Евгений Сухов

Из невозвратной стороны

© Евгений Сухов, текст, 2024

© РИПОЛ классик, оформление, 2024

Мы луну из затона вытаскивали. Большущую, из червонного золота. Сетью. Ту, что только взошла над затоном и полнеба занимала. Вытаскивали и понять не могли: зачем? Но всё равно пытались. А она сквозь ячейки проходила, волновалась, когда мы сеть набрасывали, но так и осталась на месте.

Волны-то на воде от чего появлялись? От волнений, конечно. От волнений луны.

Глупые. Но интересно было: а вдруг получится? У нас бы луна была!

Но не получилось, и мы свалились в воду.

Луна, правда, не ушла от нас – боялась, что мы утонуть можем. Но мы не могли утонуть: луна-то из червонного золота, да и вода в затоне в этом месте такая же, тяжёлая.

Не могли мы утонуть.

Мы плавали по луне и тоже стали золотистыми. А потом легли на спину и смотрели на луну. А она на нас. Было тихо-претихо. И только вода плескалась. Лунная вода. И она рождала музыку, лунную музыку.

Далеко-далеко небо освещалось зарницами.

И рокотали басы. Это в преисподней. Но они были даже приятны. Так, видно, надо, чтоб в преисподнюю идти не страшно было.

Я был нигде – спал и не спал. Но голоса слышал хорошо. Они вели меня, звали туда. А я не хотел идти, мне и здесь хорошо.

Вдруг там взорвались молнии женских голосов.

Я испугался.

И тут же благость детских голосов – стали славить Деву Марию… или преисподнюю.

Я купался в этой благости, и мне стало всё равно, куда они меня зовут.

Пение было чудесное. Я попал во что-то, что было со мной в прошлом, совсем далёком.

И от этого я вот-вот должен был исчезнуть, превратиться в музыку. Ещё мгновение… Оно так томительно, сладко…

Но всё сметает фортепьяно с улицы. И я вышел на балкон. У мусорных баков средь развала книг стояло пианино. И на нём играл дивную мелодию в засаленном концертном костюме с бабочкой на несвежей белой рубашке, с немытыми патлами, но безукоризненно выбритый человек.

Вокруг на книгах сидели и возлежали зрители с бутылками, девицы с собаками.

Как он играл!

Казалось, что звучит всё вокруг: и дома, и тополя, и мусорка.

Да само пространство было соткано из музыки, солнца, едва заметного чуда, зелени деревьев… Всё только возрождалось.

И я…

Но тут сигналами из преисподней прозвучал рёв полицейских машин, и явились посланцы оттуда. С автоматами.

На них никто не обратил внимания. И только один из слушателей, сидевший на троне из книг, передёрнул затвор воображаемой винтовки.

– Что за праздник? – спросил посланец.

– Сольный концерт лауреата премии Жопена и других престижных международных премий.

– И в честь чего?

– У Максима Максимыча отца день рождения.

– А почему не дома отмечаете?

– Нет у Максима Максимыча дома. Мошенники отобрали. А отца полицаи в войну раненного повесили.

Максим Максимыч держал палку, как винтовку.

– Но вы нарушаете… В общественных местах пить запрещено.

– Помойка что, общественное место?!

– Вообще-то да. Наиболее нужное обществу место.

– Любому. Без неё и не туды и не сюды. Очень общественное.

– Не на книгах же! – возмутились полицейские.

– Раз выкинули, значит, и они – помойка.

– Это сочинения классиков, – не унимались полицейские.

– Ай да классики!

Творили они классно,

И пить на них прекрасно!

В чудесном заведении,

Таком вот окружении,

Средь кандидатов, докторов,

Проституток и воров,

Внимали музыке Жопена.

У той под попой «Идиот»,

У этой ж бард ей греет зад.

Был алкоголик, наркоман,

И за него выпьем стакан,

А он под зад ей стих писал.

Да здравствует помойка та,

Что в гении его взвела!

А власть заслуженность дала.

– Перестаньте паясничать!

– Во так так! А где свобода слова у демокрадов для народа?

– Народ-то нетрезвый.

– Таким легче управлять.

– И помыкать.

– И сажать.

– Тех, на ком всё держится.

– И расстреливать, как в девяносто третьем.

– По доносу и требованию самой передовой части столичной интеллигенции.

– Не всей. Только изькюственной. Как бы вроде народной, заслуженной.

– Не скажи, даже очень естественной для власти. Недаром их званиями обложили.

– И мы их готовы обложить. Нет-нет, не ненормативным жаргоном. Мы их обложим мягкими-мягкими, нежными-нежными мальчиками.

– Прекратите! Сдали б книги в магазин.

– И что получишь? Себе дороже.

– Вас надо оштрафовать.

– За классиков? С хрена ли! Даже у либерал-демократов в законе не прописано, что помойка – общественное место и её нельзя в целях, не предназначенных по назначению, употреблять. А что не запрещено, то разрешено. Мы законы блюдские блюдём-с глубоко.

– Не на книгах же!

– Раз на помойке, значит, часть помойки, под закон проходит.

– Это же наше наследие, культура.

– Ребята, – сказал солист полицаям, – возьмите пианино. Хорошее, теперь таких делать не умеют. И книги. В отделение поставите.

Полицаи промолчали, куда-то позвонили. Попросили больше не концертировать в общественном месте. Жильцов не беспокоить, не мешать. Культурой у телевизора наслаждаться. И уехали.

А жильцы с балконов просят ещё играть. Кричат:

– Из репертуара примадонны Пукиной!

– Аллы.

– Куски.

Или письки. Не слышно. Всё одно.

– Давай любое, что по телику гоняют.

– Жлобье! А что ментуру-то вызывали? – спросила девица с псом.

Пианист играть не стал. Он позвонил в колокольчик, что висел у него на груди на ленточке от престижной награды. И ему подали на подносе – томике Ахматовой – гранёный, с отбитым верхом бокал водки. На втором подносе – творении Солженицына – закусон. Как и положено, наижирнейшую, наинежнейшую, с душком (как во времена далёкие, теперь почти забытые) селёдочку на тонком хлебушке с маслицем.

– Да не оскудеет рука дающего, – прохрипел дающий.

– Да примет с благодарностью рука пьющего, – ответил пианист.

Выпил, поклонился. И, откинув воображаемые фалды фрака, сел.

Как крылья взлетели руки.

Он замер. Сейчас начнётся, и зал двора содрогнётся.

Финал трескучей авангардной постановки в декорациях помойки: среди мусорных контейнеров с разноцветными пакетами, набитыми отбросами, ободранных кресел «Ампир», полированной, почти новой стенки, книг, на которых стояло пианино и возлежали в живописных позах пьющие, девицы, собаки.

И…

Сквозь мусор авангарда полились тихие звуки. Они превращались в мелодию, и она заполняла всё. Это была мелодия души, добрая и светлая. Всё замерло. Даже птички замолкли.

Прохожие сворачивали с тротуара и шли к помойке.

Вот громадная связка воздушных шаров пришла к помойке.

Шары были разных цветов: белые, красные, синие, оранжевые, голубые – всякие. Только чёрного не было. У громадины были ножки, поэтому она пришла. И остановилась рядом с пианино.

Букет слушал музыку.

А она возникала из ниоткуда, и ручейки мелодии говорили о чём-то. Мелодия эта становилась то громче, то почти совсем исчезала, то вновь звучала ниоткуда.

Она рядом и неуловима,

И вот она исчезла.

Пианист перестал играть.

Стало тихо.

И был слышен шелест аплодисментов первых листочков тополей.

И как плачет пианист.

И как хлюпают носами девицы.

Разноцветная громада шаров поднялась по книгам, и девушка, что держала их, отдала связку пианисту.

Пианист поцеловал руку девушке, привязал к шарам колокольчик и подпрыгнул. Шары взлетели.

И пианист с ними.

Чудо!

Нет, так казалось. Пианист подбросил шары, и они медленно поднялись вверх разноцветным чудом. Зацепились высоко за провода и повисли цветной радостью над помойкой.

Всё ожило.

Только не у меня. Надо идти в комнату, но не хотелось.

Здесь была жизнь, а там – схлопнувшийся до размера квартиры другой мир, где пахло кухней, лекарствами. Прелестный запах. Куда уж прелестней.

А на ровненьком сереньком небе светлые пушистые облачка. Они появлялись издалека, как прошлое. И в каждом облачке частица жизни. Приближалось светлое прошлое…

Она появилась вместе с луной… или из луны. Её было видно ясно.

Она была облачена в тёмные одежды. Потом стала медленно раздеваться. И из темноты появилось лунное тело с торчащими в разные стороны грудями.

Я пытался запомнить всё: как она появилась, как совершенно бесшумно раздевалась в лунном свете, как потом легла рядом.

Это был сон. Нет, не совсем.

Надо было встать и записать всё, чтобы не забыть.

И проверить, сон или нет.

Но я не встал. Просто старался запомнить всё. Проговаривал про себя для надёжности всё, что происходит. И незаметно ушёл куда-то.

Утром солнца не было, и облаков акварельный мир застыл без красок и движения. Всё такое ровненькое.

И всё равно было беспокойно. Но непонятно от чего. Приснилось что-то, но вспомнить я не мог. Жаль, ночью не встал и не записал. Вот так каждый раз. Ведь давал слово пересилить себя и записывать. Дурак!

А быть может, было что-то интересное, даже хорошее.

Я вспоминал… но не вспомнил. Повернулся… У стенки на кровати лежала она. И чёрные глаза глядели на него.

Они были тёмные-тёмные и большие. Я стал глядеть в них, они расширились, и я вошёл в их чёрный мир.

Вокруг была только чернота. Я понимал, что стоит на грани. И если приблизится ещё немного, то возврата не будет. Было страшно.

А она сама приблизилась, прикоснулась губами, и её острые груди изгнали страх, и тёмный космос глаз поглотил всё!

Что там? Кто знает. Оттуда не выходит ничто: ни свет, ни мысли, ни чувства.

Всё там.

Я не знал, когда это произошло. Может, давным-давно? Нет, совсем недавно. Вчера. Шестьдесят лет назад.

Я так и не узнал, что там.

Я не заметил, как ушёл из мира, часть которого наблюдал с балкона.

Культуру погрузили в мусорку и увезли на помойку.

В вещах копошились люди и отбирали нужное.

Вещи – не культура, они всегда нужны. Классиков тоже увезли на свалку вместе с хорошим пианино. Очень хорошим, таких теперь не делают.

А что оставили? Что оставили, то и оставили. Смотри ящик, там интеллигенция впаривает массам истинную культуру.

Я не смотрел ящик и не знал, какая должна быть истинная культура, которую впаривают.

Но было жалко всё, что увезли на свалку.

Осталось ожидание. Оно ястребом висело в квартире. Я это чувствовал физически. Но только не знал, когда оно спикирует и что принесёт.

Как всё рационально устроено. Сначала сигналы, что твоё время заканчивается. Потом они превращаются в полноценные недуги, которые всё настойчивее дают о себе знать. А затем следует немощь. И ты смиряешься, понимаешь необходимость неизбежного. И даже его пользу.

И наконец наступает приятие, и ты начинаешь любить то, что неизбежно.

А неизбежность стояла рядом и смотрела на него из зеркала незнакомым пожилым дядькой.

Я отошёл в сторону – и старик исчез. Я подошёл к зеркалу – и незнакомец появился вновь.

«Это моё отражение, что ли? А где я?.. Нет, зеркало отражает что-то не то, что-то чужое», – подумал я.

– Ты кто? – спросил я.

– Тело.

– Чьё?

– Твоё.

– Неужели это я?!

– Да, – ответило отражение.

– Нет, я не такой.

– Такой. Вглядись, уже падают листья.

– Где?

– На голове.

Я наклонил голову… На макушке полянка с хилой растительностью. Этого я не ожидал.

– Узнаёшь себя во мне?

– Но я, моя душа… Я молод…

– Оставь словоблудие для дурочек. Ты такой. Зеркало не врёт.

– Но я ещё хочу…

– Хоти. А я нет. Можешь сколько угодно хотеть, вот только сможешь ли?! А? Молчишь. То-то. Надо делать то, что могу я, а не ты. Время, когда твои желания и хотения совпадали с моими возможностями, прошло. Я не хочу и не могу то, что хочешь ты.

– Я ещё…

– Верю. Но я не могу. Материал устал. Я постарело, как и положено, и не виновато в этом. Смирись и прими это.

Это мерзкое стекло – врёшь ты это, мне назло!

Я отошёл от зеркала. Только б не глядеть и не видеть эту рожу. Но не мог не глядеть. Взглянул и… увидел в нём себя, прежнего, молодого, улыбающегося.

– Скажи этому, что я прежний.

Но отражение молчало.

– Скажи.

Отражение молчало. Отражение фотографии на стене не могло говорить.

«Я люблю тебя, жизнь. И надеюсь, что это взаимно», – прозвучала мелодия телефонным звонком.

– Я весь внимание.

– Здравствуйте, – заворковала трубка девичьим ласкающим голоском.

Верно из поликлиники, и чем приятней голосок из этих учреждений, тем неприятнее сообщение.

Это я уже хорошо усвоил. Рука задрожала.

– Я поздравляю вас, – ворковал голосок.

– С чем? С результатами обследования? Здорово!

– С хорошей погодой, весной, да просто с хорошим настроением.

– А вы кто?

– Я из молодости. Вас Молодость поздравляет. Не забыли, как молоды мы были? Так вот, я оттуда.

Я не помнил. Но повеяло чем-то… свежим, и стало легко.

Я не мог вспомнить по голосу, кто это.

– Кто же вы?

– Молодость. Я помню тебя. А ты?

Я посмотрел за окно, так, случайно: там, над тополями, в синем-синем небе, вместо шаров висел громадный букет цветов.

И в ту же секунду я полетел. Так не бывает, не должно быть, в прошлое не вернуться.

– Сударыня, как жаль, что нельзя туда вернуться.

– Почему? Давай попробуем.

– Мы не можем, просто взявшись за руки, уйти туда.

– И не надо. Я-то там. Ты здесь, я там. Давай разговаривать, и у нас всё получится. Погуляем по даль-далёкому.

– Не искушай меня без нужды возвратом юности моей, – пропел я.

– Как раз в этом у тебя громадная нужда.

– Сударыня, говорите вы, как дьявол, ласково и нежно, убедительно. А рога-то поди наготове, чтоб пронзить жертву.

– Рога? А где же они, дружок?

– Где, где… На груди. Вон какие.

– На груди – груди. Не трогай грудь.

– Ага! Это что ни на есть рога, их дьявол ради маскировки в сладостные выступы превратил.

– Неправда. Это груди. Деток кормить.

– Это когда дети есть. А так рога наиострейшие, насмерть заколоть могут.

– Неправда. Заблуждение.

– Скольких угробила?

– Хоть одного покажи.

– А я? До сих пор помню, как ткнула меня грудью – и насквозь.

– До тебя очередь не дошла.

– Позвонила, значит, снова подбираешься.

– Поздно. И рога уже не те, и ты толстокожий.

– Как знать. Попробуй! – предложил я.

– Сам напросился.

В трубке что-то щёлкнуло, и явились глаза за разноцветным букетом шаров. Они прямо из букета явились. А потом спрятались за цветы и смотрели. Я ясно их видел – большие, тёмные, с густыми ресницами.

Она молчала. Я хорошо помнил, что она всегда молчала и только смотрела на него. Это было в школе, в шестом классе.

Вообще-то девочки ему были безразличны, он их не замечал. Но когда она так смотрела…

Глаза были тёмные-тёмные, и в них было что-то другое. Я не понимал что, но мне был интересен другой мир её глаз, таинственный мир. Я притягивал, и внутри что-то происходило. И я опять не понимал что.

И я рассказал об этом молодости.

– Может, не надо больше?

– Надо. И приходи ко мне, моя Молодость, приходи почаще.

И в мир лекарств и запахов кухни вошло время.

И глаза девочки из шестого класса.

Это время не отвоёвывало место среди его книг и музыки, живописи и Интернета. Оно ни с чем в его душе не конфликтовало. Просто оно вошло, и всё.

А может, оно и не уходило? Жило само по себе рядом, а потом раз – и вернулось.

У всех ли так бывает?

На солнце шары превращались в громадный букет цветов, и он качался на ветру.

Было радостно.

И вдруг за букетом мелькнули глаза девочки из шестого класса. Они смотрели оттуда внимательно.

Мурашки по коже. Внутри всё сжималось, подступали слёзы.

А может, это не глаза, а тучки? Или прошлое?

