизни в иной, славной и бессмертной форме, – это центр христианской веры, оно предвещает воскрешение из мертвых в Судный день. Святой Павел говорил: «…а если Христос не воскрес, то и проповедь наша тщетна, тщетна и вера ваша» (1-е Коринфянам 15: 14). «Наше же жительство – на небесах, откуда мы ожидаем и Спасителя, Господа нашего Иисуса Христа, Который уничиженное тело наше преобразит так, что оно будет сообразно славному телу Его, силою, которою Он действует и покоряет Себе все» (К Филиппийцам 3: 20–21).

В основе Воскресения лежат два ключевых события: обнаружение пустого склепа, показавшее, что в ночь с субботы на воскресенье тело загадочным образом исчезло, и явление Христа ученикам.

Рано утром в воскресенье 16 нисана 33 года оставшиеся в Иерусалиме галилеянки – Мария Магдалина, «другая Мария», жена Клеопы, мать Иакова и Иосифа, и Саломея – отправились к гробнице. Вероятно, они пошли туда, чтобы помолиться и поплакать, по восточному обычаю, а не для того, чтобы умастить тело «ароматами», как писали не присутствовавшие при этом Лука и Марк. Ритуал погребения уже был совершен – пусть и второпях, но как положено – Иосифом из Аримафеи, Никодимом и их слугами. Римский чиновник уже подписал акт о погребении, как показывают юридические пометки на ткани, обнаруженные несколькими исследователями: (I)HΣOY(Σ), NNAZAPENNOΣ – «Иисус Назорей», PEZώ («Я… нижеподписавшийся, исполняю»); он же наложил печать на большой камень. Наконец, первосвященники с позволения Пилата поставили перед входом стражу (Мф. 27: 65–66).

Придя в сад у подножия Голгофы, к месту, где располагалась гробница, вырубленная в склоне бывшей каменоломни, женщины с ошеломлением обнаружили, что большой камень, закрывавший вход, отвален, а храмовая стража бежала. Уверенные, что тело похитили неизвестные, они повернули обратно, даже не попытавшись войти, и поспешили к ученикам в Сионскую горницу. «Унесли Господа из гроба, – сказала Мария Магдалина, – и не знаем, где положили Его!»

Симон Петр и Иоанн, любимый ученик, тотчас же отправились туда. У гробницы, вход в которую уже озаряли первые лучи солнца, они увидели, что закрывавший его камень действительно сдвинут. Подошедший первым Иоанн наклонился, но входить не стал. Будучи храмовым священником, он не мог приближаться к умершему – это запрещалось Книгой Левит. Следовавший за ним Симон Петр нагнулся и без колебаний вошел внутрь. В отличие от могилы Лазаря преддверие гробницы переходило в очень тесную камеру, аркосолий (arcosolium), представлявшую собой полукруглую нишу. Когда Иоанн понял, что гробница пуста, он спустился в нее по ступеням. Погребальные пелены (τὰ ὀθόνια), лежавшие (κείμενα) на вырубленной в известняке скамье высотой 60 см от пола, остались именно там, где находилось тело на момент запечатывания гробницы. «Сверху они выглядели точно так же, как 36 часов назад, когда, как уточняет Иоанн, „обвили его пеленами с благовониями, как обыкновенно погребают Иудеи“»[477].

Плат (σουδάριον), которым было накрыто лицо, лежал свернутым в стороне, в той же камере, образуя неровный конус с узлом вверху. Словом, в этом тесном помещении не было впечатления беспорядка или искусственно воссозданного порядка. Плащаницу никто не перекладывал. Она не упала и не лежала в беспорядке, как если бы ее сняли. Она просто осела, потому что под ней больше не было ни склоненной головы, ни застывших в согнутом положении ног.

Расположение савана, все так же сложенного, лежащего на каменной скамье (ее обнаружили при реставрационных работах в 2016 году), показывало, что тело не было похищено расхитителями гробниц, иудейской стражей или римлянами и не было воскрешено, как тело Лазаря в его могиле в Вифании. Освободившись от оков смерти, чтобы вознестись к славе божественной жизни, тело Иисуса прошло сквозь оставшуюся на месте Плащаницу. Описывая это невероятное явление, уникальное по своей сверхъестественной природе, очевидец событий Иоанн написал со свойственной ему сдержанностью, говоря о себе в третьем лице: «…и увидел, и уверовал» (Ин. 20: 8); ему не потребовалось ощупывать ткань, и он не подозревал о существовании Образа, если предположить, что Образ в тот момент уже проявился. До сих пор ни он, ни Симон Петр не понимали слова Учителя, говорившего о своем будущем Воскресении. Как и большинство набожных иудеев той эпохи, за исключением саддукеев, они ожидали, что «мертвые восстанут» в конце времен. Мысль о Воскресении сразу же пришла в голову Иоанну при виде пустого савана. А рыбак из Капернаума, смущенный и озадаченный исчезновением тела, вернулся домой, «дивясь сам в себе происшедшему» и не зная, как это объяснить (Лк. 24: 12).

Вторым событием, свидетельствовавшим о чуде, были явления Иисуса его ученикам, описанные в Евангелии: он явился Марии Магдалине у гробницы; затем паломникам, шедшим в Эммаус, ученикам в вечер Пасхи, а в следующее воскресенье – Фоме, которого не было с ними в первый раз и который отказывался признать возвращение Учителя к жизни: «подай перст твой сюда и посмотри руки Мои; подай руку твою и вложи в ребра Мои; и не будь неверующим, но верующим» (Ин. 20: 27). И наконец, на берегу озера, во время чудесной рыбной ловли. Лука в Деяниях Апостолов говорит, что эти явления продолжались «в продолжение сорока дней» вплоть до Вознесения. Святой Павел в своем Первом послании к Коринфянам набросал хронологию этих чудес (за исключением явления женам, которые, согласно еврейскому праву, свидетельствовать не могли): «Ибо я первоначально преподал вам, что и сам принял, то есть что Христос умер за грехи наши, по Писанию, и что Он погребен был, и что воскрес в третий день, по Писанию, и что явился Кифе, потом двенадцати; потом явился более нежели пятистам братий в одно время, из которых большая часть доныне в живых, а некоторые и почили; потом явился Иакову, также всем Апостолам; а после всех явился и мне, как некоему извергу» (1-е Коринфянам 15: 3–8). Этот текст, составленный около 55 года, показывает, что в то время еще были живы многочисленные свидетели.

Тело Иисуса превратилось в тело праведного, обладавшее одновременно реальными и сверхъестественными свойствами, за пределами временных, пространственных и вещественных условностей: оно проходило сквозь запертые двери так же, как избегло оков смерти; его можно было коснуться, его видели ученики, он говорил, они разделили с ним несколько трапез.

«Безмолвный, но удивительно красноречивый свидетель»

Во мраке гробницы Плащаница стала особым свидетелем, «безмолвным, но удивительно красноречивым», как выразился Иоанн Павел II, говоря об этой огромной и священной тайне. Сам Образ остается загадкой: нам до сих пор неизвестно, как именно он возник, хотя, как мы уже видели, гипотез на этот счет было множество. Более того, несмотря на все технологии, имеющиеся в нашем распоряжении сегодня, мы не можем в точности его воспроизвести. Появление отпечатка на ткани, образовавшегося, когда тело еще было окоченевшим в положении распятия – неизвестный феномен.

Этот образ показывает нам не живого, воскресшего человека, а тело, застывшее в трупном окоченении, с закрытыми глазами. Все, что можно утверждать наверняка, – это то, что саван покрывал тело в течение всего нескольких часов: ни на губах, ни на животе, ни в пятнах крови нет никаких следов разложения, а такие следы должны были появиться на теле после 30 часов.

Кроме того, никто не может дать научного объяснения, как мертвый мог покинуть саван, не оставив ни малейшего следа ни на сгустках крови, ни на волокнах ткани, которое бы свидетельствовало о его отделении от тела. Ф. Жиро, Т. Кастекс и И.-М. Жиро пишут: «Когда на рану накладывают повязку без жиросодержащих веществ, или их количество недостаточно, она прилипает к ране, и в момент снятия частицы „корок“ с раны и сгустки крови с неровными, рваными краями остаются на ней. В случае Плащаницы, игравшей роль такой повязки, пятна крови видны на передней и задней ее частях; кровь пропитала ее, и тридцати шести часов было вполне достаточно, чтобы она высохла и ткань прилипла к многочисленным ранам. При осмотре Плащаницы мы видим, что ни одно из сотен пятен на ней не имеет неровных или рваных краев. Нужно признать очевидное: тело отделилось от савана, не оставив ни малейшего следа. Очевидно, что это невероятное явление невозможно воспроизвести, но зато его очень легко подтвердить – достаточно рассмотреть Плащаницу… что доступно всем»[478].

Алан Уэйнджер продемонстрировал, что, используя разработанный им метод PIOT, можно увидеть связки рук, зубы и лицевые кости, как будто Плащаница, оседая, отсканировала тело Иисуса, ставшее прозрачным. Мы далеки от мысли, что на основании одной только этой реликвии можно доказать реальность Воскресения; речь идет как о физической реальности, так и об акте веры, который познается лишь в полноте Откровения. Тем не менее Плащаница странным и уникальным образом позволяет нам приблизиться к нему.

Рассматривая в 1935 году поразительные снимки кавалера Пиа, писатель и поэт Поль Клодель, который в конце XIX – начале XX века переживал иссушающий период «агрессивного и торжествующего материализма и скептицизма», был потрясен значением этого события. Значением таким, писал он, «что я могу сравнить его лишь с повторным воскресением. […] И вот после минувших веков полустертый образ внезапно вновь проявился на ткани с невероятной достоверностью, с подлинностью не только неоспоримого документа, но и реального факта. Промежуток в девятнадцать столетий в один миг стерся, прошлое переместилось в настоящее. […] Это не просто официальный документ, каким был бы, к примеру, протокол, копия судебного решения, должным образом подписанная и завизированная; это отпечаток, образ, несущий в себе свое собственное поручительство. Это больше, чем образ; это присутствие Божие!»[479]

Кого из верующих и даже неверующих не зачаровывало созерцание этого посмертного образа, прошедшего сквозь время? Освободившийся от страданий, благородный и безмятежный лик, несущий на себе выражение строгого и возвышенного величия словно задает нам вопрос, который Иисус Назорей задавал своим ученикам на дорогах Галилеи и Иудеи: «А вы за кого почитаете Меня?» (Мф. 16: 15)

Благодарности

Я хотел бы выразить искреннюю благодарность всем, кто своими советами или предоставленной информацией помог мне в этих исканиях: Жану Дартигу, проницательному синдонологу, который любезно прочел и прокомментировал мою рукопись; Пьеру де Ридматтену, почетному президенту ассоциации Montre-nous Ton Visage («Покажи нам Твой Лик»), который очень помог мне в исследованиях; доктору Луи Кадору, нынешнему президенту Montre-nous Ton Visage, который продолжает дело своего деда, доктора Пьера Барбе; Тьерри Кастексу, который щедро поделился со мной некоторыми из своих ценных анализов перекрестных изображений; доктору Франсуа Жиро, автору замечательного исследования о Плащанице, которое он опубликовал в 2017 году в соавторстве с Тьерри Кастексом и Ивом-Мари Жиро; Лорану Бузу, с которым мы долго обсуждали неясный период в истории Плащаницы; Тристану Касабьянке, который раздобыл необработанные результаты радиоуглеродного анализа 1988 года и проанализировал их; Марио Латендрессу, изучавшему передачу Плащаницы в Святую капеллу в Париже; Алену Куиннеку, который заинтересовался загадкой Эдесского образа; и Франсуа Беспфлюгу, большому специалисту по иконографии Христа в разные века…

Также я признателен моим редакторам Ксавье де Бартильяту и Дени Маравалю, сотрудникам издательства Tallandier, особенно Маэве Дюкло и Манон Леспинар, не говоря уже о моем друге Антуане Муле, который внимательно перечитал мою книгу и внес ряд разумных предложений, и, конечно, моей жене Эммануэль, первой моей читательнице, которая, как и со всеми моими книгами, посвятила много времени доработке этого исследования.

Библиография

Другие произведения автора

Le Véritable d’Artagnan. 1981, 3e éd. 2002, coll. «Texto», 2010. Книга отмечена Французской академией.

Louis XIV, t. I: L’Ordre et la gloire, t. II: La Grandeur et les épreuves. 2001, éd. revue et corrigée 2006, coll. «Texto», 2019. Премия города Вуаппи.

La Bastille, mystères et secrets d’une prison d’État. 2016, coll. «Texto», 2018.

L’Homme au masque de fer. Le plus mystérieux des prisonniers de l’Histoire. Perrin, 1970.

La Droite en France de 1789 à nos jours. PUF, 1973, 5e éd. 1994.

Le Gaullisme. PUF, 1977, 4e éd. 1994.

Les Socialismes utopiques. PUF, 1977.

La Démocratie giscardienne. PUF, 1981.

La Vie quotidienne des communautés utopistes au XIXe siècle. Hachette, 1982, «Pluriel», 2011.

L’Extrême Droite en France. PUF, 1983, 3e éd. 1995.

Le Régent. Fayard, 1986, éd. revue et corrigée, «Pluriel», 2013.

Lauzun ou l’insolente séduction. Perrin, 1987.

Madame de Montespan, Fayard, 1988, Perrin, «Tempus», 2009. Louise de La Vallière, Perrin, 1990, «Tempus», 2011.

Louis XIV. Perrin, 1995, «Tempus», 2002. Книга отмечена Академией моральных и политических наук. Премия Гуго Капета. Премия Французской академии (первое место в категории «История: биография»).

Fouquet. Perrin, 1998, «Tempus», 2005.

Le Masque de fer. Entre Histoire et légende. Perrin, 2003, «Tempus», 2004.

Коллоквиумы

La Sindone e la Scienza. Bilanci e Programmi, Atti del II Congresso internazionale di Sindonologia. Rome, Paoline, 1979.

Le Prélèvement du 21-4-1988. Études du tissus // Actes du Symposium scientifique international Paris 7–8 septembre 1989. Paris, O.E.I.L., 1990.

L’Identification scientifique de l’homme du Linceul // Actes du Symposium scientifique international de Rome des 10, 11 et 12 juin 1993, publiés sous la direction d’Arnaud-Aaron Upinsky par le Centre international d’études sur le linceul de Turin. Paris, F.-X. de Guibert, 1995.

Non fait de main d’homme // Actes du IIIe Symposium scientifique international du CIELT. Nice, éditions du CIELT, 1997.

La Sainte Tunique d’Argenteuil face à la science, présentation par Didier Huguet et Winfried Wuermeling // Actes du colloque du 12 novembre 2005 à Argenteuil, organisé par COSTA (UNEC). Paris, F.-X. de Guibert, 2007.

The Turin Shroud: Past, Present and Future // International Scientific Symposium, Torino 2–5 March 2000, Effatà, 2010.

Actes du 1er Forum MNTV, 6 février 2010 // Cahiers sur le Linceul de Turin. Июль 2010. № 42.

La Sainte Tunique et les autres reliques du Christ // Actes du colloque du 9 avril 2011 à Argenteuil, présentation par Didier Huguet et Winfried Wuermeling, COSTA (UNEC). Autoédition, 2012.

Les Reliques du Christ // Colloque du 16 mars 2013 à Prüm, présentation Didier Huguet et Winfried Wuermeling, COSTA (UNEC). Autoédition, 2014.

Actes du 2e Forum MNTV, 7 mars 2015 // Cahiers sur le Linceul de Turin. Ноябрь 2015. № 52/53.

La Sainte Coiffe du Christ. Une relique pour notre temps, sous la direction de Mgr Laurent Camiade. Paris, Artège, 2021.

Actes du 3e Forum MNTV, 16 octobre 2021 // Cahiers sur le Linceul de Turin. Январь 2022. № 65/66.

