Рюрикович 5

Глава 1

Сахиб-Гирей со своей свитой выехал для новой забавы за стены Казани. Мурза Карим обещал такую забаву, какая развеселит хана и вызовет улыбку на его лице.

Поводов для радости в последнее время было мало — русские каким-то образом мобилизовались и начали отвечать на атаки татар. Даже открывающиеся Омуты не страшили этих христиан — русские бросались в бой как на татар, так и на чудовищ Бездны с невероятной храбростью и самоотдачей. Казалось, что у них всех появился неисчерпаемый источник смелости, откуда русские воины черпали с излишком.

Крымский хан был недоволен тем, что татарские войска отступают. Впрочем, после того, как на него насели астраханские татары, Мехмед-Герай отвлёкся от русского направления, стягивая войска обратно.

Грамота о дани пропала. Получивший её мурза погиб под Рязанью. Войска Сахиб-Гирея уже не были столь мотивированы, как в начале похода. Поговаривали, что хан ослаб и от него отвернулась Бездна, если ханские войска раз за разом терпят поражение от вчерашних данников.

Впрочем, у неудач хана было имя. И имя это было — Иван Грозный! Именно под таким прозвищем проявил себя третий сын Василия Ивановича. С этим именем защитники городов выступали против подходящих татарских сил и это имя неслось вслед отступающим войскам.

И что с этим Белым Царём делать? Никто не знал. Сам Иван Рюрикович стал грозой для татар, неожиданно появляясь со своими двумя василисками и сея страх, разрушение среди войск Сахиб-Гирея.

Всё делал быстро — появился, победил, исчез. А после его появления сотня жен могла не ждать мужей домой…

Неуловимый, быстрый, невероятно проворный и такой же невероятно убийственный. Он являл собой меч земли русской. И под стать ему были его ближайшие соратники, Годунов и Токмак…

На возвышении за воротами Казани Сахиб-Гирея ожидал богатый шатёр. Дорогие ковры на голой земле скрадывали шаги. Медвежьи шкуры на стенах шатра символизировали победу над русским медведем. Благовония украшали вольный воздух степей. Перед шатром раскрывалось чистое поле, в центре которого испуганно жались друг к другу около сотни молодых пленников. Все в белых длинных рубахах, босые. Парни и девушки, которых захватили при очередном набеге.

Пленники испуганно смотрели на десяток больших клеток, в которых бесновались пойманные шакалы. По пять с каждой стороны. Вой, рычание и лязганье клыков составляли музыку, с которой вот-вот должна заявиться Смерть.

— Вот, великий хан, позвольте вашему верному рабу развеять ваши тоску и печаль? Позвольте повеселить вас редкой охотой, — с поклоном обратился мурза к Сахиб-Гирею. — Сотня пленников против сотни голодных степных шакалов! И над этим всем ваша карающая длань — вы можете помочь русичам, либо же помочь степным хищникам. А потом можете как покарать победителей, так и отпустить — всё в вашей воле!

С этими словами к подножию трона поднесли на шелковой подушке винтовку с оптическим прицелом СВДС. Возле неё лежали запасные магазины. Красивое оружие, украшенное золотой гравировкой на прикладе. Сделано специально для ханской утехи.

Старшая жена Карима, стоявшая чуть в отдалении с сыновьями, расплылась в улыбке. Она знала, что муж сегодня за свою верную службу получит хорошую награду. И даже помогала в придумывании этой дикой охоты. Муж сперва хотел ограничиться двадцатью пленниками, но она настояла на сотне. Сказала, что так будет кровавее и… красивее!

Хан поднял винтовку. Оценил её вес, посмотрел в прицел. Удовлетворённо крякнул. Старшая жена Карима ещё больше раздвинула губы. И это её придумка. Карим-мурза будет доволен, как сейчас доволен хан.

— Что же, я люблю охоту, — кивнул Сахиб-Гирей. — Ну, выпускайте шакалов! Не терпится опробовать оружие!

Мурза поднял руку и резко махнул. В ту же секунду верные нукеры потянули за веревки, открывая клетки. В толпу стоящих людей с разных сторон полетели куски окровавленного мяса. Над полем потянулся металлический запах крови.

Раздался дикий женский крик, тут же его перебил вой десятков шакалов, которые почуяли волю и свежее мясо. Шакалы рванули вперёд, сбивая пленников с ног. Белые рубахи мелькали, как испуганные птицы, разметанные ветром. Кто-то упал, кто-то вскрикнул, кто-то, спотыкаясь о чужие ноги, полз по земле, пытаясь встать.

Шакалы не сразу набросились — они давили, кусали за ноги, рвали одежду, вцеплялись в горло и валили на землю пленников.

— Бей шакальё! — неожиданно прозвенел над полем молодой голос русоволосого паренька. — Братцы, всё одно погибать! Бей! За Ивана Васильевича!

И подал своим видом пример, перехватив подпрыгнувшего шакала и резко задрав тому пасть. Отшвырнул уже бездыханное тело, развернулся к новому противнику. Следующего шакала постигла участь первого.

Сахиб-Гирей хищно оскалился. Он вскинул винтовку к плечу, прицелился и выстрелил. Русоволосый взмахнул руками, ударенный в спину пулей и упал на подскочившего шакала. Даже умирая, он пытался подтянуть к себе противника и забрать его с собой.

— Бей их, мужики! — крикнул ещё кто-то. — За Ивана Грозного!

Паренек в белой рубахе, теперь уже алой, рванулся вперед, подхватив с земли окровавленный камень. Шакалы кинулись на него — и первый же получил удар под ребро, с хрустом ломающий кости.

— В круг! — рявкнул дюжий детина, хватая за шиворот двух перепуганных девушек и закидывая их за спину товарищей.

И пленники — кто с камнем, кто с подобранной палкой, кто просто с голыми руками — сжались в кольцо. Шакалы налетали, но теперь встречали уже не дрожащих жертв, а ответную ярость.

Мальчишка с перекошенным лицом и перекушенной рукой вцепился зубами в горло одного зверя.

Девчонка лет пятнадцати, вся в крови, била по морде другого зверя осколком камня.

Дюжий детина махал так, что шакалы отлетали в сторону и редко кто поднимался.

Над полем гремели выстрелы, но никто не убегал. Собравшись в кучу, пленники успешно отбивались от наседающих врагов. Над полем гремело:

— За Ивана Грозного! За Белого Царя!

Татары замерли в изумлении.

Эти жалкие рабы — сопротивляются? Они бьются, хотя должны убегать в ужасе, спасать свою жалкую жизнь.

Сахиб-Гирей медленно опустил винтовку. Его лицо скривилось недовольной гримасой. Мурза Карим попятился. Он уже понял, что эта гримаса ничего хорошего ему не предвещает. Хан взглянул на Карима.

— Ты думал, что это развеет меня? — ханский голос прозвучал тихо, но с таким холодом, что все окружающие на мгновение замерли.

Карим упал на колени, цепляясь за расшитый золотом подол ханского халата. Он пытался поцеловать кончик ханского сапога, но тот брезгливо ударил его в широкое лицо. Мурза опрокинулся навзничь, марая брызнувшей кровью дорогие ковры. Ему на миг показалось, что медвежьи морды на стенах одновременно повернулись и злорадно оскалились, глядя на унижение богатого мурзы.

— Великий хан, пощади! Я ваш верный пес, я…

— Ты трус и подлец! — Сахиб-Гирей пнул его сапогом в грудь, отшвырнув на край площадки. — А трусы и подлецы в моем войске не нужны. Мне нужны только храбрые воины! Такие, которые не побоятся выйти против Ивана Грозного!

— Я не боюсь! Я не страшусь этого мерзавца! Великий хан, я могу самолично принести его голову! — Карим нес невесть что, лишь бы отсрочить миг расплаты.

— Да? Тогда справься сперва с его приспешниками! — хмыкнул хан. — А чтобы у тебя было достаточно мотивации, то пусть с тобой и твой род примет общую долю!

Он кивнул нукерам.

Те схватили Карима, его старшую жену и двух сыновей — мальчишек лет десяти. Женщина завыла, рванулась, но крепкие руки стражи сжали ее, как капкан. Теперь все мечты о награде мужа и его любви к ней развеялись, как дым.

— Бросить их к остальным! — хан махнул рукой в сторону шакалов. — Пусть Карим присоединится к охоте!

Шакалы ждали. Ходили чуть поодаль от круга таких опасных и жестоко бьющихся людей. Они ждали… Они не рычали. Не бросались сразу. Они чувствовали страх — настоящий, горячий, человеческий. И этот страх заставлял их ходить возле окровавленных людей и ждать нужной секунды.

Карим орал, вырывался, но его уже тащили вперед. Жена билась в истерике, а мальчишки, бледные, с широкими глазами, даже не плакали — они не понимали. Но скоро поймут.

Первый шакал прыгнул еще до того, как Карим перестал катиться по земле. Впился зубами в его плечо.

— АААРГХ!

Кровь брызнула на песок.

Женщина закричала — и тут же ее крик оборвался.

Два шакала вцепились ей в горло.

Мальчишки попытались бежать — но куда?

Позади были нукеры с ножами, а впереди… впереди была лохматая смерть.

Один из мальчишек упал. Он видел, как кошмарное создание с окровавленной мордой рвануло к нему со всех ног. Всего три прыжка и шакал взвился в воздух. Мальчишка только и успел, что закрыться рукой и зажмуриться…

В следующий миг почувствовал, как мокрая шерсть коснулась предплечья и мазнула по коже, оставляя на руке алый след. Потом раздался дикий визг, переходящий в хрип. И он всё ещё был жив!

Мальчишка открыл глаза и застыл от ужаса — рядом с ним был тот самый молодой человек, которого показывали по телевизору. Слишком русый для татарских степей — волосы цвета спелой ржи, выгоревшей на солнце, но не сдавшейся ему.

Плечи широкие. Не просто крепкие — богатырские, будто вытесанные топором из векового дуба. Под атласной рубахой угадывалась стальная мускулатура — не кабацкая дюжина, а та самая, боевая, выкованная в походах, в схватках, в лихом отчаянии.

Но самыми странными у него были глаза… Глубокие, как омуты, холодные, как лед, и ясные, как утро после грозы. В них горела та самая русская ярь — не злоба, нет. Уверенность. Твердая, как кремень.

В руке молодого человека поблёскивал от крови широкий нож, а сам он прикрывал собой брата мальчишки.

Чуть поодаль виднелся непонятно откуда взявшийся Омут. А над широкой поляной, где проходила охота, сейчас стремительно порхали два василиска. Один серый, а другой белый. Они камнями падали вниз и тут же взмывали вверх, держа в своих когтистых лапах визжащих от страха шакалов.

— В Омут! Русичи, все в Омут! — громогласно гаркнул появившийся из ниоткуда молодой человек.

Люди потянулись в неожиданно возникшее чудо спасения. Шакалы попытались прыгнуть вслед уходящей добыче, но парни были настороже и прикрывали отступающих женщин.

Нукеры сплотились возле хана, готовые защищать своего предводителя до последней капли крови. Мурзы же попятились, не сводя глаз с возникшего страшного сна, кошмара, который мучил их по ночам в последнее время.

Только Сахиб-Гирей вскинул винтовку к плечу и прицелился. В оптический прицел он видел лицо своего врага и этот враг… неожиданно улыбнулся, глядя в ответ. Сахиб-Гирей нажал на спусковой крючок и… Ничего не случилось. Нажал ещё раз и ещё, но боёк только щёлкал в ответ. Магазин был пуст.

— Сахиб-Гирей, я приду за тобой! — крикнул громко Иван Грозный. — Скоро мы встретимся! Я вернусь и тогда мы поговорим основательнее!

Он приветственно помахал ножом. Самым обычным ножом. Широким, тяжелым, с клинком в четверть сажени. Не украшенный, не резной — рабочий. Заточенный так, что блик от лезвия резал глаза, как зимний ветер. Рукоять, обмотанная ремешками светлой кожи, потемнела от крови и пота.

Даже ветер перестал шевелить ковыль, будто испугавшись того, что сейчас произойдет.

Нукеры сжимали оружие, но пальцы их дрожали. Мурзы бледнели, вспоминая ночные кошмары, в которых этот русый детина с ледяными глазами перерезал их одного за другим.

А Сахиб-Гирей понимал. Понимал, что это не просто угроза. Это обещание. И оно уже сбывается.

— Стреляйте! Стреляйте! — прокричал хан, швыряя бесполезную винтовку на песок.

Он выхватил у одного нукера автомат и в этот момент рядом с ним пролетел визжащий комок шерсти. Обезумевший от полёта шакал вскочил на лапы и тут же ухватил пахнущую человеком конечность.

Сахиб-Гирей взвыл от боли, нажал на спусковой крючок и выпустил весь магазин в шерстяное клыкастое безумие. Когда же он перевёл взгляд на поле, то там остались только мёртвые люди и урчащие шакалы, которые дорвались до ещё теплых тел. Ни Омута, ни Ивана Грозного на поле для охоты не было.

Глава 2

— Отпусти меня, мерзкий урус! — выкрикнул мальчишка, когда мы вышли из Омута. — Ненавижу! Ненавижу! Ненавижу!

Вот тебе и благодарность. Я его от верной смерти спас, а он меня вот такими вот словами благодарит! Рука сама поднялась, чтобы отвесить затрещину, но сдержался.

Омут вынес нас неподалёку от поместья в Подмосковье, откуда я стартовал после начала выкладки видео расправы над людьми в белых рубашках.

— Я могу тебя отправить обратно, — постарался ответить спокойно, но голос всё-таки чуть дрогнул.

— Не надо нас обратно, — закрыл рот своему брату второй пацан. — Не надо… Он не со зла, а только из-за папы и мамы…

— Спасибо тебе, Иван Васильевич! — проговорила одна из спасённых девушек, которая поддерживала раненную подругу. — Спасибо от всего сердца за спасение! Если бы не ты и твои помощники, то глодали бы шакалы наши косточки…

Вот, это уже более подходит под слово «благодарность». В это время к нам подбегали трое ведарей из моей свиты, а с ними Годунов и Ермак.

— Я своих не бросаю, — вздохнул я и оглянулся на подбегающих друзей. — А вот как раз те, кто поможет. Борис, займись раненными! Ермак Тимофеевич, помогите Годунову! Пацаны, если хотите помочь, то помогайте, а если желаете орать, то закину обратно в Омут и тогда будете рассказывать о своей ненависти оставшимся шакалам.

Младший пацан, тот самый, что орал про «мерзкого уруса», сжал кулаки, но больше не пикнул. Старший же потупил взгляд, видно, стыдно стало за брата. Девчонки перешептывались, а раненная кряхтела, прижимая окровавленную руку к груди. К ней первой и направился Борис Годунов.

— Ну-ка, давай посмотрим, — проворчал Борис, раздвигая окровавленную ткань. Девчонка вскрикнула, но стиснула зубы. — Глубоко, но не смертельно. Потерпи, сейчас станет легче.

С его рук потянулись синеватые волны света. Они коснулись рваных ран девушки и начали заполнять полости, забитые запекшейся кровью.

Другие пленники не стали дожидаться помощи Бориса, а начали сами рвать рубашки на полосы и перевязывать своих собратьев по несчастью. Ведари без слов отправились помогать раненным. Кто-то лечил, кто-то перевязывал.

Ермак тем временем подошёл ко мне, бросив тяжёлый взгляд на пацанов:

— Иван, а этих что, с собой возьмёшь? — кивнул он в сторону братьев.

— Пока не решил, — пробурчал я. — Может, и оставлю тут. Всё равно благодарности от них не дождёшься.

Старший пацан резко поднял голову:

— Мы… мы не хотели… Просто… — голос у него дрогнул. — Там, у хана… мы думали, папа с мамой…

Младший вдруг всхлипнул и уткнулся лицом в ладони.

Тьфу ты. Ну вот, теперь и мне неловко.

— Ладно, — махнул рукой. — Разберитесь сначала с собой, потом поговорим. А пока — молчать и не мешать.

— А может им бошки поотрубать, да и дело с концом? Их отец с нами не миндальничал! По его воле мы среди шакалов четырёхногих оказались! — крикнул один из пленников.

— Вообще-то благодаря вон тому мелкому вы остались живы! Он вас можно сказать спас! — рявкнул я так, чтобы отбить желание дальше раздувать кровожадное настроение. — Если бы не увидел видеотрансляцию с его телефона, то не отправился бы вам на помощь!

— Но всё-таки… Что с ними делать? — спросил Ермак.

— Умыть, накормить, напоить чаем. И незамедлительно! — нахмурил брови и придал себе максимально суровый вид.

— Понял-понял, боюсь-боюсь, — дурашливо испугался Ермак и тут же потащил пацанов к поместью. — Помчали, татарчата! Кто последний — тот ишак!

Детям не хотелось быть ишаками, поэтому они помчались прочь, даже забыв о своих родителях. Всё-таки соревновательный момент заставляет позабыть о многом.

— Зачем они вам, Иван Васильевич? — подал голос Годунов. — Они же не станут русскими…

— Хочешь победить врага — воспитай его детей! — хмыкнул я в ответ. — Сам видел, как наши бояре отправили своих детишек подальше от войны? А за границей им присядут на уши, внедрятся в мозги и когда вернутся «детишки» обратно, то станут ненавидеть свою Родину и преклоняться перед грязной Европой.

— Иезуитские изречения, Иван Васильевич, — покачал головой Годунов. — Неужели вы станете брать на вооружение их методы?

— Врага надо бить всегда и всюду! Если бояться не будут, то станут лезть изо всех щелей и делать так, чтобы мы их боялись!

— Я не ишак! Я сын мурзы! — проигравший младший мальчишка взвизгнул по-звериному и выхватил из-за пояса тонкий кинжал.

Занес было руку, чтобы вонзить металлический клык в спину Ермака, но тот не сплоховал. Просто дернул пальцами правой руки, и мальчишка кубарем покатился по траве.

— Я никогда не оставляю спину незащищённой, — хмыкнул Ермак, заправляя тонкие нити обратно в браслет. — И поэтому до сих пор жив. Ещё раз попробуешь — голову оторву. И скажу, что так и было.

Второй тоже рванулся к Ермаку, чтобы защитить брата, но ехидный разбойник дернул на этот раз левой рукой, и старший сын присоединился к младшему.

— И как давно взял их на привязь? — спросил я.

— А сразу, как только подскочил. Вижу по глазам, что доверять такой пацанве нельзя — сам таким волчонком был, — усмехнулся Ермак.

Мальчишки поднялись, отряхивая траву с одежды. Младший всё ещё сверкал глазами, но кинжал уже спрятал — видимо, понял, что против нитей Ермака сталь бессильна. Старший же смотрел на нас с холодной ненавистью, но без глупой бравады. Уже умнее.

— Ладно, — вздохнул я. — Теперь, когда все успокоились, может, объясните, зачем напали? Зачем стремитесь умереть раньше времени?

— Мы не нападали! — буркнул младший. — Мы просто… проверяли.

— Проверяли? — Ермак фыркнул. — На что? На глупость?

— Только воин на равных может разговаривать с воином. Мы — воины! — горделиво сказал старший.

И с таким пафосом это было сказано, что остальные пленники не удержались и расхохотались. Ведари тоже скривили губы в улыбке. Мальчишка оглянулся на хохочущих взрослых, собрался разреветься, но потом вспомнил, что он находится в стане врага. Сдержался.

— Ничего-ничего, пусть вы и сироты, но в люди вас выведем! А чего? Я сам сирота, но вон каким стал — главный помощник Ивана Васильевича! А это вам не хухры-мухры! — со смешком проговорил Ермак Тимофеевич.

Со стороны поместья раздался крик:

— Иван Васильевич! Иван Васильевич! Вас царица вызывает!

Ко мне бежал помощник по хозяйству Семён. Он так активно помогал себе руками, что мобильный телефон едва не вылетал из сжатой ладони.

Я подумал, что лучше выписать из Белоозера тех, кому могу доверять и вытащил-таки Семёна, Михаила Кузьмича, Марфу и Меланью. Они недолго сопротивлялись, а даже были рады вырваться из однообразия служения разным барчукам. И вот теперь мы все вместе занимали пустующее поместье князя Оболенского под Ростовом-на-Дону. К нам примкнули двадцать ведарей и простых солдат. Понемногу поместье обросло известностью и к нему потянулись люди с разных сгоревших или разрушенных областей.

А мне что — жалко, что ли? Наоборот, я стал для этих отчаянных людей главарём и повелителем. Вместе с ними мы делали вылазки, возвращались обычно без потерь и с отбитой добычей, которой щедро делились с подкармливающими нас крестьянами.

Главарем и повелителем… Слова-то какие грозные. Впрочем, они меня называли «царь-батюшка», я не противился, пусть этот самый «батюшка» зачастую был гораздо моложе своих «сыновей». И даже когда мохнорылый Еремей, который в три раза старше, называл так, то я лишь ухмылялся в ответ. Это же не со зла, а из уважения…

— Да, Семён, спасибо! — кивнул я, когда завхоз добежал-таки до меня. После этого взял тёплый мобильник и прислонил к уху. — Добрый день, Елена Васильевна. Рад вас слышать!

— Добрый день, Иван Васильевич, — раздался в трубке слабый, но твёрдый голос царицы. — Рада, что вы живы-здоровы. Хотя, судя по слухам, не только здоровы, но и весьма… активны.

Я усмехнулся, глядя, как Семён, тяжело дыша, отряхивает с рубахи дорожную пыль. Всё-таки для завхоза не по годам подобные гонки. Ему бы лучше в кресле-качалке сидеть, да вон тем пацанам про боевые свершения рассказывать.

— Ну, знаете ли, Елена Васильевна, — ответил я царице. — Времена нынче такие — либо шевелишься, либо тебя кто-то шевелит. Причём без спросу, а одевая в белое, погребальное…

— Очень метко сказано, — заметила царица. — Но, Иван Васильевич, у меня к вам дело. Не простое.

Я почувствовал, как по спине пробежал холодок. Когда царица говорит «дело», это редко сулит что-то хорошее. Обычно либо головная боль, либо риск для жизни. А то и всё вместе.

— Слушаю вас внимательно, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Только вынужден заметить, что если вы хотите меня затащить в царские интриги, то вынужден буду отказаться. Я хочу людям помогать, а не на троне паутину плести.

Царица вздохнула:

— Вы всегда были прямолинейны, Иван Васильевич.

— Зато честно.

— Именно поэтому я и обратилась к вам. Чувствую, что мне немного осталось… Вот есть у меня такое нехорошее предчувствие. И не надо лишних слов, что я ещё лет сто проживу — не стоит портить о себе впечатление. Мне нужно, чтобы вы как можно быстрее явились ко двору.

— Но я же только что сказал…

— Слышу я пока ещё превосходно. Однако, это не мешает мне настаивать на вашем появлении. Мне нужен только разговор, а дальше вы уже сами решите, что вам делать. И вряд ли кто будет вам указом.

Я закрыл глаза на секунду, представляя, во что ввязываюсь. Но если не я — то кто? Смывшийся старший братец? Он уже наворотил таких дров, что за поколение не расчихаемся.

— Хорошо, Елена Васильевна. Я скоро буду.

— Спасибо. Жду вас, Иван Васильевич. И всё-таки прошу поторопиться…

Связь прервалась. Я опустил телефон и посмотрел на Семёна.

— Ну что, завхоз, похоже, снова в путь.

— Опять? — простонал он. — Только обжились!

— Не ныть, — огрызнулся я. — Собирай ребят. И скажи Марфе — пусть провизию готовит. Дорога предстоит долгая.

Семён закатил глаза, но послушно заковылял к дому.

А я глядел в сторону севера, туда, где за холмами уже мерещились силуэты новых врагов. И эти враги были если не сильнее предыдущих, то злее и хитрее — точно!

— Я всё равно тебя зарежу, урус! — воскликнул младший мальчишка, упавший в очередной раз от тычка Ермака.

— Зарезывалка у тебя ещё не выросла, татарчонок, — усмехнулся тот в ответ. — Пошли, пожрём, что ли…

Во! Поесть и я не откажусь! А потом можно и в Москву заявиться!

Глава 3

Для перемещения всех людей понадобился огромный Омут. Вместе со спасенными в моё минивойско собралось чуть больше пятидесяти человек. Это немало даже для Бездны, а для меня и подавно — пришлось приложить немало сил на создание подобного перехода.

Но с другой стороны — не бросишь же спасенных. На хрена тогда вообще их было вытаскивать? Все-таки что ни говори, а я в какой-то мере ответственный за этих людей. Даровал им жизнь — даруй и свободу, иначе никак. Иначе я ничем не лучше тех же татар…

Кто захочет — тот останется в моей дружине, а кому захочется мирной жизни, того можно и подольше от линии фронта отослать. Пока что в деревню неподалёку, а потом уже как Бог даст. Конечно, большинству захочется именно мирного существования, но… Если бы исполнялось всё, что мы хотим, то жить было проще. И скучнее!

Но выбор я должен был предоставить. Поэтому сотворил Омут, потратив изрядно сил, и повернулся к стоящим. Чувствую, что сейчас выгляжу эпично — позади здоровенный голубоватый портал, от которого в стороны раздаются синеватые всполохи, а на его фоне я в боевой одежде.

Сейчас около полусотни спасённых человек. Пятьдесят ртов, пятьдесят пар глаз, полных надежды — или страха. Некоторые уже держали в руках оружие, другие сжимали в кулаках собственную беспомощность. Но все они смотрели на меня. Ждали решения. Приказа. Или хотя бы намёка на то, что делать дальше.

— Ладно, — хрипло буркнул я, окидывая взглядом эту разношёрстную толпу. — Кто умеет драться — шаг вперёд. Кто не умеет, но готов научиться — тоже. Остальных я заберу отсюда в Подмосковье, так как оставаться здесь опасно.

Вперёд шагнули не сразу. Люди переглядывались, взвешивали. Потом вперёд вышла девчонка с перевязанной рукой — та самая, что которую ещё недавно лечил Годунов… За ней — двое парней, один с перебинтованной ногой, второй — с пустым взглядом профессионала. Потом ещё и ещё…

В итоге из пленников ко мне присоединилось человек тридцать. Остальные предпочли отсидеться. Ну что ж, их право. Лучше сразу отсеять сомневающихся или подверженных страху. Они для моего дела станут лишь обузой.

— Те, кто со мной — получат железо, еду и кров. Но у меня за основу взяты тренировки. Будете жалеть, что родились. Предупреждаю сразу, чтобы потом вопросов не возникало. Остальные… — я махнул рукой в сторону уходящей вдаль тропы. — Там километров через пять есть деревня. Скажете, что от меня — вам помогут переправиться дальше. Прощайте и не поминайте лихом. Если свидимся, то обязательно обнимемся.

Освобожденные пленники поклонились, шепча слова благодарности, а после ушли в указанном направлении. А я остался с теми, кто решил, что свобода стоит дороже спокойствия.

Молодые и уже входящие в пору взросления. С ранами или оставшиеся здоровыми. Интересно, сколько из них выживут?

Но это уже их выбор. Я им давал шанс изменить судьбу.

А я, как обычно, пойду против течения. А уж течение в царском дворце мутное, разветвлённое — всяк карась под свою корягу пытается побольше добра и власти утянуть. Чтобы родовые корни укрепить и при возможности чужие выдернуть.

— Иван Васильевич, а татарчат тоже с собой возьмем? — спросил Ермак, когда первые бойцы зашли в Омут.

— Придётся с собой брать. Не бросишь же здесь — сгинут сразу, — вздохнул я.

— Мы выживем! Мы стойкие! — с вызовом выкрикнул младший сын мурзы. — Мы даже тигров не боимся!

— Ну, раз тигров не боишься, то и в столице не страшно будет, — хмыкнул я в ответ. — Хотя, там зверьё гораздо опаснее…

Ко мне подошла Марфа Васильевна. Всё то время, пока я разбирался с раненными, пока давал выбор освобожденным и разговаривал с царицей, она стояла поодаль. Не мешала мужу править…

Самая классная жена — тихая, спокойная, всегда рядом и всегда готовая поддержать. И вместе с тем она являлась «летучим всадником», и к тому же не раз принимала участие в боях. Она чем-то мне напоминала саблю в ножнах — пока не вытаскивают наружу острую сущность, всегда прекрасна и стройна.

— Значит, снова снимаемся с места? — спросила она со вздохом.

— Снимаемся, — кивнул я в ответ. — Возможно, сегодня же вернёмся, но нужно быть готовым ко всему. Кто знает — что у царицы на уме?

Марфа Васильевна молча кивнула, её глаза скользнули по нашим людям, оценивая, кто сколько выдержит. В глазах любимой читалась усталость, но не слабость — скорее привычная горечь, как у воина, который слишком часто видел, как рушатся планы. Или слишком часто видел, как умирают солдаты, с которыми только недавно перешучивались за общим столом.

— Ладно, — сказала она тихо. — Может поесть успеют перед дорогой? Отправимся чуть позже?

Она махнула рукой и тут же к нам из поместья выскочили Марфа с Меланьей. В руках они тащили нарезанные ломти хлеба с крупными кусками мяса и порезанными луковицами. Семён вытащил пару бутылей с водой.

Во как! Всё подготовлено! Я усмехнулся. Жена всегда помнила о таких вещах — о хлебе, о воде, о том, чтобы у людей силы оставались. Не зря её в отряде звали не иначе как «матушка». Хотя если бы кто-то осмелился назвать её так в лицо — получил бы подзатыльник. И не от меня, а лично от «матушки».

— Да, покорми их, — согласился я. — А я пока с Ермаком прогуляюсь. Десять минут ещё найдётся перед отправкой.

Я кивнул Ермаку, тот подмигнул в ответ и подтолкнул к еде татарчат. Сам же двинулся за мной. Годунова тревожить не стали — он всё ещё творил своё лекарское колдунство. За спиной слышались приглушённые голоса, смех — наши новые бойцы уже начали делить принесённую еду. Кто-то шутил, кто-то спорил, кто-то тихо молился. Жизнь, несмотря ни на что, брала своё.

— Иван Васильевич, — Ермак понизил голос, когда мы вышли наружу. — А вдруг царица подстроит западню?

— Вдруг? — я хмыкнул. — Да она уже наверняка что-то замышляет. Но у нас выбора нет.

— А если…

— Если что — будем рубиться, — перебил я. — Как всегда.

Он замолчал, но в его глазах читалось беспокойство. Ермак был храбр, но не глуп — он понимал, что в столице нас ждёт не честный бой, а паутина интриг. И против клинка можно выстоять, а вот против яда, подкупленной стражи или «случайного» пожара — куда сложнее.

Я посмотрел на небо. Тучи сгущались, предвещая дождь.

— Скоро польёт, — пробормотал я.

— К добру или к худу? — усмехнулся Ермак.

— К какому-то… — ответил я и повернулся к поместью, к полыхающему синими всполохами Омуту. — Пошли. Пока не началось, надо успеть. Если кто не доел, то доест на ходу!

* * *

Выход из Омута я специально выбрал там, где была безопасная зона — в паре километров от Москвы. Колдуны и волшебники сделали такой прочный щит над Москвой, что даже Бездна с её происками не могла пробить магию русских колдунов. С одной стороны это хорошо — кошмарные создания Бездны не потревожат мирняк, а с другой… Придётся добираться на своих двоих, а это лишняя трата времени.

Наш Омут заметили сразу же, как только появился контур, поэтому я не удивился тому, что меня и моих бойцов встретили со вскинутыми ружьями и огненными шарами. Время военное, поэтому от Омутов хорошего не жди.

Из-за заградительных сооружений на нас уставилось не менее десятка стволов и примерно столько же случилось магических вспышек. Хорошая реакция, добротная…

Своим воинам я дал чёткие инструкции. Мы шли с поднятыми руками, с оружием на виду, с каменными рожами и всеми силами старались дать понять, что у нас вовсе нет никаких злых намерений.

— Вас узнали, господин, — прошептал в ухо Тычимба, слетавший на разведку. — Но для порядка всё ещё держат на мушке.

— Понял-принял, — одними губами шепнул я в ответ. — Сколько?

— Отряд из тридцати человек. Есть как ведари, так и простые солдаты. Руководит всеми колдун, — понеслась в ответ информация.

— Стой, кто идёт!!! — раздался со стороны блок-поста грубый голос.

— Иван Васильевич Рюрикович со своими людьми! — крикнул я в ответ. — Прибыли по приглашению царицы Елены Васильевны!

Наступила тишина. Только ветер шевелил обрывки полиэтилена на мешках с песком, да где-то вдалеке каркнула ворона — словно сама смерть заинтересовалась исходом этого разговора.

Стволы не опустились, магические вспышки не погасли. Но в рядах защитников послышался шепот.

— Рюрикович? Тот самый?

— Говорят, он в прошлом году целый отряд татарского спецназа в одиночку положил… И ещё немало тварей из Бездны завалил…

— Тише, дурак! Он же слышит!

Из-за баррикады вышел высокий мужчина в берете с серебряной звездой. Колдун. Походка у него была плавная, словно он не шёл, а скользил над землёй. Глаза — холодные, как лезвие ножа.

— Рюрикович… — протянул он, и в его голосе прозвучало что-то между уважением и предостережением. — Царица действительно ждёт. Но не одна.

Я почувствовал, как у меня по спине пробежал холодок.

— Кто ещё? — спросил я, хотя уже догадывался.

Колдун усмехнулся.

— Бояре и князья. Все ждут прихода Белого царя.

Ермак напрягся рядом со мной. Годунов криво усмехнулся. Да уж, моим сподручным лучше бы в бою с татарами побывать, или против тварей Бездны выступить, чем в словесные дуэли с боярами вступать. Порой не раз теряли деревни только из-за бюрократии, а таже из-за желания властителей местных земель перестраховаться и прикрыть свою жопу.

— Ну что ж… — я медленно опустил руки и потянулся к рукояти кинжала. — Тогда нам с ними есть о чём поговорить.

Колдун нахмурился. Оглянулся на своих воинов. Те ждали распоряжения главняка, но некоторые насторожились при виде моего жеста.

— Оружие придется оставить. Во дворец проход только без железа.

Я замер. Отдать клинок — всё равно что отдать половину души. Но правила есть правила.

— Хорошо, — кивнул я, расстегивая ножны. — Но если кто-то из твоих людей вдруг решит, что сегодня хороший день для предательства…

Я не договорил. Не нужно. Остальным своим воинам тоже кивнул, чтобы сдали мечи и кинжалы.

Видимо, те самые бояре и князья здорово нас боятся, раз ещё на подходе велели разоружить. Но боятся недостаточно, если позволили пройти в город. Мои подручные сами из себя представляли грозное оружие, так что можно сдать сталь, чтобы продвинуться дальше.

Колдун бледно улыбнулся:

— За нас не переживайте, господин Рюрикович. Сегодня умрёт ровно столько людей, сколько нужно царице. Но мы вас не тронем.

— Это кто ещё кого не тронет, — буркнул в ответ Ермак. — Мы сами кого хочешь затрогаем до смерти.

— Что? Это угроза? — тут же насторожился колдун.

— Всего лишь констатация факта, — вздохнул я и глянул на Ермака. — Хватит бахвалиться впустую. Про нас и так слишком много легенд сложено, чтобы ещё одну вешать.

— Как скажете, царь-батюшка, — тут же пошел на попятную приближённый. — Язык мой порой настолько долог, что пока до кончика мысль доберется — такого наболтать может… Вы уж не прикажите казнить — прикажите миловать!

— Картошку чистить поставлю, — буркнул я.

— С радостью! — тут же ответил Ермак. — Каждого голодающего накормлю! Ни одну сиротиночку голодной не оставлю!

— Ну и порядочки у царя-батюшки, — покачал головой колдун. — Слуги дерзкие, вон как царю отвечают…

— Есть слуга, а есть боевой товарищ и друг, — оборвал я его резко. — И вот таким позволено больше, чем иным слугам, которые вдруг вздумают критиковать отношения боевых сотоварищей!

Пришлось добавить в голос металла, чтобы слова прозвучали значимее. Прозвучало и в самом деле неплохо. От звуков моего голоса даже мои подручные склонили головы. Что уж говорить об остальных…

Колдун отступил на пару шагов, помедлил несколько секунд, а потом поклонился:

— Простите, Ваше Высочество. Служба и нервы… Я не имел в виду ничего такого…

— Храните оружие, я потом всё проверю лично! — сурово ответил я на подобный поклон.

Прошел мимо него походкой повелителя, знающего себе цену. Чуть позади шла Марфа Васильевна. Я почувствовал её лёгкое рукопожатие, словно она одобрила подобный разговор.

Колдун замер, будто в него воткнули осиновый кол. Его пальцы судорожно сжали посох, но поднять глаза он не осмелился. За спиной послышалось шарканье сапог — стража, еще секунду назад готовая разрядить в нас ружья, теперь стояла по струнке, уткнув взоры в землю.

— Ваше Высочество… — прошипел кто-то из офицеров, но я прошел мимо, не удостоив его даже взглядом.

Ермак шёл следом, широко ухмыляясь. Он обожал такие моменты.

— Ну что, господин, — прошептал он, — опять всех напугал?

— Не всех, — буркнул я. — Шуйские с Романовым и Бельским меня ещё не видели.

На входе за ворота Москвы нас ждали три больших автобуса. Похоже, что связь тут работала чётко, мы появились совсем недавно, а автобусы пригнали за пять минут. Внутри было сухо, пыльно и пахло бензином. Впрочем, для передвижения было нормально, а уж к запахам нам не привыкать.

По ходу движения каким-то образом просквозила информация, что автобусы везут Ивана Грозного. На третьем повороте прохожие встречали нас маханием рук и восторженными выкриками. Чем дальше, тем больше. По мере приближения к дворцу людей становилось больше, а радостные крики звучали громче.

Я иногда махал в окна, приветствуя собравшихся по обеим сторонам людей. Даже почувствовал себя какой-то эстрадной звездой, какую везли на многолюдный концерт.

— Простой люд тебя любит, Иван Васильевич, — сказала Марфа Васильевна, кивая на толпы людей.

— Да? А вот как ко мне относится «непростой люд»? — усмехнулся я в ответ.

— А это мы скоро узнаем.

Автобусы въехали на Красную площадь и остановились возле главных ворот.

Дальше пришлось двигаться пешком. И вот тут уже не было восторженных криков. Мы встречали настороженные взгляды, льстивые ухмылочки, поклоны. Всё это продолжалось до прохода в царский дворец.

Мы вошли в длинный коридор, освещённый тусклыми магическими светильниками. Стены обиты тёмным бархатом, на котором поблёскивали серебряные нити гербов. Здесь пахло воском, ладаном и чем-то ещё — чем-то старым, затхлым, как будто само здание пропиталось вековой ложью.

Впереди, у высоких дверей тронного зала, стояли ещё двое стражников. Но эти даже не попытались нас остановить — один лишь взгляд, и они расступились, словно невидимая сила отбросила их в стороны.

— Готовься, — бросил я Ермаку. — Сейчас начнётся самое интересное.

Двери распахнулись.

И там, в центре зала, на фоне витражей с изображением древних битв, стоял он.

Иван Фёдорович Овчина Телепнёв-Оболенский.

Высокий, сухой, с лицом, похожим на выбеленную кость. Его длинные пальцы перебирали рукоять кинжала, а глаза — холодные, как зимнее небо — уже изучали меня с едва заметной усмешкой.

— А вот и наш дорогой Иван Васильевич, — произнёс он, растягивая слова, будто пробуя их на вкус. — Как вовремя…

Я медленно перевёл взгляд на царицу. Она сидела на троне, бледная, с плотно сжатыми губами. В её глазах читалось что угодно — страх, злость, расчёт — но не радость от нашей встречи.

— Ваше Величество, — поклонился я, — как и обещал, явился по вашему зову.

Оболенский тихо засмеялся.

— Обещал… Какое трогательное слово. Но, боюсь, сегодня исполнятся далеко не все обещания.

Я почувствовал, как Ермак напрягся за моей спиной.

— Проходите, дети, проходите, — послышался слабый голос царицы. — Фёдор Иванович, отойди в сторонку, мне Ивана Васильевича не видно.

Я нахмурился. Стоял от неё всего в нескольких десятках шагов, а она меня не видела? Что-то тут странное творится.

Царица сидела, откинувшись на резные подушки трона, и её лицо, обычно столь живое и властное, теперь казалось усталым и почти прозрачным. Глаза её, глубокие и тёмные, смотрели куда-то мимо меня, будто в самом деле не замечая. Руки, обычно столь уверенные в каждом движении, теперь беспомощно лежали на коленях, и пальцы её слегка дрожали.

Фёдор Иванович Оболенский, медленно отступив в сторону, не сводил с меня взгляда, в котором читалось холодное любопытство хищника, наблюдающего за добычей.

— Благодарю, Ваше Величество, — сказал я, делая ещё один шаг вперёд. — Но, кажется, вы нездоровы?

Царица слабо улыбнулась.

— Ох, Иван Васильевич… Разве в наше время можно быть здоровым? — голос её звучал тихо, почти шёпотом, и в нём слышалась какая-то странная, неестественная покорность.

Я перевёл взгляд на Оболенского. Он стоял, слегка склонив голову, но в уголках его губ играла та же усмешка.

— Ваше Величество, — начал я твёрже, — вы призвали меня по важному делу. Если вам нездоровится, может, отложим разговор?

— Нет-нет, — она вдруг встрепенулась, словно вспомнив что-то. — Дело не терпит отлагательств. Фёдор Иванович… объясни.

Оболенский плавно выступил вперёд.

— Видите ли, Иван Васильевич, — начал он, растягивая слова, — царица Елена Васильевна, в своём неизменном милосердии, решила даровать прощение некоторым… не совсем благонадёжным подданным. В том числе и тем, кого вы так опрометчиво привели с собой.

Я почувствовал, как у меня похолодело внутри.

— Какое прощение? — спросил я, хотя уже понимал, к чему клонит Оболенский.

— Ну, как же… — он развёл руками. — Вы же сами всегда говорили, что все заслуживают второго шанса. Вот царица и решила… подарить второй шанс! Все пришедшие могут встать под царские флаги, чтобы верой и правдой служить царице! Чтобы доказать, что храбрые сердца бьются в унисон с русским людом! Чтобы повести армии против татарской и литовской силы, чтобы остановить монстров Бездны!

Ермак резко двинулся за моей спиной, но я едва заметным жестом остановил его.

— То есть, — я медленно выдохнул, — вы хотите забрать моих людей? Тех самых, которые за меня готовы любому глаз на одно место натянуть и моргать заставить?

Оболенский улыбнулся.

— Не забрать, Иван Васильевич. Принять под царскую защиту. Ведь вы же не против?

Тишина в зале стала густой, как смола. Я видел, как бледнеет царица, как дрожит её рука, сжимая подлокотник трона. Видел, как напряглись стражники у дверей. Видел, как Ермак незаметно положил руку на свои браслеты.

И тогда я понял, что нас загнали в ловушку.

Но ловушка — это ещё не конец.

— Нет, — сказал я спокойно. — Не против того, чтобы моим людям дали второй шанс.

Оболенский слегка приподнял бровь.

— Очень рад, — прошептал он.

— Но с одним условием, — добавил я.

— Условием? — он замер, словно не веря своим ушам.

— Да, — я сделал шаг вперёд. — Сначала я должен поговорить с царицей. Наедине.

Тишина взорвалась.

— Это невозможно! — резко сказал Оболенский.

Но царица вдруг подняла голову.

— Возможно, — сказала она.

И в её глазах, на мгновение, мелькнуло что-то знакомое.

Что-то похожее на стальную решимость. Оболенский открыл было рот для возражения, но под царским взглядом поклонился и направился в сторону дверей. Проходя мимо меня, он даже не удостоил взглядом третьего царского сына.

Я усмехнулся и кивнул своим людям:

— Подождите меня за дверью. Проследите, чтобы ни одно лохматое княжеское ухо не прислонилось к замочной скважине.

— Не переживайте, Ваше Высочество, не успеет это ухо двери коснуться, как тут же на пол шлёпнется, — подмигнул Ермак.

Оболенский побледнел, но ничего не сказал. Продолжил свой путь за дверь. Следом за ним двинулись и мои люди. Марфа Васильевна взглянула на меня, но я лишь подмигнул в ответ, мол, всё будет хорошо.

После того, как дверь закрылась, я повернулся к царице:

— Вот мы и остались одни. О чём же вы хотели поговорить, Елена Васильевна?

— Лучше называй меня просто «мама», — со вздохом произнесла царица.

Глава 4

— Матушка-царица, я назову вас так, как вам будет угодно, — хмыкнул я в ответ. — Только будет ли от этого толк? Если мы оставим в стороне славословия и пустые рассуждения о судьбах мира, то я вас хоть богиней готов называть. Давайте ближе к делу?

Царица вздохнула. Она посмотрела на меня такими усталыми глазами, что мне на миг даже стало стыдно. Всего лишь на миг.

Дальше я взглянул на всё трезвым взглядом. Мог ли я её жалеть? После всего того, что было в детстве, после тонн унижений, ехидства и подколок, лишь бы показать меня в невыгодном свете по сравнению со своими детьми? После того, как меня отдали в ведари просто потому, что я был другаком, третьим сыном?

Можно ли это понять и простить?

Понять можно, а вот простить… Вряд ли. Даже если мою судьбу написали задолго до моего рождения, то гнобить и лишать детства до призыва в ряды ведарей не стоило. Можно было хотя бы чуточку даровать того самого, что называется безоблачное счастье.

А теперь… Я должен жалеть царицу? Хм…

— Как всегда холодный и отстраненный…

Она опустила глаза, тяжело вздохнула и в этом жесте было что-то настолько человеческое, что я на мгновение усомнился: а вдруг за этой маской холодного величия все эти годы скрывалась просто женщина? Женщина, которая боялась, ошибалась, может быть, даже раскаивалась…

Но тут же вспомнил её ледяной взгляд, когда я, семилетний, стоял перед ней и едва сдерживал слёзы, а её родные чада за спиной шептались и хихикали. Вспомнил, как она подала отцу заветную бумагу, а тот подписал указ о моём отправлении в ведари — «для пользы державы». А польза державы, как известно, всегда измерялась чужими жизнями.

— Нет, — сказал я твёрдо. — Не выйдет. Вы — царица. Вам положено быть железной. А я… я уже давно не мальчик, которого можно утешить пряником после подзатыльника. Давайте говорить о деле. Или вы звали меня только для того, чтобы я послушал, как вам тяжело?

Она сжала пальцы, и я заметил, как дрогнули её накрашенные губы. Но голос её остался ровным, будто отлитым из того же металла, что и корона.

— Ты прав, — произнесла она. — Жалость — роскошь, которую мы себе позволить не можем. Так что слушай…

И тут я понял, что дело серьёзнее, чем я думал. Потому что, если царица готова отбросить церемонии — значит, действительно в державе большие проблемы.

— Мне нужен ты и твои воины. Нужны для отражения атак, для защиты дворца и столицы!

— Сначала дворец, а потом столица? Только в таком порядке?

— Не юродствуй. Ты знаешь, о чём я говорю, — покачала она головой.

— Знаю. И также понимаю, что все ваши разлюбезные бояре и князья разбежались кто куда. Да что там говорить — из тех, кто учился вместе со мной, осталось меньше десятка в России. Остальных отправили куда подальше. А теперь вы хотите забрать моих воинов? Хотите ослабить последний отряд, который единственный одерживает победы?

— Не ослабить, — резко оборвала она, и в её глазах мелькнула та самая стальная искра, что когда-то заставляла трепетать боярские сборища. — А спасти. Или ты думаешь, твои победы в глухих степях что-то значат, если столица падёт?

Я усмехнулся. Опять этот старый приём — игра на честолюбии, на долге. Как будто я всё ещё тот мальчишка, который готов был лезть в пекло за одобрительный кивок.

— Матушка-царица, — сказал я, нарочито медленно, — мои воины воюют не за столицу. И уж тем более не за ваш дворец. Они воюют за землю, которая их кормит, за людей, которые на ней живут. И если уж на то пошло — они воюют за меня. Потому что я не бросаю их в бессмысленные бойни ради чьих-то амбиций.

Она резко встала, и её тень упала на меня, длинная и холодная, как сама память о её власти.

— Ты забываешься! — голос её зазвенел, как обнажённая шпага. — Я всё ещё могу приказать.

— Можете, — кивнул я. — Но приказы не всегда исполняются. А верите ли вы сами в то, что ваши приказы ещё что-то значат?

Тишина повисла между нами, густая, как пороховой дым после залпа тысячи гаубиц.

И тогда царица сделала то, чего я никак не ожидал.

Она… усмехнулась.

— Хороший ход, — сказала она почти с одобрением. — Значит, не зря когда-то отправили тебя в ведари. Там тебя хотя бы научили думать.

Потом шагнула ближе, и вдруг её голос стал звучать тише:

— Иван Васильевич, вы простите меня! Я последнее время сама не своя и чувствую, что к этому немалые усилия приложили бояре. Чую, что смерть моя скоро придёт и тогда… И тогда не успею назвать главных врагов Отчизны…

Она замолчала, но её тишина звучала громче крика. Я смотрел на неё — на эту женщину, которая когда-то сломала мне жизнь, а теперь стояла передо мной, почти что умоляя…

Царица беспомощно обернулась на зал, в котором мы стояли. Как будто посмотрела на незримых бояр, точащих ножи за её спиной. А эти бородатые черти только и смотрели, как бы вонзить сталь в бок царице и умесить свой жирный зад на царский трон, даже не взирая на то, что она ещё дышит. Я прямо-таки физически ощутил всю темноту и негатив зала для приёмов. Столько здесь было слащавых улыбок и ненависти, скрытой за любезностями и показной вежливостью.

Или же обернулась потому, что опасается прослушки?

— Елена Васильевна, а вы не желаете выйти на балкон? — предложил я. — Сегодня вечером воздух необычайно свеж. Он полезен для здоровья, а то сидите взаперти в четырёх стенах… А между тем прогулки на воздухе рекомендуют все врачи без исключения.

Елена Васильевна с улыбкой кивнула. Она поняла моё предложение. В самом деле — на такую большую территорию сложновато наложить чары Безмолвия, а вот на балконе можно выделить местечко для приватного разговора.

Мы вышли на широкий балкон, овеянный прохладным ночным ветром. За высокими стенами дворца раскинулся вечерний город, наполненный затихающей жизнью. За кремлевской стеной мерцали огни машин, слышался отдалённый вой сирены. Но здесь, наверху, царила тишина — та самая, что давала нам шанс говорить свободно.

Елена Васильевна оперлась на резные перила, её пальцы сжали дерево так крепко, что костяшки побелели.

— Ты прав, — прошептала она, не глядя на меня. — Здесь нас не услышат. Но это ненадолго. Скоро они поймут, что я пытаюсь что-то скрыть, и тогда…

Она обернулась, и в её глазах, обычно таких холодных, я увидел нечто новое — страх. Настоящий, животный страх.

— Иван, я не знаю, кому могу доверять. Бояре? Они только и ждут моего падения. Князья? У них свои интересы. Даже воеводы готовы меня предать… Клянусь, я видела, как один из них перешёптывался с Шуйским.

Я молчал, чувствуя, как в груди бурлит застарелая ненависть. Эта женщина когда-то отправила меня в изгнание, почти лишила титула, едва не лишила жизни. И теперь она просила помощи у меня — того, кого предала.

Но дело было не в ней. Дело было в Родине. В людях, которые родились на этой земле. И ради них я был готов забыть все обиды и простить все грехи. Я быстро навёл чары Безмолвия, чтобы нас никто не смог услышать со стороны. Радиус получился небольшой, всего два метра, но его было достаточно, чтобы поговорить без страха.

Елена Васильевна кивнула в ответ. Она явно видела раньше подобное. Да скорее всего и сама пользовалась не раз.

— Назовите имена, — тихо сказал я. — Кто эти враги?