Глаза уходили с тучками… или в прошлое?

Так он и не поговорил с ними.

«Переход на Кольцевую линию».

Жаль, что в жизни его нет.

Можно было б доехать до шестого класса по Кольцевой, посмотреть и вернуться.

Позвонила Молодость:

– Не помнишь, сколько стоит билет на танцульки?

– Тебе зачем?

– Потанцевать захотелось.

Я не помнил. И они стали вспоминать, под какую музыку танцевали и как. Вспомнили всё.

И опять внутри что-то ёкнуло.

– Я на танцы собиралась как на демонстрацию, даже лучше. Помнишь демонстрации, как радостно на них было, как живописно? А на танцульки я старалась одеться получше, сделать причёску, глазки подвести, губки подкрасить… Но так, чтобы мама не заметила. И каждый раз моё сердечко замирало. Пусть ничего не происходило, но оно замирало. И так каждый раз. Как на праздник на танцы ходила. Представь, сколько праздников у меня в году было. Особенно летом. Любила я потанцевать.

– А сейчас?

– Оттанцевала.

– А где мы с тобой познакомились? – спросил я.

– Где, где… На небеси.

– На небеси только браки заключаются.

– Вот-вот. Бракоделы они там, на небеси, если столько брака на землю спускают. Надо один раз и на всю жизнь, – сказал я.

– Без брака.

– Без. Союз душ должен быть, а не тел.

– А души где?

– В теле… Нет-нет, где-то там, в звёздном скоплении душ. Найти и сказать: «Здравствуй, это я». А уж потом опускаться на землю, в тело. И ты летала и искала.

– Нет, время не настало. Просто летала. Я могла подолгу наблюдать за бабочками и сочинять про них разные истории. Вязь чугунного, старинного ограждения вызывала восторг. Цвет растений, сосен, озера, полян, дали – живопись. И какая! Шум ветра, деревьев, пение птиц – музыка. Я вместе со звёздами танцевала разные танцы. Не пробовал?

– Нет.

– Подними голову и пригласи их на танец. Ах, как они кружатся в вальсе! Я даже падала, когда долго вверх смотрела. «В каждой мимолётности вижу я миры». Лучше не скажешь! А мне твердили: «Да угомонись ты, опустись на землю, всё не так».

– А ты?

– Случилось – брякнулась.

– И кто тот злодей, что так брякнул?

– Трусики. Я на первое свидание шла. Нет, не шла, а шествовала. Под восхищёнными взорами, непременно взорами, так я тогда выражалась, если не всего мира, то нашей улицы точно. В пышнейшей, широчайшей, супер-дрюпер наимоднейшей юбчонке. И даже выше колен немножко, на два пальца. А с какой причёской! И губки подкрасила. На свидание всё-таки. Даже мама, вздохнув, смирилась.

А… «В городском саду играет духовой оркестр. На скамейке, где сидишь ты, нет свободных мест». Всё в этой музыке.

Я не шла, я плыла на волнах музыки. Меня она несла и принесла к беседке, где играл духовой оркестр. Как меня тогда мимо не пронесло назначенного места, не представляю.

– Он тебе нравился?

– Духовой оркестр?

– Тот, к кому плыла.

– Наверно. Время настало дружить, так тогда это называлось. Меня и принесло. И мы пошли, как взрослые, среди взрослых по центральной аллее парка. Тогда по ним туда-сюда ходили, гуляли. Я впервые шла по главной аллее с молодым человеком.

– Под ручку?

– Ты что! На нас глядели, мы были хорошей парой. А я не знала, куда руки деть. И сцепила их перед собой. Представь! Так и шла с цветами. Хорошо хоть не на затылке. А если б на затылке! С цветами…

Дошли до колеса обозрения и решили посмотреть город сверху. Я никогда не видела свой городок сверху. Я стояла и ждала, когда мой ухажёр принесёт билетики на колесо. «Девушка, вы идёте?» – спросил контроллер. «Куда?» – «В будущее. Не забудьте загадать желание, когда окажетесь одна в самой верхней точке. Обязательно сбудется!» И чего это он так сказал?

Я пошла одна, без билетика, села в открытую кабинку. Колесо скрипело, как вечность, так мне тогда показалось. Но не противно. Что-то говорило.

Я стала подниматься в будущее. Если верить контроллеру. И мне это понравилось. А мой молодой человек стоял внизу и махал билетиками.

На самом верху я осталась одна. Только озеро вдали, тёмный лес, парк и небо… Такое чистое. Это солнышко его от облаков очистило. Далеко видно.

А там, где село солнышко, всё светилось ровным золотисто-жёлтым цветом. Как древние иконы. Если на них смотреть долго, они тоже такой свет излучают. И со мной что-то произошло, что-то в меня вселилось. И я взлетела вместе с ним. Я почувствовала это физически. Вселилось и спросило скрипом колеса:

– Хочешь в будущее? Будешь знать, что произойдёт с тобой в будущем, но ничего изменить не сможешь…

– Оно где?

– Там, где иконы древнерусские светятся.

– И я буду знать всю свою жизнь?

– Да.

И я представила, что даже на колесе обозрения я буду знать, что произойдёт со мной в следующее мгновение, и сказала:

– Нет.

Жить станет неинтересно. Поседеешь от таких знаний и скуки. А седеть не хотелось.

Дух не обиделся. Ему это даже понравилось. И он оставил меня. Хотя ты же знаешь, какие эти духи капризные. И приходят, и уходят, когда захотят, а не когда тебе это до зарезу нужно. Так я и поладила с духом. И мы стали подниматься вместе. И вот нас уже ничего не связывает с земным. Только небесное. Мы были только вдвоём.

– С кем? – спросил я.

– С духом. Веришь?

– Верю.

– Знаешь, когда твоё телесное превращается во что-то другое…

– И летишь!

– Да нет. Начинаешь понимать небо, слышать его. Играл духовой оркестр, и я слышала прошлое, и оно было прекрасно. Я входила в это прошлое из будущего, в которое идти отказалась. Мне хотелось в то прошлое, где боготворили женщину, любовь, где ценились чувства и благородство. И где «человек» – это звучало гордо. Мне очень хотелось в такое прошлое. И я спускалась в прошлое. Оно приближалось, становилось всё реальнее, там со мной должно было случиться что-то необычное и…

Непременно, вот оно! Я замерла. Но из прошлого налетел порыв ветра, кабиночку закачало. От ветра моя супер-дрюпер юбчонка вздулась парусом на голову. И обнажила всё. И мои трусики. Вернее, их отсутствие. Так во всяком случае снизу казалось. Моё забугорное чудо из тончайшего шёлка и кружев видно было только вблизи.

Это был порыв злой силы. Так и в прошлом всякое было. Не только то, о чём я думала. Надо же было так напакостить прошлому в такой необычный момент.

Меня прямо кипятком обдало: все видят… вернее, не видят мои трусики. И это я – секретарь комсомольской организации школы, член горкома.

Я вступила в классовую борьбу со злой силой прошлого. Я пыталась оправить юбчонку, натянуть её на колени, сесть на неё. Но не получалось. Ветер дул всё сильнее, и она упрямо парусом поднималась на голову. «Уж лучше улететь вместе с ней одуванчиком, чем такой позор», – думала я.

Я встала. Кабинку сильно закачало, и я чуть не вывалилась из неё. Мне что-то кричали, но я не слышала. Прошлое с помощью ветра пыталось унизить секретаря комсомола школы. И я, как истинная комсомолка, продолжала борьбу с прошлым, продолжала оправлять юбчонку на высоте, в сильно качающейся кабинке. И оправила. Победила. И вот секретарь комсомольской организации школы, член горкома и просто неземная девушка вышла на землю в трусиках, из которых торчала юбчонка.

И в нашем городке все впервые видят заморское чудо. Но я-то не видела и гордо шла. А передо мной расступались, оркестр стал фальшивить.

И тут до меня дошло. Я-то… Ужас! Я плюхнулась на землю – ноги перестали держать. И это было хорошо: так, сидя на земле, я привела себя в порядок. Спереди. А сзади не догадалась. Так и шла, показывая заморское чудо на попе, испачканное землёй.

Что было дальше – как и с кем дошла домой, – не помню. Всю ночь проревела и неделю из дома нос не показывала. Боялась.

– Чего?

– Мой мир из поэзии и музыки, цвета и света, мир, в котором я жила и в котором должно было начаться что-то необычное, высокое, чистое… И началось. Поползли слухи… Нет, полетели! И они превращались в самые наидостовернейшие факты. Точно так и было.

«Она на спор, при людях, юбчонку задрала… А сама-то без трусиков». «Такая девушка, а от неразделённой любви на что решилась – с колеса обозрения вниз головой броситься. А потом передумала. И чтоб такого парня, красавца, опозорить, что вытворять стала – при всём честном народе юбищу задрала, в трусица себе затолкала, грязные, рваные. Стыдоба! А дальше-то, дальше… Она их вообще спустила и бросила парню-красавцу в лицо. С ним плохо стало, его на „скорой“ увезли. А её в милицию забрали. Да! Милиции не до бандитов было, трусищи по кустам искали весь вечер. Вот вам и красавица, да ещё и из хорошей семьи».

А в газете разгромную статью напечатали: «Нам такая мода не нужна». О современной моде и о том, какое пагубное, нет, трагическое влияние она может оказать на молодёжь. Даже на комсомольцев. Так на колесе обозрения у комсомолки так называемая современная мода вздулась и закрыла юное личико. От волнения и стеснения девчушка пыталась оправить юбчонку и чуть не разбилась.

Нужна передовой советской молодёжи навязанная прогнившим Западом мода?! Нет.

– Как ты пережила это?!

– Героически. Героиней стала. Оказывается, как написали в «Молодёжной газете», всё было не так: «Просто на колесе обозрения девушке стало плохо от высоты, а тут эта мерзкая юбчонка (тут они были согласны с тем, что Запад оказывает на нас тлетворное влияние) задралась. Девушка почувствовала себя ещё хуже и, почти теряя сознание, как истинная комсомолка, член горкома, всё-таки взяла себя в руки и, чтобы не испортить отдых трудящейся молодёжи, через силу удержалась на высоте и сделала всё как нужно, проявив настоящую сознательность и героизм. Есть место подвигу в простой жизни!» Вот так – и не иначе. И мой портрет с горящим взором. И я стала комсомолкой-героиней. Почти героиней. Вот с кого надо пример брать.

А я и не догадывалась об этом. Не знала, как вести себя, и старалась поменьше выходить из дому. Не оправдала надежд газеты.

– Вот подружки, наверно, завидовали, – сказал я.

– Ещё как! Трусикам и супер-дрюпер юбчонке. У меня было такое, а у них нет. Всё забугорное! В кружевах. Как тут не завидовать?! А ещё всё продемонстрировала на высоком подиуме, выше некуда. Тоже мне, модель с небеси!

– Хорошо. Много и сразу.

– Это было слишком. Но я начала кое-что понимать. Что есть жизнь, и она другая, не такая, как в книгах.

– Надо ж! Никогда не думал, что малая часть туалета может быть столь важной.

– Для женщин – важнейшая деталь. А для многих – судьбоносная. Особенно если её снять вовремя и умело. Я умела. Но и стихи сочинять умела, так я, во всяком случае, думала.

И во всём находила поэзию. Откуда берётся поэзия? Ниоткуда. Она существует сама по себе и вечно.

– Где?

– В шуме ветра, в воде, звёздах, дожде, в падении листьев. Даже один листочек, падая, издаёт свой звук. Надо только услышать его. А ещё во взгляде, прикосновении…

Ритм, рифма, музыкальность, образность… Надо только увидеть, услышать. Очень немногие видят и чувствуют. А ещё меньше могут это отобразить. А рифмовать – дело нехитрое. Все могут.

– Мудрёно, – сказал я.

– А ты как думаешь?

– Это мы не проходили, это нам не задавали. Может, мульён лет назад кто-то сказал кому-то:

Сиськи у тебя – во!

Заросли волосьем!

А булыжник, что тебе подарил,

Я им соседу голову проломил,

Чтоб не лапал, гад,

Твой аппетитный зад.

Зад твой бел, как луна,

Хочу я только тебя.

И не пойти ль нам туда,

Где течёт река,

Где жратвы полно?

А может, туда, сам не знаю куда.

– Я рвалась туда, знала куда: «В сады поэзии святой. Увижу ль вас, её светила?» Они были там, на Олимпе, где их творят, издают.

И они гремят на стадионах. И наконец! Счастье привалило: была приглашена к нему! Самим! На вечера которого ломились так, что приходилось ломившихся конной милицией обламывать. Как я не двинулась, не знаю. Но головку потеряла.

– И полетела.

– Что ты! Я уж теперь поэтесса. Раз пригласил туда, я должна явиться в «сады поэзии святой» этакой… поэтессой такой. Но как?! Как одеться… или раздеться? Во что…

– Раздеться?

– Даже и этого не было. Так я считала. Я плохо соображала и начала рыться в сундуках, которые отродясь не отмыкали. И нарыла кое-что из прошлого. И из нарытого сотворила… Вот я в кружевном платье (из шалей и скатерти девятнадцатого века), в туфельках начала века двадцатого! А какие на мне перстни с каменьями! Серебряные, начала девятнадцатого века. А причёска!

Такая милашка в шляпке с вуалью. И, конечно, бледное лицо, горящий взор – именно взор! – и яркие губы.

Что стоило это моей семье, подругам! Не описать. Но зато я выглядела настоящей поэтессой начала двадцатого века.

Так я надеялась.

А как провожали!.. В неведомое! И оттого как в последний путь. С цветами, слезами. И пирожками в корзиночке. А я одна в купе.

Совсем не вагонная, с глазами на пол-лица. И все смотрят на меня… Как-то не так, странно. Странно видеть людей, смотрящих на поэтов так. Мы же поэты! И что они находят в нас странного?

А вот солнышку было не странно, как поэт в «Сады поэзии святой» под стук колёс или сердца стремится. И оно провожало меня по полям, лугам, верхушкам деревьев, вместе со мной катилось в «Сады поэзии святой». Солнышко понимало меня и старалось успокоить красно-сиреневатое небо… и приглашало первые звёзды на ещё светлую высь. И они начали приходить оттуда, где небо тёмное, синее. А самые смелые – и в светлой полосе неба. Это солнышко, уходя, зажигало их.

Вот так и поэтов кто-то должен зажечь, чтобы они светили долго. А лучше бесконечно. И меня зажгут, надеялась я. И не сомневалась, что ОН сделает это и я буду светить, пусть и самой маленькой звёздочкой, в «Садах поэзии святой».

Мне нравились звёзды на ещё совсем светлом небе. Они были весёлыми, чистыми и молодыми. Как и я. Я любовалась ими. И мне было чисто и весело вместе с ними. И я начала рассказывать им, что готова ради поэзии на любые баталии. Непременно баталии и…

«Если ранят меня в справедливых тяжёлых боях, забинтуйте мне голову полевою дорогой…» Дальше я не могла читать замечательные стихи, слёзы душили от мысли, что меня могут ранить. Но в справедливых боях. Всё замирало внутри. Главное – в справедливых, тяжёлых… поэтических, естественно.

А в изголовье будут стоять товарищи по поэзии и ОН. А я, бледная, не буду стонать. Это была честная борьба. Всякое бывает. Вернее, я приняла основной удар на себя. Я глубоко верила, что в поэзии всё только справедливо, благородно и честно. Но это впереди, до этого ещё надо добраться. А пока я стуком сердца подгоняла колёса экспресса.

(Правда, это был не экспресс. Они на нашей станции не останавливались. Почтовый – товарный. И купе в общем вагоне. Просто в нём никого не было.) Тем более надо было помогать колёсам. И они стучали всё громче, особенно тогда, когда состав отходил от очередного полустанка.

Мне так хотелось поговорить с кем-то…

– В звёздных мирах наши души летают – это я о нас, о поэтах, – сказала я звёздочкам.

– Молодец! Иди к нам! – ответили звёзды переливающимся светом.

Или мне показалось. Я опустила окно. Нет, не показалось, они приглашали меня к себе.

– А как же «Сады поэзии святой»? Этот рай для поэтов?

– Ну, подружка! Тут выбирай: или рай, или к нам взлетай.

Я растерялась:

– А можно я сначала к нему?

– А к нам когда?

– Не знаю.

Звёзды рассмеялись лучиками. Все. И я с ними.

– Какие же вы, земные женщины! Непременно сначала к нему!

– Я ещё не женщина. Я не знаю, как быть женщиной.