Исследования

Collectif. Le Trésor de la Sainte-Chapelle. Paris, RMN, 2001.

Antonacci M. The Resurrection of the Shroud. New York, Evans and Co., 2000.

Babinet R. Le Témoin secret de la Résurrection. La partie manquante du Saint Suaire. Paris, Jean-Cyrille Godefroy, 2001.

Badde P. L’Autre Suaire. Enquête sur le secret de Manoppello. Lyon, éd. du Jubilé et de l’Emmanuel, 2010.

Baima Bollone P. 101 Questions sur le Saint Suaire. Saint-Maurice (Suisse), éd. Saint-Augustin, 2001.

Baima Bollone P., Benedetto P. P. Alla ricerca dell’uomo della Sindone. Milan, Mondadori, 1978.

Barbet P. Les Cinq plaies du Christ. Étude anatomique et expérimentale. 1937, 4e éd., Issoudun, Dillen, 1948.

–. La Passion de Jésus-Christ selon le chirurgien. Paris, Médiaspaul, 1949, éd. de 1982.

Bennett J. Enquête sur le Suaire d’Oviedo. Le mystère du sang divin. Paris, Artège, 2018.

Blanrue P.-É. Le Secret du suaire. Autopsie d’une escroquerie. Paris, Pygmalion, 2006.

Bonnet-Eymard B. Le Saint Suaire. Preuve de la mort et de la résurrection du Christ. Saint-Parres-lès-Vaudes, Contre-Réforme Catholique, t. I, 1986, t. II, 1990.

Bœspflug F. Dieu et ses images. Paris, Bayard, 2017.

Bœspflug F., Fogliadini E. Crucifixion. La Crucifixion dans l’Art. Un sujet planétaire. Paris, Bayard, 2019.

Bouzoud L. Le Clan des Achaïens et l’histoire du Linceul de Turin (1204–2020). Autoédition, Savoisy, 2020.

Braun F. M. Le Linceul de Turin et l’Évangile de saint Jean, étude critique et exégétique. Paris, Casterman, 1939.

Bréhier L. Vie et mort de Byzance. Paris, Albin Michel, 1992.

Brown R. La Mort du Messie. Encyclopédie de la Passion du Christ. Paris, Bayard, 2005.

Bulst W., s.j. Das Turiner Grabtuch und das Christusbild. Т. I. Francfort-sur-le-Main, J. Knecht, 1987 (пер. на англ.: The Shroud of Turin, Hassell Street Press, éd. de 2021).

Carnac P. Le Suaire de Turin. La Science dit: «Oui!». Nice, Alain Lefeuvre, 1979.

Cataldo S., Heimburger T. Le Linceul de Turin. «Et vous, qui dites-vous que je suis?». Paris, éd. Docteur angélique, 2008.

Cataldo S., Heimburger T., Castex T. Le Linceul de Turin. Complément d’enquête. Paris, éd. Docteur angélique, 2010.

Celier O. Le Signe du linceul. Le Saint Suaire de Turin. De la relique à l’image. Paris, Cerf, 1992.

Chamard F. Le Linceul du Christ. Poitiers, H. Houdin, 1902.

Chaussée P. Miracle et message du Saint Suaire, Bordeaux, Ulysse, 1999.

Cherpillod A. Le Suaire de Turin. L’impossible objet, autoédition, 1996.

Cherpillod A., Mouraviev S. Apologie pour le Suaire de Turin par deux scientifiques non croyants. Paris, Myrmekia, 1998.

Chevalier U. Le Saint Suaire de Turin est-il l’original ou une copie? Chambéry, Ménard, 1899.

–, Étude critique sur l’origine du Saint Suaire de Lirey-Chambéry-Turin. Paris, A. Picard, 1900.

–, Le Saint Suaire de Turin. Histoire d’une relique. Paris, A. Picard, 1902.

–, Autour des origines du Suaire de Lirey. Paris, Picard, 1903.

Clari R. de. La Conquête de Constantinople, trad. Jean Dufournet. Paris, Champion, 2004.

Clercq J.-M. La Passion de Jésus. De Gethsémani au Sépulcre. Paris, F.-X. de Guibert, 2004.

–. Les Grandes Reliques du Christ. Synthèse et concordances des dernières études scientifiques. Paris, F.-X. de Guibert, 2007.

Clercq J.-M., Tassot D. Le Linceul de Turin face au C14. Analyse scientifique et critique de la datation par le carbone 14. Paris, O.E.I.L., 1988.

Daguet D. Le Linceul de Jésus de Nazareth. Cinquième évangile? Paris, éd. du Jubilé-Sarment, 2009.

Danell S. L’Homme du Suaire de Turin. Faits, débats et réflexions à propos du Suaire de Turin. De la mort à la résurrection de Jésus. Strasbourg, Oberlin, 1986.

Danin A. Botany of the Shroud. The Story of Floral Images of the Shroud of Turin. Jérusalem, Danin Publishing, 2010.

Danin A., Whanger A. D., Baruch U., Whanger M. Flora of the Shroud of Turin. Saint-Louis (Missouri), Missouri Botanical Garden Press, 1999.

Dartigues J. Le Linceul de Turin. Énigme de la science ou mystère de la foi? Paris, Les Acteurs du savoir, 2018.

Desforges D. L’Affaire du linceul de Turin. Paris, Albin Michel, 2005.

Desreumaux A. Histoire du roi Abgar et de Jésus. Présentation et traduction du texte syriaque intégral de la doctrine d’Addaï. Turnhout, Brepols, 1993.

Devals J.-M. Une si humble et si sainte Tunique. La sainte Tunique d’Argenteuil. Enquête sur une énigme. Paris, F.-X. de Guibert, 2005.

Dor P. La Tunique d’Argenteuil et ses prétendues rivales. éd. Hérault, 2002.

–. Les Épines de la Sainte Couronne du Christ en France, Paris, F.-X. de Guibert, 2013.

Dubarle A.-M., o.p. Histoire ancienne du Linceul de Turin jusqu’au XIIIe siècle. Paris, O.E.I.L., 1985.

Dubarle A.-M., o.p., Leynen H. Histoire ancienne du Linceul de Turin. Т. 2. 944–1356. Paris, F.-X. de Guibert, 1998.

Ducellier A., Balard M. Constantinople 1054–1261. Tête de la chrétienté, proie des Latins, capitale grecque. Paris, Autrement, 1996.

Durand J., Flusin B. (dir.) Byzance et les reliques du Christ. Paris, Association des amis du Centre d’histoire et civilisation byzantine, 2004.

Duval R. Histoire politique, religieuse et littéraire d’Édesse jusqu’à la première croisade. Paris, Leroux, 1892.

Enrie G. Le Suaire de Turin révélé par la photographie. Paris, Procure du Carmel de l’Action de Grâce, 1936.

Eusèbe de Césarée. Histoire ecclésiastique. Paris, Cerf, 2003.

Fanchette S. Pour en finir avec le Linceul de Turin. Paris, Téqui, 2003.

Fanti G., Gaeta S. Il misterio della Sindone. Milan, Rizzoli, 2013.

Faure E. Les Images du Saint Suaire. La Sainte Face. Étude critique et apologétique. Brive, Le Divin Ressuscité, 1947.

Féret H.-M. Mort et résurrection du Christ d’après les Évangiles et d’après le Linceul de Turin, Paris, Buchet-Chastel, 1981.

Filas F. L. The Dating of the Shroud from Coins of Pontius Pilate. Youngstown (Arizona), Cogan Production, 1982.

Fossati L. La Santa Sindone. Turin, Borla Editore, 1961.

Frale B. Le Suaire de Jésus de Nazareth. Paris, Bayard, 2011.

Gail P. de, s.j. Le Visage de Jésus-Christ et son linceul. Paris, France-Empire, 1970.

–. Jésus révélé par son Linceul. Paris, Téqui, 1975.

Giraud F., Castex T., Giraud Y.-M. Études et révélations sur le Linceul. Plouisy, Rassemblement à son Image, 2017.

Guscin M. The Oviedo Cloth. Cambridge, Lutterworth Press, 1998.

–. The Image of Edessa, Leyde-Boston, Brill, 2009.

Haralick R. Analysis of Digital Images of the Shroud of Turin. Spatial Data Analysis Laboratory, Virginia Polytechnic Institute and State University, 1984.

Heller J. H. Enquête sur le Saint Suaire de Turin. Paris, Sand, 1983.

Henge M. La Crucifixion dans l’Antiquité et la folie du message de la Croix. Paris, Cerf, 1981.

Hourseau A. Autour du Saint Suaire et de la collégiale de Lirey (Aube). Paris, BoD, 2012.

Humber T. L’Énigme du Saint Suaire. Image du Christ? Paris, Cerf, 1979.

Hynek R. M. Le Martyre du Christ. Étude médicale et pieuse sur le Saint Suaire de Turin. Avignon, Aubanel, 1937.

Kaplan G. Le Linceul de Turin vu par un expert judiciaire. Paris, F.-X. de Guibert, 2008.

Latendresse M. Le Saint Suaire de Besançon. Dissertation pour et contre son authenticité. Transcriptions et présentations. Paris, BoD, 2015.

Lavoie G. R. Unlocking the secrets of the Shroud. Thomas More, CRL Co., 1998.

Le Quéré F. La Sainte Tunique d’Argenteuil. Histoire et examen de l’authenticité de la Tunique sans couture du Christ. Paris, F.-X. de Guibert, 1997.

Legrand A. Le Linceul de Turin. Paris, DDB, 3e éd. 1988.

–. La Fiche anthropométrique de Jésus. Évangile et Linceul. Paris, F.-X. de Guibert, 1992.

Levêque J., Pugeaut R. Le Saint Suaire revisité. Des certitudes scientifiques à la compréhension de l’histoire. Paris, éd. du Sarment-Jubilé, 2003.

Longnon J. Les Compagnons de Villehardouin. Recherches sur les croisés de la quatrième croisade. Genève, Droz, 1978.

Loth A. Le Portrait de N.S. Jésus-Christ d’après le Saint Suaire de Turin. Paris, H. Oudin, 1900.

Lucotte G. Vérités sur le Saint Suaire. Études scientifiques récentes sur le Linceul de Turin. Anet, Atelier Fol’fer, 2010.

Lucotte G., Bornet P. Sanguis Christi. Le sang du Linceul. Une enquête sur la Tunique d’Argenteuil. Paris, Guy Trédaniel, 2007.

Marinelli E. Suaire de Turin. Témoignage d’une présence. Paris, Téqui, 2010.

Marion A. Jésus et la science. La vérité sur les reliques du Christ. Paris, Presses de la Renaissance, 2000.

Marion A., Courage A.-L. Nouvelles Découvertes sur le suaire de Turin. Paris, Albin Michel, 1997.

Marion A., Lucotte G. Le Linceul de Turin et la Tunique d’Argenteuil. Le point sur l’enquête. Paris, Presses de la Renaissance, 2006.

Mccrone W. C. Judgement Day for the Shroud of Turin. Chicago, Microscope Publications, 1996.

Milliez P. La Résurrection au risque de la science. Étude scientifique et historique des cinq linges sur la mort et la Résurrection de Jésus, du Linceul de Turin au voile de Manoppello. Paris, BoD, 2015.

Moretto G. Le Saint Suaire. Guide. Paris, Médiaspaul, 1998.

Nicolotti A. Sindone, Storia e leggende di una reliquia controversa. Turin, Einaudi, 2015.

–. Le Saint Suaire de Besançon et le chevalier Othon de La Roche. éd. Franche-Bourgogne, 2015.

Noguier De Malijay N. Le Saint Suaire de Turin. Poitiers, H. Oudin, 1903.

Ojeda V. Dernières Lumières sur le Saint Linceul. éd. Le Gant et la Plume, 2012.

Perrin J. Ecce Homo. Paris, France-Empire, 1982.

Petitfils J.-C. Jésus. Paris, Fayard, 2011.

–. Dictionnaire amoureux de Jésus, Paris, Plon, 2015.

Petrosillo O., Marinella E. Le Suaire. Une énigme de la Science. Paris, Fayard, 1991.

Philippe F.-D. La Lumière de la science. Nuit mystique de l’intelligence. À propos du Saint Suaire de Turin. Paris, Alba Nova, 1989.

Poulle E. Le Linceul de Turin victime d’Ulysse Chevalier // Revue d’histoire de l’Église de France. С. 92–229. 2006. С. 343–358.

Queinnec A. Le Mystère du portrait de Jésus ou les messagers du roi Abgar, s.l. Les Acteurs du savoir, 2020.

Raffard De Brienne D. Le Secret du Saint Suaire. Paris, Claire Vigne, 1996.

–. Enquête sur le Saint Suaire. Paris, Remi Perrin, 1996.

–. Dictionnaire du Linceul de Turin. Versailles, Éditions de Paris, 1997.

–. La Désinformation autour du Linceul de Turin. Versailles, Éditions de Paris, 2004.

–. Dictionnaire des Reliques de la Passion. Versailles, Éditions de Paris, 2006.

Ricci G. Chemin de Croix selon le Saint Suaire. Paris, Téqui, 1981.

–. L’Uomo della sindone è Gesu, Milan, Cammino, 1985.

Riedmatten P., de. Le Saint Suaire, Namur, Fidélité/éd. Jésuites, 2e éd., 2020.

Riggi Di Numana. Rapporto Sindone 1978–1987. Milan, 3 M Italia Edizione, 1988.

Rinaudo J.-B., Gavach C. Le linceul de Jésus enfin authentifié? Enquête après les récentes découvertes sur le Saint Suaire. Paris, F.-X. de Guibert, 2010.

Rohault De Fleury C. Mémoire sur les instruments de la Passion de N.S. Jésus-Christ. Paris, Librairie liturgique catholique, 1870. rééd. Grenoble, Jérôme Million, 2012.

Schiatti L. Le Saint Suaire. Turin, éd. Paoline, 1978.

Segal J. B. Edessa: The Blessed City. Oxford, Clarendon Press, 1970.

Siliato M. G. Contre-enquête sur le Suaire de Turin. Paris, Plon-Desclée de Brouwer, 1998.

Smith J. Le Linceul de Turin. À l’approche de l’année sainte. Roeselare, Hovine, 2000.

Stevenson K. E., Habermas G. R. La Vérité sur le Suaire de Turin. Preuves de la mort et de la résurrection du Christ. Paris, Fayard, 1981.

Suaudeau J., Mgr. Le Linceul de Turin de l’analyse historique à l’investigation scientifique, t. 1, Face à l’histoire, t. 2, Face à l’investigation scientifique. Paris, L’Harmattan, 2018.

Terquem H. Le linceul de Turin serait-il le véritable linceul du Christ? Paris, A. Picard, 1936.

Thomas J.-C., Mgr. C’est le Seigneur. Passion et Résurrection selon les Évangiles et le linceul de Turin. Paris, O.E.I.L., 1985.

Tixeront L.-J. Les Origines de l’Église d’Édesse et la légende d’Abgar. Étude critique suivie de deux textes orientaux inédits. Paris, Maisonneuve et Leclerc, 1888.

Uffhofen G. de. Les Mystères du Linceul. Paris, éd. d’Assailly, 2013.

Upinsky A. A. La Science à l’épreuve du Linceul. La crise épistémologique, la démonstration scientifique de l’authenticité. Paris, O.E.I.L., 1990.

–. Le Procès en contrefaçon. Le non-lieu du British Museum. Paris, O.E.I.L., 1993.

–. L’Énigme du Linceul. La prophétie de l’an 2000. Paris, Fayard, 1998.

Van Oosterwyck-Gastuche M.-C. Le Radiocarbone face au Linceul de Turin. Journal d’une recherche. Paris, F.-X. de Guibert, 1999.

Vignon P. Le Linceul du Christ. Étude scientifique. Paris, Masson, 1902.

–, Le Saint Suaire de Turin devant la Science, l’Archéologie, l’Histoire, l’Iconographie, la Logique, Paris, Masson, 2e éd., 1939.