Она глубоко вдохнула, будто собираясь с силами, и прошептала:

— Шуйские — лишь пешки. Истинный кукловод глубже… гораздо глубже! Он за воротами… пока… Но вскоре проникнет сюда… Фёдор от него уже пострадал. Мой сын… Владимир тоже отдал свою душу, а вот ты… Ты продолжаешь биться с этим кукловодом и не отступаешь ни на шаг. А он уже…

В этот момент где-то в тени колонн скрипнула половица.

Елена Васильевна резко замолчала. Её глаза метнулись в сторону двери, ведущей обратно в зал.

Я ничего не почувствовал. Никакого движения живой души. Возможно, это раздался скрип старого дерева. В случае опасности Тычимба предупредил бы меня. Он незримо порхал по округе, неся незримый караул.

— Вы говорите о Бездне? — спросил я, чтобы продолжить разговор.

Елена Васильевна резко схватила меня за руку, её ногти впились в кожу, как когти хищной птицы. Я удержался от резкого отдергивания руки.

— Тише! — её шёпот походил на шипение змеи. — Не произноси это имя здесь. Даже под чарами. Она… чувствует.

Я нахмурился. Если даже название могло привлечь внимание этой силы, то дело было хуже, чем я думал.

— Тогда скажите иначе, — пробормотал я. — Кто она? Откуда пришла? И почему выбрала именно Русь?

Царица закусила губу, её взгляд метнулся по сторонам, будто она ожидала, что из теней вот-вот протянутся чьи-то когтистые руки.

— Она древняя. Старше наших лесов, старше камней под ногами. Она была здесь ещё до первых князей, до первых жрецов. Дремала в глубинах, ждала… А вот поди же ты, проснулась и пошла войной.

— Почему?

— Потому что мы ослабли, — в её голосе прозвучала горечь. — Расколы, измены, жажда власти… Она питается этим. Чем больше раздора — тем сильнее она становится. И теперь… теперь она находит себе слуг среди живых. И с каждым разом находит слуг сильнее и обладающими большей властью. И я могу с уверенностью сказать, что большая часть бояр и князей уже служит ей.

Я промолчал. Бездна всегда так поступала. Она просачивалась во власть и начинала свою разрушительную деятельность. Всегда начинала с малого, постепенно расширяя свою работу. Захватывая всё больше и больше. Ведь для человека всегда будет мало чего-либо. Всегда будет хотеться большего! А Бездна была щедра на обещания. И сперва давала вдоволь, чтобы потом всё отнять.

Всё, без остатка!

— И вот теперь я чувствую, что она протягивает свои лапы к трону. Раскачивает его, грозит сбросить меня и усесться самой, чтобы под её началом человечеству пришёл конец… У меня больше нет никого, кто смог бы ей противиться, Иван! Ты — последняя надежда! — ногти Елены Васильевны ещё сильнее впились в ладонь.

Её пальцы дрожали, но вцеплялись в меня с отчаянной силой.

— Ты знаешь, как она действует, — прошептала царица, её голос звучал всё слабее и тише. — Сначала окутывает сладкими намёками, шепчет на ухо то, что ты больше всего хочешь услышать. А потом…

Она резко выдохнула, и в её глазах вспыхнуло что-то дикое, почти звериное.

— Потом ты понимаешь, что давно уже не ты держишь власть, а она держит тебя. И если попробуешь вырваться — сожрёт без остатка.

Я молча кивнул. Я знал.

Бездна не просто искушала — она переделывала. Как кузнец переплавляет железо, так она перековывала души. И самые сильные, самые гордые становились её верными псами — потому что лишь они могли принести ей настоящую добычу.

— Она уже здесь, — царица внезапно обернулась к тёмному залу за нашими спинами. — Среди них. Смотрит их глазами, шепчет их языками. И если я паду…

Она не договорила, но мне не нужно было объяснений.

Если Бездна получит трон — Русь станет лишь первым, самым желанным бриллиантом в её жадной лапе. Потом пойдут другие земли, другие народы. И тогда мир, каким мы его знаем, перестанет существовать. Так было с иными мирами. И… Может быть так будет с этим.

Будет, если я со своими людьми не встану на пути!

— Что мне делать? — спросил я, хотя часть меня уже знала ответ.

Елена Васильевна медленно подняла голову. В её взгляде не осталось ни страха, ни слабости — только холодная, отточенная ярость.

— Убей её, — прошептала она. — Уничтожь! Найди того, кто стал её глашатаем здесь, и сожги. До тла. До пепла. Чтобы не осталось даже воспоминания от этой тьмы!

Я понял, что сейчас мне предложен карт-бланш. И если я хочу победить Бездну, то глупо отказываться от такого предложения.

— Но мне будут нужны мои люди. А также солдаты, воины, ведари и все те, кто хочет послужить на благо Отчизны.

— Все будут. Ты только сделай это, Ваня! — проговорила Елена Васильевна. — Я тут сдержу лиходеев, а ты действуй! Я… Я даже смогу удержать брата Василия Третьего, мужа своего и твоего отца, Андрея Старицкого от восстания! Я смогу, но ты…

В этот миг в зале за спиной раздался громкий треск. Я на автомате выставил защитный кокон, заключая в него и царицу.

Как же вовремя, чёрт побери!

Следом за громовым треском возникла мощная волна пламени, выбившая двери и ударившая в нас с невероятной силой. Мы полетели вниз…

Глава 5

Как же знатно мы шлепнулись на лужайку под балконом…

Сверху посыпались обломки дерева, куски бетона, кирпичная крошка и осколки стекла. У меня даже помутнело в глазах, когда защитный кокон высосал невероятное количество энергии. Упасть с высоты шестого этажа это вам не хухры-мухры!

Тут как бы костьми не раскидаться по ракитовым кусточкам!

— Ох, матушки-и-и, — простонала Елена Васильевна, пока я накрывал её своим телом от падающих сверху последствий взрыва. — Боже, помилуй меня по Своей милости, по великой Своей любви изгладь мои беззакония. Омой меня от неправды и от греха очисти, потому что я сознаю свои…

Баммм! Сверху рухнуло одно из резных брёвен, поддерживающих перила.

Это было последней каплей для моего защитного кокона. В следующий миг он рассыпался мельчайшей пылью. К счастью, это было последним из ощутимых обломков. Дальше сыпался только пепел от горящего зала.

Сверху послышались крики. Раздалось бряцанье оружия, вспыхнули огненные шары. Похоже, что одним взрывом неизвестные заговорщики не ограничились. Они решили удостовериться наверняка в содеянном. Вот только там были мои верные люди…

И там шел нешуточный бой!

Я отряхнулся, поднимаясь с земли, и тут же закашлялся — горький дым въедался в лёгкие, словно отрава. Елена Васильевна лежала, крепко прижимая к груди руки. Её глаза были закрыты, но губы ещё шептали молитвы. Видно, не впервой ей было оказываться перед лицом смерти — старую закалку не сломишь ни огнём, ни железом.

— Живы? — хрипло спросил я, отплёвываясь от привкуса крови на губах.

Она открыла один глаз, словно проверяя, не в аду ли очутилась, потом медленно поднялась, отряхивая юбку. Даже взяла предложенную руку.

— Жива, Ваня, жива… Хоть и не знаю, за что мне такие испытания. Видно, грехов у меня — как звёзд на небе.

Я огляделся. Вокруг нас дымились обломки, искрились провода, а из развороченного фасада здания вырывались языки пламени. Наверху затрещали выстрелы — значит, наши или не наши, но кто-то спешил воспользоваться суматохой.

— Вы бы, матушка-царица, поменьше о грехах да побольше о ногах думали, — проворчал я, подхватывая её под руку и утягивая в сторону. — Пока мы тут отряхаемся у всех на виду, нас и прирежут, как кур на суп.

Она вздохнула, но заковыляла рядом, причитая:

— Ох, и за что только меня Господь на старости лет в такую переделку ввёл…

— Убить старую потаскуху и её выб…дка! — раздался пронзительный крик сверху. — Не давайте им уйти!

В нашу сторону устремился огненный шар. Пришлось выставлять щит в ответ. Я тут же выбрал из запаса несколько сущностей. Чтобы подкрепить силы, чтобы добавить энергии. А энергии, судя по всему, понадобится немало.

А впереди, за дымовой завесой, уже слышались крики и топот. Кто бежал — спасаться или добивать уцелевших? Вопрос, достойный шекспировской трагедии. Но у нас с Еленой Васильевной не было времени на размышления.

Ещё три огненных шара вылетели сверху. За ними выскочил какой-то мужчина в маске Петрушки. Он вращал в руках меч с такой скоростью, что можно было простыть от порыва идущего ветра.

А мы сдали оружие на входе в город. Вот как хочешь, так и дерись теперь…

Я метнулся в сторону, подхватил упавшее брёвнышко. Какое-никакое, а оружие! И если нападающий не знает, что в руках ведаря любой предмет способен стать оружием, то это уже не мои проблемы.

На пороге возникла Марфа Васильевна. Она была растрепана, на лице алела глубокая царапина. Но живая, а это главное. О судьбе остальных мне оставалось только догадываться.

И сейчас она показалась как нельзя кстати!

— Бегите к невестке! — крикнул я Елене Васильевне, толкая её в сторону жены. — Марфа, отвечаешь головой!

Старуха не спорила — шаркнула подошвами по щебню и живо посеменила к хмурой невестке. А я размахнулся бревном, чувствуя, как в пальцах загорается знакомая тяжесть. Ведарь — он и в аду ведарь.

«Петрушка» прыгнул вперёд, меч его свистнул по-разбойничьи, рассекая воздух. Первый удар пришёлся на бревно — щепа полетела во все стороны. Второй — скользнул по моему плечу, оставив кровавую полосу. Боль — как удар хлыстом. Но я уже вложил в движение бревна всё, что мог.

— Лови, шут гороховый!

Бревно рванулось вперёд, как таран. «Петрушка» попытался парировать, но деревянная дубина ведаря — не просто кусок древесины. Она оживала в умелых руках. В последний миг она изогнулась, обойдя клинок, и врезалась ему в солнечное сплетение.

Маска съехала набок, и я увидел перекошенное лицо с безумными глазами.

— Ты… как…

Не дал договорить. Рванул бревно на себя и тут же ударил сбоку — прямо в висок.

Раздался противный влажный хруст! После такого хруста уже не встают, и улыбаться перестают. Навсегда!

Петрушка рухнул, как подкошенный. Меч звякнул о камни.

Я перевёл дух, вытер ладонью кровь с плеча. Не страшно — заживет со временем. У ведаря одним шрамом больше, одним меньше…

— Ну что, родные, все целы? Или…

Но не успел договорить. Из-за угла выскочили ещё двое. В таких же масках Петрушки. Они на миг застыли.

— Ох, мать-перемать… — простонал я. — Сколько же вас ещё, скоморохи хреновы?

«Петрушки» рванули к женщинам, приняв их за лёгкие мишени. Ага, щасссс!

Ледяные шипы вырвались из зелени лужайки. Если бы не Кольчуги Души, то накололи бы нападающих, как шампуры накалывают куски шашлыка. Марфа Васильевна начала плести новый магический удар. «Петрушки» же поспешили к ней, перепрыгивая шипы и уворачиваясь от новых техник.

Я поднял меч и рванул наперерез.

— Марфа, держись! — рыкнул я, сжимая клинок мертвого Петрушки. Рукоять была липкой от крови, но лезвие — острым, как злоба в глазах этих шутов.

Двое новых маскарадных убийц уже метнулись к старухе, но лужайка внезапно ожила. Новые ледяные шипы вздыбились из-под земли, словно клыки разъярённого зверя. Один из «Петрушек» не успел отпрыгнуть — острый хрустальный клин вонзился ему в бедро, вырвав кусок мяса. В разные стороны полетели брызги алой жижи. Он споткнулся и взмахнул руками. Новый ледяной клык пробил его грудь!

— А-аргх!

Но второй был проворнее. Он перекатился, избежав смертоносных шипов, и рванул к Марфе Васильевне.

— Нет!

Я бросился вперёд, земля вздыбилась под ногами. Перепрыгнуть и успеть задержать! Взмах — и мой клинок встретил вражеский с лязгом, высекая искры. «Петрушка» зарычал под маской. Новый взмах и противник отскочил прочь.

— Ты опоздал, ведарь… — прошипел он.

Врун!

Марфа Васильевна не просто моя жена. Она — летучий всадник!

— Сдохни, тварь– вздохнула она, и в следующий миг воздух вокруг шеи «Петрушки» сжался, как удавка.

Его глаза вылезли из орбит, лицо посинело. Он захрипел, бессильно дёргаясь в невидимых тисках.

Я не стал ждать и наблюдать за судорогами бессильного тела.

— Спи спокойно, шут.

Меч взвизгнул, рассекая шею. Голова отлетела, кувыркаясь, как мяч, прежде чем шлёпнуться в траву. Безголовое тело рухнуло, судорожно дёргаясь.

Только тяжёлое дыхание да треск огня где-то за спиной.

Я оглянулся. «Петрушка», пронзённый ледяным шипом, ещё дёргался, хрипя и истекая кровью. Его маска съехала, открывая искажённое болью лицо.

— Кто вас послал? — рыкнул я, приставляя клинок к его горлу.

Он захихикал, пуская кровавые пузыри.

— Ты… скоро… узнаешь…

И захрипел в последний раз.

Мёртв.

Я выпрямился, ощущая усталость в мышцах. Елена Васильевна крестилась, шепча молитвы.

— Ну что, матушка, — хрипло сказал я, вытирая меч о штаны мертвеца. — Похоже, нас тут ждали.

Она вздохнула, глядя на кровавую лужайку:

— Ох, Иван Васильевич… Это только начало.

И она была права.

На улицу высыпали мои бойцы, воины царицы, люди в масках. Кутерьма, взрывы, техники… Всё это смешалось в один большой концерт боли и страданий.

— За царя! За Отечество! — прогремел крик Ермака.

Его тут же подхватили. Начали теснить нападавших. То и дело раздавались взрывы, техники летели одна за другой. Я же подскочил к стоящим женщинам.

Елена Васильевна мелко крестилась, глядя на окровавленные розы под балконом.

— Бежим, матушка, бежим! — рявкнул я, дёргая её за рукав. — А то сейчас тут будет не молитва «Отче наш», а отходная!

И мы побежали — сквозь пепел, сквозь хаос, сквозь ад, устроенный людьми, которые, видимо, считали себя вершителями судеб. Я прорывался вперёд, а Марфа Васильевна прикрывала наши тылы.

Вскоре к нам присоединились остатки моего воинства. Все вооруженные, собранные, суровые. Командовать почти не пришлось — многие не раз участвовали в разных заварушках. А вот нападающие оказались менее подготовленными. Может быть, они рассчитывали на взрывное устройство, после которого царский трон опустел, и они смогли бы воспользоваться смутой.

Ну да, одним махом сразу и царицу, и сына. Сразу всех, чтобы никто из близкой родни Василия Третьего не смог предъявить свои права на престол.

Да вот не тут-то было! На их беду, я оказался ведарем!

День, начавшийся с тихого утра, теперь был наполнен грохотом и криками. Мы бежали, спотыкаясь о камни и трупы, а за спиной у нас уже слышался мерный топот преследователей. Елена Васильевна, несмотря на преклонные лета, не отставала, и её старческие пальцы судорожно сжимали складки моей одежды, будто в этом была её последняя надежда.

Следом за нами из дворцовых стен, из прилегающих подворотен высыпали больше сотни «Петрушек». Вооружённые, в полной боевой экипировке, с умениями и техниками… Эта ловушка готовилась явно не один день. И люди готовились…

Эх, насколько же здесь всё прогнило, если царские слуги позволили взрастить семена заговора прямо возле дворцовых стен. Да что там возле — внутри дворца!

Имена заговорщиков я ещё узнаю, а сейчас… сейчас нужно спасти матушку-царицу. Да и самому спастись, на худой конец.

Мои воины, закалённые в боях, выстроились в живую стену, прикрывая наш отход. Их лица были суровы, глаза — холодны. Они не спрашивали, за кого им предстояло умирать. Они уже знали.

Нападавшие же, напротив, казались растерянными. Их замысел, столь тщательно продуманный, рушился на глазах. Они рассчитывали на внезапность, на ужас, на панику — но вместо этого встретили сталь и ярость.

Первый их ряд уже сомкнулся с нашими. Мечи взметнулись в воздух, сверкая под кровавыми всполохами горящего дворца. Раздался лязг, крики, хрипы. Кто-то упал, кто-то рванулся вперёд. Огненные шары перехлестнулись с шарами из молний. Никто и не думал отступать…

— Осторожно, Иван Васильевич! — раздался крик Годунова.

Я оглянулся.

Один из нападавших, высокий, с перекошенным от злобы лицом, прорвался сквозь строй бойцов и бросился прямо к Елене Васильевне. Его встретили выстрелами, но Кольчуга Души отбросила все снаряды… В его глазах читалась простая мысль: «Убью царицу — сломаю их дух».

Однако, он не знал, что царица — это не простая богомолка. Елена Васильевна вдруг выпрямилась, и в её руке блеснул узкий кинжал.

— Гори в аду, тварь! — воскликнула она, и клинок вонзился в горло нападавшего.

Тот захрипел, широко раскрыв глаза, будто не веря, что его убила женщина. Он рухнул на колени, а затем — лицом в пыль. А вокруг уже кипела настоящая сеча. Наши бились отчаянно, но и враги не сдавались. Они понимали — если не сейчас, то никогда.

В этот момент я понял, что это не просто нападение.

Это была война.

Война за престол, за власть, за будущее, которое кто-то уже поделил без нас. Но пока в моей руке был меч, а за спиной — такие, как Елена Васильевна и мои верные воины, ничего ещё не было решено.

— Вперёд! — крикнул я, поднимая клинок.

И мы ринулись в бой. Не ради славы. Не ради наград.

А просто потому, что другого выхода не было…

Все мысли потом. Сейчас только спасти! Только выжить! Не дать злыдням одержать верх!

Глава 6

Кровавый туман застилал глаза, от усталости дрожали руки, но каждый удар наносился точно и беспощадно. На улицы высыпали царские стрельцы. К чести ребят они сразу же разобрали что к чему. Вклинились в наши ряды и выступили против заговорщиков.

Наша битва разгорелась не на шутку. Отступать мы и не думали, несмотря на теснящие силы противника.

Смертельные техники свистели над головой, пули мелькали перед глазами, и всюду слышался лязг металла, взрывы и предсмертные хрипы.

— За Русь святую! До конца стоим, дети мои! — вскричала Елена Васильевна, скрываясь за нашими спинами и наложенными щитами.

Её голос звучал так громко, словно сама судьба решила вмешаться в ход битвы. Каждый воин слышал её зов, чувствуя, как оживает древняя сила предков. Тех самых, что своей потом и кровью увлажнил эти земли.

Но враг был силён. Его ряды густые, как лес, теснили наши редевшие шеренги. Кровью пропиталась земля, и казалось, что силы покидают даже самых стойких воинов.

Тогда я увидел знамение. Среди дыма и пыли вспыхнуло солнце, осветив крест на вершине Собора Василия Блаженного. Свет от креста скользнул по клубам дыма и среди грязного тумана возникли глаза моего отца. Я сразу узнал этот знакомый оценивающий прищур: он как будто смотрел — справлюсь ли я с возникшей проблемой? Возьму под контроль ситуацию, или же усядусь в лужу?

Я усмехнулся в ответ — справлюсь, отец, справлюсь… Для меня этот проблеск — словно знак свыше, призывавший держаться до последнего вздоха.

— Вперёд, братцы! — вскрикнул я, бросаясь туда, где гуще всего клубилась вражеская масса. — С нами Свет и с нами сила!!!

За мной последовали остальные. Мы пробивались сквозь огонь и кровь, отбивая атаки одну за другой. Ничто больше не имело значения — ни страх смерти, ни боль ранений. Лишь желание защитить своё право жить свободно и достойно.

И вот наконец битва начала склоняться в нашу пользу. Понесли глобальные потери неприятельские вожаки. Паника охватывала врагов, и один за другим они бежали прочь.

— Взять живьём! — выкрикнул я, когда очередной противник вскинулся в прыжке и упал ничком в асфальтовую крошку. — Хотя бы парочку для допроса взять!

— Иван Васильевич, вон у них основной! — крикнул Ермак, показывая на неприятельскую группу в сотне метров. — Он, сука, всё координировал!

Я сразу же увидел того, на кого указывал Ермак. Серая личность, мышастая одежда, ничем не примечательная фигура. Но в его руках был планшет, а на ухе явно угадывался дорогой микрофон.

И как только он поймал мой взгляд, так сразу же кинулся наутёк. А остальные сомкнули ряды, лишь бы дать уйти этому засранцу. Выставили перед собой оружие, зажгли техники…

Твари охреневшие! Как будто это может спасти их кукловода. Ну да они ещё плохо меня знают!

Я посмотрел вслед улепётывающему главарю банды, ухмыляясь себе под нос. Пока недобитые головорезы ещё пытались оказать сопротивление, главный ворог уже собирался скрыться в подворотне, поджав хвост.

— Никуда не денешься, падла! — прорычал я, глубоко затягиваясь воздухом и сосредоточенно напрягая мышцы рук.

Пришлось задействовать сущности. Без них вряд ли смогу провернуть то, что я запланировал. Сила рук и ног увеличилась в разы. Потом это скажется на мне, но это будет потом, а может быть и восстановиться удастся к тому времени.

— Борис, Ермак, эти полудурки на вас! Я за главнюком! — крикнул я, бросаясь на стенку дома справа.

— Чур я бью вон того рыжего! — задорно откликнулся Ермак, злобно оскалившись.

Время словно замедлилось, потянулось тягучими струями. Ровная стена для меня превратилась в подобие лестницы, каждая выемка, каждая щербинка стала ступеньками. За несколько секунд взлетел на третий этаж и выскочил на крышу.

Я чувствовал ниточку энергии от бегущего предводителя. Чувствовал каждый его вдох, каждый испуганный шаг. Почти ощущал запах пота.

Ведарь вышел на охоту. И охота эта была на самое страшное существо, которое боялась даже Бездна — на человека!

Бег по крышам домов, дикие прыжки, головокружительные спуски и подъёмы не касаясь асфальта принесли свои результаты — я оказался за спиной бегущего предводителя. Он оглянулся, увидел мою добродушную улыбку и дико взвизгнул. В его руках засеребрилась молния, он начал плести какую-то смертельную технику, чтобы порадовать ею меня.

Сдаваться он точно не собирался, поэтому я пожал плечами и выпустил свою подготовленную магию живицы. Успел за несколько мгновений до создания вражеской атаки. Еле ощутимый толчок земли сбил его технику. Противник покачнулся и потерял концентрацию. Мне это и нужно было. Дальше действовал только я.

Поверхность земли начала слегка колебаться, будто покрывшись тонкой плёнкой тепла. Я вытянул ладонь вперёд, фокусируя энергию внутреннего огня. Пространство вокруг начало искрить багровыми нитями энергетического заряда, быстро собирающегося в огромный светящийся шар. Этот магический приём называли «Красный всполох», и почти никто не выживал после встречи с ним.

Однако, я сделал не совсем то, на что было похоже. Мне не нужно было убивать противника. Достаточно всего лишь его нейтрализовать.

Шар вырос до размера головы взрослого мужчины, он пульсировал и мерцал всеми оттенками красного. Когда главарь заметил опасность, то повернулся и бросился бежать. Впрочем, далеко убежать не успел, едва успев ахнуть, как огненная ловушка обрушилась ему на плечи.

Голова негодяя мгновенно погрузилась в плотное марево ослепительного пламени, хотя само тело оставалось целым. Огненный заряд плавно потёк вдоль бронированного доспеха, блокируя нервы и парализуя волю.

И вместе с тем этот засранец всё равно двигался! Даже проломив Кольчугу Души, сломав его волю, и почти полностью подчинив себе, я не смог с ним окончательно разобраться! Ого, вот это у него силища…

— Ну-ка постой спокойно, козёл, поговорим по душам! — рявкнул я, удерживая огненную связь, пока подходил ближе и усиливал ловушку.

Теперь пленник мог говорить, видеть и слышать, но двигаться не мог. Мне всё же удалось сломать последние остатки его мощной обороны. Я осторожно подошёл ближе, пристально глядя в лицо пленённого предводителя.

Огненная привязь струилась от моей руки к голове главаря. Он походил на пойманного волка.

— Кто вас подговорил на такое дерьмо? Говори правду, и твоя смерть будет быстрой! — процедил я, сжимая кулак сильнее.

— Да пошёл ты… — прошипел в ответ мужчина с головой, объятой пламенем.

— Значит, не хочешь по-хорошему? Я могу и по-плохому, — скривился я в ответ и прибавил силы.

— Да пошёл ты! — прохрипел он, скрипнув зубами. Глаза сверкнули ненавистью, но ужас быстро погасил блеск сопротивления. — Лучше сдохнуть молча!

Его грубость вызвала у меня усмешку. Вот ведь железные яйца были у мужика. Таких надо уважать, но увы — правда важнее гордости.

— Ты меня задрал, грёбаный герой! У тебя две секунды подумать. Либо говоришь прямо сейчас, либо моя маленькая помощница сделает твоё знакомство с адскими мучениями незабываемым, — сказал я мягко, покручивая пальцем огненный шнур.

Тот послушно закрутился спиралью, заставляя пленника сильнее скорчиться от боли. Противник помялся мгновение, взглянул на красные нити света, сковывающие его шею. Я подпустил красок, и он… дрогнул.

— Ладно… Всё равно скоро конец всему придёт…

— Что значит «всему»? Ты о чём конкретно? Говори внятнее, иначе отправишься на сковородку к прапрадедушке раньше срока, — пообещал я тихо, сверля взглядом.

Заметив нарастающую силу давления, главарь заговорил быстрее, пытаясь облегчить страдания:

— Нас собрал брат покойного царя, Андрей Иванович Старицкий… Сказал, что мир скоро изменится, станет другим, ибо грядет великая катастрофа. Нашей задачей было отвлечь вас, сорвать защиту Москвы. Поверь, многие бояре присоединились добровольно, видя шанс остаться в живых…

— Катастрофа какая именно? Бездна? Татары? Литва? — спросил я резко, приглушив огонь немного, чтобы тот лучше соображал.

Главарь сглотнул, кривя губы:

— Этого нам не говорили подробно. Просто сказали, что нечто настолько сильное появится, что вся ваша защита и ваши знания окажутся бесполезны. Будете вынуждены уступить власть…

— И где же сейчас князь Андрей? Где он прячется? Мне кажется, что твой благодетель сам давно ушёл в убежище, отправив вас погибать… Если бы ваше дело выгорело, то он появился бы весь в шелках и бархате, а так… Только людей зря подставил!

Мужчина опустил взгляд, осознавая собственную глупость:

— Думаю, да… Вероятно, сидит сейчас в каком-нибудь тайнике, подальше от всех проблем. Сам спасается, зная, что случится дальше…

Меня охватило холодное чувство тревоги. Столько усилий, столько потерь ради отвлекающего манёвра… Значит, настоящее зло ждёт своего часа в тени. И прав я был, когда говорил, что Бездна проникла в сердце Руси. Если уж дядюшка встал на тёмную сторону, то подневольному люду, которому не по нраву, что ими правит царица, само собой разумеется перейти к нему.

— Тогда последний вопрос. Куда должен направиться князь в случае неудачи? Где его искать?

— Нет… Точно не знаю, куда он собирается. Только слышал про Новгород. Вроде как там должны поджидать князя верные ему люди. И если не удастся захват, то Андрей Иванович собрался сесть на трон Новгорода и объявить Новую Русь. С царём во главе, а не с царицей и её полюбовничком. И уже с Новгорода пойдёт нечто, связанное с судьбой мира…

Больше он ничего сказать не успел. Яркая молния откуда-то сверху, прорвавшись сквозь купол города. Во мгновение ока она сожгла незадачливого главаря. Через секунду возле меня осталось стоять только обугленное тело, а через ещё одну секунду подул ветерок и это обугленное тело начало распадаться пепельными хлопьями.

От увиденной картины меня прошиб озноб. Молния сработала безупречно, словно рука самой Бездны метнула её в несчастного шпиона. Обугленные останки рассыпались серым дымом, оставляя лишь горькое послевкусие пустоты и неизбежности.

Мой разум лихорадочно пытался переварить услышанные сведения.

Князь Андрей действительно замышлял захватить власть, используя кризис и хаос в стране. Однако теперь ситуация осложнялась вдвойне — нужно было успеть предотвратить попытку захвата власти старицким князем.

И если он в самом деле собирался двинуть в Новгород, то…

— Я же говорил, что царевич отсиживается в укромном уголке, пока настоящие воины защищают его мать! — раздался за спиной издевательский голос.

Я медленно повернулся. Что этот урод себе позволяет?

Глава 7

Мою перекошенную рожу вряд ли можно назвать образцом добродушия и благосклонности. С такой рожей обычно идут в атаку, для устрашения врага.

Князь Овчина Телепнёв-Оболенский стоял в окружении Сверкающих. Полтора десятка воинов в блестящих плащах зыркали по сторонам в поисках возможных врагов.

Личная охрана царя… Где эти засранцы были, когда прозвучал взрыв? Вылезли только потом, когда безоружная ватага царевича справилась с основными силами противника?

И Оболенский тоже показался не сразу, а по истечении безопасного времени! А теперь, в окружении воинов позволяет себе ядовитые высказывания! И что это у него в руках? Затухающая техника молнии? Той самой, какая шарахнула лидера нападающих по макушке?

— Зачем вы убили его, Иван Фёдорович? — прорычал я. — Он ещё не на все вопросы ответил!

— Он сказал самое главное! И этого будет достаточно! — процедил Оболенский, встряхивая кисти рук так, чтобы остатки молнии ушли в асфальт. — Этот смерд указал на предателя и этого достаточно! Или ты будешь заступаться за Старицкого? Может, ты не зря оказался рядом со взрывом?

— Ты во мне предателя увидел? — я оскалился, чувствуя, как шрамы на щеке натягиваются, будто старые боевые знамёна. — Ты сам-то понял, что ляпнул, князёк? Или молния не только в руках у тебя потухла, но и в голове?

Сверкающие напряглись, руки сжали рукояти мечей, но ни один не осмелился выхватить клинок. Они знали, кого перед собой видят, иначе бы уже бросились в бой.

Оболенский побледнел, но губы его искривились в ядовитой усмешке:

— Ты забываешь, с кем говоришь, ведарь.

— Нет, — я сделал шаг вперёд, и Сверкающие невольно отступили. — Это ты забыл. Забыл, кто вытащил царицу из огня, пока ты отряхивал кружева. Забыл, кто перебил нападающих, пока твои блестящие петушки прятались. И теперь ты ещё смеешь мне указывать?

В воздухе запахло грозой, хотя небо было ясным. Князь поднял руку, и между пальцами снова заплясали синие змейки. Но я уже видел — сила в нём на исходе.

— Последний раз спрашиваю, — прошипел я, чувствуя, как гнев разжигается в груди, словно его раздувает мощный кузнечный горн. — Кого ты назвал предателем?

Оболенский заколебался. В его глазах мелькнуло что-то… Страх?

— Старицкого, — прошептал он. — Брата вашего батюшки, царевич…

И в этот момент с крыши ближайшего дома сорвалась тень, за ней ещё одна и ещё. Сверкающие выхватили мечи, но я покачал головой. За моей спиной встали Годунов, Ермак, ещё двое ведарей. Все перепачканные сажей и кровью, задымлённые, но собранные и суровые.

— Я организовал защиту матушки! — проговорил я резко. — Пока остальные прятались по норам и стеснялись замарать свои блестящие плащи, мои люди жертвовали собой, чтобы удержать престол! Мы выдержали бой и если нужно, то выдержим ещё не одну драку! И можем это доказать прямо сейчас! А ну, слушай мой приказ: развернуться и вперёд — наводить порядок в Кремле! Кого удастся — взять живьём! Выполнять!

И голос мой прозвучал едва ли не трубным гласом. Я видел, как Сверкающие склоняют головы по мере моей речи. В конце её они лязгнули мечами, отдавая честь. После этого развернулись и двинулись в сторону потухающего Кремля.

Оболенский неуверенно обернулся на свою уходящую поддержку. Я же хмыкнул в ответ:

— Иван Фёдорович, вам тоже будет указание — сопровождайте мою матушку и не отходите ни на миг, пока всё не закончится!

— Я… я… — он ещё раз оглянулся на Сверкающих, потом поклонился. — Всё будет исполнено, Ваше Высочество.

После этого развернулся и тоже поспешил покинуть нашу компанию.

— Ну и грозен же царь-батюшка, — проговорил Ермак с ухмылкой. — Я сам едва не кинулся следом за Сверкающими!

— И у меня мурашки по коже побежали, — кивнул Годунов. — Прямо морозом обдало от голоса!

Я криво усмехнулся в ответ:

— Если не хотите услышать этот голос ещё раз, то работаем, други! Нужно всех поймать и допросить!

— Будет сделано, Ваше Высочество! — козырнул Ермак. — Всех доставим в лучшем виде!

Я кивнул в ответ, и мы занялись привычным делом — облегчением жизни народа…

* * *

Уже вечером, когда в столице стихли волнения, и стрельцы навели какой-никакой порядок, мы собрались в обеденной зале Александровской слободы. Да, от Москвы в сотне километров, но Елену Глинскую с Оболенским доставили туда вертолётом, а я со своими людьми вышли из небольшого Омута. Основную ватагу пришлось оставить в Москве, так как сил на перемещение уже почти не оставалось.

Годунов тоже остался в Москве, как моё доверенное лицо. Я приказал главному над Сверкающими, Льву Ивановичу Ханоеву, слушать и исполнять все поручения Бориса. Старый вояка, не моргнув глазом, козырнул в ответ и только попросил скорее вернуть матушку-царицу. Чтобы москвичи не так волновались за случившееся, а то всякое-разное по слухам ходит.

Я посоветовал укорот давать всем распоясавшимся языкам. Елена Васильевна в это время сделала небольшое обращение к народу, в котором сказала, что враги государства попытались воспользоваться слабостью трона, но благодаря самоотверженным действиям царевича и команды Сверкающих попытка переворота оказалась сорванной, а все виновные понесут наказание.

Елена Васильевна сидела во главе стола, её пальцы сжимали хрустальный бокал с вином так, что казалось — вот-вот треснет. Вертолётный рейс не снял напряжения — только добавил новые морщины у глаз.

Бледный Оболенский находился рядом. Старался услужить, предугадать желания. Конечно, получалось у него не очень, но в это время вряд ли чем можно развеять грусть-печаль царицы.

— Что же это такое? Почему Андрей? — в который раз спросила царица. — Ведь он же на нашей свадьбе был в тысетсцких… И мы на его свадьбе тоже гуляли… За что же? Почему?

— Возможно, потому, что Бездна смогла смутить и его разум. И не только его, — покачал я головой. — Уже стало известно, что с десяток знатных боярских родов присоединились к нему в Старице. Что-то проглядели Сверкающие заговор под своим носом. Похоже, что блеск плащей и сверкание славы затмило глаза!

При последней фразе я посмотрел на князя Оболенского. По Руси уже пошел слушок, что помилованный князь не только в царской постели брал верх, но что именно он начал управлять делами, науськивая Елену Васильевну на того или иного неугодного боярина.

— Да? А у меня есть другая информация, — хмыкнул князь Иван Фёдорович. — Отчёт Ханоева, — бросил он на стол планшет. На экране — список потерь, фотографии тел, видео с камер наблюдения. — Трое из нападавших опознаны как твои бывшие бойцы, царевич.

Я не стал смотреть. Знал, что там.

— Подстава.

— Доказательства? — его голос стал лезвием.

— Мне не нужны доказательства, — покачал я головой. — В каждом из своих бойцов уверен больше, чем в себе. Мы же сражаемся не за почести, не за трон, а против Бездны. Если она победит, то никому не нужен будет ни трон, ни почести…

— Ложь! Всё это может быть организовано для подачи себя любимого в хорошем свете! — резко сказал Оболенский, вскакивая. Его рука потянулась к эфесу.

— Попробуй, — я не двинулся с места, но Ермак за спиной на всякий случай чуть слышно щёлкнул предохранителем.

Дзинь!

Елена Васильевна ударила ножом по бокалу. Звон заставил всех замереть.

— Довольно! — она встала, и Оболенский отступил. — Завтра утром я возвращаюсь в Москву. А вы… — её взгляд скользнул по мне, — … разберётесь со Старицким. Или не сможете?

— Сможем, Ваше Величество. Только бы нам людей побольше или…

— Или что? — посмотрела она на меня.

— У меня очень большая нехватка сущностей, — честно признался я. — Пока шла операция по вашему спасению, пришлось очень нехило поиздержаться. И если будет новая бойня, то мне без них придётся туго. Мои ребята тоже потратили много сущностей на поддержку силовых щитов. Старицкий явно не один. Бояре спокойно могут пожаловать ему кучу людей, а у нас… Одного желания мало, матушка-царица. Ещё нужны сущности для операции.

— Мы имеем запас на необходимый случай, — ответила Елена Васильевна. — Я думаю, что смогу решить эту проблему.

— Но… — начал было Оболенский.

— Никаких «но»! — отрезала царица. — Иван Васильевич доказал свою преданность и сделал даже больше, чем некоторые!

— Елена Васильевна…

— Князь, вы хотите меня разозлить? — подняла Елена Васильевна бровь. — Или хотите предложить помощь Ивану Васильевичу в деле пополнения сущностей?

Оболенского аж передёрнуло, когда она закончила последнюю фразу. Однако, после этого он сумел-таки справиться с собой и поклонился:

— Как вам будет угодно. Вы же знаете, царица, что я за вас готов жизнь отдать. И не только свою, но также за вас отдадут жизнь все мои слуги! А сущности что? Их потом ведари ещё натаскают…

Ведари натаскают… Вот прямо сказано так, как будто ведари удобрение переносят, а вовсе не ценный продукт. И это сказано явно для меня — чтобы в очередной раз уколоть и принизить перед царицей.

Дверь распахнулась. На пороге — запыхавшийся гонец в мятом мундире.

— Ваше Величество! Со стороны Подмосковья показался отряд!

— Чей? — вздрогнул Оболенский.

— Андрея Старицкого!

Ножик Елены Васильевны упал с тихим звоном.

— Это невозможно…

— Очень даже возможно, — я встал, прикрепляя верный боевой нож к поясу. — Если кто-то очень хочет гражданской войны.

Снаружи донёсся рёв двигателей, затем — первые выстрелы. По всей видимости начали стрелять по подлетевшим беспилотникам, которые должны были разведать местность.

— Что будем делать, матушка?

Она посмотрела на меня. Впервые за много лет — без холодного расчёта. Почти по-матерински. Посмотрела так, что внутри что-то дрогнуло. Она вздохнула и произнесла:

— Защити нас, сын.

Я кивнул и взглянул на своих бойцов.

— Ермак, блокпосты! Обленский — царицу в бункер! И чтобы ни на шаг от бункера!

Оболенский застыл, будто парализованный. Пришлось даже похлопать его по плечу:

— Эх, князь, не всё отсиживаться за царским троном. Пришла пора самому показать, чего стоит твоя преданность.

За окном вспыхнула осветительная ракета. В её свете чётко вырисовывались сотни вооружённых фигур, двигающихся к особняку. Военная техника шла впереди, готовая принять любые снаряды на свою броню.

Похоже, что операция по захвату трона продолжается. И крупный Омут, что возник рядом со слободой, не мог доставить лишней радости. Похоже, сейчас намечается нечто крупное, серьёзное…

Глава 8

— Где сущности, Ваше Величество? — спросил я, пока царица не покинула зал.

— Варфоломей, проводи царевича, — кивнула Елена Васильевна старому слуге, молчаливо стоящему возле дверей.

Тот поклонился в ответ. Поклонился так низко, что шикарные бакенбарды мазнули сединой по полу. Я терпеливо ждал, пока его вычурная вежливость закончит свой размах. После того, как он разогнулся, я кивнул, мол, веди!

Он собирался ещё раз поклониться, но времени и так не хватало. Поэтому пришлось прикрикнуть:

— Хорош спину ломать, Варфоломеюшка! Веди уже давай! Показывай запасы царские!

Варфоломей поджал губы в ответ. Похоже, выучка заставляла его переломить спину и потом важно прошествовать к нужному месту. Однако, сейчас не до вежливости, не до раскланиваний! Я насупился, а Ермак подскочил к слуге и потянул за руку:

— Давай-давай, дядька, не тормози. Потом свои церемонии разводить будешь, сейчас показывай куда идти нужно!

— Сюда, ваше сиятельство… — прошептал Варфоломей, и его голос походил на шорох опавших листьев.

Он повёл нас по узкому коридору, где со стен взирали портреты бывших правителей. Лампы освещали проход так ярко, что можно было заметить соринку на ковре под ногами. Вот только ни одной соринки не было — слуги чётко знали своё дело.

— Ты уж прости, Варфоломеюшка, — сказал я, глядя, как его сгорбленная спина колеблется впереди, словно тростник на ветру. — Время-то не ждёт.

Он лишь вздохнул в ответ, и вздох этот был похож на звук, который издаёт старая книга, когда её закрывают на долгие десятилетия. Перед нами оказалась стальная дверь, похожая на те, которые ставят в банковских хранилищах. Варфоломей почти прижался глазом к небольшому стеклянному зрачку на стене. Стоял так до тех пор, пока не раздался щелчок, после чего дверь тронулась и откатилась в сторону.

За дверью оказалась сваренная из арматуры площадка, от которой влево уходили ступени.

Мы спустились по скрипнувшей лестнице в подземелье, где воздух был густым, как мёд, и таким же тягучим. Здесь, в полумраке, стояли дубовые сундуки, окованные железными полосами, — немые стражи царских сокровищ.

Варфоломей остановился перед самым большим сундуком и достал из складок своего смокинга ключ — длинный, почерневший от времени, будто выкованный из самой тьмы.

— Вот… — он повернул несколько раз ключ в замке, и сундук открылся с тихим стоном, будто нехотя выпуская на волю свои тайны.

Внутри, на тёмном бархате, лежали кристаллы сущностей. Они переливались, словно капли утренней росы, пойманные в ловушку и застывшие во времени. Каждый из них хранил в себе силу — чистую, неосквернённую, готовую вспыхнуть по первому зову.

— Берите, ваше сиятельство… — прошептал старик, и его глаза, тусклые, как потухшие угли, вдруг ожили, отражая мерцание сущностей. — Только… поосторожнее. Они ведь живые…

Я протянул руку, и в тот же миг кристаллы затрепетали, словно почуяв родное тепло. Их свет стал ярче, заливая подземелье голубоватым сиянием, похожим на отблеск далёкой звезды.

— Спасибо, Варфоломей, — сказал я, бережно собирая сущности в мешок из плотной ткани. — Теперь иди отдыхай.

Он покачал головой, и его бакенбарды, серебряные от времени, колыхнулись, как крылья ночной бабочки.

— Некогда отдыхать, ваше сиятельство… — он взглянул куда-то вдаль, за стены подземелья, туда, где назревала буря. — Время-то, говорите, не ждёт…

И, повернувшись, он медленно заковылял обратно, его тень, длинная и узкая, скользила по стене, сливаясь с темнотой, будто уходя в самое прошлое.

А мы остались стоять среди сундуков, сжимая в руках холодное сияние кристаллов, зная, что впереди — ночь, ветер и долгая дорога, где каждый шаг может стать последним.

— Ну что, — хрипло проговорил Ермак, поправляя небольшой мешочек за спиной. — Пора?

Я кивнул.

— Пора.

Мы двинулись к выходу. Возле лестницы я на мгновение задержался:

— Ермак Тимофеевич, а тебе зачем сущности? Ты же не используешь живицу в бою?

— Как зачем? Как зачем? А если у вас вдруг закончатся? Или у других ведарей? А тут я рррраз! И на помощь приду! — с улыбкой ответил он.

— Быть у казны и не погреть руки выше сил человеческих? — усмехнулся я в ответ.

— Да как вы можете такое говорить! Я же только за Отечество радею! — возмутился Ермак в ответ.

По его хитрой роже можно было понять, что радением за Отечество он только отмазывался. На самом же деле пара кристаллов с сущностями может «нечаянно» завалиться за подкладку штанов, а потом в нужный момент «неожиданно» найтись. Впрочем, если выживем в грядущей заварухе, то я закрою глаза даже на половину мешочка, который он взял. Всё равно скряга Варфоломей открыл нам сундук с самыми слабыми сущностями. Те, что посильнее, остались под замком.

Вот всё-таки порой удивляют меня люди! Ведь смерть за порогом, стучится уже в двери, а они всё скряжничают, скрывают, как будто собираются сокровища с собой на тот свет утащить. А ведь известно, что даже самый богатый император на свете не смог унести с собой даже иголочку!

Мы выбрались наружу. Я поделился сущностями, передал часть тем бойцам, которые используют живицу. В это время войска князя Старицкого переместились ближе к Александровской слободе и встали полукругом. Пока не окружали, но и основные выходы перерезали.

А ещё здоровенный Омут за их спинами не мог не привлекать внимания. Кто же такой там затаился, что пока не выходит наружу? Кого войска Старицкого скрывают?

Омут за спинами вражеского войска синел провалом в самой ткани мира. Он не просто стоял — он дышал, медленно и тяжело, и с каждым вздохом из его глубин доносилось что-то похожее на скрежет зубов.

— Ну что, — прошептал Ермак, щурясь в темноту, — готов поспорить, там сидит либо дракон, либо сам чёрт в ступе.

Я молча сгрёб пригоршню сущностей из мешка — тех самых, слабых, что дал нам Варфоломей. Они теплились в ладони, как светлячки в кулаке ребёнка: робко, ненадёжно, будто вот-вот погаснут. Раздавил их, чувствуя, как сила перетекает из ладони в тело. На бой хватит, если что — закину ещё несколько.

— Не дракон, — пробормотал я. — Драконам не нужны войска. Они сами — войско. Но кто-то явно не из простых.

— Очередной Патриарх? Неужто снова придётся Бездну без слуги оставлять? — хмыкнул Ермак.

Где же Тычимба? Почему он не проявляется?

Мой незримый слуга в последнее время почему-то всё чаще начал пропадать. И даже после выволочки за прозеванное взрывное устройство не извинился, а просто испарился. Смылся по тихой грусти.

— Может и Патриарх. Знаешь, в последнее время уже ничему не удивляюсь, — вздохнул я в ответ. — Если вылезет какое-нибудь очередное пугало, то даже буду ему рад. Хоть какое-то разнообразие… О! Чего это там? К нам никак переговорщика направили?

В самом деле от стоявших войск в нашу сторону направилась машина с белым флагом на вытянутой руке пассажира. Белая тряпица трепетала в руке, как крыло раненой чайки, не находящей места для посадки. Машина, боевой «Тигр», неторопливо полз по аккуратной дороге, оставляя за собой небольшую полоску сизого дыма.

— Ну вот, — пробормотал Ермак, щурясь на приближающийся автомобиль. — Тут либо миром пахнет, либо новой пакостью. В последнее время два этих слова как-то стали созвучны…

— Пойдём, поболтаем ерундой. Вряд ли тут кроме нас кто ещё возьмёт на себя переговоры, — пробурчал я в ответ.

Машина остановилась в десяти шагах от слободы. Дверь скрипнула, и из неё вылез человек — невысокий, сутулый, в потёртой военной экипировке, который висела на нём, как на вешалке. Лицо его было бледным, будто никогда не видело солнца, а глаза — узкими, как щели в старых ставнях.

— Ваше сиятельство… — он поклонился, и поклон этот был каким-то слишком аккуратным, выверенным, будто многократно отрепетированным перед зеркалом. — Князь Старицкий просит вас на переговоры.

Я перевёл взгляд на Омут. Там, в глубине, что-то шевельнулось — большое, тёмное, будто сама ночь решила обрести плоть. Всего лишь на миг, а потом это огромное и тёмное снова пропало.

— Где? — спросил я коротко.

Человек в форме улыбнулся. Улыбка у него была ровная, бесцветная, как трещина на унитазе.

— Вон там, — он махнул рукой в сторону старой часовни на краю поля. — Он ждёт. Один. Без оружия.

Ермак фыркнул:

— Как же без оружия, если у него за спиной целая армия да ещё… это.

— Это — для порядка, — мягко ответил переговорщик. — А разговаривать князь любит начистоту. Он просил прийти именно вас, царевич. Сказал, что с вами можно договориться и меньше народа пострадает, чем если бы переговоры вести с царицей…

Я посмотрел на Ермака, потом на своих ведарей. В их глазах читалось то же, что и в моих — недоверие, осторожность, но и любопытство тоже.

Ловушка там? Или всё-таки дядька Андрей в самом деле хочет поговорить?

— Ладно, — я кивнул. — Идём.

Мы двинулись к часовне — медленно, не спеша, будто шли не на переговоры, а по берегу реки, покрытой первым тонким льдом.

Тропинка вилась, как змеиный след на песке — извилисто, с подвохом. Старые берёзы по сторонам скрипели ветвями, будто старухи, хихикающие за спиной. Их листья, пожелтевшие и прозрачные, как старая пергаментная бумага, тихо шелестели вслед.

— Если это ловушка, — прошептал Ермак, — то очень уж красивая.

Часовня стояла на пригорке, покосившаяся, серая, словно кость, вымытая дождями и опалённая солнцем. Её купол, когда-то сиявший позолотой, теперь потемнел и покрылся сеткой трещин.

Дверь была приоткрыта. Из щели лился тёплый, дрожащий свет — неяркий, как свеча в руке умирающего.

Я остановился в трёх шагах. Так, на всякий случай.

— Великий князь Андрей Иванович Старицкий! — крикнул я. — Царевич Иван Васильевич, просит вас выйти наружу. Извольте выйти, дядя, поболтаем на свежем воздухе!

На мой зов скрипнул пол, а потом раздались тяжелые шаги. Через несколько секунд дверь с жалостливым стоном открылась.

Князь Старицкий.

Он был широк в плечах, как медведь после зимней спячки, но двигался легко. Лицо — изрезанное морщинами, как карта автомобильных дорог.

— Племянник, Иван Василевич — сказал он. Голос у него был хриплый, будто каркал простуженный ворон. — Заходите, не бойтесь. Я ведь и правда один.

Я оглянулся. Поле вокруг было пустым, лишь ветер гнал по нему клочья тумана, как стадо белых овец. Стоящее в отдалении войско было недвижимым. Все ждали окончания переговоров. Люди были готовы как броситься в бой, так и развернуться. Война такое дело — никогда не знаешь, чем она может закончиться…

— Ладно, — кивнул я. — Но мои ребята останутся здесь, снаружи.

Старицкий усмехнулся. Его улыбка напомнила мне трещину на замерзшем Байкале, вроде небольшая, но знаешь, что под ней — пустота и холодная глубина.

— Как скажешь, — он отступил в тень. — Заходи. Поговорим… по-семейному.

Я переступил порог.

А за спиной Ермак тихо щёлкнул предохранителем.

Глава 9

— Что ж, дядя, — начал я осторожно, закрывая за собой дверь, — думаю, мы оба понимаем, почему оказались тут, лицом к лицу? Надеюсь, что наша встреча будет продуктивной…

Старицкий присел на старый дубовый стул, оперся руками о колени. В зале храма висела пыльная тишина, нарушаемая поскрипыванием половиц да приглушённым шумом ветра за окном. Хмурые лики святых смотрели со стен с немым укором, что мы их потревожили. И вместе с тем ощущалась тут какая-то благость. Островок спокойствия в океане боли и страдания…

Великий князь посмотрел на меня внимательно, словно пытался прочесть взглядом то, что накопилось внутри. Я не отводил глаза и победил-таки в «гляделках»

— Да, конечно понимаю, племянничек, — ответил великий князь низким голосом, полным горечи. — Ну прости уж меня старика, что пришлось вот таким вот макаром показаться твоей матушке, нашей любимой царице. Да только дело очень важное, не терпящее отлагательств…

— Так значит, — резко перебил я, пытаясь скрыть раздражение, — именно для этого важного дела нужно было взрывать дворцовый зал?