– Быть женщиной прекрасно. Станешь – расскажешь.

– Обязательно. Но как?

– Стихами. Лучше поэзией. Только не нуди и не страдай. Не раздирай в кровь женское. Поэтки горазды на это. Даже неплохие. Хлебом не корми, дай повыть, страдая. Поэтому их мало среди поэзии. Поэзия – мужское дело.

– А тогда почему поэзия – ОНА?

Даже звёзды не могли ответить, почему поэзия – ОНА, если это мужское занятие!

– Может, потому, что мы тонко чувствуем. Ощущаем более эмоционально.

– Как знать. Вот если б вам поменьше страдать… Страдания – не поэзия.

– И о чём тогда писать?

– О том, что люди не замечают, плохо чувствуют. О тонких мирах. И так, чтобы и читающий чувствовал то же самое. О мимолетностях. «Звезда с звездою говорит». Только поэты понимают язык звёзд.

Я начала волноваться и говорить всё громче. Прибежала проводница:

– Девушка, у вас всё в порядке?

– Да.

– А… а… а! Я думала, пристаёт кто. Всякое бывает в наших поездах.

– Всё хорошо. Это я с подружками разговаривала, со звёздами.

– Ну да… да, но… Я-то подумала… Спокойной ночи. И окно не забудьте закрыть, когда разговаривать закончите.

Подружки залились в вышине ярким смехом. А проводница скорее-скорее в своё купе и закрылась на ключ. Даже чаю не предложила.

– Ты мысленно говори с нами. А то не добраться тебе до Садов. В другие попадёшь. Оденут в халат «от кутюр» с длинными рукавами, которые на спине завяжут.

– А что я такого делаю?

– То, что у тебя того не того. Так проводница подумала. И справедливо. Вот сама посуди: нормальные люди могут говорить со звёздами?!

– Я нормальный поэт. Мы умеем говорить со звёздами. Фантазировать. И в чём я виновата?

– В том, что говоришь с тем, с кем говорить невозможно. Говорящих нас нет.

– А для меня есть. И ваши души чистые, светлые, как поэзия, как поэты.

И правда, какое чистое, прекрасное сияние! А исходит от ада внутри звёзд. От неба, лугов, трав и цветов неслась душа туда, где шум и суета. Но и туда, где поэзия была. На Олимп.

И в непонятном, прекрасном городе в метро с его грохотом, молнией, прилипшими телами, духотой.

– Вы выходите?

– Да.

И туда, где на самом верху ждёт звезда, что светила всегда!

– Я вас такой, только такой и представлял! – воскликнуло светило.

– Какой? – пролепетала я.

– Сияющей. Вам непременно надо взять псевдоним. Непременно! Вы сияете. Вот такой должна быть настоящая поэзия. Сиять! – И он выключил свет. – Вы осветили мою монашескую келью.

В наряде из материи девятнадцатого века, с корзиночкой пирожков в руках. Я излучала свет? Возможно. Или свет шёл от статуэтки сидящей обнажённой девушки на огоньке, который он зажёг. И дурманящими благовониями заполнился кабинет. Как чудно пахла поэзия! И как чисто светилась она!

Помутнело в головке, и залепетала я о поэзии, о садах. Когда кругом цветы разные, прекрасные – это поэзия. И даже в цветах – стихи китайских поэтесс X–XII вв. до н. э. Из столетий, тысячелетий раздаются их голоса. Только умей слышать слов связующую нить. Лишь музыка любви в словах и память яркая в цветах. И всё старо, как и века, и так же остро и свежо. И вновь вернулась красота. И от этого в садах поэзии дышится легко и радостно. Всем! А из фонтанов – музыка. Струи воды как инструменты оркестра.

Есть маленькие, тихие фонтанчики – это камерные оркестры. А птицы – солисты. Кругом цветы поэзии святой.

– Да, да! – Он увлёк меня на диван.

И я утонула в кожаном комфорте и его объятиях. В объятиях поэзии. Он нашёптывал мне о поэзии и всё крепче прижимал к себе:

– Я читал ваши стихи, они наивны и прелестны. Они заслуживают того, чтоб увидеть свет.

Сердце у меня перестало биться. А он всё более вдохновенно говорил о чистоте и возвышенности поэзии.

О, это чудное мгновенье!

Передо мной явилась ты!

Какое сладкое видение!

О! Это просто наслаждение,

Когда передо мною ты!

– Помнишь, как писал наше Всё? И было б непозволительно, кощунственно повторять то, что он так возвышенно… Нет-нет, я недостоин этого…

А потом! Что было у нас, между нами потом… Он обессмертил меня.

– Ты хочешь, чтобы я обессмертил тебя? Так же.

И он продолжал шептать. Я не знала, что было «потом» и чем он меня обессмертил, но прошептала. Вернее, простонала:

– Да…

– И я это сделаю, ты будешь гордиться этим всю жизнь и рассказывать…

Он продолжал нашёптывать о высоком, о чём-то поэтичном и гладить колени. Всё выше и выше ползла его рука и добралась до трусиков:

– О! Какие у вас тонкие, изящные кружева. Божественно!

Только эстет-поэт мог определить качество.

И он стал стягивать трусики, прерывисто дыша и вдохновенно бормоча:

Падают снега́,

снега́.

Превращая снега́

в кружева.

И забуду я о сне́гах,

снегах,

Я весь там – в кружевах,

в кружевах.

Помогу тебе издать…

Лучше снять…

Назовём сборник так:

«Треугольная пена кружев-труселей».

И было непонятно, то ли снять трусики, то ли издать «Треугольные трусики».

– Я помогу тебе вступить в Союз поэтов. Мы и там будем рядом. Вспомни, как у нашего Всё с Керн было… Это сама поэзия в высочайшем проявлении жизни.

Он всё старался снять трусики, потел, но у него не получалось. И он попытался перекусить резинку зубами.

– От вас пахнет, – сказала я.

Сознание возвращалось ко мне поэзией!

– Как точно вы подметили, – сказал он.

Но от него просто пахло. Как в метро в часы пик.

А на кончике носа висела капелька и блестела. Я наконец поняла, что он хочет.

– Впервые классику, поэту, я на диване рада дать, – прошептала я ему на ухо.

Хресть по роже! И рассекла её поэтическими перстнями с каменьями девятнадцатого века.

Пригодились, помогли не замараться.

Пролилась кровь.

Я вскочила и рванулась к двери, но упала – спущенные трусики мешали.

Я сняла их и швырнула на окровавленную рожу. И заморское чудо покраснело от стыда и крови.

Он не двигался.

Прям как на дуэли сражённый. Такие теперь дуэли.

Я шла по улице и бормотала: «Увижу ль снова ваши сени, Сады поэзии святой?! Увижу ль вас, её светила?»

А ведь сама из садов сбежала, оставив божественные кружева. Все обращали на меня внимание, так мне казалось.

И всё время оправляла подол и держала корзиночку с пирожками ниже живота. Я думала, что все видят, что я без «ничего».

Мне было… Не передать, как мне было.

У меня цвет лица был зеленоватый от мысли: все видят, что внизу. Вернее, ничего. И все видят. А если нет, то что тогда так пялятся? И я искала магазин, где можно купить и закрыть это «ничего».

Не находила, металась, а спросить боялась почему-то.

– Деточка, что вы ищете? – спросила дама.

Я решилась и сказала что.

– Голубушка, вы перед ним стоите. А вы что, свои как сувенир кому оставили?

Тоже мне, столичный юмор.

И я вбежала в магазин и купила, и не хуже, чем на лике классика оставила. Тут же в примерочной и надела. И поплыла, источая сияние, к кассе. Кассирша взяла этикетку и спросила:

– А где товар?

– На мне.

– Покажи.

– Здесь?

– Можно и в милиции.

И я задрала платье.

– Да вы что? Вот провинция, шуток не понимает.

Я поставила корзиночку с пирожками на пол и полезла в лифчик за кошельком.

– А что в корзиночке? – спросила кассирша.

– Змеи.

Её выбросило из кассы.

– Во Москва задрипанная – шуток не понимает.

И мы подружились с Верой и её подружками.

Сидим пьём чай.

А из нашего окна Москва древняя видна.

До чего гожо-то!

Не могу наглядеться.

Слов не могу подобрать, захлёстывает меня всё.

Не ровен час, и улететь смогу…

– Хочешь винца сухенького? – спрашивает Вера.

И я подставляю блюдце, чтобы насыпала. А она в рюмку наливает.

Но мы тоже не лыком шиты: я беру рюмку и ставлю на блюдце. Чтобы не пролить на скатерть. Но девочки поняли и смеются. Хорошо так. И я с ними.

– А вы там что пьёте?

– У нас первач на малине, смородине, землянике, душице, зверобое, смородинных почках, из яблок, на коре дубовой коньяк, грушовка, вишнёвка…

– С ума сойти! И ты всё это пробовала?

– Пробовала? Ха! Пью… стаканами.

Девочки рты открыли и закрыть не могут. Как парализовало их.

– Молоко парное.

Они ожили и покатились со смеху:

– Луговушка ты наша самогонно-молочная! Тебя в Москву надо. Жаль, так с классиком будущим получилось.

– Дать надо было умело. Ты умеешь умело?

– Я…Я…

– Не пробовала ещё!

И девочки начали рассуждать об «умело дать». Это, если судить по их авторитетным мнениям, искусство. Даже высокое. У них это получалось не грязно. Забавно даже. Начитались, что ли?..

– Бабы, а кто умеет это делать так, как говорим? – спросила Вера. – Только честно.

Все замолчали.

– Я нет.

– И я.

– И я.

– НИИ «Умело дать», – сказала я.

– И не залетать.

– И тут же взять от того, кому дать.

– И поболе, – сказала я.

– Вот ты могла бы взять поболе. Такого жирненького карася упустить – потеря невосполнимая. Сам на крючок шёл.

– При такой-то фактуре!

– Эх! Мне бы такую. Я уж подцепила бы карася.

– Да хоть карасика.

И все вздохнули. Театрально так. И я за компанию. И стали представлять, что могло бы быть… Тут и квартира, и домработница, даже две или четыре.

И курорты наши, и забугорные, и… На этом фантазия скуднеть, заедать стала.

Оно и понятно. Вот если б нашего самогона на ягодках настоянного стаканчик, тогда… Ух, что б могло быть! А тут сухонькое. И то только губы смочили, по рюмашечке с напёрсток выпили.

– Как в сказке: чем дальше, тем страшнее, – сказала я.

– Интересно, а что б ты сделала, как повела себя?

– Перво дело, я б поэтический салон организовала, как раньше. Чтобы поэты приходили, художники. Общались, музицировали. Чтобы там было тепло, уютно для души.

– Молочком парным поила бы.

– Пирожками голодранцев пичкала.

– Пирожки с селёдочкой под молочко…

– От дурной коровы.

– Гожо! – сказали они вместе.

Быстро они это слово от меня переняли.

– А ещё?

– А ещё поэтическое кафе открыла бы.

– Во малахольная!

И это слово они от меня переняли.

– Да нет. Одуванчик Божий.

– Почему?

– Дунет ветер жизни – и будешь голая.

– Интересно, а что будет, если ты придёшь к нему за своим имуществом? Чтобы отдал тебе предмет вожделения.

– И с автографом. Непременно с автографом!

– Стихи чтобы были.

– И ты станешь показывать их его фанаткам за деньги.

– Какой приработок будет.

– Во гульнём!

– Нет-нет! – засуетилась я.

– Да сиди ты! Не одна ты пойдёшь, а все вместе. И он, как благородный человек…

– Откуда нам знать, что этот чёлн из Союза пис…ателей благородный?

– А вдруг? Как благородный человек, после того, что произошло между вами…

– Не было ничего. Не верите?

– Чуть не произошло. И заметь, по твоей вине. Не… не по твоей натуре Божьего одуванчика. Он не может, не имеет морального права нас не принять!

– К тому же вы повязаны кровью.

– Кровищей.

И я согласилась. Вот дура!

И мы стали готовиться. Ну как же без этого.

Сходили в парную, сделали причёски, почистили рыла (так девчонки говорили). Мне не стали, у меня кожа от молочно-самогонной диеты идеальная или близкая к этому.

И стали лица на рожицах рисовать. Я отказалась, но мне сказали, что так надо в столице. И я подчинилась. Меня попудрили белой пудрой, подвели глаза, намазали чем-то ресницы.

И мои глаза… Даже мне стало страшно смотреть в зеркало, какие они были громадные и таинственные.

Брови вразлёт.

Платье и шаленку мои оставили, только поясок с индийскими финтифлюшками нацепили.

Гляжу на себя: батюшки, я, видать, одна такая в столице!

Моду лет на пятьдесят вперёд предсказала. Особенно с губами. И грудью, что уж там.

И пошли. Вот дуры!

Все глядят на нас, оборачиваются.

То ли на меня, какова я на фоне подружек. То ли на подружек, каковы они на моём прикиде.

И с разбега для храбрости влетели в редакцию.

И где тут лифт, подайте быстрее, пока разноцветный шар со шкодой не сдулся!

Ишь что захотели! На Парнасе лифта не было, и боги пёхом к вершине топали. И тут так же: пешочком, по ступенькам, к вершине, на шестой этаж. А здание старой постройки, этажи вон какие высокие, но лифт не работал.

И вот мы дочапали, остановились дух перевести, шарик задора поддуть и с высоты старой Москвой полюбоваться. Красота! Да ещё какая.

На площадке перед входом на Парнас, на засаленной горжетке, в позах будущих классиков три девицы дымили. И начали оценочно нас разглядывать. А мы их. Просто глядеть. Для девиц… плосковаты. Для парней… уж очень на девиц смахивают.

И мы прошли мимо этой компашки непонятной половой ориентации и открыли дверь в святилище.

– Бедновато на твоём Па-ра-на-се, – сказала Света. – Вот в нашем управлении торговли «Парнас» глазам больно от серебра и злата.

И мы ввалились в кабинет.

– Нет-нет, девочки. Сегодня не приёмный день, и не вздумайте меня уговаривать!

Встретила нас тётя, похожая на поэтессу, но никак не на секретаршу. Может, это была поэтическая секретарша?

– Тётя, наверное, поэт, – сказала Света.

– Здравствуйте! Мы из Главнижжензагранпоставки.

– Это меняет рифму дела, – кивнула поэт-секретарь. – Кстати, юные дарования, не найдётся что из вашей поставки? Ну это так, это к слову. У меня и списочек где-то завалялся. – И она протянула толстую тетрадь. – Я к тому же занимаюсь историей нижнего женского белья. Придёт время, востребуют и на ящике.

– Списочек с размерами, – сказала Света, взвешивая тетрадь на ладони.

– Естественно. В долгу не останусь, поддержу ваши поэтические порывы. А я вас по виду приняла за тех, что вечно на площадке толкаются.

– А они кто? – спросила Света.

– Юные дарования.

– Я имела в виду М или Ж?

– В зависимости от наклонностей.

Я ничего не поняла, а девчонки захихикали.

– У нас ожидается уникальная коллекция. Мы будем иметь вас в виду, – сказала Света. – Но мы рассчитываем, что и вы нас будете иметь в виду.

– Хорошо. С чем пришли, показывайте.

– Мы без ничего, мы к нему, Евтугению, – сказала Света.

После этих слов я, видимо, позеленела, и это заметила поэтесса и дала мне стакан с водой. Я выпила. И всё боялась, что слышно было, как мои зубы о стакан стучали.

– Все к нему, – сказала поэтесса голосом тёти-поэта, ревностным. – Не повезло вам, красавицы. Болеет он.

– Какая беда! – вздохнула Люда.

– Покушение на него было. Ворвалась какая-то ненормальная с кастетом.

– Ужас!

– Это он так говорит, шаманит. Скорее пришла дурочка из юных поэтесс. Он свет выключил, огонёк с травками зажёг для антуража и запаха, понёс всякий бред, она и готова. Он и завалил несчастную.

– Такого не может быть! – вскричала Света, правдоподобно довольно.

– Может. И получил по роже. А всем лапшу вешает: покушение, мол. Авторитет набивает и ничем не брезгует. Туда же! Покушение на изнасилование с применением насилия – статья. Это дурочка малолетняя его хотела. На это он намекает. Но так-то от трёх до семи, а то и больше. Какие непоэтические страдания выпали на его долю. Когда я примчалась, он не дышал.

Тут я сама стакан воды попросила, и зубы барабанными палочками о стакан застучали.