Volckringer J. Le Problème des empreintes devant la science. Le Saint Suaire de Turin, Paris, Procure du Carmel de l’Action de grâce, 1942, 2e éd. 1981.

Walter J.-J. Le Visage du Christ. Résultats scientifiques sur le Linceul de Turin. Paris, O.E.I.L., 1986.

Wehrlé A. Le Linceul de Turin. Paris-Chaville, éd. Du Triomphe-Leroy éditions, 2009.

Whanger M. W., Whanger A. D. The Shroud of Turin, an Adventure of Discovery. Franklin (Tenn.), Providence House, 1998.

Wilson I. Le Suaire de Turin, linceul du Christ? Paris, Albin Michel, 1978.

–. L’Énigme du Suaire. La contre-enquête. Paris, Albin Michel, 2010.

Zaccone G. M. The Two Faces of the Shroud. Turin, ODPF, 2001.

Zugibe F. T. The Crucifixion of Jesus: a forensic inquiry. Evens and Co., 2005.

Романы

Cataldo S. Le Linceul. 2 vol. Apocalypsis, Révélation. Inceitis, 2011, 2015.

Cauwelaert D. van. Cloner le Christ? Paris, Albin Michel, 2005.

Decaux L. Le Seigneur de Charny. Paris, XO, 2017.

Marret C. Dans l’ombre du Saint Suaire. Paris, Cerf, 2015.

Monteilhet H. L’Empreinte du Ciel. Paris, Presses de la Renaissance, 2000.

Wesselow T. de. Le Signe. Le Suaire de Turin et le secret de la Résurrection, traduction. Paris, JC Lattès, 2012.

Специализированные журналы

Cahiers sur le Linceul de Turin. Журнал ассоциации Montre-Nous Ton Visage. Выходит с периодичностью два раза в месяц.

Collegamento pro Sindone. Итальянский информационный бюллетень. Выходит с периодичностью два раза в месяц.

Linteum. Centro Español de Sidonologia.

Newsletter. Информационный бюллетень British Society for the Turin Shroud.

Newsletter. Информационный бюллетень ассоциации The Holy Shroud Guild de New York.

Revue internationale du Linceul de Turin. Издание Centre international d’études sur le linceul de Turin (пришло на смену ежемесячному листку).

Shroud Spectrum International. Indiana Center for Shroud Studies.

Sindon, Medicina, Storia, Esegesi, Arte. Журнал Centro Internazionale di Sindonologia.

Soudarion. Журнал на нидерландском языке. Выходит с периодичностью раз в триместр.

Примечания

1

Для самых юных читателей уточним, что до начала XXI века, пока цифровой фотографии еще не существовало, в аналоговой фотографии был промежуточный этап, проявление, в результате которого на стеклянной пластине или, позднее, на гибкой пленке с помощью реактивов получали негатив – изображение с обратными контрастами, где белый становился черным, и наоборот. – Здесь и далее, если не указано иное, прим. автора.

2

Noguier De Malijay N. (dom). Le Saint Suaire de Turin. Poitiers, H. Oudin, 1903.

3

Geimer P. L’autorité de la photographie. Révélation d’un suaire // Études photographiques. 1999. № 6. С. 67–92.

4

Loth A. La Photographie du Saint Suaire de Turin. Paris-Poitiers, 1909. С. 19.

5

Loth A. Le Portrait de Notre Seigneur Jésus-Christ d’après le Saint-Suaire de Turin. Paris, H. Oudin, s.d. С. 50 и 63.

6

Чтобы доказать, что о мошенничестве не может быть и речи, Энрие призвал в свидетели пристава.

7

Kaenel P. Le corps du Christ entre imaginaires photographique et graphique au xxe siècle: autour du suaire de Turin // Les Cahiers du GRIT. Louvain-la-Neuve, 2011. C. 76–91.

8

Плат с головы Иисуса Христа. – Прим. перев.

9

Измерения после реставрации 2002 года, удлинившей Плащаницу на несколько сантиметров.

10

Guerreschi A., Salcito M. Étude sur les brûlures et les halos présents sur le Suaire // Revue internationale du Linceul de Turin. Июнь 2007. № 29. С. 30–45.

11

Греч. αχειροποίητα. – Прим. перев.

12

Или Российской академии наук. – Прим. перев.

13

Отсюда неологизмы «синдонология» – новая область науки, изучающая Плащаницу, – и «синдонологи» – специалисты разных профилей, занимающиеся исследованиями по теме.

14

Также Назарянин. – Прим. перев.

15

В древнем Израиле Песах, один из трех паломнических праздников древнего иудаизма, отмечали в память об исходе евреев из Египта; вместе с тем он знаменовал начало жатвы ячменя и сезона урожая.

16

То есть был еще и канун Песаха, особенно важное время подготовки к празднику. – Прим. перев.

17

Dubarle A.-M., o.p. Pourquoi les biblistes négligent-ils le linceul de Turin? // Sindon. Апрель 1977. № 25. С. 17–29.

18

На той самой земле, которую первосвященники купили в долине Еннома за тридцать сребреников, отданных Иудой.

19

Камнями в форме жернова закрывали входы только в царские гробницы или в гробницы вельмож. Гробница Иосифа Аримафейского к этой категории не относилась.

20

В 1931 году британский богослов Джон Теодор Додд (1848–1934) предположил, что это ошибка латинского перевода. Здесь должно было быть написано Petro, а не puero, то есть, вероятнее всего имелся в виду Симон Петр, поставленный Иисусом во главе собора Двенадцати апостолов. Эту на первый взгляд привлекательную интерпретацию в 2010 году опровергла американская исследовательница Диана Фулбрайт из Центра исследований Туринской плащаницы в Ричмонде (штат Вирджиния) на основании анализа созвучий в древнееврейском – языке, на котором был написан оригинальный текст (Fulbright D. Did Jesus give his Shroud to „the servant of Peter“? // Proceedings of the International Workshop of the Scientific Approach to the Acheiropoietos Image. Italy, ENEA Frascati. 4–6 мая 2010.).

21

Евсевий Кесарийский. Церковная история. Книга 3, гл. 5, 3. – Прим. перев.

22

И все же следует упомянуть в связи с этим гипотезу немецкого историка Карлхайнца Дитца, которую робко принимает британский историк Йен Уилсон.

После землетрясения 3 апреля 679 года, сильно повредившего Софийский собор в Эдессе, на время его восстановления Плащаницу перенесли в Иерусалим, где по приказу халифа Муавии и состоялось «испытание огнем». В таком случае следами этого испытания можно считать маленькие прожженные отверстия, датирующиеся более ранним периодом, нежели пожар в Шамбери в 1532 году (Dietz K. The Caliph and the Shroud // Sindone e Scienza, actes du 3e Congresso Internationale di studi sulla Sindone. Turin. 5–6 июня 1998; Wilson I. L’Énigme du Suaire. Paris, Albin Michel. 2010. С..191–195).

23

Morel É. Le Saint Suaire de Saint-Corneille de Compiègne. Compiègne, Progrès de l’Oise. 1904. С. 44.

24

Tixeront L.-J. Les Origines de l’Église d’Édesse et la légende d’Abgar. Étude critique suivie de deux textes orientaux inédits. Paris, Maisonneuve et Leclerc. 1888.

25

Eusèbe de Césarée. Histoire ecclésiastique. Chapitre I, 13; chapitre II, 1, 6, 7. Здесь и далее цит. по: Церковная история / Евсевий Кесарийский; Ввод. ст., коммент. И.В. Кривушина. СПб.: Изд. Олега Абышко, 2013. 544 с.

26

Вот письмо Иисусу по Евсевию: «Авгарь, сын Ухамы, топарх, шлет приветствие Иисусу, Спасителю благому, явившемуся в пределах Иерусалимских. Дошел до меня слух о Тебе и об исцелениях Твоих, что Ты творишь их без лекарств и трав. Ты, рассказывают, возвращаешь слепым зрение, хромым хождение, очищаешь прокаженных, изгоняешь нечистых духов и демонов. Ты излечиваешь страдающих долгими болезнями и воскрешаешь мертвых. Слушал я все это о Тебе и усвоил умом одно из двух: или Ты Бог и, сойдя с неба, творишь такие чудеса, или Ты Сын Божий, творящий чудеса. Поэтому я и написал Тебе и прошу Тебя: потрудись, приезжай ко мне и болезнь мою исцели. Слышал я еще, что иудеи ропщут на Тебя и против Тебя злоумышляют». А Иисус ответил ему следующее: «Блажен ты, если уверовал в Меня, не видев Меня. Написано обо Мне: видевшие Меня не уверуют в Меня, чтобы неувидевшие уверовали и ожили. А что ты приглашаешь Меня к себе, то надлежит Мне исполнить здесь все, ради чего Я послан; а когда исполню, то вознесусь к Пославшему Меня. Когда же вознесусь, то пошлю к тебе одного из учеников Моих, чтобы он исцелил болезнь твою и даровал жизнь тебе и тем, кто с тобой».

27

Архив этот, к сожалению, был уничтожен при взятии города турками в 1144 году.

28

Можно допустить, самое большее, что в 80-х или 90-х годах в Эдессу действительно прибыл некий Фаддей или Аддай, проповедовавший до того в соседнем царстве под названием Адиабена со столицей в Арбеле (современный Эрбиль, Ирак). Этот Фаддей обратил в христианство некоего Пкидху, которого в 104 году сделал епископом. Но уверенности ни в чем нет.

29

Некоторые авторы, в частности Рюбан Дюваль, называют его Абгаром IX.

30

Tixeront L.-J. op. cit. С. 155. По другим источникам мощи святого Фомы всегда хранились в Индии в крипте базилики Святого Фомы в Ченнаи (Мадрас), или в итальянском городе Ортона, или в церкви Мосула…

31

Segal J. B. Edessa: The Blessed City. Oxford, Clarendon Press, 1970. С. 64.

32

Duval R. Histoire politique, religieuse et littéraire d’Édesse jusqu’à la première croisade. Paris, Leroux, 1892. С. 49.

33

Aral G. Les Arméniens catholiques. Étude historique, juridique et institutionnelle. XVIIe-XIXe siècle, suivie de: Les Mythes de la christianisation de l’Arménie. Nicéphore, 2017. С. 378. Не отставая от них, в свою государственную историю ту же легенду включили и грузины. А переписка между топархом и Иисусом чуть было не вошла в формирующийся церковный канон! В конце концов ее все же признали апокрифической в так называемом декрете Геласия от 494 года, который определил список канонических книг, отвергая сомнительные тексты, привязывающие те или иные местные Церкви к апостольской традиции.

34

Tixeront L.-J. op. cit. С.158.

35

Очевидная аллюзия на Фаддея и особое покровительство Христа городу.

36

Segal J. B. op. cit. C. 73.

37

Égérie. Journal de voyage (Itinéraire), introduction, texte critique, traduction, notes, par Pierre Maraval. Paris, Cerf, 1982. Цит. по: Подвижники благочестия, процветавшие на Синайской горе и в ее окрестностях. К источнику воды живой: Письма паломницы IV в. [В пер. и с коммент. Н. С. Марковой-Помазанской]. М.: Паломник, 1994.

38

Эти статуи, вероятно, были установлены в III веке с единственной целью укрепить легенду об Авгаре и его сыне Ману как о первых христианских царях Эдессы, что с исторической точки зрения это не могло быть правдой.

39

Nau F. Revue de l’Orient chrétien. IIIe série, I (XXI). 1918–1919. n° 2. С. 218–219.

40

Picard Ch. Un texte nouveau de la correspondance entre Abgar d’Osrhoène et Jésus-Christ, gravé sur une porte de ville à Philippes (Macédoine) // Bulletin de correspondance hellénique, 1920. Т. 44. С. 4–69.

41

Bibliothèque nationale de France, Manuscrit de Paris, syriaque 235, F 165ter et 166r, col. 2. Dickinson I. W. L’image du Messie et le bienheureux Daniel d’Édesse // Revue internationale du Linceul de Turin. Зима 1999. С. 20–23.

42

Markwardt J. Antioch and the Shroud // Proceeding of the 1999 Shroud of Turin International Research. Richmond, Virginia, Walsh, Bryan J. éd., Magisterium Press, Glen Allen, Virginia, 2000. Гипотеза этого автора о переносе образа из Антиохии в Эдессу около 540 г. больше не рассматривается с тех пор, как был обнаружен упомянутый выше отрывок из летописи Иакова Саругского.

43

См. Cahiers sur le Linceul de Turin. CIELT. 31 июня 2019.

44

Отметим, что в Константинополе изображения Христа на кресте появляются лишь в IX веке.

45

Saillard Y. La question de l’identité entre le Saint Suaire de Turin et l’image d’Édesse // Revue internationale du Linceul de Turin. № 38. C. 41.

46

Из арабского труда X века, написанного Агапием Манбиджским.

47

На этой иконе X века, центральная доска которой утеряна, голова Христа окружена нимбом с крестом. Абгар похож на Константина VII Багрянородного и облачен в одежды византийского императора – таким образом, Константин присвоил духовное наследие этого царька, удостоившегося немыслимой чести быть отмеченным Иисусом и даже, более того, узреть лицо Господа, подобно Моисею.

48

Tixeront L.-J. op. cit.; Desreumaux A. Histoire du roi Abgar et de Jésus, présentation et traduction du texte syriaque intégral de La Doctrine d’Addaï. Turnhout-Paris Brepols, 1994 («Учение Аддая» в переводе на русский цит. по: Мещерская Е. Апокрифические деяния апостолов. М.: Присцельс, 1996.).

49

Цит. по: Хоренаци М. История Армении. Перевод с древнеармянского, введение и примечания Гагика Саркисяна, сканирование и электронная редакция Врежа Атабекяна. Ереван: Айастан, 1990. Книга вторая, гл. 32.

50

Современный Диярбакыр, Турция.

51

Chronique de Josué le Stylite écrite vers l’an 515, traduite par l’abbé Paulin Martin. Leipzig, Brockhaus, 1876.

52

Le Beau Ch. Histoire du Bas Empire… Maëstricht, 1783. Т. 8. С. 366.

53

Guscin M. The Image of Edessa. Leyde-Boston, Brill, 2009. С. 60–68.

54

Цит. по: Wilson I. L’Énigme du Suaire, op. cit. С. 202.

55

Dubarle A.-M., o.p. Histoire ancienne du linceul de Turin jusqu’au XIIIe siècle. Paris, François-Xavier de Guibert, 1998. С. 100; Dupont-Sommer A. Une hymne syriaque sur la cathédrale d’Édesse // Cahiers archéologiques. 1967. № 2. С. 29–39. Segal J. B., op. cit. С. 189.

56

Jolivet-Levy C. La Cappadoce. Mémoire de Byzance. Paris, CNRS Éditions, 1997. С. 15.

57

Успенский Л. А. Богословие иконы православной церкви. Переславль: Изд-во Братства во имя святого князя Александра Невского, 1997.

58

Отметим, что сирийская хроника Псевдо-Захарии, законченная в 569 году, тоже ничего не говорит о божественном вмешательстве Образа во время осады Эдессы. И только 25 лет спустя он появляется в тексте Евагрия.

59

Халкидонское христианство придерживалось догм Халкидонского собора (451) о двух природах Христа, человеческой и божественной, а для монофизитов Иисус не был человеком в полном смысле слова, божественная природа поглотила человеческую.

60

По-видимому, полотно было сложено сначала вдоль, а потом поперек, что соответствует прожженным отверстиям в форме буквы L на Плащанице, а не четырежды поперек, как по предположению Йена Уилсона, что дало бы восемь слоев.

61

Wilson I. L’Énigme du Suaire, op. cit. С. 190.

62

Еще одно землетрясение случится в Эдессе в 717 году, собор снова обрушится, но драгоценная реликвия не пострадает.