Старицкий снова поднял взгляд. И снова проиграл игру в «гляделки». Вздохнул с сожалением. Сколько знал своего дядьку — никогда не видел смеющимся или хотя бы улыбающимся. Всегда серьёзен и собран.

Впрочем, другим вряд ли будешь, если впереди всегда идёт старший брат и даже жениться нельзя было прежде появления наследника у Василия Ивановича, чтобы не возникла борьба за престолонаследие. Так и ждал Андрей Иванович, пока мой батюшка оженится, да произведёт первенца, а уже потом и сам отправился под венец. Не пошел по пути церковному, как того предписывали традиции, а отправился на житьё княжеское в Старицу, Вышгород, Алексин и стал вотчинником.

Но вот сейчас, когда царя Василия не стало, а его сыновья не занимали престол, князь Андрей попытался поддержать царицу, взяв на себя часть обязанностей и обеспечив охрану рубежей. А она напротив взяла его в укорот, лишив части земель, положенных Иваном Третьим по завещанию. Тут каждый на его месте обидится, тем более, когда увидит и услышит, что рядом с царицей какой-то дерзкий прощелыга выёживается, да чуть ли не поносит царского родственника!

Даже до меня не раз доходили слухи про длинный язык Оболенского. Вот и обиделся князь Старицкий на подобное обращение и подобное отношение.

Можно ли его судить за это?

По-своему можно, ведь можно было попытаться и договориться… А может и нельзя судить — попробуй тут договорись с Оболенским, вон как, чёрт кучерявый, хвост распушил и в ус не дует, прячась за подолом матушки-царицы!

— Не желал я этого. Мои бойцы должны только захватить вас для разговора, но не более того. А уж если кто-то иной вашей смерти хочет, то того в окружении нужно искать. Я же не тайком, а с поднятым забралом вышел.

— Не боишься по этому самому забралу получить? Зачем с Бездной связался, дядюшка? Или мало тебе иных смертей, что ещё самую главную Нечисть в напарницы взял? — буркнул я в ответ.

Впервые я увидел, как князь Владимир улыбнулся. Его голос смягчился, стал почти отеческим.

— М-да, племянник, твоя матушка действительно была права. Раньше ты был мал и слаб. Но теперь другое дело. Ты вырос, окреп, показал свою силу, мудрость и храбрость перед врагами. Теперь настало твоё время стать настоящим правителем, наследником великого дела отца твоего Василия.

— Ты уходишь от ответа, княже… Или пытаешься перевести тему разговора?

— Как раз по теме разговора и веду беседу. Пойми правильно: сама земля Русская велика, и каждому князю своя доля дана. Каждый смотрит на свою часть и хочет охранить её. Твоя задача — сохранить единство страны, а не делить её снова между родичами. И решение вопроса с присоединением Рязанского княжества тебе в плюс идёт, царевич. Страшно вспомнить, какой хаос творится, когда власть распадается на части…

Меня вдруг охватило чувство беспокойства. Что-то было не так в словах дяди Андрея Ивановича. Или, возможно, дело было вовсе не в словах, а в чём-то другом?

— Дядя, — сказал я твёрдым голосом, — помнишь старую пословицу наших предков: «У Руси много друзей, но врагов ещё больше». Может, именно поэтому нам нужно держаться вместе? Ведь наши разногласия могут привести страну к краху, к новым смертям и разорению?

Старицкий глубоко вздохнул, опустив голову.

— Иван Васильевич, — произнёс он задумчиво, — жизнь непростая штука. Каждый хочет своё, каждый стремится укрепить собственную позицию. Мне бы хотелось жить спокойно, мирно и богато, но… Матушка твоя вместо того, чтобы усилить дружбу со мной и подарить немного землицы для защиты, поступила ровно наоборот. Обкорнала ближайшего родственника по самое не балуй. И этим самым подтолкнула меня к иным силам, ведь если на своей стороне нет заступника…

— То таковой с охотой найдётся в чужой сторонке, — хмыкнул я в ответ. — Да только вот не тот это заступник, чтобы к нему вообще обращаться стоило!

— Иван Васильевич, племянник, я вижу: русский народ нуждается в сильном руководителе, способном объединить всех, включая бояр и дворян. Без единства страна ослабнет и станет добычей соседей. А уж какой к этому дорожкой прийти — то уже воля Божия. Мне кажется, что есть такой человек, про которого пророчество было сказано. И этот человек сейчас восседает передо мной…

Голос его вновь наполнился энергией.

— И вот, племянник, если ты сможешь доказать свою зрелость, свою способность управлять страной справедливо и мудро, то дай земле покоя и порядка, покажи народу, что твои желания направлены не только на личные выгоды, но и на общее благо всей Руси. Пока что действия твоей матушки и её полюбовничка говорят о другом.

— Ты тоже говоришь о том, чтобы я занял престол. А если я не хочу этого? Если у меня совсем иной путь? Ведь я же другак, а нам до наследства как до Китая раком.

— Первак, вторак, другак… — проговорил Владимир. — Я и сам должен был пойти в церковные служки, но только выбрал для себя иной путь. И на этом пути встала как раз Елена Васильевна, намекает, что закончена моя дорожка и роду Старицких лучше вообще уйти в тень.

— Елена Васильевна намекает? — задал я наводящий вопрос.

— В твоём вопросе скрыт ответ, — вздохнул князь. — Явно это дело рук проходимца Оболенского. Недаром же он столько лет возле царской опочивальни трётся… Не хочу сплетни разносить, но вижу сам — изо рта царицы льётся голос её ухажёра. Он, сукин сын, конкурентов на престол устраняет. И не удивлюсь, если и тот взрыв тоже его рук дело… Как ведь удобно — мать с сыном гибнут и в это время ловят всех сподручных князя Старицкого. На кого тогда подумают?

Мы долго молчали, глядя друг другу в глаза. Наконец я нарушил тишину:

— Значит, дядя, выходит, ты тут ни при чём? Не при делах и не при проблемах? И убить нас твои «Петрушки» вовсе не собирались?

Старицкий встал, лицо его приобрело суровую решимость.

— Я за своих людей в полном ответе. Не убить, но привести живыми. А если не получилось бы, то сразу отступили. Такой был приказ!

— Да? А вот моим ребятам так не показалось. Не один остался лежать на земле, а это были крепкие воины…

— Когда лес рубят, то щепки летят… Я давал указание привести живыми и невредимыми. Просто показать, что у князя Старицкого тоже люди есть. И что эти люди готовы за князя и в огонь войти, и в воду прыгнуть.

— Ох, Андрей Иванович, не стоит отвечать пословицами на такие вопросы. Нас атаковали. И делали это вовсе не для привода живыми. Скорее, атаковали насмерть, чтобы не смогли ничего больше сделать.

А вот теперь Старицкий показался мне смущённым и озадаченным:

— Неужели всё так и было? Сперва показалось, что ты для красного словца такое придумал… Чтобы напряжение создать!

— Да какое напряжение, — вздохнул я. — Почти всех «Петрушек» выкосили, но и сами пострадали.

— Всех? Это как же так? Я же хотел… — князь несколько раз моргнул. — Я же приказывал всё мирно и тихо. А мне пришел отказ и вообще извещение появилось, что сейчас на меня охота открыта. Что будут гнать меня, как зверя загнанного, а заодно и всех моих родных изведут, чтобы иным неповадно было…

— Ты хочешь сказать, тебя подставили? Кто-то специально устроил провокацию, представившись твоими людьми? Но зачем тогда бросаться именно на нас?

Князь потёр подбородок, задумчиво поглядывая куда-то вдаль:

— Есть мысли кое-какие, но лучше уж я их пока оставлю при себе. Пока непонятно, кто и почему решил разыграть такую партию против меня. Одно ясно точно — мои ребята оказались втянутыми в чужую игру. Может, я и сам бы понял, да не успел предупредить вовремя…

Его голос дрогнул слегка, выдавая внутреннее беспокойство:

— Мне же доложили, что Сверкающие напали на моих бойцов. А оно вон как на самом деле вышло… Похоже, что тут вмешались посторонние силы, натравив обе стороны друг на друга. И взрыв тоже… Кто имел доступ во дворцовый зал? Вряд ли это Бездна туда взрывчатку подкинула! Даже с её способностями такого не сотворить — колдуны не пропустили бы магического татя… Только если бояре?

Я тяжело выдохнул, чувствуя, как тяжесть легла на плечи:

— Вот оно как! Неужели Шуйские с Романовыми и Бельскими опять интриги плетут. Тогда скажите честно, ваше высочество, знали ли вы заранее, что такая заварушка случится?

Старицкий резко выпрямился, впиваясь взглядом прямо в мои глаза:

— Нет, не знал! Иначе бы немедленно приказал прекратить всякую активность и лично пришёл бы сюда разбираться. Ведь даже мысль допустить смертельное столкновение с вами была бы равносильна самоубийству для моей семьи и моего княжества. Надо было просто попугать, выразить недовольство, но никак не доводить до смертельного исхода!

Помолчав немного, он добавил:

— Хотя, признаюсь, первые известия пришли довольно поздно. Понимал, конечно, что вокруг много недоброжелателей, готовых воспользоваться любым поводом. Однако не ожидал столь наглой попытки вывести мою дружину на открытую конфронтацию. И ведь они пошли в бой, как будто получили приказ лично от меня… Неужто я настолько слаб памятью стал, что отдал приказ и запамятовал?

И снова наступила тягостная пауза. Мы стояли напротив друг друга, оба понимая серьёзность ситуации.

— Андрей Иванович, то есть ты не отдавал такого приказа?

— Нет, племянник, побойся Бога! Чтобы я такой грех на душу взял. Я только поговорить хотел, показать немного силу и только!

— И для этого связался с Бездной?

— Да что той Бездны, только один помощник и есть. Вон он, за дверью дожидается. Только Омуты и может делать, чтобы быстро войско по стране перекидывать. Да он сейчас сам всё скажет. Афанасий! Афанасий, зайди сюда! — крикнул в сторону дверей князь Андрей Иванович.

Двери тут же распахнулись и на пороге возник тот самый серый человечек, который позвал меня на переговоры. Он поклонился и мягко улыбнулся:

— Звали меня, Великий Князь?

— Да, звал. Тут мой племянник интересуется делами Бездны. Говорит, что страшнее твоей хозяйки нет в белом свете.

Названный Афанасием человек снова мягко улыбнулся и отвернулся, закрывая за собой двери. Ермак пытался что-то высмотреть в щель, но я ему только махнул рукой в ответ, мол, всё нормально. Двери закрылись.

К нам снова повернулся Афанасий, вот только на его лице уже не было улыбки. Андрей Иванович рядом со мной ахнул — на нас смотрела его точная, как две капли воды, копия.

Глава 10

— Как это понимать? — произнес князь Андрей.

— А так и понимай, дядя, — хмыкнул я в ответ. — Вот она оборотная сторона договора с Бездной. Ты ей доверяешься, а она тебя сжирает! Вот чьим ртом был отдан приказ о ликвидации родственников.

Копия князя Андрея развела руки в стороны. Тут же из подоконников зазмеились металлические побеги, вырастая вверх и вширь. Эти самые побеги выросли и за спиной копии, полностью оплетая деревянную дверь. Как только верхушки коснулись притолоки, так тут же от металлических полосок выщелкнулись острые, с палец длиной, иглы. То же самое произошло и с побегами на окнах.

— Великая Нерождённая всегда поощряет своих сообщников, — проговорил человек с лицом князя Андрея. — И всегда награждает за присланные души… Князь Андрей, Бездна вам прислала в подарок металл, который не пробьёт ни одна пуля. И она выполнила своё обещание. Вы же в ответ обещали ей за помощь благодарность…

Я взглянул на дядю, на его побледневшее лицо. Какую сделку он заключил с Бездной? Она ему — металл, а он ей что? Какую благодарность нужно преподнести той, кто ненавидит всё живое?

— Да, она при-прислала, — кивнул князь Андрей. — И в самом деле этот металл не пробивали пули. Я рассчитывал использовать доспехи из этого металла против татар, а взамен посылать Бездне… посылать Бездне души убитых татар.

Вон оно что… Договор обмена. Она ему металл, а он ей души врагов.

Вроде бы выгодный обмен, вот только… Вот только Бездне без разницы — чьи души она получит. Для неё всё живое — враг! И чем больше она обретёт этих самых душ, тем лучше для неё. Ненасытная тварь…

— Дядя, Бездне нельзя доверять! Она всегда всё вывернет по своему! И видишь, что произошло с твоими людьми? Они пошли на корм этой твари! Они, а вовсе не татары!

Мне очень не понравилась улыбка, которая возникла на лице двойника. Он показал на зарешёченное окно, а после щёлкнул пальцами. В тут же секунду снаружи раздались вопли боли, крики страха и… скрежет. Один сплошной скрежет, как будто ото сна пробудились сотни ржавых роботов.

Я невольно посмотрел туда, куда указывал двойник. Туда, где в чистом поле стояли люди князя Андрея.

А там сотнями гибли люди…

Их доспехи сминались, как пустые банки под рукой невидимого великана. Машины продавливались внутрь себя, раздавливая всех, кто находился в них.

— Что ты наделал⁈ — вырвалось у меня, но двойник лишь усмехнулся, наблюдая за бойней.

— Это не я. Это она. — Он провёл пальцем по воздуху, и в его движении была какая-то мерзкая, почти религиозная торжественность. — Великая Нерождённая принимает свою благодарность…

Кровь стыла в жилах. Я видел, как один из бойцов, могучий детина в латах, вдруг схватился за шлем — и тот начал сжиматься, вминаясь в череп. Кости хрустнули, как сухие ветки, и он рухнул, обмякший, в лужу из крови и собственного мозга.

— Прекрати! — рванулся я к нему, но металлические побеги вокруг двойника мгновенно сомкнулись, преграждая путь.

Острые иглы приглашающе уставились на меня. Мол, коснись и моментально превратишься в вывернутого наизнанку ежа!

— Ах, нет-нет, — двойник покачал головой. — Ты же хотел увидеть оборотную сторону договора? Вот она. Ты думал, Бездна просто даёт силу? Нет. Она всегда забирает. И забирает с лихвой.

Снаружи скрежет нарастал, сливаясь с хором предсмертных стонов. Я чувствовал, как по спине ползет холодный пот. Эти люди… Они даже не понимали, что их убивает. Колдовской металл не давал проникнуть пуле снаружи, но зато убивал всё, что внутри…

— Ты… — я стиснул зубы так, что аж челюсть затрещала. — Грёбанный Патриарх…

Двойник рассмеялся.

— О, куда догадливее своего родственника! Да, именно так. Великая Нерождённая дарует силу, но взамен забирает всё, что сделано руками человека. Всё, — он широко раскинул руки, будто обнимая весь этот кошмар. — И чем больше ты ей служишь, тем быстрее умирает мир вокруг.

— Ты думаешь, мы испугаемся твоей железной паутины? — я выхватил клинок, и на лезвии вспыхнул отблеск свечи. — Ты же знаешь, чем закончится этот разговор. До тебя другие Патриархи тоже угрожали смертью, но в итоге…

Двойник рассмеялся в ответ, и его смех прозвучал так, будто кто-то поскреб металлом по стеклу. Словно ещё один доспех сложился…

— О, я знаю. Но ты уверен, что готов снова пройти через это? Ведь в прошлый раз ты едва унёс ноги.

— Как и до этого. И прежде тоже… Но всегда побеждал. Так почему бы не победить и сейчас?

— Возможно потому, что сейчас ты один. Твой родственник не в счёт. Посмотри на него — он дрожит и вот-вот отключится!

Дядя и в самом деле был не в форме. На бледном лице не было ни кровинки. Он смотрел на тех, кто ему доверился. Крупная дрожь и в самом деле проходила по телу. Особенно отчётливо дрожали колени.

М-да, вот она — цена дружбы с Бездной…

Снаружи ударили, охнули, а потом раздался мат такой силы, что побеги должны были сами собой заржаветь и рассыпаться тленом. Но не рассыпались, не заржавели. А между тем, за окном уже начали стихать вопли. Уже меньше слышался скрежет…

— Хватит разговоров, тварь! — крикнул я, прыгая на Патриарха.

Тот взмахнул руками, и окружающие его побеги рванулись мне навстречу. В ответ я вызвал магию земли, окружая себя корнями, вырвавшимися из-под пола. Корни перехлестнулись с металлом, раздался хруст, визг, скрежет.

— Ты думаешь, древняя магия спасёт тебя? — зашипел двойник, и его голос вдруг расслоился, словно десятки голосов звучали в унисон. — Ты борешься с самой сутью мироздания!

Корни трещали, ломаясь под напором стальных щупалец, но я уже был близко. В последний момент я рванулся вперёд, скользя между переплетёнными металлом и древесиной, и клинок боевого ножа вонзился в грудь двойника.

Тот замер. Поднял на меня взгляд и… улыбнулся. Спустя мгновение его лицо подёрнулось рябью, словно прошла волна по застывшей глади пруда, а потом на меня уставился я сам… Как будто в зеркало на себя уставился — Патриарх скопировал меня до мельчайших волосков над верхней губой!

Вот прямо-таки всего лишь секунда прошла и в тот же миг в храме друг напротив друга застыли два Ивана Васильевича.

Только у одного из них торчала рукоятка боевого ножа в груди…

— Ну что же, прекрасно. С этим обликом я смогу сделать больше, — проговорил противник, оглядывая себя. — Эй, дядюшка, не расстраивайтесь! Всё у вас будет хорошо! Правда, недолго!

Я не успел среагировать на то, что с потолка змеёй свалилась металлическая проволока. Она петлёй обвилась вокруг горла князя и тот с выпученными глазами вознёсся под самый потолок. Явственный хруст позвонков вряд ли с чем можно спутать — моего очередного обманутого Бездной родственника не стало.

— А теперь и с тобой разберёмся, ведарь, — Патриарх вытащил из груди боевой нож.

Рана тут же затянулась ртутной плёнкой, а в следующий миг и она превратилась в одежду. Раны как не бывало. Только в руке Патриарха остался мой боевой нож.

— Нехорошо, Иван Васильевич, — щёлкнул языком мой двойник, крутя мой же нож в пальцах. — Нехорошо боевым оружием так разбрасываться…

Я отпрыгнул назад, нащупывая за поясом резервный клинок. Пусто. Чёрт. Вот почему сегодня оставил его в слободе? Понадеялся на княжескую разумность, а теперь эта самая «разумность» покачивается под потолком и вряд ли в скором времени спустится на землю.

— А может быть так? — двойник лениво поднял вторую руку, в котором за секунду материализовался такой же нож, как был в правой. — А что? Сразимся на ножичках, а? По-пацански? Без всяких вот этих вот выкрутасов? А кто победит — тот заберёт всё! Как тебе такое предложение, царевич?

— Ну что же, я согласен! — всё равно отступать некуда.

Но в тот момент, когда я принял боевую стойку, воздух за спиной вдруг загудел, словно раскалённый металл в кузнечном горне. Тут же перекатом ушёл в сторону. Как раз вовремя — в то место, где я только что стоял, воткнулся здоровенный дворницкий лом. Если бы чуточку помедлил, то мог бы повиснуть, как бабочка на картонке коллекционера.

— По-пацански? — прошипел я, чувствуя, как по спине пробежали мурашки. — Да ты забыл, с кем говоришь, подделка!

Мои ладони вспыхнули алым пламенем, превратившись в живые факелы. Жар волнами расходился по храму, заставляя металлические конструкции звонко потрескивать от перепада температур.

Двойник фыркнул и улыбнулся.

— Огонь? Серьёзно? — он щёлкнул пальцами, и стены храма застонали, выплёвывая стальные шипы. — Я — сама сталь! Меня не прожечь!

Шипы рванули ко мне со всех сторон. Я скрестил руки перед собой, и пламя вспыхнуло ослепительным шаром. Металл, едва коснувшись огненной сферы, начал плавиться, капая на каменный пол раскалёнными каплями.

— Ты прав, — сквозь зубы процедил я, — сталь не горит. Но она плавится!

С резким выдохом я развёл руки в стороны. Огненная волна покатилась по храму, заставляя двойника отступить. Его лицо — моё лицо — исказилось в гримасе. Он махнул рукой, и из пола взметнулся стальной щит.

— Глупость! — крикнул я, сжимая кулаки. — Ты действительно думаешь, что лист металла остановит пламя?

Огненный смерч с рёвом обрушился на преграду. Металл покраснел, затем побелел, и наконец — рухнул, распавшись на раскалённые брызги. Двойник отпрянул, его одежда начала алеть, разогреваясь находу.

— Нет… — зашипел он, отступая к стене. — Я не могу…

— Можешь, — перебил я, шагая вперёд. Каждый мой шаг оставлял на камне обугленные следы. — Ты можешь сгореть. Как любой металл в горниле.

Вокруг всё начало тлеть. Раскаляющийся двойник попытался атаковать меня своими стальными штучками, но я с лёгкостью увернулся и шарахнул его водой. Тут же волны пара наполнили здание, по спине моментально потекли струйки пота. Но я не отступил. Стоило Патриарху чуточку подостыть, как тут же шарахнул по нему волнами песка, заставляя последний превратиться в огненную ловушку.

Песок становился стеклом, облегал ноги Патриарха, на которого то летел огонь, то лилась вода, как из брандспойта. Когда же в этого урода начали бить молнии, то тут структура металла окончательно потеряла свою твёрдость.

Куски стали отлетали от Патриарха со скоростью шрапнели. Только благодаря Кольчуге Души смог выдержать пару попаданий. Но зато я побеждал! И от моего противника почти ничего не осталось, кроме оплавленной фигуры, в которой с большим трудом можно было угадать человеческую.

Последний удар я нанёс, сложив ладони вместе и выпустив сжатую между ними огненную стрелу. Она пронзила двойника точно в сердце, заставив его тело вспыхнуть, как магниевая лента.

На мгновение в храме стало светло, как днём. Когда зрение вернулось, на месте двойника осталась лишь груда оплавленного металла, медленно остывающего среди почерневших камней и грязного стекла.

Я тяжело дышал, чувствуя, как пот стекает по спине. Внезапно из груды металла что-то блеснуло. Мой нож — целый и невредимый, будто огонь пощадил только его. Бисером осыпались решётки на окнах и тут же опала оплётка двери. С уходом из жизни Патриарха разрушились и его творения.

Дверь с грохотом распахнулась и на пороге возник Ермак с автоматом наперевес. Он диким взглядом обвёл разрушенное помещение, в котором местами горело, а местами поблёскивали лужи и прокричал:

— Выходи, Иван Васильевич! Я сам тут всё разрулю!

В этот момент с потолка рухнуло бездыханное тело князя Андрея. Он упал рядом со мной и мешковато повалился набок. Я вздохнул, глядя на умершего родственника и поджал губы:

— Да уже поздно. Я тут как-то сам…

Глава 11

Князя мы аккуратно вынесли из тлеющего храма. Я старался не смотреть в искаженное страданием лицо. Как будто родственник в свои последние моменты жизни смотрел на то, как умирают его люди и с ужасом погружался в глубины отчаяния от осознания своей глубочайшей ошибки.

Эх, ничему история людей не учит. Вот вроде бы всё на виду, всё известно и всё ясно, но нет — с упорством самоубийцы лезут в пасть к Бездне и надеются, что с ними-то всё будет иначе. Что на этот раз пронесёт или они смогут обдурить эту демоническую сущность.

А вот не пронесёт! И не обдурят! И каждый раз будут наступать на одни и те же грабли!

Возможно, в этом сама сущность людская? Возможно, в нашем генетическом коде заложена страсть к самоуничтожению? И в самом деле мы дети Бездны, если стремимся уничтожить всё вокруг?

Эх, я шел и неторопливо рассуждал сам с собой. Пытался докопаться до истины своего создания. Ведь создали меня как раз для борьбы с Бездной, а люди, вместо того, чтобы объединится против всего плохого, с радостью прыгают в объятия этой самой мерзости.

Может быть я бы и понял их, если бы сам был обычным человеком и не помнил свои прошлые жизни и смерти. Ведь быть плохим и злым гораздо легче, чем добрым и всепрощающим. Для доброты нужно сделать огромное усилие в первую очередь над собой, для зла достаточно всего лишь желания и чуть-чуть действия…

В Александровской слободе меня встретили настороженно. Люди видели, что произошло с воинами князя и смотрели на меня, как на чернокнижника. Похоже, они все эти смерти записали на мой счёт. На князя же Андрея взирали с жалостью, как на мученика.

Твою же дивизию! Ну что же за люди? Ведь только что к стенам подошли сотни вооруженных людей, готовых по княжескому приказу разнести тут всё в пыль, а сейчас слуги смотрят с жалостью на труп почти врага…

Мне вряд ли когда удастся познать истинную человеческую сущность!

В обеденной зале сидели царица, Оболенский, ещё несколько бояр и воевод. Они все уставились на меня с опаской, как на вернувшегося из леса пса — вдруг заразился бешенством и сейчас кинется кусать?

— Иван Васильевич, могу вас поздравить! — с довольной улыбкой проговорил Оболенский. — Это было нечто невообразимое! Как вы одолели врагов! Это же надо — каждого вмяло внутрь доспехов! Что это за колдовство такое? Неужели вы так и с татарами сможете?

Я тяжело вздохнул:

— Вы ошибаетесь, Иван Фёдорович. Не моё это колдовство, а происки Бездны. Князь Андрей связался с Бездной и… впрочем, вы сами всё видели. Бездна выслала одного из своих ближайших подручных и мне не удалось спасти князя от его рук.

— Одного из подручных? Так это не вы его… Иван Васильевич? — спросила Елена Васильевна.

Я покачал головой. Бояре смотрели на меня всё с той же опаской. Задымленный, местами в порванной одежде, я казался чужеродным телом в этом украшенном позолотой зале. На дорогом паркете остались следы от моих кроссовок. Я внутренне даже усмехнулся — после боя один из них вообще просил каши, оголяя рваные носки.

И вместе с тем, мне ни на миг не было стыдно за свой внешний вид. Главное, что живой, а уж как я выгляжу… Это дело десятое.

Если людям в богатой одежде стыдно за мой внешний вид, то пусть бы выходили сами на разговор с князем Старицким!

— Матушка-царица, ответь на один вопрос — почему князь Андрей впал в такую немилость, и ты его лишила земель вотчинных? — спросил я прямо.

А чего мне стесняться? Не хороводы же водить вокруг да около. Это всё дело вон, бояр и дворян, они мастера интриги плести и словесные кружева по ушам развешивать. Мне же захотелось докопаться до правды. Захотелось узнать — как же так люди сами по себе в объятья Бездны бросаются?

Царица хмуро посмотрела на меня, а потом взглянула на бояр, настороживших уши:

— Покиньте нас покуда…

— Но, матушка-царица… — заикнулся было один из сидевших, но под её взглядом тут же заткнулся и резко заторопился на выход.

Остальные гуськом потрусили следом. Как только за последним закрылась дверь, в обеденной зале остались только мы трое: я, царица и Оболенский. Царица вздохнула и начала говорить:

— Ну, помню я Андрея еще со времен мужа, Василия Ивановича. Типичный карьерист, жаждущий власти больше всего на свете. После смерти мужа и… кхм… неприятностей со старшими сыновьями, только ты один и остался, кто мог сесть на трон. Тут Андрей понял, что появился очень хороший шанс пробиться к трону.

— Прямо выступать против Белого царя, конечно, опасно — весь народ осудит. Тогда он начал осторожно раскручивать интригу: сначала пустил слух, что матушка — плохая правительница, затем пытался переманить сильных бояр обещаниями высокого положения и выгод. Параллельно стал искать поддержку за границей, договариваясь с европейскими странами, — проговорил Оболенский, когда царица подняла бокал и сделала глоток.

— Меня не проведешь — поняла, что назревают серьезные неприятности. Начала собирать вокруг себя надежных людей, укреплять позиции и следить за ситуацией. А когда князь потребовал себе земли, то стало очевидно, что без прямого столкновения не обойтись, — вздохнула царица. — Поэтому я и отобрала кусок вотчины, чтобы образумить дурня, чтобы показать, что не надо лезть, куда не следует, а он… Вон как поступил…

— Вцепился в руку, которая против шерсти погладила? — хмыкнул я в ответ.

— Может быть и так. Да только как не погладь — всё одно я плохая буду, — поджала губы Елена Васильевна. — Чужая я здесь. Не верят до конца, что я отошла от царства Литовского и только Россию стараюсь спасти. Отчасти поэтому начала тот разговор, который так громко прервали…

Тот разговор. Тот самый разговор, после которого всё закрутилось, завертелось, понеслось по кочкам. И ведь я помнил содержание того разговора и предложение занять трон. Вот только тогда я был не особо согласен, а теперь?

А что теперь? Теперь вижу, что борьба за власть идёт полным ходом, и матушка-царица не справляется с этой борьбой. Оболенский поддерживает её, но кто он такой? Всего лишь один человек из дворянского рода? Другие дворяне тоже могут претендовать на место рядом с царицей, поближе к царскому трону. Поэтому будут продолжать строить козни и делать всякие пакости.

— Да уж, России не так страшна внешняя угроза, как угроза внутренняя, — покачал я головой. — И если не взять дворян и бояр в укорот, то разметают всё к чертям собачьим. Снова захотят по княжествам разбиться, чтобы в своём княжестве себя царём чувствовать. А ведь у нас только в единстве сила! Как бы пафосно это не звучало, но это так…

Елена Васильевна пристально взглянула на меня:

— Ты совершенно прав, Ваня, твои слова мудры и справедливы. Только вот примешь моё предложение, то придется тебе теперь разбираться с кучей серьезных проблем, а, судя по твоему виду, сил у тебя совсем немного осталось…

Подошла ко мне ближе, словно хотела лично удостовериться в моем состоянии:

— Подумай серьезно, дорогой царевич! Ты фактически пожертвовал жизнью ради спасения страны. Можно ли считать нормальным, что наследник престола постоянно подвергает себя смертельной опасности всякий раз, когда стране грозит беда?

Иван Фёдорович Оболенский сразу поддержал:

— Совершенно верно сказано, государыня! Давно пора задуматься о преемнике, который продолжит начатое царём дело! А матушка отойдёт от дел и будет помогать только мудрым советом. Ну и я помогу, чем смогу…

Ну да, куда уж без тебя! Если матушка-царица оставит тебя одного, то тут же остальные дворянские пасти сожрут и не подавятся. Всё припомнят, каждое слово и каждый недовольный взгляд. У них это не заржавеет!

Я помотал головой:

— Пока я жив, я намерен твердо стоять на страже нашей земли.

— Так стой, Иван Васильевич! Стой! Но точечными ударами ты мало что сможешь. Пусть твои верные бойцы сильны, быстры и точны, но на долго ли их хватит? У татар народа в разы больше, и они просто мясом задавят. А с Бездной? Как разбираться ещё и с Бездной? Тоже будешь шапками закидывать?

Я вздохнул, глядя в потолок, и почувствовал, как тяжесть слов давит на плечи.

— Бездна — это не просто враг, которого можно закидать шапками или разрубить мечом. Это тень, что прячется в глубинах наших душ, — произнес я тихо. — И если мы не научимся бороться с ней внутри себя, никакая армия не спасет нас от разрушения.

Елена Васильевна кивнула с пониманием:

— Именно так, Ваня. Внутренние враги — самые опасные. Они разъедают изнутри, подрывают нашу веру и единство. И если ты хочешь победить их, нужно не только мечом махать, но и людьми повелевать так, чтобы они выходили за тебя биться. Чтобы доверяли тебе и видели, что твой путь — единственно верный!

Я вздохнул. Как ни крути, а царица права. И рано или поздно, но от моего отряда в самом деле ничего не останется, какими бы крутыми они не были. И я сам один много не навоюю.

А Марфа Васильевна? Всё-таки какой бы не обладала она способностью лечить, но всё одно — рано или поздно её муж не вернётся из боя. И она не успеет ничего с этим сделать. Станет вдовой, а если ещё и с ребёнком, то…

Никому не захочется, чтобы отпрыск Рюриковича мог претендовать на престол в будущем. Как бы ни любил народ Белого царя, но вот правящая элита меня не очень любит. Некоторые даже ненавидят за прямоту и откровенность высказываний.

И если что случится, то…

Сколько у Бездны Патриархов? На каком из них я споткнусь?

Кто тогда позаботится о родных и близких? Ермак? Годунов?

Да без меня их тоже сожрут и не подавятся. Причём Ермаку сразу же вспомнят и работу на «Ночных Ножей», а Годунову приплетут оскорбления дворянских детей. И пойдут они оба на плаху, если не пристрелят сразу, как бешеных собак.

И плевать будет дворянам, что все мы защищали Родину. Все дворяне и бояре защищают только свой род, только свой клан… И при случае не брезгуют отправлять детей заграницу, чтобы те могли пересидеть сложные времена.

Нет, так дальше быть не должно! Ведь не зря же в народе ходит поговорка: «Где родился, там и пригодился!» И это всё нужно брать под сильную руку.

Царица права. Если оставить всё как есть, то её запросто могут отравить и тогда начнётся распад Руси. Те же Шуйские славятся как мастера поднести нужную чарку. А если сесть на престол, то…

То придётся взвалить на свои плечи ответственность за судьбу миллионов!

И ведь нужно будет не забывать, что для всех хорошим не будешь. И что нынешние битвы будут всего лишь вознёй в детской песочнице по сравнению с тем, что придётся выдержать в дальнейшем. Сейчас я отвечаю за полсотни бойцов, а потом…

Но с другой стороны, я смогу дать бой Бездне. Смогу мобилизовать ведарей, дать укорот татарам, набуцкать литовцам от души и… Пока что надо остановиться на одном пункте, а не распыляться на многие. Если уж начал с татар, то надо бы с ними решить раз и навсегда. А для этого…

Я вздохнул и произнёс, глядя в глаза царице:

— Елена Васильевна, я взвалю на себя этот груз! И после коронации сразу же возьму Казань! Даю честное царское слово!

Глава 12

За два месяца, которые предшествовали коронации, случилось очень многое. Елена Васильевна начала вводить меня в курс царских дел и оказалось, что мой отец велел создать для помощи сыновьям «седьмочисленную» боярскую комиссию.

— Семибоярщина, — процедил тогда Иван Фёдорович Оболенский.

Его самого в этой «семибоярщине» не особо жаловали, поэтому он и ненавидел всех семерых, кто в ней состоял. Кстати, как оказалось, там состоял и Андрей Старицкий. Кроме него был дядя царицы, Михаил Глинский. Также в состав входили двое Шуйских, Василий и Иван, Михаил Захарьев, Михаил Тучков и Михаил Воронцов.

Последний был мне наиболее приятен изо всех остальных.

Но по факту комиссия была чисто формальностью. Реальные решения принимали те, кто чаще бывал около дворца и имел самые крутые связи. Например, Михаил Глинский, родственник мамочки Елены Васильевны, вообще никак не влиял на важные вещи. А вот братья Шуйские и боярин Захарьев начали рулить куда активнее.

И всё это сборище вновь подняло головы после пропажи моего старшего брата. Что ни говори, а Владимир в своё время смог прижать эту свору, теперь же они всё сильнее раскачивали лодку под названием Россия.

Матушка-царица старалась удержать бразды правления, подтягивала свою семью и друзей, но политические разборки разгорелись с новой силой. Тут видно сразу: кому-то захотелось показать зубы и устроить войну амбиций. Всяких закулисных интриг становилось больше, трон трещал по швам.

Иван Фёдорович Оболенский открыто плевал на всех этих заседателей, считал себя лучшим помощником будущего государя. Но доверия ни у кого особого не вызвал: придворные сомневались в его профпригодности, народ тоже особо лестно о нём не высказывался. Поэтому на его мнение частенько забивали, хотя он и пытался пролезть везде, чтобы урвать побольше власти.

Между разными лагерями начались постоянные склоки и конфликты, доверие пропадало быстрее, чем снег теплой весной. Елена Васильевна заметно уставала от постоянных дрязг, здоровье пошатнулось, и управление страной начало хромать.

Рядом со мной крутились сплошные акулы политики, каждая улыбка и каждое слово могли означать ловушку. Каждого боярина интересовал лишь один вопрос: как урвать кусочек власти у сына Василия Ивановича, пока тот молодой и несмышленый. Вот тут-то я понял: хочешь сохранить власть — держись жёстко, иначе тебя сожрут конкуренты и даже не подавятся.

Эти дни сильно отпечатались в памяти, переросли в твёрдое убеждение: надо строить сильную вертикаль власти, которая защитит страну и задавит любые поползновения бунтовщиков и заговорщиков.

Сама коронация прошла почти спокойно, без эксцессов. Всё по протоколу, более-менее скромно. Только вот когда показался народу, то народный крик не смолкал часа три. Люди скандировали:

— Белый царь! Белый царь!

Шум стоял реальный, чумачечий!

Народ искренне радовался, и я почувствовал кайф от народной поддержки, которую брат Владимир потерял в своё время. Ощущение власти сразу дало прикурить мозгу, зарядило меня уверенностью и чувством собственного достоинства. Казалось, что корону на голову надели не мои знатные родичи и не зарубежные эмиссары, а простой люд, признающий моё законное право быть царём номер раз!

Вот только почему-то снова не отзывался Тычимба. Пропал мой невидимый слуга и с ним даже радостью не поделишься.

Процессия катила чинно-благородно по московским улочкам, народ вокруг шумел, визжал от восторга. Рядом сидела Марфа Васильевна, следом двигались патриарх Макарий, мои надёжные ребята да послы всяких там заграничных стран, которым вообще попёрло увидеть мой приход к власти. Все глазели насторожённо, присматриваясь ко мне, молоденькому монарху, пытаясь оценить перспективы и потенциал будущего повелителя.

По завершении церемоний закатили мега-пир в кремлёвских палатах, куда набежала вся местная знать. Здесь-то и раскрылись мои таланты пиара и фишек с властью. Перед самым застольем поднялся и заявил громко, чётко и ясно: теперь я царь всея Руси и в моё правление Русь станет жить иначе! Быстро разложил, что и как намерен делать.

Зал мгновенно затих, ошалел от неожиданности — никто раньше не делал ничего подобного! Этот момент стал настоящим переворотом сознания, мощным заявлением о намерении построить единое сильное государство.

Реакция публики и двора оказалась стопроцентно позитивной: снова пошли громкие крики типа «Белый царь!». То событие стало переломным моментом в моей судьбе, подарив понимание своей истинной роли и цели. Стоя перед толпой, наряженный в роскошные ткани, увешанный золотом и камнями, я отчётливо осознал весь груз ответственности, лежащий на моих плечах. Главная задача стояла яснее ясного: сделать Россию великой, сильной и защищённой от любых врагов снаружи.

И началось правление… Вернее, бытовое управление под началом царицы и её «близкого друга». Бояре пытались напомнить о «семибоярщине», но я предложил им вспомнить о судьбе князя Старицкого и подумать о своих попытках ещё раз. После этого от меня отстали.

Так как я обещал матушке-царице занять Казань, то большую часть времени пропадал на обустройстве города Свияжск. Благодаря Омутам нам удалось переправить огромную часть укреплений из Перевитска. С реки Свияги было рукой подать до стен Казани, а нам только то и нужно было!

Нападать на хорошо укреплённый город и потом откатываться для сбора сил на новую атаку в чистом поле было невыгодно, потому и решено было возродить задумку отца, Василия Ивановича. На обустройство Свияги был поставлен всё тот же князь Серебряный, которого в своё время выбрал отец. Князь же поставил на обустройство русского инженера Ивана Выродкова.

Широкой волной прокатилась весть о том, что под началом Белого царя русские воины построили город всего за четыре недели, да не где-нибудь, а под самой Казанью!

Конечно, татары не сидели сложа руки, но… У русских словно открылось второе дыхание!

Крымские войска напали на русских под Тулой, но были отбиты. А на реке Шиворонь получили таких звездюлей, что бежали до самого Крыма без оглядки! Им даже не помогли десятки Омутов — чудищ растерзали чуть ли не голыми руками!

И то сказать — Бездна словно сама растерялась и не знала, что делать с ведарями. Омуты закрывались едва ли не через сутки после появления. Люди рубились отчаянно, не жалея себя. Если был шанс даже ценой собственной жизни забрать жизнь вражескую — действовали без раздумий!

У Бездны словно выдернули опору из-под ног смертями Патриархов. Неужели было достаточно всего лишь уничтожить этих тварей, чтобы ослабить Великую Нерождённую? Если бы я знал это раньше, то многих жертв можно было бы избежать!

А между тем строительство Свияжска шло своим ходом. Мы отбивались от нападений отрядов татар, закрывали Омуты, а в короткие минуты отдыха Ермак развлекал нас анекдотами.

Всех и не упомнишь, но вот один из них мне почему-то въелся в память. А ещё Ермак рассказывал всё в лицах, отчаянно гримасничал и невероятно переигрывал. Зато было смешно. И вот в чём суть анекдота.

Решил после взятия Казани воевода Бычинский ещё и татарочку в жёны взять. Мол, брал Казань, вот и трофей с собой привёз. И сначала сыграли русскую свадьбу, где всё чин чинарём, где праздновали пару дней, дрались, братались и снова праздновали.

А на третий день попросила татарочка ещё и татарский обычай исполнить. Чтобы жизнь была долгой и хорошей, надо купить на рынке самого крупного барана, отвести к мечети, разрубить на куски, а потом эти куски бедным раздать.

Почесал тогда воевода Бычинский затылок, но жить долго и хорошо хотелось, а барана порешить недолго. Вот он и купил барана на рынке. Да вот только порешить сразу не получилось — баран вертлявый попался и никак не хотел лоб под обух топора подставлять. Уворачивался.

Тогда решил воевода помощи у татар попросить. Вроде как они более опытные в деле разрубания баранов. Завалился в ближайшую мечеть и с порога грохнул, держа в руках топор:

— Татары есть?

Так как Бычинский был похож на двустворчатый шкаф с антресолями, то татары сочли за благоразумное смолчать. Тогда воевода ещё раз грохнул:

— Татары есть?

И тут встал местный кузнец, тоже детина не из маленьких:

— Я татарин!

— Пойдём со мной! — бухнул воевода.

Уже на улице объяснил, что к чему, и кузнец согласился помочь в деле расчленения барана. Вдвоём они управились быстро. Правда, измазались кровью знатно, ну а потом кузнец предложил идею:

— Зайди в мечеть, да попроси людей помочь в деле раздачи мяса, а то мы с тобой до ночи не управимся. Люди у нас добрые — помогут.

Тогда воевода зашёл в мечеть с окровавленным топором в руках, весь в кровавых брызгах, да и снова спросил:

— Татары есть?

Так как другие люди слышали глухие чавкающие удары за дверью, то не торопились с ответом.

Воевода ещё раз спросил:

— Татары есть?

И снова тишина.

Тогда воевода с недоумением почесал затылок:

— Это чего же — в мечети и татар нетути?

Поднялся тогда дрожащий имам со своего места и произнёс:

— Последний с тобой вышел!

Мы ржали над этим и подобным этому анекдотам. И казалось, что внутри жжёт сильней огня осознание того, что в скором времени сможем взять столицу казанского ханства. Взять самое сердце татарского полчища. И развеять тем самым зарождение новой Золотой Орды.

А уж там выйти на волжские просторы и укрепить свои рубежи…

Так я и мотался между постройкой города на острове и дворцовыми проблемами. Марфа Васильевна поддерживала, как могла, но всё чаще я ловил на себе её задумчивый взгляд. Понимал, что отнимаю время своей жизни у жены, но ничего поделать с этим не мог. Если начал дело, то нужно довести его до конца!

А там уже и на престол садиться можно… Одной проблемой меньше будет!

В один из дней в строящемся городе раздался крик:

— Со стороны Казани движется большой отряд!

— В нашу сторону? — спросил я, посмотрев на точку в поле.

— Нет, минуют нас. Огибают по широкой дуге, — последовал ответ.

Меня что-то кольнуло и в этот момент я скомандовал:

— Взять их! Остановить всеми силами!

Явно этот отряд вывозил кого-то важного. Если бы просто захотели рвать когти, то сделали бы это по Волге, но отряд шел споро не просто так — у бойцов явно было задание остановить возможную погоню. А если у этого отряда есть такое задание, то и особа, ради которой они были готовы положить жизни, немаловажная. И следовало бы эту особу заполучить в гости!

Глава 13

Два отряда бросились вдогонку. Чтобы привлечь внимание противников, большой отряд кинулся по следам, а мы малым мобильным отрядом рванули наперерез.

Операторы дронов передавали, что от бегущих отделилась группа и рванула навстречу отряду, а основной костяк двинулся дальше. Как я и думал — они решили завязать бой, чтобы дать уйти основным силам.

Кого же татары сопровождали? Вряд ли самого хана, там и охраны было бы больше в разы и техники нагнали бы немеряно, а так… Скорее всего какую-нибудь шишку из мурз или ещё кого. Может и просто важный гонец из тех, кто должен лично передать какое-либо сообщение крымскому хану.

В общем, догоним — узнаем. Мы с Ермаком, Годуновым и ещё десятком ведарей мчались на мотоциклах наперерез основным силам.

Мы летели по степи, оставляя за собой клубы пыли. Мотоциклы ревели, будто звери, почуявшие кровь. Татарский отряд уже маячил впереди — темные силуэты на фоне алеющего горизонта. Они заметили нас и резко свернули в сторону, пытаясь уйти в распадок между холмами. Но мы были быстрее.

— Заметили! — крикнул Ермак, одним движением скинув с плеча автомат. — Сейчас палить начнут!

Годунов, не снижая скорости, рванул влево, отрезая возможный заход во фланг. Остальные ведари рассыпались веером, сжимая кольцо. Татары поняли, что проскочить не удастся, и резко затормозили. Броневик, который они сопровождали, рванул дальше. Видимо, там и была та самая важная цель…

Бойцы развернулись, выхватывая оружие. Один из них, видимо старший, что-то рявкнул, и они разом открыли огонь.

Пули засвистели над головами, чиркая по каскам. Несколько огненных шаров пролетело мимо. Мы ответили короткими очередями, не давая им опомниться. Двое татар рухнули как подкошенные, остальные метнулись в разные стороны, пытаясь уйти из-под обстрела.

— Беречь того, с нашивками на рукаве! — рявкнул я, заметив среди бойцов одного, явно отличавшегося одеждой.

Годунов кивнул и рванул вперед, почти в упор выстрелив в мотоцикл под тем самым всадником. Машина рухнула, а татарин кувырком полетел на землю. Через несколько секунд Ермак уже был рядом, приставив ствол к его голове.

— Ну-ка, покажись, птичка, — проворчал он, срывая с пленного шлем.

Под ней оказалось бледное, перекошенное злобой лицо. Не мурза, нет. Но и не простой гонец. Явно кто-то из командиров.

— Кто такой? — прищурился Годунов.

Пленный что-то прошипел по-своему, то ли проклял, то ли просто обматерил.

— Да он нам ещё расскажет, — я хмыкнул, глядя вслед несущемуся бронетранспортёру. — Главное, чтобы не ушел броневик. Ребята, заканчивайте тут и мчим следом!

А вдали, за холмами, уже слышался рёв моторов и грохот взрывов — отряды схлестнулись между собой. Я только хмыкнул — у татар точно не было шансов. И на что они надеялись? Просто проскочить комарами сквозь оконную марлю?

За несколько минут наши татары были разоружены и быстро упакованы. Они почти не сопротивлялись. Видели, что ведари играть не собирались и могли запросто перерезать сухожилия на ногах особо ретивым бегункам.

Мы же с Годуновым и Ермаком устремились следом за броневиком. Конечно, может это было и глупо, но мы понадеялись на силу Кольчуг Души. Убить сразу не убьют, даже если выпустят по каждому заряд из противотанкового оружия, а вот от магических атак мы и так увернёмся — опыт есть.

Броневик мчался впереди испуганным носорогом. Также ничего не разбирал на своём пути и стремился только оказаться как можно дальше от нас. Мы же быстро сокращали дистанцию.

Кого же так опекали? Кто был внутри бронированной банки?

Броневик вилял по степи, подпрыгивая на кочках, но мы не отставали. Мотоциклы ревели моторами, а ветер по-разбойничьи свистел в ушах.

Раздались выстрелы, рядом с колёсами начали взмётываться фонтанчики земли. Из амбразуры броневика высунулся ствол и застрочил короткими очередями. Пули цокали по нам, но Кольчуги Души гасили удар, оставляя лишь синяки под кожей.

— Бьют по колёсам! — рявкнул Годунов, едва уклонившись от очереди, прошившей землю рядом с ним.

— Ну нет, так не пойдёт, — проворчал Ермак, одной рукой держа руль, а другой на ходу заряжая мобильный гранатомёт. — Давайте притормозим этого красавца!

Он прицелился, выждал момент, когда броневик на секунду замер на гребне холма, и выстрелил. Граната просвистела в воздухе и — бах! — угодила прямо в корму. Взрывом сорвало бронелист, из-под которого повалил чёрный дым. Машина резко дернулась в сторону, но не остановилась.

— Живучая тварь! — крикнул я, прибавляя газу.

Броневик теперь ковылял, но всё ещё пытался уйти. Из люка высунулся татарин, что-то яростно крича и размахивая автоматом. Я, не задумываясь, метнул огненный шар — тело дёрнулось и бесформенной массой свалилось на крыло.

Мы вплотную подобрались к борту. Ермак, цепляясь за поручни, перекинулся на крышу, а я рванул вперёд, чтобы отсечь путь. Броневик резко затормозил, но было поздно — Годунов уже прыгнул на капот, уперев ствол в лобовое стекло.

— Выходите по-хорошему! — рявкнул он. — Или будем выковыривать! Я лично потом в каждом поковыряюсь!

Внутри что-то зашевелилось. Дверь приоткрылась, и первым делом оттуда вывалился мужчина-водитель — он сразу поднял руки, показывая, что ничего не собирается предпринимать. Здоровенный такой, на быка похожий. Взгляд злой, прямо растерзать нас готов. Потом показалась рука в дорогой, но измазанной пылью одежде.

— Не стреляйте… — прозвучал по-русски женский голос. — Пожалуйста, не стреляйте!

Из броневика, спотыкаясь, выбралась сперва пожилая женщина, а за ней с испуганным выражением лица вышла молодая, красивая женщина в богатой одежде.

— Ну вот, — я усмехнулся, подходя ближе. — Кого же мы тут поймали?

— Шайтана вы поймали! — неожиданно зло выкрикнула старуха. — Падите на колени перед нами и тогда мы может быть вас и простим!

— Да у меня что-то колено болит, маманя, — хмыкнул Ермак. — Может я сразу шмякнусь ничком, да и вся недолга? А чего? Хлебалом в полынь вот упаду и буду тут лежать, молодой и красивый.

— Ах ты, пёс неверный! — зашипела старуха, сверля Ермака бешеным взглядом. — Смеешь зубы скалить, когда перед тобой сама Сююмбике, дочь Юсуф-бия! Пятая жена Сахиб-Гирея!

— Всего лишь пятая? — хмыкнул я в ответ. — Тогда понятно, почему так мало охраны было…

— Она дочь бия Ногайской орды! Как ты смеешь, баран, говорить такие слова? — продолжила старуха бесноваться.

— О-о, важная птица! — Годунов присвистнул, похаживая вокруг них с автоматом на груди. — Ну теперь понятно, почему за вами такой караван гнался. Только вот незадача — родословную свою в плену рассказывать придётся.

Молодая женщина, та самая Сююмбике, резко подняла голову:

— Вы не понимаете, с кем связываетесь! За нас отомстят! Лучше отпустите сейчас же, пока не началось то, что нельзя остановить!

— То есть как это — «нельзя остановить»? — я наклонился к ней и сделал притворно-заинтересованное лицо. — Это что, угроза? Или вы нам сейчас пророчество выложите, а мы ахнем и сразу же начнём каяться и кланяться?