– А лицо – кровавая маска, – продолжала тётя-поэт, я же сама чуть не упала, а зубы о стакан прямо-таки лязгать стали. – Присмотрелась… Ба! Да это трусики на его роже. Знаете, такие изящные, полупрозрачные, с эротическим рисуночком. До чего милые, сексуальные трусики, и они…

– А дальше…

– Ах да. Он молчит – то ли ему в самом деле плохо, то ли наслаждается необыкновенным сувениром или грезит. Я потихоньку вышла, чтобы не мешать возвышенному. Жаль, девицу эту не застукала.

– А то что б? Повязала и сдала ментам?

– Что вы, голубушка! Узнала, где такое орудие достала. Девочки, вы даже не представляете, какое безотказно-поражающее орудие соблазнения на его роже было.

– Скажете тоже. Предмет одежды, гигиены, да и только, – фыркнула Света.

– Нет, девочки! В первую очередь обольщения. Для чего их делать такими-этакими, если их не видно? Зачем такой предмет искусства прятать? Для чего?! Смысл? Для гигиены? Нет. В первую очередь для возбуждения, соблазнения. Для нас? Нет, для них. Чтоб у них штаны наверх сами лезли и всё внутри сводило. И тут всё имеет значение: материал, цвет, рисунок, форма, кружавчики, рюшечки… И как показать немного, и снять как! И всё это как бы между прочим. Боже упаси специально, естественно надо. Для одних чуть приспустишь – бах, он уже готов, а то и в обмороке. Для других надо постараться. Это предчувствие, увертюра. А она должна быть прекрасной и обещать, обещать исполнения ещё более прекрасного… А может, и нет. Фиг тебе! Посмотрел, и всё. Тоже полезно. И путешествие в мир, который рядом, всегда рядом, а ты о нём и не ведаешь. О том, что не видно и так важно, какое значение оно имеет для девушек, не говоря уж о женщинах. И как этим умело пользоваться и управлять, чтобы всё держать под контролем, чтобы с выгодой для себя и удовольствием.

И мы, как заколдованные, слушали. У меня зубы перестали о стакан стучать. Я и не заметила, как остатки воды на себя вылила.

И подружки не заметили.

– Вот у тебя есть что показать. – И она показала на меня. – И сверху, и снизу, и сзади. Можно и сисю, и писю. Но в чём? Вот в чём вопрос. Быть или не быть? Скажете, это уж слишком? Тогда отчего армии художников-модельеров мудрят, придумывают, а индустрия воплощает в жизнь? И это веками. Для чего тогда это всё? Чтоб их за раз ублажать? Есть такое… Но! Основное – соблазнять! И к ноге. Непременно к ноге. Вот какой ответ. Вот для чего свора дизайнеров-модельеров денно и нощно придумывают, а индустрия исполняет. Не забывая набивать на нашем божестве свои бездонные карманы. И надо этому учиться смолоду.

– Рулить должны мы?

– А как научиться рулить?

– Для начала нужно научиться показывать то, что у вас прекрасно. На худой конец просто хорошо. Если ноги макси – носите мини и даже сверхмини. Если ноги мини – носите макси. Где надо – подтяните, где надо – распустите, обнажите и выставите. Опять же экономия – на косметику меньше тратить будете. Этим станет не до ваших разрисованных ликов. Они на другое пялиться будут. Вот вы все в бронежилетах…

– В чём?

– Лифчиках. А зачем? Вам они пока ни к чему. Вы подчеркните так, между прочим, остроту своих форштевней. И когда угадывается, заметьте, угадывается, что там, то им хочется заглянуть поглубже. И не только заглянуть. Они взгляда оторвать не могут от округлостей и пиков. Так хочется их потрогать. Это близко манящее и такое далёкое надо уметь подать. А не вываливать кусками мяса наружу – это уже вульгарно. Всё должно быть живым, играть.

Мы тут же сняли лифчики и расстегнули верхние пуговки проверить: а как у нас?

– Вполне, – заключила мадам.

А мне дышать стало легче. Мой бронежилет давил. Я специально на размер меньше носила, чтобы грудь меньше казалась и торчала. А оно вон как!

– Видите, какие прелестные завлекаловки у вас без доспехов. Вот когда висят прелести, тогда и доспехи необходимы. Собственно, и одежда – те же доспехи. Но она должна прикрывать нас, родненьких, так, чтобы самое лучшее, лакомое выделить, акцентировать на нём внимание. А то, что не очень, скрыть от глаз жаждущих, чтобы оные не смогли разглядеть вовремя недоработки эволюции на наших божественных формах. Запомните, вы – совершенство. И подавать себя надо ненавязчиво, аккуратненько, а самим быть чистенькими да ухоженными. Ухоженность – путь к успеху. Ухоженно должно быть всё: волосы, кожа, причёска, одежда. Не позволяйте смотреть на себя неряшливых. Утром вставайте пораньше и приводите себя в порядок. Мужчина должен видеть прелестный образ, а не кучу непонятно чего. И вы будете всегда желанны. И ещё желанней, если в квартире и на столе будет так же. Кое-как и кое-что на столе недопустимо. Все разговоры об отсутствии средств – для дурочек. Даже из картошки можно сваять сотни блюд. Учитесь у птичек вить уютные гнёздышки. Но это уже второй этап. И метьте эти сущности.

– Как?! – заголосили мы. Как на эстраде.

– Как кошки. Оставляйте на них свой запах. А ещё лучше дух, образ. И чтобы они чувствовали. К примеру: между прочим шарфик поправьте на этой сущности, курточку, воротничок. Аккуратненько причесочку поправьте, пусть и не нужно это. Но вы поправьте, своим платочком что-то там с мордашки вытрите. Платочек должен пахнуть вами. А не вообще духами. Вами и только вашими духами. И тепло рук идёт в дело. Пусть привыкает к теплу только ваших рук. Не говоря уж о теле. И пусть помнит только это тепло. И следите, чтоб не выглядело это специально. А поцелуи! О… о… о! Романы о них писать можно. Через них передавайте информацию. Нежно, мягко.

– А если он лезет, ну… лапать начинает?

– Это у них бесконтактный секс и сброс напряжения. И учитесь вкусно готовить и красиво подавать на стол. И неважно, за кого вы замуж выйдете. Всё равно оно будет хотеть жрать.

– Теория без практики мертва.

– Как говорил вождь мирового пролетариата, – поддержала я.

Мы встряхнули сисями, чтобы они приняли боевое положение, и, рассекая воздух Парнаса форштевнями без бронежилетов, набрав нужную скорость, вывалились на площадку.

На гаршетке всё так же сидели молодые дарования и пускали дым. Делая вид, что курят.

– Привет, поэты.

Им это понравилось.

– А нас взяли. Вернее, у неё стихи, – сказала Вера и показала на меня.

И я опустила взор. Взор, взор – у поэтов!

– Да ну! Прочти.

Я прочла. И им понравилось. Я даже удивилась. Мы познакомились. Дарования оказались нормальными, без столичного ЧЕ. Особенно Женя. С такой нежной кожей и курчавая. Мечтательная, но с ней интересно. Мы были в чём-то похожи.

– Без году неделя, а ей уже мужики названивают. Тебя к телефону, – позвала Вера.

– У меня нет мужика, – сказала я и покраснела. – Может, ошиблись.

– Может. А как нет? Ответь.

– Поедем, красотка, кататься. Давно я тебя не видал, – старалась басить Женя.

– Давай, отчего же… Я волны людские люблю, – ответила я.

– Мы сядем с тобою в троллейбус, тебя посажу я к окну и всё о Москве расскажу, – пропищала Женя, басом уже не получалось.

Мы встретились и поехали на троллейбусе. Мне было радостно. Я и сама не знала отчего. Радостно, и всё. Мы ехали и болтали. И приехали в место, где было много сосен.

Это было прекрасное место, если бы не сплошные заборы, за которыми дома. А сосны вверху шушукались. О нас, верно.

Женечка молчаливая стала и вела меня переулочками меж заборов. Заблудилась, что ли? Нечего было шушукаться с соснами.

– Давай постучим во двор и спросим дорогу, – предложила я.

– Нет. Смотри, глухие заборы. Наверное, там псы злые.

– Смотри, Сусанин, не сносить головы тебе от моего гнева.

Но тут мы вышли к кафе, пляжу и воде. Большой воде. И стало хорошо. Меж заборов неуютно было, хотя и под разговоры сосен.

– Мадам, а не совершить ли нам путешествие на корабле? – спросила Женечка.

И мы взяли лодку напрокат.

– Женечка, но это же не корабль, – сказала я.

– Это бригантина, – ответила Женечка.

– Бригантина поднимает паруса. – Я встала в лодке, расстегнула пуговицы и распахнула платье на руках: – Ну как?

Но Женечка смотрела только на мои шары, будто видела такое впервые. У неё-то пупырышки.

– Не завидуй! И у тебя вырастут.

Женя смутилась и покраснела. Теперь у нас был настоящий парусник. Я стояла, как и положено, на солнце и ветре. Волны обдавали меня брызгами.

Мы пели:

По Караибскому синему морю

Мчится бумажный кораблик мой.

И нет на нём капитана,

И нет команды на нём.

Что за чудесный бумажный кораблик!

Что за чудесный кораблик такой!

Мы мчались в неизвестность.

Что принесёт нам эта неизвестность?

– Земля! – закричала я.

– Убрать паруса! – скомандовала капитан.

Я выполнила команды и резко убрала паруса, запахнула платье, потеряла равновесие и плюхнулась за борт (хотя с кораблика, наверное, не плюхаются, а падают в пучину).

– Пираты! – завопила я, увидев рядом лохматую рожу.

Но это, увы, была голова Женечки. Капитан бросилась (героически) спасать команду, то есть меня. Но спасать пришлось капитана – капитан не умела плавать. Хотя капитанам по рангу, наверное, и не положено.

Мы барахтались, ухватились за лодку, вернее, за корму корабля, опустили ноги и почувствовали песочек.

– Какая глубина у моря-океана? – спросила капитан.

– Выше шаров, – сказала я. – Глубже не измерить. Это под ногами одна видимость.

Но всё равно мы потерпели кораблекрушение и чудом спаслись.

– Океан обмелел.

Высшие силы подняли дно моря-океана Москвы, и глубь его стала по наши пупки.

– И мы попали в аномальную зону океана Москвы, и он вывел нас на остров. Зришь?

Точно, остров проявился. Батюшки, уж не в пространственный ли коридор мы попали?

– Я не хочу на остров, – сказала я.

– Почему?

– По кочену. Боюсь, там пираты и они нас ограбят.

– А что взять-то с нас?

Мы задумались. У нас ничего не было.

– Корабель заберут, а нас высадят на необитаемый остров. Заточать в кандалы и заставять сочинять для них песни, – сказала Женечка.

– Шансонетки типа. «В флибустьерском очень мутном море бригантина поднимает паруса».

– Ну да, чтобы трудовых моряков грабить, – подтвердила я.

– Точно. Или чтобы слезу выбить. «Прости сваво сына, любимая мать, свой первый ведь срок я выдержать так и не смог». И по притонам и подворотням голосить будут.

– Ты что! По ТВ впаривать станут, по радиву. Шансон-русон назовут, – сказала я.

– А мы в кандалах в заточении. – Женечка заплакала.

А я ей подплакивала. Жалко-то как себя стало.

– Не… они же пираты, они до этого не опустятся. Это богатеи-демократы только так могут. Пираты просто высадят нас на необитаемый остров и дадут всё для беззаботной жизни, – сказала я.

– Думаешь?

Нас понесло по коридору времени прямёхонько на чудо-остров, где жить легко и просто. Там такие необыкновенные кущи – в рост человека. Нет, выше дома. А как же мы будем любоваться ими, если они такие высокие, эти кущи?

– А мы залезем на них и сядем в цветы, как в комфорт-кресла. А они закачаются, заблагоухают.

– Чем? Сыром с душком сильным.

– Что? Господь с вами, как можно, такой быт, мещанство. Парфюмами. Никем не нюхано-обнюханными, мы будем первыми.

Так мы и сделали – на цветы полезли.

Женя по колючкам, по веткам быстро ускакала наверх и принялась голосить то ли от испуга, то ли от восторга. Я тоже бросилась восторгаться или пугаться. Правда, пришлось попыхтеть – мне ствол гладкий попался. Но я, привычная к труду и обороне, одолела высь.

Женечке досталась роза. Она, как в кресле, возлежала на ней и духом тонким наслаждалась, нектар попивала. Громадная роза, по краям листьев бордо, потом сиреневый цвет, а сердцевина оранжевая. А я на ромашке, аки на солнышке, растянулась. А лепестки белые лучиками вокруг меня.

Так здорово! Цветы качаются, то приближают нас друг к другу, то отдаляют, от ароматов цветочных головка кружиться начинает. Не упасть бы. И начинаешь понимать, о чём они говорят-качаются, что поведать хотят…

Рос среди них цветок и любви жаждал. Не хотелось ему, как всем, отцвести, зёрнышками на землю пасть, кормом пташкам стать или в земле затаиться, чтобы снова по весне в цветок превратиться.

Тихий он был. Но в тихом омуте не только черти, но и красота водится. Красив он был, прямо шедевр природы, и любви жаждал такой же красивой, как и он сам. Другие цветы посмеивались над ним, жалели: ишь, любви какой-то захотел!

В расписную вазу надо, и чтобы художник натюрморт с нас написал, а потом – на выставку. Слава – наша, а художнику – деньги. Так и случилось. Красивый натюрморт получился, но что-то не то в нём не было. Нежности… души, что ли, не было. А у него была. Цветок любви жаждал. И он поднялся в облака, но и там её не нашёл. И сиганул он с высоты, из облаков, на землю. Вот дурак! Полетел и превратился от морозюки в лохматую снежинку. Его вертело, кружило ветром, но он летел к своей мечте.

Стал снежинкой-звёздочкой. Прекрасной звёздочкой, достойной любви. И сочинил песню о любви. Такой на земле не было. Ведь в поднебесье сочинил. Он летел и пел. А она стояла с высунутым язычком, снежинки ловила. Тоже дура. Молоденькая, не наигралась ещё. Ей хорошо. И язычок у неё тёмно-лиловый был – чернику ела. Он, чтобы она его сразу заметила и полюбила, на язычок сел. Звёздочка-снежинка засияла на тёмно-лиловом язычке живым произведением искусства. Не музейным. И осветила прекрасное создание – их любовь. Все, кому повезло увидеть, остолбенели от невиданной красоты. Даже охать-ахать были неспособны.

И он запел о прекрасном чувстве… но не допел. Растаял и превратился в капельку на лиловом язычке. В маленькую капельку-брильянтик, которую барышня и проглотила. Такую песню испортила, бестолочь, и сюжет поэтам!

А ведь от восторга, волнений, вдохновений стихи рождаются. Даже поэзия зажужжала.

Это вам не страдания-расставания рифмы плести. Жужжат рифмы у поэток, не дают жить спокойно. А жужжание всё громче, воробьём вокруг вьётся, вот-вот поэзией обернётся. Но рифмы, тем более воробьи, не жужжат так противно, хотя рифм сколько угодно противных, но они всё же не воробьи. А так, слепни, на воробьёв похожие.

– Слепни! – заголосила я.

– А что это такое!?

– Это хуже комаров-кровососов. Тело с мясом выдирают, когда жалят. Жуть, как укусы чешутся и не проходят долго. А размером – с воробьёв! Загрызут.

Волнения и тем более вдохновения ушли куда-то. Отгонять мы их начали. А они отлетели, собрались в тёмную стаю – и на нас. Жуть! Сожрут!

Нас опять волнения, но без вдохновений, охватили, и мы вниз бултых, в воду море-океана Москвы.

Слава богу, если он есть, конечно, хорошо, что мы не совсем в коридоре времени прописались. А то обглодали бы нас слепни до костей. Как критики поэтов. Но живы. Дрожим, волнуемся.

А на острове вспышки яркие, там много радости и добра. Поэтому там так всё светится.

– Думаешь?

– Да. И отставить ненужное словоблудие! Вперёд, в город света и радости, – приказала капитан.

– Слушаюсь! Но как?

И мы задумались. Паруса порваны, не сдержать больше ветер. Как дойти до острова света и радости?

– Давай по-бурлацки, – предложила я.

– Это как?

– Лямку на плечи и с песней. Мы по бережку идём, песню солнышку поём.

И они пошли. Солнышко отражалось в воде, и они шли по нему, стараясь поднять больше солнечных брызг. Брызги летели во все стороны и были похожи на хрусталики. Кто не ходил под лямкой, тот не может представить, каково это. Попробуйте. А если держать цепь руками, то это уже не по-бурлацки, да и брызг меньше.