63

Двадцатью годами позднее в Эдессе усилился раскол между ортодоксальными христианами и монофизитами. И тогда, если верить хронике Михаила Сирийца, написанной в XII веке, один богатый торговец-монофизит, Атанас Бар Гумай, завладел Плащаницей и изготовил ее копию, причем настолько удачную, что о том, кому принадлежит оригинал, спорили как минимум собор (великолепно отреставрированный) и баптистерий монофизитов (вероятно, подземный). Не исключено, что в этом споре была и третья сторона, потому что в то время среди несторианцев имела хождение еще одна копия.

64

Мы уже говорили, что это слово обычно обозначало небольшой плат, которым накрыли лицо Иисуса, когда он испустил последний вдох; в данном случае, вероятно, все иначе: речь идет о большом полотне, которое еще не отождествлено с Плащаницей.

65

Gouillard J. Aux origines de l’iconoclasme: le témoignage de Grégoire II? // Travaux et mémoires (Histoire et civilisation byzantines), 3, 1968. C. 243–307.

66

Цит. по: Слово преподобного Иоанна Дамаскина о поклонении святым иконам // Жития святых на русском языке, изложенные по руководству Четьих-Миней свт. Димитрия Ростовского: 12 кн., 2 кн. доп. М.: Моск. Синод. тип., 1903–1916. Т. XII. С. 280. – Прим. перев.

67

Dubarle A.-M., o.p. Histoire ancienne du linceul de Turin, op. cit. C. 82–83.

68

Rey O. Gloire et misère de l’image après Jésus-Christ. Paris, Éditions Conférence, 2020.

69

Ibid. С. 83–84.

70

Ibid. С. 89–90.

71

Врача. – Прим. перев.

72

Zaninotto G. L’immagine Edessena: impronta dell’intera persona di Cristo. Nuove conferme dal codex Vossianus Latinus Q69 del sec X // L’Identification scientifique de l’Homme du linceul. Jésus de Nazareth, actes du Symposium scientifique international de Rome sur le linceul de Turin (1993), publiés sous la direction d’A.-A. Upinsky par le Centre international d’études sur le linceul de Turin. Paris, F.-X. de Guibert, 1995. С. 57–62; Suaudeau J. Le Linceul de Turin. De l’analyse historique à l’investigation scientifique. Paris, L’Harmattan, 1987. Т. I. С. 47–48.

73

Dubarle A.-M., o.p. Histoire ancienne du linceul de Turin, op. cit. С. 57–59.

74

Современный Манбидж (Сирия) в 30 км к западу от Евфрата, который был частично разрушен во время гражданской войны против «Исламского государства» (деятельность организации запрещена на территории РФ по решению Верховного суда от 29 декабря 2014 г.) летом 2016 года.

75

По-видимому, вымышленное имя: среди известных нам епископов Эдессы его нет.

76

Wilson I. Le Suaire de Turin. Paris, Albin Michel, 1978. С. 323.

77

Также Порфирогенет (греч. Πορφυρογέννητος), «рожденный в пурпуре», императорском цвете. Константин был третьим императором из Македонской династии, которую в 867 году основал Василий I. Роман Лакапин, друнгарий (адмирал) флота, захвативший власть, женил его на своей дочери Елене и держал под контролем, несмотря на то, что по закону трон принадлежал Константину. Но хотя бы не приказал его убить, как было принято в те скорые на расправу времена.

78

Без строительного раствора. – Прим. перев.

79

Χρυσοτρίκλινος. – Прим. перев.

80

Biblioteca Nacional de España à Madrid, MS Graecus Vitr.26-2, folio 131r. Рукопись восходит к третьей четверти XII века. Иоанн Скилица написал эту летопись около 1070 года.

81

Dubarle A.-M., o.p. Histoire ancienne du linceul de Turin. 944–1356, т. 2, op. cit. С. 57–60. Отец Дюбарль, сначала согласившийся с гипотезой Йена Уилсона о тождественности плащаницы и Мандилиона (Cahiers sur le Linceul de Turin // MNTV. Весна 1990 г. № 3. С. 28–34), после тщательного изучения миниатюры признал, что речь идет о двух разных объектах, привезенных из Эдессы (Cahier sur Bulletin MNTV. Конец 1991 г. № 6. С. 17–20).

82

Saillard Y. op. cit. С. 23.

83

Lerou S. L’usage des reliques du Christ par les empereurs aux XIe et XIIe siècles: les Saint Bois et les Saintes Pierres // Byzance et les reliques du Christ, édité par Jannic DURAND et Bernard FLUSIN. Paris, Association des amis du Centre d’histoire et civilisation byzantine, 2004. С. 163.

84

Wilson I. L’Énigme du Suaire, op. cit. С. 227.

85

Codices Vaticani Graeci, Т. 511, fol. 143–150.

86

Евнух, начальник императорской гардеробной, высший сановник.

87

Dubarle A.-M., o.p. L’homélie de Grégoire le Référendaire pour la réception de l’image d’Édesse // Revue des études byzantines. 1997. Т. 55. С. 5–51 и в соавторстве с Leynen H. Histoire ancienne du linceul de Turin. Т. II. op. cit. С. 35–46.

88

Деяния апостолов, гл. 3:15.

89

Нет уверенности, что кровавый пот, явление, которое отмечается в медицине и объясняется сильнейшим стрессом, был и у Иисуса: Лука говорит лишь о том, что капли пота были «как капли крови».

90

Dubarle A.-M., o.p. L’homélie de Grégoire le Référendaire… op. cit. С. 12.

91

Последняя известная проповедь, посвященная Образу, принадлежит Константину Стилвису, который позднее, приняв имя Кирилл, станет митрополитом Кизическим. Она датируется 15 августа между 1194 и 1197 гг. С исторической точки зрения ничего нового в сравнении с Псевдо-Константином к легенде о царе Авгаре она не добавляет (Flusin B. Didascalie de Constantin STILBÈS sur le Mandylion et la Sainte Tuile // Revue des études byzantines. 1997. № 55. С. 53–79).

92

Божественно-человеческой: отсылка к двойственной природе Христа, человека и истинного Бога одновременно.

93

Dubarle A.-M., o.p. Histoire ancienne du linceul de Turin jusqu’au XIIIe siècle, op. cit. C. 68–69.

94

Guscin M. The Image of Edessa, op. cit. C. 61.

95

Dubarle A.-M., o.p. Histoire ancienne du linceul de Turin jusqu’au XIIIe siècle, op. cit. С. 72.

96

Греч. φάρος – маяк. – Прим. перев.

97

Magdalino P. L’Église du Phare et les reliques de la Passion à Constantinople (VIIe/VIIIe-XIIIe siècles) // Byzance et les reliques du Christ, op. cit. С. 18.

98

Maguire H. Byzantine Court Culture, from 829 to 1204. Dumbarton Oakes Research Library, Harvard University Press, 1997. С. 55 и далее.

99

Ahrweiler H. Un discours inédit de Constantin VII Porphyrogénète // Travaux et Mémoires (Centre de recherche d’histoire et de civilisation byzantine). 1967. № 2. С. 393–404.

100

Один анонимный путешественник утверждал в последней четверти XII века, что публичное выставление святыни народу было решено прекратить после землетрясения и Образ будто бы был помещен на хранение в запечатанный золотой сосуд, но это кажется малоправдоподобным (Giggaar K. Une description de Constantinople dans le Tarragonensis 55 // Revue d’études byzantines. 1995. № 53. С. 117–140, с. 137).

101

Wilson I. L’Énigme du Suaire, op. cit. С. 222.

102

Gudrun Engberg S. Romanos Lekapenos and the Mandilion of Edessa // Byzance et les reliques du Christ, op. cit. С. 123–139, С. 124–125.

103

Mango C. Byzance et les reliques du Christ, op. cit. Введение, с. 13.

104

Giggaar K., op. cit. С. 120.

105

Riant P. Exuviae sacrae Constantinopolitanae. Genève, 1878. Т. II. С. 211.

106

Ibid. С. 213–216; Riant P. Expéditions et pèlerinages des Scandinaves en Terre sainte au temps des croisades. Paris, Faculté des lettres, 1865. С. 68–69.

107

Dubarle A.-M., o.p. Histoire ancienne du linceul de Turin jusqu’au XIIIe siècle, op. cit. С. 52–53.

108

Riant P. Exuviae…, op. cit. С. 217.

109

Святые места (лат.). – Прим. перев.

110

Lejeune J. Étude topologique des Suaires de Turin, de Lier et de Pray // Actes du Symposium de Rome sur l’identification scientifique de l’homme du linceul. CIELT, 1993. С. 103–109.

111

Exsultet jam angelica turba (лат.) – «Да ликуют сонмы ангелов». – Прим. перев.

112

Castex T. Nouvelles similitudes entre le Linceul de Turin et le Codex Pray // Cahiers sur le Linceul de Turin. MNTV, 42, 2010. С. 1–8. В одной рукописи из библиотеки города Труа (под шифром 1905), которую изучал доктор Жак Жом, содержится иллюстрированное миниатюрами Житие святой Маргариты, датирующееся, согласно историку Яну Уилсону, XIV веком. На одной из этих миниатюр (лист 36, D) изображено положение во гроб с такой же, как и в рукописи Прая, характерной складкой под ягодицей. Пьер де Рьедматтен предположил, что художник мог ориентироваться либо на будапештскую рукопись, либо на саму плащаницу из Лире, деревеньки километрах в двадцати от Труа. Отметим все же, что на данной миниатюре Христос не обнажен и руки его скрещены иначе.

113

Произведение приписывается Альбрехту Дюреру. Оно подписано именем фламандца Бернарта ван Орлея, придворного художника Маргариты Австрийской. Следы от пламени, оставленные пожаром в Шамбери (1532), более поздние.

114

Moon P. Origine des marques en forme de L sur le Linceul // Cahiers sur le Linceul de Turin. MNTV, № 61. С. 30–38.

115

Pargoire J. Nicolas Mésaritès, métropolite d’Éphèse // Échos d’Orient, 1904. T. 7. C. 219–226.

116

Здесь и далее цит. по: Месарит Николай. Декалог о реликвиях Страстей, хранящихся в церкви Богоматери Фаросской в Константинополе / Перевод и комм. А. Ю. Никифоровой // Реликвии в искусстве и культуре восточнохристианского мира. Тезисы докладов и материалы международного симпозиума / Ред. – сост. А. М. Лидов. М.: Изд-во Центра восточнохристианской культуры, 2000. С. 127–132. – Прим. перев.

117

Excerpts from the Palace Revolution of John Comnenus, Nicholas Mesarites // Shroud Spectrum International. № 17. Декабрь 1985.

118

Сегодня Клери-сюр-Сомм.

119

Цит. по: Wilson I. L’Énigme du Suaire, op. cit. С. 241. Перевод на русский цит. по: Клокова Л. Свидетели Апокалипсиса // Русский мир. 1 июня 2016 г.

120

«Прискорбно констатировать, что нападавшие с целью обеспечить свободное посещение Святой земли христианами обратились против братьев своих по вере, – сокрушался в 2001 году папа Иоанн Павел II в письме к архиепископу Афинскому Хрисодулу. – Тот факт, что они были латиноязычными христианами, наполняет сердца католиков глубочайшей скорбью».

121

Pauphilet A. Sur Robert de Clari // Romania. Т. 57. № 227. 1931. С. 289–311.

122

Последнее издание на французском языке: La Conquête de Constantinople / пер. Dufournet J. Paris, Champion, 2004.

123

Longnon J. Les Compagnons de Villehardouin. Recherches sur les croisés de la quatrième croisade. Genève, Droz, 1978. С. 203.

124

О. Поль де Гель, Йен Уилсон, Антуан Легран, брат Бонне-Эймар, о. Андре-Мари Дюбарль, Даниэль Раффар де Бриенн, Мишель Бержере, Мария Грация Силиато, Эмануэла Маринелли, Эммануил Пуль и другие. Согласно Полю де Гелю, описание реликвии подтверждает, что она «истинная и подлинная Плащаница, та, фотография которой, сделанная в 1898 году, проявляет правду» (De Gail P., s.j. Le Visage de Jésus-Christ et son linceul. Paris, France-Empire, 1971. C. 71). «Sydoine, – продолжал Йен Уилсон, – в старофранцузском Робера означает, вне всяких сомнений, синдоний, в который был завернут Христос в гробнице…» (Wilson I. L’Énigme du Suaire, op. cit. С. 239). «Робер де Клари, – подчеркивал Антуан Легран, – несомненно видел Туринскую плащаницу, под вдохновением от которой византийские художники создавали литургические плащаницы и иконы» (Legrand A. Le Linceul de Turin, Paris. Desclée de Brouwer, 1980. С. 28).

125

Wilson I. L’Énigme du Suaire, op. cit. С. 240.

126

«Наружная форма тела», по определению словаря Эмиля Литтре. – Прим. автора. В современном французском слово figure означает исключительно «лицо». По-видимому, в русский язык оно попало, когда значение было более широким. – Прим. перев.

127

Профессор Питер Ф. Дембовски из Университета Чикаго предположил, что перед толпой верующих поднимали только обратную сторону Плащаницы (Dembrowski P. F. À propos of cascuns des venres in Robert de Clari // Shroud Spectrum International. 1, 1982, 4. С. 37–38). См. также Sindon in the Old French Chronicle of Robert de Clari // Shroud Spectrum International. 1, 1982, 2. С. 12–18.

128

Dubarle A.-M., o.p. Histoire ancienne du linceul de Turin, op. cit. Т. II. С. 63–66.

129

Соответствует трем часам дня. – Прим. перев.

130

Grumel V. Le “miracle habituel” de Notre-Dame-des-Blachernes à Constantinople // Échos d’Orient, Т. 30. № 162. 1931. С. 129–146. В Новгородской 1-й летописи, датирующейся первой половиной XIII века, в контексте взятия Константинополя в 1204 году упоминается о Влахернской церкви, «идеже святыи духъ съхожаше на вся пятницѣ» (л.70об.). Антоний Новгородский, побывавший в Царьграде четырьмя годами ранее, использует ту же формулировку.

131

Janin R. La Géographie ecclésiastique de l’Empire byzantin. Paris, Institut français d’études byzantines, 1953. Т. I. С. 174.

132

Автор «Хожения в Царьград», купец и дьяк великого князя Московского. – Прим. перев.

133

Стефан Новгородец упоминает ризу, пояс и скуфью Богородицы, хранящиеся в запечатанном ковчеге на алтаре, прикованном железом, а также орудия Страстей Христовых.

134

Rinaldi P. Un document probant sur la localisation à Athènes du Saint Suaire après le pillage de Constantinople // Actes du Congrès international de Bologne de 1981. CLUEB, 1983. В настоящее время документ хранится в государственной библиотеке Монтеверджине, близ Неаполя.

135

Феодор Ангел Дука Комнин унаследует Эпир и Фессалию от брата, убитого в 1215 году.

136

Riedmatten P. Qu’on nous rende ce qui est sacré! (Commentaires sur la lettre de Théodore Ange au pape Innocent III), synthèse d’un article de Barbara Frale // Cahiers de l’Association Montre-nous Ton Visage. Декабрь 2016. С. 14–27. Отметим, что письма византийского императора Алексея V Мурзуфла папе Иннокентию III, на которое ссылался Антуан Легран в журнале Historia за декабрь 1982 года (специальный выпуск № 433 bis), никогда не существовало. Автор ошибся, имея в виду письмо Феодора Ангела, обнаруженное о. Паскуале Ринальди перед публикацией в протоколах Болонского конгресса 1983 г. См.: Bergeret M. La lettre d’Alexis V à Innocent III existe-t-elle réellement? // Shroud Newsletter. № 76. Декабрь 2012. Таким образом, его не следует принимать во внимание.

137

Longnon J. Les premiers ducs d’Athènes et leur famille // Journal des savants, 1973. С. 61–80, с. 62.

138

Chamard D. Le Linceul de Turin. Étude historique et critique. Paris, H. Oudin, 1902.