Старуха вдруг плюнула мне под ноги:

— Ты, щенок, даже не представляешь, какая кара тебя ждёт! Крым не прощает таких оскорблений!

— Крым? — Ермак притворно удивился. — А мы-то думали, вы просто за грибами выехали. А оно воно как… Крым!

— Смешно, — молодая ханым вдруг резко изменилась в лице, и в её глазах вспыхнул холодный, почти змеиный блеск. — Смейтесь, пока можете. Скоро такой возможности не будет.

— Ну всё, хорош лясы точить! — я хлопнул в ладоши. — Ну что, друзья, берём красавиц с собой? Или оставим тут степным духам пообщаться? Разденем, разуем и…

— Не трогайте госпожу! — прогудел водитель. — Я буду биться за неё до последней капли…

Он не успел договорить — земля под его ногами взметнулась, из неё вырвались корни, которые во мгновение ока опутали мужчину с головы до ног.

— А так будешь биться? — хмыкнул я в ответ. — У нас есть поговорка: «Не говори гоп, пока не перепрыгнул!» Сейчас мы с твоей госпожой вольны сделать всё, что душе угодно и…

— Не смейте! Не надо! Лучше меня первую! — неожиданно упала на колени старуха. — Лучше меня насилуйте, звери, а госпожу не троньте.

Это было так неожиданно, что мы сперва даже охренели от такого предложения. Ну неужели мы так были похожи на насильников?

Потом Ермак врубил шута:

— Иван Васильевич, я должен это делать? Нет, если надо для царства Русского, то я постараюсь… Пусть мне и будет это неприятно, но, чего же не сделаешь ради такого великого дела…

— Если вы причините нам какой-нибудь вред, то за вашими головами придут! — дрожащим голосом произнесла Сююмбике.

— Да? Ну это многое меняет, — пожал я плечами. — Ох, если бы мне давали после каждой угрозы рубль, то казна русская никогда бы не оскудела.

— Не будем мы вас насиловать, — проговорил Годунов. — Слишком плохо вы о нас думаете.

Он остановился возле Сююмбике и откровенно начал ею любоваться.

— Не смей ко мне подходить! — пролепетала она. — Иначе я себя заколю.

— И чем же?

— Кинжалом! — она выхватила из-за пояса небольшие ножны и ахнула. — Пусто…

— Ну, про то, что вы слишком плохо о нас думаете, я поторопился сказать, — усмехнулся Годунов и на вытянутой руке покачал стыренный кинжальчик, украшенный драгоценными камнями. — Но и вы поймите нас правильно — кто же такую красоту портить будет? Только уроды какие-то. А мы не такие!

— Тогда докажите это и отпустите нас! — с надеждой в голосе проговорила Сююмбике.

— Увы, не можем, — покачал я головой. — Если вы поедете дальше одни, то кто-то вас может и обидеть. А потом скажут, что Иван Грозный напал на пятую жену хана и убил её. А я, если меня в чём-то обвиняют, предпочитаю быть виновным. Поэтому предлагаю пока побыть нашими гостями, а потом, при удобном случае, мы избавимся от вас. Возможно, даже с небольшой выгодой для вашей персоны.

— Вы — Иван Грозный? — брови старухи взметнулись чуть ли не до небес.

— Ну да… Простите, что не было времени представиться. Это мой сподручный Борис Годунов, а это Ермак Токмак, — во время представления друзья сделали дурашливые поклоны. — Думаю, что даже за казанские стены успели долететь наши имена.

— Вы думаете, что мой муж не будет меня искать? — спросила Сююмбике.

— Думаю, что будет. Вот только искать вас не нужно — вы будете в надёжном месте, в хорошем укрытии. Даже если он направит на вашу… кхм… прелестную головку тучу дронов, то мы всё равно спасём вас от его праведного гнева.

— Какого гнева? — моргнула пятая жена.

— Что вы позволили взять себя в плен и даже не попытались покончить жизнь самоубийством, — пожал я плечами. — Ладно, моё приглашение всё ещё в силе и если вы не поедете с нами сами, то…

— Мы не поедем с вами! — выпрямилась бледная Сююмбике.

Ну вот. Не хотят ехать и хоть ты тресни. Вот как с такими разговаривать? К ним с добром и пытаешься всё объяснить, а они… Прямо в душу плюют подобным отношением.

— Вяжи их, — я махнул рукой. — Посмотрим, как быстро ханский ор доберётся до нашей крепости.

Старуха зашипела что-то по-татарски, но Ермак грубо заткнул ей рот кляпом.

— Ладно, ладно, бабка, потом нараспев всё расскажешь. А пока — в путь! Мы и так долго задержались!

Сююмбике бросила на нас взгляд, полный такой ненависти, что даже под ложечкой зачесалось.

— Вы ещё вспомните этот день, — прошептала она. — Вспомните и пожалеете.

— Обязательно вспомним, — кивнул я. — Особенно когда будем пить за ваше здоровье в нашем лагере. Ну, поехали! А то смеркается уже… И этого красавца с собой берите. Я так понял, что это личный охранник ханши. Пусть будет рядом, в случае чего подтвердит её чистоту и невинность.

— Пятая жена? Какая уж там невинность… — хмыкнул Ермак.

Я промолчал, не желая развивать тему отношений ханской опочивальни.

Глава 14

Чтобы у хана не было соблазна нападать на ещё достраивающийся Свияжск, я решил отправить Сююмбике в Москву. Это и дальше от Казани, да и безопаснее для ханской жены. С хана станется подослать убийц в наш лагерь. Поэтому вечером созвонился с Москвой, поговорил с царицей и женой, а уже на следующий день открыл Омут и в сопровождении верного Годунова и Ермака откомандировал захваченную троицу в столицу.

Стоило нам только появиться на пороге дворцового зала с понуро идущими пленниками, как к ним тут же с радостными криками бросились двое осиротевших татарчат, которых в своё время пожалел Ермак:

— Хатун Сююмбике! Хатун Сююмбике! Вы тоже здесь? Но как?

— Аяз? Тимур? Дети? — вскрикнула старуха, кинувшись обнимать молодых татарчат. — Но как же так? Ведь Сахиб-Гирей сказал, что вас и ваших родителей растерзали русские!

Мы с Ермаком и Годуновым переглянулись. Вот как хан решил показать гибель семьи своего мурзы? Хитро, ничего не скажешь. И от мурзы избавился, и вдобавок ненависть к русским подогрел.

Ну да ничего, на каждую хитрую жопу найдётся…

— Что вы, тётя Ханум, русские нас спасли! — воскликнул старший мальчик, которого звали Тимуром. — Сахиб-Гирей разгневался на нашего отца за сорванное представление и всех нас бросили к шакалам и русским…

— Да, а тут нас леденцами кормят. Мяса дают много, вот только почему-то учиться заставляют, — проговорил младший. — И зачем нам это? И без грамоты можно прожить, только слуг побольше и рабов надо заиметь!

Я усмехнулся, глядя на подобную сцену:

— Мы их специально забрали. Ведь русские же кто? Звери. А звери завсегда едят людей. Они ещё тощие, мелкие, потому и откармливаем, чтобы побольше татарского мясца наросло. А потом на Масленницу зажарим, да и съедим.

— Мне чур уши от Тимура! — тут же подхватил мой чёрный юморок Ермак. — Вон они какие мясистые, как два пельменя!

Ещё и лязгнул зубами вдобавок, словно сейчас собрался отхватить желаемое. Тимур тут же приложил ладони к ушам и кинулся со смехом прочь. Следом за ним помчался Аяз, заливаясь звонким смехом.

— Так значит… — Сююмбике повернулась ко мне.

— А то и значит, что не нужны нам лишние смерти, — пожал я плечами. — Пожалели мальчишек. Спасли. Загрызли бы их вместе с родителями, да и вся недолга… А сейчас они пока у нас гостят. Как война закончится, так родственникам и отдадим, если возьмут, конечно…

— Но нам сказали… — Сююмбике вздохнула.

— Про русских много всякой напраслины говорят, — покачал головой Годунов. — Я не скажу, что мы святые — мы обычные. Такие же, как и везде. Тоже хотим спокойно жить, спокойно трудиться и спокойно растить детей. Но если нас тронут, то…

— То тут уже обижаться не советуем, — с хищной улыбкой закончил Ермак.

Сююмбике задумалась, глядя на убегающих мальчишек. В её глазах мелькало то недоверие, то растерянность, а где-то глубоко — проблеск надежды.

— Значит, Сахиб-Гирей солгал… — прошептала она.

— Как будто в первый раз, — ответил я. — Хатун Сююмбике, ведь вы же прежде были женой Джана-Али, но его сместил Сахиб-Гирей и взял вас пятой женой. Скажите, Сахиб в самом деле всё делал по честь по чести? Без интриг и поддержки крымского брата? Ведь вы же к Мехмету ехали, если я вас правильно понял. Только с такой небольшой армией вы вряд ли бы доехали. Вас скорее всего подбили бы на дороге. Может быть, у Сахиб-Гирея и был на то расчёт? Ведь вы же всего лишь пятая жена, но вас любит татарский народ. И смерть ваша как нельзя больше подогреет ненависть к русским.

— К Мехмету, — кивнула она и посмотрела на старуху. — И могла бы не доехать… Вот сейчас я всё понимаю. Неужели всё опять неправда?

— А ты думала, Сахибушка святым духом на трон сел? — фыркнул Ермак, поправляя одежду. — У нас в Москве таких ханов за кило печенек меняют. Правда, печеньки потом жалко.

Годунов кашлянул, давая понять, что шутки шутками, но пора бы и к делу вернуться. Я кивнул в ответ.

— Хатун, — сказал я мягко, но твёрдо. — Ты здесь не пленница. Ты — наша гостья. Если что понадобится — только попроси.

— Гостья⁈ — Сююмбике резко подняла голову. — С цепями на руках и караулом у дверей?

— Ну, знаешь ли, — я усмехнулся. — После того как ты совсем недавно угрожала всеми карами небесными нам пришлось проявить… изобретательность.

— А ещё она ножом пырнуть пыталась, — добавил Годунов. — Хороший нож, кстати. Я его себе забрал. Но если нужно ногти почистить, то я тут же верну!

Сююмбике скрипнула зубами, но тут раздался топот маленьких ног — Тимур и Аяз вернулись, таща за собой что-то большое и завёрнутое в тряпку. Следом за ними из дверей вышла Марфа Васильевна. Она остановилась поодаль, с улыбкой глядя на меня. Ну да, чувства свои мы покажем позднее. Сейчас же…

— Хатун! Мы вам гостинец принесли! — радостно крикнул Аяз, пританцовывая на месте.

— Открывайте скорее! — подхватил Тимур.

Старуха настороженно развернула свёрток — и ахнула. Внутри лежал испечённый в форме медведя каравай, украшенный изюмными глазами и сахарными когтями. Она показала этот подарок своей госпоже.

— Это… что?

— Медведь! — гордо объявил Тимур. — Мы сами с Аязом в пекарне помогали! Повар сказал, что у вас сегодня новый день рождения!

Сююмбике замерла.

— Кто вам сказал?..

— Царь Иван! — выпалил Аяз. — Он велел испечь что-нибудь вкусное, потому что… — тут мальчик замялся, — потому что… ну… он сказал, что даже у врагов должны быть праздники. А то без этого скучно.

Воцарилась тишина.

— Ну что, хатун? — наконец сказал я. — Будешь угощаться? Или опять заподозришь, что мы тебя травим?

Сююмбике медленно провела рукой по сахарной шерсти медведя, потом неожиданно рванула кусок головы и сунула в рот.

— Неплохо, — буркнула она, жуя. — Только мёду мало.

— Ага! Значит, признаёшь, что у русских хоть что-то получается хорошо! — засмеялся Ермак.

— Молчи, казак, — огрызнулась Сююмбике, но уже без злости. — И дай мне ещё кусок. Этот… с лапой.

Годунов многозначительно поднял бровь в мою сторону. Дескать, ну вот, сдвиг.

А я тем временем думал о том, что войны выигрываются не только мечом, но и караваем.

Особенно если в нём достаточно мёда.

* * *

Когда в спальне мы наконец смогли оторваться с Марфой друг от друга, то просто минут десять лежали в объятиях и слушали постепенно смиряющееся сердцебиение. Отпускать друг друга не хотелось. Напротив, так бы и лежали рядом вечность…

Но, так можно было рассуждать, пока я был вольным ведарем. Сейчас же от меня зависело слишком много. И поэтому разлеживаться особо времени не было. В любой миг хан Сахиб-Гирей может начать свою специальную дезинформационную кампанию. Следовало упредить её и уверить обычных казанцев, что с их любимицей всё в порядке и она находится в относительной безопасности.

Я сел на кровати и потянулся за одеждой.

— Опять на службу? — проворковала Марфа. — Может, ещё немного задержишься? Хотя бы минут на десять, а то мы с тобой так редко видимся, Ваня…

Она потянулась, чуть выгнув спину. От её потягивания одеяло сползло по телу, обнажив шикарную грудь.

Мне жутко захотелось задержаться. И не на десять минут, а минимум дня на два. Чтобы с избытком насладиться этим изящным, гибким телом, этими полными губами, утонуть в чарующих глазах, но…

— Не могу, Марфуша, — покачал я головой. — Меня люди ждут.

— Я тоже из людей, Ваня, — вздохнула она. — Но я же жду тебя.

— Увы, ты знала, за кого выходила, — пожал я плечами.

— Знала, — кивнула она в ответ. — Может, скажешь, зачем тебе эта ханская жена?

— Затем же, зачем и дети татарского мурзы, — усмехнулся я в ответ. — Слышала же, какую против нас дезинформацию ведут? Ну, а это будет моим оружием правды. Правда, она всегда сильнее. Не всегда она приятнее, но завсегда сильнее.

— Правда у каждого своя, — склонила голову на плечо Марфа. — А вот истина едина.

— Тогда для истины её и придержу. Я хочу в скором времени выпустить видео, где разговариваю с Сююмбике и мальчишками. Показать татарам, что мы не звери какие-то. Что мы тоже люди и ничего людское нам не чуждо. Хочу сыграть на чувствах человеческих, чтобы татары увидели лживость своего правителя, который ведёт их прямо в пасть Бездне. Чтобы они если не переметнулись к нам, то хотя бы не клали свои жизни за эту тварь…

— И думаешь, это поможет?

— Поможет, — с уверенностью ответил я. — Как только мы укрепили Свияжск, так почти сразу же к нам помчались татарские полки. Тогда мы их отбили, не с лёгкостью, но отбили. И, видя это, а также зная то, что русские если приходят, то надолго, к нам прибился князь чувашей и горных черемис Тугай с товарищами. Из-под татарского кнута многие к нам бегут. Все хотят воевать за могучего государя!

— Ну да, за государя, который с войны то детей малых тащит, то красотку какую-то припёр, — обиженно надула она губки. — Вот и отпускай тебя после этого…

Я расхохотался на это притворство, притянул её к себе и целых пять минут целовал, не переставая. После этого снова нырнул под одеяло, здраво рассудив, что ещё полчаса без меня справятся.

Вынырнуть обратно получилось только через два часа. Всё-таки у молодого тела были свои потребности. Меня ждали в приёмной бояре и князья, но я по пути решил заглянуть к Сююмбике. Ей со служанкой была отведена целая пятикомнатная квартира. Одну из маленьких комнат отдали её телохранителю, который всё время находился рядом со своей госпожой.

Я кивнул охранникам у дверей, они в ответ отдали честь и открыли проход в покои хатун. Пройдя небольшую прихожую, я постучался в двери общей гостиной. На стук отозвалась служанка, а через несколько секунд я уже был внутри.

Сююмбике сидела в кресле у окна и печально смотрела на кремлевское подворье. На стрельцов, на деловито двигающихся чиновников и застывших Сверкающих. Старуха же поклонилась мне и показала на место рядом с Сююмбике. Даже поправила подушки на кресле. Вот как изменилось отношение при осознании настоящей правды!

— Господин Иван Васильевич, приготовить чай? — спросила старуха.

— Не нужно, спасибо, — покачал я головой. — Всё одно скоро обед, так что не стоит отбивать аппетит. Мне бы с госпожой Сююмбике поговорить с глазу на глаз.

— Тогда… Тогда я вас оставлю, — поклонилась старуха ещё раз и, быстро семеня, вышла из комнаты.

Я осмотрелся, как будто был здесь впервые. На самом-то деле тут были поставлены скрытые камеры, через которые за нами наблюдали пять или шесть человек. За голой ханшей мне интереса нет наблюдать, а вот наши разговоры должны быть записаны. Потом небольшой монтаж и можно будет выпускать на татарскую публику.

По моим данным, к этому времени уже пошли по эфирам трагические кадры со «смерти любимой хатун». Смонтировано было умело, музыка наложена душещипательная, акценты расставлены чётко — чувствовалась рука профессионалов. Такие ролики за полночи не спаяешь. Готовились заранее.

Сююмбике не повернула головы, продолжая смотреть в окно. Её пальцы нервно теребили край шали. Я тоже выдерживал театральную паузу, неторопливо осматривая комнату.

— Ну что, московский царь, — наконец проговорила она, — пришёл наслаждаться своей маленькой победой?

Я опустился в кресло рядом, с наслаждением потягиваясь. Кресло оказалось на удивление удобным — видимо, старуха не просто так подушки поправляла.

— Какой победой? Если то, что сейчас хатун Сююмбике жива и здорова, а не лежит в чистом поле, победа, то да — наслаждаюсь этим. Всегда приятно беседовать с живой женщиной, а не с мёртвой. А если ты намекаешь на то, что охрана у дверей, то… Ты же сама видела, хатун, — кивнул я в сторону окна, — никто тебя здесь в кандалах не держит. Хочешь — иди гулять по саду. Хочешь — перемячики пеки. Хочешь…

— Хочу домой, — резко перебила она. — В Казань. Где меня не держат взаперти, как медведицу в зверинце.

Я вздохнул, покачал головой. Отпустить сейчас её в Казань, означало отправить на верную смерть. Вряд ли Сахиб-Гирей будет рад «неожиданному воскрешению» своей пятой жены.

— В Казань? — я усмехнулся, поправляя рукав пиджака. — Чтоб тебя там на кол посадили за «предательство»? Или голову с плеч долой, как твоего первого мужа? Нет уж, хатун, побережём тебя пока.

Сююмбике резко повернулась ко мне, глаза сверкали, как сабли в лунном свете:

— Лучше смерть с честью, чем жизнь в позолоченной клетке!

— Ох, уж эти татарские поговорки, — вздохнул я,

За окном раздался звонкий детский смех. Мы оба невольно повернулись к окну — Тимур и Аяз гонялись за дворовым псом, их румяные щёки пылали ярче углей в костре. Сююмбике вдруг дрогнула, в её взгляде мелькнуло что-то тёплое.

— Вот видишь, — тихо сказал я, — они счастливы. Живы. А что было бы, окажись они сейчас в Казани?

Хатун сжала кулаки, её ногти впились в ладони:

— Ты… ты используешь детей как щит!

— Нет, — я вздохнул и посмотрел на неё внимательно. — Я их использую как зеркало. Чтобы ты наконец увидела правду. Сахиб-Гирей бросил их на смерть, а мы спасли. Кто тут зверь, хатун?

Сююмбике вдруг странно улыбнулась:

— Ты думаешь, я не понимаю? Весь этот спектакль: спасённые дети, пироги… Ты хочешь, чтобы я рассказала своему народу, каким «добрым» государем ты оказался!

Я задумчиво покрутил пальцами:

— А что плохого в правде? Да, ты у нас в гостях. Да, не по своей воле. Но разве тебе здесь плохо? Разве дети не живы-здоровы?

— Это низко, — прошептала она. — Использовать детей…

Я откинулся на спинку кресла:

— Хатун, давай начистоту. Сахиб-Гирей уже объявил тебя мученицей. Твой «последний взгляд» уже несколько часов висит со всех экранов Казани. А теперь представь — вдруг появляется живая Сююмбике, которая рассказывает, как русские царь её… пирогами кормил.

Она резко встала, шаль соскользнула на пол:

— Так вот твой план! Опозорить меня перед своим же народом! Чтобы сказали — смотрите, пока мы горевали, она там пировала!

Я медленно поднялся, поднял шаль и бережно накинул ей на плечи:

— Нет. Чтобы сказали — смотрите, пока ваш хан лгал о её смерти, русские сохранили ей жизнь.

По щеке Сююмбике скатилась слезинка. Вот чего никогда не любил, так это женских слёз. Но понимаю, что принятие истины без перелома себя не проходит. Сююмбике и прочим говорили одно, а по факту оказалось совершенно другое. И лживость хана она прочувствовала на своей шкуре.

Да, кто-то скажет, что это всего лишь дезинформация, но… Эта дезинформация будет легко разрушена правдой.

— Знаешь, московский царь, а ведь ты в самом деле всё правильно говоришь, — вздохнула Сююмбике. — Сахиб-Гирей вряд ли будет меня спасать. Я всё взвесила и решила, что ты прав. И мой муж отправил меня на верную смерть, чтобы потом всё повесить на вас. И если бы мы даже прорвались сквозь русские кордоны, то нас бы убил сопровождающий мурза… Поэтому я даже благодарна тебе, Иван Васильевич. Спасибо за то, что спас нас от верной смерти.

Я только усмехнулся в ответ, ловя на себе взгляд одной из скрытых камер. Где-то там, в тёмной комнате, оператор наверняка уже потирал руки в предвкушении удачного дубля.

— Что же, всякое в жизни бывает.

Сююмбике резко вытерла слезу тыльной стороной ладони, словно злясь на собственную слабость. Её глаза снова стали твёрдыми, как камень половецких степей.

— Только не думай, московский царь, что я теперь в твоём кармане, — проговорила она, поднимая подбородок. — Да, Сахиб-Гирей оказался змеёй. Но это не значит, что я полюбила русские порядки.

Я хмыкнул, потирая затылок:

— Кто тебе сказал, что я этого хочу? Живи как знаешь. Пеки свои перемячи. Учи детей. Ругай мои порядки — мне не жалко. Только… — я посмотрел ей в глаза, — … не пытайся сбежать. Потому что тогда мне придётся тебя ловить. А я, знаешь ли, в последнее время ленив стал.

— Ну да, ну да, — улыбнулась в ответ Сююмбике. — Я заметила, как ты лениво за нами на мотоциклетке гнался. Прямо как степной шайтан!

— Это у меня газ заело, — улыбнулся я в ответ. — А так бы даже скорость не превысил! Ладно, хатун, мне пора. Если что будет нужно, только скажи.

— Я обязательно скажу, — кивнула она. — Обязательно…

Глава 15

Тимур, Аяз и Сююмбике продолжили жить у меня во дворце. Съемка их жизни транслировалась по всем возможным каналам беспрестанно.

Как я и ожидал, Сахиб-Гирей в самом деле начал кампанию по дискредитации русских, заявив, что любимую татарскую ханскую жену изуродовали, изнасиловали и убили русские воины. Вот только я ему обломал всю малину, когда начал свою трансляцию.

Конечно, пошли возгласы, что это всё подстава, что это всё неправда, что русские нашли похожую на хатун девушку и выдают её за оригинал. Однако, противодействие пропаганде шло активное. Особенно влияло то, что Сююмбике весело играла с детьми, которых объявили мертвыми. Шоком для татарского народа стали и откровения детей, когда те рассказывали про шакалов и то, как Сахиб-Гирей приказал бросить всю семью на растерзание животным.

Может быть кто-то и скажет, что это всё неправильно, что детей так использовать нельзя, но… Неужели их было лучше оставить там, среди холмов из трупов и моря крови?

Да, они сами были вряд ли хуже своих родителей, но постепенно под добрым влиянием менялись. Становились добрее, человечнее.

Но это дети, они ещё не успели полностью сформировать свой взгляд на мир, а смерть родителей здорово потрясла основы их мироздания. Им казалось, что они, как дети мурзы, пойдут по стопам своего отца, будут править слугами и пинать рабов, а оказалось, что сами могут в течении секунд стать кормом для голодных шакалов.

Да, это дети. Вот со взрослыми было сложнее. Бывшая «семибоярщина» решила поднять головы. До меня начали доходить слухи, что не всё гладко в моём царстве. Что есть такие, кому мои указы становились поперёк горла, и вспоминали князя Старицкого, как доброго и мудрого руководителя. Мол, надо было Андрея Ивановича сажать на престол, тогда бы и с татарами справились, и с Бездной разобрались одним махом.

А что до нынешнего царя… Скакал бы ведарским козликом, мочил бы тварей из Бездны, да и радовался бы жизни, поскольку к правлению не приучен и дворцовому пиетету не обучался! Не место такому на троне! Не место!

Вот такие вот слухи доходили до меня, заставляя кривиться от брезгливости. Вот ведь суки… Пока я не только свою, но и людскую кровь проливаю, чтобы обезопасить рубежи Родины, эти твари мошну свою набивают и ещё вякать осмеливаются! —

Что же, пришло показать этим мироедам, что не просто так ко мне прилепилось прозвище «Грозный»!

Собравшись однажды утром в зале Большого Кремлёвского дворца, я пригласил всех князей, бояр и дворян высшего ранга страны. Люди собирались неспешно, понимая всю серьёзность момента — настроение государя непредсказуемое, а слух о жёстком характере разнесён далеко за пределы столицы.

Среди собравшихся немало тех, кого раздражали перемены, вызванные моей юностью и решительностью, тех, кто привык властвовать самодурством и самовластием, тех, кто презирал волю народа, стремясь лишь умножить своё богатство и влияние.

И вот мы сидели лицом друг к другу. Я молчал долго, глядя в глаза присутствующих. Они тоже молчали, чувствуя напряжённость атмосферы. Наконец я заговорил, стараясь придать голосу максимум властности и твёрдости:

— Друзья мои верные и неверные… Вы решили между собой судьбу государства Российского и моего трона? Или вас научила история горьким опытом, что именно слабостью царской власти пользуются враги наши внутренние и внешние? Глядя на вас теперь вижу — многие привыкли считать себя хозяевами земли русской, забыли, что царь есть помазанник Божий, хранитель и защитник православия, гарант спокойствия и порядка наших земель.

Тишина вокруг словно заиндевела. Никто не осмеливался пошевелиться, чтобы движением не привлечь случайного внимания со стороны грозного меня. Некоторые понуро опустили головы, а вот некоторые смотрели дерзко и открыто. Хм, надо будет потом показать этим засранцам, где их место. Припомнить кое-какие делишки. Ведь среди богатеев и знатных родов нет безгрешных.

Безгрешными могут считаться только младенцы, которые ещё не совершили больших бед. А уже потом пойдут грехи, большие и малые…

— Но хочу напомнить вам одно важное обстоятельство, господа хорошие. Если вы считаете, что правление ваше принесёт стране больше пользы, нежели моя молодость и горячность, вспомните недавние события… Вспомните как татары под Москвой стояли, как Бездна в ваши окна заглядывала…

Дворяне зашевелились беспокойно. Все прекрасно знали, о чём идёт речь. Когда татары шли войной на Москву, никто из вас даже пальцем пошевелить не смог против угрозы общего врага. А потом просили защиты и помощи у моего брата, тогдашнего царя, ломая и показывая спину перед ним.

— Так вот знайте, — продолжил я грозно, — если хотите вернуться к временам, когда князь Андрей Иванович собрался вершить дела государственные по своему усмотрению, будете иметь дело лично со мной! Хотите вернуть старое управление, значит, ищите для этого другое место, иначе лишитесь голов своих!

Среди гостей прошёл тихий ропот недовольства и страха одновременно. Многие поняли, насколько серьёзно настроен молодой правитель. Остальные вновь почувствовали неуверенность в собственных силах.

— Есть ещё одна важная деталь, которую вам следует запомнить навсегда. Как только я услышу слово недовольства или возмущения моим указом, немедленно последует наказание, соответствующее вашему проступку. Любого предателя ждёт казнь жесточайшая и позорная. Да и вашим детям достанется, ибо плод вашего воспитания и наставления также подлежит ответственности!

Шёпотом прокатилась волна негодования. Бояре, вдруг осознавая глубину моих намерений, встревоженно переглядывались. Уже давно ни один монарх столь жёстких мер не применял, и страх охватывал сердца многих высокопоставленных лиц.

— Уяснили ли вы наконец мою позицию относительно управления страной? Будете соблюдать порядок, установленный законом и присягой данную Богу и народу русскому?

Все замерли, словно парализованные ужасом. Один за другим опускали взгляды, соглашаясь покорно и тихо. После короткого перерыва снова раздалось тяжёлое дыхание. Надеюсь, теперь всем стало ясно, кто истинный хозяин на Руси и какой путь избран молодым царём.

Царица Елена Васильевна сидела неподалёку. Я поймал её задумчивый взгляд, словно она видела во мне одного из своих сыновей. Одного из тех, кто не смог усидеть на шатком троне. Она хоть и отошла от дел, оставив мне всё руководство, но пока ещё могла давать советы, рекомендации. Всё-таки в дворцовых подковёрных интригах она была более сведуща.

Моя жена в этих сборах не участвовала. Предпочитала заниматься более женскими делами. Впрочем, оно и верно. Кому захочется ловить мужские взгляды на собственной жене. Достаточно и того, что она бывает на официальных приёмах, которых не получается избежать.

— Царь-батюшка, а может быть всё-таки не стоит сразу всех под одну гребёнку равнять? — раздался голос в полной тишине. — А то если верить наговорам всяким, то и верных слуг вскоре не останется.

Я посмотрел в ту сторону. Говорившим оказался князь Борис Иванович Горбатый-Шуйский. Один из тех, кто знал моего отца и был верен царскому престолу. Не так уж давно один из братьев отца, Юрий Дмитровский, захотел, подобно Андрею Старицкому, самому стать надёжной опорой Руси — подбивал бояр и дворян перейти на службу к нему. Горбатому-Шуйскому подобное предложение сделал его родственник, Андрей Шуйский, сказал, что мол, всё будет гораздо лучше. Мол, всё изменится и булки начнут на деревьях расти!

Однако, Борис Иванович донёс о заговоре царице и Юрий Дмитровский вместе с Андреем Шуйским оказались брошены за решетку. На допросах, впрочем, Андрей Шуйский утверждал, что это Борис Иванович склонял к заговору против престола. Но Елена Васильевна рассудила, что раз Борис сказал первым, то ему и больше веры.

Юрий Дмитровский обладал большими правами на престол, чем Елена Васильевна, но в результате произошедшей политической игры он скончался в заключении. А вот Андрей Шуйский всё ещё находился под стражей.

Поэтому неудивительно, что Борис Иванович задал такой вопрос. Ему как никому другому известно про слухи и сплетни, а также заговоры и хитросплетения интриг. Слухи они на то и слухи, что правды в них не так уж много, а чаще всего случаются преувеличения.

Горбатый спросил уверенно, хотя я и услышал небольшое дрожание в конце. Сам боярин не из робкого десятка — характер имел непростой, острый, иногда резкий. Однако смелости и честности ему было не занимать.

— Князь Борис Иванович, — начал я спокойно, стараясь держать голос ровным, несмотря на раздражение, вызванное сомнениями некоторых придворных. — Ты знаешь, что означают сегодняшние времена для нашей державы. Татары угрожают границам нашего Отечества, междоусобицы раскалывают страну изнутри, и даже приближённые начинают сомневаться в законности и правильности действий верховной власти. Разве возможно терпеть такое положение вещей? Может быть, твои опасения связаны с недостаточной осведомлённостью обо всём происходящем?

Борис Горбатый ответил мгновенно, чуть склонив голову вперёд:

— Государь мой батюшка, конечно, согласен с вами в главном — спокойствие и единство необходимы. Но как определить меру наказания? И кто вправе решать, виновен тот или иной человек? Может случиться так, что наказаны окажутся невиновные, а настоящие преступники останутся безнаказанными. Ведь известны случаи ложных обвинений и клеветы. Не будем забывать, что честь и достоинство любого человека важны для процветания государства.

Елена Васильевна внимательно смотрела на меня, ожидая решения. Глазами она словно пыталась передать мне свою осторожность и осмотрительность. Однако я понимал, что компромисса здесь быть не могло. Только строгость и беспощадность могли удержать сейчас государство от распада.

— Послушайте меня, князь Борис Иванович, — громко произнёс я, возвысив голос, чтобы услышать могли все собравшиеся. — Во-первых, никого не осуждают без доказательств вины. Те, кто нарушают законы и наносят ущерб государству, заслуживают справедливого суда и наказания. А во-вторых, поверьте моему слову, что всякий достойный сын своей родины будет уважаем и любим мною. Но пусть знают, что зло, проявленное против государства и народа, непременно получит возмездие! Пусть пример Юрия Дмитровского и Андрея Шуйского станет уроком для каждого, кто посмеет задуматься о возможности нарушения закона ради личной выгоды.

Толпа дворян вроде бы даже перестала дышать, прислушиваясь к моим словам. Кто-то одобряюще кивнул головой, кто-то отвернулся в сторону, предпочитая скрыть лицо и не выдать своего недовольства ничем. Да, не все были довольны новым порядком вещей, однако видели, что сопротивление бесполезно.

— Итак, решение принято окончательно и бесповоротно, — заключил я твёрдым голосом. — Каждый нарушивший закон подвергнется строгому суду и наказанию согласно установленным правилам. Предатели и злоумышленники получат должное воздаяние, неважно кто они — будь то простой крестьянин или знатный князь.

Вздох облегчения пробежал по залу. Видно было, что большинство поддержало моё решение. Правда, отдельные голоса протеста слышались кое-где, но их быстро заглушило общее согласие большинства.

— Всем спасибо за внимание, можете расходиться, — объявил я коротко, вставая со своего места. — Надеюсь, теперь все понимают важность соблюдения законов и уважения к государственной власти?

Люди стали покидать помещение, продолжая обсуждать услышанное. Елена Васильевна подошла ближе, улыбнулась ободряющей улыбкой:

— Молодец, Ванечка, хорошо выступил, — сказала она мягко. — Главное, будь твёрже и уверенней в себе. Не бойся действовать решительно, иначе рискуешь потерять власть совсем.

Я склонил голову, принимая её совет с благодарностью. Хотя сердце стучало сильно, я чувствовал удовлетворение от выполненной задачи. Время покажет, правильно ли я поступил, показывая себя с жёсткой стороны.

* * *

Ночью я услышал сквозь сон едва различимую мелодию. Она звучала откуда-то издалека и в то же время никогда не была такой близкой. И этого было достаточно, чтобы я проснулся и аккуратно вылез из кровати, стараясь не потревожить спящую Марфу.

Я мог поклясться всем, чем угодно — я знал эту мелодию и слышал её не раз… в детстве!

Это была колыбельная!

Та самая колыбельная, которую напевала мне матушка! Не Елена Васильевна, матушка-царица, а моя настоящая, которую в своё время сжило со свету боярское племя!

Негромкий женский голос выводил мелодию в тиши:

— Баю-баю, баю-бай! И у ночи будет край. А покуда детвора. Спит в кроватках до утра…

Я вышел из спальни, аккуратно притворил дверь и взглянул на моментально выпрямившихся стрельцов:

— Ребят, откуда мелодия?

— Какая мелодия, Ваше Величество? — зыркнули на меня охранники.

— Ну вот же звучит! — я поднял палец, давая знак прислушаться.

Для меня вполне явственно прозвучало далёкое:

— Спит корова, спит бычок, в огороде спит жучок. И котенок рядом с кошкой спит за печкою в лукошке…

Стрельцы старательно выставили уши, а после покачали головами:

— Никак нет, Ваше Величество. Никакой мелодии не слышим.

Я нахмурился. Неужели переутомился и теперь слышу то, чего нет? Или это специально для меня исполняется тем, кто знает, что ведарский слух гораздо тоньше человеческого.

Продолжая слышать негромкую, манящую мелодию, я быстро двинулся по длинному коридору Кремля. Голос становился отчётливее, будто приближался. Каждые несколько шагов эхо перекатывалось по стенам старинного здания, отражаясь от мраморных плит пола и сводчатых потолков.

Коридор вел дальше, изгибаясь плавно вправо. Сердце забилось быстрее, когда песня зазвучала громче, заполняя пространство таинственным теплом. Лёгкая дымка усталости отступила, уступив место странному ощущению покоя и безопасности, которого я не испытывал с самого детства.

Голос продолжал петь знакомую детскую песню:

— На лужайке спит трава. На деревьях спит листва. Спит осока у реки. Спят сомы и окуньки.

Теперь стало понятно, куда идти. Следуя ритму музыки, я миновал широкий зал с расписными колоннами и спустился по небольшой лестнице вниз. За поворотом оказалась тяжелая деревянная дверь, ведущая в неизвестность.

Странно, почему я никогда раньше её тут не замечал? Может быть на её месте что-то было?

Я наморщил мозг и вспомнил, что на этом самом месте стоял ростовой портрет одного из предков, князя Олега по прозвищу Вещий. А теперь его не было, зато появилась неказистая по сравнению с дворцовым стилем дверь.

Толкнул её рукой, медленно открывая, ожидая увидеть нечто необычное. Вместо роскошных палат открылся освещённый круглый колодец, ведущий вниз по крутой винтовой лестнице.

«Почему колыбельная зовёт туда?» — мелькнула мысль, но любопытство победило.

Медленно спустившись по ступеням, освещённым тусклым светом запыленных ламп, я очутился в подвале Кремля. Тут были свалены разные предметы сломанной мебели, нашелся даже старый рояль. Что-то было упаковано в ящики, а что-то стояло во всей своей древней красоте.

По лодыжке скользнуло что-то холодное, морщинистое. Я инстинктивно отпрыгнул и наткнулся на злобную усмешку крупной крысы. Наша битва взглядов длилась всего мгновение, а потом она порскнула под стоящий старый диван.

Никогда не любил крыс…

Холод пробежал по спине, ощущение одиночества усилилось. Несмотря на прохладный затхлый воздух, пот выступил на лбу. Песня продолжала своё звучание, но теперь она стала тише, приглушённая толщей камней.

Женский голос пел привычные с детства строки:

— Баю-бай крадется дрема, он разносит сны по дому. И к тебе пришел, малыш — ты уже так сладко спишь…

Следуя голосу, я вошёл в дальний угол подвального помещения. В самый тёмный уголок. Стоило мне подойти ближе, как женский голос смолк, а под тусклый свет вышла фигура в плаще. Что-то мне показалось в этой фигуре знакомым. А уж когда раздался голос, то я чуть не охнул. Мужской голос произнес:

— Ну здравствуй, брат, царь-батюшка…

Глава 16

Фигура двинулась навстречу, отбрасывая капюшон назад. Свет упал на лицо, показав худощавое, суровое выражение, глубокие морщины на щеках и скулах. Мужчина стоял напротив, смотря холодно и оценивающе.

— Владимир Васильевич, старший брат? — проговорил я удивлённо, начиная осознавать происходящее.

Передо мной и в самом деле был старший брат, считавшийся погибшим при странных обстоятельствах. Было сообщено, что погиб как раз при подходе татар к Москве, когда возникла паника и общая истерия. Вроде как после того, как он подписал ту самую грамоту, дающую право на сбор дани, которую мы отжали в Рязани у слишком дерзкого мурзы.

— Собственной персоной! Вижу, что не забыл, братишка!

Он ухмылялся, стоя передо мной, изменившийся почти до неузнаваемости. Его образ резко контрастировал с царственной обстановкой дворца несколькими этажами выше. Одетый в грубую джинсу, грязный, заросший бородой почти до ресниц, волосы спутаны и всклокочены. Но глаза горели всё тем же острым блеском.

Следом за ним вышла миловидная девушка и настороженно вонзила в меня внимательный взгляд. Даже под грязной мешковатой одеждой угадывалась ладная фигурка. Что-то в ней было мимолётно знакомое, но вот что именно… Никак не мог вспомнить!

— Ты же вроде как умер? — спросил я, чтобы нарушить молчание.

Владимир пожал плечами и ухмыльнулся:

— Именно так, братец. Кое-кто заставил думать, что я умер или сгинул в неизвестности… Да вот нет, живехонек и здоров, как медведь. Вот только имя у меня нынче другое. Может слышал про Кудеяра?

Кудеяром звали главу банды «Ночные ножи», самой опасной группировки Москвы. Да, впрочем, не только Москвы. С представителями этой банды мне приходилось сталкиваться и в других местах нашей Родины.

Но только Кудеяр был почти городской легендой. Он появился так давно, что ещё мой прадедушка о нём знал. Я так понял, что это даже не кличка, а титул того, кто главенствует над «Ночными ножами». И вот теперь мой старший брат занял это место?

— Чем обязан твоему появлению здесь, брат? — спросил я настороженно, понимая, что ситуация складывается необычная.

Владимир наклонил голову немного вбок, изучая меня взглядом:

— Брат, годы идут, мир меняется. Давно хотел поговорить с тобой по душам. Не держи зла на «Ночных ножей», они тогда были не под моим началом. А что до меня… Я сам к тебе пришёл и думаю, что не зря. Я и мои ребята наблюдали за твоими действиями и прикинули, что поддержка твоего царского курса выгодна обеим сторонам.

— Объясни поподробнее, — попросил я, напрягаясь внутренне.

— Понимаешь, Иван, представители криминального мира привыкли жить по своим законам. Но вижу, что ты хочешь изменить ситуацию кардинально. Избавиться от охрененной коррупции, установить единый порядок и правосудие. Признаюсь честно — мне выгодно сотрудничество с тобой, потому что мы вместе сможем контролировать границы теневого бизнеса и оставаться вне сферы внимания официальной власти.

Я слушал, внимательно взвешивая каждое слово. Действительно, союз с бандой «Ночных ножей» давал возможность управлять городскими районами, контролируя торговлю и обеспечивая безопасность по ночам.

Но и риск огромен. Одно неправильное действие, и брат использует свою силу против меня. Это как сажать козла в клетку к тигру и показывать их совместное проживание — пока тигр сыт, он не обращает внимания на козла, но стоит ему проголодаться…

— Почему именно сейчас решил выйти на контакт? — спросил я, чтобы протянуть время и успеть больше подумать над предложением.

Владимир тяжело вздохнул:

— Потому что понял: одному тебе справиться невозможно. И твои люди тоже не справятся, потому что мало верных людей среди верхушки власти. Мы нужны друг другу. Ты нуждаешься в поддержке, я хочу обеспечить стабильность своей организации. Ты будешь царём днём, а я царём ночью. Вместе мы сможем достичь гораздо большего результата.

Я задумался…

Внешний вид Владимира был скорее всего для антуража. Или чтобы быть неузнанным в стенах дворца. Слишком уж многие тут знают образ бывшего царя.

Бывшего…

А если он сейчас надумает вернуть корону, то сможет ли это сделать? И захочет ли? Вряд ли ему это дадут сделать — народ скорее взбунтуется, если Владимир Васильевич попробует захватить власть. И тут уж никакие бояре с дворянами не помогут — все пойдут под топор.

Но если принять предложение брата, то… Кхм, то я обрету союзника среди самой крупной преступной группировки. Одного из тех, кому можно поручить сделать грязное дело и остаться чистым самому.

Правильно ли это? Скорее всего нет. Однако, везде и всюду я сам быть не смогу, за всех принять решение тоже, а уж тем более, что на каждый роток не получится накинуть платок. А вот с союзниками из теневой армии, которая сможет проникнуть даже в кремлевский дворец…

Девушка терпеливо ждала в сторонке, перебирая чёрные чётки в руках. Мусульманка? Или тренирует мелкую моторику?

— Брат, я понял твоё предложение, — начал я осторожно, стараясь скрыть волнение. — Оно интересное, но требует подробного обдумывания. Расскажи сначала, почему считаешь необходимым именно сейчас предложить помощь? Какие гарантии предоставишь, что не воспользуешься ситуацией против меня?

Владимир бросил быстрый взгляд на потолок, словно подбирая правильные слова:

— Знаешь, я давно думал о том, что ты сможешь наладить порядок в государстве. Раньше мы жили в постоянной вражде и конкуренции, каждый пытался урвать кусок побольше. Теперь же я понимаю, что выжить можно только сообща. Конечно, первое время будет непросто, потребуется доверие и взаимное уважение. Но если ты примешь моё предложение, то мы обеспечим защиту и поддержку в любых ситуациях.

Я хмыкнул недоверчиво:

— Ох, братец, прекрасно помню твои прежние проделки. Тогда ты вовсе не заботился о благополучии страны, а действовал исключительно в собственных интересах. Почему сейчас мнение изменилось?

Владимир тяжело вздохнул, поправляя рукава старой рубахи:

— Жизнь многому учит, особенно когда приходится выживать на грани смерти. Я потерял многое, включая близких друзей и соратников. Пожил среди обычных людей, посмотрел на их чаяния, их горести и редкие радости… А потом увидел, как ты рвёшь задницу, чтобы облегчить жизнь народа, а вовсе не бояр и дворян, и впечатлился. Почти убитый, раздавленный предательством близкого человека, я выжил только благодаря помощи простых людей. Поэтому я оглянулся на свою жизнь. Посмотрел, что я делал и как жил. В этот момент я понял, что сила должна служить общему благу, а не личным амбициям. Поэтому и предлагаю сотрудничать честно и искренне, гарантируя полную лояльность и надёжность.

Мысль о возможностях союза витала в голове, обещая огромные преимущества. Контроль торговли, поддержание порядка на улицах, подавление бунтов и мятежей — всё это значительно облегчило бы управление государством. Но оставался важный вопрос доверия. Могу ли полагаться на брата, учитывая его прошлое?

Решив проверить искренность предложений, я спросил:

— Дай доказательства своей лояльности. Предоставь конкретные факты, подтверждающие готовность помогать мне в управлении страной.

Владимир усмехнулся мрачно:

— Запрашиваешь факты, говоришь? Хорошо, приведу несколько доказательств. Взять, скажем, боярина Бельского. Этот гад уже давно строит планы по свержению твоей власти. Собирает сторонников, ищет союзников за границей. Или Романов, который управляет финансовыми потоками с предприятий и переправляет деньги за границу, прикрываясь благотворительными проектами. А князь Шуйский вообще готовит заговор с целью захвата тронного кресла и передачи власти полякам. Вся эта троица одним миром мазана… Или ты не заметил тот факт, что когда татары нападали на города и сёла, то предприятия и фабрики этих троих остались почти нетронутыми?

Эти обвинения застигли меня врасплох. Возможно, информация действительно ценная, но проверка необходима. Иначе это может быть просто наговором. Недаром же Горбатый-Шуйский недавно поднимал такую тему.

Впрочем, доля истины в словах Владимира в самом деле была. И я не раз слышал о странностях со стороны этой троицы. И про предприятия правда — татары почти не трогали дворянские фабрики. Да и то, что сыновей своих они отправили заграницу, тоже играет против них.

Решив продолжить обсуждение позднее, я сказал Владимиру:

— Пусть пока останется между нами. Твоё предложение интересное, но требует тщательной проверки. Мы обсудим это снова позже, когда соберём больше сведений. Ты же понимаешь, доверие — дело серьёзное.

Владимир кивнул понимающе, вновь оправляя рукав:

— Верно говоришь, государь. Доверие зарабатывается годами, теряется мгновенно. Готов ждать столько, сколько потребуется. Только помни, каждое промедление играет на руку нашим общим врагам.

— А кто это с тобой, Владимир Васильевич? — спросил я старшего брата. — Вроде бы знакомая девушка, где-то видел её, но вот не вспомню где. Да и колыбельную, которой вы меня приманили, знала только матушка.

— Так это домовичка, — хмыкнул бывший царь, а нынешний глава преступного мира. — Знакома потому, что в детстве видел её не раз в Кремле, да только она заставляла тебя забыть об увиденном. Она тут живёт не один век, так что знает все проулки-закоулки — смогла меня провести никем неувиденным. Да и колыбельную знает, поскольку слышала её не раз, а иногда и сама пела, когда твоя мать была занята, а ты просыпался среди ночи.

Девушка улыбнулась одними уголками губ, скинула капюшон и чуть склонила голову в некоем подобии поклона. Я кивнул в ответ. Для земной девушки она выглядела необычно: темные волосы падали каскадом густых локонов, глаза мерцали загадочным фиолетово-сиреневым светом, а от одежды исходил лёгкий тёмно-фиолетовый дымок. Казалось, будто она соткана из ночных теней и темноты закоулков.

Она негромко произнесла:

— Простите великодушно, Ваше Величество… Если позволите слово вставить…

Её голос звучал мягко, словно шелест ветра в бархатных шторах, словно продолжение колыбельной, и я ещё раз взглянул на неё:

— Говорите, домовичка. Что скажете?

Домовичка загадочно улыбнулась, и я в очередной раз заметил знакомые черты, как будто пробивалось нечто, под названием дежа-вю. Вроде бы видел, но не мог вспомнить — где именно.

Она сказала:

— Я живу здесь веками, видела немало правителей и временщиков. Ваш старший брат теперь живёт скромнее, мудрее стал, может быть даже человечнее судя по тому, что до меня слухи доносят. То, что он говорит о планах бояр, правда, ведь я сама слышала разговоры тех, кто думал, что они в безопасности. Они верят, будто ваш род слабеет, а власть после победы над татарами перейдёт в руки иных фамилий. И каждый из этой троицы хочет видеть на престоле зад из своей фамилии. Так что стоит довериться брату и принять помощь… Всё-таки силы объединяются, мощь боярская растёт.

И тут сердце моё дрогнуло. Она права была во многом. Я видел, что за годы правления нашего рода накопилось много проблем, врагов стало больше, а помощники чаще всего оказывались двуличными. Быть одному против всех становилось труднее с каждым днём. И вот передо мной стоял старший брат, предложивший союз, поддержку и помощь.

Решение принять было непросто, но здравый смысл подсказывал прислушиваться хотя бы к части советов Владимира Васильевича. Нужно было действовать осторожно, взвешивая каждый шаг, проверять поступающую информацию, и одновременно контролируя ситуацию вокруг себя.

Ко мне давно уже пришло понимание: одиночка долго не устоит против тех, кто объединился ради общей цели. Даже если меня поддержит народ и часть бояр. Рано или поздно, но всё равно наступит момент, когда в нашу спальню ввалятся озверевшие от безнаказанности и кровь боярские люди. И тогда может пострадать жена…

А если пострадает Марфа Васильевна, то…

Неожиданно взорвался трелью мобильный телефон, на автомате сунутый в карман и забытый. От звука трели все трое вздрогнули. Слишком уж необычным этот звук был для создавшейся атмосферы.

Я взял телефон, посмотрел на неизвестный номер и смахнул значок трубки:

— Кто это? Если будете в такое время пытаться деньги увести, то лично на кол посажу и гимны петь заставлю!

— Царь-батюшка, не вели казнить! — раздался в трубке мужской голос. — Это Михаил, лекарь Елены Васильевны! Она… она… она только что отдала Богу душу.

Глава 17

Я взглянул на Владимира Васильевича:

— Матушка-царица преставилась…

— Царствие ей небесное, — вздохнул её старший сын. — Много она всякого сделала в этой жизни. Надеюсь, что на небесах хорошие дела перевесят чашу плохих…

— Ты не пойдёшь?

— А что мне там делать? — пожал плечами Владимир. — В таком виде… Да меня сразу же загребут и не спросят о цели прихода. Нет уж, братец, ты сам с матушкой разбирайся, а я… Приду как-нибудь на могилку, поплачу на долю горькую, на тяжкую судьбинушку. Но это потом, не сейчас…

— А сейчас…

— А сейчас мне пора. Ты подумай над моим предложением, а как будешь согласен, то выставь на северном балконе любимую матушкину розу. Если же в течение недели она не появится, то… буду знать, что ты не принял моего предложения, Иванушка-другак, — хмыкнул Владимир.