– Давай пароход сделаем, – сказала я. – Новая ступень прогресса.

– Это как?

– Ты с одной стороны, я – с другой. Вроде колеса – и дуду! Поехали.

– А ду-ду обязательно?

– Конечно. Мы же пароход теперь. Новая ступень прогресса.

И мы запароходили и так разогнали, что из-под форштевня волна пошла. Ура-а-а! И бац!.. Удар – и мы опять плаваем, как… ну… как эти…

– На риф налетели, пробоина в правом борту! – заорала я.

– Без паники, – осадила капитан, она была сурова, когда командирила.

Мы сели на мель. А дальше опять глыбь моря-океана Москва по колено, а то и по пояс. Труден путь к счастью. А город сиял и манил блеском прекрасных таинств. Только красота и таинства могут так сиять. Надо было как-то перетащить корабль через мель, чтобы дойти до прекрасной мечты.

– Не судьба, – вздохнул кэп. – Если только бросить корабль на произвол судьбы и вплавь, то есть пёхом, дойти до острова. Но сие недостойно морского волка-поэта.

– А я морячка – поэтка, что ли?

– Мы стоим у ворот.

– Водяных, что ли? За которыми собрано всё мерзопакостное, что есть в столице?

– Бунт на корабле! Бунтарей за борт!

– Я уже за ним.

– Тогда на рею.

– Садистка вы, кэп.

– Моли судьбу, несчастная, а то тебе вздёрнутой на рее болтаться.

– Господи! Еси на Небеси, за что муки египетские? На Парнасе чуть в говно не вляпались, на корабле петлёй грозят за правду-матку. Как негуманно, не либерально! Это от зависти. Да и рея твоя треснет. Я девушка при теле.

– Ах! Ох!

– Да уже один форштевень чего стоит.

И я натянула мокрое платье на груди. Женя смутилась и отвернулась.

– Всё равно на рею. Теперь за хвастовство.

Кэп поставил весло вертикально, и я полезла по нему. Немножечко, но влезла, и бултых в воды: рея не выдержала. И мы опять барахтались в воде.

– Так мы идём туда, где ждёт нас судьба, – сказала кэп.

– Давай как ляжет!

– Кто?

– Деревня Фортуна. Метнём: решка – не идём, орёл – идём.

И я метнула. Как в орлянке, брат научил. Высоко взлетела, засверкала денежка-судьба. Орёл-решка, орёл-решка… Денежка медленно переворачивалась в выси, и мы видели, как блестел орёл и тускло отсвечивала решка.

Так и судьба моя кувыркалась потом.

Денежка упала в воду и исчезла.

Не нашли мы её. Не сказала, не показала нам денежка судьбу. Не судьба.

– А вдруг это в самом деле город счастья? Смотри, как там всё сияет. А это просто чёртова мель! – сказала я.

– Не мель, а риф. На пути к счастью всегда должны быть преграды, и надо уметь преодолевать их. А может, это энергетический сгусток всего хорошего, что есть в столице?

– Какая же ты умная, кэп. У вас все в Москве такие?

– Через одного.

– Я реалист. Я всего лишь облачко, полное огня. Я всего лишь облачко, видите, лечу и зову мечтателей.

– Твоё?

– Бальмонта.

– Давай я из платья крылья сделаю, и мы полетим.

И я расправила платье и взяла Женечку под крыло, и ветер дул в наши крылья… Но мы не взлетели.

– Значит, мы не поэты, – вздохнула капитана.

– Мокрые поэты не летают.

– Настоящий талант всегда сыроват.

– Как мудро.

Так и решили: сыроваты мы для поэзии. Повариться надо. А рифмовать: «я плачу – люблю, страдать – умирать» каждый дурак может. Это мы запросто. Одно утешение – сырое никто не съест.

А далёкое сияло, переливалось, манило. Но мы были на мели.

– А что, если прорыть туда канал?

– Руками? Нет, хватит, рыли уже.

Капитан терпеть не могла каналы. Она слишком много знала. Мы сели на корму, чтоб не видеть блестящую мечту, болтали ногами в воде и болтали о том о сём… Обо всём. Но только не о мечте.

– Знаешь, Женечка, почему я побаиваюсь хрустальный город? – Я обняла капитана.

– Почему?

– А что, если мы дойдём до него, а он исчезнет? Он-то не знает, какие мы. А мы ведь ничего с тобой, правда?

– Ничего…

– Хорошего.

– Неправда, в нас ещё нет ничего плохого, – возразила капитан.

– А там-то не знают. Понаехали тут всякие. И он исчезнет.

– Куда?

– Невидимым станет. Понимаешь, чтобы не запачкали его душу прекрасную.

– Мудришь ты. А может, и так… Тем более надо дойти! Давай думать как.

– Какие же благоразумненькие москвичи.

И мы стали думать и усиленно заболтали ногами в воде. Вода забурлила, песок поднялся, рыбки в стороны.

– Смотри, как бурлит за кормой всё. А мысли… Твои бурлят? – спросила Женечка.

– Нет. У меня ноги бурлят, как пишут писатели. А разум спит.

– Спящий разум рождает чудовища.

– Эврика! – завопила я на весь океан.

– Что? – испугалась Женечка. – Чудовище рожаешь?

– Командиров нам больше не надо, капитаном буду я.

– Опять бунт! Теперь чудовищ.

– Мы пройдём перекат, опираясь на опыт наших дедов. И нас благословит их дух.

– Пердячий, что ли?

– Прекрасный дух и воля, которые использовали наши предки, деды наши. Отставить слюнословия и слушать мою команду! Встали по бокам судна, упёрлись ножищами в дно и… Я стану петь, а команда будет собирать энергию и волю и посылать её в силу толчка на последнем слове. Начали!

Три дня, не умолкая, бушует океан,

Как он меж ног, болтается отважный капитан.

В каюте класса первого

Садко – богатый гость.

Он рвёт гондонов дюжины,

Срывая свою злость.

«Дружинушка, дружина,

Мати тебя ести,

Давай метнём, дружинушка,

Кому на дно идти».

И вот метнули жребий,

И стало всем легко:

На дно идти сбирается

Зачинщик – сам Садко.

Берёт гондонов дюжину,

Тройной одеколон

И, чтоб царя порадовать,

Свой старый патефон.

И вот Садко в океан – бултых,

Мелькнула жопа с яйцами,

И океан затих.

– Женечка, где у тебя воля, энергия, переходящая в десятикратную… нет, стократную силу? Ты не сдвинула лодку ни на сантиметр. Что ты московские слюни-то пускаешь!

– Я не пускаю. Сил нет от смеха.

Пришлось её окоротить – головой в воду. У неё такая мордаша милая была.

– Хорошо, давай без сюжета.

Мы не сеем и не пашем,

А валяем дурака,

С колокольни хреном машем,

Разгоняем облака.

И она опять повисла на борте.

– Во команда лентяев! Всех на рею! Ты в какой семье растёшь? Трудовой.

– В интеллигентной.

– Это где много словоблудят и изрекают истины в последней инстанции от имени народа.

– Давай в последний раз. Я обещаю вложить стократно силу. Весь дух. Лирическую припевку давай.

– Когда с милым расставались,

Оба горько плакали,

Мои слюни, его сопли

Мне за шиворот капали.

Но Женечка не смогла одолеть ни одной силы.

– Не могу. Это ты сочинила?

– Здрасте! Я – и такое… души прекрасные порывы… Это дед пел, когда волокли.

– А откуда ты знаешь?

– Припевки, что ль?

– Нет, как концентрировать волю в силу.

– А… Это у нас по весне баржу к реке волокли на катках. Всё управление впряглось в канаты, одни бабы, а старики командовали силой.

– А мужчины?

– Какие? Столоначальники? От них, хроников, толку с мизинец, но и они впряглись. От мала до велика. И с припевками, рывком на последнем слове.

– А почему не раз и раз… или «Дубинушку», как в кино?

– Деревня! Это в кинах, книгах народ скулит заунывно так. Кто пишет, кто снимает? Интелэгенсия, которая, кроме дач, народа не знает. Они и выдумали народ. Он у них придуманный, такой, как они его представляют, и ничего общего с настоящим народом эта халтура не имеет. И «Дубинушка»… и раз, и раз. Литература. Рабством воняет. А тут с озорством, балагуря, с куражом. Весело, радостно, каку настоящего русского народа принято.

– И стащили баржу?

– Запросто, до реки волокли, а потом пошла, родимая, по Клязьме.

– Спой ещё что-нибудь из припевок.

– По реке плывёт шаланда

Под названием «Мазут».

Берегите, девки, целки,

X… на палубе везут.

– Волна, волна! – закричала Женька.

Плохо с ней стало. Я испугалась. А потом поняла: от речного трамвайчика шла волна, и мы поймали её и понеслись по ней к брегу, хрустальному чуду, и вопили:

– Город чудесный,

Город прекрасный,

Там нету лжи,

Там все добры.

Ждёт нас там радость,

Ждёт нас там счастье,

Сбудутся в городе нашей мечты.

И под мажорный визг врезались в берег, подняли головы.

И вот… И вот… что ж…

А города-то нет!

Прям как Шаляпин из «Алеко» пыталась басить Женечка. Получилось пискливо.

Были груды мусора, усыпанные битыми бутылками. Всё это добро сияло под солнцем. И манило дураков. Но облачко закрыло солнышко, и хрустальный город исчез, и солнышко лучиками из-за туч потешалось над нами. И чего там только не было. Даже презервативы, на горлышко бутылок натянутые.

– Б/у, – сказала я.

– А что такое б/у?

– Бывшие в употреблении. На первом курсе училищ курсантов одевали в б/у.

– Как?! И они носят?! Это?!

– Да не это. Форму б/у. Мой брат, когда пришёл в такой форме, да ещё и не по росту, очень забавно выглядел. Это потом их экипируют. А первые один-два месяца они все в б/у ходят.

– А… а… а… понятно.

И Женечка покраснела. И мы от хрустальной мечты-города пошли вдоль по бережку искать чистое место, хорошее, и нашли. Кто ищет, тот всегда найдёт. И когда искали, ни разу не обернулись, не посмотрели, как дерьмо сияет под яркими лучами юпитеров солнца.

В мокрой одежде было некомфортно.

– Женечка, давай разденемся до голика и просушим одежду. А то, не ровен час, простудиться можем.

И я быстро стянула с себя то немногое, что на мне было. А Женечка возилась с брюками, и руки у неё тряслись. Замёрзла, бедненькая.

Я повалила её на тёпленький песочек и в момент стянула с неё брюки. А в плавки что-то попало и торчало, мешало. И я запустила руку в плавки, чтобы вынуть. Это что-то было упругим и горячим. Я его впервые увидела близко и держала это в руке. «Может, мы не совсем из коридора времени вышли и Женечка стала им».

– Женечка, ты… не Женечка? – тихо спросила я.

И моя рука от этого её горячего тоже стала горячей.

– Да.

– Слава богу! А то я в телевизионный бред чуть не поверила, во всякие там портации, превращения. Евгений, ты не подумай, что я тебя в самом деле девочкой считала и ты мне очень понравилась.

Это его рассмешило:

– А сейчас?

– И сейчас нравишься. Да не бери ты в голову, возмужаешь ещё, успеешь. А можно я тебя, как раньше, Женечка звать буду?

– Можно.

Он вскочил, порылся в карманах и вынул колечко. Я таких не видела.

– Это тебе. Ручной работы, тебе очень подойдёт. Его папа с гастролей привёз.

– Кому?

– Маме.

– Ты что! А мама?

– Она ушла от нас. Когда папа был на гастролях, она изменяла ему.

Он отвернулся. Я прижала его к себе. Он был такой нежный. Я сунула ему сисю. Захотелось почему-то. Он не обиделся. Он даже рассмеялся и стал целовать её, не меня, а её.

– И как у вас потом было?

– Никак, не получилось от волнения, от неумения. Не судьба. Но было хорошо.

– А ты будешь изменять мне?

– А давай только дружить, тогда и изменять не надо.

– И друзья изменяют и даже предают.

– А мы не будем. Ты мой друг, а я твоя подружка. Да?

– Да.

– Навсегда.

– Навсегда.

Так и случилось. Колечко я потеряла. Он привозил мне другие, из Испании, Аргентины. С гастролей. Они замечательные, и я их храню. Но первое я забыть не могу, частичку того, что было. И что потеряно. Не вернуть. Оно было самое красивое. И мы до сих пор дружим.

– Ты говоришь со мной так, как будто мы знаем друг друга вечно.

– Разве не так? Просто мы забываем Молодость, а она нас – нет. Притаится в душе и ждёт своего часа. Кому-то повезёт, и она приходит снова. И всё возвращается на круги своя. А кому-то очень везёт, и он переживает всё заново, даже ощущения, запахи, настроения. Всё переживает заново.

– Разве так бывает?

– Бывает. Ты возвращаешься в прошлое. И оно прекрасно. – Чем?

– Да хоть тем, что все были здоровы, вечны и бесконечны. И не думали, что что-то может быть по-другому.

– А сейчас?

– Конечность видна. А может, и не было бесконечности… Не знаю.

– Была и осталась.

– Ах, так сладко ты поёшь, ах, как голос твой хорош! У тебя в самом деле хороший голос.

– Потому что я – Молодость.

– И дурманишь, и сводишь с ума. Почему в молодости всё по-другому?

– Есть в возрасте любом хорошее всегда.

– Это в песне.

– «Колокольчика слышен звон издалёка». У тебя есть колокольчик?

– Нет. Это колокольчик букета. Ветер поднялся, вот его и растревожил.

– Ветер? Откуда?

– Из прошлого. Колокольчик нам о прошлом напоминает. Или зовёт туда.

– Как это?

– Просто. Учёные уловили излучения, возникшее при рождении Вселенной четырнадцать миллиардов лет назад, и теперь знают, как оно всё происходило. Вот и букет уловил наше прошлое и звоном колокольчика вернул его.

Мы слушали прошлое в звоне колокольчика. Он звонил по-разному и рассказывал о том, что было так давно и совсем недавно, совсем рядом, он звал туда. Это просто. Надо только повернуться и посмотреть в прошлое.

Я и посмотрел.

Моя тётя Шура хорошей была. И она считала, что ко мне классная не очень хорошо относится. А надо, чтобы хорошо. Я не знал, как ко мне можно относиться хорошо, ведь я вертлявый был. У нас весь класс вертлявых неслухов был, за это и воздавалось… по-всякому всякому.

И как-то училка Зауглова треснула меня указкой по башке. Указка сантиметра три толщиной. И вдребезги.

– Голова?

– Указка. И как она расстроилась.

– Из-за тебя?

– Из-за указки…

Её лучший ученик сделал указку на уроке труда, и училка её берегла, а тут такое. Творение лучшего ученика о его же лучшую голову. То есть мою.

Вот после этого тётя Шура подарок решила училке сделать. Вернее, я должен был сделать. Но на меня столбняк напал. Она что-то говорила, объясняла. А я ничего не соображал. Как?! Я?! Училке?! Подарок?! А как, если наши узнают? Я стал предметом, что означало: я не могу, не надо – словом, сплошное «не». Но моим мнением не интересовались. Да и мнения не у меня было – одни вздыхания, пыхтения, мычания и еле слышно «ни» и «не».

«Это она неправильно сделала, не по закону. Вон раньше по закону пороли таких в конце недели, – сказал я бабушке. – А тут по голове… Не по-пролетарски».

Правда, я после этого учиться стал ещё лучше, меня даже в пример начали ставить. Кое-кто из необразованных матерей ходил к Заугловой и просил тоже треснуть их чад. И даже указки, похожие на брусья, приносили. А я был готов ещё лучше учиться, лишь бы не делать подарка.

Тогда я уже начал читать книжки и знал, что недостойно делать подарок с корыстью, выгодой для себя. А тут я легко мог прослыть подлизой! И это в монастыре-то!

– Я на одни пятёрки учиться буду… только не надо подарок, – промычал я.

– После подарка тебя на доску повесят как первого ученика, – сказала тётя Шура.

– Его пороть надо как первого озорника, – возразила бабушка.

Лучше пороть, чем висеть на доске. Не хотел я висеть даже на красивой доске почёта. Позор-то какой! Монастырские на досках не висели.

Но тётя Шура дала мне червонец. Целый червонец! И вытолкнула за подарком. На путь мучений, унижений и предательства человеческого достоинства. Моего. Так писали в книжках. И ничего нельзя было исправить. Если только свершить благородный поступок, как опять же написано в книжках. Разоблачить негодяев и предателей, спасти тонущую красавицу, рискуя жизнью, от позора и смерти.