139

Сохранившийся рисунок этой плащаницы свидетельствует о том, что она была посредственной копией с оригинала.

140

Nicolotti A. Le Saint Suaire de Besançon et le chevalier Othon de La Roche. Éditions Franche-Bourgogne, 2015.

141

В одной брошюре 1936 года, посвященной истории замка, один из последних обитателей Рэ, граф Юбер де Сальверт (ум.1979) ничего не говорит об этом предполагаемом семейном наследии (Latendresse M. L’hypothèse d’Othon de La Roche et le château de Ray-sur-Saône // Cahiers sur le Linceul de Turin. № 55. С. 3–13).

142

De Gail P., s.j. Histoire religieuse du linceul du Christ de Jérusalem à Turin. Hauteville, Suisse, éd. du Parvis, 1973. C. 132–137.

143

Piaget A. Le Livre messire Geoffroi Charny // Romania. Т. XXVI. 1897. С. 394–411.

144

De Gail P., s.j. Le Visage de Jésus-Christ et son linceul. Paris, France-Empire, 1972. С. 71.

145

Bouzoud L. Le Clan des Achaïens. Scénario pour l’histoire du Linceul de Turin (1204–1317). Autoédition, 2015; исследование было дополнено в Le Clan des Achaïens et l’histoire du linceul de Turin (1204–2020). Autoédition, 2020.

146

Wilson I. L’Énigme du Suaire, op. cit. С. 243–265.

147

Morgan R. Did the Templars take the Shroud to England? More evidence from the Templecombe connection; Non fait de main d’homme // Actes du IIIe symposium scientifique international du CIELT – Nice 1997. Nice, Éditions du CIELT, 1997. С. 133–140.

148

Островок, присоединенный к острову Сите при строительстве Нового моста.

149

Raffart de Brienne D. Dictionnaire des Reliques de la Passion. Versailles, Éditions de Paris, 2006. С. 156.

150

Scavone D. The influence of the Edessa icon on the legend of the Holy Grail; Non fait de main d’homme, op. cit. С. 141–145.

151

Dor P. Nouveautés sur l’histoire du suaire de Cadouin au Moyen Âge // Association Les amis de Cadouin, Les Chemins de Saint-Jacques de Compostelle. Mythe devenu réalité, Actes du XVIIe colloque – 21 août 2010. С. 32–36.

152

Bulst W. Das Turiner Grabtuch und das Christusbild. Т. I. Francfort-sur-le-Main, J. Knecht, 1987. С. 138–139.

153

Suaudeau J. Le Linceul de Turin. De l’analyse historique à l’investigation scientifique, op. cit. T. I. С. 101.

154

Flusin B. Les cérémonies de l’exaltation de la Croix à Constantinople au XIe siècle d’après le Dresdensis A 104 // Byzance et les reliques du Christ, op. cit. С. 61–89.

155

Так, например, рука святого Георгия и некоторые другие влахернские реликвии окажутся в венецианской сокровищнице (Schlumberger G. Les Îles des princes. Le palais et l’église des Blachernes; la grande muraille de Byzance; Souvenirs d’Orient. Paris, Calmann-Lévy, 1884. С. 321).

156

Petitfils J.-C. La fausse piste du Linceul vu par Robert de Clari // Cahiers sur le Linceul de Turin, MNTV. № 62. С. 35–50.

157

Dubarle A.-M., o.p. Histoire ancienne du linceul de Turin, op. cit. С. 41.

158

Текст, впервые опубликованный Пьетро Савио в журнале Salesianum, 1955, с. 144–146. См. также: Dubarle A.-M., o.p., Histoire ancienne du linceul de Turin, op. cit. С. 36–37.

159

Современный Эдирне в европейской части Турции, неподалеку от границы с Болгарией.

160

Оригинал этого официального документа утрачен, но копии сохранились.

161

Читателю, знающему латынь, перевод слова tabula сначала может показаться сомнительным, однако, как описано далее, речь идет о шкатулке специфической формы, напоминающей доску. – Прим. перев.

162

Из важнейших реликвий христианского мира уцелели только терновый венец и фрагмент Креста Господня, хранящиеся в сокровищнице собора Парижской Богоматери. 15 апреля 2019 года их удалось спасти из пламени.

163

Barta С., Duque D. The Sindone Sample from Constantinople in Toledo // Revue internationale du Linceul de Turin. № 21. 2001. С. 34–37.

164

Dubarle A.-M., o.p., Leynen H. Histoire ancienne du linceul de Turin. Т. II, op. cit.

165

Это название происходит из достаточно поздней легенды, которая, в свою очередь, уходит корнями в легенду о царе Авгаре: на пути к Голгофе женщина по имени Вероника поднесла Иисусу плат, чтобы он мог утереть лицо, и его образ отпечатался на ткани.

166

Durand J. Les reliques et reliquaires byzantins acquis par saint Louis // Le Trésor de la Sainte-Chapelle. Paris, RMN, 2001. С. 53.

167

Latendresse M. Passage du Linceul par la Sainte-Chapelle à Paris // MNTV, Cahiers sur le Linceul de Turin. № 57. Декабрь 2017. С. 19–41, с. 32.

168

Ibid. С. 27.

169

Felibien M. Recueil de pièces justificatives pour servir de preuves à l’Histoire de la Ville de Paris. Т. III. G. Desprez et J. Desessartz, 1725.

170

Французский дюйм (pouce) при Старом режиме составлял 2,707 см. – Прим. перев.

171

В 1284 году, в книге VI своего Rationale divinorum officiorum («Обозрения божественных служб»), Вильгельм Дюран, епископ Мандский (1230–1296), упоминает в числе реликвий, собранных Людовиком IX, табличку, «на которой написано: Иисус Назорей, Царь Иудейский, которого я видел в Париже в капелле славного короля франков, наряду с терновым венцом, копьем и пурпуром, в который облачили Христа, с полотном, в которое было завернуто тело (cum sindone qua corpus fuit involutum), губкой, деревом креста, одним из гвоздей и многими другими реликвиями». Представляется сомнительным, чтобы Вильгельм Дюран, побывавший в Париже в 1255 году в возрасте тридцати лет, когда он служил регулярным каноником в Магелонском соборе, мог воочию засвидетельствовать наличие плащаницы. Вероятно, ему показали лишь реликварий с фрагментом предполагаемой плащаницы, привезенным из Константинополя и фигурирующим в списке Балдуина под номером 16, а не святое Полотно «без этикетки» под номером 8.

172

Копии этого меморандума хранятся в Государственном архиве и Государственной библиотеке Франции.

173

Hourseau А. Autour du Saint Suaire et de la collégiale de Lirey (Aube). BdO, 2012. С. 60.

174

Contamine P. Geoffroy de Charny, “le plus prudhomme et le plus vaillant de tous les autres” // Histoire et Société. Mélanges offerts à Georges Duby. Т. II. Aix-en-Provence, Publications de l’université de Provence. С. 107–121. Hourseau A., op. cit. С. 76.

175

Графство Шарни было создано только в 1456 году для Пьера де Бофремона.

176

Crispino D. To know the truth. A Sixteenth-Century Document with Excursus // Shroud Spectrum International. № 28/29. Сентябрь-декабрь 1988. С. 25–40.

177

Du Teil J. Autour du Saint Suaire de Turin. Documents inédits, remarques juridiques et esquisse généalogique. Paris, A. Picard, 1902. Dubarle A.-M., o.p. La première captivité de Geoffroy de Charny et l’acquisition du Linceul // MNTV, Cahiers sur le Linceul de Turin. № 8. С. 6–18.

178

Dubarle A.-M., o.p., Leynen H., op. cit. С. 119.

179

Latendresse M., op. cit.

180

Viard J. Itinéraire de Philippe de Valois // Bibliothèque de l’École des chartes. 1913. Т. 74. С. 74–128 и 555–619.

181

Les Grandes Chroniques de France. Société de l’Histoire de France, Paris, Champion, 1837. Т. IX. С. 311.

182

Morand S.-J. Histoire de la Sainte Chapelle royale du Palais. 1790. С. 106–108 и С. 306. Автор приводит пример взятия образцов некоторых реликвий (Крест Господень, святой венец, багряный хитон…) по указу короля Генриха II в 1549 году (с. 191–192). Ботье (Bautier R.-H. Recherches sur la chancellerie royale au temps de Philippe VI // Bibliothèque de l’École des chartes, 1965. 123–2. С. 401) отмечал скорость королевских всадников, способных преодолеть 150–170 км за день.

183

Флакончик с волосами Богородицы изображен на гравюре под номером 14, опубликованной С. Ж. Мораном в его «Истории королевской дворцовой Святой капеллы».

184

Dubarle A.-M., o.p., op. cit. С. 82.

185

Billot C. Le message spirituel et politique de la Sainte-Chapelle de Paris // Revue Mabillon. № 63. 1991. С. 119–142.

186

Bulst W., r.p. Das Turiner Grabtuch und das Christusbild. 1987. Т. I. С. 142; Dubarle A.-M., o.p., Leynen H. Histoire ancienne du linceul de Turin. Т. II. op. cit.; Latendresse M., op. cit.

187

De Mely F. Exuviae sacrae Constantinopolitanae, III, La Croix des premiers croisés, la Sainte Lance, la Sainte Couronne. Paris, 1904. С. 108–110.

188

В 1934 году при изучении «плащаницы» выяснилось, что на самом деле это магометанский штандарт эпохи Фатимидов с надписями, прославляющими Аль-Мустали, халифа Египта (1095–1101), и его могущественного визиря Аль-Афдаля – словом, редкий и, бесспорно, крайне интересный археологический экспонат, увы, не имеющий ничего общего с погребением Иисуса Христа.

189

В 1840 году ее по неосторожности уничтожила чересчур старательная служанка, решившая ее прокипятить.

190

Имеются в виду церковные бенефиции, владения, доходы от которых теоретически должны были обеспечивать служителей церкви.

191

Bouzoud L. Le Clan des Achaïens…, op. cit. С. 173.

192

La Motte (фр.), букв. «пригорок, бугор». – Прим. перев.

193

Ibid., С. 155. В высшей степени неясный текст, добавленный в XIV веке к «Деяниям лотарингцев» (Geste des Lorrains. Bibliothèque royale de Bruxelles, Garin le Lorrain, Ms Q [KBR 9630]), о котором упоминает Лоран Бузу, похоже, указывает на то, что Плащаница была помещена в аббатство Святого Петра близ Труа после какого-то столкновения или сражения: Par droite les ont ariere mis/ A l’estandart, si com moi est avis/ Ou li suaires fu gaagniés et pris/ Qui est à Tries, si com dist li escris/ Droit au mostier Saint Piere illuec fu mis (Приблизительный перевод: «Правой силой они были отброшены назад, под [свое] знамя, как мне известно, где была Плащаница, побеждены и взяты, что теперь в Труа, как говорят и пишут, в монастырь Святого Петра была помещена»).

194

Вотивное (обетное) подношение, часто в форме картины или скульптуры. – Прим. перев.

195

De Chifflet J.-J. Hiérothonie de Jésus-Christ ou Discours Des Saints Suaires de Notre Seigneur. Paris, Sébastien Cramoisy, 1631. С. 97–98. К сожалению, ex-voto, как и распятие, утрачено.

196

В нее вошли Роберт Кайякский, настоятель, Вильгельм Бражелонский, Рено Савуазийский, Генрих Сейерский, Иоанн Лезинский и Роберт Сен-Виннемерский, священники.

197

Hourseau А. Autour du Saint Suaire et la collégiale de Lirey, op. cit. С. 106.

198

Этот предмет длиной 6,5 см и шириной 4,5 см в настоящее время хранится в музее Клюни (инвентарный номер CL4752). В 2009 году в поле близ Лире была найдена форма для меро. Гербы Жоффруа де Шарни и Жанны де Вержи на ней расположены в другом порядке, что, по-видимому, говорит о том, что Жоффруа умер. Однако к этому толкованию следует относиться с осторожностью.

199

Wilson I. L’Énigme du Suaire, op. cit. С. 281.

200

Сегодня этот замок носит название Монтиньи-Монфор, близ Монбара. От него остались только величественные руины, о сохранности которых заботится ассоциация Mons Forti.

201

Piaget A. art. cité.

202

По-видимому, он, как полагает Лоран Бузу, был внебрачным сыном Жоффруа де Шарни, родившимся в период его вдовства после смерти Жанны де Туси, и приемным сыном Жанны де Вержи.

203

Сын сеньора, будущий рыцарь. – Прим. перев.

204

Chevalier U. Étude critique sur l’origine du Saint Suaire de Lirey-Chambéry-Turin. Paris, A. Picard, 1900. Приложение A. С. I–II.

205

Bibliothèque nationale de France, manuscrits, coll. De Champagne. Т. 154. fol. 128.

206

Chevalier U. Étude critique…, op. cit. Приложение F. С. VI.

207

Вспыльчивому епископу Труа в то время категорически не везло: за несколько дней до того, в Рождество, один из сводов его почти достроенного собора обвалился, что вскоре после этого привело к обрушению розетки северного трансепта.

208

Ibid. Приложение K С. XVII.

209

Современный Никопол, Болгария.

210

В коллекциях Государственной библиотеки Франции хранится рисунок этой великолепной работы надгробия, выполненный чернилами и датирующийся XVII веком.

211

Многие паломники привозили на Запад это масло, которое источала икона Богоматери из Сайданайского монастыря, славившаяся своими чудесами.

212

BnF, coll. Champagne. Т. 154. f°146v°—147v°. Dubarle A.-M., o.p., Leynen H. Histoire ancienne du linceul de Turin. Т. II, op. cit. С. 133–134.

213

De Riedmatten P. Le linceul est passé à Saint-Hippolyte-sur-le-Doubs, mais pas à Besançon // Montre-nous Ton Visage. № 39. Январь 2009.

214

На своде хора церкви Сен-Леже, расположенной в соседнем приходе Тер-де-Шо, в семи километрах отсюда, в 1996 году под штукатуркой были обнаружены фрески XVI века, свидетельствующие о пребывании Плащаницы в Сент-Ипполите: рыцарь с драгоценным ларцом в руке и длинный отрез полотна с ликом Христа.

215

В Сент-Ипполите она представлялась как госпожа де ла Рош, по имени графства, принадлежавшего ее покойному мужу.

216

Государственный архив города Монс. Comptes de la massarderie de Mons. 1448–1449. л. 24r.

217

Chevalier U. Étude critique…, op. cit. Приложение U. С. XXX и XXXI. Nicolotti A. Le Saint-Suaire de Turin en Belgique… à Liège? // Trésor de Liège, Bulletin trimestriel. № 47. Июнь 2016. С. 13–18. Balau S. Les Sources de l’histoire de Liège au Moyen Âge. Étude critique, Bruxelles, 1903. С. 604–619.

218

С 1518 года он будет называться высшим орденом Святого Благовещения.

219

Чуть позже состоится обмен этой земли на кастелянство Мирибель, расположенное близ Лиона, так как по договору, заключенному в Париже в январе 1454 года, герцоги Савойские будут вынуждены вернуть Варамбон королю Франции.

220

Имеются в виду пожертвования паломников.

221

Ripart L. Le Saint Suaire, les Savoie et Chambéry (1453–1515) // Cozzo, Nicolotti A., Merlotti A. (dir.) The Shroud at Court. History, Usages and Images of a dynastic Relic. Leiden/Boston, 2019. С. 57–74.

222

Zurbuchen W. Le Saint Suaire à Genève en 1453 // Bulletin de la Société d’histoire et d’archéologie de Genève. № 16. 1978. С. 255–284. Pibiri E. L’acquisition du Saint Suaire par la maison de Savoie en 1453: de nouveaux textes // Rivista di storia della Chiesa in Italia. № 57/I. 2003. С. 155–164.

223

Camiade L., Mgr. La Sainte Coiffe du Christ. Une relique pour notre temps. Perpignan, Artège, 2021.

224

Именно этот папа, как известно, заказал сооружение Сикстинской капеллы.