После этих слов Владимир отошел в угол и растворился в темноте. За ним последовала и домовичка. Я же поспешил к покоям Елены Глинской…

Тени в коридорах дворца казались длиннее обычного, будто сама смерть протянула свои холодные пальцы по стенам. Воздух был тяжел от предчувствия скорого лицезрения смерти. Я шагал быстро, но каждый шаг отдавался в висках глухим стуком — сердце словно предчувствовало недоброе.

Дверь в опочивальню царицы была приоткрыта. За ней — тишина, прерываемая лишь шепотом молитв. Около матушкиного ложа стоял на коленях поднятый среди ночи митрополит. Стоял и шептал призывы к Богу. В углу царский лекарь Михаил мыл руки, словно показывал, что он сделал всё, что мог.

Я замер на пороге, глядя на бледное, словно восковое, лицо Елены Глинской. Рядом, склонившись над ложем, стоял боярин Овчина-Оболенский. Его испуганные глаза метнули на меня быстрый взгляд.

— Наконец-то явился, — пробормотал он. — А я уж думал, и тебя след простыл. Умчался в свою Казань…

Я не ответил. Принюхался. Неуловимый запах чего-то знакомого веял в воздухе. И этот самый запах я почувствовал в тот миг, когда явился ко дворцу и сделал шутеечку с Владимиром Васильевичем.

Алкотелей… редкий яд с Кавказских гор.

Только тогда брат специально его потреблял в малых дозах, чтобы привыкнуть и смочь противостоять отравлению, а сейчас… Сейчас запах алкотелея был такой густой, словно рос где-то под кроватью царицы.

Я быстро перевел взгляд с лица матушки на ковер у ее ложа. Там, в складках бархатного убранства, чуть заметно поблескивала капля чего-то темного, маслянистого. На прикроватном столике стояли два бокала с остатками красного вина.

— Ну что стоишь? — Овчина раздраженно махнул рукой. — Подойди ближе, она уже не укусит…

— Тебе бы сейчас язык впору прикусить, Иван Фёдорович, — покачал я головой. — Слишком уж он у тебя сейчас активно болтается.

— Чего? — нахмурился он. — Чего ты такое говоришь-то?

В это время за дверями послышался шум. В палату ворвались дворяне Романов и Шуйский. Я резко развернулся к ним:

— Какого чёрта вам тут надо? Или без вас тут народа мало?

— Что? Иван Васильевич, не надо так грубо! Конечно, я понимаю, что вы сейчас на взводе, но… — выпрямился Романов.

— Данила Николаевич, я уже одному посоветовал прикусить язык, тебе тоже хочется мои слова услышать? — грубо оборвал я его.

Романов взглянул на бледного Оболенского. Тот поджал губы и побледнел ещё больше. Тогда взял слово Шуйский:

— Как раз по этому поводу мы и спешили к вам, царь Иван Васильевич! Мы же не с пустыми руками! Нам людишки из дворни Оболенского донесли, что вот этот вот пёс проклятый в своём подвале эксперименты разные ставил и вот…

Петр Иванович выставил перед собой пузырёк с тёмной маслянистой жидкостью. Даже на расстоянии я унюхал тот самый гнусный запах, который густо висел в комнате.

Я повернулся к Ивану Фёдоровичу:

— Даю полминуты на объяснение!

— Да какое объяснение? Чего объясняться-то? Это же всё поклёп! Да, у меня есть в подвале лаборатория, но я там рецепты разные смешиваю, чтобы масла и духи делать! Хобби у меня такое! А вот этот пузырёк я впервые вижу! — замахал руками Иван Фёдорович.

— Хобби? — я усмехнулся, но смеха в глазах не было. — Масла и духи… А смерть, Иван Фёдорович, это у тебя тоже хобби?

Он отшатнулся, как от удара. Глаза его побежали по сторонам, ища спасения, но стены смыкались вокруг него, а взгляды присутствующих впивались в него, как кинжалы.

— Всё ложь! — голос его дрогнул, но тут же сорвался в крик. — Я любил её! Любил, как никто! Готов был жизнь отдать!

— Отдал бы свою, — холодно бросил я. — Но предпочёл её.

— Нет! — он вдруг рухнул на колени, и слёзы брызнули из глаз. — Клянусь, не я! Да, был у меня алкотелей… но не для этого! Я изучал его, чтобы… чтобы найти противоядие! Она сама велела! Боялась отравы, знала, что враги вокруг! Я только хотел защитить её!

Тишина повисла в палате, тяжёлая, как саван. Даже Шуйский и Романов замерли.

Я медленно подошёл к нему, глядя сверху вниз на эту трясущуюся фигуру.

— Любил, говоришь? — прошептал я. — Тогда почему, когда она задыхалась, ты стоял в стороне? Почему не крикнул, что знаешь яд? Почему не рвался помочь?

Он открыл рот, но слова застряли в горле.

— Взять его, — я отвёл взгляд. — Пусть попробует своё «хобби» в темнице. Может, там духи пахнут иначе.

Стражники рванулись вперёд, но он вдруг вскочил, вырвался и упал передо мной, обхватив мои сапоги.

— Иван! — захлёбывался он. — Она же мать твоя! Разве допустила бы, чтобы невинного… Вон, как невиновного Владимира, сына Андрея Старицкого, она же не убила. Держит его в монастыре, но в условиях почти царских. А ведь он невинный. И я тоже невинный! Я не убивал Елену! Не вели казнить невинного!

— Невинного? — я наклонился так, чтобы моё дыхание обожгло его лицо. — Тогда скажи мне… кто?

Его зрачки расширились. На мгновение мне показалось, что он вот-вот выдохнет имя. Но губы лишь дрогнули — и сжались.

Молчание было красноречивее всяких признаний.

— В темницу, — выпрямился я. — А там… посмотрим, как долго твоя терпелка продержится у мастеров допросов. И как сильно ты любил матушку…

Когда его волокли к двери, он вдруг дико захохотал:

— Любил! Чёрт возьми, любил! А ты… ты даже не знаешь, от кого у неё дети! И не знаешь — кто на самом деле мечтал о её смерти — кому она поперёк горла стояла! Ты же видишь их перед собой, они тебе улыбаются в лицо, а за спиной с Польшей целуются!

Дверь захлопнулась. Я взглянул на митрополита, который в немом страхе разевал рот. Посмотрел на лекаря, тот старательно отводил взгляд в сторону. После этого посмотрел на Елену Васильевну…

«От кого у неё дети… С Польшей целуются» Эти фразы заставила меня выпрямиться. Если они выкрикнуты не просто так, тогда…

На ум ещё пришли слова Владимира про Романова и Шуйского, а также про Бельского с ними. Эта троица…

Я дёрнулся к выходу, но где-то далеко услышал дикий вскрик и звук выстрела. Когда добежал до стоящей группы людей, то увидел, как над окровавленным Оболенским застыл с пистолетом князь Шуйский. Он дико взглянул на меня:

— Иван Васильевич! Овчина вырвался из наших рук и как сиганул! Если бы я не… Убёг бы проклятый! Как есть убёг!

Я замер, глядя на алую лужу, растекающуюся по дубовым половицам. Тело Овчины ещё дёргалось в предсмертных судорогах, пальцы судорожно царапали пол, будто и после смерти пытаясь уползти от правосудия.

— Как… сиганул? — медленно проговорил я, чувствуя, как холодная ярость сковывает мне горло. — Связанный? Со стражей в четыре человека?

Шуйский нервно облизнул губы. Его пальцы судорожно сжимали ещё дымящийся пистолет.

— Он… он как-то развязался, ваше величество! Ударил Данилу в живот, тот согнулся…

Я перевёл взгляд на Романова. Тот стоял бледный, одной рукой сжимая окровавленный бок, но в его глазах читалось нечто большее, чем просто боль — панический, животный страх.

Вот сейчас бы их всех положить рядом с Овчиной, рядком так, аккуратненько. Чтобы лежали, голубчики, да в расписной потолок пустыми зенками пялились. Да только положишь так если, то потом проблем не оберёшься.

Или положить всё-таки? Нужен был всего лишь повод…

— И ты, Данила Николаевич, — тихо сказал я. — Такой богатырь, а не удержал полумёртвого изменника?

— Не смог удержать, Ваше Величество. Вот в голове как будто помутилось, а потом…

А потом суп с котом. Вот и вся недолга. Знал Овчина много, мог расколоться и рассказать про эту троицу ещё больше.

Эх, как же всё не вовремя-то! Как же всё не вовремя! И ведь бьют как раз в то время, когда другими делами надо заниматься, когда Казань надо брать!

Заточить бы их до поры до времени, но тогда их люди поднимут бунт и получится, что вместо победного похода на Казань, у меня будет гражданская война в Москве.

Сволочи! Твари! Гандоны конченные!

— Подите прочь, — процедил я. — Чтобы до завтрашнего дня вами тут даже не пахло!

Не переставая кланяться, они убрались подобру-поздорову. Я же прислонил пальцы к вене на шее Овчины. Пульса не было. Мёртвого к жизни я возвращать не умею… Шуйский стрелял наверняка…

В горле стоял ком, а в голове звучали слова Владимира Васильевича. Они как будто черви, копошились в мыслях. «Выставь розу… любимую, мамину». И, судя по всему, придётся эту розу выставить как можно быстрее.

Как бы не хотелось, но придётся делить своё царство на две части. Придётся показать, что эти охреневшие твари ничего без меня не стоят. Что они, кроме царской воли сами ничего не могут сделать.

Кроме меня, тут никто не в силах разобраться. Кроме меня…

И поставлю я над царскими землями своих людей, которые кроме царского слова ничего слушать не будут. Владимир Васильевич мне в этом поможет. И будут они называться кромешники!

Кромешники? Как будто кромешного ада посланники. Нет, надо бы как-нибудь по-другому назвать. Чтобы и звучно было, и одновременно вызывало уважение. Может, Российская гвардия?

Да ну, долго как-то это выговаривать. Я почесал голову. Было раньше такое хорошее слово, означающее «кроме» — опричь!

Если назвать своих воинов, то получится — опричники! А что? Звучит! Будет у меня своя армия, которая за царя будет стоять горой, а этих тварей боярских прижмут к ногтю. Я покажу им, что слишком уж много они о себе думают, а на деле ничего не стоят!

— Сколько ещё смертей будет? — раздался женский голос за спиной. — И сколько ещё детишки своих матушек схоронят…

Я повернулся. На меня уставилось из тени лицо домовички. Может и Владимир рядом? Но нет, старшего брата нигде не видно.

— Чего тебе? — буркнул я в ответ. — Оставь меня старуха, я в печали.

— Да? Тогда тебе легче будет с жизнью расстаться, Иванушка, — почти ласково произнесла домовичка и растаяла в воздухе.

Только фиолетовый дымок остался…

Глава 18

Похороны царицы я велел организовать как можно более торжественными. Чтобы люди могли вволю погрустить о смерти Елены Васильевны. Пусть до конца её и не воспринимали, как свою, а больше косились, как на литовскую подданную, но она тоже успела сделать немало за своё недолгое правление.

Да что там говорить, если ради неё даже мой суровый отец пошёл на офигительные меры: он побрился по-европейски! Да-да! Несмотря на значительную разницу в возрасте, князь влюбился. Он сбрил бороду, переоделся в европейское платье и даже переобулся в красные сафьяновые сапоги с загнутыми вверх носками. И что не говори, но она была в своё время изумительно красива, умна, весела нравом и прекрасно образованна. Кроме русского и литовского она знала немецкий и польский языки, владела латынью.

Но вот выступила против боярских родов, дворян и… И проиграла. Нет, отчасти она одержала победу — ввела единую валюту на Руси, дала по шапке тем, кто ставил родовых наместников в губерниях, а вместо них поставила избираемых старост, которые подчинялись Боярской думе. Может быть, за это и отомстили ей бояре, отравив и спрятав концы в воду.

Похороны царицы я велел организовать как можно более торжественными — пусть народ простится с ней по-царски, пусть запомнит её не только как литовку на московском престоле, но и как правительницу, которая хоть на миг, да распахнула перед Русью окно в иной мир.

Гроб с её телом для прощания поставили в Архангельском соборе, рядом с моими предками. Пусть бояре скрипят зубами, но Елена Васильевна — царица, и место её здесь, среди Рюриковичей. Народ повалил толпами — кто из любопытства, кто из истинной скорби. Особенно много пришло женщин: они шёпотом вспоминали, как при ней в моду вошли лёгкие заморские ткани, как сама иногда выходила к горожанкам, не пряча лицо под покрывалом.

Бояре, разумеется, стояли с каменными лицами. Те самые, что ещё вчера шептались в углах, будто «литовка» погубит Русь своими новшествами. А сегодня уже прикидывали, как бы поскорее вытравить память о её реформах. Особенно Шуйские — те и вовсе еле скрывали злорадство.

Но я-то знал: назад дороги нет. Елена Васильевна успела посеять зёрна, которые уже давали ростки. Те самые старосты, что теперь выбирались в городах, уже не давали боярам бесконтрольно грабить волости. А серебряные монеты с её профилем — пусть и переплавленные вскоре после смерти — всё равно ходили по рукам, напоминая: единая валюта — это удобно.

Отпевание вёл митрополит, но без особого рвения — церковь её тоже не жаловала. Уложить для спокойного сна решили в Вознесенском девичьем монастыре Московского кремля.

Когда тело уложили в усыпальницу, я приказал ударить в колокола по всему Кремлю. Резко ударить, зло! Пусть слышат даже в дальних слободах: кончилась одна эпоха и наступает другая. И пусть никто не сомневается — я не забуду, кому моя мачеха обязана такой ранней могилой. Рано или поздно концы всё равно всплывут. А уж тогда…

Но это будет потом. А сегодня — скорбь, притворная и настоящая. Такая, чтобы душу вынула из тела, прополоскала в чистой воде эмоций, а после вернула обратно, очищенную и осветлённую.

— Она была для тебя хорошей мачехой? — спросила меня Марфа, когда я украдкой вытер глаз при погребении.

— Нормальной, — ответил я. — Никогда особо друг друга не жаловали, но… Она была нормальной. Обычной женщиной, которой не повезло родиться царицей…

— Значит, мне тоже не повезло? — вскинула бровь Марфа.

— Время покажет, — уклончиво ответил я.

Я не стал говорить о трёх людях, которых в своё время предал суду за попытку отравления еды Марфы. Повар, подавальщик и ещё один человек из бедного рода Мышкиных, который взял всю вину на себя. Если бы не почуял вовремя запах яда, то потерял бы свою жену через две недели после той своеобразной рязанской свадьбы.

Вечером того же дня я собрал верных людей в зале дворца и выложил им то, о чём думал в ночь смерти мачехи. Для этого собрания вызвал Годунова, Токмака, Серебряного, Скуратова, Воронцова, Черкасского, Вяземского, также прибыли князья Ростовские, Пронские, Трубецкие, Хованские, позвал воевод из числа честных и незапятнанных.

Выложил всё про опричнину, про то, что пришла пора дать боярам по зубам, показать, что если они владеют землями на дальних рубежах, то это вовсе не означает, что им можно чувствовать себя царями. Что есть власть одна и она распространяется на всех и каждого!

Зал замер. Свечи трепетали, отбрасывая длинные тени на стены, и казалось, будто сами предки наши смотрят на нас из мрака, ожидая, что скажет царь. Почему свечи? Потому что пришлось предпринять меры безопасности и полностью обесточить зал для собрания. Чтобы ни одна тварь подслушать не могла. Также пришлось разориться на создание Круга Безмолвия, окружив зал непроницаемым для звука коконом.

Я обвёл взглядом собравшихся — в глазах одних читалась готовность, в других — осторожность, а у иных и вовсе промелькнул страх. Но это было хорошо. Страх подталкивает человека к более осознанным поступкам.

— Бояре думают, что Русь — это их вотчина, — начал я, медленно прохаживаясь перед ними. — Что можно сажать наместников, грабить казну, судить и миловать по своему хотению. Что царь — лишь пустой звук, что он печать в их руках. Но времена эти кончились.

Голос мой гремел, как набат, и я видел, как некоторые невольно выпрямлялись, будто почувствовали запах крови.

— Опричнина — вот мой ответ.

— Государь, — осторожно начал Вяземский, — а как же закон? Боярская дума…

— Закон? — я резко обернулся к нему. — Закон сейчас это я. А Боярская дума будет там, где я позволю ей быть.

Серебряный, старый вояка, хрипло рассмеялся:

— Наконец-то! Дай им, батюшка, по зубам, а то совсем обнаглели!

Годунов стоял молча, но глаза его горели — он понимал, какая сила теперь окажется в его руках. Ермак весело скалился. Ему это было в новинку. Совсем недавно он скакал сайгаком по приказу «Ночных ножей», а теперь уже под его началом скачут сотни людей. И ведь набирает он их сам — отъявленных головорезов и казаков.

— Вот как будет, — продолжил я. — Земли боярские отойдут в опричнину. Кто не согласен — пусть едет заграницу, там ещё места хватит. Только ощиплют заграницей этих беглецов как кур, а потом ещё и в суп макнут по самые яйца! А кто останется — будет служить не роду, а царю и народу! И если кто-то захочет шептаться в углах…

Я сделал паузу, глядя прямо в глаза каждому.

— Тогда у нас есть Малюта. И ещё кое-кто может оказать посильную помощь в устранении несговорчивых…

Скуратов, до этого стоявший в тени, чуть склонил голову. Его молчание было красноречивее любых клятв.

— Вопросы есть?

Вопросов вроде как не было.

Только Трубецкой, осторожный волк, пробормотал:

— Кровь польётся…

— Она уже льётся, — холодно ответил я. — Но теперь — по моей воле. И теперь во благо государства, а не ослабляя его!

— Невинные могут пострадать, — заметил Вяземский.

— А сейчас они не страдают? По всей земле русской вой стоит от деяний боярских! Мало нам татар, литовцев и грёбаной Бездны, так ещё и свои гнут, ломают!

Годунов откашлялся и медленно начал говорить, постепенно повышая голос:

— В один из дней, когда звезды сойдутся на небосводе в форме обоюдоострого меча, родится царский сын, предназначенный для великих дел. Он будет рожден в семье благородной, аристократической, но его сердце будет принадлежать народу. В юности своей проявит он мудрость и доблесть, изумляя окружающих своими благородными поступками и глубокими знаниями. Царский сын будет обладать силой и смелостью, подобными древним героям, и его голос зазвучит, как гром, в защиту справедливости! Когда достигнет он зрелости, возьмет на себя тяжкое бремя управления государством! В правление его страна процветать станет, а народ обретет мир и благоденствие! Он уничтожит несправедливость, и положит конец коррупции, взращивая благородство и равенство! Царский сын будет любим народом за его доброту и справедливость! Воины его будут преданы ему, как братья, а мудрецы будут искать его совета! Он возведет великие храмы и укрепит города, делая их неприступными для врагов! Время его правления станет золотым веком, когда жизнь будет наполнена радостью и изобилием! Даже после его ухода, имя его будет на устах людей, и дела его останутся в веках, как символ великой эпохи и заступничества перед лицом бед! Таково пророчество о третьем царском сыне, народном заступнике, который придет, чтобы принести свет и надежду в темные времена!

От его голоса огонь свечей колебался сильнее. Тени на стенах скакали, словно танцевали сумасшедший танец. Люди сидели, слушая пророчество Василия Блаженного, и с каждым словом их лица каменели, обретали твёрдость. Они слушали, и в их глазах загорался тот самый огонь, что когда-то зажгла в нас Елена Васильевна — огонь веры в то, что Русь может быть иной.

Я молчал. Потому что знал — это пророчество не о каком-то неизвестном сыне. Оно — обо мне. О том, каким я должен стать.

— Хорошо сказано, с душой. С чувством, с толком, с расстановкой! — наконец проговорил я, и голос мой прозвучал твёрдо, ни разу не дрогнул. — Но звёзды могут ждать долго. А у нас есть дело сегодня. У нас есть ещё Бездна и Казань!

— Иван Васильевич, пока вы тут матушку хоронили и всякое… нужное придумывали, мы под Казань подкоп тайный сделали, — проговорил князь Серебряный. — Взять город гораздо легче будет. Пока одни войска отвлекают внимание, другие пройдут по подкопу и ударят защитникам в спину.

Тени замерли. Свечи выпрямили свои языки, будто прислушиваясь.

— Послезавтра начинаем приступ на город. Возьмём столицу и тогда всё казанское царство у нас в руках окажется, а сейчас…

Годунов кивнул. Скуратов оскалился — не улыбкой, а оскалом волка, почуявшего добычу. Вяземский потупил взгляд, но плечи его распрямились — он понял, что пути назад нет.

— Кто со мной — тот получит власть, земли и милость царскую.

Я ударил кулаком по столу так, что дрогнули кубки:

— Кто против — получит меч и плаху.

Тишина.

Потом — грохот опрокидываемых скамей. Все встали разом.

— За тебя, государь! — рявкнул Ермак и поднял кубок.

Его примеру последовали остальные.

Только Трубецкой стоял, бледный, как смерть.

— Кровь… — прошептал он.

— Да, — согласился я. — Кровь. Но я предпочту, чтобы лилась она не на моих улицах, а в их вотчинах. Пусть знают — время княжат кончилось. Прошло время договоров и увещеваний. Не хотят добром дела решать? Придётся заставить! Прошло время боярского раздолья! Теперь будет время царя. Время суровой справедливости!

Кубки ударили о стол, соглашаясь со мной звонким стуком. Один раз. Другой. Третий.

— Кто-то ещё что хочет добавить? — спросил я, когда воцарилась тишина.

— Если говорить о справедливости, то… Царица умерла, — произнёс Вяземский. — Может быть, в связи с этим сделать несколько добрых дел, чтобы Елене Васильевне на том свете ещё прибавило килограммов на божеских весах?

Добрые дела… У меня в памяти промелькнул возглас Оболенского про то, что Владимир Старицкий невиновен. И ещё Вяземский сказал, что невинные могут пострадать. Ну что же, если делать добрые дела, то…

— Владимир Андреевич Старицкий всё ещё в темнице томится? — спросил я.

— Да, Ваше Величество, — проговорил Трубецкой. — Как князь Андрей… кхм… В общем, с той поры и жена князя Евдокия, и его сын в темнице томятся.

— Освободить обоих, — сказал я. — Они за деяния князя Андрея не должны отвечать. Он сам решил для себя судьбу, сам её и получил. Его жену отправить обратно в Старицу. Пусть отдыхает. Если нужна какая помощь врачебная или психологическая — оказать незамедлительно. Да, Владимира отмыть и привести в мой кабинет. Поговорю с ним, попрошу о матушке-царице молиться. На этом всё. Расходимся, друзья. Отдыхайте, нам будут нужно много сил для свершений.

* * *

Владимира доставили через три часа. Я в это время стоял возле окна и смотрел на багровый закат. Всё-таки хороши московские закаты — они словно намекают на прошлые года, когда зарево пожаров губило город раз за разом, а он вновь и вновь возрождался.

— Ваше Величество! — раздался стук в дверь. — По вашему приказанию прибыл Владимир Старицкий.

Двоюродный брат… его ввели худого, измождённого, бледного. Было видно, что над ним поработал парикмахер, привёл в порядок волосы, сбрил щетину. Вот только одежда была на размер больше. Если это его собственная, то Владимир здорово похудел.

— Здравствуйте, удельный князь старицкий, Владимир Андреевич, — сказал я и кивнул приведшим стрельцам. — Свободны, ребята.

Они поклонились и вышли за резные двери.

— Зачем вызвал, Иван Васильевич? — спросил невнятно Владимир. — Поглумиться или что?

— Свободу хочу дать, вернуть ваши наделы, вернуть прежние регалии, а также всё, что причитается особе царской крови.

Владимир замер. Его пальцы, до этого бесцельно теребившие край рукава, вдруг сжались в кулаки. Глаза, потухшие за долгие месяцы заточения, вспыхнули — то ли надеждой, то ли недоверием.

— Зачем? — выдохнул он. — Чтобы снова заманить в ловушку? Чтобы через месяц найти новую причину для опалы?

Я медленно подошёл к нему, так близко, что увидел, как дрожит его нижняя губа. Вздохнул и положил руку на плечо:

— Может быть, потому что вы — последний, кто помнит, каким был я до всего этого…

Владимир опустил глаза.

Я посмотрел на него и вновь отошел к окну. За стеклом ветер подхватил багровые стяги заката, размазал их по небу, как кровь по разбитой броне танка. Молчание затягивалось.

— Отец ваш предал меня. Предал всех своих людей и передал их души в лапы Бездны. Он виноват в этом и понёс заслуженную кару. Вы — нет. И я помню, как мы с вами в детстве на этом самом полу в шашки играли, пока мой отец с вашим о делах государственных совещались.

Владимир отвернулся, но я видел — его горло сжалось. Он мазнул рукой по глазам.

— Возьмите свои земли. Живите в Старице. Женитесь, рожайте детей. Но у меня будет одна просьба — помолитесь о недавно усопшей Елене Васильевне. Простите её всем сердцем, ведь она не виновата в том, что с вами произошло. Она просто не могла иначе… И вы…

Я не договорил. Не нужно.

Он кивнул. Один раз. Твёрдо.

— А ты изменился. Очень изменился… — он вдруг поднял на меня взгляд, — ты всё ещё тот мальчишка, который подкладывал мне подушку конфеты, если я проигрывал?

— Нет. Но иногда мне хочется им быть. Иногда хочется действовать не кнутом, а пряником, но жизнь ведёт свою игру. И не всегда она добра к проигравшим.

— Будешь жалиться, Ваше Величество? Чтобы я пожалел о твоей суровой царской доле?

Я резко повернулся к нему, и в глазах моих, должно быть, мелькнуло что-то такое, от чего Владимир невольно отступил на шаг.

— Жалеть? — я засмеялся, но смех вышел горьким, как полынь. — Нет, брат. Я предлагаю тебе кое-что иное.

С этими словами я вытащил из шкафа царский кафтан и шапку Мономаха — тяжелые регалии, пропитанные потом и кровью поколений.

— Надень.

Владимир замер, глаза его расширились.

— Ты… шутишь?

— Нисколько! — я протянул ему регалии. — Хочешь понять, почему я «изменился»? Посидите на троне. Хотя бы час. Подержите эту тяжесть на голове — тогда, может быть, и поймёте, почему пряником здесь не пахнет

Он колебался, но любопытство — или что-то ещё — пересилило. Медленно, будто боясь обжечься, Владимир взял шапку.

— Боже… — прошептал он, ощущая вес золота. — Как ты носишь это каждый день?

Я не ответил. Потом поманил за собой. Мы вышли в пустой зал для приёмов, и я просто указал на трон.

Когда он сел, лицо его вдруг исказилось — то ли от внезапного понимания, то ли от того, что в этот миг через него прошла тень всех тех, кто сидел здесь до него.

— Ну? — я скрестил руки на груди. — Как ощущения, «государь»?

Владимир провёл ладонью по резным узорам на подлокотниках. Он сидел прямо, будто кол проглотил. Оно и понятно — шапка около килограмма весит и ему, только утром бывшему узнику, было трудновато держать даже этот вес.

— Это… — голос его сорвался. — Это как сидеть на вершине горы, когда все остальные внизу, но при этом знать, что первый же порыв ветра может сбросить тебя в пропасть.

Я кивнул.

— Теперь ты понимаешь… Когда тут бояре собираются, то такие ураганы проходят, что того и гляди — сбросят не то что в пропасть, а в саму Марианскую впадину зашвырнут!

А Владимир тем временем снял шапку, будто она вдруг раскалилась докрасна, и протянул её мне. Рука его дрожала.

— Возьми назад. Я… я не хочу больше. Я не знаю, зачем мой отец захотел на это место. Не понимаю — что тут хорошего… Я принимаю твою… принимаю вашу доброту с превеликой благодарностью, но я не хочу сидеть тут. Не хочу…

Я принял регалии, чувствуя, как знакомый вес ложится мне в руки — мой груз, моя ноша, моя судьба.

Улыбнулся Владимиру и протянул ему руку, чтобы помочь встать. В этот момент из груди Владимира вырвался острый клинок…

Я видел, как его глаза расширились, а потом из уголка губ вниз почти лениво побежала кровавая дорожка.

— Как же это… — выдавил Владимир из себя.

Глава 19

Клинок с мясным шмяканьем выскользнул обратно, оставив в груди брата кровавую пустоту. За троном, в тенях, шевельнулось что-то маленькое и сгорбленное.

— Ошиблась… — прошипел женский голос, будто ветка прошелестела по стеклу.

Из-за спинки трона выплыла та самая фиолетово-черная фигура. Ее пальцы, длинные и узловатые, как корни старого дуба, сжимали черный меч — тот самый, что только что пронзил Владимира. На голове у нее темнел всё тот же капюшон.

Я не успел среагировать. Владимир рухнул на колени, хватая ртом воздух. Его кровь растекалась по паркету, сливаясь с багряными отсветами заката.

— Ты не тот… — домовичка склонила голову, разглядывая Владимира фиолетовыми глазами без зрачков. — Бездна говорила о царе… Но он сидел на троне… Как же так?

— Кто ты, домовичка? Кто ты на самом деле? — спросил я, медленно отступая назад.

Домовичка захихикала, обнажив черные десны с редкими костяными шипами вместо зубов.

— Кто я? Патриарх. Последний. Они все умерли, понимаешь ли… А я осталась. Я хитрая, очень хитрая и умная. Пятьсот лет ждала, когда сядет на трон Тот, Кто-Должен-Умереть… И вот роковой удар свершился!

Владимир хрипло закашлялся, пытаясь зажать рану. Я видел, как жизнь уходит из него. Судя по удару — он не жилец.

Вот это подстава! Лучше бы он в темнице оставался, а так получается, что…

— Но он же не царь! — я отложил шапку Мономаха в сторону. — За что ты его? Он же невиноват!

Домовичка наклонила голову в другую сторону, с любопытством разглядывая меня.

— Может быть, я просто ошиблась. Стара я стала, слаба глазами, — она лизнула лезвие меча, оставив на нем темную полосу. — Вот и показалось, что это ты, ведарь-царь, уселся на своё место.

Я шагнул вперед, но в тот же миг старушонка исчезла — растворилась в воздухе, будто ее и не было. Остался лишь запах тления да черный меч, со звоном упавший на пол.

Владимир наклонился вперёд. Ещё немного и рухнет на пол. Я успел подхватить его, аккуратно опустил возле трона.

— Тяжела ты… шапка Мономаха… — с трудом проговорил Владимир. — Очень тяжела…

Глаза двоюродного брата стекленели. Его рука, все еще сжимала мою, но хватка становилась слабее. Силы покидали двоюродного брата, вытекая вместе с обильным ручьём крови из спины.

— Спи спокойно, брат, — вздохнул я, положив руку на его лоб. — Прости, что так получилось. Я вовсе не думал, что…

Владимир содрогнулся и уставился в потолок. На губах его осталась смущённая улыбка, такая же, как тогда, когда его в детстве поймали за воровством конфет. Я тогда не положил ему под подушку сладкое утешение за проигрыш в шашки. Забыл, заигрался, а он… И его поймали, залезшим на комод и старающимся открыть дверцы. Вот точно такая же улыбка возникла и сейчас…

— Владимир… прости, — прошептал я, вытерев глаза насухо. — Я отомщу за тебя. Клянусь!

— Да ты бы ещё поцеловал его напоследок, — раздался позади насмешливый голосок. — Ух, как же я люблю, когда ты плачешь, Ванюша. Прямо как тогда, когда я сгубила твою матушку. Как же она там пела? Баю-баю, баю-бай! И у ночи будет край. А покуда детвора. Спит в кроватках до утра…

— Что? — повернулся я на голос. — Что ты сказала?

Домовичка сидела на подоконнике, помахивая ногой, как шаловливая девчонка.

— А что я такого сказал? Что сгубила твою матушку? Так это всего лишь одна из многих кремлёвских жертв. Если бы кровью убитых здесь покрасить стены вокруг Кремля, то за краской кирпичей бы не было видно!

— Тварь, но как же… — я потянул за рукоять боевого ножа.

— Как я очутилась здесь? А может быть я была тут раньше, чем колдуны силовое поле от Великой Нерождённой возвели? И я всегда трудилась на благо своей госпожи! Трудилась для того, чтобы она всегда была обеспечена пищей! И даже Омуты под город запускала, чтобы моей госпоже сподручнее было вытягивать души…

Перед глазами мелькнул тот самый Омут, который удивил меня своим местоположением. И волокуши… Так вот кто направлял монстров в сердце Руси!

И это она убила мою мать? Я всю жизнь думал, что это происки бояр, что отец приложил к этому руку, а на самом деле оказалось совсем другое. Без лап Бездны тут не обошлось!

Враг всегда скрывался рядом, ходил за спиной, дышал в затылок и в любую секунду мог убить меня, как недавно убил Владимира. Так почему же объявился только сейчас?

— Почему ты захотела убить меня только сейчас? Почему не во младенчестве? Не в любое другое время, когда я был ещё слаб и не мог сопротивляться? Ты же старая, ты же полтысячи лет прожила, так почему же сейчас? Почему же не раньше?

Домовичка перестала болтать ногой. Её глаза — эти две узкие щели во тьме — вдруг расширились, став круглыми и почти… человеческими.

— Потому что раньше ты не был интересен.

Она спрыгнула с подоконника, и её тень, невероятно длинная и изломанная, поползла по стене, как паук.

— Младенец? Сопливое дитя? Ха! — она фыркнула, и из её ноздрей вырвался чёрный дымок. — Ты думаешь, мне приятно душить колыбельных? Это скучно, Ванюша. А вот когда ты начал жечь, резать, ломать… О!

Домовичка вдруг замерла, прижав костлявые пальцы к груди.

— Каждый твой грех — это же праздник! Каждая казнь — пиршество! Ты сам, своими руками, готовил пищу для моей госпожи!

Я почувствовал, как нож в моей руке дрожит. Не от страха. От ярости.

— Так в чём же дело? — прошипел я. — Почему именно сейчас?

Тень за её спиной вдруг вздыбилась, превратившись в нечто с рогами и когтями. Колышущееся и мрачное нечто.

— Потому что ты созрел! — её голос стал низким, гортанным. — А может, потому что сегодня звёзды встали в нужный порядок. Или потому, что твоя душа наконец-то стала достаточно чёрной, чтобы…

Она не договорила. Вместо этого резко махнула рукой — и все лампы в зале погасли разом. Остался только льющийся свет затухающего заката.

В темноте раздался шепот прямо у моего уха:

— Чтобы перейти на сторону Великой Нерождённой!

Я рванулся в сторону, но было поздно — что-то острое впилось мне в плечо. Боль, жгучая и ядовитая, разлилась по телу. Я невольно вскрикнул.

Через секунду дверь открылась, на пороге возникла моя жена. Она бросила взгляд на лежащего Владимира, тут же бросилась ко мне:

— Иван! Ваня!

Марфа схватила меня за лицо, её пальцы были ледяными от страха. В полумраке её глаза блеснули, как две вечерние звезды.

— Держись! — прошептала она, быстро наклоняясь к ране.

Я почувствовал, как её губы коснулись прокола на моём плече — не поцелуй, а скорее… заклинание. Из глубины её груди вырвалось странное, гортанное слово, и тут же по моей коже пробежали мурашки.

Домовичка зашипела где-то в углу:

— Ах ты ведьмина дочь! Прочь от него! Оставь его мне!

Марфа не отреагировала. Она прижала ладонь к моей ране, вскрикнула, и вдруг по комнате разлился странный запах — смесь полыни и жжёного сахара. Боль начала отступать, уходить, как вода в песок.

— Вставай, — прошептала Марфа. — Она ещё здесь. А я не смогу тебя защитить сейчас…

Я поднялся, шатаясь, одной рукой опираясь о протянутую ладонь, другой сжимая нож. Тьма в углу шевелилась, как живая.

— Ну что, Патриарх? — я кашлянул, чувствуя, как яд ещё пульсирует в венах. — Не вышло.

Из темноты раздался смешок — словно кто-то провёл ногтями по стеклу.

— Ой, Ванюша, да я ведь только разогреваюсь…

Тень метнулась вперёд — прямо к Марфе.

Я не думал. Просто бросился между ними, подняв нож.

Лезвие встретилось с чем-то твёрдым — раздался визг, будто резанули по железу. Домовичка отскочила, держась за руку. Чёрная жидкость капала из пореза на её лапе. Это уже была не рука, а похожая на куриную морщинистая лапа.

— Ах ты… — ставшая похожей на древнюю старуху домовичка оскалилась, и теперь её рот растянулся до ушей, полный игольчатых зубов. — Ну ладно. Ты немного оттянул свой конец. Но помни — я везде. В каждой щели. В каждом зеркале. В каждом твоём кошмаре. И я всё равно тебя заберу, как забрала жизнь твоего друга.

В этот момент Владимир дернулся и кашлянул.

— Да вот хрен ты чего забрала. Марфа, пригляди за Владимиром, а я тут пока разговоры поразговариваю… — хмыкнул я, накидывая усиленную Кольчугу Души.

Пусть один слой эта тварь и пробила, но вот пять вряд ли сможет проколоть.

Она прыгнула назад, в тень — и растворилась! Тень быстро метнулась к окну, выметнувшись наружу.

Последнее, что мы услышали, был её шёпот:

— Я жду тебя на Красной площади. Выходи, если твои подданые тебе дороги, царёк!

Лампы вспыхнули сами собой. Они мерцающим светом обрисовали тело Владимира.

— Он живой, но… пульс слабый. Я не знаю, но попробую…

Марфа дрожала, сидя возле Владимира. Я обнял её, чувствуя, как её сердце колотится, как птица в клетке.

— Ты… ты как так? — спросил я. — Как узнала про мою рану?

Она покачала головой:

— Моя бабка… она учила меня таким штукам. На случай отравления… вот, помогло.

Я посмотрел на рану на своём плече — она была уже почти затянута, только синеватая тень осталась. Пустяки. Вообще не мешает. Но Марфа немало сил отдала. И сейчас тоже отдавала, вон как из её ладоней серебристый свет струится, заливаясь в рану Владимира.

— Эй, лекарей сюда! Срочно! — рявкнул я в сторону дверей.

За дверьми тут же послышался топот убегающих ног. А вот со стороны Красной площади донёсся дикий женский визг.

— Что это, война в Москву пришла? — прошептала Марфа.

Я посмотрел в окно, где первые звёзды уже зажигались на тёмном небе.

— Нет, — ответил я. — Охота началась. Никуда отсюда не выходи! Слышишь? Никуда!

— Я никуда не пойду, но… Будь осторожен, Ваня, — прошептала Марфа.

Мне оставалось только кивнуть в ответ. А что я ещё мог сделать? Пообещать, что эту заразу сейчас насажу на кукан и быстренько вернусь к ужину? Вряд ли кто в это поверит. Да и я сам в это не верю — похоже, что сейчас бой состоится не шуточный.

Это всё я думал, пока сбегал вниз по лестнице и торопился к Красной площади. По пути пару раз позвал Тычимбу, но как и раньше мой боевой товарищ не отзывался. Молчал и никак не проявлял себя, как будто дал обет молчания.

— За мной! — кричал я всем, кто попадался на пути с оружием в руках. — За мной! Готовьтесь стрелять по приказу! Армию на Красную площадь! Живо!

Ко мне вскоре присоединился выпрыгнувший прямо из окна Ермак. Он без слов запоясался, на бегу проверил свои браслеты. За нашими спинами раздался крик Годунова:

— Ваше Величество, подождите!

Но ждать было некогда. Со стороны Красной площади раздавались крики ужаса. Там началась был стрельба, но быстро стихла, уступив место стонам и вскрикам.

Глава 20

Когда мы выскочили за ворота, то за спиной кто-то охнул. И было от чего — Красная площадь действительно стала красной. Красной от крови, а не от своего раннего названия, синонима слова «красивая».

Сейчас она стала как раз не красивой, а ужасной! Мелькающая то тут, то там домовичка изощрённо убивала горожан и гостей столицы. Вот она оказалась возле пожилого мужчины и взмахнула лапой. Острые когти распороли воздух, а потом также легко прошли сквозь человеческую плоть, словно не встретив никакого сопротивления.

Мужчина скривился на миг, словно от внезапного приступа изжоги, а потом с этим же застывшим выражением лица начал клониться влево. Ещё пара мгновений и вот половинка тела уже упала на брусчатку. Магматическая порода габбро, из которой сделана брусчатка, тут же окрасилась в красный цвет.

А домовичка растворилась в воздухе, оставив после себя темно-фиолетовые завихрения дыма, и оказалась возле другого человека. Тот только успел поднять руки, как его сердце перестало биться, вырванное безжалостными лапами. Бесформенный кусок плоти шмякнулся на брусчатку гораздо раньше его обладателя.

Красную площадь с трёх сторон окружила высоченная стена из брусчатки, а с четвёртой стороны возвышалась кремлёвская стена. ГУМ, Воскресенские ворота, Исторический музей, всё оказалось неприступным. На площади остались только собор Василия Блаженного, в который и устремились оставшиеся в живых люди.

— Да что же это за хрень-то такая? — только и вымолвил Ермак.

— Эта тварь полтыщи лет во дворце обитала! — буркнул я. — Последний Патриарх, любимица Бездны…

— А у Бездны есть любимицы? — воскликнул Ермак.

— Хрен его знает. Но если эта так долго протянула, то явно такая. Ребята, работаем! — выкрикнул я и бросился в ту сторону, куда метнулась лёгкая тень домовички.

За моей спиной раздались выстрелы. Одна из бегущих женщин взмахнула руками, на её спине расцвел огромный алый мак.

— Прекратить стрельбу! — гаркнул я. — Вы же своих убиваете!

Но мои слова были услышаны лишь наполовину. Кто-то снова нажал на курок, и очередная жертва рухнула наземь, осыпав булыжники красными каплями крови.

Домовичка вновь появилась перед нами — совсем рядом, словно издеваясь над нашей беспомощностью. Она мгновенно вскинула когти, разорвав горло одному из стрельцов, и тут же исчезла, оставляя за собой зловещий фиолетовый след.

Выстрелы в её сторону только прошили воздух. Там, где она только что была, быстро растворялись в воздухе темные завихрения!

— Ё-моё… — выдохнул Ермак, глядя на кровавое месиво вокруг. — Надо придумать способ!

Он нажал на кнопку перезарядки на своих браслетах. Он что — пытался своими приспособлениями домовичку задержать? Да её же пули не берут, куда уж там зажимам и крепкой леске!

Вызвать аспидов? Но чем они могут помочь? Для этой скоростной твари они будут неповоротливее слона рядом с обезьяной. А если будут работать на упреждение, то покалечат гораздо больше народа…

— Оружием ей не повредить, — пробормотал я, стирая пот с лица. — Похоже, тут только магия… Сверкающие, водяную сеть! Бери её в клещи! Бойцы без живицы — назад!

Десяток элитных кремлевских воинов тут же начали творить магию, создавая возникающую из тончайших водяных нитей сеть.

Если домовичку так просто не взять, и она возникает в другом месте благодаря своей скорости, то нужно ей ограничить манёвр. И вот как раз сеть может здорово в этом помочь.

Сверкающие в своё время подобной сетью подавляли «демонстрации гнева», которые возникали из народных бунтов и докатывались до кремлевских стен. Обычно к таким бунтам прикладывали руки наши «заграничные партнёры», которым любая смута на Руси была очень кстати. Но старались не доводить до больших жертв и обычно договаривались миром.

Но если уж доходило до столкновений, то водяная сеть Сверкающих охватывала большое количество протестантов, а потом по ней пускались заряды тока, нейтрализующие особо рьяных бунтарей. Может быть, она сработает и сейчас?

Домовичка проявилась в нескольких шагах от меня и ощерилась зловещим оскалом:

— Ванюша, мне нужен только ты… Твои люди всего лишь биомусор…

Я метнул огненный шар прямо в морщинистую рожу, но он пролетел сквозь темно-фиолетовую дымку. Домовичка снова упорхнула прочь.

— Так тебя легко не возьмёшь, да? — процедил я сквозь зубы, приготовившись к следующему приёму.

— Ты думаешь, твои жалкие огоньки смогут помешать мне? — пропела домовичка своим мерзким голосом. — Я жила пятьсот лет, питаясь ненавистью и болью твоего народа, а теперь пришла за тобой лично!

Она вновь возникла буквально в двух метрах от группы бойцов, замерев на мгновение, чтобы в очередной раз оскалиться.

— Бросай! — гаркнул я.

Тут же трое Сверкающих метнули свои части сети в сторону домовички, но она со смехом ускользнула прочь. В следующий миг она оказалась возле одного из Сверкающих… голова воина покатилась по гладким камням, окропляя их кровью.

— Тварь… — прошипел я.

— Без разницы, как сильно ты стараешься, червяк в короне, — засмеялась домовичка, витая в воздухе, как дурманящий аромат. — Даже твои лучшие бойцы бессильны против меня.

Я почувствовал, как внутри поднимается волна ярости, смешанная с чувством собственного бессилия. Один за другим погибали не только случайные люди, но и самые опытные бойцы Кремля, и я понимал, что обычный подход тут не поможет.

— Чертова кукла, я всё равно тебя завалю! — выкрикнул я, понимая, что придётся действовать иначе.

— Завалишь-завалишь, а как же иначе? Ведь я буду получше твоей Марфушки! — расхохоталась танцующая в десятке метров домовичка.

Она легко ускользала от бьющих в неё зарядов. Пули только прошивали воздух, впрочем, как и магические снаряды.

А эта сволочь издевалась над нами, растворяясь в воздухе и возвращаясь в твёрдое состояние в паре метров от прежнего места.

И танцевала-танцевала-танцевала…

А если…

Я ударил по земле, заставив ту содрогнуться. Домовичка чуть пошатнулась от неожиданности и… Из-под брусчатки выскочили сразу же несколько корней, обхватывая лодыжки танцующего Патриарха. Взгляд вниз, взгляд на меня и тот же самый зловещий оскал. Домовичка начала медленно, словно бы нехотя растворяться в воздухе.

Ещё немного и вырвется из моего захвата.

— Бросай! — снова скомандовал я.

Сверкающие не стали долго ждать и метнули свою сеть. Без особого ажиотажа, но среагировали сразу же. Домовичка рванулась прочь. Однако на сей раз сеть из тонких водных струй моментально сомкнулась вокруг неё, плотно облегая фигуру, лишая возможности свободно двигаться.

Домовичка отчаянно попыталась вырваться, но вязкий плен держался крепко. Её лицо исказилось злостью и паникой, когда поняла, что обычные уловки не помогают.

— Нет, нет, отпустите меня немедленно! — завопила она, извиваясь и пытаясь разрушить ловушку. — Вам не удержать меня, уродцы блестящие!

Однако сеть удерживала, сжимая всё сильнее. Я заметил, как домовая начала терять прозрачность, превращаясь в почти физическую форму.

— Теперь, сука, попробуем жаркое угощение! — прорычал я, готовя заряд электричества.

В моих руках начала формироваться шаровая молния. Она шипела, плевалась протуберанцами и угрожала взорваться прямо в ладонях.

Я направил мощный электрический импульс прямо в центр сети. Удар расколол вечерние сумерки ярким светом, вызвав громоподобный взрыв. Фигура домовички вспыхнула яркой вспышкой и затрещала от напряжения, как сухая палочка в костре.

Электрические разряды быстрыми змейками начали плясать по водяной оплётке, лишая домовичку возможности двигаться. Но она всё равно продолжала бесноваться, пытаясь вырваться из пленивших её сетей.

Сотня пуль тут же впилась в дергающуюся фигуру. Ермак выпустил из своих браслетов целую обойму отравленных игл. Подоспевшие ведари тоже присоединились к общему расстрелу последнего Патриарха.

— Ну, погоди-ка, мразь, посмотрим, как тебе понравится вот это! — прохрипел я, выпуская вторую очередь электрических импульсов.

Пришлось вложить немало силы в этот удар! Теперь вся фигура домовички пылала изнутри голубовато-белым свечением, будто древний идол, подожжённый ритуальным огнем. Каждый разряд усиливался следующим, прожигая оболочку существа глубже и глубже. Раздались жуткие визги и трески, как будто тут опаляли живьём здоровенную свинью.

Казалось бы, борьба должна была закончиться быстрее, однако домовичка сопротивлялась отчаянно. Её кожа покрылась глубокими трещинами, из которых сочилась черная вязкая жидкость. Глаза превратились в пустые провалы, а губы растрескались, открывая гнилые чёрные зубы.

От неё исходил тошнотворный запах горящей плоти, перемешанный с запахом жженых волос и плавящейся резины. Горящие волосы обнажали сероватую массу черепа, похожую на заплесневелую шляпку гриба.

Несмотря на мучительную боль, она ещё пыталась нанести удар. Выпустив цепкие щупальца, домовичка дотянулась до края сети, надеясь разорвать тонкую нить и освободиться. Однако мой последний мощный удар уничтожил остатки сил, превратив существо в черное мессиво.

В следующее мгновение чудовище рассыпалось мелкими частицами, обращаясь в пепел, который тут же начало разносить порывами ветра.

— Ну ни хрена же себе, — просипел Годунов, который тоже участвовал в общем расстреле домовички. — Что же это за погань такая?

— Последний Патриарх, — устало ответил я. — Вот теперь у Бездны не осталось таких сильных и могучих слуг.

— Ваше Величество, — дернул меня за рукав Ермак. — Подскажите, а разве после смерти этой твари не должно исчезнуть её чародейство? Разве не должны были опасть брусчатые стены?

Я вздрогнул, огляделся. И в самом деле стены, держащиеся на магии домовички должны были рухнуть, но они…

В воздухе раздался визгливый смех, а затем в нескольких десятках метров от нас закачалась тёмно-фиолетовая дымка. Женский голос издевательски пропел:

— Как я нашему царю, отпевание спою… С сетью всё было зазря — смертушка пришла царя!

Глава 21

— Да прямо как птица Феникс, — пробормотал голос поражённого Годунова. — Её сжигаешь, а она восстанавливается….

— Птица Феникс… — буркнул я в ответ и крикнул что есть мочи. — Эй, курица безмозглая! Какого хрена тебе ещё надобно?

— Мне всего один хрен нужен! И хрен этот — ты, царь! — послышался противный голос, сменившийся мерзким хихиканьем. — А пока ты сам не выйдешь против меня, я…

Тень метнулась к собору Василия Блаженного. Там послышался дикий крик, а потом…

Домовичка снова возникла в десяти шагах, но на этот раз она держала в руке за косу женскую оторванную голову.

— Ты не меня вини, дитя, а вон царя своего, — проговорила домовичка прямо в распахнутые женские глаза. — Это он тебя подвёл под такую судьбу. Это он виноват, он — злыдень такой сякой…

Я метнул в неё очередной огненный шар и снова мимо! Она успела исчезнуть, но… На небольшую долю секунды затормозила. Всего лишь на миг, но я успел этот миг заметить!

И если она чуть затормозилась, то это могло означать только одно — она стала слабеть! Пусть сейчас и хорохорится, но движения стали всего на чуть-чуть, но медленнее. И это значит, что её можно победить!

— Сверкающие, готовь сеть! Вечно эта тварь не сможет восстанавливаться!!! — скомандовал я. — И у Бездны есть дно! Надо только доковырять до него!!!

Мои воины тут же начали плести знакомые кружева, вытаскивая наружу магическую сеть. Я же начал прикидывать — какой магией будет сподручнее на этот раз шарахнуть живучую сволочь?

— Ну что же, если ты сам не хочешь, а слуг своих заставляешь, то и я своих служек позову. А то залежались они в тесноте да в обиде… Эге-гей! Вставайте, слуги мои верные! Пора пришла за хозяйку заступиться, а то обижают её тут всякие!!! — зычно прокричала домовичка, повернувшись к Кремлю.

Под ногами ощутимо вздрогнуло. Красная площадь дёрнулась и затряслась.