На худой конец сделать прекрасной девушке что-то приятное.

Но у нас не было ни предателей, ни красавиц, ни негодяев.

Если только рассказать, как Колька с братьями воруют кур, и не только? Но это тоже предательство! Даже хуже. Кур-то этих и я шамкал. Монастырские такое не прощают. А потом, им всегда играть хотелось, их растила одна мать, всех троих. Они даже ссорились из-за горбушки чёрного хлеба. Сам видел.

Лучше у меня язык в какашку превратится, чем я их выдам. Это был рос. Он обогатил меня и двигал моими ногами в магазин. Богатство я прятал за пазуху. Надёжно. Надёжней сейфа там было. Это надо ж, червонец! И сколько раз я мог бы сходить в кино?

Аж сто раз!

Помнишь ли ты,

Как мы с тобой расставались?

Помнишь ли ты

Наши мечты?

Пусть это был только сон —

Мне дорог он!

И мне было жалко Сильву. И почему-то себя.

Я шёл и плакал.

И дамы на балу жизни, сидя на скамеечке, жалели меня:

– Смотри! Во малахольный! Лизкин-то совсем не в себе, что несёт, аж заходится.

И тут я увидел коня, белого. Я опустил забрало шлема, сделанного из «Пионерской правды», на глаза. Забор – оруженосец – подал мне копьё, из штакетника пожаловал. Я коленопреклонно, с трепетом надел на него освящённое знамя – цветные тряпки, сохнущие без дела на штакетнике, – и вскочил на коня под восторженные крики дам, перешедшие в причитания, дам, лузгающих семечки у ворот замка.

– Смотри! Сопля, а туда же, хулиганить.

– С этих лет бельё чужое спёр.

– Ну очередной бандюган растёт.

– Во ворюга, при белом-то дне.

Меня не занимали придворовые сплетни. Я ринулся на поединок за честь дамы. Чтобы окровавленным победителем предстать под сводчатыми палатами её замка.

Но конь, обернувшийся белым свином (дамы налузгали превращение), вместо того чтоб скакать на поединок, понёс меня меж сараев. Брыкался, всё пытался меня сбросить. Но я крепко держал его зауши и усмирял чёрными шпорами давно немытых пяток.

Потом свинья прижала меня к сараю и придавила ногу. Да ещё тёрлась о забор. По-свински вёл себя конь с рыцарем. Я крутил ей уши, бил шпорами. Но она ещё крепче прижималась к забору и тёрла мою ногу о доски (а я ведь легкомысленно не надел ботфорты!), едва вывернулся.

Нога была вся в крови. Но мне было не до этого – я выронил во время поединка червонец.

И она, наконец-то сражённая, пала на него по-свински. Никак твой конь поверженный.

Теперь я не думал о рыцарском достоинстве. Я должен был достать червонец из-под груды буржуйского жира.

Я пинал свинью ногой, а она хрюкала. Я кричал на неё, на побеждённую, но она, видно, не осознавая своего поражения, лишь довольно хрюкала…

И тут я увидел у неё здоровенные клыки. Как у кабана на картинке. Хряк! Злобный местный хряк. Я напугался! Про него ходили страшные истории. Говорили, что он чуть не загрыз мальчонку. Я не хотел, чтобы меня погрызли. Но и без червонца уйти не мог. А просить у тёти Шуры ещё… Это было бы неблагородно!

Да и отдала она, наверно, последние деньги.

Я поднял копьё с флагом, оказавшимся драной майкой, сбросил шлем и… медленно, осторожно стал отступать. А потом с боевым кличем разбежался и нанёс смертельный удар негодяю… Копьё сломалось, и рыцарский флаг накрыл свина. Свин только хрюкнул, подставил брюхо и закрыл глаза.

Ресницы у него были белые, и от него противно пахло. Ноги дрожали.

Я сел на хряка, вытирая пот и слёзы рыцарским флагом.

И тут я начал молиться, как учила тётя Шура, на ниспослание Боженькой спасения. И он ниспослал – выглянуло солнышко и меня осенило явно свыше. Стёклышко, стёклышко!!!

Я стал рыться в мусоре. И нашёл аж донышко от бутылки.

Пересилив страх, я подошёл к хряку и направил на него лучик, задымились волоски, а ему хоть бы что.

Я ещё настойчивее стал просить Боженьку, чтобы солнышко светило сильнее и тучки расходились быстрее. И вправду, Боженька разогнал тучки. Я двумя руками держал стёклышко, чтобы луч бил в одну точку, и молился: «Еси на Небеси, да святится имя Твоё…»

Кожа у хряка задымилась, противный запах ударил в ноздри. Но терпел… И вот потёк жир. А ему хоть бы что! Кошмар. Но тут хряк вскочил, завизжал и понёсся по проходу меж сараев, сбив по дороге козла и тем самым расчистив мне путь.

От этого козла с метровыми рогами, не вру, я всегда терпел унижения. Помогла молитва. Спасибо тёте Шуре. Научила.

Потом я выбирал в магазине подарок: «Нет, это не подойдёт, это некрасивый».

И я перевоплощался в аристократа из кино. Так они себя вели, когда выбирали украшения для своих женщин. И я не хуже. Только с грязными руками и босой.

И продавщица, обычно грубоватая с нами, терпела. Догадывалась о важности моей миссии и выкладывала всё новые, красивые, как в кино, вещи. А в красоте я понимал толк – в кино научился. Я выбрал замечательный гребень, полукруглый, с длинными волнистыми зубцами, коричневатый и полупрозрачный. Продавщица примерила его на себя и вдруг сказала:

– Нет, этот не продаётся, он с витрины, единственный.

Но я так посмотрел на неё, что она продала его, хоть и с витрины.

– Он будет хорошо смотреться в её волосах. У неё хорошие волосы, с сединой на висках, – сказал я.

Продавщица вытерла платочком что-то в глазах, погладила меня по головке, и волосы у меня сложились во что-то вроде причёски. После этого я тоже стал (рукой, конечно) делать на голове причёску или что-то вроде того.

Потом она красиво упаковала гребень и перевязала ленточкой.

Я был доволен покупкой и хотел, чтобы и училке он понравился. Это был красивый гребень.

Я завернул подарок в пожелтевшую газету с призывами ЦК партии КПСС, чтоб монастырские что не подумали и не стали приставать с вопросами, а то и допросами.

А потом я пыхтел и потел и всё пытался стоять, как на пионерских слётах, и изречь подобающее, разумное… Наконец выдал:

– Петра Валентина… Ой! Валентина Петровна, вы… мы… не сердитесь на эту… ту линейку, указку и моё не совсем подобающее поведение… и примите от вас… вам в знак… призрак… ой, признак… – Тут я вообще забыл, что говорить нужно, а ведь получалось, когда с тётей Шурой учил текст. Каково же актёрам в кинах приходится – страсть! – В общем, от меня.

Сразу полегчало. Я протянул ей подарок, завёрнутый в газету.

Мне никто не сказал, что газету надо снять и подарок вынуть, а в кино я не видел такого, да и газет я там не видел, даже с призывами. У Валентины Петровны в глазах что-то блеснуло, и она убрала это платочком.

«Что у них там у всех блестит?» – подумал я.

– Спасибо. Спасибо, и ты не сердись на меня. Пойдём чай пить.

И пьём мы чай вкусный. Я первый раз такой пил. Из чашек с блюдечками, с конфетами в обёртке. У неё чисто, светло и много фотографий на стенах. И там она молоденькая, рядом с молодым мужчиной. А сейчас она одна живёт, нет у неё никого. Тоже из неполной семьи.

У нас в монастыре почти у всех неполные семьи.

С фронта папы не вернулись.

Потеряла она его, гребень. Уронила, когда бельё в пруду полоскала. И очень расстроилась, дорог он ей чем-то был. Или напоминал что. А я не мог найти замену.

Только через десять лет купил похожий и подарил. Новый был лучше.

– Лучше, – сказала она, – но всё равно тот не заменит.

Какая была пора!

Я расставался с детством, но не подрос для приблатненно-ядовитой улицы. И был сам по себе. Без надзора и присмотра – беспризорник. И я был не один такой. Все вокруг, почитай, такие. В бывшем, а теперь разрушенном монастыре. Жили мы в комнатках, где раньше монашки жили.

И жили по законам… да не было законов. Не будь сексотом, подлизой и не жмотничай. Вот и весь закон.

– А девочки? – спросила Молодость.

– Я до сих пор в ту пору не могу вспомнить ни одной. Ни одна не поразила. Хотя нет, поразила! Картинка из журнала.

– С девочкой?

– Мужиком. Он на крыльях прыгал с колокольни. Я думал, его к награде государевой представят. А его сожгли – за богохульство и посягательство на чьи-то там права, что ли. Так как-то.

– И что?

– Я задумался: раньше воздух был для Бога. На Небеси он жил. А сейчас для людей. Они что, потеснили Бога? Что-то тут не так. А если мне попробовать с собора прыгнуть или спустить с самого верха? В воздухе побывать? Как на это Боженька посмотрит?

– На крыльях?

– На парашюте. На тарзанках в разрушенном соборе мы катались и орали, как Тарзан. Но это в соборе. А с собора?..

Появилась цель, и не просто какая-то там цель, а мировоззренческая. Мне это слово очень нравилось. Непонятное, таинственное, по радио, из чёрной тарелки радио, слышал: «Мировоззренческая политика, практика и стратегия родной Коммунистической – или нашей – партии основана на улучшении жизни трудящихся».

Здорово!

И я стал готовиться. Но где взять парашют? Мы перерыли все помойки и свалки. Тайно, по-шпионски пробрались в воинскую часть, облазили все сараи, чужие в первую очередь… Пусто!

А он оказался рядом – в бабушкином сундуке. Панталоны барские из щёлка. Радости-то было! Особенно когда я их примерил и посмотрел на себя в зеркало. Клоун рыжий, готовый номер. И я понял, как их надо раскроить, и не обязательно по швам. Соображалка работала. И раскроил, как мне надо было. А тётя Шура сшила. Стропы из бельевых верёвок приладили, кирпич здоровенный из кладки собора. Парашют получился классный, с оборочками и рюшечками по краям.

И вот в синеве с самого верха собора, оттуда, где росли берёзки, полетела маленькая точка – так высоко было. Быстрее, быстрее… Она всё больше… И тут распускается белый купол, и полёт становится плавным. Мы кричали «ура!».

А потом я свалился, и меня накрыл белый купол. В руках я сжимал кирпич.

Как же мы радовались!

– А дальше? – спросила Молодость.

– А дальше мы решили спрыгнуть с собора на парашюте…

Но всё упёрлось в здравый смысл. Где ж мы столько буржуйские панталоны раздобудем? Мы знали, где искать, и бабушкины сундуки начали потрошить. Впустую. Правда, мы узнали, в чём похоронят наших бабушек. И мы решили продолжить эксперименты, не пропадать же парашюту. Мы взвесили кирпич – тяжёлый, зараза! Собор-то когда строили, там всё было на совесть. Как говорили наши бабушки.

– Может, Бобик подойдёт? – спросил Колька.

А что? Можно и Бобика.

Но он кусался и никак не хотел участвовать в научных работах. И как его затаскивать наверх, если он лает? И тут меня осенило. Котёнка! И вес небольшой, и не лает.

Мы засунули котёнка в авоську, привязали к стропам, аккуратно сложили полотнище парашюта.

Пусковой расчёт стал подниматься наверх.

Это было совсем непросто – по свисающим балкам и остаткам железяк вертикально вверх.

Мы смотрели и молчали.

Металлические балки бились друг о друга и этот звук звучал колоколом в разрушенном соборе. Я до сих пор всё помню. У меня замирало внутри. Вокруг было тихо.

И вот они на стартовой площадке, на фоне синего неба кажутся меньше ростом.

Мы выбегаем из собора и, задрав головы, ждём.

И раз, и два, и… Они бросают котёнка. Он летит, задевает выступ ниже, купол раскрывается частично, и он падает слишком быстро.

Я срываюсь и пытаюсь поймать котёнка. Мне кричат: «Ты дурак!»

Не успеваю, и котёнок ударяется о землю. Я хватаю котёнка, он не дышит. Я запихиваю его за пазуху и убегаю.

Века назад за полёт с колокольни сожгли. Но одного.

А нашу команду испытателей-экспериментаторов подвергли допросам с пристрастиями, чтобы выяснить, кто тот изверг и душегуб, что всё это придумал. Общество бурно реагировало на нечеловеческий поступок. «Почему на местных бандюг монастырских, державших весь город в страхе, они так не реагируют? Даже на убийц…» – думал я.

Непонятно как-то.

Команда испытателей держалась, и на все вопросы, даже дядь из милиции, ответ был один: не я, не знаю кто.

И даже антигуманные, гестаповские меры воздействия не дали результатов. Дознание не дало знание – кто? И тут наш учитель математики Гуреев успокоил негодующее женское общество.

– Это хорошо, что не получилось, – сказал он. – А вот если б получилось… Тогда кто-то из этих творцов сам бы сиганул, тогда вы б не негодовали, а рыдали. Но воздать надо.

И воздали всем. Мне бабушка солдатской пряжкой.

Но уж очень хотелось узнать, кто зачинщик. Не узнали. Монастырские не выдают.

Когда я держал котёнка за пазухой, он обдул меня. Хорошо, жив.

Я сделал ему логово в сарае, домой с ним меня не пустили: «Выкинь ты эту дохлятину!»

– И ты возился с этой дохлятиной? Прости, котёнком, – сказал Молодость.

– Да.

– Тебя, наверно, считали совсем того.

– Наверно. Но я продолжал выхаживать его.

Тётя Шура давала мне козьего молока, я смачивал молоком палец, и котёнок облизывал его. Потом он стал пить сам и даже подползал к чашке. Все ребята старались принести ему вкусненькое, специально ловили маленькую рыбёшку, и он ожил. Я стал таскать его с собой за пазухой, на шее или на плече. Он чмокал моё ухо.

Я приносил его на травку, он ползал и ел, что ему нужно.

Я валялся на мостках и глядел на пруд. А Парашютист – так назвали котёнка – лежал на берегу на моей майке и грелся. Солнце глубоко просвечивало воду, и было интересно наблюдать за жизнью подводного мира.

«А если сделать подводный, глубинный аппарат и из него наблюдать жизнь другого мира, а заодно и дно обследовать. Там много, поди, интересного. Говорят же, что церковные ценности где-то на глубине схоронили, перед тем как монастырь разрушить. Монастырь был богатый, куда-то же всё делось. На дне, истинно на дне. Вот бы…»

И тут мимо пролетело что-то лохматое и шлёпнулось далеко в пруд. Я посмотрел: это парни лет по шестнадцать закинули Парашютиста в пруд и теперь ржали. Бедняга даже пискнуть не успел. Я бросился к Парашютисту, он вцепился лапками в волосы, и я стал молотить воду.

Нахлебались мы воды знатно, и на берегу нас рвало.

– А эти придурки не помогли? – спросила Молодость.

– Нет. Они выпили ещё водки. Их развезло от жары. Но мы с ребятами описали их одежду и связали её в тугие узлы. Зассанцами их потом звать стали.

– И вас не тронули? – удивилась Молодость.

– Им бы за нас старшие ребята головы оторвали. В монастыре свои законы. Суровые, но справедливые.

Я привязался к Парашютисту. Стал готовить его к школе, чтобы с собой брать. Трудное дело – готовить кошку к школе. Учить её вести себя прилично, не выдавать своего присутствия. Но я учил. И сказками, и ласками. Пришлось даже отказаться от вещей, которые я любил и которые мне нечасто перепадали. Я требовал их за хорошее поведение и успехи. А они были.

Это дрессурой называлось, а я и не знал. Практику проходили, когда в кино в ремеслуху ходили. Мы обычно сидели на первых скамьях, а то и на полу, платили по десять копеек за вход.

Не любил Парашютист длинные фильмы. А тогда они шли по два с половиной или три часа. Особенно не любил военные. Пацифистом был. А под любовные, где много пели, спал. С ним хорошо было смотреть такие фильмы, как «Сильва», «Паяцы».

Какие фильмы!

А про Тарзана не любил почему-то, хотя там много его родственников показывали.

Думаю, что не нравилось ему, что Тарзан орал громко и не по-кошачьи.

Привык он ко мне, как собачка, за мной ходил. Но и своё «гуляю сам по себе» не забывал.