225

Святой синдоний Господа Иисуса Христа (лат.). – Прим. перев.

226

Perret A. Essai sur l’histoire du Saint Suaire du XIVe au XVIe siècle. De Lirey (Aube) à Chambéry // Mémoires de l’Académie des sciences, belles-lettres et arts de Savoie. IV. 1960. С. 49–121, С. 93.

227

Почетный рыцарь, фр. chevalier d’honneur – придворный, подававший руку королевским особам. – Прим. перев.

228

Gachard M. Collection des voyages des Souverains des Pays-Bas. Т. I. Bruxelles, F. Hayez, 1876. С. 286. Bruchet M. Marguerite d’Autriche. Duchesse de Savoie. Lille, Danel, 1927. С. 139. Прим. 3.

229

4 мая 1510 года в него вступили герцог Карл III и его сестра Филиберта Савойская, особенно чтившие святую Плащаницу.

230

De Beatis A. Voyage du cardinal d’Aragon en Allemagne, Hollande, Belgique, France et Italie (1517–1518), intr. et notes de Madeleine Havard de la Montagne. Paris, Perrin, 1913. С. 208–211.

231

Guerreschi A., Salcito M., art. cité.

232

Цит. по пер. Н. Любимова. – Прим. перев.

233

Возможно, речь идет о древнем монастыре августинцев Альбиньи в Савойе, где хранилось три шипа с тернового венца.

234

Кальвин имеет в виду святой образ, называемый Вероникой.

235

Лат., букв. «сбоку»: папский легат, которому поручались особо важные миссии. – Прим. перев.

236

Maioli S. Historiarum totius orbis omniumque temporum pro defensione sacrarum imaginum adversus Iconomachos Libri seu centuriae sexdecim. Rome, 1585. Т. I. 4. С. 14–15.

237

На месте монастыря, на улице Буань, теперь стоит Княжеский особняк (hôtel des Princes).

238

Bouchage L. Le Saint Suaire de Chambéry à Sainte-Claire-en-Ville (avril-mai 1534). Chambéry, Drivet, 1849.

239

Chevalier U. Autour des origines du suaire de Lirey. Avec documents inédits. Paris, A. Picard, 1903. Приложение P. С. 46–52. Автор книги перевел цитату на современный французский.

240

Эта башня была восстановлена и теперь носит имя Белланда.

241

Perret A. Essai sur l’histoire du Saint-Suaire du XIVe au XVIe siècle. De Lirey (Aube) à Chambéry, op. cit. С. 111.

242

Thiéry A. Une copie du suaire de Turin exécutée en 1516 et actuellement dans les archives de l’église Saint-Gommaire à Lierre. Louvain, Nova et vetera, 1912.

243

Van Haelst R. The Lier Shroud: A problem in attribution // Shroud Spectrum International. № 20. Сентябрь 1986. С. 7–24.

244

De Mély F. L’histoire d’un suaire: Le Saint Suaire d’Enxobregas // Revue archéologique. 3e série. Январь-июнь 1902. С. 55–61.

245

Hecquard M. Une antique copie du Linceul en Argentine // Revue internationale du Linceul de Turin. Зима 1999. № 11. С. 34–36.

246

Репродукция, найденная в 1999 году в Восточной Богемии в монастыре Броумова, относится к той же волне, хоть и была создана после переноса реликвии в Турин. В письме от 4 мая 1651 года, написанном архиепископом Турина Джулио Чезаре Барберой Фердинанду Собеку де Биленберку, аббату Броумова, говорится, что ее приложили к святой Плащанице в тот же день во время торжественной церемонии. На месте сгиба, между передней и задней сторонами можно прочитать: Extractum originali (лат. «экстракт оригинала»). К ней до сих пор каждый год приходит 30 000 паломников.

247

Crispino D. The Letter of Agostino Cusano // Shroud Spectrum International. № 26. Март 1988. С. 13–17.

248

Montre-nous Ton Visage. № 2. 1989. С. 29–32.

249

Regat C. Histoire du Saint Suaire. Конференция 9 ноября 2015 г. // Académie salésienne. № 26.

250

Une ostension en 1815 // Cahiers sur le Linceul de Turin. MNTV. № 41. Декабрь 2009.

251

Documentation catholique. 1 мая 1980. С. 403.

252

Признана террористический организацией в РФ в соответствии с федеральным законом от 6 марта 2006 года № 35-ФЗ «О противодействии терроризму».

253

Dartigues J. Le Linceul de Turin. Énigme de la science ou Mystère de la foi? Les Acteurs du Savoir, 2018.

254

Noguier De Malijay. Le Saint Suaire de Turin, op. cit.

255

Loth A. Le Saint Suaire de Turin. Lyon, A. Nouvellet, s.d.

256

Colson R. Le Portrait du Christ. Paris, H. Oudin, 1914.

257

Eschbach A. Le Saint Suaire de Notre Seigneur vénéré à Turin. Turin, P. Marietti, 1913.

258

Thurston H. The Holy Shroud and the Verdict of History // The Month. Т. 101. 1903.

259

Poulle E. Le Linceul de Turin victime d’Ulysse Chevalier // Revue d’histoire de l’Église de France. Декабрь 2006. Т. XCII. С. 343–358.

260

Revue scientifique. № 22. 31 мая 1902. С. 683–687.

261

Письмо в Revue scientifique, 31 мая 1902.

262

Vignon P. Le Linceul du Christ. Étude scientifique. Paris, Masson, 1902.

263

Hynek R. M. Le Martyre du Christ. Étude médicale et pieuse sur le Saint Suaire de Turin. Avignon, Aubanel père, 1937.

264

Barbet P. La Passion de Jésus-Christ selon le chirurgien. Paris, éd. Médiaspaul/Éditions Paulines, 1982. С. 27.

265

В честь открывшего его французского хирурга и анатома Этьена Десто (1864–1918).

266

«Ибо сие произошло, – писал Иоанн в своем Евангелии, – да сбудется Писание: кость Его да не сокрушится» (Ин. 19: 36), отсылка к псалму 33: «Хранит Господь вся кости их, ни едина от них сокрушится».

267

Ibid. С. 139.

268

Ibid. С. 155–158.

269

Ibid. С. 183.

270

Volckringer J. Le Problème des empreintes devant la science. Le Saint Suaire de Turin. Procure du Carmel de l’Action de Grâce, 1981.

271

Ультрафиолет. – Прим. пер.

272

См. полные материалы Пьера де Ридматтена: Riedmatten P. de. Que penser aujourd’hui des pollens trouvés sur le Linceul? Synthèse des recherches et observations // Cahiers sur le Linceul de Turin, MNTV. № 59. С. 13–62.

273

Frei M. Contribution à l’étude du problème de l’authenticité du Saint Suaire sur la base de traces microscopiques // Cahiers sur le Linceul de Turin, MNTV. Июнь 2018. Введение Пьера де Ридматтена. С. 36–49.

274

Франциска Сальского. – Прим. пер.

275

Vial G. Étude technique. Le Prélèvement du 21-4-1988. Études du tissu // CIELT, Actes du Symposium scientifique international Paris 7 au 8 septembre 1989. Paris, O.E.I.L., 1990. С. 93.

276

Органический компонент, производный от аммиака, в котором минимум один атом водорода замещен углеродной группой.

277

Цит. по: Bonnet-Eymard B. Le Saint Suaire. Preuve de la mort et de la résurrection du Christ. La Contre-Réforme catholique, 1986. С. 43.

278

Gastineau P. Mise en évidence de la tridimensionnalité // Montre-nous Ton visage. Cahiers sur le Linceul de Turin. № 36.

279

Французский конкурс изобретателей, существующий с 1901 года и носящий имя Луи Лепина, префекта полиции в департаменте Сена. Первоначально был призван поддержать французских производителей игрушек и прочих мелочей, страдающих от иностранной конкуренции. Со временем название конкурса стало обозначением бесполезных любительских поделок. – Прим. пер.

280

Piczek I. Is the Shroud of Turin a painting? L’Identification scientifique de l’homme du Linceul // Actes du Symposium scientifique international de Rome des 10, 11 et 12 juin 1993. Paris, F.-X. de Guibert, 1995. С. 265–271.

281

Rinaudo J.-B., Gavach C. Le Linceul de Jésus enfin authentifié? Enquête après les récentes découvertes sur le Suaire de Turin. Paris, F.-X. de Guibert, 2010. С. 171. Так же обстояло дело с передачей на широкую публику, вышедшей 24 декабря 1994 года на канале France 2: «Великие тайны науки: когда наука встречается с Иисусом» (Les grandes énigmes de la Science: quand la Science rencontre Jésus), где часть, посвященную Плащанице, доверили журналистам Франсуа де Клозе и Тьерри Моизу.

282

Mccrone W. C. Judgement Day for the Shroud of Turin. Chicago, Microscope Publications, 1996. С. 173.

283

Heller J. H. Enquête sur le Saint Suaire de Turin. Paris, Sand, 1985.

284

Miller V. D., Pellicori S. F. Ultraviolet fluorescence photography of the Shroud of Turin // Journal of Biological Photography. № 49, 3. Июль 1981 г. С. 71–85.

285

Rodante S. La coronazione di spine alla luce della sindone // Sindon. № 24. Октябрь 1976. С. 16–30.

286

Смутные отпечатки, оставленные потовыми выделениями на платке, положенном на лицо святого Шарбеля Махлуфа, отшельника-маронита, умершего в 1898 году, служат тому доказательством.

287

Bonnet-Eymard B. Le Saint Suaire… Op. cit. С. 82.

288

Kohlbeck J. A., Nitowski E. L. New evidence may explain Image on Shroud of Turin, Chemical tests link shroud to Jerusalem // Biblical Archaeology Review. Т. 12. № 4. Июль-август 1986. С. 18–29. См. также: Morgan R. Shroud News. № 45. Февраль 1988 г.

289

Kohlbeck J. A., Nitowski E. L. Op. cit.

290

У углерода-12 (С-12), распространенного куда более широко, в ядре 12 частиц: 6 протонов и 6 нейтронов. Углерод-13 (С-13), гораздо более редкий, содержит один дополнительный нейтрон, но остается стабильным. Напротив, углерод-14 (C-14), у которого на два нейтрона больше, чем у C-12, нестабилен. Азот-14 (7 нейтронов и 7 протонов) в углерод-14 (6 протонов и 8 нейтронов) превращает солнечный ветер, внедряя в ядро азота один нейтрон и выбивая один протон.

291

Метод датирования, основанный на свойстве некоторых минералов (кварца, глинозема или полевого шпата и, следовательно, некоторых древних гончарных изделий, керамических или глиняных предметов) накапливать энергию от радиоактивности окружающей среды и возвращать ее в виде света.

292

Масс-спектрометр с ускорителем (Accelerator Mass Spectrometer).

293

Clercq J.-M., Tassot D. Le Linceul de Turin face au С-14. Analyse scientifique et critique de la datation par le carbone 14. Paris, O.E.I.L., 1988. С. 35. По вопросу в целом см. Riedmatten P. de. Synthèse de l’Affaire С-14 trente ans après le test de 1988. MNTV, 2021.

294

Ассоциация, ставшая преемницей STURP после его роспуска.

295

Он также отвечал за представительство STURP в Турине, но действовал как частное лицо.

296

Petrosillo O., Marinelli E. Le Suaire. Une énigme à l’épreuve de la science. Paris, Fayard, 1991. С. 101–102.

297

Nature. № 332. 7 апреля 1988. С. 482.

298

Речь идет об области рядом с одним из двух углов, подвергавшихся многочисленным манипуляциям: за них Плащаницу держали в развернутом виде при ее выставлении для поклонения.

299

Пять образцов второго порядка в лаборатории Цюриха, три в Оксфорде и четыре в Аризоне.

300

Petrosillo O., Marinelli E. Op. cit. С. 158.

301

Bonnet-Eymard B. Le Saint Suaire. Signe de contradiction // La Contre-Réforme catholique. Т. II. 1990. С. 27.

302

Ibid. С. 191–192. В то время эти слова не были переданы L’Osservatore Romano.

303

На самом деле 1262–1384 годы, календарный диапазон расширен до 1260–1390 годов.

304

British Society for the Turin Shroud, Newsletter. № 20. Октябрь 1988. С. 3.

305

Цит. по: Petrosillo O., Marinelli E. Op. cit. С. 177–178.

306

Ibid. С. 190.

307

Celier O. Le Signe du linceul. Le Saint Suaire de Turin. De la relique à l’image. Paris, Cerf, 1992. С. 235–236.

308

Фундаменталистская группа, включенная парламентским отчетом за 1995 год в число сект.

309

Cahiers sur le Linceul de Turin, MNTV. № 9. С. 19.

310

Shroud News. № 55. Октябрь 1989 г. С. 10.

311

Upinsky A.-A. Le Procès en contrefaçon. Le non-lieu du British Museum. Paris, O.E.I.L., 1993.

312

Радикальный сциентизм, принципиально отрицающий существование любых чудесных или паранормальных явлений.

313

Blanrue P.-É. Le Secret du suaire. Autopsie d’une escroquerie. Paris, Pygmalion, 2006.

314

По этому поводу см. передачу Патрика Бушерона «Создать историю» (Faire l’Histoire), которая вышла на канале Arte 17 апреля 2021 года, с безапелляционным комментарием архивиста Яна Потена.

315

Cataldo S., Heimburger Th., Castex Th. Le Linceul de Turin. Complément d’enquête. Docteur angélique, 2010. С. 160–170.

316

Allen N. Turin Shroud: Testament to a Lost Technology. LAP Lambert Academic Publishing, 2017.

317

Picknett L., Prince C. Turin Shroud: How Leonardo Da Vinci Fooled History. New York, London, Simon and Schuster, 2-е изд., 2007.

318

Wilson I. L’Énigme du Suaire. Op. cit. С. 49.

319

Maldamé J.-M. Le Saint Suaire. Bruxelles, Fidélité, 1997; Saxer V. Le Suaire de Turin aux prises avec l’Histoire // Revue de l’histoire de l’Église. 1990. № 196. С. 21–55.

320

Upinsky A.-A. La Science à l’épreuve du Linceul. La crise épistémologique, la démonstration scientifique de l’authenticité. Paris, O.E.I.L., 1990; L’énigme du Linceul. La prophétie de l’an 2000. Paris, Fayard, 1998.

321

Bonnet-Eymard B. Le Saint Suaire. Signe de contradiction. Op. cit. Т. II. С. 51.

322

Petitfils J.-C. La Science prise en défaut: Le Saint Suaire de Turin // Historia. Январь 1990. № 517. С. 32–41.

323

Walsh B. J. The 1988 Shroud of Turin Radiocarbon Tests Reconsidered // members.aol.com/turin99/radiocarbon-a.htm.

324

Jouvenroux R. P. Intervalles de confiance et datation radiocarbone du Linceul de Turin // L’Identification scientifique de l’homme du Linceul Jésus de Nazareth, Actes du Symposium scientifique international. Rome 1993, Paris, F.-X. de Xavier Guibert, 1995. С. 202.

325

Дейтерий, стабильный природный изотоп водорода (2H), содержит в ядре две частицы – протон и нейтрон, в отличие от обычного водорода, который содержит только протон. В то время как в человеческом теле около 10 % атомов водорода, дейтерия в нем лишь крошечная часть, которая оценивается в 1,12 мг.

326

Rinaudo J.-B. Nouveau mécanisme de formation de l’image sur le linceul de Turin ayant pu entraîner une fausse radiodatation médiévale // ibid. С. 293–299; Rinaudo J.-B., Gavach C. Le Linceul de Jésus enfin authentifié? Enquête après les récentes découvertes sur le Suaire de Turin, op. cit.

327

Van Oosterwyck-Gastuche M.-C. Dates radiocarbone sur tissus d’âge archéologique bien connu // L’Identification scientifique de l’homme du Linceul. Jésus de Nazareth, op. cit. C. 219–228. У того же автора: Le Radiocarbone face au Linceul de Turin. Journal d’une recherche. Paris, F.-X. de Guibert, 1999.