Кремлёвская стена внезапно задрожала, будто её сотрясал внутренний гнев. По стене побежали трещины, вниз посыпались кирпичи. Из-под ровной кладки на свет полезли кости, черепа и целые скелеты. Иные были выбеленные временем и обглоданы-облизаны червями до белоснежной чистоты, а другие ещё хранили остатки сгнившей плоти. Лица мертвых застыли в выражении вечного страдания, в глазах мерцал нездоровый зелёный свет.

Они выползали один за другим, вставали в полный рост, поблёскивали доспехами или шелестели обрывками ткани. Страшные в своём новом рождении. Пробуждённые от вечного сна и поэтому невероятно разозлённые.

Сколько их вылезло? Сотня? Две? Три?

Так взглядом и не окинешь…

Домовичка парила над ними, сверкая фиолетовыми всполохами, с диким торжеством наблюдая за происходящим.

— Тебе казалось, что ты победил, дурачок-другачок? — завыла она громко, смеясь. — А вот не угадал ты и никогда не угадаешь! Моя сила остаётся в Кремле навеки! Пока в сердце Руси лежат трупы — никогда русским людям не будет жизни!

Зловеще улыбаясь, домовичка подняла руку вверх, жестом отдавая приказ армии мертвецов. Она послала их в нашу сторону!

Черепа начали скрипеть и шевелиться, собираясь в стройные ряды. Их шаги отдавались тревожным гулом по всей площади. Со стороны собора Василия Блаженного послышались крики ужаса.

— Ладно, не впервой упокаивать! — процедил я сквозь зубы, окидывая взглядом приближающихся скелетов.

Годунов бросил взгляд на неторопливо приближающихся мертвецов, зашептал молитву.

— Готовьте вашу магию, ребята, — приказал я, поворачиваясь к бойцам. — Утром выясним, кто сильнее: живой дух или полусгнившие кости.

Вокруг ведарей и Сверкающих возникли свечения и дуги энергии, готовые встретить нападение армии нежити. Несколько подошедших колдунов создали защитные купола, но я понимал, что они долго не продержатся против орды вновь пробудившихся.

При виде мощных магических щитов домовичка презрительно усмехнулась и повелительным движением вызвала новые отряды погибших защитников Кремля, двигавшихся хаотично, но целенаправленно.

Мы встали между людьми собора и двигающимися мертвяками. Отступать было некуда…

Позади живые люди, впереди ожившие мертвецы. И если мы отступим, то мертвецы могут пойти и дальше по Москве…

— Стоять! Никуда не отступаем!! — рыкнул я, напрягая волю и поднимая щит магической защиты повыше.

Сверкающие повторяли моё движение, формируя барьер, которого хватало, чтобы сдержать первый ряд неприятелей. Да, это не водяная сеть, про неё пока забыли. Важнее было сдержать первый напор и организовать защиту, а уже потом…

Скелеты набросились на нашу защиту, целясь костлявыми пальцами в серебристую поверхность. Щит завибрировал, по нему пробежали трещины, но натиск выдержал.

Я слышал голос Годунова, читающего молитвы, хотя непонятно было, насколько они эффективны против такого противника. Может, только изжогу и вызовут. Толпа мирных жителей прижималась ближе к собору, ища укрытия от адского вторжения.

За спиной развернулись стрельцы, прижимающие оружие к плечу, готовые выпустить первые залпы. Движения медленные, осторожные, но уверенные. За долгие годы службы многие из них привыкли бороться с разными угрозами. Не побежали, не дрогнули! Всех приставлю к награде!

Если выживем…

Первым ударом боевая линия едва заметно дрогнула, но вовремя появившиеся магические кольца колдунов помогли стабилизировать ситуацию. Новый отряд скелетов попытался прорвать фронт слева, но защита выдержала и там.

— Пли! — гаркнул я. — Вали их, братья!

Стрельцы грянули залпами, целясь выше голов. В воздух взметнулись осколки костей. Некоторые мертвецы рухнули навзничь, сраженные меткими выстрелами. С флагнов колдуны и ведари применяли зачарованные боеприпасы, заставляя противников рассыпаться на мелкие кусочки.

Но до некоторых всё же дотянулись мертвые пальцы. Упавшие тут же скрывались под напором дорвавшихся до живой плоти мертвецов.

Домовичка повисла над полем боя, дико довольная происходящим кровопролитием. Казалось, она управляла каждым отдельным скелетом, давая команды на атаку или оборону. Напор мертвецов продолжал нарастать, поддерживаемый силой нечеловеческой воли…

Вторую волну удалось вновь отбросить и тогда…

— Всем огонь! — заревел я, послав сигнал атакующим.

Передовые линии стрелков выпустили новые залпы, упали десятки неприятельских фигур. Магические круги колдунов усиливали защиту, позволяя нашим бойцам удерживать позиции. Колдуны и ведари выпустили дополнительные волны энергетических ударов, сметавших целые роты нападающих.

Но… Мертвецы даже когда падали с разбитыми ногами, всё равно продолжали ползти. Они не чувствовали боли, не жалели ни себя, ни окружение. Им дали приказ, и они его выполняют.

Следующий этап битвы оказался ещё сложнее. Некоторым скелетам удалось прорваться сквозь нашу линию обороны. Защитные щиты рухнули, рассыпавшись тающими осколками. Началась жестокая рукопашная схватка. Воины прикрывали друг друга, использовали в основном холодное оружие. Из-за тесноты практически перестали метать огненные шары, творить магические удары. Повсюду раздавались звон стали, хруст костей и крики умирающих.

Третья волна нападения смогла пробить щит и теперь скелеты старательно разделяли нас на два лагеря. Чтобы можно было зайти в тыл и ударить по уставшим воинам…

— Да куда ты лезешь, херня пустоголовая? — вопил Ермак, с увлечением гвоздя по оскалившемуся мертвецу. — Я тебе не стоматолог, чтобы кариес лечить!

— А ты ему песню спой, колыбельную! — крикнул я.

— И так уснёт! Неча Ермака кусать, щёлкни зубом, да и спать! — проорал Ермак, раскалывая башку противника.

Ряды наших войск постепенно таяли. Потеря каждого солдата становилась ощутимой утратой. То один, то другой скрывались под наползающей гнилью.

Я оглянулся. Собор Василия Блаженного становился всё ближе. Мы отступали, но… За спиной же мирные люди!

Ещё немного, и мертвяки возьмут верх, а потом пойдут в разнос. И, судя по тому, как домовичка начала поднимать уже павших бойцов, поражение нам обеспечено.

Да, мы пока ещё сражались, но осталось совсем немного до того момента, как кости мертвецов застучат не только по брусчатке Красной площади, но и по улицам Москвы…

А в домовичку всё равно было не попасть. Она металась над побоищем и впитывала души павших, заставляя их костяки подниматься и присоединяться к своей армии. И дальше будет только хуже!

Нас становилось всё меньше, а мертвяков всё больше. Вон и Годунов пару раз упал на колено, но успел отбиться от наседающего упыря. А дальше?

А дальше всё. Край… Оставалось только одно!

— Стой, тварь! Останови своё войско! Давай сойдёмся один на один! — завопил я, перекрикивая лязг, крики боли и скрежет костей.

Домовичка в тот же миг махнула рукой и её послушное воинство остановилось.

— Иййй-яаааа! — крикнул разошедшийся Ермак и снёс подобранным где-то мечом голову застывшего противника.

Черепушка покатилась по мостовой, весело подпрыгивая по пути. Сам же костяк взмахнул уцелевшей правой рукой, вроде бы даже показал оттопыренный средний палец, а после рухнул под ноги Ермака.

— А давай, другачок! — выкрикнула домовичка и ещё раз взмахнула руками. — Давай один на один! Ух, как же долго я этого ждала поединка с достойным противником! Почитай пятьсот с лишним лет! И вот дождалась! Но прежде я всё-таки должна спросить — ты не хочешь присоединиться к Великой Нерождённой?

Пока она говорила, скелеты медленно отступали назад, образуя нечто наподобие круга. Они подбирали по пути части тел и осколки костей, очищая пространство. Уцелевшие воины и стрельцы тоже отошли, помогая раненным отползти прочь.

В центре оказалась большая арена, залитая красным. Ринг для боя двух существ…

— Я в очередной раз откажусь от такой чести, — буркнул я в ответ.

— Тогда победитель забирает всё! — захихикала домовичка и ринулась вниз, встав напротив меня.

— Согласен, — ответил я, скинув с боевого ножа ошметки какого-то трупа.

— Ну что ж, начнём, — сказала противница низким, проникновенным голосом. — Давай проверим, чья магия сильнее.

Она взмахнула рукой, выпустив стремительное облако тёмного дыма. Оно почти накрыло меня плотной завесой. Но я не растерялся и тут же призвал защитный купол на пустое место, а сам ринулся в сторону.

Как я и предвидел, домовичка ринулась следом за облаком. Она ударила в купол со всей дурью, думая, что я нахожусь внутри.

Два различных вида магии столкнулись друг с другом, вспыхнул яркий фейерверк разноцветных всполохов. Хорошо ещё, что я успел зажмуриться, когда сработала ловушка. Моё зрение быстро восстановилось, и я увидел домовичку, лежащую в нескольких шагах.

— Забавно, — прошипела она. — Как же забавно.

— Веселье продолжается, — процедил я, готовый продолжить поединок.

Жёлтые огоньки ненависти блеснули в глазах домовички. Я сделал глубокий вдох, концентрируясь на предстоящей битве. Сущности из запасов почти подошли к концу, а она пока не собиралась сдаваться…

Мы находились на расстоянии хорошего прыжка, и каждый следующий ход мог определить победителя. Домовичка скривилась и начала неторопливо подниматься.

Куда же подевалась её расплывчатая скорость?

Решив применить стратегию неожиданности, я выпустил серию небольших, но мощных огненных шариков. Они взвились высоко в воздух, прежде чем упасть смертельным дождём вниз.

Противница мгновенно отреагировала, создав пузырь магической защиты, отразившей большую часть огненных сфер. Остальные угодили в землю поблизости, покрывая её слоем горячего пепла.

Тварь не стала ждать следующего хода и контратаковала собственной магией. Огромная ледяная стрела полетела прямо в меня, увеличивая скорость полёта. Уходя от попадания, я нырнул вправо, выбросив вперёд маленькое озерцо огня, которое частично повредило стрелу.

Посмотрев на противника, я заметил, что она постепенно слабела. Даже поглощенных душ не хватало для боя со мной. И всё же она снова выпустила из рук туманное облако, полетевшее в меня с невероятной скоростью.

Опять за старое? Ну на этот раз я сделаю нечто иное… Этот момент стал моим шансом. Быстро вызвав технику управления энергией, я создал копию самого себя, призванную служить приманкой.

Ушел перекатом в сторону и…

Полетел наземь от мощного хука слева. Удар был такой силы, что в голове загудело так, как будто находился внутри Царь-колокола, и кто-то особо одарённый от души влепил по расписной боковине.

Я кубарем покатился по брусчатке, ударил ладонями по камням, вскочил на ноги и тут же полетел снова, на этот раз от хука справа. Гул в башке усилился.

Ещё один перекат, попытка блока, но домовичка была быстрее…

Апперкот, и я взлетел, как мне показалось, выше зубцов кремлёвской стены. Рухнул на спину так, что мышцы отдались жалобным стоном.

— И это я только разминаюсь, — прошипело слева.

Обалдевший я кое-как поднялся — противница успела умчаться прочь и теперь пританцовывала в десятке метров.

Чёртова скорость!

Неужели она всё это время притворялась? И только показывала, что ослабела, а на самом деле…

Понял, что физическое воздействие бесполезно, ибо её атаки были невероятно быстры и сильны. А значит… Додумать домовичка не дала, ринувшись в бой.

Я только успел выставить блок перед очередным мощным ударом сверху. Руки обожгло болью, но я устоял на ногах!

— А теперь попробуй ты, другачок! Покажи, на что ты способен! — хихикнула домовичка.

Она даже издевательски сделала полупоклон, пародируя манеры при дворце. Насмотрелась, блин. Её армия скелетов начала аплодировать, как будто предводительница отмочила офигительную шутку. Жуткое зрелище, честно говоря, эти самые хлопающие мертвяки.

Но, если она сама предлагает, то… Теперь пришла моя очередь атаковать! Вперёд! В атаку!

Но как это сделать, если от огня она ускользала, под напором воды просто растворялась и появлялась за волной, от молний легко уворачивалась, а корни не могли её удержать даже на секунду. Я попытался сдержать её всеми возможными ухищрениями, но она лишь смеялась надо моими жалкими попытками.

Блин, какой же мощью она обладала… Ничего эту суку не берёт!

А ещё эти зловещие оскалы мертвецов… Они как будто ржут над моими усилиями!

В тот миг, когда все виды живицы были использованы, домовичка снова растворилась в воздухе и оказалась передо мной. Я увидел только вспышку в глазах, а через несколько секунд жёсткий удар в спину дал понять, что моё тело вновь оказалось на брусчатке.

Надо встать! Надо! Не дело это царю перед своими подданными жалким червяком валяться!

Попытка встать и… на грудь словно накатилось колесо Царь-пушки! Это опустилась нога домовички, не дающая мне подняться.

— Вот он ваш царь! Вот он, надёжа и опора! Смотрите, люди, кому вы присягали на верность! — визгливо прокричала домовичка, не снимая тяжеленой ноги с моей груди.

В её лапах появился чёрный меч. Похожий на тот, которым она пронзила грудь Владимира, приняв его за меня. Или это был тот же самый меч?

И сейчас она исправит свою ошибку?

От гнева, от бессильной злобы кровь в ушах зашумела сильнее, заглушая боль в теле. Я попытался сдёрнуть ногу с груди, но… Легче было сдвинуть застрявший в глине «БелАЗ». Неужели это всё? Сейчас меч опустится и ещё одна жизнь окажется потерянной по воле слуг Бездны…

В тот миг, как меч начал движение вниз, неожиданно луч солнца ударил в глаза домовички, заставив её отшатнуться. Луч солнца бил от креста на макушке самой высокой башни собора Василия Блаженного, с верхушки церкви Покрова Пресвятой Богородицы. Он на долю секунды ослепил домовичку, и я понял, что этот шанс дарован сверху.

Ещё мгновение назад я чувствовал полное отчаяние, но теперь во мне поднялось чувство такое сильное, что смог выбросить вперёд руку, превратив её в стальной стержень. Сердце билось бешено, но сознание было ясным, остатки сущностей влились в тело, укрепляя его и трансформируя, наподобие предыдущего Патриарха. Рука удлинилась, став подобием лома.

И этот лом ударил точно в сердце домовички! Пронзил и вышел со спины!

А она… Она смотрела туда, откуда ударил последний луч солнца. Смотрела и… улыбалась. Я тоже невольно бросил туда взгляд.

Какой-то худощавый старец в рваной накидке на бёдрах стоял возле креста и радостно скалился. Он помахал нам рукой, как старым знакомым, и я невольно помахал в ответ свободной рукой. Да, прямо вот так, лёжа под ногой противницы, пронзая её тело стальной рукой… из такого положения и помахал потому… потому что захотелось!

— Я не того разбудила, — с трудом проговорила домовичка. — Не того…

Её тело сотряслось мелкой дрожью, тусклая оболочка покрылась трещинами и рассыпалась пылью, оставшейся плавать хлопьями пепла в воздухе. Острый клинок, предназначенный для моего убийства, вонзился в щель между плитками брусчатки и задрожал, словно раздосадованный потерей хозяйки.

Стоило только успокоиться звону упавшего оружия, как мертвецы тут же начали распадаться пепельными хлопьями. Я видел, что они теперь не злобно скалились, а улыбались почти по-доброму. Насколько по-доброму могут улыбаться скелеты.

Стоящий возле креста старец ещё раз помахал мне рукой, перекрестил на прощание и медленно растворился, словно сотканный из облака.

Толпа снизу смотрела на происходящее широко раскрытыми глазами, поражённая происходящим. Шепотом распространялись истории о чудотворении, народ перешёптывался между собой, восхищённо глядя на стоящего победителя.

Да, я был ранен, истощён, почти повержен. Но победил! Победил же, жёваный крот! Пусть и с нежданной помощью, но победил!

Конечно, я догадывался, кем был тот возникший на верхушке купола старец. Если домовичка сказала, что разбудила не того, то этим самым «НЕ ТЕМ» мог быть только сам Василий Блаженный… отвлекший и позволивший нанести такой нужный удар…

Глава 22

Ровно месяц спустя событий на Красной площади, я встал во главе войска на реке Свинге. Город Свияжск неоднократно подвергался нападениям татарских отрядов, но каждое нападение было отражено. Пусть и с потерями, но нападки отражались.

По Руси пошло мощное движение против татар, которое изгоняло их отовсюду, откуда могло. Мурзы бежали прочь, стоило только увидеть зарево пожаров. Слухи о бое на Красной площади донеслись до дальних рубежей. Это так вдохновило людей, что они откидывали прочь страх и мчались навстречу смерти без страха и сомнений. Меня считали избранником Божьим за то, что я победил «повелительницу мертвых».

И вместе с тем я всё-таки ввёл опричнину. Пусть это и требовало волевого решения, но я увидел, что ни один из княжеских и боярских стрельцов не присоединился к общему бою. Все ждали команд своих повелителей, а те… А те трусливо решили переждать и посмотреть — что дальше будет.

Мне такие помощники на хрен не упали, поэтому я и решил временно разделить государство на своё властвование и на волю этих мерзопакостных князьков. Посмотрим, как они между собой перегрызутся. То против меня зубы точили, а теперь пусть попробуют свою «благородную» кровушку на вкус!

Для сохранения единства русского народа я оставил власть самодержца в одних руках, одновременно предоставив свободную зону воли тем, кто жаждет свободы действий, но презрел долг службы Отечеству.

Пусть теперь они грызутся меж собой, затеют свою грязную возню, пусть наконец осознают, что всякое сопротивление единой силе ведёт к краху и разрушению. Оборонившись от собственного страха, они вскоре ощутят горький привкус своих амбиций, той гордости, ради которой они предавали страну.

Вот взять Казань, сердце продавшегося Бездне человечества, а потом и с самой Бездной можно будет разобраться. Изгнать её из этого мира, а потом, может быть, и вообще уничтожить во Вселенной!

Без своих сподручных она стала гораздо слабее! Пока наберёт новых, да пока обучит — время играло на моей стороне!

Но сперва — Казань!

Всего в шестидесяти километрах, но казалось, что до неё ещё ехать и ехать. За час на машине можно добраться. Правда, придётся ехать по ухабам и буеракам, потому что от нормальной дороги осталось только одно название. Весь асфальт был испещрён выбоинами и ямами от взрывов.

Били как наши орудия, так и казанские. Куча техники и людей сгорела на подходах к этому городу. А уж сколько монстров из Омутов полегло на расстоянии между Свиягой и Казанью — не перечесть!

Беспилотники реяли быстрыми соколами, подмечая всё на пути. Казанские беспилотный били по нашим, наши били по казанским. Казалось, что звуки выстрелов и взрывов не утихнут никогда…

Я сидел в кабинете возле стола с картами Казани и смотрел на сердце Казанского ханства. Совсем скоро я дам команду, и войска ринутся на приступ. В дверь постучали.

— Ну кто там ещё? — окрикнул я.

Вошёл Годунов, поклонился:

— Иван Васильевич, тут к вам это…

Сказал и замялся, как будто подбирая слова. Я сурово взглянул на него. Он чуть отшатнулся назад, но выдержал взгляд.

— Я «это» не вызывал, — буркнул я в ответ. — Мне и без «этого» головняка хватает!

— Шутить изволите, Ваше Величество, — слабо улыбнулся Годунов. — Нет, я не про «это», я про посланцев к вам зашёл поговорить.

— Про каких посланцев? — нахмурился я.

Брови привычно сошлись на переносице. Я поймал себя на мысли, что для меня это стало уже не в новинку, а как бы уже по традиции. И вроде как прозвище «Грозный» оправдывало, и с нахмуренными бровями ко мне с пустяковыми вопросами лезть побаивались.

И когда же я начал входить в это вечно хмурое состояние? Когда ко мне полезли с жалобами на опричнину бояре? Хм… может быть. Но как же быть иначе?

— От казанцев к вам прибыл мулла Кул Шариф с тюменским князем Бибарсом Ростовым. Вроде как переговорщики! — ещё раз поклонился Борис.

Я вздохнул. Переговорщики… Зачем они прибыли? Хотят, чтобы мы отступили? Чтобы сохранили жизнь как им, так и Сахиб-Гирею, который продал душу Бездне?

Засылают переговорщиков, когда понимают, что кабзда пришла капитальная. Что помощи ждать неоткуда, что даже крымский хан отвернулся от братца, погрузившись в бойню с астраханцами. Ну что же, можно и послушать переговорщиков. Посмотрим, что они предложат…

— Проси, — пожал я плечами. — И это… Организуй чего-нибудь на зуб кинуть, а то посланцы может оголодали с дороги…

— Будет сделано, царь-батюшка! — тут же кивнул Годунов и умчался исполнять приказ.

Я снова вздохнул. Вот и для него я стал царём-батюшкой. А ведь совсем недавно был другом и товарищем по учёбе. Как же всё-таки меняет отношение власть! Не пресмыкался, конечно, но чувствовалась совсем иная позиция.

В комнату вошли «переговорщики»

Два посла предстали передо мной. Один — высокий худощавый мужчина в разноцветном халате, украшенном золотыми узорами, бородатый, с острым, внимательным взглядом, похожий скорее на опытного дипломата, нежели на простого духовного наставника. Другой — приземистый крепыш с короткими волосами, одетый в дорогой костюм, со своими манерами держаться выглядел как настоящий представитель знатного рода.

— Приветствую вас, гости дорогие, — проговорил я, стараясь скрыть недовольство и усталость. — Садитесь, поговорим о ваших делах.

Я специально выделил слово «ваших», чтобы дать понять — меня в самой меньшей степени интересует их присутствие. Это они — просители. Они прибыли ко мне в качестве разговаривающих голов. Не я к ним на поклон и со связанными руками, а они.

Пусть их руки не связаны реально, физически, но фигурально они в одной связке. И это им от меня что-то нужно, а не мне от них.

Они скромно поклонились и расположились напротив стола, положив ладони на колени. Годунов сел у стены, рядом с ним устроился Ермак и принял смиренное выражение лица. Но тем не менее, руку с пистолета снимать не стал.

— Итак, зачем пришли вы сюда, уважаемые? Может, хотите выразить покорность или попросить от всего казанского ханства прощения за содеянное? — мягко спросил я, наблюдая за реакцией гостей.

— Мы знаем, ваше величество, что война приносит горе и страдания многим людям, — заговорил мулла, мягким голосом с лёгкой восточной мелодичностью. — Мы хотим предложить перемирие, прекращение войны. Давайте прекратим проливать кровь мирных жителей? Пусть воины вернутся к своим семьям…

Я внимательно слушал его речь, подмечая небольшие изменения в выражениях лиц обоих собеседников. Конечно, понятно, почему они появились именно сейчас. Казанцы поняли, что сопротивляться бессмысленно, и хотят избежать поражения любой ценой. Только доверия к ним никакого нет, особенно после случая с Сахиб-Гиреем.

Раньше тоже просили мира, и мы шли навстречу, верили им, а они… вырезали всех московских ставленников и снова напали. Так что вряд ли на сей раз это прокатит.

— Мир хорош, но только не таким способом, каким предлагаете вы, — ответил я твёрдо. — Кто даст гарантию, что вы исполните условия мира и не нарушите договоренность? Как доказать вашу искренность? У нас русских есть пословица: «Обжегшийся на молоке дует на воду». А я не хочу ни обжигаться, ни дуть.

— Ваше Величество, — вмешался второй посол, поправляя воротник костюма, — позвольте нам показать, что наша инициатива идёт от чистого сердца. Дайте казанцам немного времени, и мы докажем вам наше желание установить прочный мир.

Дать немного времени? Для чего? Чтобы подождать, пока крымский хан развернёт войска и ударит нам в спину? Чтобы пришли на помощь другие союзники? Или что бы сибирское ханство пришло на помощь?

Я заметил, как Годунов и Ермак усмехнулись. Они тоже разгадали небольшую хитрость татар.

— Я с радостью дам вам сколько угодно времени, — улыбнулся я мягко. — Неделю? Две? Может больше? За это время мы возьмём Арск, Тетюши, Зеленодольск. А вы пока доказывайте, доказывайте своё желание… Мы вас торопить не будем.

Посланники переглянулись, явно растерянные неожиданностью ответа. Особенно удивлён был тюменский князь, заметно нервничавший и теребивший полу пиджака.

— Зачем Арск? Зачем Тетюши? — проговорил он, посмотрев на своего товарища.

— Ну, а чего нам зря время терять? Казань мы не тронем… пока! Но вот остальные города ханства возьмём. А чего им просто так стоять? Пусть тоже хлебнут полной ложкой того дерьма, что принесли на русскую землю. Мы всего лишь возвращаем сторицей, — улыбнулся я как можно более миролюбиво.

Думаю, что моя улыбка для этих людей была хуже звериного оскала.

— Ваше Величество, мы предлагаем честные гарантии мирного соглашения, — поспешил заговорить мулла, пытаясь вернуть инициативу разговора. — Мы готовы передать вам заложников высокого ранга, подписать договоры…

Я пристально взглянул на говорящего, отмечая блеск осторожности в его глазах. Захотелось спросить, почему раньше они так долго отказывались признавать главенство Москвы, притворяясь независимыми владетельными землями. Но вспомнил урок прошлого и ограничился сухим вопросом:

— Какие заложники, господин мулла? Ваши дети, жены или лучшие друзья детства? Или предложите, скажем, вашего лучшего боевого коня? А может быть вам передать нам саму Бездну? А что? Или мы мало спрашиваем? Кого вы хотите предложить?

— Высокопоставленные представители знати, обладающие влиянием в нашем обществе, согласились стать гарантом нашего слова! — уверенно заявил посланник, но голос его слегка дрогнул.

Наподобие того мурзы, которого вместе с семьёй бросили на растерзание шакалам? Так это что — русские теперь вместо шакалов? И нам можно бросить кусок мяса?

— Интересно получается, — протянул я, медленно поднимаясь с кресла. — Очень интересно… Значит, вы отдаёте нам лучших представителей вашей элиты, надеясь, что Москва станет мягче относиться к вашим требованиям? Знаете, это звучит неплохо, но давайте рассмотрим альтернативу. Представьте, что завтра утром московские полки войдут в Казань и возьмут всех заложников самостоятельно! Потом начнут забирать богатства города, забирать то, что когда-то вы забрали у русских. Сколько продлится ваша стойкость тогда?

Посланники замолчали, переваривая услышанное. Видно было, что они столкнулись с непростой задачей. Тюменский князь беспокойно ерзал на месте, очевидно колеблясь, какую линию поведения выбрать.

— Есть ещё вариант, господа, — продолжил я, решив сыграть ва-банк. — Возвращайтесь домой и скажите вашему хану, что мы согласны заключить мир, но только на условиях полного подчинения Москве. Никаких компромиссов, никаких уступок. Либо полная капитуляция, либо война до победного конца. Хан может сам зарезаться у всех на глазах и тогда я не стану брать город приступом!

Казанские переговорщики встревоженно посмотрели друг на друга, явно сомневаясь в целесообразности принятия столь жесткого ультиматума.

— Что-то не так, господа? — спросил я.

— Ваше Величество, но это очень жестоко, — покачал головой мулла. — Вряд ли Аллах подобное одобрит…

— А разве Аллах одобряет насилие над теми, кто обладает другой верой? Как вы нас называете? Кяфирами? Иноверцами? Может, недочеловеками? Разве Аллах одобряет разрушение монастырей и глумление над монахинями? Разве Аллах одобряет убийство других людей, пленение и продажа их в рабство? Сдача душ Бездне — это тоже с одобрения Аллаха? Или у вашего Всевышнего есть разделение на «этим можно, а этим нельзя»? — я с трудом сдерживал гнев.

— Аллах велик, — проговорил мулла кротко. — Он многое прощает и просит людей уподобиться его деяниям.

— Как я и говорил ранее — он многое прощает одним, но для других не так добр…

— Под именем Вашего Бога тоже сотворилось много дурного, — покачал головой Бибарс. — Не время сейчас говорить о религии.

— Может быть и не время… — кивнул я. — Так о каких заложниках вы там говорили?

— Прежде, чем я отвечу на ваш вопрос, Ваше Величество, позвольте поинтересоваться — в самом ли деле хатун Сююмбике находится у вас в гостях? В самом ли деле она жива и здорова, а то, что показывают ваши люди — не фальшивка? — спросил мулла.

— Мне понятны ваши опасения, — усмехнулся я в ответ. — Что же, вы можете сами спросить у неё о тех вещах, которые известны только вам двоим. И сделать это можете прямо сейчас, не выходя из кабинета.

Я набрал номер телефона и вывел изображение на большой экран монитора. Развернул его к посетителям. После трёх гудков на экране появилось изображение Сююмбике. Она вопросительно посмотрела на меня:

— Добрый день, Ваше Величество.

— Добрый день, госпожа Сююмбике. Как ваше здоровье? — ответил я, наблюдая краем глаза за реакцией гостей.

Они во все глаза уставились на экран, пытаясь разглядеть в изображении лучащейся здоровьем ханской жены хоть малейший намёк на ложь.

— Спасибо, всё хорошо. Помогаю вашей жене справиться с татарской вышивкой, — улыбнулась она и повернула телефон так, чтобы в камеру попала Марфа.

Жена помахала рукой. Судя по всему, они сидели в комнате Сююмбике за деревянными станками и вместе вышивали.

Я взглянул в родные глаза. Увидел дорогую сердцу улыбку и в который раз поразился тому, как Марфа походила на ту, давно умершую спутницу… Моё сердце кольнуло на миг, но я с собой справился и постарался даже морганием не выдать желания оказаться рядом.

— А что это царь-батюшка чужим женам названивает, пока в походе находится? — игриво спросила Марфа.

— Исключительно по деловым вопросам, — посерьёзнел я. — И никак иначе! Госпожа Сююмбике, тут с вами хотят поговорить ваши знакомые…

Я повернул экран к Кул Шарифу и заметил, как удивлённо вскинулись брови Сююмбике. Она без сомнений узнала главного муллу Казани.

— Прозвучит странно, но лучше поздно, чем никогда, — сказала Сююмбике, обращаясь непосредственно к Кул Шарифу. — Рада видеть вас здоровым и здравствующим, господин главный муфтий.

Кул Шариф сделал глубокий поклон, приложив правую руку к сердцу, и почтительно обратился к бывшей ханше:

— Приветствую вас, благороднейшая дочь нашей земли. Долгие месяцы мечтаю встретиться с вами лично, дабы удостовериться, что слухи о вашем благополучии соответствуют действительности.

Сююмбике ласково улыбнулась, но ответила с оттенком грусти:

— Ах, господин муфтий, какая печаль заключена в словах «лучше поздно, чем никогда». Разве могла я представить, что новая встреча состоится именно так?

Шариф виновато опустил голову, но всё-таки спросил:

— Будет ли позволено мне, жалкому мулле, узнать кое-что о вас, о прекрасная хатун?

Сююмбике посмотрела на него, а потом обратилась ко мне:

— Ваше Величество, я так понимаю, что мулла желает задать мне вопросы, которые помогут развеять его сомнения. Позвольте продолжить беседу?

Я кивнул, давая разрешение. Кул Шариф поднял взгляд и серьёзно заговорил:

— Ваша светлость, расскажите мне правду. Где вы находитесь сейчас? Правда ли, что вы пребываете в комфортных условиях и чувствуете себя хорошо?

Сююмбике серьезно ответила:

— Господин муфтий, вы знаете меня достаточно хорошо, чтобы поверить моему слову. Я в Москве, рядом с царицей. Здесь со мной обращаются уважительно, предоставляют свободу передвижения. Единственное ограничение касается выезда за пределы Кремля, но это связано с соображениями безопасности.

Кул Шариф облегчённо вздохнул, похоже, успокоившись.

— Скажите мне, прекрасная хатун, — попросил он, нежно глядя на неё, — можете ли вы вспомнить случай из детства, который подтвердит подлинность вашей личности?

Сююмбике мягко улыбнулась в ответ:

— Небольшой секретик, который знаем только мы? Сахиб-Гирей всё ещё распространяет ложь о том, что меня тут убили, а взамен показывают актрису?

Кул Шариф тактично промолчал.

— Что же, отвечу. Об этом знаем только я и Кул Шариф, — поджала губы Сююмбике. — Когда я была маленькой, то нечаянно разбила фарфоровую вазу, очень дорогую и любимую моим отцом. Чтобы не быть наказанной, я замела осколки под диван в кабинете отца и целую неделю наблюдала, как искали эту самую вазу. Когда же служанка нашла осколки, то наказали служанку, а вовсе не меня. Мне очень стыдно за тот случай до сих пор и поэтому я смогла рассказать об этом только мулле…

— Госпожа Сююмбике, я верю, что вы живы и здоровы, — выдохнул Кул Шариф. — Большего мне и не надо. А вот вы можете радоваться, поскольку я смогу ответить на вопрос царя Ивана Грозного. С нами прибыл сын госпожи Сююмбике, Утямыш-Гирей!

Сююмбике от неожиданности вскрикнула, прижала руки к лицу, а после и вовсе выронила телефон. Связь прервалась.

Я ухмыльнулся! Вот это да!

Ханского сына умыкнули из-под носа Сахиб-Гирея! Впрочем, у него ещё было достаточно детей, на кого можно было оставить трон. А вот забрать ребёнка хатун, да ещё и погибшей… Если он тоже будет в плену, то это может вызвать ещё большую ненависть к русским.

Хм, если это есть тот самый заложник, то ребята слегка прогадали. Я дёрнул бровью. Ермак понял меня с полуслова и двинулся к дверям.

Кул Шариф проследил за ним взглядом, а потом повернулся ко мне. Вопросительно поднял бровь.

— Дети не должны быть игрушками в руках взрослых, — покачал я головой. — Поэтому ребёнок отправится к матери, а со временем… Со временем он может даже занять ханский трон, и вы снова увидитесь. Не нужно было так поступать, уважаемый мулла. Даже звери не трогают детенышей, а мы с вами всё же не звери.

— Значит… — мулла не закончил фразу.

— Я безмерно уважаю ваше желание устроить всё миром, но иного выхода я не вижу, — вздохнул я. — Казань должна сдаться.

— Но мы не можем этого сделать, — почти прошептал мулла.

— Что же, тогда нам опять всё придётся делать самим, — поджал я губы. — Всего доброго, вас проводят.

После этого отвернулся к окну, давая понять, что разговор окончен.

Глава 23

Через пару дней, как и планировалось изначально, мы выдвинулись в сторону Казани. Выдвинулись различными отрядами, чтобы как можно меньше кучковаться в одном месте и быть накрытым возможным прилётом ракет или другой какой пакости.

Между тем, операторы беспилотников сообщили, что вокруг Казани вырос огромный непроницаемый купол. Из чего он состоял — было непонятно. В него можно было влететь беспрепятственно, но стоило только пересечь незримую черту, как картинка с беспилотников пропадала, а сами беспилотники отказывались повиноваться и теряли связь с операторами.

Похоже, что Бездна решила воздвигнуть чёрный бастион вокруг города. И что творилось внутри — было неизвестно. Может, там никого в живых не осталось, а может наоборот — татары только и ждали момента, чтобы напасть из-за непроглядно чёрной стены. Выскочат, ударят и умчат прочь, как было не раз.

Дорога к Казани пролегала через выжженные поля и мертвые деревни, где ветер гулял меж покосившихся стен. Мы шли осторожно, растянувшись колонной, держа дистанцию между машинами. Броня гремела, двигатели ревели, но даже этот грохот не мог заглушить тягостное чувство, будто за нами следят.

Операторы дронов продолжали докладывать: купол не просто стоит — он пульсирует, словно живой. Иногда по его черной поверхности пробегали странные всполохи, будто молнии, только неяркие, почти призрачные. Ни тепловых следов, ни радиационного фона — ничего, что могло бы объяснить его природу. Но каждый, кто смотрел на эту черную громадину, чувствовал одно: за ней что-то есть. И оно ждет.

Разведгруппы, отправленные вперед, докладывали обрывками: «Видимость возле купола нулевая… Воздух как желе… Компас не работает…» Один из отрядов попытался запустить осветительную ракету — свет будто растворился, не достигнув поверхности купола. Другой экипаж рискнул подойти ближе и сообщил, что сквозь тьму едва различимы очертания — будто гигантские щупальца, вплетенные в структуру барьера.

Командование приказало остановиться в пяти километрах от города и ждать дальнейших указаний. Но ждать было невыносимо. Потому что купол не просто стоял — он рос. Медленно, почти незаметно, но с каждым часом его тень ползла дальше, поглощая землю.

А потом пришел первый сигнал изнутри. Слабый, прерывистый, на старой частоте:

«…нас… кто-нибудь… живы…»

И тишина.

Мы переглянулись. Вопросов было больше, чем ответов. Но одно стало ясно — Казань уже не та, что раньше.

Она изменилась…

Вскоре из-за верхушек леса стали проглядывать очертания этого самого купола. И надо признаться — даже у меня мурашки пробежали по спине. А уж на что я видел всякое-разное, но вот такое… Такое видел впервые.

Мы остановились в пяти километрах от южной границы купола. Здоровый он всё-таки. С места целиком взглядом не окинешь. Терялся где-то далеко-далеко на севере. Но пока стоял на месте. Пульсировал, вроде как даже дышал, но стоял…

— Государь, что делать-то будем? — подъехал к моему броневику броневик Ермака. — Под купол нырнём или как?

Я посмотрел на него — взгляд горит, сразу видно, что кровь внутри гуляет не по-детски. Прямо так и рвётся в бой. Надоело ему среди царских палат служаночкам глазки строить, да поварих зажимать по углам. Видно, что засиделся, хочет действовать, сражаться и побеждать.

Но просто так тоже сломя голову бросаться нельзя. Неясно, что ждёт за границей купола. И есть ли там живые? Может, Бездна скопом сняла обещанную ханом жатву, а сейчас ждёт, когда подойдём поближе, да и выпустит на нас своих тварей.

Предпринимать что-либо было нужно, поэтому я скомандовал:

— Сначала давайте пленников туда пошлём. Есть такие, кто сильно достать успел? Кого не жалко…

— Да этого добра навалом. Есть и такие, кого ребята едва не казнили на месте за их старые зверства — узнали по рожам, что на камеры в русских городах попали. Насильничали, никого не миловали… Хотели их оставить на потом, чтобы показать всем, что бывает, когда русских обижают, — нехорошо улыбнулся Ермак.

— Вот это вот зря. Мы же не такие, как они. Поэтому пускай их вперёд, посмотрим, что будет. Связать прикажи. В случае чего — выдернем обратно. На каждого по жучку прикажи повесить, да по скрытой камере. Но сделать это нужно так, чтобы они не видели.

— Хитро, — кивнул Ермак. — Будет исполнено, государь!

— Тогда исполняй, — хмыкнул я в ответ.

Ермак отправился выполнять распоряжение, а я вылез из машины и начал прогуливаться, пытаясь собрать мысли воедино. А вот мысли как раз и путались. С одной стороны — логично: пусть негодяи первыми ступят туда, где, возможно, уже нет ничего человеческого. С другой — а вдруг купол не убивает? Вдруг он меняет? И тогда мы сами своими руками отправим для Бездны оружие, которое потом развернётся против нас.

Но выбора не было. Ждать — значит дать Бездне время на подготовку. Ну, а действовать вслепую — самоубийство.

Через час пленников выстроили перед чертой купола. Их было человек десять — оборванные, с потухшими глазами, но в некоторых ещё тлела злоба. Особенно в одном, высоком, со шрамом через бритую голову. Он молчал, но взгляд его метал искры, будто он уже придумал, как перегрызть нам глотки, если представится шанс.

— Вперёд, — коротко бросил Ермак, толкая того под прицелами автоматчиков.

Пленники пошли. Медленно, спотыкаясь, но шли. На каждом — датчики, камеры, жучки. Мы следили за ними через мониторы, затаив дыхание.

Первые метры — ничего. Потом ещё. И вот они уже у самой границы купола.

Пленник со шрамом на голове первым шагнул в черноту. Шагнул и…

И — исчез.

Не растворился, не упал. Просто перестал быть видимым. Остальные замерли, но под дулами автоматов двинулись следом. Один за другим они скрывались в непроглядной мгле.

На экранах появился снег, как будто они из бабьего лета оказались сразу на Северном полюсе в разгар бури. Потом на секунду прорезался сигнал.

— Государь… — прошептал оператор.

Я наклонился к монитору. Там, в белизне падающего снега, что-то шевелилось.

А потом плеснуло красным и раздался крик. Нечеловеческий. Даже не животного.

Это был звук, от которого похолодела кровь!

В следующую секунду связь оборвалась. У всех разом!

Ермак медленно перекрестился.

— Ну что, — хрипло сказал я. — Теперь мы точно знаем, что там нас ждут. И ждут не с хлебом-солью…

Колдун из ставки, сидевший рядом со мной, задумчиво потер подбородок:

— Знаете, ребята, а ведь это напомнило мне одну старую сказку… Про волшебный замок, откуда никто не выбирался.

Все уставились на него, недоуменно моргая.

Я нахмурился:

— Что за сказка?

— Да старая, мне матушка рассказывала на ночь. Вроде как те, кто попадал внутрь, становился предметом мебели. Или подсвечником, или кружкой, или вообще — шкафом. А рулил там всем один монстр. Долго жили все и счастливо, пока какая-то пришлая бабёнка не прибрала всё к рукам.

— И как же она со всем справилась? — нахмурился Ермак.

— Вроде как своей любовью расколдовала монстра, и тот стал принцем. Да уж, как будто до неё другим не особо привередливым бабёнкам подобное на ум не приходило, — покачал головой колдун. — Посмотришь, как иные красотки вьются возле старых пердунов с кошельками, так аж зло берёт.

— Может, они тоже надеются, что от их любви старики станут молодыми принцами? — хохотнул Ермак.

— Скорее, что от их любви старики побыстрее окочурятся, чтобы подобрать упавшие кошелечки, — хмыкнул колдун.

— Тревога!!! — донеслось по рядам солдат. — Купол начал расширяться!

И в самом деле, эта чёрная громада словно вздохнула и увеличилась в размерах. Снова вздохнула и снова увеличилась.

— Ё-моё, что же теперь? — почесал затылок Ермак.

— Отступать! Приказ по всем отделениям — отступать! — шлёпнул я ладонью по столу.

Тут же начали передавать мои слова по рядам войск.

Купол продолжал расти, медленно и неумолимо приближаясь к нашим позициям. Тишина стояла такая, что слышался тихий шелест ветра среди обломков разрушенных домов. Время тянулось бесконечно долго, каждая секунда казалась вечностью.

— А если этот купол так и будет продолжать расти? — спросил подошедший Годунов. — Что тогда?

— Что тогда? — вздохнул я. — Тогда рано или поздно, но мы узнаем, что ждёт нас внутри. А пока… устройте стрельбу по северному флангу. Бить как артиллерией, так и магическим оружием. Будем пытаться разогнать эту непонятную хмарь!

— Вы серьёзно? — удивлённо поднял брови Годунов. — Артиллерия против невидимого врага? То есть, я хотел сказать… Исполнять приказ царя-батюшки!

Солдаты быстро развернули орудия, заряжая снаряды. Колдуны и ведари начали сообща творить мощные заклинания. Двигатели бронетехники заревели ещё сильнее, наполняя окрестности тревожным гулом.

Первый залп ударил точно в центр идущей в нашу строну части купола. Вспышка ослепительно вспыхнула, но купол остался целым, продолжая своё медленное движение вперёд. Лишь слабое колебание прокатилось по его поверхности, будто прошла рябь по воде от упавшего кирпича.

Но это уже что-то! Следом ударили магические заряды, огненный и электрический шквалы влетели в черноту с той же стороны, что и артиллерия.

— Огонь! Ещё огонь! — скомандовал я.

Залпы повторялись один за другим, однако эффект оставался минимальным. Чернота колыхалась, но всё ещё оставалась непроницаемой.

— Какого лешего⁈ — вырвалось у Ермака. — Ничего не помогает⁈

Годунов поморщился и развёл руками:

— Вроде никак, государь. Похоже, придётся менять тактику…

Тут раздался новый голос по связи:

— Наблюдаем резкое изменение структуры купола! Повторяю, структура купола меняется!

Мы замерли, наблюдая, как поверхность вдруг начала покрываться мерцаниями и вспышками света, словно тысячи молний одновременно прорезали её изнутри.

— Что же за срань лезет наружу? — прошептал Ермак.

Купол действительно изменился. В нём прорезался и начал расходиться в стороны…

По рядам воинов прокатился крик:

— Омут! Проявился Омут!

Самый здоровенный Омут изо всех, что я когда-либо видел. Даже тот, сквозь который вышел самый первый Патриарх, составлял лишь десятую часть от возникшего портала. Он потрескивал, по нему пробегали синие всполохи.

— Что же за тварь сейчас из него вылезет? — просипел Ермак, оглядывая проявившийся портал.

Он словно озвучил мысли людей, видевших Омут.

Изнутри раздался громогласный рык, а следом земля содрогнулась.

Глава 24

Всего лишь миг, какой-то сраный миг затишья, а в следующую секунду Омут словно прорвало. Из него хлынули волной разнообразные чудовища…

Они вываливались из глубины Омута, как гнилые плоды из разорванного мешка — копошащиеся, шипящие, лязгающие клыками.

Первым выскочило что-то на четвереньках — длиннорукое, с кожей, как мокрая глина, и пастью, рассеченной до ушей. Оно пронеслось по земле, оставляя за собой слизкие следы, и впилось зубами в горло ближайшему бойцу прежде, чем тот успел вскинуть автомат.

Следом выползли другие.

Существа с перекрученными суставами, будто их кости ломали и собирали заново в темноте. Глаза у них были разного размера — одни крошечные, как булавки, другие огромные, мутные, заполняющие пол-лица. Они двигались рывками, словно не привыкли ещё к своим телам, но уже рвались вперёд — голодные, яростные.

А потом… потом из Омута вытянулись щупальца. Толстые, как стволы деревьев, покрытые бляшками хитина. Они били по земле, вздымая грязь, а за ними выползло оно — массивное, как танк, с телом, напоминающим раздувшуюся личинку, и десятком жвал по бокам. Каждая пасть работала, чавкая и скрежеща, будто перемалывая невидимую плоть. Похожее на сборище волокуш… Очень голодных волокуш.

— Огонь! Огонь, мать вашу! — орал Ермак, поливая очередью по тварям.

Тут же начали стрелять другие бойцы. К ним присоединились атакующие сверху беспилотники.

Но даже разорванные пулями, чудовища не останавливались. Куски плоти шевелились, пытаясь срастись обратно. Оторванная лапа ползла, как отдельное существо, а из пробитого брюха одного монстра высыпались… черви. Толстые, зубастые…

Хуже всего были те монстры, что напоминали людей.

Слишком длинные руки, слишком широкие улыбки. Они бежали, подпрыгивая, как марионетки на невидимых нитях, и… смеялись. Смеялись человеческими голосами — счастливо и заливисто. От этого становилось очень не по себе.

Омут клокотал, рождая всё новых и новых тварей.

Стрельба слилась в сплошной рёв. Трассирующие очереди прошивали воздух, разрывали в клочья ползущую мерзость. Один из «улыбающихся» вздрогнул, когда пуля снесла ему полчерепа — но не упал. Просто закачался, будто пьяный, и продолжил бежать, болтая окровавленными обрывками кожи.

— Гранату им в жопу! — рявкнул кто-то из бойцов, швыряя РГО в середину прыгающих тварей.

Взрыв разметал несколько существ, но из клубов дыма тут же вынырнули новые. Одно с телом, словно слепленным из обгоревших веток, взмахнуло когтистыми лапами и впилось в броню БТРа. Металл заскрежетал и начал рваться, будто бумага.

— Бл…! — водитель рванул машину назад, сбрасывая тварь с корпуса.

Сверху завыли реактивные снаряды. «Грады» накрыли задние ряды чудовищ, превратив землю в ад из огня и кровавой падали. Но из Омута уже выползало оно — огромное, как дом, с десятком щупалец, усеянных глазами.

— Целься в глаза! В глаза, сука! — орал какой-то воин, поливая очередью ближайший зрачок.

Тварь взревела, но не отступила. Вместо этого её щупальца взметнулись вверх, хватая двух замешкавшихся бойцов и швыряя их в толпу монстров, как мешки с песком. А там уже встретили с радостью и пониманием, только кости хрустнули.

А потом началось самое страшное.

Тела убитых монстров задвигались.

Куски мяса срастались, кости скреплялись жилами, и через минуту на поле боя уже копошились новые уродцы — может быть и меньше, но злее. Один, похожий на скорпиона с человечьей головой, прыгнул на БТР, вытащил и разорвал стрелка пополам прежде, чем его расстреляли в упор.

— Отходим! — закричал я в рацию, понимая, что так мы просто напрасно израсходуем весь боезапас.

Ситуация становилась хуже с каждой минутой. Чудовища выбрасывали острые шипы, пронзающие технику и людей. Панцирные оболочки трещали, металлом звякало железо, а по рациям сыпались короткие отчёты:

— Первый взвод! Сержант погиб, потеря контакта!

— Левый фланг! Уничтожено две единицы техники, ведём оборонительный огонь!

— Третий отряд просит помощи!

Монстры оказались умнее, чем ожидалось. Пока одни отвлекали внимание прыжками, вторые атаковали внезапно сзади, третьи рыли подкопы, прорываясь под ход техники. Командир отряда связался со штабом:

— Нужна поддержка артиллерии! Немедленно!

Едва успели сказать, как прилетели первые боеприпасы. Землетрясением ознаменовался взрыв авиабомб. Клубы пыли поднялись в воздух, закрывая обзор, однако новые чудовища вышли оттуда практически невредимыми, разве что немного пошатываясь.

Из-под Омута полезли насекомоподобные твари с прозрачными крыльями, огромными челюстями и длинными хвостами. Одна пара хищников атаковала грузовик с медикаментами, проделав дыру в кузове и выхватив ящик с препаратами. Другие твари взмыли в воздух, устремляясь к подлетевшим вертолётам.

Их били на подлёте, но они уклонялись от пуль и впивались в кабины пилотов, стремясь даже своей гибелью нанести поражение летунам.

Чтобы сохранить личный состав, вертолётам пришлось убираться прочь. Эх, жаль, а они так здорово прореживали ряды вырывающихся из Омутов монстров.

Неужели Бездна решила бросить всю свою силу на сопротивление людям? Неужели она настолько отчаялась, что решила дать последний бой здесь, возле Волги?

Я вызвал на помощь своих василисков. Если уж пришла последняя битва, то надо бить всеми картами, не задерживать козыри в рукавах. Серый и белый взвились в небо, начали плеваться ядом и бить монстров не хуже вертолётов. К тому же они были более мобильными, быстрыми и скоростными. К этим зверюгам так просто не подобраться и горгулы ощутили это на своей шкуре очень скоро.

— Всем-всем-всем! Кто обладает фамильярами — выпускайте их в бой! Братцы, не держите при себе, а то всем придёт хана! — крикнул я в рацию.

То тут, то там начали появляться различного вида животные, бросающиеся в бой за своих владельцев. То боевой слон ухватил одного из волокуш и зашвырнул обратно в Омут, то пантера напрыгнула на клыкастое насекомое и разорвала напополам.

Всё это происходило под яростную стрельбу, взрывы и крики боли…

Василиски кружили в кровавом небе, обдавая тварей едкой желчью. Кожа монстров шипела и пузырилась, но они, словно не чувствуя боли, продолжали лезть вперёд. Серый аспид впился клыками в крыло одной из летающих тварей — та, хрипя, рухнула вниз, увлекая за собой ещё пару таких же.

Но Омут не сдавался.

Из его глубин выползли новые горгулы — на этот раз покрытые блестящей, как ртуть, чешуёй. Яд аспидов скатывался с них, не оставляя и следа.