Я не препятствовал, понимал, что свободная личность. Нельзя посягать на свободу по надуманным, а то и дурацким законам. Например, нельзя кошек в школу брать. Но что делать, если оставить не с кем? Кошачьих детсадиков у нас ведь не было. Он и в школе будет вести себя достойно, прилично. Так я надеялся. Не зря столько времени и сил отдал воспитанию Парашютиста.

Но самым трудным оказался путь к школе. Нам ни разу не удавалось пройти его на репетициях: то приятелей встретим, то запахи-шорохи в траве, то птички, да и с Шариком он был не прочь поцапаться. Беда! Этак мы к урокам всегда опаздывать будем. Придётся его самому носить. Но в чём? У меня была только холщовая сумка для учебников.

И тут я вспомнил!

И подкатил к объекту воспоминания.

– Здравствуйте, тётя Маша.

– Здравствуй. – Она даже удивилась.

– Как поживаете? Давайте я вам сумочку понесу.

Она ещё больше удивилась и остановилась:

– Ну помоги. Как ты за лето вырос.

– На десять сантиметров. Скоро в школу.

– В первый класс, что ли?

– В пятый.

– Вот время-то как летит, батюшки! А что у тебя стряслось?

– У меня портфеля нет. Вы бы не помогли чем? Свой не одолжите на время.

– А у меня откудова?

– У вас в сарае есть, такой большой.

– А ты почём знаешь?

Ясно откуда – проговорился.

– Это ты по моему сараю лазаешь? Признавайся.

– Нет.

– Откель знаешь тогда, что у меня портфель есть?

– Я… ну… это… наверно… немного…

– Ц-ц-ц. Супостат! И варенье тоже ты слопал?

– Не я.

– А кто?

Я запыхтел. Я всегда пыхтел, когда не знал, что ответить. А тут было хуже. Мне казалось, что я надуваюсь воздухом и становлюсь красным горячим шариком.

И мне очень хотелось улететь.

Но тётя Маша держала меня за руку.

– Я спрашиваю: кто украл моё варенье?

Кто-то. Не мог я сказать кто. Я в самом деле не крал. Но и сказать кто не мог. У нас не доносили. А потому продолжал пыхтеть и краснеть. Хотелось улететь.

– Зачем тебе такой большой портфель? Опять, супостат, что-то задумал? Говори!

И весь воздух, которым я надулся и почти взлетел, выпустил со словами:

– Парашютиста в школу носить.

И получил подзатыльник и портфель.

Теперь у меня был большой кошачий портфель с двумя замочками. В таких шпионы прятали секретные документы и бомбы. В кино. Парашютист с учебниками там тем более мог поместиться. Это тебе не холщовая сума. Не портфель отличника. Правда, я не знал, какие портфели у отличников. У нас их не водилось. Лучше всех учился я. Но я не был отличником. Я был отличным лентяем. Как директор говорила. Она боролась с моей ленью. Но моя лень победила, и она изрекла: «Чёрного кобеля не отмоешь добела».

Как мудро.

Теперь у меня был настоящий кожаный портфель! С чемодан средних размеров. Как же мне завидовали!

Если б они знали для чего. Я даже при всей своей фантазии не мог представить, как бы они ещё сильнее завидовали.

Ну не хватало мне воображалки.

Всё шло прекрасно: Парашютист сидел в портфеле тихо. Вот что значит правильное воспитание! А люди говорят: «Он не воспитуем, ему одна дорога – в тюрьму». Просто уметь надо. Берите пример.

Я радовался и приоткрыл портфель, был на сто процентов уверен в своём подопечном.

На урок пришла новенькая молоденькая училка, чистенькая, хорошо одетая, она всем понравилась. С собой она принесла экспонат. Крысу белую. Она вела себя хорошо, сидела на столе и жевала что-то.

И мы вели себя хорошо, внимательно слушали училку-комсомолку и не шумели, как обычно.

Парашютисту надоело сидеть в портфеле, он вылез наружу и увидел крысу.

Он отродясь белых крыс не видел. Притих. Удивился, видать. Потом прыг на стол – и хвать крысу. Она запищала, училка закричала.

Тут всё и началось. Ребята повскакивали с мест, напугали Парашютиста – лови его теперь, отнимай экспонат. Он по классу мечется с крысой в зубах, то по партам, то под партами. Все орут, крыса пищит, девочки визжат, на парты повыскакивали.

Училка головку руками обхватила и смотрит на меня, а в глазках блестит что-то. Я на неё тоже смотрю, и мне её жалко. Я не выдержал и как крикну:

– Брось, брось, ко мне, ко мне!

Все замолчали, и Парашютист притих, и крыса. Потом он с крысой в окно второго этажа сиганул, прямо с экспонатом в зубах.

Экспонат мы так и не нашли.

А молоденькая, такая хорошая училка к нам в школу больше не приходила. Не по-комсомольски поступила. Струсила. А я нет, когда меня с портфелем физрук за руки к директрисе повёл. Она долго смотрела на меня, изучала, как будто впервые видела… И это за столько-то лет нашей дружбы – она тоже из монастырских. Потом спросила:

– Ты не в курсе, кто такого прекрасного морского десантника-парашютиста в класс пригласил?

А я откуда знаю? Так и ответил:

– Не знаю таких.

Самое приятное было, что даже директриса такого высокого мнения о моём котяре.

– А если подумать?

Я подумал и сказал:

– Вы учительницу спросите. Может, она знает.

– Она говорит, что не знает.

Какая молодец! Настоящая комсомолка, из молодогвардейцев. «Жаль, не осталась», – подумал я. А вслух сказал:

– А класс?

– Женя, ты же знаешь, что класс ничего не видел и ничего не знает. И это всё всем показалось.

Какие молодцы! Даже девчонки.

– Ну ладно. Показывай, что у тебя в этом ридикюле-бауле.

– Он же закрыт, – удивился я.

– Открой.

– Я ключик потерял. А ломать – красоту терять.

– Какая жалость.

Директриса взяла портфель, вынула заколку из причёски и открыла секретные замочки. Это ж надо! Недаром разведчицей была.

– Показывай, сделай милость, что у тебя там.

А что показывать? Там в этот раз ничего интересного не было, так, по мелочам. И я стал выкладывать на её стол: тетради, чернильницу-непроливайку, книжку «Как выжить в лесу», перочинный нож – две штуки, моток верёвки, проволока, корпус подводной лодки, лапка зайца, сушёная гадюка (сам сушил и сам убил), увеличительное стекло (огонь разводить), фонарик, НЗ… Ну и так, ерунду всякую.

– Видите, ничего интересного, – сказал я.

Всё выложил, кроме дневника, но о нём она не просила. А мне самому выкладывать… Дурак я, что ли!

– А в этом кармане что?

Я выложил.

– Это же череп человеческий! – заверещала биологичка.

– Ну как вы такое говорить можете? Какой же он человеческий? Он маленький, – авторитетно заявил я.

– Где ты его взял?

– В подвале собора.

– А что ты там делал?

– Подземный ход искал.

– И не страшно?

– Я не один. А ещё у нас были факелы и фонарики.

– А если заблудитесь?

– Не, мы метки ставим.

Директриса так же, как и молоденькая училка, голову руками обхватила и смотрит на меня. А в глазах что-то не то. Глаза её мне не понравились. Они же зеркало души. Так нам говорит русичка.

У неё сейчас глаза были не директорские. Какие-то… как у наших монастырских женщин, когда они мелочь пересчитывают у магазина и вздыхают.

Я-то точно знал, что после этого кто-то у них дома не доест. Ясно кто.

Потом глазау неё стали снова директорские, и мне полегчало.

Я знал, что сейчас будет: выкинь эту гадость, я знаю, кто приволок этого мерзкого кота (теперь уже не прекрасного), не учись врать, это недостойно высокого звания пионера… И пошло-поехало.

А в конце: приведи мать!

Ну приведу! И что?

Напугала куриной сиськой.

– Давай так, – сказала директриса. – Вот тебе портфель новый. Специально для таких, как ты, разработанный, с ним и ходи в школу. А этот баул шпиенский – в сарай… и держи там свои сокровища. Или логово для Парашютиста сделай.

Я с открытым ртом и новеньким портфелем, специально для меня разработанным, вышел из кабинета. Он аккурат в мой шпиенский поместился.

А маман сама в школу припёрлась, без вызова, выяснить, дали ли мне взаправду портфель или я его спёр где. Испугалась. У нас многие с тех пор воровать начинали. Особенно продукты. А дальше известно что. Маман моя ничего не поняла, но Парашютиста уважать стала.

И он официально в нашей комнатёнке, келье бывшей, прописался. По хозяйству помогать стал – мышей в подполе гонять. А однажды здоровенную крысу задавил и принёс. Положил маме на подушку, когда она спала, приятное хотел ей сделать. За свою признавать стал.

А она, когда проснулась, так верещала – всех в доме переполошила.

Приятное хотел ей сделать, от себя оторвал, за свою признавать стал. А она… Стыдно так перед людьми было. Такая невоспитанность, как в хороших книжках пишут.

– Чтоб ноги его в доме не было!

– Тогда и моей не будет, – заявил я.

Родителей тоже надо воспитывать.

А когда приходил на дом врач, Парашютист обнюхивал её, проверял, видимо, настоящий она доктор или нет. Садился рядом и внимательно смотрел и слушал, что и как она делает. Потом и сумку её проверял. Вежливо так, аккуратненько. Деликатный был, хоть и Парашютист.

Я болеть стал гораздо меньше. Как заболею, кисич обязательно со мной спал, грел собой, во всю длину растягивался.

Я и выздоравливал быстро. Врачи удивлялись. Я ещё по их науке болеть должен, а я уже ношусь. Они понять не могли и в школу справку о здоровье не давали. Лафа – погулять лишних три, а то и пять дней.

А я им про кисича не рассказывал, чтобы их законы научные не поколебать. Сумятицу в мозги не вносить, не подвергать устои научные вредоносным сомнениям. Спокойней так.

По себе знаю. Делаешь как все – хороший. Начинаешь выдумывать, делать не как все – и пошло-поехало: что ты лезешь? тебе больше всех надо? Просто неинтересно, каку них всё скучно устроено.

Вот можно сделать как все и в мороз железяку лизануть. Язык обязательно прилипнет, отдерёшь с кровью, очень интересно. Зато как все. Не сделаешь – бздишь.

Я и уроки делал с Парашютистом. Я с тетрадками сижу, а он сидит или лежит передо мной. По устному я вслух учил, а он слушал. Нравилось ему. Жмурился. А иногда и за мной повторял, по-кошачьи, конечно.

Не любил он уроки учить по письменному. Может, потому что их я молча делал. Его ненадолго хватало. Он цапы свои протягивал, всё норовил ручку схватить – просто беда. Я столько клякс из-за него стал делать – ужас, меня в школе бранили за это. Но когда увидели отпечатки лап на странице, махнули рукой, поняли, что обстоятельства у меня непреодолимой силы.

Не мог же я кисича за дверь выставить. Базлать бы он стал. А нарушать тишину и порядок в коридоре я прав не имел.

А больше всего он любил со мной есть. Сядет на колени, а то и на стол и наблюдает, как я ем. Верно, думает: почему я ем не как надо, неправильно ем, лапу ложкой удлиняю? И начинает показывать, как надо есть правильно. Аккуратненько лапкой в мою тарелку лезет и облизывает её потом. А то прям из моей тарелки уплетать начинает. Я не жмотничаю и делюсь, кладу еду в его миску, но он из миски не хочет. Из одной тарелочки вкуснее. Он и целоваться со мной любил.

Когда в школе узнали, такое было!

Ахи-охи пошли. Я и тем могу заболеть, и этим, и даже… Чего только не наслушался от медработника.

Я внимательно выслушал, а потом спросил:

– Выходит, я давно уже умереть должен был? А я ведь даже не болею, как другие. Почему?

Мне опять объяснили, и я опять слушал внимательно. Но так ничего и не понял.

Руки-то я перед едой мою, когда в рукомойник воды кто нальёт. Что-то тут не так. И я спросил об этом директрису.

Она внимательно меня осмотрела, голову потрогала, заставила язык высунуть, а потом и говорит:

– Ты в кино видел, чтобы твои герои-мушкетёры с кошками из одной тарелки ели?

– Нет. Зато они на шпагах мясо зажаривали и с клинка ели.

– А если кот тебе мышь принесёт, ты есть будешь?

– Не… он мышей мне не носит. Только крыс.

Её даже передёрнуло. Бедненькая. А что тут особенного?

– И что ты с ними делаешь?

– Лезвием разрезаем и смотрим, как всё внутри устроено.

– Живодёр! Стыдно тебе должно быть, а ещё пионер!

– Они же всё равно мёртвые. А как там внутри всё устроено, интересно.

– С вами не соскучишься.

И правда, не давали мы скучать ей.

Скучная жизнь у училок. Каждый день одно и то же. А тут хоть один светлый луч в скучном учительском царстве.

– А потом я предал его, – сказал я.

– Как? – спросила Молодость.

– Понимаешь… меня увезли из монастыря, и я не взял его с собой. Не разрешили мне, уговорили. Сказали, что с кошками на поезд нельзя. И я поверил. Я должен был уехать. Он чувствовал это, не отходил от меня и даже сидел у школы. А когда мы уезжали, мяукал. Тихо так мяукал. И всё пытался заглянуть мне в глаза, спросить хотел что-то, а я отворачивался. Я знал, что он хотел спросить. Он шёл до автобусной остановки и подвывал, а я плакал и спотыкался. Именно подвывал. Я едва выдержал.

– А потом? – спросила Молодость.

– Разлюбил я кошек. Не мог полюбить других. И когда мне сестра сказала, что надо прогнать приблудного кота, грязного, в крови, с оторванным ухом, мол, предвестник беды это – суеверная она была, – я взял ремень и вышел…

На крыльце сидел Парашютист. Он не мяукал. Он смотрел мне в глаза. По-человечески, совсем как тогда, когда я уезжал из монастыря. Я уложил его в тазик с шёлковой водой и стал отмывать от грязи и засохшей крови. Он не сопротивлялся и даже не ругался. Потом он отъедался, отсыпался, разрешал сестре ухаживать за ним и даже гладить.

И стал он жить в собственном доме, далеко от старого. Всеобщим любимцем сделался. И как только он нашёл меня?..

Скоро все кошки Мысов приобрели окрас Парашютиста.

Кошки – звери такие, с кем надо только продолжать род будут. Не то что люди.

Кошки умнее.

– Жаль, что у нас, дурочек, нет такого чутья, – вздохнула Молодость. – А как кот?

– Лизоблюдом стал. Раньше что дали, то и хорошо. А сейчас… Это буду, это не буду. И, уходя, ещё задними лапами потрясёт. Не угодили, видите ли.

Потом каждый год летом, когда я приезжал, Парашютист ждал меня. В день приезда его нельзя было ничем сманить от калитки.

Мы гуляли с ним по лугам и я носил его на плечах, когда он совсем старый стал и ослеп.

В последний раз перед моим отъездом он лёг у двери и не хотел уходить. Сестра пыталась его подвинуть, и он укусил её.

И я заплакал.

Когда я уехал, он ушёл и больше не пришёл.

Помирать ушёл. Ему двадцать три года было.

Иногда при ветре шары двигаются и напоминают мне Парашютиста.

Он всё пытается прыгнуть ко мне. Сказать что-то.

И мне кажется, что в шарах в это время его дух. Я гляжу на них, как на живого Парашютиста. Глупо это. А мне хорошо. Разумный он был, или в нём душа была и мы понимали друг друга, кто знает.

Может, люди могли когда-то с животными говорить, а потом утеряли эту способность? Эволюция пошла не в ту сторону. А что ещё забыли? Душу, что ли…

– Знаешь, иногда что-то незначительное, неважное остаётся на всю жизнь в душе. А эпохальное, судьбоносное и не вспоминаешь, – сказала Молодость.

Мы смотрели прекрасные трофейные фильмы, где героизм, благородство, где ради репутации женщины герой принимает яд, где умирали за идею. Где была прекрасная, благополучная и, главное, сытая жизнь. Всё то, чего совершенно не было в нашей нищенской монастырской жизни, в нашем посёлке, который, оказывается, назывался посёлок им. Ленина. А мы и не ведали того. У всех одна дорога – в ремеслуху, на полное гособеспечение, ещё с формы и в армию, если доживёшь и тебя не посадят. С шестнадцати на посадку в монастыре начинали. Задело, правда.

– И что ты решил? – спросила Молодость.

– Замок построить… и подарить.