328

Kouznetsov D., Ivanov A., Valetsky P. Effects of fire and biofractionation of carbon isotopes on results of radiocarbon dating of old textiles: the Shroud of Turin // Journal of Archaeological Science. 5 января 1996. Т. 23. № 1. С. 109–121.

329

Garza-Valdès L. A., Cervantès-Ibarrola F. Biogenic Varnish and the Shroud of Turin // Actes du Symposium scientifique international du CIELT. Rome, 1993. Op. cit.

330

Интервью каналу Discovery в передаче, вышедшей во Франции 1 января 2000 г.

331

По мнению доктора Бронка Рамси, в Оксфорде проанализировали всего одно волокно вместо запланированных семи. Анализ, который в 2010 году провел Тимоти Джалл, редактор журнала Radiocarbon, на нити Плащаницы, взятой в том же месте, что и в 1988 году, дал средневековую дату, идентичную первым анализам (Science et Avenir. Сентябрь 2011). Тем не менее впоследствии было отмечено, что еще одно датирование, проведенное в 1982 году по запросу STURP на маленьком образце Плащаницы, дало несогласующийся результат: 200 лет после Р. Х. в одном месте, 1000 лет после Р. Х. в другом.

332

Коммюнике Оксфордского университета от 31 января 2008 г. (см. MNTV № 38).

333

Lucotte G. Vérités sur le Saint-Suaire. Études scientifiques récentes sur le linceul de Turin. Paris, Atelier Fol’fer, 2010. С. 43, 87 и далее.

334

При разработке первого протокола гонконгский археолог, специалист по древностям, предлагал использовать не менее пяти образцов, взятых из разных мест. К сожалению, его предложение было отклонено.

335

Siliato M. G. Contre-enquête sur le Saint Suaire. Paris, Plon-Desclée de Brouwer, 1997. С. 36–42.

336

Ibid. С. 38–39.

337

Adler A. D. Updating Recent Studies on the Shroud of Turin // Orna M.V. (ред.) Archeological Chemistry: Organic, inorganic and biological analysis ACS. Symposium Series. Т. 625, 1996.

338

Майкл Эрлих, председатель Without A Trace, Роберт Бёрден, председатель Tapestries and Treasures, и Томас Кэмпбелл, помощник хранителя музея Метрополитен. Последний признавал, что в XVI веке «французские ткачи были настоящими волшебниками».

339

Рэймонд Роджерс приписывал такую контаминацию манипуляциям своих коллег в 1978 году, поскольку они пользовались хлопковыми перчатками: речь шла о «современном» хлопке, а не о хлопке из «древнего мира», ближневосточного происхождения, который существует в двух основных видах: хлопчатник травянистый (Gossypium herbaceum) и хлопчатник древовидный (Gossypium arboreumø).

340

Rogers R. Studies on the Radiocarbon Sample of the Shroud of Turin // Thermochimia Acta. Т. 425, 1–2. Январь 2005. С. 192–193.

341

Cataldo S., Heimburger Th., Castex Th. Op. cit. С. 159.

342

Rogers R. Studies on the Radiocarbon Sample of the Shroud of Turin // Thermochimia Acta. Op. cit. С. 189–194.

343

Brown J. L. Microscopical Investigation of Selected Raes Threads from the shroud of Turin // shroud.com/pdfs/brown1.pdf.

344

См., в частности, статью Патрика Берже «Рэй Роджерс обманул читателей» (Ray Rogers a trompé ses lecteurs).

345

Cataldo S., Heimburger Th., Castex Th. Op. cit. С. 158.

346

Flury-Lemberg M. Des restaurations invisibles sur le Linceul étaient-elles possibles au Moyen Âge? // Cahiers sur le Linceul de Turin. MNTV. Декабрь 2013. С. 31–39.

347

Benford M. S., Marino Joseph G. Evidence for the skewing of the C14 dating of the Shroud of Turin due to repairs // Worldwide Congress Sindone 2000. Orvieto, Italy. 28 августа 2000; Discrepancies in the radiocarbon dating area of the Turin shroud, Chemistry Today, июль-август 2008. С. 6–7.

348

Guerreschi A., Salcito M. Op. cit.

349

Wilson I. L’Énigme du Suaire. Op. cit. С. 114.

350

Giraud F., Castex Th., Giraud Y.-M. Études et révélations sur le Linceul. Pèlerinage à Jérusalem lors de la Pâque juive de l’an 30. Plouisy, Rassemblement à son image, 2017. С. 322.

351

Casabianca T., Marinelli E., Pernagallo G., Torrisi B. Radiocarbon Dating of the Turin Shroud: New Evidence from Raw Data // Archeometry. № 61–65. 2019. С. 1223–1231.

352

По сложному методу У. Ф. Либби, более сложному, чем считает широкая публика, прежде чем получить календарную дату, нужно пройти через промежуточное датирование, вычитая полученный результат, так называемый радиоуглеродный возраст, или возраст BP (англ. Before Present, «до настоящего времени») – из точки отсчета, за которую для всех анализов по общему соглашению берется 1950 год, к которому добавляется количество лет, прошедших с этого момента.

353

Riani M., Atkinson A. C., Fanti G., Crosilla F. Regression analysis with partially labelled regressor: carbon dating of the Shroud of Turin // Statistics and Computing. 1 июля 2013. Т. 43. № 4. С. 551–561.

354

Впоследствии это сделали Франсуа Жиро, Тьерри Кастекс и Ив-Мари Жиро: Giraud F., Castex Th., Giraud Y.-M. Études et révélations sur le Linceul. Op. cit. С. 107.

355

Riedmatten P. de. Les pièces de monnaie sur les yeux // Cahier sur le Linceul de Turin, MNTV. № 44. 2011.

356

«Истинно говорю вам, что эта бедная вдова положила больше всех, клавших в сокровищницу; ибо все клали от избытка своего, а она от скудости своей положила всё, что имела, всё пропитание свое». Она бросила в сокровищницу две жалких лепты (Мк. 12: 42; Лк. 21: 2).

357

Filas F. L. The Dating of the Shroud of Turin from Coins of Pontius Pilate. 2-е изд. Youngtown, Arizona, Cogan Productions, 1982.

358

Madden F. History of Jewish Coinage and of Money in the Old and New Testament. London, B. Quaritch, 1864. С. 141 и далее.

359

Римские чеканочные штампы I века выходили из строя после изготовления примерно 2000 монет.

360

Whanger A. D., Whanger M. W. The Shroud of Turin. An adventure of Discovery. Franklin, Tennessee, Providence House Publishers, 1988. С. 26.

361

Whanger A. D., Whanger M. W. Revisiting the Eye Images. What are they? // Fanti G. (éd.) The Shroud of Turin: Perspectives on a Multifaceted Enigma, actes de la Conférence internationale de Columbus, Ohio. 14–17 августа 2008. Progetto Libraria, Padoue, Italie. С. 31 и далее.

362

Moroni M. Pontius Pilate’s coin on the right eye of the Man in the Holy Shroud, in the light of the new archeological findings // Berard A. Proceedings of Symposium History, science, theology and the Shroud. 22–23 июня 1991. Saint-Louis, Missouri, Amarillo, Texas. С. 275–301.

363

Oommen T. V. Shroud Coins Dating by Image Extraction // Fanti G. (éd.) The Shroud of Turin… Op. cit. С. 20 и далее.

364

Чтобы, согласно мифу, они могли заплатить Харону, кормчему загробного мира, при переправе через Стикс.

365

Rahmani L. H. Jason’s tomb // Israël Exploration Journal. Т. 17. № 2. 1967. С. 61–114.

366

Т. 18. № 5. С. 29–36.

367

Riedmatten P. de. Les pièces de monnaie sur les yeux. Op. cit.

368

Messina O. La scritta in caratteri ebraici sulla fronte dell’uomo della Sindone: nuove ipotesi e problematiche // Sindon. Июнь 1989. С. 83–88.

369

Marion A., Courage A.-L. Nouvelles Découvertes sur le suaire de Turin. Paris, Albin Michel, 1997.

370

К сожалению, умерший три года спустя.

371

Cataldo S., Heimburger Th., Castex Th. Le Linceul de Turin, complément d’enquête. Op. cit. С. 175–202.

372

Это просто название этого архива – на самом деле он не секретнее, чем другие.

373

С ноября 2019 г. – Ватиканский апостольский архив. – Прим. пер.

374

Frale B. Le Suaire de Jésus de Nazareth. Une enquête passionnante qui retrace l’histoire extraordinaire de la relique de Turin. Paris, Bayard, 2011.

375

Humphreys C. J., Waddington W. G. Dating the Crucifixion // Nature. № 306. 1983. С. 743–746; у тех же авторов, The Jewish calendar, a lunar eclipse and the date of Christ, Crucifixion // Tyndale Bulletin. № 43. 1992. С. 331–351.

376

Природная склонность человеческого мышления придавать рациональное значение случайным формам (оптическим иллюзиям).

377

Di Lazzaro P., Murra D., Schwortz B. Pattern recognition after image processing of low-contrast images, the case of the Shroud of Turin // Pattern Recognition. Июль 2013. Т. 46. № 7. С. 1964–1970.

378

Jordan T. R., Sheen M., Abedipour L., Paterson K. B. Seeing Inscriptions on the Shroud of Turin: The Role of Psychological Influences in the Perception of Writing // Plos ONE. № 10. 28 октября 2015.

379

Suaudeau J. Le Linceul de Turin, de l’analyse historique à l’investigation scientifique. Op. cit. Т. II. С. 103.

380

Dartigues J. Le Linceul de Turin… Op. cit. С. 164.

381

Meacham W. The Rape of the Turin Shroud. How Christianity’s most precious relic was wrongly condemned and violated. Lulu.com, 2005.

382

Профессор Джулио Фанти и Марсель Алонсо сочли, однако, что крайне поверхностное изображение было видно на изнанке полотна. Другие исследователи это не подтвердили.

383

Guerreschi A., Salcito M. Op. cit.

384

Masada IV: The Yigael Yadin Excavations 1963–1965. Final report by D. Barag and al., Jerusalem, Israel Exploration Society, The Hebrew University, 1994.

385

Daguet D. Le Linceul de Jésus de Nazareth. Cinquième évangile? Paris, éd. du Sarment-Jubilé, 2009. С. 184.

386

Danin A., Whanger A. D., Baruch U., Whanger M. Flora of the Shroud of Turin. Saint-Louis, Missouri, Missouri Botanical Garden Press, 1990. С. 37, 41.

387

Lucotte G. Exploration of the Face of the Turin Shroud. Pollens Studied by SEM Analysis // Archaeological Discovery. Т. 3. С. 158–178.

388

Тем не менее следует уточнить, что работы Жерара Люкотта не всегда признаются в научных кругах.

389

Fanti G., Gaeta S. Il Mistero della Sindone, Milan, Rizzoli, 2013; Fanti G., Malfi P. Sindone: primo secolo dopo Cristo! Rome, Segno, 2014.

390

Дальнейшее изложение основано на следующей обобщающей работе: Majou P., Adge M., Riedmatten P. de. Une datation du Linceul par de nouvelles méthodes? // Montre-nous Ton Visage. № 49.

391

Carlino E., De Caro L., Giannini C., Fanti G. Atomic resolution studies detect new biologic evidences on the Turin Shroud // Plus One. 30 июня 2017. Следует отметить, что через год возникли возражения насчет релевантности анализа всего одного волокна. Перед лицом этой критики редакция журнала решила убрать статью, хотя его научный комитет одобрил ее публикацию. Что же касается авторов, они твердо придерживались своей точки зрения.

392

De Caro L., Sibillano T., Lassandro R., Giannini C., Fanti G. X-ray dating of a linen sample from the Shroud of Turin // Heritage. Т. 5. С. 860–870.

393

Деяния Иисуса / Нонн из Хмима. М.: Индрик, 2002. – Прим. пер.

394

В случае Лазаря из Вифании, брата Марты и Марии, которого Иисус воскресил, а точнее, вернул к жизни, дело обстояло иначе. Предполагается, что в момент выхода из гробницы у него был подвязан подбородок, а конечности связаны полосами ткани.

395

Похоже, что Истинный Крест был открыт за некоторое время до путешествия Елены, матери Константина, в Иерусалим около 326–328 годов, но из лести этот подвиг приписали ей. Драгоценная реликвия была возвращена Святому граду в марте 630 года византийским императором Ираклием, победителем Сасанидов, отсюда праздник Воздвижения Креста Господня 14 сентября.

396

Guscin M. The Oviedo Cloth. Lutterworth Press, 1998; Bennett J. Enquête sur le Suaire d’Oviedo. Le mystère du sang divin. Artège, 2018.

397

Bennett J. Op. cit. С. 133.

398

Ibid.

399

Этот план не успел воплотиться. Византийская знать свергла императрицу и отправила ее умирать на остров Лесбос.

400

Devals J.-M. Une si humble et si sainte tunique. Paris, F.-X. de Guibert, 2005.

401

van Oosterwyck-Gastuche M.-C. La datation radiocarbone la plus instructive du point de vue scientifique: celle de la Sainte Tunique d’Argenteuil // Actes du colloque La Sainte Tunique d’Argenteuil face à la science. 12 ноября 2005. Paris, F.-X. de Guibert, 2007. С. 115–174.

402

Bennett J. Op. cit. С. 133.

403

Jacquet C. Concordance hématologique des trois grandes reliques de Jésus-Christ // Actes du colloque La Sainte Tunique d’Argenteuil face à la science. 12 ноября 2005. Op. cit. С. 223–229.

404

Clercq J.-M. Les Grandes Reliques du Christ. Synthèse et concordances des dernières études scientifiques. Paris, F.-X. de Guibert, 2007. С. 147.

405

Gayet A. L’exploration des nécropoles de la montagne d’Antinoë (fouilles exécutées en 1901–1902) // Annales du Musée Guimet. Т. XXX. № 3. Leroux, 1903. С. 134.

406

Цит. по: Dubarle A.-M., o.p. The Veil of Antinoë // Shroud Spectrum International. Март 1988. Т. 26, 5. С. 19.

407

Suaudeau J. Le Linceul de Turin… Op. cit. Т. II. С. 210–215.

408

Mills A. A. Image formation of the Shroud of Turin: the reactive oxygen intermediates hypothesis // Interdisciplinary Science Reviews, 1995. Т. 20. № 4. С. 319–327.

409

Loth A. Le Portrait de N.-S. Jésus-Christ… Op. cit. С. 53.

410

Amoruso V., Lattarulo F. A physicochemical interpretation of the Turin shroud imaging // Scientific Research and Essays. 20 июля 2012. Т. 7. № 29. С. 2554–2579.

411

Suaudeau J. Le Linceul de Turin… Op. cit. Т. II. С. 228–229.

412

Jackson J. P. An unconventional hypothesis to explain all image characteristics found on the shroud image // History, Science, Theology and the Shroud, Symposium Proceedings. Saint-Louis, Missouri. 22–23 июня 1991; Berard A. (éd.) The Man in the Shroud Committee of Amarillo. Amarillo, Texas. С. 325–344.

413

Antonacci M. Particule radiation from the body could explain the Shroud’s images and its carbon dating // Scientific Research and Essays. 30 июля 2012. Т. 7. № 29. С. 2613–2623.

414

Bœspflug F. Faut-il bannir l’usage de la notion d’idole? // L’Idole dans l’imaginaire occidental, études réunies et présentées par Ralph Dekoninck et Myriam Watthee-Delmotte. Paris, L’Harmattan, 2005. С. 23–34.

415

«Не делай себе кумира и никакого изображения того, что на небе вверху, и что на земле внизу, и что в воде ниже земли» (Исх. 20: 4 и Второзаконие 5: 8).