— Чёрт! — выругался я, видя, как белый василиск отпрянул от очередной твари, тряся обожжённой пастью.

Тем временем по земле уже покатилась новая волна.

Существа, похожие на гигантских слизней, плевались в разные стороны зеленоватой жидкостью. Броня машин дымилась при контакте с ней, а один боец, попав под струю, завыл, схватившись за лицо. Через секунду его кожа побелела и начала сползать, как варёная, обнажая алое мясо.

— Огнемёты! Дайте огнемёты! — заревел Ермак, отрубая топором щупальце, тянувшееся к его ноге.

Но даже пламя не останавливало слизней надолго. Горящие, они продолжали ползти, пока не рассыпались в пепел.

Я пытался воздействовать разного вида магией, доставшейся от Патриархов, но… Если против единиц она действовала эффективно, то вот против множества врагов оказывалась бессильной. Пока я сбивал одного, на его место вставал десяток.

Земля под ногами хлюпала от слизи и крови, воздух пропитался гарью и сладковатым запахом гниющей плоти. Огнемётчики выжигали целые участки, но слизни, словно не понимая, что уже мертвы, продолжали ползти вперёд на обугленных брюхах.

— Перестроиться! Зажать их с флангов! — орал я, но голос тонул в рёве боя.

Василиски, почуяв беду, сбились в пару и принялись выжигать тварей концентрированными струями яда. К ним устремились летающие уроды.

Серый, разозлённый до предела, впился клыками в одного из серебристых горгулов и, взмыв вверх, разорвал его пополам. Ошмётки посыпались вниз, на тупую башку одного из слизней. Тот попытался прыснуть на обидчика, но попал только на своего товарища, пробуравив в боку того дыру. Товарищ не заметил подобного и продолжил ползти, не обращая внимания на вывалившиеся сбоку внутренности.

Мы отступали. Отстреливались, отбивались, но всё же отступали.

По чёрному куполу изредка прокатывались белесые молнии. Казалось, что купол веселился, глядя на нас. Из бездонного Омута вырывались всё новые и новые монстры.

Каждый шаг назад давался кровью. Бойцы падали, сражённые летающими уродами — те впивались в спины когтистыми лапами, вырывая куски мяса вместе с бронежилетами. Земля под ногами хлюпала от кишок разорванных слизней, смешанных с человеческой кровью.

Белый василиск, получив глубокую рану на боку, всё ещё яростно отбивался, выжигая целые сектора перед собой. Но его движения стали медленнее, ядовитые железы почти опустели.

— Прикройте змеев! — хрипло крикнул я, видя, как стая крылатых тварей смыкается вокруг Серого.

Рядом кто-то вскинул ПЗРК. Ракета с воем врезалась в середину стаи, разнеся десяток созданий в клочья. На мгновение показалось, что передышка получена.

Но из Омута уже выкатывалась новая волна — на этот раз что-то среднее между скорпионом и пауком, с блестящим хитиновым панцирем и десятком щупалец вместо ног. Первый же выстрел в него лишь оставил вмятину на броне.

— Бронебойными! Только бронебойными!

Стрельба усилилась, но чудовища не останавливались. Одно из них, получив очередь в «голову», лишь встряхнулось и продолжило движение, из развороченного «лица» вытягиваясь новые щупальца.

Я оглянулся на купол. Молнии по его поверхности участились, складываясь в странные узоры — почти как руны. Казалось, сама Бездна ликовала, наблюдая за нашей гибелью.

Тварь! Неужели она сама явилась на бой?

И сейчас показывает всю свою мощь, уничтожая моих бойцов одного за другим?

— Молотим их в фарш! — приказал я голосом, показавшимся самому себе удивительно спокойным. — Всем держать круговую оборону!

Приказ пошел в эфир, солдаты открыли организованную пальбу, давая выход страху и злости. Залпы крупнокалиберных орудий смешались с треском автоматов и глухими хлопками РПГ. Ещё выше поднялся густой дым, перемешанный с вонью тлеющей плоти и запахом сгоревшего топлива.

Твари несли потери, но, подобно смерчу, продолжали двигаться вперед. Крупные монстры принимали на себя основной огонь, защищая менее бронированных собратьев. Огромный глазастый монстр одним движением щупальца выбросил из строя три боевые машины подряд, оставаясь практически неуязвимым.

— Зажать его огнем справа и слева! — выкрикнул я в рацию.

Вооружённые группы начали обходить здоровенного монстра, открывая стрельбу с разных направлений. Выяснилось, что уязвимые места имеются — небольшие прорези между сегментами панциря. Благодаря этому тварь рухнула наземь в судорогах, захрипев и извергая зеленоватую жидкость.

— Ура-а-а! Есть попадания! Продолжайте, мужики!

Радость была преждевременной. Следующая партия монстров появилась уже вооружённая примитивными орудиями. Камни величиной с яблоко пролетали мимо голов бойцов, разбрызгивая кровь и мозг. Гигантские крысолаки-пауки перебирали своими конечностями, оставляя глубокие борозды в грунте.

Что же будет дальше? И есть ли этому финал?

Глава 25

Стоило мне только подумать о финале, как почти в тот же миг поток монстров из Омута прекратился. Вот как будто грязную ленту тянули из сливного отверстия и наружу выполз её конец.

То есть, из Омута больше не показывались монстры, но зато земля под ногами задрожала сильнее.

И тогда из чёрной бездны медленно, даже как-то лениво, выбрался Дракон.

Не те жалкие уродцы, что ползали по полю раньше, а настоящий — древний, как сама тьма. Его чешуя была цвета запекшейся крови, а из пасти сочился дым, густой и едкий, будто пепел сожжённых деревень. Глаза, узкие и жёлтые, светились холодным умом — не безумием твари, а расчётом хищника, знающего цену каждой капле страха.

И на его холке, будто вросший в плоть, сидел хан Сахиб-Гирей.

Не призрак, не тень — плоть и кровь. Лицо его было бледным, почти прозрачным, будто кожа натянута на череп, но в глазах горел тот же огонь, что и у дракона. Тот самый огонь, что гнал его орды через степи, сжигал города и требовал поклонения.

Он сидел, как всадник на боевом коне, одной рукой вцепившись в гребень дракона, а другой сжимая кривую саблю. И улыбался. Даже издалека была видна его улыбка. И взгляд… Этот чёртов взгляд!

Сахиб-Гирей уставился точно в меня, вычленив среди множества воинов, боевой техники и мертвых тварей.

— Ну что, — прошипел хан, и голос его был похож на скрип ножа по стеклу. — Ты хотел меня увидеть? Так вот он я…

А дракон тем временем развернул крылья — не кожистые, как у летучей мыши, а покрытые чешуйками, чёрными и блестящими, словно вылитыми из стали. Размах его крыльев был столь велик, что тень накрыла всё воинство монстров.

— Ё-моё, это сколько же мяса, — проговорил неподалёку Годунов. — Такую живность хрен прокормишь…

Кормить эту живность я вовсе не собирался, а вот попробовать на прочность стоило! А что? Большие шкафы громко падают. Вдруг он только с виду грозный, а по факту неуклюжий и нерасторопный?

— Серый, Белый, вперёд! — рявкнул я, показывая на дракона. — Не жалеть! Бить по полной!

Василиски услышали меня даже сквозь грохот канонады и взвились в воздух. Я видел, как это тяжело далось Белому, но он не отступил, а повиновался!

Сахиб-Гирей перекинул ногу через костяной нарост на затылке дракона и соскользнул вниз. Как с детской горки… спустя несколько секунд он показался возле черного когтя правой лапы дракона. Этот коготь был даже больше человека! Дракон мог одним щелчком раздавить хана так же легко, как бомж давит вошь на заросшей голове.

Земля рванулась под когтями дракона, когда он оттолкнулся и взмыл в воздух. Грозный рёв отбросил около сотни монстров звуковой волной. Однако, Сахиб-Гирей устоял. Его улыбка была видна даже сквозь поднявшуюся пыль.

— Я тебе эту улыбку ещё припомню, — процедил я, глядя на человеческую фигурку.

Такую маленькую, но такую могущественную фигурку.

В это время два василиска выскользнули из облака в небе — по-змеиному гибкие, быстрые, с чешуёй, испачканной в крови погибших монстров. Их глаза, мутные и выпуклые, уже отыскали жертву, но дракон лишь хрипло прорычал, и из ноздрей его брызнули искры.

Первый василиск рванулся вперёд, грациозный и гибки, как плеть, но дракон встретил его огненным дыханием. Струя пламени ударила в грудь Белого, и тот завизжал — не писком, а скрежетом, будто ржавые гвозди прошлись по стеклу. Чешуя вспучилась, лопаясь пузырями, но василиск не остановился. Он извернулся, рванул вбок и вцепился клыками в крыло дракона.

Тот взревел, рванулся, и чешуйки вспыхнули синим огнём — яд василиска горел, как спирт. Но дракон не дал ему второго шанса: ударил когтистой лапой, раздавив череп, и бросил тушу в сторону.

Я невольно ойкнул, когда Белый рухнул вниз, а на него тут же накинулись подскочившие монстры. Вот и не стало моего фамильяра…

А второй василиск тем временем облетел сзади.

Он не торопился. Его зрачки сузились в щёлочки, и дракон дёрнулся, как будто по спине пробежал холодок. Чешуйки на крыльях начали сереть, покрываясь налётом соли — взгляд василиска каменел всё, чего касался.

— Хитрый гад…

Дракон резко развернулся, ударив хвостом, но василиск юркнул под удар. Его пасть распахнулась, и брызнула струя ядовитой слюны.

Она попала дракону в шею. Шкура на месте попадания зашипела, дым повалил клубами, и дракон зарычал от ярости. Его пламя вспыхнуло ярче, белее, почти синим, и он плюнул огнём прямо в морду василиску.

Тот взвыл, забился, но было поздно. Глаза его лопнули, как перезревшие ягоды, а тело скрутилось в судорогах. Вниз рухнул уже обугленный комок.

Смерть моих фамильяров отдалась болью в груди. Ещё одних не сумел сберечь… я почувствовал, как внутри клокочет злость и гнев. Снова Бездна забрала тех, кого я взращивал!

Дракон взмыл в небо и издал яростный победный крик, сотрясая воздух, будто хлопающий шёлк боевых знамён. В следующий миг он совершил бочку, развернувшись в вихре кроваво-чёрных крыльев, и ринулся уже на людей — не как хищник на добычу, а как буря на хрупкие соломенные хижины.

На бреющем полёте из его пасти вырвалась огромная волна пламени, поджигающая всё на своём пути. Пламя лилось, как разрушившая плотину река, только вместо воды лилась смерть. Люди даже не успели закричать. Одни превратились в факелы, другие — в обугленные тени на растрескавшейся земле. Ещё сильнее запахло жареным мясом и расплавленным металлом.

Стрельцы и воины бросились врассыпную, но разве можно убежать от ветра?

Дракон пронёсся над ними, и его хвост, тяжёлый, как цепной молот, снёс троих сразу — их тела подлетели высоко в воздух. На землю упали уже сломанные куклы, а не люди.

Солдаты пытались стрелять, но пули отскакивали от чешуи, будто градины от каменных стен. Одна всё же вонзилась в сочленение крыла, и дракон взвыл — но не от боли, а от ярости. Он развернулся, ударил лапой по земле, и стрельцы взлетели в воздух, как магазинные манекены.

А потом он опять взлетел вверх, набирая высоту, чтобы ударить с новой силой. Пошёл на новый заход…

Люди гибли…

Мои люди… Те, кто поверил мне и пошел за мной. Кто оставил семьи, кто встал на защиту своей Родины. Кто встал на защиту всего человечества от монстров Бездны, чтобы их дети могли жить в лучшем мире и сейчас… сейчас они гибли от когтей, клыков и огня монстров.

— Что прикажете делать, государь? — подскочил князь Серебряный.

— Бьёмся до конца, князь. Больше мы такое войско вряд ли сможем собрать, — процедил я, наблюдая за полётом крупного врага.

— Но ведь люди…

— Знаю, князь, всё знаю. Но мы не можем отступить. Только не сейчас!

— А как же быть с драконом? Что с этой тварью делать? Её же пули не берут, снаряды отскакивают!

Снаряды отскакивают… А ведь и у этой твари есть слабое место. Я видел, как он зарычал, когда пуля попала в сочленение крыла. Значит, нужно бить туда. Нужно бить между чешуёй и молиться, чтобы снаряды дошли до своей цели.

— РПГшку мне! Живо! — рявкнул я.

— Но, Ваше Величество, вы же сами не будете… — захлопал глазами Серебряный.

— А если не я, то кто? — нахмурился я в ответ. — Князь, мы теряем время!

Дракон в это самое время вновь отправился собирать свою кровавую жатву. Пламенная струя из его пасти поджигала всё на своём пути. Он не разбирал — союзники перед ним или враги, жёг всё подряд.

— РПГшку мне! Живо! — рявкнул я, и голос мой перекрыл грохот боя.

Серебряный замер на миг, словно хотел возразить, но потом резко кивнул и рванул к бронетранспортёру. Его пальцы дрожали, когда он выдернул из люка гранатомёт, но в глазах читалась решимость.

Дракон тем временем кружил над полем, как чёрный демон, оставляя за собой дорожки огня. Его крылья, мощные и широкие, вздымали вихри пепла и дыма. Он уже развернулся для нового захода — его жёлтые глаза, холодные и безжалостные, выискивали новую жертву.

— Ваше Величество, здесь! — Серебряный втолкнул мне в руки гранатомёт.

Тяжёлый, смертоносный.

Я прикинул траекторию. Между чешуёй. В сочленение. Только там.

Дракон снижался, его пасть уже разевалась, готовясь изрыгнуть новую волну пламени. Костяные наросты на морде закоптились от огня. Глаза светились ненавистью. Ближе и ближе…

— Прикройте огнём! — крикнул я и рванул вперёд, прячась в дыму и огне.

Вот так. Мимо горящих БТРов. Мимо ещё дёргающихся монстров.

Пули засвистели над головой — наши стрелки пытались отвлечь чудовище.

Один выстрел. Только один.

Я вскинул гранатомёт, прицелился в то самое место, где крыло крепилось к телу. Сочленение. Дракон развернул голову — и увидел меня.

Наши взгляды встретились.

И в тот же миг я нажал на спусковой крючок!

Ракета вырвалась с оглушительным рёвом, оставляя за собой шлейф дыма. Дракон дёрнулся, пытаясь увернуться — но поздно. Я ещё усилил ракету живицей, корректируя её полёт. Ещё немного, ещё…

Снаряд вонзился точно в цель!!!

Раздался оглушительный взрыв, и чёрная плоть разорвалась в клочья. Кровь и куски мяса брызнули во все стороны. Дракон взревел — впервые не от ярости, а от боли.

Он завалился на бок, его крыло, теперь изуродованное, беспомощно захлопало по земле. Он пытался взлететь, но лишь бессильно рухнул на землю, подняв тучу пепла и пыли.

— Попал! — закричал кто-то.

Попал… Но дракон ещё не был мёртв!

Он поднял голову, его глаза пылали ненавистью. И он пополз прямо на меня.

Кровь хлестала из раны, но он не останавливался.

— Ваше Величество! — Серебряный бросился ко мне, но я уже знал — дракон доберётся первым.

Прятаться от него? Пытаться скрыться?

Ха! Он уже распахнул пасть. Ещё немного и наружу вырвется клокочущее пламя, сметающее всё на своём пути.

А что у меня запасено против пламени?

Сущности в тело. Магию в руки. Я вышел на открытое пространство и встал в боевую стойку, словно приглашая дракона сразиться по-пацански, на кулачках. Даже слегка подёргал пальцами левой руки, подзывая тварюшку подобраться поближе.

От вида подобной наглости охренели даже твари Бездны. Они остановились, смотря, как к мелкой фигурке человека начинает подходить дракон. Пусть и с оттопыренным, сломанным крылом, но эта тварюка была грозным противником.

— Ближе, Тузик, ближе! — крикнул я, скалясь во все тридцать три зуба. — Подходи ближе!

Дракон полз, его могучие лапы взрывали землю с каждым шагом, словно тяжёлые тараны, бьющие в рыхлый грунт. Из-под когтей вылетали зазевавшиеся монстры — одни с визгом откатывались в стороны, другие так и оставались вдавленными в грязь кровавыми пятнами.

Кровь хлестала из его развороченного крыла, оставляя за собой дымящуюся борозду. Каждое движение давалось ему с трудом — мускулы напрягались, как стальные канаты, чешуя на брюхе скрежетала по камням. Но он не останавливался.

Его глаза неотрывно следили за мной. Из пасти, полной острых клыков, капала густая слюна, прожигающая землю. Он дышал тяжело, хрипло — каждый выдох вырывался клубами дыма и искр.

— Ваше Величество, уходите! — послышался крик Годунова.

— Нет, Боря, это моя война! Не я её начал, но я её должен закончить! — бросил я в ответ.

Дракон зарычал, переступая лапами, подходя всё ближе и ближе.

Он уже распахнул пасть. Ещё мгновение — и клокочущая лавина пламени превратит меня в обугленный остов. Но я уже чувствовал, как по венам разливается ледяной холод древних чар.

Правую руку резко выбросил вперед, пальцы сложились в знакомый до боли жест. Воздух перед ладонью застыл, закрутился вихрем, превращаясь в сверкающий кристалл. Этот кристалл во мгновение ока вытянулся в длину из заострился. Ледяное копье выросло в моей руке быстрее, чем дракон успел сделать вдох для огненного удара.

— На, подавись! — рявкнул я и что было силы метнул оружие.

Ледяной снаряд вонзился прямо в раскрытую пасть чудовища в тот самый миг, когда из глотки уже начал вырываться первый язык пламени. Раздался оглушительный БАБАХ! — как если бы в мартеновскую печь бросили бочку с жидким азотом.

Я тут же добавил ещё шар изо льда, который разросся по мере полёта. Он расширился до размеров трёх танков и намертво закупорил пасть охреневшего от подобного поворота дракона. Получилась затычка, в которую, с одной стороны, уже начало бить пламя.

Дракон поднял морду к небу, захрипел, захлебываясь собственным огнем. Пар и клубы дыма вырывались из его ноздрей. Он закашлялся, забился, пытаясь выплюнуть ледяную затычку, но лёд уже делал свое дело — морда покрывалась инеем, чешуя на шее трескалась от резкого перепада температур.

Я не стал ждать. Уже формировал в руке второе копье, когда дракон в бешенстве рванулся вперед. Его движения стали неуклюжими, словно пьяного. Идеально.

— Ну что, ящер? — я сделал шаг навстречу, ощущая, как живица стынет в моих пальцах. — Не нравится, когда жар внезапно сменяется холодком? Это ты ещё после баньки в прорубь не нырял!

Тварь взревела, но звук получился хриплый, сдавленный. Она еще попыталась ударить меня хвостом, но я ловко увернулся.

Новый бросок пришёлся точнёхонько в нижнюю челюсть, пришпиливая её к земле. А дальше из горящей почвы вырвались мощные корни, оплетая попавшую к ним часть тела дракона. Скрипели, но держали!

Я продолжал тратить сущности, лишь бы убить эту чешуйчатую мразь:

— Ты мне ещё за василисков ответишь, урод!

Стальные шипы пронзили лапы дракона, раскрылись мощными лентами от пиков и воткнулись вниз. Дракон был намертво пришпилен к земле. Теперь не улетишь, зараза крылатая!

Он дёргался, пытался вырвать лапы, но куда там. Сталь так просто не сломать! Я поймал этого урода и отпускать так просто не намерен. Слишком уж много на его счету моих людей, чтобы даровать безболезненную смерть.

Нет! Он должен хотя бы немного помучиться!

Я неторопливо шёл к дракону, с каждым шагом раскачивая энергию внутри себя. Поднял руки, и с небес ударила быстрая молния, поразившая горящий ненавистью левый глаз. Он лопнул с ласкающим слух хлопком. Вытек наружу кроваво-желтой слизью и заблестел под отблесками пожащир. Второй драконий глаз следил за мной со злобой и бессилием.

— Никогда не лезь к тем, за кем правда. У кого правда — тот сильнее! — говорил я негромко, но мой голос грохотал над полем боя. — Тот, кто прав, с любой нечистью справится!

Я подошёл почти вплотную к костяной морде, ощущая жар, всё ещё идущий от его ноздрей. Дракон хрипел, пытался вырваться, но корни и стальные шипы держали его крепко, как цепи.

Хлопок в ладони, и подо мной заклубился песок, становясь подобием площадки, которая начала вырастать из земли. Она подняла меня на уровень здоровенной морды. Как раз на уровень единственного глаза.

— Ну что, ящер? — хмыкнул я, глядя в огромный, дрожащий зрачок. — Где теперь твоя мощь? Где твоё пламя?

Зрачок сузился, в нём читалась ненависть — но и страх. Да, даже такое чудовище может бояться.

Я медленно поднял руку, и в ладони заклубилась энергия — смесь магии, ярости и той самой правды, о которой говорил. Очередной кристалл возник на ладони, начал удлиняться, становясь острым, зазубренным копьём.

— Это за моих людей. За каждую каплю пролитой крови.

Энергия сгустилась на конце в раскалённый клинок, сверкающий, как последний луч солнца перед грозой.

— И это… — я занёс руку для удара, — … за василисков.

Дракон дёрнулся, пытаясь отчаянно вырваться. Но куда там… Клинок вонзился дракону прямо в глаз, пройдя сквозь кость и плоть, глубже, прямо в мозг.

Тело чудовища дёрнулось в последней судороге, крылья беспомощно хлопнули по земле, хвост вытянулся и замер.

— Спокойной ночи, Тузик, — процедил я, смотря на издохшего монстра.

В ответ раздались одинокие аплодисменты. Они неслись со стороны Омута. Оттуда, где всё ещё стоял с улыбкой Сахиб-Гирей.

Глава 26

Почему я слышал его хлопки? Да потому что вокруг всё замерло. Да-да! Замерло так, как будто некто нажал кнопку «пауза» при просмотре кинофильма.

Перед моими глазами застыла ошалевшая бабочка, которая неведомо каким образом оказалась в самой гуще событий. Бедная. Она своим маленьким мозгом вряд ли могла понять, какая невероятная ситуация сейчас творилась вокруг неё. Просто летела. Просто застыла.

Точно также застыли монстры, умирающие или убивающие. Солдаты с перекошенными от ярости лицами или стонущие под ударами когтистых лап. Капли зеленой крови стремились навстречу крови алой.

И всё это застыло в один миг. Шевелились только руки Сахиб-Гирея, что методично поднимались и опускались.

Да разве такое возможно?

Остановилось дыхание ветра, повисло тяжёлое облако тишины над полем битвы. Кучерявые завитки дыма застыли в своём беге.

Взгляд мой блуждал среди хаоса замёрзших тел и сражений, пока вновь не упёрся в фигуру Сахиб-Гирея. Его движения были медленными, размеренными, каждое касание земли отзывалось хрустальным звоном в моей голове. Странное ощущение, будто весь мир вдруг стал стеклянным сосудом, готовым разлететься вдребезги при малейшем прикосновении.

— Теперь мы можем поговорить без помех… — голос Гирея звучал глухо, словно издалека.

Всё было так нереально, нелепо…

Неужели для разговора со мной потребовалось остановить время? И если это под силу обычному хану, то почему же он ещё не стал правителем мира? А что? Остановил время, перерезал всех царей, королей и президентов, да и стал править планетой…

Что же, ладно! Давай поговорим. Узнаю, что тебе от меня нужно, раз такое побоище учинил. Если захочет сдаться, то я буду милостив, но строг!

— Так ты и раньше ко мне мог в гости напроситься, — хмыкнул я в ответ. — Не нужно было бы этого всего. Посидели бы, попили чайку, побалакали о том, о сём…

— Смешно, — ухмыльнулся Сахиб-Гирей. — Мне всегда нравилось твоё чувство юмора. И я рад, что не ошибся в тебе, ведарь… охотник на демонов… светлый странник… ведьмак…

Он перечислил названия моей профессии в других мирах. А это значило, что со мной говорит не просто хан. Откуда бы Гирею знать про все эти наименования? Только если он сам из таких, но мы никогда не выходили на стороне Бездны, так что…

— Кто ты? — спросил я. — Только давай без загадок и прочих игр. Кто скрывается под личиной хана?

— Неужели не узнал? А ведь мы с тобой столько времени были рядом. Бок о бок… Жизнь за жизнью, — уже в открытую заулыбался Сахиб-Гирей. А ведь я оставил немало указателей и ответов. Но самое главное — это моё нынешнее название: Великая Нерождённая! И ведь как может быть такое, чтобы существо не родилось?

В этот момент хан как будто задымился, дымок раздался в стороны и стал дымчатой фигурой. Такую фигуру я видел раньше не раз рядом с собой…

— То-чего-не может-быть… — словно эхо вырвалось у меня. — Тычимба? Ты ли это?

— Можешь меня называть и так. Меня по-разному всегда называли. Чаще всего почему-то именовали Бездной, — прошелестел такой знакомый, почти родной голос.

— Но как? Почему? Мы же столько прошли вместе, — пробормотал я искренне ошарашенный услышанным.

Дымчатая фигура снова скрылась в Сахиб-Гирее. Теперь передо мной остался всё тот же самодовольно ухмыляющийся хан.

— Как? Да всё просто, Иван… Не буду именовать тебя другими именами, поскольку ты не меньше моего знаешь, как ничтожны звуки в пустоте. Ты же можешь называть меня как хочешь — для меня это тоже ничего не значит!

Мы стояли среди застывшего побоища, среди сотен трупов и тысяч живых. Стояли и просто разговаривали. Двое старых знакомых. Два извечных врага…

— Ты не ответил… ла на мой вопрос, — сказал я.

— Можешь обращаться как к мужчине, если эта оболочка тебя смущает, — улыбнулся хан. — Что касается вопроса… Так и быть, отвечу на него. Я долго и упорно искал себе преемника. И вижу, что нашёл! Нашёл его в тебе!

— Что? — нахмурился я. — Что ты, чёрт возьми, такое несёшь? Я же всю жизнь бился с тобой. Все свои жизни… Меня даже создали для этого!

— А ты никогда не задавался вопросом — кто сам создал «создателей»? Из-под чьей руки они вышли? Кто ведёт бесконечную войну, обречённую на поражение?

— Пока что силы равны, — покачал я головой. — И некоторые планеты были спасены от твоего влияния! Эта планета будет одной из тех, что спасется!

— Прекрасно! Прекрасно сказано! Жаль только, что не совсем так! — расхохотался хан. — Никто не спасётся! Ни один человек! Рано или поздно, но все окажутся в лапах Бездны! Увы, это их судьба, Иван! Для этого они были рождены!

Я смотрел на смеющегося хана и понимал, что отчасти он может быть и прав. Только у него своя правда. У меня — своя. Мне нужно уничтожить Бездну, а вот ей… ему…

Найти преемника?

Или это всё ловушка, чтобы отвлечь внимание?

Для чего всё это? Зачем?

От вопросов голова едва не дымилась. В мозгу стучало колоколом осознание того факта, что ближайший друг и союзник оказался злейшим врагом. И с этим врагом мы не одну жизнь прожили вместе.

Да Тычимба знает обо мне больше, чем я сам! И знает, где мои слабые и сильные места.

Может быть, именно поэтому он решил пойти в открытую? А может потому, что у него закончились Патриархи?

Как много мыслей, как много вопросов! И ведь ни у кого не спросишь совета! Вон, Годунов застыл с занесённым прикладом перед клыкохватом. Ермак выпрямил руку в сторону насекомовидного мечехвоста, а князь Серебряный уклоняется от взмаха когтистой лапы полуоборотня.

— Что ты имеешь в виду под фразой «они были для этого рождены»? — спросил я.

— Только то, что сказал, — пожал плечами Тычимба. — Люди — создания Бездны. Они были рождены только с одной целью — не дать Бездне быстро исчезнуть! Люди борются против созданий Бездны, развиваются, совершенствуются, а всё для чего?

— Для чего? — невольно подался я вперёд.

— Исключительно для того, чтобы Бездна не уничтожила всех своих созданий раньше времени и не сдохла от голода, — широко улыбнулся хан. — Люди — диетологи Бездны, грубо говоря.

— Но зачем всё это? Зачем все эти игры? Зачем? — пытался я услышать истину.

— Вполне понятный вопрос, — откликнулся Тычимба спокойным голосом, задумчиво потирая тонкий подбородок. — Вселенная устроена как гигантский механизм, работающий по строгим правилам. Её цель — поддержание баланса. Когда одна часть ослабевает, другая моментально восстанавливает равновесие. Представь, что человечество внезапно исчезнет, останутся лишь тёмные силы. Без пищи Бездна начнёт истощаться и распадаться сама по себе. Но и дать людям волю и спокойствие тоже нельзя — без трудностей наступает деградация и скатывание в каменный век. Чтобы избежать этого, происходят катаклизмы, столкновения, кризисы. Чем тяжелее испытания для людей, тем активнее они эволюционируют, приспосабливаются и поддерживают жизнь Бездны, питая её напряжением и борьбой.

— Получается, все наши старания, открытия, победы нужны только для того, чтобы продлить твоё существование? — горестно усмехнулся я.

— Совершенно верно, — легко согласился Сахиб-Гирей, чуть заметно кивнув. — Но тут важен нюанс: в ходе противостояния человечество накапливает ценный опыт, генерирует свежие идеи, исследует неизвестные области. Человек превращается в участника большого космического процесса, проходя спираль эволюции. Выходит взаимовыгодный обмен: Бездна получает нужную ей энергию, а человечество обретает возможности для роста и прогресса.

— Но ты же уничтожаешь планеты! — вскинулся я. — Я сам видел это не раз! И на этих планетах…

— На этих планетах остановилась жизнь. Она ещё изображала по инерции какое-то движение, но по факту начала скатываться в небытие. И эти планеты превращались для меня в спелые плоды, которые вот-вот упадут и начнут гнить! Я не могла допустить гниения. Всё-таки я рачительная хозяйка!

— Рачительная хозяйка, — передразнил её я. — А если ты такая рачительная, то почему же позволила своим Патриархам поддаться мне? А? Почему растратила их?

— Мне же надо было как-то передать тебе свои силы, — широко улыбнулся Сахиб. — А лучшего способа, чем через бой и преодоление для тебя не придумать. Ты так забавно удивился, когда после первого Патриарха, Красного, у тебя усилились способности огня. Разве я не видела, как ты украдкой то и дело зажигал огоньки на кончиках пальцев и любовался ими?

Ну да, был такой грешок. Но кто же откажется от подобного баловства?

— Гордыня — его ещё называют самым страшным грехом, — продолжал говорить Сахиб… или Тычимба… или Бездна. — Ты же гордился, что справился с той девчонкой из «Ночных Ножей»?

— Она сама себя убила, — буркнул я.

— Да? А ведь ничего не дёрнулось, когда твой мишка пожирал её хладный труп. Или уже в Белоозере — ты спокойно отдал бандита на съедение оборотню. Ты не такой уж защитник людей, если позволяешь себе убивать их направо и налево. Или будешь говорить, что это всё необходимость?

— Это была необходимость, — рыкнул я в ответ.

— Для собственного существования это была необходимость! Вот и у меня она такая же! Вот поэтому мы похожи с тобой, Ваня!

— Мы не похожи!

— Ой ли? Не похожи? А что не так, Ваня? У меня есть… были Патриархи, у тебя они есть! Из числа опричников. Да что я говорю — вон они, Годунов, Ермак, Серебряный… Ещё назвать? Или не надо?

— Это не то, что у тебя!

Какой же всё-таки мерзкий смех у Бездны… Слушать его — одно сплошное мученье. А слушать и понимать, что она не так уж и не права — ещё хуже.

— Да как же не то? Вон твоя опричнина. Ты сам отделил её от людей. Сам позволил кошмарить бояр. Делаешь всё, чтобы власть сосредоточилась в одних руках! Или тебе напомнить — кого уже успел погубить для «нужного государства делу»? Что голову опускаешь, Ваня? Не хочешь признавать того, что мы с тобой схожи? Да ты даже сейчас пришел воевать Казань только потому, что хочешь захватить её, забрать новые земли!

— Я хочу прекратить нападения на свои границы! — ответил я. — Хочу задушить гадину, что с тобой связалась!

— А мне кажется, что хочешь ты присоединить Казань к себе, к своему государству. А что? Хороший и удобный выход для торговли, большие пространства, новый народ! Не надо прикрываться заботой о людях, Ваня! Ты такой же мироед, как и я!

Голос Бездны резанул слух, заползая в самую глубину мозга.

— Государь российский, великий православный монарх, — издевательски проговорила Бездна, подбираясь ближе, как кошка к добыче. — Прошло много веков с тех пор, как твои предшественники освободились от власти Золотой Орды. Но что дала та самая Орда Руси? Она создала почву для объединения разобщённых княжеств в единую мощную державу. История известна тебе прекрасно, напомню лишь вкратце: Русь окрепла именно благодаря угрозе внешних захватчиков.

Я молча смотрел на подходящего хана. Он шел неторопливо, не оставляя следов на горелой земле.

— Ты смеешь мне высказывать, но… Ты действуешь ровно так же, Ваня! Применяешь военные походы, чтобы усилить своё влияние, казни используешь для устрашения несогласных. Опричники созданы специально для уничтожения противников твоей воли. А до народа, простолюдинов, ремесленников и торговцев дела нет вообще. Они лишь тлен, грязь под ногами властелина! Важны лишь собственные амбиции, стремление сохранить власть любыми средствами. Признайся честно, государь: испытывал сожаление хотя бы однажды, убив кого-то собственными руками? Вспомни Митю Февраля — ловкого исполнителя приказов, умного и исполнительного лидера, которого ты собственноручно отправил на тот свет. Было тебе жалко позже? А его людей? Жалко?

Её едкие слова проникали внутрь, оставляя болезненное покалывание и неприятное чувство раздражения. Но Бездна продолжала язвительно рассуждать, водя указательным пальцем перед лицом:

— Видишь, Ваня, как мы похожи? Ты пришёл сюда якобы спасителем, обвинив меня в жестокости и бесчинствах, но в глубине души мечтаешь завладеть новыми землями, богатствами и славой. Будь честным с самим собой, приятель! Признай откровенно: ты ничем не отличаешься от меня и вскоре станешь моим официальным наследником, новым бессмертным властителем!

— Бессмертным? — хмыкнул я в ответ. — Но как же так?

— А всё просто, Ваня! Бездна живёт, пока питается душами. Как ведари питаются сущностями, исходящими за мертвых тварей, так и мы с тобой…

— Нет никаких мы! — бухнул я. — Есть ты, а есть я! И я не стану подчиняться тебе!

— Ха! Ты громко заявляешь, но слова сердца твоего противоречивы, Ваня! — осклабившись, протянул Сахиб-Гирей. — Уже слышу возражения, оправдания, недовольства. Уж больно похоже на мой собственный манёвр, когда возмущаюсь несправедливостью прошлого, забывая о собственных грехах. Согласись, ведь большинство твоих деяний продиктовано исключительно желанием власти и величия. Конечно, у тебя найдутся причины объяснить, что жертвы необходимы, однако результатом остаётся одно: усиление личной власти и укрепление позиций. Да-да-да! Жестокий правитель оправдывает любые поступки необходимостью защиты страны и порядка, однако часто теряет грань дозволенного, превращаясь в тирана.

— Тиран? — процедил я сквозь зубы. — Лучше тиран, чем бессердечный паразит вроде тебя!

— Твоя ненависть очевидна, но обрати внимание, — тихо продолжил хан, приблизившись вплотную. — Любой абсолютный правитель рано или поздно сталкивается с проблемой преемственности. Кто продолжит твоё наследие? Кто унаследует твои решения и политику? Один трон стоит дороже тысячи жизней, и никто не станет оспаривать твои методы управления страной, зная, что именно ты определяешь дальнейшую историю империи.

— Моё правление служит интересам страны, а не моему эгоизму, — бросил я резко.

— Интересы страны совпадают с твоими интересами, Ваня? — шептал Сахиб-Гирей, склоняя голову набок. — Не лги самому себе. Всегда думаешь о стране, но фактически преследуешь личные цели. Желание распространять влияние, контролировать территории, защищать честь царствующего дома — всё это заставляет жертвовать сотнями тысяч человеческих судеб ради сохранения династии и престола. Признай же наконец: власть важна для тебя гораздо больше, чем справедливость или счастье простого люда.

— Ты пытаешься сбить меня с толку речами, — зло ощерился я. — Пусть у меня будут косяки, пусть поступки вызывают споры, но одно знаю точно: я не намерен следовать твоей участи и позволять кому-то другому решать мою судьбу!

— Решать твою судьбу уже поздно, — криво усмехнулся хан. — Ты шёл к этому долгие годы, и теперь момент истины настал. Лишь решив для себя окончательно, кем ты являешься на самом деле, найдёшь правильный путь.

— Я всё равно не стану твоим преемником! Ни за что!

— Знаешь, почему у меня Патриархи были без имени, но обозначались только разным цветом? — склонила голову на плечо Бездна.

Тянет время? Или выгадывает момент?

— И почему же? — спросил я, прикидывая расстояние до хана и то, как его будет сподручнее ударить.

Бездна взмахнула правой рукой и в воздухе зависли семь прямоугольников. Вот прямо как будто детские листы из альбома, только разного цвета. Красный, оранжевый, желтый, зеленый, голубой, синий, фиолетовый. Прямо радуга какая-то…

Взмахнула левой рукой и рядом с ней зависли семь сияющих разными цветами шаров. Похожие на ёлочные украшения, только светящиеся изнутри.

— Потому что при смешении цветов получается один цвет, — Бездна щелкнула пальцами и прямоугольники начали накладываться друг на друга, постепенно темнея, а в конце став угольно-чёрным. — А при смешении световых оттенков получается совсем другой! — на этот раз шары стали соединяться друг с другом, но на этот раз в финале появился белый свет. — Казалось бы — цвет и свет одинаковый, но вот соединение различное. И всё зависит только от того, кто смотрит на всё это. Что он увидит? Цвет или свет?

— В физику решила поиграться? — хмыкнул я в ответ.

— А у тебя нет выбора, Ваня! Я долго наблюдала за разными охотниками за монстрами, но выбрала именно тебя. Был ещё барон Галактионов, но он оказался самодовольным и тупым, как пробка, и дальше своего члена ничего не видел. В тебе же я вижу потенциал! В тебе я вижу свою молодость! Когда я тоже была резкой и бескомпромиссной! А сейчас… Сейчас я устала! Я отпустила души своих Патриархов с условием, что они поддадутся тебе. И ты взял всю их силу. Теперь пришла пора забрать и мою силу, Ваня. Ты к этому готов!

Сахиб-Гирей взмахнул рукой и рядом с ним возникла моя Марфа. Такая домашняя, такая уютная в своём пушистом халате и с полотенцем на голове. Она словно недавно вышла из ванной и теперь шла куда-то, улыбаясь своим мыслям.

Я дёрнулся, но смог взять себя в руки. Нельзя показывать свои чувства! Нельзя!

Но как же всё-таки защемило сердце.

— Подумай — на одной чаше весов твоё будущее, на другой чаше твоё прошлое. Что перевесит, Ваня?

По-доброму спросил, как будто в самом деле добра желал! Или желала? Я уже запутался в определении пола этой твари.

— Я не стану твоим преемником!

— Как я сказала ранее — у тебя нет выбора. Если победишь меня, то заберёшь мою силу и станешь мной. Если проиграешь, то я заберу всех, кто тебе дорог. В очередной раз заберу Марфу. Не вскидывайся, она та самая, из прошлого. Да-да, это именно она, твоя последняя любовь. И вместе с ней уничтожу эту планетку. Придётся искать нового преемника, но… Когда время всего лишь пустой звук — это не проблема, — погано улыбнулся хан.

Вот именно в эту улыбку я и зарядил, что было силы!

Глава 27

Сколько же злости и силы я вложил в этот удар!

Если бы он пришёлся в лицо человека, то размозжил бы череп. Разлетелась бы головушка, как спелый арбуз под ударом кузнечного молота!

А хана просто отнесло на пару десятков метров, он перевернулся в воздухе и встал на ноги. Поправил чуть покосившийся тюрбан и улыбнулся. Просто улыбнулся…

— Что же, меня это тоже устраивает, Ваня! Можно даже сказать, что я именно этого и добиваюсь. Мои Патриархи один за другим отдавали тебе силы, чтобы ты мог принять мою мощь. И вот сейчас, я вижу, ты готов овладеть ею в полной мере, — с этими словами хан поднял вверх правую руку.

От его плеч, рук, головы потянулись в сторону кулака чёрные клубы дыма, которые затвердели в виде здоровенного меча. Меч походил за застывшие языки пламени, что стремились от гарды к посверкивающему кончику. Зловещий меч. Неприятный…

— Если ты устала, то просто сдохни! — предложил я логический исход битвы.

— Не могу. Это моя ноша, которую нужно передать другому. Только так я смогу уйти из этой надоевшей вечности. Только так…

Хан взмахнул мечом, со свистом рассекая воздух, и с кончика меча сорвалась быстрая молния. Этот зигзаг рванул в мою сторону с такой скоростью, что я едва успел отпрянуть в сторону. Даже почуял запах озона, когда зигзаг скользнул мимо носа.

Я удобнее перехватил боевой кинжал и шагнул навстречу хану. Навстречу и чуть в сторону. Чтобы увести застывшую фигуру Марфы из-под случайного попадания. Увидел усмешку на лице хана — он понял мой замысел.

Понял и покачал головой, словно не одобряя мою привязанность к человеческому существу.

Второй всполох молнии прошел на волосок выше моей макушки. Непонятно, каким чудом я успел присесть, ведь целился хан мне ровно в сердце. Как будто собирался выжечь предмет любви и горестей напрочь.

— Не уворачивайся, пожалуйста, — насмешливо попросил хан. — Ты мне мешаешь!

— Я тебя ещё не так помешаю! — буркнул я в ответ. — Сейчас такой замес начнётся, что только успевай поворачиваться!

Под ногу попала отрубленная кем-то клешня с тонкими волосками на твёрдой поверхности.

— ННННАААА!

Резкий удар и вот уже клешня летит в рожу хана.

Тот, словно играючи, рассекает её здоровенным мечом. Ровные половинки падают по обе стороны хана, но зато за это время я успеваю сделать несколько быстрых шагов.

Блин, какая же реакция у этого засранца! Вот прямо дёрнул мечом и всё — клешня напополам.

А если покорёженный автомат?

Оружие пролетает в воздухе от моего пенделя чуть ли не быстрее молний, но тоже распадается на две части от резкого взмаха меча. Зато я выигрываю ещё несколько шагов.

Марфа выходит из-под зоны попадания. О ней можно беспокоиться чуть меньше. Всего лишь на чуть-чуть, но поменьше. Можно сосредоточиться на бое с улыбающимся ханом.

— Ну что же мы так далеки друг от друга? — поёт хрипловато хан. — Давай же обнимемся, да поцелуемся…

— Сам с мужиками не целуюсь и пропаганду эту запрещаю, — отвечаю я, и делаю ещё один небольшой шажок.

— Да? А может быть тогда так?

Меч очертил круг в воздухе настолько быстрый, что размылся в воздухе. А когда он остановил своё вращение, но на меня уставилась та самая рыжевласка, которая погибла в бою с первым Патриархом. Та самая, которая подарила мне возможность создавать Омуты.

Подарила?

Или это был один из первых заходов Бездны по формированию своего преемника?

Если вспомнить всё, что со мной случилось за этот год, то… То получалось, что меня действительно вели по пути развития. Я стал очень сильным, быстрым и… Как это не больно признавать — очень жестоким.

Возможно, так на меня повлияло окружение бояр и дворян, которые подминали всё под себя? Или же это так мне только представлялось? А от договоров с Бездной выигрывала только она, развивая меня и подготавливая?

Методично вытравливая из меня человека…

— Мне всё равно, как ты выглядишь. Я в любом обличии вижу твоё чёрное нутро! — рявкнул я.

— Неужели у тебя поднимется рука ударить женщину? — хихикнула Бездна.

Вот теперь я мог даже спокойно сопоставить её физическое воплощение с её привычным наименованием.

— Я тебя уничтожу! Уничтожу всё то, что ты сотворила, что строила и что делала все эти годы, — прорычал я в ответ.

— Да? Неужели даже не помилуешь? А так? — одним движением рыжевласка сдёрнула с себя ханское одеяние, предоставив моему взору тело совершенной формы.

Почти такое же, как я видел когда-то во сне.

— Или ты постесняешься своей жены? Так я могу её развеять в пыль, ты только скажи, Ванюша, — пропела Бездна и подняла свой меч, шагнув к застывшей Марфе.

Теперь уже моя рука превратилась не в пулю, а в пушечное ядро. Рывком приблизившись к стоящей рыжевласке, я вонзил это самое ядро в смазливое лицо.

Только груди взметнулись, когда Бездну отнесло на несколько шагов. Она вонзила пятки в землю и прочертила две борозды, устояв на ногах. Улыбнулась в ответ и метнулась ко мне.

Чёрный меч взлетел в воздух и опустился на подставленный нож. Сталь выдержала, хотя и выплюнула наружу сноп искр. Свободная рука ещё раз вонзилась в лицо Бездны.

На этот раз я почувствовал глухую боль от соприкосновения, как будто с размаха ударил в каменную стену. Хотя, с моими-то силами, я сейчас пробил бы дыру в этой самой стене, а вот лицо рыжевласки…

Оно даже не шевельнулось под моим напором!

Зато чёрный меч вновь взлетел для удара!

Да ты издеваешься надо мной? Играешь, тварь?

Новый удар и снова я принимаю его на боевой нож. Отклонив лезвие в сторону, тут же бью ножом в открытое горло.

Ррраз!

И лезвие просто скользит по коже Бездны, не причиняя ей никакого вреда. То есть вообще никакого. Ни капли крови не вырвалось наружу. Ни даже красной полосы от лезвия не осталось. Просто как будто детской игрушкой провёл по стальному боку корабля и всё…

Вот и как с такой сражаться?

Бью её, и всё нипочём. Наношу удары ножом — тот же эффект. Если только магией?

Босые лодыжки Бездны тут же обвивают выросшие из земли корни, а в спину бьёт возникший за секунду ледяной клинок. И в макушку летит с небес разъяренная молния.

Справа удар огненного шторма, а слева земляной вал! Всё воедино и…

Как только опускается пыль, так вижу стоящую и улыбающуюся Бездну. Как будто только что встала с постели и даже не успела убрать волосы с лица. Всё нипочём этой твари.

Рыжая, бесстыжая! Как же тебя забороть-то?

— Ты многому научился. Но пока ещё недостаточно, чтобы победить меня, — неожиданно зевнула Бездна. — А это значит, что я ошиблась в выборе тебя, как своего преемника. Значит, ты всего лишь мелкий червяк, держащийся за свою жалкую жизнь.

Что это? Она так раздраконивала меня? Выводила из себя психологически?

— Твои слова всего лишь пустой звук. Ты можешь их издавать любым отверстием своего тела, они будут точно также дурно пахнуть, — бросил я в ответ.

— Тогда давай я прошепчу их в уши твоей Марфы! Пусть она оценит красоту и лёгкость слога, — улыбнулась рыжевласка и устремилась к стоящей жене, подняв меч.

Ну, такого я точно не могу допустить!

Удар в землю вызвал новые корни. Они пусть и ненамного, но задержали Бездну в её беге. Я же рванул к ней, вновь превращая свободную руку в подобие пушечного ядра.

Удар! Удар! Удар!

Взмах меча и отскок. Перекошенное лицо. Удар в ухо со всего размаха.

Дальше я превращаюсь в подобие швейной машинки и обрушиваю на стоящую Бездну всю свою ярость.

Эта странная улыбка на лице Бездны… Она смотрит прямо на меня, продолжая спокойно стоять среди града моих атак.

Хватит притворяться! Что за игра такая⁈

Я отскакиваю в сторону и начинаю использовать всю магию, что у меня есть в запасе. Горит огонь, льётся вода, летают молнии, обрушиваются скалы, а эта тварь всё также неторопливо движется к Марфе.

А после вижу краем глаза, как неподалёку от стоящего Годунова начинает шевелиться вампал!

Полуоборотень оглядывается по сторонам и со зловещим оскалом поворачивается к застывшей жене. Вальяжно, почти что нехотя, он начинает движение к ней.

— Марфа! — кричу я, разрываясь между желанием защитить жену и наказать злодейку.

Добираться до вампала нет времени. Оставить Бездну тоже не могу

Рыча и выкрикивая ругательства, поднимаю огромный булыжник обеими руками и швыряю его в голову вампала. Снаряд рассекает воздух и бьёт точно в центр лобастой башки. Я почти вижу в замедленной съёмке, как проминается под ударом черепная кость, как разбрызгиваются в стороны красновато-серые капли.

Вампал делает ещё пару шагов, как будто в задумчивости, а потом падает навзничь. В его лохматой башке проявляется здоровенная вмятина.

Краем глаза замечаю едва заметное колебание пространства вокруг Бездны. Её контуры слегка размываются.

Так вот почему ничего не помогает! Эта ведьма создаёт защитный барьер вокруг себя! Значит, надо разрушить защиту!

Собираю силу в кулак, весь остаток оставшихся ресурсов, и с помощью молний пытаюсь снять щит. В стоящую фигуру бьют сотни молний, сотни зигзагов ослепляют вспышками, падая с небес и находя свою жертву среди застывших фигур.

Я должен пробить его! Должен! Не ради себя, так ради Марфы!

Должен!!!

Молнии бьют в одно и то же место. Вокруг фигуры земля превратилась в одно сплошное стекло. И в то же время…

— Слабак, — шипит Бездны, перекрывая грохот ударов. — Какой же ты слабак…

Я вижу, как она поворачивается ко мне, как взлетает чёрный меч. Ставлю блок боевым ножом, а в следующий миг в живот вонзается реактивный снаряд.

Да-да, именно так мне в тот миг и показалось. Как будто время снова вошло в свой привычный ритм, и случайная ракета прилетела в мой живот.

Воздух моментально вылетел из лёгких. Меня согнуло пополам, как сломанную спичку. Захотелось блевать, кашлять и выть одновременно.

Преодолевая себя, я выпрямляюсь и в тот же миг получаю новый удар в лицо. В голове вспыхивает Сверхновая. В ушах слышится гул Царь-колокола, а во рту появляется металлический привкус.

И всё же я прогоняю это усилием воли. Я должен пробить эту тварь! Должен защитить Марфу! Должен! Должен…

Новые удары начинают сыпаться со всех сторон. Теперь уже Бездна испытывает меня на прочность.

Удары следуют один за другим, каскадом разрушая мою защиту.

Боль пульсирует, волна за волной захлестывая сознание. Кажется, моя голова вот-вот лопнет, сердце выскочит из груди, кости рассыпаются пылью. Она словно танцует вокруг меня, перемещаясь быстрее мысли, легко уклоняясь от попыток контратаки. Следующий удар ломает ребро, хруст напоминает звук веточки под ногами охотника.

Кажется, мое тело превращается в груду обломков, но разум остаётся ясным, хотя каждая клеточка организма вопит о невозможности продолжать борьбу.

Через призму кровавых пятен я различаю смутные очертания фигуры жены. Видеть её фигуру и понимать, что она может в любой миг исчезнуть становится невыносимо.

Поднимаю глаза навстречу ненавистному лицу:

— Ты не победишь!

По лицу стекает кровь, губы дрожат от усилий говорить внятно. Но решительность даёт силы встать на ноги, несмотря на рваные раны и сломанные конечности.

Вновь нападаю, пытаясь проникнуть сквозь заслоны врагов, невзирая на растущую усталость тела. Колотый удар справа выбрасывает зуб, левая рука болтается свободно, как будто напрочь лишённая костей.

Неважно!

Важна цель. Надо добраться до сердца этого кошмара… и остановить… Остановить!!!

Сущностей уже не осталось. Удары пробивают Кольчугу Души с такой лёгкостью, как будто она поставлена учеником, впервые вступившим на путь ведаря.

Раз за разом кулаки Бездны проникают сквозь Кольчугу и наносят ущерб моему телу. Восстанавливаться я не успеваю…

Блокировать приходится почти по наитию. Кровь застилает глаза, жжёт ярким пламенем.

И всё равно я не падаю! Я продолжаю бить в ответ. Пусть мои удары порой не доходят до твари с именем Бездна, но я не останавливаюь!

Я отказываюсь признавать поражение! Продолжаю идти вперёд, терпя мучительную боль каждого шага. Тело перестаёт подчиняться командам мозга, дыхание сбивается окончательно.

Ещё немного, совсем чуть-чуть…

— Какой же ты глупец, Ваня! — вижу блеск чёрного меча, а в следующий миг в сердце вливается лютый холод. — Какой же глупец.

Тело выгибается дугой. Боль такая, что кажется, будто я рождён в ней и с каждым годом она только усиливается. И вот сейчас достигает своего апогея.

Руки и ноги отказываются повиноваться. Они становятся отростками паралитика, всего лишь дополнением к телу…

И всё равно! Сдаваться я не собираюсь!

Последним усилием собираю слюну пополам с кровью и крошками разбитых зубов во рту и выплёвываю эту смесь прямо в ненавистную морду!

Пусть обтекает, срань такая…

В ответ получаю ещё один удар, пронзающий насквозь. Ещё раз лютый холод доходит до основания, заполняет каждую клеточку, каждый волосок на теле… Чувствую, как земля уходит из-под ног. Я повисаю на мече, словно проткнутый булавкой мотылёк.

— Сдохни в ногах своей избранницы! — слышен смеющийся голос. — Но на этот раз пусть она сначала увидит твою смерть, а потом умрёт сама. Тогда вы будете квиты, Ваня-другак!

Меч идёт вниз, и я с него с лёгкостью соскальзываю. Вижу, как земля вертится вокруг меня, а после… после я падаю и остаюсь лежать на чёрной, горелой земле.

— Ваня! Ваня! — слышится голос Марфы.

Я пытаюсь пошевелиться, но не могу даже моргнуть. Кажется, что меня полностью парализовало. Неужели эта дрянь перебила мой позвоночник? И теперь я просто овощ?

— Потерпи, родной, потерпи, — слышится голос любимой, а после её руки скользят по моим волосам.

Я вижу её лицо. Вижу, как она склоняется надо мной и загораживает небо. Мне хочется сказать, чтобы она бежала, чтобы она уходила прочь, но… я не могу даже пошевелить языком. Сил хватает только на то, чтобы вздохнуть и со свистом выдохнуть…

Как я ещё жив? Сам не понимаю… Но я не могу умереть вот так!

Не могу сдаться и оставить на поругание Бездны мою любимую!

Что это? Почему Марфа прикладывает руки к моей груди? Она хочет вылечить меня?

Глупышка… ведь это бесполезно. Такие раны не затягиваются. Я скоро умру, но… если бы только мне хватило сил, чтобы выкрикнуть, чтобы она бежала…

Да что там выкрикнуть — прошептать…

— Потерпи, я сейчас… я сейчас… — причитала Марфа. — Потерпи, не смей бросать меня и сына. Не смей!

Что? Сына? Как?

а за её спиной в это время…

Появилась фигура Бездны. Рыжевласка с чёрным поднятым мечом. Неужели и сейчас она меня обманет? Неужели я опять увижу смерть своей любимой? И не только её смерть, но также… сына?

Маленького человечка, который ничего ещё не видел!

На лице рыжевласки видна довольная улыбка. Она уже празднует победу. Тварь… Какая же тварь…

А я? Лежу тут, как полураздавленный червяк и смотрю, как убивают двух самых дорогих существ на свете?

— Я не сдам… ся, — получилось у меня прохрипеть. — Никог… да!

От ярости в груди заклокотало. Там словно появился горящий шар, который стал стремительно расширяться.

Тело начало трясти, и глаза сами собой закрылись. Все мышцы напряглись, словно сжались мощные пружины.

Я почувствовал невероятную, доселе неизведанную силу, бурлящую внутри меня. Каждая капля ярости и зла стала горючим материалом для взрыва внутренней энергии.

Марфа испугалась и попыталась отстраниться. Я чувствовал это и отдавал ей часть энергии, создавая невидимый круг защиты.

Ещё чуть-чуть… Ещё немного и…

Я открыл глаза, и мир изменился! Он разбился на чёрные и белые цвета. Как будто я внезапно стал дальтоником. Но самое важное — от меня шёл белый свет, а вот от Бездны…

Фигура Бездны казалась маленькой и ничтожной по сравнению с той мощью, которую я чувствовал внутри. Она дымится чёрным дымом, как будто создана из покрышек и сейчас горит ярким пламенем.

А во мне бушует сила. Неукротимая, могучая сила…

Эту силу нельзя было остановить ничем. Словно громовая молния, она накапливается внутри, готовый разрядиться в одном сокрушительном порыве.

Нет больше сомнений, нет больше страха. Только неукротимая ярость.

Ещё немного, ещё чуть-чуть…

Моя правая рука потянулась к земле, впитывая силу самой планеты. Почва под ногами затрещала, раскрывая разломы. Волна энергии поднималась вверх, распространяясь концентрическими кругами. Я впитывал её как губка и в один момент…

Чёрный меч идёт вниз, собираясь обрушиться на шею моей жены. НА ШЕЮ МОЕЙ ЖЕНЫ!!!

Я выбрасываю вперёд руку, вложив в неё всю скопившуюся энергию. С кончиков пальцев срывается острый луч света, ударивший Бездну в шею, туда, куда я пытался ударить ножом.

Хрясь!

Отчётливо слышится треск раскалываемого стекла, мир содрогается от напряжения. Пространство искривляется волнами мерцающего жара, защита колеблется и распадается.

Бездна судорожно пытается восстановить барьер, расплескивая потоки тёмной энергии вокруг себя, но усилия напрасны.Её руки вздрагивают, черты лица меняются, миловидное лицо превращается в зловещий оскал монстра.

Я сдвигаю руку и в неё послушно ныряет боевой нож. Лезвие блестит бледным свечением, отзываясь тёплой вибрацией в ладони.

Это мгновение принадлежит нам двоим. Последний акт драмы разыгрывается здесь и сейчас!

Ударив по земле, я подскакиваю и наношу такой нужный удар.

Резким движением втыкаю острие в шею Бездны, одновременно выпуская струю живицы из груди. Всю-всю-всю, без остатка!

Даже отдаю жизненные силы, добавляя их в удар. Лишь бы только жили они — Марфа и мой ребёнок.

Бездна тяжело вздыхает, как будто только что завершила трудную работу и…

Всё скрывается за чернотой.

Глава 28

Темнота и невесомость. Я как будто оказался в открытом космосе с завязанными глазами и в глухих наушниках.

Ни звука, такая тишина, что слышно биение сердца. Одного сердца. Моего.

Я пошевелился. Рука коснулась моего тела, невидимого тела, но вполне осязаемого.

Где я? В великом НИГДЕ и посреди великого НИЧТО?

Вдруг — толчок. Не резкий, но ощутимый, будто пространство сместилось в сторону. Темнота оставалась непроглядной, но в ней появилось… напряжение. Как перед грозой, когда воздух густеет и кожу покалывает незримым током.

Я попытался закричать — и не услышал собственного голоса. Только пульсацию в висках, только лёгкий звон в ушах, будто кто-то провёл смычком по натянутой струне где-то далеко, за гранью восприятия.

Потом — свет. Не луч, не вспышка, а скорее далёкое мерцание, будто где-то далеко показался выход из пещеры. Или выход из коридора… мерцание не освещало, не рассеивало тьму, а лишь подчёркивало её безграничность. И меня к ней тянуло, как магнитом.

Да-а-а, это не я потерялся в темноте. Это темнота ждала меня.

— Не пугайся! — раздался бесплотный голос. — Ничего не бойся!

Меня тянуло всё быстрее и быстрее. Вскоре я смог разглядеть то место, куда меня несло. Источник света оказался одинокой лампой, стоявшей на столе. Она освещала стол, стул и огромное зеркало в дорогущей раме напротив стола.

Моё тело перевернуло вокруг своей оси и мягко поставило на чёрную площадку перед зеркалом. Я огляделся по сторонам. Всё та же темнота. Всё то же безграничное пространство. И в центре этого всего находится одинокая площадка с четырьмя вещами и озирающимся человеком.

Я взглянул в зеркало. Там отразился я сам в доспехе первого охотника. В том самом, в котором я начал движение по этой Вселенной.

Он не сверкал. Не отбрасывал бликов, не слепил холодным блеском полированной стали. Он был тусклым, как старая кость, выбеленной временем и чем-то ещё — чем-то, что оставляет следы лишь на вещах, побывавших в Омутах.

Нагрудник — не ровные пластины, а металлические сросшиеся ребра, обтянутые кожей неведомого зверя. Швы между ними прошиты жилами, тёмными и жилистыми, будто вены на высохшей руке. Плечи — тяжёлые, угловатые, с выщербленными зазубринами по краям. Не для красоты. Для того, чтобы рвать плоть того, кто осмелится сблизиться.

Шлем. Без рогов, без гребня — только узкие прорези для глаз, такие, будто кто-то провёл лезвием по лицу и оставил две чёрные трещины в металле. Изнутри — тишина. Гулкая, как в склепе.

И самое главное — следы. Не царапины, не вмятины. Следы когтей и клыков, глубокие, будто вонзались не в металл, а в самую память доспеха. Следы, которые не зачистить, не отполировать. Потому что они теперь — часть доспеха. Как шрамы на душе.

Я знал, зачем он на мне. Не для защиты. Не для устрашения.

А для напоминания.

О том, что охота ещё не закончена.

— Налюбовался? — спросил бестелесный голос.

— Ну, как всегда хорош и неотразим, — буркнул я в ответ и ещё раз посмотрел по сторонам. — Кто ты?

— Бездна… Великая Нерождённая… В Великом Ничто и Великом Нигде, — проговорил голос.

Она прочитала мои мысли?

— Все так думают, когда сюда попадают. Все… — словно с усмешкой ответил на незаданный вопрос. — И у меня в своё время были такие же мысли…

Последняя фраза была сказана как будто даже с горечью. Я уселся на стул, ещё раз взглянул на своё отражение. Оно хмуро взглянуло в ответ. Всё это было таким необычным, футуристичным.

— Ты снова будешь меня уговаривать, чтобы я принял твою силу? — спросил я в ответ. — Напрасно пытаешься! Я уже всё сказал.

— Нет, не буду уговаривать. Никто и никогда не уговаривает принять то, чем уже владеешь…

Я вздохнул. То, чем уже владеешь…

Никакого могущества внутри себя не чувствовал. Немного тянуло в туалет, да и только. Но вряд ли это то самое могущество, которым обладала Бездна. Опять её дурные игры разума?

— Если не будешь уговаривать… Тогда зачем я здесь?

— Чтобы попрощаться и… и пожелать удачи!

Неожиданно моё отражение улыбнулось и подмигнуло мне. А ведь я ничего такого не делал.

— Я всё равно не буду тобой, — хмыкнул я.

— А у тебя нет иного выбора, — теперь моё отражение скалилось открыто.

Я почувствовал, как что-то холодное и скользкое сжалось у меня в груди. Не страх. Не ярость. Что-то древнее, первобытное — инстинкт зверя, учуявшего незримую угрозу.

Захотелось спрятаться, скрыться, забиться в угол и закрыться руками, надеясь, что на тебя не нападут, пожалеют…

Нет! Не пожалеют! Нападут и навешают от души. Поэтому надо взять себя в руки и сделать над собой усилие. Преодолеть себя!

Как раньше… как в будущем… Не отступать и не сдаваться!

— Вот и неправда, — сказал я, и голос мой прозвучал чужим, слишком спокойным для этой беседы. — Выбор есть всегда. Даже если это выбор между гибелью и кошмаром.

Отражение замерло. Потом медленно, как будто через силу, подняло руку и провело пальцем по шраму на моей щеке — шраму, которого у меня никогда не было. Ни в одном из миров не было…

— Ты прав, — прошептало отражение. — Но ты забываешь одну вещь…

Тьма вокруг вдруг загустела, придвинулась ближе. Казалось, что она почти что стала осязаемой. Протяни руку и коснись её бархатистой поверхности… мягкой, пушистой… какой-то такой родной…

— Иногда кошмар — это и есть ты сам!

Зеркальное отражение встало и двинулось ко мне. Амальгамная поверхность натянулась, стала истончаться. В какой-то миг нос отражения прошел сквозь металлическую плёнку, а потом… поверхность треснула и со стеклянным звоном посыпалась на пол.

По другую сторону стола появился мой двойник. Улыбающийся, уверенный в себе.

Я резко встал, опрокидывая стул. Доспех скрипнул, будто пробуждаясь от долгого сна.

— Довольно игр! — рявкнул я, и в голосе впервые зазвучала та самая сила, которой я в себе не чувствовал.

Отражение рассмеялось.

— Наконец-то! — оно развело руки в стороны, и я увидел, как его доспех начинает трескаться, обнажая под ним абсолютную пустоту. Ту самую черноту, которая окружала нас. — Теперь ты готов занять моё место. А я… Я проживу твою жизнь и уйду в небытие. Смогу отдохнуть…

Я почувствовал, как что-то тянет меня вперёд, в зеркальную пустоту, в эту черноту, в этот беззвучный вой вселенского одиночества…

И сделал шаг вперёд.

Упёрся бедром о столешницу. Двойник тоже упёрся ногами в стол. Улыбнулся. Он наблюдал, как меня тянуло в огромное зеркало. Как упирался.

А меня в самом деле затягивало, словно необыкновенно сильным магнитом. Толкало в спину. Пихало в затылок, пинало в ноги.

— Ты прилетел сюда на свет, но… прежде, чем сам свет тут оказался — здесь была тьма! Куда бы ни прилетел луч света — всюду изначально правит тьма! И свет в конце концов исчезнет… исчезнет, когда потухнет его источник. А вот тьма… Тьма будет править всегда! И не слабому человечишке с ней бороться! Не тебе, охотник. Не тебе… — с улыбкой проговорил двойник.

— Нет! Я не стану тобой! — рявкнул я и выбросил вперёд кулак.

Удар пришёлся в скулу двойника. Он взмахнул руками, но удержался. Зато столешница… она треснула и рассыпалась трухой под ноги. Лампа упала на чёрную поверхность и каким-то чудом не разбилась. Продолжала светить, беря энергию из неизвестного источника.

Следующий удар и… снова взмах рукой и за спиной не стало стула. Только лёгкий шорох.

— Это разбиваются в пыль твои мечты и стремления. Ты уже никогда не станешь тем, кто ты есть. Ты сам сделал свой выбор, — улыбнулся окровавленными зубами двойник.

— Я никогда не стану таким, как ты, — пробурчал я. — Никогда!

— Да как же ты не понимаешь? Вы все — мои создания! В каждом из вас есть частичка тьмы! Ведь без тьмы — нет света! И чем ярче свет, тем большую темноту он развеивает. Но никогда не развеет до конца. Конец всегда один — тьма победит!

— Нет-нет-нет! Никогда! — с каждым ударом голова двойника моталась, а я…

Я понимал, что он прав. Понимал, что в его словах неоспоримая истина, и от этого становилось только хуже.

И в то же время каждый удар приносил мне радость! Я наносил точные удары, голова моталась, и в груди разгорался пожар — не ярости, не ненависти, а именно радости. Дикой, первобытной, той, что шепчет в ухо: «Ещё! Ещё!»

Двойник не сопротивлялся. Он только смеялся. Смеялся сквозь кровь, сквозь хруст костей, сквозь мои крики.

— Ты видишь? — хрипел он, и его голос вдруг стал моим. — Ты уже наслаждаешься этим. Ты уже чувствуешь, как она растёт внутри. Как она становится частью тебя.

Я замер с поднятым кулаком.

— Кто?

— Тьма, конечно.

Он выпрямился. Его лицо — моё лицо — было изуродовано, но в глазах горело что-то… знакомое.

— Ты думаешь, ты бьёшь меня? — он рассмеялся. — Ты бьёшь себя. И с каждым ударом ты всё ближе ко мне.

Я отступил. Вдруг стало холодно. Так холодно, что мороз пробежал по коже.

— Нет…

— Да! — он шагнул вперёд, и теперь мы стояли нос к носу. — Ты уже мой. Просто ещё не понял этого. Взгляни вниз…

Я опустил глаза и увидел, что наши ноги до колен погружены в кипящее облако черноты. Она бурлила, переливалась и колыхалась, словно кипящее в кофейнике кофе. И оно соединяло нас!

Отпрыгнуть не получилось. Я дёрнулся раз-другой, но всё равно остался рядом со своим двойником.

— Так что ты уже мой! Ты уже никуда не денешься! — расхохотался двойник и заткнулся лишь тогда, когда получил в табло.

Внутри меня отозвалась радость и чувство удовлетворения. А ещё…

Ещё я ощутил голод! Вот прямо-таки захотелось пожрать от души. Быка бы съел.

И чернота поднялась выше. И она как будто бы чуть-чуть сняла симптомы голода. А потом… Потом голод вернулся с новой силой. И теперь я бы сожрал двух быков.

Радость, голод, уверенность, победа… Голод… смех… чернота…

Всё смешалось… в голове. Я уже не понимал — где я, а где двойник.

Где та грань, что разделяла нас?

Чернота поднялась до пояса. Густая, вязкая, как деготь, но живая — она дышала, пульсировала в такт моему сердцу. Нет, нашего сердца. Потому что я уже слышал его стук — и не мог понять, чей он: мой или его.

— Ты чувствуешь? — двойник облизнул окровавленные губы. — Она голодная. Как и ты.

Я попытался сжать кулаки — пальцы скользнули сквозь черноту, будто сквозь кипящую смолу.

— Перестань бороться. Прими это.

Голод.

Он разрывал меня изнутри. Не просто желание поесть — пустота, бездонная, ненасытная. Она пожирала мысли, оставляя только желание. Жрать. Ломать. Чувствовать.

Чернота добралась до груди. Лампа на полу вполовину потускнела. Впрочем, мне и без неё было нормально всё видно.

И тогда я понял. Не умом. Кишками. Плотью. Душой.

И я ощущал себя великим существом. Я видел перед собой огромное количество планет. От каждой планеты ко мне тянулись бледные сущности. Они радовали меня так, что губы растягивались в улыбке.

И мне хотелось больше сущностей. Ещё больше и больше. Это было похоже на наркотик и утоление голода одновременно. Миллионы планет. Триллионы людей.

Мелкие двуногие… Они для меня всего лишь пища. Мелкая пища, которая растёт исключительно для моего насыщения. А монстры… Они рабы, которые с радостью приносят мне еду.

— Ха-ха-ха!

Это кто смеётся? Двойник? Я?

Я больше не бил его. Я смеялся. Так же, как он. Громко. Хрипло.

Вместе.

А чернота поднялась выше — к горлу, к подбородку…

Лампа на полу почти потухла. Лишь слабый отсвет, который освещал только себя. Ещё чуть-чуть и он потухнет окончательно. Великая тьма победит и тогда я стану…

— Ваня! Ванечка! — откуда-то издалека донёсся женский голос. — Ванечка-а-а!

Я вздрогнул.

— Ваня! Ванечка! — голос пробился сквозь тьму, как луч сквозь толщу океана.

Я вздрогнул.

Чернота заколебалась, будто кто-то бросил камень в чёрное озеро.

— Ванечка-а-а!

Этот голос…

Знакомый.

Родной.

Я замер. Внутри, в самой глубине, где-то под слоями тьмы и голода, что-то дрогнуло.

— Марфа? — прошептал я, и мой голос звучал хрипло, чужим, но это был мой голос.

Лампа на полу вспыхнула.

Слабо.

Но вспыхнула. Как будто моргнула, но стала ярче. Я чётко увидел это.

Двойник зашипел, отпрянул. Его лицо — моё лицо? — исказилось в гримасе ярости.

— Нет! — закричал он. — Ты мой! Ты уже мой!

Чернота сжала моё горло, начала заливаться в уши, пытаясь заглушить этот голос, этот проклятый голос, который тянул меня назад.

Но я уже вспомнил.

Ваня. Не Великое Существо. Не Пожиратель.

Ваня!

Тот, кто всегда боролся против темноты.

Тот, кто защищал людей.

Тот, кто…

Кто ещё не умер.

Я вдохнул. И впервые за долгое время вдохнул не тьму, а свет.

Хрупкий. Дрожащий. Но свет! Свет, чёрт побери!

Лампа вспыхнула ярче.

Двойник завизжал.

— Нет! Нет! Ты не можешь!

Но я уже поднял руку. Не для удара — для прощания.

— Я не твой, — сказал я.

И протянул руку к лампе. Она послушно запрыгнула в руку, и я увидел, что это вовсе не лампа, а мой светящийся боевой нож. Он освещал всё вокруг, расталкивал тьму, прогонял её.

Чернота взвыла. Двойник начал бить в ответ, но…

Но я уже видел его дикие глаза. Видел его страх. Видел его слабость.

Он боялся только одного — что я перестану бояться его. Что я поборю Бездну в душе и изгоню из неё тьму!

Нож взорвался ослепительной вспышкой. В следующий миг я воткнул его себе в грудь. Туда, где билось жаркое сердце!

Последнее, что я услышал, был дикий визг:

— Не-е-е-е-е-е-ет!!!

Глава 29

— Ванечка, родной, дыши! Ты только дыши! — раздался в ушах голос Марфы. — У нас всё будет хорошо. Ты только дыши, милый.

Я попытался вздохнуть. Тут же тело взорвалось такой болью, что невольный стон вырвался из сжатых губ. И сразу же на эту боль пошло чувство облегчения, словно кто-то начал гасить разгоревшийся пожар.

Неторопливо, но волны прохлады накатывали на очаги боли, снимая стреляющие прострелы.

— Марфа Васильевна? Как вы тут? И в таком виде! — послышался голос Ермака.

— Ого, да что такое с государем? Он словно под каток попал! — раздался озадаченный голос Годунова.

Я с трудом разлепил веки, покрытые коркой. Надо мной склонилось самое милое на свете лицо. Пусть оно сейчас было взволнованно, но от этого не становилось менее милым.

— Всё… будет… хорошо… — просипел я.

— Что? Что ты говоришь? — взглянула на меня Марфа и вытерла с моего лба испарину. — Сейчас… Сейчас… Борис, нужна ваша помощь.

— Да-да! Конечно! — тут же отозвался Годунов и на мои очаги боли полились два ручья облегчения. — Ох, Иван Васильевич, как же вы так? Ведь на вас живого места не осталось…

— Да уж, видок ещё тот, — цыкнул зубом Ермак. — Вроде только что нормальный был и вдруг ррраз! Блин, а что это с тварями случилось? Чего это они?

— Приподнимите меня, — попросил я у двух лекарей, склонившихся надо мной.

— Тебе покой нужен, Ваня! — покачала головой Марфа.

— Приказы мужа… следует исполнять, — с укоризной проговорил я, еле шевеля языком. — И это… Царь я… или не царь… в конце-то концов…

— Царь, царь, — вздохнула Марфа и, подложив мне руку под затылок, аккуратно приподняла голову.

Я уставился на поле боя. На застывших монстров, около которого встали недоумевающие от такого поворота люди. Они отходили от оскаленных пастей, от острых клыков. Кто-то бросался к раненным, чтобы помочь.

А монстры Бездны застыли в тех самых позах, в каких их застал хлопок Бездны.

— Ну и страшилища же! — не выдержал наконец Ермак, подхватил кем-то брошенный автомат и выпустил очередь в застывшего неподалёку вампала.

Пули вонзились в тело монстра и… оно начало распадаться темно-грязным пеплом. Ветерок подхватил этот пепел и понёс над полем боя, смешивая с дымом и пылью. Меньше, чем через минуту от монстра не осталось и следа!

— Вали их, братцы! — гаркнул Ермак. — Вали, пока они замерли!!!

Я хотел было сказать, что монстры уже не пошевелятся, что они уже покойники, но решил не лишать людей радости. Пусть позабавятся. Отведут душу. Вместо этого я во все глаза уставился на купол, накрывавший до этого Казань.

По поверхности купола побежали трещины, а после… сначала внутрь купола начали проваливаться кусочки, а потом полетели куски побольше. Целые лохмотья черноты. Омут побледнел и растворился в воздухе, как будто его и не было.

Сквозь черноту стали проглядывать стены Казани. Её храмы, укрепления, высотки…

— Ребята… Бездны больше нет… — просипел я. — Но сейчас… сейчас нужно взять Казань!

— Так вы после боя с Бездной такой? — захлопал глазами Борис. — Тогда понятно, почему все кости сломаны, а что может быть порвано — разорвано на куски.

— Возьмите Казань! — я нахмурился и взглянул на приближенного. — Ермак Тимофеевич, будешь за старшего!

— Так точно! — тут же козырнул он и крикнул князю Серебряному. — Пока Иван Васильевич не встанет на ноги — я буду рукоблудом!

— Кем? — переспросил князь.

— Ну этим… как его… Руководителем! — насупился Ермак. — Ну, в общем, вы поняли!

— Понятно-понятно, — кивнул князь и посмотрел на меня. — Выздоравливайте, Иван Васильевич! Уж коли вы справились с Бездной, то нам самая малость осталась…

Но, самая малость, оказалась очень трудной задачей. Казанцы сопротивлялись до конца. Даже дальше. Нам в спину пытались ударить подошедшие войска князя Япанчи, но мои разошедшиеся бойцы так ему хвост накрутили, что мигом отступил и не сделал прорыв. Пытался ещё пару раз пойти в атаку, но результат был прежним.

А мои войска тем временем атаковали хорошо укреплённый город. Атаковали не один, не два дня. Битва была тяжёлой, затяжной.

После победы над Бездной у людей возник душевный подъём, но одного его было маловато для защиты от летящих со стен снарядов, магических атак и прочего дерьма. Мы использовали защитные укрепления. Делали тыны, возводили передвижные города.

Бешеный российский артогонь опустошал Казань, разрушал таррасы, выбивал крепостные орудия татар на стенах. Но и нам к стенам было не подойти. Укрытые в бойницах орудия татар косили стрельцов гвоздями и рубленым железом. Надо прекратить бессмысленную бойню, да и победа Москвы не очевидна. Вдруг ударят в тыл другие татарские ханства?

В один день я отправил предложение столице сдаться. Потребовал, чтобы казанцы били челом, обещал прощение и свободу. Даже пригрозил перебить всех плененных. Но казанцы отказались…

Они понимали, что после всего, что совершили на российской земле, вряд ли им будет прощение. Я вздыхал, видя бессмысленные смерти своих солдат. Ведь Казани деваться некуда! Казани глупо продолжать сражаться!

Всё равно финал будет один…

Но раз уж они выбрали путь до конца — значит, так тому и быть.

Город пылал. Дым от горящих стен застилал небо, смешиваясь с копотью выстрелов и гарью магических заклятий. Казанцы дрались отчаянно, но что могли сделать их стены против русской ярости? Мы уже вгрызлись в предместья, шаг за шагом оттесняя защитников к центру.

Артиллерия била без остановки. Где-то рухнула башня, похоронив под обломками десяток татарских стрелков. Где-то вспыхнул склад со снарядами, и огненный смерч взметнулся к небу, унося с собой куски укреплений. Но Казань ещё держалась.

Я видел, как мои стрельцы, прикрываясь щитами, лезли на стены под градом «гвоздей». Видел, как падали замертво, сражённые меткими выстрелами из бойниц. Видел, как маги вскидывали руки, пытаясь погасить огненные шары, летящие со стен. Всё это было страшно. Всё это было глупо.

Но война — она и есть глупость.

Глупо защищаться, когда перекрыли все подходы. Если бы мы хотели, то могли просто взять измором. Войска перекрыли воду с реки Казанки, а после, в результате подкопа, лишили и ключа, бьющего в правой части Казани.

Но казанцы где-то отыскали старый колодец с затхлой водой и продолжили сражаться. Они защищались отчаянно. Героически. Да, мы перехватывали их сообщения, идущие во все концы света, но… дальше нашей информационной блокады эти сообщения не проходили. Другие страны возмущались происходящим, но я на весь мир пообещал тому, кто вступится за Казань, лично вырвать язык и засунуть в задницу по самые гланды.

Мы действовали ради своего будущего. И татары знали, что рано или поздно, но они раздразнят русского медведя до того состояния, в котором он в полной мере явит им свой звериный вид.

Додразнились… Получите…

Ещё пара подкопов с порохом открыли проходы в Казань, но защитники города смогли-таки выбить моих стрельцов и завалить проёмы. Дрались как черти — понимали, что терять нечего.

Мы врывались в Казань, но нас вышибали оттуда. Татары выскакивали в смертоубийственные вылазки, мы забивали их обратно. Никто не просил пощады, никто не хотел сдаваться… Люди гибли один за одним…

Если бы тут была Бездна, то она бы веселилась от души, пожирая предложенное угощение. Но этой твари уже не было. Были люди. И эти люди не хотели сдаваться.

Тогда я решил, что будет лучше напасть со всех сторон. Дал команду рыть ещё четыре подкопа, чтобы раздергать силы защитников по сторонам.

Русский штурм столицы Казанского ханства назначен на 2 октября… Вечером в шатре царя было тихо. Все здесь — Токмак, Годунов, Воротынский, Шереметев, Шемякин, Головин, все князья, воеводы и дворяне поместных полков. План утвержден, у казанцев нет шансов. Тисками сдавят Казань московиты со всех сторон, татарам не продохнуть будет.

В первой линии отправятся лучшие полки — стрельцы, казаки с атаманами, спешенная боярская конница. За ними на штурм пойдут все остальные русские полки. А в третьей части каждой из семи колонн, двинется царская гвардия и дворянский резерв первых воевод.

В звенящей тишине я оторвался от карты с полками и тяжелым взглядом обвёл своих командиров:

— Казани я давал шанс и не один. Я несколько раз предлагал свою милость, но татары оттолкнули руку мою. Никого не щадить. В живых оставить женщин и детей. Вот мое царское слово…

Раздался первый взрыв и штурм начался. Всё в Казани смешалось в один сплошной хаос.

Наконец, пробили ворота. Татары попытались завалить проход, но наша артиллерия разнесли баррикаду в щепки. Первыми ворвались берсерки — огромные, закованные в сталь чудовища, не чувствующие ни боли, ни страха. За ними хлынули стрельцы, сражаясь с защитниками не на жизнь, а на смерть.

К этому времени я уже достаточно окреп, чтобы стоять на ногах. И конечно же я не мог устоять в стороне от решающего боя. Как только вошли полки в Казань, следом двинулся и мой полк.

Вот только город не сдавался.

Каждая улица, каждый переулок превратились в кровавую мясорубку. Татары бились с отчаянием обречённых — из-за углов летели пули, с крыш лилась лава. В проходах внезапно вырастали засады. Но мои солдаты уже вошли в раж. Казаки, облитые кровью, шли вперёд, словно железные исполины, круша всех на пути. Стрельцы, закалённые в боях, методично очищали дома, выкуривая защитников огнём и сталью.

Я шёл в середине строя, чувствуя жар битвы и холодную ярость в груди. Они сами выбрали эту участь.

Дым застилал глаза, в воздухе стоял смрад гари и крови. Где-то рядом рухнула горящая балка, осыпав нас искрами. Кто-то крикнул: «Ханский дворец взят!» — но бой не стихал. Последние защитники Казани собрались у мечети, отчаянно отбиваясь.

И тут я увидел его.

Того самого муллу Кул Шарифа, окровавленного, в изорванной кольчуге. Он стоял на ступенях, сжимая кривую саблю, и его глаза горели ненавистью. Вокруг него — горстка воинов, последних, кто ещё мог держать оружие.

Я поднял руку, остановив своих.

— Сдайтесь! Кул Шариф, сдавайтесь! Умирать смысла нет! — крикнул я. — Ваш хан погиб, ваш город пал! Не губите последних людей!

Мулла сплюнул на окровавленные плиты:

— Мы не просим пощады, русский царь. Дети мои! Если Аллах защищает Казань от врагов, ей не нужны стены. А если нет Аллаха, нет и Казани! И он зовет нас к себе! Ибо не считайте мёртвыми тех, кто умер на пути Аллаха. Их души путешествуют по Раю и радуются тому, что Аллах даровал по милости Своей!

Что ж…

Я взмахнул боевым ножом:

— Тогда примите смерть, воины…

Мои стрельцы бросились в атаку, а воины под предводительством муллы начали отступать вглубь мечети. Я терпеливо ждал. Да, это была жестокость. Но это была необходимая жестокость.

Без неё продолжались бы набеги на Русь. Без этой жестокости многие русские семьи страдали от татарских набегов. Без этой жестокости не получилось бы договориться. Раньше пытались и не раз, но всё равно русские страдали. Теперь же пришла пора ампутировать болящую конечность, чтобы она не продолжала ныть и заражать всё тело.

Если не получается миром, то получится войной. Увы, даже при всём своём умственном развитии, мы мало чем отличаемся от зверей в попытках удержать свою территорию.

С верхушки минарета раздался крик, а потом показалось летящее тело. Я чуть подвинулся и возле моих ног ударился о землю мулла. Он уже был мёртв, когда я склонился над ним и закрыл веки.

— В каждом нас присутствует кусочек Бездны. Но не каждый способен справиться с ним, — вздохнул я и отвернулся. — Прощай, мулла. Ты бился до конца за своё, я также бьюсь сейчас. Жаль, что жизнь развела нас по разные стороны баррикад.

— Победа! Казань пала! — раздался крик, подхваченный тысячами глоток.

Я горько усмехнулся. Ещё одной проблемой стало меньше…

Глава 30

Спустя месяц после взятия Казани я сидел в своём кабинете. Рассматривал документы, пришедшие из разных концов страны. Старался вникнуть в буквы, но мысли возвращались к Марфе. К её округлившемуся животику. Сейчас бы к ней, полусонной, тёплой и мягкой, а не вот это вот всё…

Конечно, встретили наше возвращение триумфально, с песнями, плясками. Но вот фуры с убитыми телами стрельцов, которые следовали за основными войсками, не давали забыть о том — какую мы цену заплатили за это взятие.

Заграничные газеты разразились возмущёнными статьями о том, что огромная Русь раздавила маленькое казанское ханство. Но этим шакалам дай только полаять. Они не замечали, что это самое ханство грабит и угоняет в рабство русских людей, потому что это замечать было невыгодно. А вот оборотное действие расценивалось как нечто из ряда вон выходящее. Одно замечают, а другое в упор не видят. О таких людях ещё говорят: «Им хоть ссы в глаза, а они всё — Божья роса!»

Я откинулся в кресле, закрыл глаза. В ушах ещё стоял грохот пушек, крики атакующих, треск горящих стен. А потом — тишина. Та самая, что наступает после бури. Тишина, в которой слышно, как капает кровь на землю.

В дверь постучали.

— Войдите.

Вошел дьяк Парамонов с новыми донесениями. На его лице — привычная смесь подобострастия и страха. Я заметил такую мину на лицах многих своих боярских приближенных. Боялись молодого царя. Боялись до обссыкания!

Может потому, что я у троих важных дворян отжал их земли? У тех самых, на которых мне в своё время показал Владимир Васильевич, нынешний руководитель «Ночных ножей». А когда бояре возмутились, то обнаружили утром в своих кроватях по петуху с перерезанной глоткой. После этого возмущений больше не было. Что жизнь сохранили должны сказать спасибо!

— Ваше величество, из Новгорода вести…

Я махнул рукой, перебивая:

— Позже. Сейчас не до того. Оставь на столе и ступай.

Он замер, не зная, как реагировать. Потом поклонился и ретировался, оставив бумаги на столе.

Я снова остался один.

Мы победили. Но что такое победа? Это когда ты можешь позволить себе не думать о мертвых?

За окном прокаркала ворона. Наивная птица. Ей всё равно, кто правит в Кремле — русский царь или казанский хан. Лишь бы ветки под лапками не дрожали.

Я потянулся к кубку с вином, но передумал. Вместо этого достал из-под груды бумаг маленький медальон — подарок Марфы. Внутри — её локон, тёмный, как ночь над Волгой.

— Скоро, — прошептал я. — Скоро я вернусь.

В дверь снова раздался стук. Вот никак царя в покое не оставят!

Ну что же, такая уж царская участь. Пиры и празднества — это единственные яркие всплески эмоций в череде царского бытия. С рассвета и до заката сплошные хлопоты, заборы, разбор проблем. Я так не уставал, когда был обычным ведарем!

Но, раз уж надел на голову царский венец — будь готов с достоинством нести тяготы и лишения царской жизни! Поэтому я вздохнул, отёр лицо ладонями, а потом коротко воскликнул:

— Войдите!

Дверь тут же отворилась, а на пороге возникла хатун Сююмбике. Она держала в руках сына, Утямыш-Гирея.

— Добрый день, Ваше Величество! Прошу покорнейше простить за то, что помешала, но мне кажется, что пришла пора поговорить о нашей дальнейшей судьбе.

— Да-да, возможно, оно и так… Так что вы хотите, госпожа Сююмбике?

— Хочу остаться в памяти народа, как хорошая правительница. Чтобы не было суждений, что я предала свой народ! — с этими словами она выпрямилась, черты её лица заострились.

— Что же вы хотите? — наконец спросил я. — Чтобы я объявил вас мудрой правительницей? Чтобы в летописях написали, как вы благородно поступили?

— Я хочу, — она нахмурилась, — чтобы мой сын вырос не пленником, а князем. Чтобы он знал свою землю и свой народ. Чтобы когда-нибудь… — голос её дрогнул, — он мог вернуться.

Я посмотрел на мальчика. Худенький, с большими глазами — вылитый отец. Сколько таких уже видел? Сколько ещё будет?

— Ваш сын останется при моём дворе, — сказал я. — Будет воспитан в нашей вере. Поверьте — так будет лучше для него. Он будет защищён и пожалован всеми царскими привилегиями.

Сююмбике закрыла глаза, будто принимая что-то внутри себя. Потом кивнула и спросила:

— А я?

— А что вы? Вы сейчас вольны поступать, как хотите, но… Поймите меня правильно — я не могу вернуть вас обратно в Казань. Ещё остались мурзы, которые недовольны тем, что вы остались в живых и обязательно постараются это исправить. Ради вашей же безопасности…

— То есть, ради моей же безопасности? Вовсе не потому, что я могу возглавить сопротивление и попытаюсь сбросить русское ярмо с казанских плеч? — надменно посмотрела на меня хатун.

Русское ярмо…

— А вы не охренели, дорогая хатун? — нахмурился я. — Вам ли говорить о ярме? Сто тысяч русских пленников вернулись из рабства! Сто тысяч пленников! И вы говорите про ярмо? Вы, чьи отцы и деды нападали на русские рубежи? Вы, кто дошел до Москвы и вытребовал бумаги о дани?

— Но, вы сами эту бумагу уничтожили, — вставила она слово.

— Я сам и освободил своих людей. Я всему миру показал, что бывает, когда нападаешь на русских и думаешь, что этим всё закончится. Нет! Не закончится! И не надо говорить про какое-то там ярмо! Татар никто в рабство загонять не будет! Они будут жить как… как рязанцы! Тоже сперва не входили в русское государство, но как прижало, так сразу же пошли на поклон!

Я ударил в сердцах кулаком по столу. От удара Утямыш дёрнулся, испуганно захлопал глазами и расплакался. Сююмбике тут же сунула в ручонку одну из косичек, на которых были приделаны блестящие монетки. Ребёнок начал их перебирать и успокоился.

— Рязань? Так вы и там отметились, — поджала губы Сююмбике. — До вашего появления Рязань была вольным княжеством.

— Я много, где отметился, — буркнул я в ответ. — Иван Иванович, рязанский князь, сбежал в Литву и сейчас поживает на выделенном Сигизмундом участке. Пусть себе поживает — нам предатели не нужны. Что тявкает на свою бывшую Родину, так то его дело. От тявканья пса ещё ни один караван не сходил со своего пути. А Рязань… Её бы разорил идущий из Москвы мурза, если бы не моё вмешательство!

— А мне кажется, что там, где вы появляетесь, становится лучше только русским!

— Вы думаете? Так может это и есть главное отличие царя от простого пустобрёха? Мои же люди называют меня царём-батюшкой, как на отца родимого смотрят. А я что? Должен их предать? И что до вашей Казани. Думаете, Бездна оставила бы людей в живых? Если те, кто сдался и остался жив, будет дальше жить, то Бездна забрала бы своё без остатка.

— Да вам откуда это знать? — хмыкнула Сююмбике.

Я вспомнил холод и голод. Тьму. Отчаяние и желание уничтожать. Уничтожать всё живое, без остатка. Чтобы наполнить космос холодной мертвой темнотой…

— Поверьте мне, я знаю, — вздохнул я. — И знаю лучше всех на этом свете.

Она встала, подошла к окну. Красивая, высокая, статная. Вот с мужиком ей не повезло, а так…

— Мне Шах-Али предложил стать его женой, — неожиданно сказала она. — Предложил взять к себе и жить в Касимове.

— А вы что? Пока ещё в раздумьях? — спросил я.

— Мне нужно было поговорить с вами, Ваше Величество. Узнать, что вы думаете о моей судьбе…

— Я вам выложил все свои мысли относительно вас и Утямыш-Гирея. Блин, имя какое замудрённое. Когда ваш сын останется у нас, то мне надоест язык ломать при его вызове. Назову его лучше Александром. Победителем, то есть.

— Победителем, — в первый раз улыбка появилась на губах Сююмбике. — Победителем… Это хорошо. Иван Васильевич, почему-то мне хочется верить вам…

— Может потому, что я никогда вас не обманывал? И говорил правду даже тогда, когда она казалась горькой?

— Может быть…

— Так вот, если уж вы хотите остаться хорошей в глазах своих бывших подданых, — я специально подчеркнул слово «бывших». — То могу предложить вам сложить небольшую легенду о вашей кончине.

— О моей… что? — её глаза распахнулись.

Утямыш словно почувствовал тревогу матери и снова всхлипнул.

— Победители не ревут! — подмигнул я мальцу. — По крайней мере, не при всех! Сююмбике, я могу предложить вам такую легенду. Мол, влюбился в вас царь московский по уши. Влюбился, а вы ему от ворот поворот. И даже решили поиздеваться! Сказали, чтобы я построил за неделю башню в семь этажей! Во как! А когда я невероятными усилиями это сделал, то вы поднялись на самый верх и спрыгнули вниз, не желая отдаваться в руки немилому царю. Как вам такая легенда?

— Красиво и… как-то по-татарски, — она снова улыбнулась. — Но как же я буду жива, а там…

— Да кому вы будете интересны после такой красивой легенды? Ваша красивая смерть станет воздаянием свободе и непокорности! Своеобразным гимном мечте о воле! А то, что вы будете спокойно доживать рядом с Шахом-Али… Да кого это вообще будет волновать? А уж про меня столько понарассказывают, что одним грехом больше, одним меньше…

Сююмбике грустно улыбнулась и сказала:

— В ваших словах сквозит искреннее желание помочь. Простите, Ваше Величество, что я позволила себе дерзость сомневаться в вас и ваших действиях. Вижу, вы на самом деле стоите за свой народ. И… мне кажется, что пророчество было именно про вас, Ваше Величество.

— Вот и хорошо. Вот и ладушки, — улыбнулся я в ответ. — Надеюсь, что мы все вопросы утрясли? Или ещё что-то осталось?

— Простите за то, что отвлекла вас. И… и ещё раз спасибо за вашу теплоту и отзывчивость. Это вы с виду такой… грозный. А внутри вас чувствуется тепло и доброта.

— Только никому об этом не говорите, — нахмурился я. — Иначе придётся доказывать обратное.

— Спасибо вам, Иван Васильевич, — поклонилась хатун. — Надеюсь, что ещё когда-нибудь увидимся…

— Обязательно увидимся. И не раз! Обязательно к вам на бешбармак загляну! — поклонился я в ответ. — Как будете отправляться, скажите. С меня будет царский подарок!

Сююмбике ещё раз улыбнулась и вышла. Через минуту после того, как за ней закрылась дверь, снова раздался стук.

— Да вы издеваетесь? — буркнул я. — Войдите!

В кабинет дружно прошагали Годунов и Токмак. Глаза у обоих блестели, похоже успели хряпнуть с утреца.

— Ваше Величество! — в один голос затянули два шута. — Не вели казнить, вели миловать!

— Сейчас каждому по мордасам надаю и с лестницы спущу! — прикрикнул я. — Если по пустякам беспокоите, то…

— А я говорил, что прозвище Грозный ему как нельзя кстати подходит? — как бы между прочим спросил Ермак у Годунова. — Вон, как бровь хмурит, прямо аж оторопь берёт и посикунчики по коленям хлещут…

Годунов уставился на него. Около десяти секунд пытался сдержаться, даже губы сжимал, но потом расхохотался. Ермак присоединился к нему. Ну а я, глядя на этих двух полудурков, тоже не смог удержаться от смеха.

— Чего припёрлись? — спросил я, когда мы отсмеялись. — Опять какую-нибудь затею задумали?

— Да, — посерьёзнел Ермак. — Пришли просить, чтобы вы, Ваше Величество, отпустил нас к хану сибирскому в гости.

— Чего? — захлопал я глазами. — Чего вам на месте не сидится-то? Или уже все раны зажили?

— Да вроде бы все, — пожал плечами Годунов. — А вот только не можем мы на месте усидеть, Ваше Величество. Привыкли уже с вами по весям нашей родины шататься. Уснуть не могу на пуховой перине так, как спал на голой земле.

Я прищурился, изучая их лица. Ермак — бородатый, с хитринкой в глазах, будто медведь, притворяющийся добродушным. Годунов — спокойный, но в этой невозмутимости сквозила та же охота к перемене мест. Оба — как с цепи сорвались, только дай волю.

— К хану сибирскому, говорите? — переспросил я, постукивая пальцами по ручке кресла. — А не рано ли? Казань только взяли, а вы уже на новые земли зубы точите.

— Так ведь, Ваше Величество, — Ермак развёл руками, — пока мы тут сидим, Кучум себе новых союзников ищет. А потом, глядишь, и к нам в гости соберётся. Нехорошо это. Лучше уж мы к нему. Да и люди мои роптать начинают. Отучились от дела — пьянствовать да в карты играть принялись. А так, глядишь, и делом займёмся.

Я вздохнул. Эти двое — как псы на привязи: чуть отпусти — и уже мчат куда-то, только пыль столбом. Но без них — скучно. И, чёрт побери, они правы. Пока мы тут пиры да советы разводим, Сибирь не ждёт.

— Ладно, — буркнул я. — Готовьтесь. Но смотрите — если начнёте без моего слова — головы сниму.

Ермак тут же осклабился:

— Да мы, Ваше Величество, как шелковые будем! Только скажете — и в путь.

— Ермак Тимофеевич, я Годунова ещё награжу, а вот тебе… — я поднялся с места и прошел в сторону стоящего шкафа.

Из створок вытащил подготовленную заранее кольчугу. Лёгкая, но прочная — пулемётной очередью не разобьёшь. На груди бляшки с изображением государственного орла. Они были заговорёнными, призванными отводить любые невзгоды от носившего.

— Кольчуга боярина Петра Ивановича Шуйского, — произнёс я. — Вот, досталась мне от его потомков. Да не хмыкай ты. Она нормальная, без всяких косяков. Проверено на всё — на яд, жар, воду. В общем, безопасная она. А тебя может выручить в трудную минуту.

— Благодарю, Ваше Величество, за подарок щедрый. Думаю, что пригодится. Правда же, Борис?

— Ну да, ты же в любой драке первый, тебе и первый выстрел получать, — вздохнул Годунов. — А кольчуга и правду знатная.

— Борис, я тебя позже отблагодарю. Теперь ступайте. И чтобы без глупостей, — добавил я. — Не то знаете, какая у меня рука тяжёлая.

— Знаем, — хором ответили они.

Я махнул рукой — мол, свободны. Они поклонились и вышли, но ещё до закрытия двери я услышал, как Ермак шепчет Годунову:

— Ну что, Борис, пошли собираться? А то как бы царь-батюшка не передумал…

Дверь захлопнулась.

Я остался один. Опять.

За окном ветер гнал по небу рваные облака — будто торопился куда-то, как эти двое. А я сидел за столом, среди бумаг и решений, которые нельзя было никому передать.

Потому что царь — он как тот самый меч: если взял в руки, то рубить должен сам. Даже если очень хочется бросить всё и рвануть за ними — в ту самую Сибирь, где нет ни бумаг, ни придворных, ни всей этой бумажной кутерьмы, а только ветер, снег и бесконечная воля.

Но нет. Не царское это дело — бежать от себя. Так что оставалось только ждать, пока эти сорвиголовы натворят чего-нибудь эдакого. И тогда уже можно со спокойной душой прыгать в бой. Потому что иначе нельзя. Потому что русские своих не бросают…

Когда вновь постучали, я ответил уже более спокойно:

— Заходите!

Дверь открылась и на пороге возникла моя жена, Марфа Васильевна. Она несла в руках поднос, на котором дымились две чашки с чаем. Там же расположилось блюдо с сырниками и вазочка с вареньем. Я тут же подскочил, перехватил из её рук поднос. Усадил на кресло возле стола:

— Ну зачем? Зачем ты это таскаешь? Я бы и сам…

— А как же иначе? Тебя к чаю не дозваться. Весь в делах, да в делах, государь, аки пчела, — улыбнулась Марфа.

Я улыбнулся в ответ:

— Да уж, у всех два выходных дня в неделю, у царей без выходных. И день рабочий не нормированный. Да нам, царям, должны молоко бесплатно давать…

— Я принесу! — тут же попыталась вскочить Марфа, но я усадил её обратно.

— Да что ты, я же шучу так. Чего ты в самом деле?

Она улыбнулась в ответ и погладила меня по руке. Я не сдержался и впился в жаркие губы поцелуем. Провёл рукой по округлившемуся животику.

— Чай остынет, — проговорила Марфа, когда я оторвался от её губ.

— Да ну и ладно. Главное, чтобы наши чувства друг к другу не остывали, — улыбнулся я в ответ. — А со всем остальным мы справимся! Уверен, что справимся. Если уж с Бездной получилось совладать, то остальное… как-нибудь, с Божьей помощью…

За окном начал сыпать первый снег. Пушистые хлопья ложились на стены, крыши кремлёвских построек. Белый снег скрипел под шагами стрельцов, возвращавшихся с дозора. За окном завывал ветер, но в моём кабинете было тихо и тепло.

— Смотри-ка, зима пришла, — прошептала Марфа, глядя в окно. — Скоро реки станут, дороги заметёт…

— Ничего, — я обнял её за плечи. — У нас хлеба в закромах хватит, дров наколото. Перезимуем.

Она улыбнулась и прижалась ко мне крепче:

— А помнишь, как мы одного из Патриархов уложили? Того, ледяного… У тебя тогда шапка свалилась, и волосы все в инее были…

— Как же не помнить, — я рассмеялся. — Ты меня потом целый час отогревала у печки, будто замёрзшего воробья.

Марфа Васильевна хитро прищурилась6

— А я тогда ещё подумала: «Вот дура-девка, зачем царя-то отогреваешь? У него и без тебя тёплых палат хватает».

— Ну и? — я поднял бровь.

— А потом поняла, — она потыкала меня пальцем в грудь, — что тебе как раз моё тепло и нужно было.

Я не стал спорить. Потому что это была чистая правда.

За окном тем временем снег валил всё гуще, застилая мир белым покрывалом. Но нам было не страшно. Ведь мы знали: пока мы вместе — никакая зима нас не одолеет.

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.

У нас есть Telegram-бот, для использования которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Рюрикович 5

Content

Рюрикович 5

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Nota bene