416

«Не делайте себе кумиров и изваяний, и столбов не ставьте у себя, и камней с изображениями не кладите в земле вашей, чтобы кланяться пред ними, ибо Я Господь Бог ваш» (Левит 26: 1). У евреев древности первые иконографические изображения начали появляться лишь в III веке. Так, в синагоге эллинистического и римского города Дура-Европос, находившегося в среднем течении Евфрата (Сирия), были обнаружены прекрасные фрески со сценами библейской истории (Ной и его жена, спасение Моисея из вод…). Но это единичный случай.

417

См. сноску стр. 271.

418

Изображение рыбы, состоящее из двух пересекающихся дуг, внутри которых расположен греческий акроним Ἰησοῦς Χριστός, Θεοῦ Υἱός, Σωτήρ («Иисус Христос, Сын Божий, Спаситель»).

419

Книга Левит предписывала сбривать бороду лишь в особых случаях, а именно излечившимся от проказы на седьмой день очищения: «Очищаемый омоет одежды свои […] потом войдет в стан и пробудет семь дней вне шатра своего; в седьмой день обреет все волосы свои, голову свою, бороду свою, брови глаз своих» (Левит 14: 9). Объявляя о вторжении ассирийцев, пророк Исайя сравнивал его с бритвой, предназначенной для того, чтобы лишить бороды народ, покоренный Иудой: «В тот день обреет Господь бритвою, нанятою по ту сторону реки, царем Ассирийским, голову и волоса на ногах, и даже отнимет бороду» (Исайя 7: 20). Для Иезекииля это действие, противоречащее законам и обычаям, завещанным его народу Богом Яхве, было позором для попавшего в рабство Иерусалима, и увы, именно к этому разгневавшийся Всевышний приговаривал безбожников: «А ты, сын человеческий, возьми себе острый нож, бритву брадобреев возьми себе, и води ею по голове твоей и по бороде твоей…» (Иезекииль 5: 1).

420

Caillaud A. La Figure du «Bon Pasteur» dans l’art funéraire et la pensée chrétienne des IIIe et IVe siècles. Mémoire de Master 2 Recherche, université de Nantes, 2007–2008.

421

Bœspflug F. Dieu et ses images. Une histoire de l’Éternel dans l’Art. Paris, Bayard, 2017.

422

См. с. 35.

423

De Cazenave, Mgr. La première icône de Jésus et le Saint Suaire au VIe siècle // Cahiers sur le Linceul de Turin, MNTV. № 54. С. 8–13.

424

Petrosillo O., Marinelli E., op. cit. С. 340.

425

Karaulashvili I. // The Abgar Legend Illustrated: The Interrelationship of the Narrative Cycles and Iconography in the Byzantine, Georgian and Latine Traditions // Houriane C. (éd.) Interactions, Artistic Interchange Between the Eastern and Western Worlds in the Medieval Period. Pennsylvania State University Press, 2007. С. 220–222. Для некоторых это был Керамион, привезенный из Иераполиса апостолом Андреем, или даже Эдесский образ, который, в свою очередь, нашел там убежище во время кризиса иконоборчества.

426

Jolivet-Levy C. Les Églises byzantines de Cappadoce. Le programme iconographique de l’abside et de ses abords. Paris, CNRS Éditions, 1991.

427

Bœspflug F. Dieu et ses images…, op. cit.

428

Она не имеет отношения к «нерукотворному» образу, который сегодня можно увидеть в капелле Санкта-Санкторум на триптихе, нарисованном на покрытой серебром доске. Она не была «начата святым Лукой и закончена ангелами», как рассказывает легенда; похоже, ее создали по случаю крестного хода с папой Климентом XI во главе, состоявшемся в 1709 году.

429

См. с. 41–42.

430

Vignon P. Le Saint Suaire de Turin devant la Science, l’Archéologie, l’Histoire, l’Iconographie, la Logique. Paris, Masson. С. 115–122.

431

Wilson I. Le Suaire de Turin, op. cit. С. 139.

432

К этому можно добавить 16-й признак, появляющийся на некоторых изображениях – например, на каноническом портрете Пьеро Строцци, двоюродного брата Екатерины Медичи: слеза под правым глазом, которую показали снимки туринского фотографа Альдо Гуэррески (см. La Sindone e la fotografia, Ed. Sao Paulo, 2000).

433

Daguet D. Le Linceul de Jésus de Nazareth. Cinquième évangile? Op. cit. С. 326.

434

Laude J.-P. Le visage du Linceul est-il reproduit à la cathédrale de Chartres? // Cahiers sur le Linceul de Turin, MNTV. № 51. С. 8–11.

435

Les Images. L’Église et les arts visuels, dossier conçu et rassemblé par Danièle Menozzi. Paris, Cerf, 1991. С. 80.

436

Haralick R. Analysis of Digital Images of the Shroud of Turin. Spatial Data Analysis Laboratory, Virginia Polytechnic Institute and State University, 1984.

437

Robinson J. Un argument convaincant en faveur de l’authenticité // Cahiers sur le Linceul de Turin, MNTV. Декабрь 2019. С. 3–9.

438

Raffard de Brienne D. Dictionnaire du Linceul de Turin. Edition de Paris, 1997. С. 64.

439

Bœspflug F., Fogliadini Е. Crucifixion. La Crucifixion dans l’Art. Un sujet planétaire. Paris, Bayard, 2019.

440

См. с. 63–65.

441

Millet G., Letourneau L. Un chef-d’œuvre de la broderie byzantine // Bulletin de correspondance hellénique, 1905. Т. XXIX. С. 259–268.

442

Spiritata (ит.) – бесноватая. – Прим. перев.

443

Grabar A. La Sainte Face de Laon. Le Mandylion dans l’art orthodoxe. Zôgraphika, III, 1931; Malgouyres P. De l’origine et de la fortune de l’icône de la sainte Face de Laon (communication prononcée à la Société nationale des Antiquaires de France, 11 mars 2015) // Bulletin de la Société nationale des Antiquaires de France, 2015. С. 109–122.

444

Apparizione del Santo Volto di NS Gesu-Cristo. Naples, 1849. Цит. по: De Riedmatten P. Des yeux ouverts aux yeux fermés: le développement de la dévotion à la Sainte Face // Cahiers sur le Linceul de Turin, MNTV. № 47. Декабрь 2012. С. 3–24. С. 12.

445

В 1578, 1585, 1586, 1587, 1613, 1620, 1632, 1633, 1635 годах.

446

De Riedmatten P. Des yeux ouverts aux yeux fermés: le développement de la dévotion à la Sainte Face, op. cit. С. 16. Автор упоминает Веронику авторства францисканского монаха, написанную в Абвиле в 1704 году для папы Климента XI и в настоящее время хранящуюся в музее Ватикана.

447

Schlömer B. P. Le sindon et la Véronique, Non fait de main d’homme // Actes du IIIe symposium international du CIELT. Nice, 1997. С. 151–164.

448

Badde P. L’Autre Suaire. Enquête sur le secret de Manoppello. Ed. du Jubilé et de l’Emmanuel, 2010.

449

Это продемонстрировал Алан Уэйнджер, а позже и Тьерри Кастекс.

450

Falcinelli R. The Veil of Manoppello: work of art or authentic relic? Héra Dallas, 2005.

451

По выражению первого биографа Дюрера Джорджо Вазари (ок. 1550).

452

Dietz K. Von Dürer an Raffael, von Mantoue nach Manoppello. Schnell & Steiner, 2021.

453

Признана террористической организацией в РФ в соответствии с федеральным законом от 6 марта 2006 года № 35-ФЗ «О противодействии терроризму».

454

Giraud F., Castex T., Giraud Y.-M., op. cit.

455

Последние археологические изыскания помогли обнаружить его гробницу, которую можно посетить в городе Эль-Эйзария. Ее размеры соответствуют предписаниям древнейших раввинских источников, и, согласно обычаю, она состоит из первой камеры площадью более 10 м^2 и расположенной ниже погребальной камеры площадью 5,6 м^2.

456

К тому времени население города увеличилось в три или четыре раза, с 35 000–40 000 до 150 000.

457

Речь идет о главном таинстве, вокруг которого с самого начала строилась вся жизнь Церкви. 2 апреля 33 года, во время тайной вечери с учениками, предшествовавшей празднованию Пасхи через день, Иисус взял хлеб и, как говорит святой Лука в своем евангелии, «благодарив, преломил и подал им, говоря: „Сие есть тело Мое, которое за вас предается; сие творите в Мое воспоминание“. Также и чашу после вечери, говоря: „Сия чаша есть Новый Завет в Моей крови, которая за вас проливается“» (Лк. 22: 19–20). Несколькими месяцами ранее в синагоге Капернаума Иисус объявил о своем самопожертвовании, которое должно заменить кровавые жертвоприношения животных: «Я хлеб живый, сшедший с небес; ядущий хлеб сей будет жить вовек; хлеб же, который Я дам, есть Плоть Моя, которую Я отдам за жизнь мира. […] если не будете есть Плоти Сына Человеческого и пить Крови Его, то не будете иметь в себе жизни. Ядущий Мою Плоть и пиющий Мою Кровь имеет жизнь вечную, и Я воскрешу его в последний день» (Ин. 6: 51–54).

458

Менее вытянутыми, чем их обычно изображают, поскольку боковые полосы льняного полотна, окрашенные чуть сильнее остальных, несколько изменили его облик.

459

Об этом читайте в другой моей книге: Jésus. Paris, Fayard, 2011. С. 461–466.

460

Barbet P. op. cit. С. 124–125.

461

Giraud F., Castex T., Giraud Y.-M., op. cit. С. 51–55.

462

Barbet P. op. cit. С. 125.

463

Giraud F., Castex T., Giraud Y.-M., op. cit. С. 55.

464

Здесь можно отметить любопытное расхождение в переводах Евангелия от Иоанна. Если в русской, англоязычной, немецкой и латинской версиях говорится, что на Гаввафе/Габбате сел сам Пилат, чтобы вершить суд (Ин. 19: 13, «Пилат, услышав это слово, вывел вон Иисуса и сел на судилище, на месте, называемом Лифостротон, а по-еврейски Гаввафа» (синодальный пер.); «Услышав эти слова, Пилат вывел Иисуса на площадь, называемую Каменной Мостовой, а сам сел на возвышение для судьи. Иудеи называли это место Гаввафой» (совр. пер.).; «When Pilate therefore heard that saying, he brought Jesus forth, and sat down in the judgment seat in a place that is called the Pavement, but in the Hebrew, Gabbatha» (Библия короля Якова); «When Pilate heard these words, he brought Jesus outside and sat on the judge’s bench at a place called The Stone Pavement, or in Hebrew Gabbatha» (совр. пер.); Auf diese Worte hin ließ Pilatus Jesus herausführen und er setzte sich auf den Richterstuhl an dem Platz, der Lithostrotos, auf Hebräisch Gabbata, heißt (совр. пер.); Pilatus ergo cum audisset hos sermones adduxit foras iesum et sedit pro tribunali in locum qui dictur lithostrotus hebraice autem gabbatha (Вульгата), в официальном французском переводе действительно Пилат сажает Иисуса на свое место: En entendant ces paroles, Pilate amena Jésus au-dehors; il le fit asseoir sur une estrade au lieu dit le Dallage – en hébreu: Gabbatha («Услыхав эти слова, Пилат вывел Иисуса вон; он усадил его на помосте, называемом Мостовой, по-еврейски, Гаввафа»). Рискну предположить, что все дело в некоторой двусмысленности оригинала: Ὁ οὖν Πιλάτος ἀκούσας τοῦτον τὸν λόγον ἤγαγεν ἔξω τὸν Ἰησοῦν, καὶ ἐκάθισεν ἐπὶ τοῦ βήματος, εἰς τόπον λεγόμενον Λιθόστρωτον, Ἑβραϊστὶ δὲ Γαββαθᾶ – глагол καθίζω может обозначать как «садиться», так и «сажать». – Прим. перев.

465

А верхней, возможно, была риза Господня из Трира. К сожалению, как пишет госпожа Флюри-Лемберг, она в таком плачевном состоянии, что научная аутентификация невозможна.

466

Текст, составленный, по мнению специалистов по Библии, между IV и II веком до н. э., который не без причины цитирует Петр в своих беседах в день Пятидесятницы (Деяния 2: 16–17).

467

Как показали последние раскопки в 2016 году, место действия можно определить точно: речь идет о храме Гроба Господня в Иерусалиме, на территории которого находится и Голгофа, с тех пор подвергшаяся сильной эрозии, и гробница, над которой при императоре Константине была возведена Кувуклия, небольшая часовня.

468

Barbet P. op. cit. С. 198.

469

Giraud F., Castex T., Giraud Y.-M., op. cit. С. 150.

470

Существует образец ткани такого типа, сверток Анути, хранящийся в музее египетской археологии Питри в Лондоне (Dickison I. De nouvelles preuves pour le Suaire de Jésus // Revue internationale du linceul de Turin. № 13. 1999. С. 3–11). Она была в ходу в Александрии – городе с большим еврейским кварталом. Размеры этой ткани с точностью до нескольких миллиметров соответствуют новым размерам Плащаницы, полученным после реставрационных работ в 2002 году. Следует отметить, что на длину ткани не повлияла отрезанная сбоку часть – по приказу одного из византийских императоров XI века, вероятно, Исаака II Ангела, чтобы сделать из нее скапулярий.

471

Rigato M.-L. Il titolo della Croce di Gesù, Confronto tra i Vangeli e la Tavoletta-reliquia della Basilica Eleniana a Roma. Rome, Pontificia università gregoriana, 2005. С. 198–213.

472

Действительно, в 1970-х годах похожее количество было обнаружено в богатом иудейском захоронении на Вилле Торлония, на виа Номентана в Риме (Bollone P. B. 101 Questions sur le Saint Suaire. Paris, éd. Saint Augustin, 2001. С. 23)

473

Историку Фредерику Т. Цугибе (Zugibe F. T. The Man of the Shroud was washed // Sindon, nuova serie. № 1. Июнь 1989. С. 171–177) Жан Дартиг ответил: «Если бы омовение действительно было совершено, то пятна крови были бы удалены, а Плащаница демонстрирует обратное. К тому же на ней были бы видны следы воды. (Cahiers sur le Linceul de Turin, MNTV. Июнь 2017. С. 38–45. С. 45).

474

Boi M. Signification ethnoculturelle de l’utilisation des plantes dans les rites funéraires antiques: implications éventuelles pour les pollens découverts sur le Linceul de Turin // Cahiers sur le Linceul de Turin, MNTV. Июль 2014. № 50. С. 23–43. С. 41.

475

Giraud F., Castex T., Giraud Y.-M., op. cit. С. 140.

476

Павел, 1-е Коринфянам 15: 55.

477

Там же, с. 143.

478

Там же, с. 144.

479

Письмо Пола Клоделя от 16 августа 1935 года Жерару Кордонье, члену комиссии по исследованию Плащаницы.

Content

Жан-Кристиан Птифис
Туринская плащаница. Свидетель Страстей Христовых

Введение

Часть первая Что говорит история

Глава I Из Иерусалима в Эдессу

Глава II Нерукотворный Образ

Глава III В Константинополе

Глава IV В поисках «исчезнувшей» Плащаницы

Глава V Плащаница в Святой капелле

Глава VI Плащаница семейства де Шарни

Глава VII Из Женевы в Шамбери

Глава VIII Из Шамбери в Турин

Часть вторая Что говорит наука

Глава IX Начала истории науки

Глава X Великое предприятие (1973–1988)

Глава XI Радиоуглеродный анализ: гром среди ясного неба

Глава XII «Эпистемологический» кризис углерода-14

Глава XIII Исследования продолжаются

Глава XIV Тройственное доказательство

Часть третья Свидетель Страстей Христовых и Его Воскресения

Глава XV Плащаница и иконография

Глава XVI Страсти Христовы по Плащанице

Глава XVII Плащаница и Воскресение

Благодарности

Библиография

Примечания