– Кому?

– Я ещё не знал. Но непременно прекрасной даме, и удалиться в закат, совсем как в кинах. И пусть она помнит обо мне всю свою оставшуюся долгую жизнь. Как красиво и благородно!

Я спёр у солдат сапёрную лопатку. Это было неблагородно, но для строительства необходимо.

Если б они знали, для чего я покушался на их имущество, они бы сами дали, да ещё со штыком-кинжалом в придачу. Но я не мог сказать.

Очень непростое это дело – строить под носом нашей монастырской братии незаметно. Они похуже пиратов были. Но я придумал, где и как. Если я стану строить подальше от наших сборищ, то привлеку внимание. Меня б выследили, подняли на смех, а замок сровняли бы с землёй, наделав в него предварительно.

Поэтому я решил строить его на крутом берегу, рядом с полуразрушенной плотиной между прудами. Недалеко с местом, где мы качались на тарзанках и прыгали с них в воду.

Кому в голову придёт что-то делать на крутом обрыве, заросшем ядовитыми лопухами? Никому!

А мне пришла. И началась работа, скрытая от всех, под носом у всех. Этим я больше всего гордился.

И самое трудное – молчать.

А так хотелось рассказать. Аж распирало от хотения! Даже животик появился. Хотя, может, то было от питания. Такого питания, кой-какого.

– Я тихой была, но не выболтать такое… – изумилась Молодость. – Нет, не удержалась бы, похвасталась! А тебе вот удавалось тайну хранить.

– Я лишнюю землю при рытье замка в портках выносил. Они широкие, шаровары из сатина, каждый год на лето шились. Я мешочки в них прятал. А потом, стоя возле пруда, где все купались, развязывал, ямку и песочек – под ноги, в водичку. Всё гениальное просто. Никто ни разу меня ни в чём не заподозрил. Однажды я так крестик нашёл.

– И что?

– Ничего, крестик как крестик. Симпатичный.

– А ведь это монашка закопала. Ну а если закопала, значит, была причина.

– Какая? – спросил я.

– Может, клятва на крови.

– На крови? Утопила кого поди.

– Кого?

– Ребёночка свово! Согрешила, вот и каялась, – пожал я плечами.

– Что ты, господь с тобой, грех-то какой! Нет, давай не будем о мрачном, – сказала Молодость. – Это не монашка, а послушница.

– А в чём разница?

– Я забыла.

– Тогда послушная монашка. Интересно, а непослушные бывают?

– Кто знает, я в монастыре не жила.

– Ладно, пусть будет так. Молоденькая, жизни не знает. И всё воспринимает как Божье чудо.

– Вот и учудила.

– А что она такое могла сделать?

– Да ничего, она ж социально изолированная. Это с ней учудили, такую красу изолируя. Черноброва, белолица.

– А какие глазищи!

– Сколько же мракобесия было раньше. Власть тьмы внизу, тьма власти вверху.

– О, про сейчас и говорить не будем… мы политкорректны.

– Вот прошлое – всё прогрессивное, либеральное под гнёт. Житья не давали.

– Глубоко.

– А сейчас наоборот – гнёт мракобесия либерал-прогрессистов.

– И всё возвращается на круги своя.

– Сильно.

– Но вернёмся к чуду.

– Какому?

Они задумались.

– А какое чудо самое чудесное… – протянул я.

– Это когда во тьме, кромешной тьме…

– Разве тьма бывает кромешная. Хотя красиво, конечно, – удивился я.

– В кромешной тьме происходит таинство зарождения…

– Вселенная… – согласился я.

– Нет. Вселенная рождается из ничего, раз – и готово. Большой взрыв. А тут таинство зарождения из малого ничто зародилось…

Чудо! В монастыре чудо. Все только об этом и говорили, и не только в монастыре. Непорочно зачала молоденькая послушница.

И начались мнения-суждения о… Но не будем об этом. А послушница хорошела (хотя и так гожа была) день ото дня, и выпуклость под рясой видна, и улыбалась она, яки солнышко в пасмурные дни. И радостно от её улыбки всем было. Но не обрадовалась настоятельница, когда узнала.

Начальство всегда последнее узнает о важных событиях.

Чудо в монастыре, да ещё женском. Благодать невиданная. Толпы паломников придут, тьмы невиданные.

Но она была опытной женщиной и немало чудила в молодости в Париже. Хорошо чудила!

Вызвала она послушницу, раздела – а раздевать она умела и других учила в своё время, – оглядела:

– Это кто, моя милая?

И погладила ей животик. А там кто-то брыкаться начал в это время.

– Животик, – говорит ангелок-послушница.

– А как же он появился?

– От Святого Духа, – говорит ангелочек.

Настоятельница так и села на пол посреди кельи. Молчит. С духом собирается.

– А дух кто? – чуть слышно простонала настоятельница.

– В белых одеяниях. Он и крестик на том месте закопал, где чудо вершилось.

– Покажи мне то место. Может, и крестик с Божьей помощью отыщем.

И вот идут они с молитвой о Матери Животворящей к месту чуждому, где вершилось всё.

– Господи, прости, что я этого места раньше не замечала, – сказала настоятельница. – Все хлопоты, дела хозяйственные.

Вот так и ангелочек-послушница сидела здесь. Которая, кроме монастыря, мира не ведает.

Сидит Божье создание, молодая, с точёным, прелестным личиком, яки с иконы сошедшая, среди сосен на высоком берегу у пруда и глядит на купола большого собора. Он на фоне синего-синего неба белый, белей первого снега, белей лебедей. Купола не золотом на синем небе сияют, а свет в синее небо излучают. Тишина, благодать и любовь кругом, и в её сердце тоже любовь, и льёт она слёзы от счастья, единение с Всевышним чувствует ангелочек-послушница. И нисходит на неё Святый Дух в белых одеждах. И говорит ангелочку: «Не плачь, краса, не плачь, девица, ты совершенство, отроковица. С такою чудною красой тебе бы надо в мир другой. Где миром правят красота и чувственность, душа моя».

И стал её он раздевать и нежно-нежно так ласкать, слова чудесные шептать: «О небе Божьем наслажденье и о чудесном назначенье, так как ты – моя краса». И вот на чёрном одеянии лежит то белое создание, которого краше в мире нет, и Святый Дух её ласкает, она от ласк изнемогает. И всё как должно принимает.

И в память ласк и встреч нежнейших

Зарыт был крестик там чудесный,

Чтоб через много-много лет он приоткрыл нам тайны свет.

Мурашки забегали по спине настоятельницы. И не только по спине. Она слюнки сглотнула и вспомнила парижские шалости. Даже голова закружилась. А что, если и в самом деле Святый Дух?

– А куда вы крестик закопали? – спросила она.

Послушница порылась в песочке места тайного и вынула крестик.

Он так блеснул – солнца свет затмил. Пригляделась настоятельница к крестику, и дышать ей трудно стало – её крестик. Она сама на шею племяннику, святому мальчику, в своё время его надевала. Какой мальчик был!

Суд был скор и справедлив, и, как благородный мужчина, после того что произошло, племянник с послушницей обвенчались.

– И нарожала она ему команду футболистов, – сказал я.

– Нет, членов будущего политбюро.

– Почему членов?

– Говорят, очень умные там, в этом бюро.

– В Париже.

– Естественно, не в монастыре же! А крестик-то куда дел потом?

– Я его на фрегат приспособил. Но тётя Шура сказала, что грешно это.

Крестик этот я отдал двум сёстрам-монашкам, что жили в доме, где жила тётя Шура.

В коммуналке с удобствами во дворе. Их там целый ряд был, удобств этих. Сарай такой длинный.

Все так жили. Хотя я не знал, что это коммуналка, коммунистическое жильё. Я и не представлял, что удобства могут быть прям в квартире.

– И ты строил замок? – уточнила Молодость.

– Да. У меня даже строительная техника была: сапёрная лопатка, каска для перемещения песка и ножичек-штык плоский, им и копать, и дёрн снимать, и сучья рубить. А потом его и метать можно. Фашистов-немцев снимать.

Мне хотелось, чтобы замок светлый получился, как в кино. Но кино – это выдумка. А тут настоящий замок, пусть и маленький. Он должен был быть таким, чтобы в нём жить хотелось и радоваться.

Надо было украсить замок, как в цветном кино. И я решился пойти за тридевять земель – за вырубок – в чудесный край, где, как говаривали побывавшие там, чудеса не сказочные, а самые настоящие, и привезти всё, что мне надо для замка.

И заметьте, один! Опасное предприятие, рискованное. И я стал готовить снаряжение в экспедицию: нож, хлеб, спички, верёвку, лук, стрелы, бумагу для составления карты местности, котелок…

Куда идти, сколько? Карт нет, края для нас неизведанные. Товарищи всякие сказки о тех местах рассказывают.

Ясно одно: никто там не был.

Я первый!

На восход солнца идти или на закат?

И тут меня осенило: ручей, что пруд питает, с тех краёв должен идти. Вот вдоль него и надо идти.

Да и путь, надо думать, я так сокращу.

Бесполезных блужданий не будет.

Записку написал: мол, в край неведомый пошёл, снаряжения и продуктов надолго хватит, к вечеру вернусь. Записку в портфель положил, поцеловал кисича и двинул.

Отправился как в добрые старые времена по водному пути искать чудесный край. Интересно же. Да и польза будет для потомков.

– А почему товарищей не пригласил? – спросила Молодость.

– Не пошли бы они. А если и пошли, то дальше огородов, через которые ручей тёк, зайти не рискнули бы. Время сбора подати с огородников: огурчики-пупырыши, морковка, помидоры, картошка, бобы… Не зевай, набиваю за пазуху. А мне набивать некуда. И так набит под завязку.

– А соль забыл?

– Зачем? Для бывалых бесполезный продукт и отсыревает быстро. Водный путь от нас к ним, чудесам, через огороды. Как тут немного не поживиться? Аккуратненько, ползком, самое лучшее отобрал. Не наследил, не помял ничего, конспирацию соблюдал свято. Главное – после себя следов не оставлять, при проколах могли возникнуть неприятности.

– Какие?

– Уши надрать могли, ремнём погладить, а самое главное – крапивы в штаны набить.

– Было?

– Было. Сначала ничего, потом жечь начинает, пузыри пойдут. А вот когда лопаться начинают и подсыхать – беда! И передница, и задница, и ниже пупка – всё чешется, сил нет!

Вот такого расчёсанного меня в поликлинику повели. Здание громадное, потолок прозрачный, а в середине стулья для ожидания. Красиво. Я раньше жизни не видел. В кино только. Одна тётя мне говорит:

– Мальчик, присаживайся.

– Спасибо, я постою.

– Какой воспитанный мальчик. Кто же тебя так воспитал?

– Тётя крапива.

– Какой прекрасный педагог.

«Да уж, – подумал я, – прекрасней не сыскать. Лучше всех училок вместе взятых».

– Доктор, у него что-то серьёзное? – спросила мама.

И он ответил, слава богу, на непонятном медицинском языке.

– Я не поняла, – испугалась мама.

– Зато он понял. Так? – усмехнулся доктор.

Я засопел. Не хватало ещё от матери получить.

Хотя, кроме подзатыльника, у неё инструментов для воспитания не было.

Доктор тогда мне волдыри мазью намазал.

А клубнику я не тронул, чтобы не навлекать подозрение. Огородное гестапо быстро на след выйдет. И как умудрялось, мы же всё тайно делали? Неужели кто сексотил?!

Мне очень не хотелось опять в поликлинику. Хотя мне там и понравилось.

И по водному пути в край неизведанный, и всё по лесу, а он всё темнее и гуще. Страшно? Да ни капельки, подумаешь, лес! Хожено-перехожено. Но всё равно, когда по незнакомому лесу идёшь, ощущения не те, что-то тревожное проявляется. А что его бояться? Мы живём, где солнце заходит. Если что, туда и иди. Солнца нет – с северной стороны на деревьях мох. Вот и рассчитывай.

У нас не слышно было, чтобы кто когда заблудился. А тут ручей, речка. Вот только потом ручей исчезать стал, под ногами хлеб. Но как бы всё равно я в лесу. Я заметки на деревьях стал ставить ножичком – кинжалом трофейным. Темнота давила.

И вдруг как случилось что-то: темнота посветлела, небо ясным сделалось, и впереди озеро. Тут же полегчало.

Берёзки белеют, мох яркий, зелёный, вода. Радостно стало. А меж берёзок, прям как в Парке культуры и отдыха, гуси парами о чём-то переговариваются, гогочут, утки с утятами, тетерева-красавцы, перепела, зайцы у деревьев сидят и на гуляющих смотрят… Да и вообще много всякой живности кругом. И всё под музыку птиц. Именно под музыку, а не под пение. И кто только сочинил её и руководит этим оркестром? Да зачем мне знать?! Приятно на душе и радостно. И главное – меня не боятся. Я у тетерева перо из хвоста хотел выдрать, уж больно понравилось, но вместо того, чтобы убежать, он клюнул меня. Больно! А потом сбросил это перо и сам в клюве поднёс. Ты веришь?

А какие там ягоды: брусника виноградом висит, клюква здоровая, малина, земляника, черника… А грибов-то сколько!

Но надо идти. И я пошёл по зелёному ковру мха. Сначала как по резиновому полу, а потом и вовсе стал проваливаться. Вот те на! Рядом всё, а не по зубам. А пернатая живность гоготать стала, смеяться надо мной. Вот заразы! Это вместо того, чтобы подсобить, подсказать, как достать желаемое, они ржут.

Сел я и запел в раздумье. Басом, конечно, как по радио, тарелке чёрной нашей: «На тихом бреге Иртыша сидел Ермак, объятый с Дуней». И почему он с Дуней объят был? Или не расслыхал я? Тарелка-то у нас хрипела.

И тут меня шмель укусил. Я его хрясть – и размазал. Смотрю, нет, не шмель – комар. Тут даже комары со шмеля величины.

Я так и подскочил. На берёзу взлетел – змея метра полтора на меня пялится. А на спине у ней узор – гадюка. Она к берёзке, а я выше и выше от страха. До самого верха и забрался. Берёзка согнулась и враз на островок меня перенесла. Тут я руки и отпустил. А змея там осталась. Вздохнул свободно, полной грудью. Никогда так не дышал свободно. Шутка ли, от чего избавился!

Вынул ножичек – штык трофейный – срубил палку с рогатиной на конце и стал проверять, есть ли на островке змеи.

Пока по кустам шукал, не заметил, как островок от мохового берега швартовые отдал и поплыл. Я даже обрадовался: змей не будет! На острове раздолье, главное – до меня на него нога ничья не ступала, я первый. А по закону первооткрыватель должен описать остров, нанести на карту и дать ему название.

Форма – неправильного круга, площадь – с полполя футбольного. В метрах трудно определить, опасно к краям острова подходить, к тому же я забыл измерить свой шаг в метрах. Таким я его и нанёс на бумагу. В масштабе, конечно, а потом стал рисовать на ней, где какие деревья, кустарники растут. В середине острова, где берёзки, земля дёрном покрыта, а дальше, к воде ближе, мхи разноцветные, мягкие.

Ягоды:

• брусника гроздями виноградными висит (правда, виноград я только в кино видел);

• черника, гонобобель;

• малина с яйцо куриное;

• земляника с гусиное яйцо;

• грибы – шляпка к шляпке, все белые, не червивые.

Вода вокруг прозрачная, глубоко видно. Рыбы всякие плавают. И тишина. Это было главное. Тут мне жрать захотелось, с утра ничего не ел. У нас как: открываешь что – не до еды.

Первооткрывателю главное – открыть, а остальное всё потом.

Перекусил чёрным хлебом с огурчиком. Стал готовиться к пиру и решать, как остров назвать. И надо же! Одни съестные названия в голову лезут: Шамовка, Бублик, Плюшкин, Коврижка, Брусничный, Малиновый, Земляничный (из этих ягод варенье отличное). Нет, надо поесть как следует, потом и придумать название.

Я достал металлическую коробочку, по шву воском запаянную, открыл, вынул из неё спички (головки и чиркалка в воске). Сухостоя собрал, вспучил, на него травки погрубее, сухих веточек, а потом и сучья. С одной спички разжёг костёр. А тут и леска-закидушка задёргалась. Вытянул – судак приличный! И что? И он на хлеб пошёл. Нет… хлеб с крючком малявка заглотила, малявку – окунёк, а потом уж окунька судак. Так-то.

– Как в жизни, – вздохнула Молодость.

– Вот из него, который из жизни, я и сварил уху.

– Без соли?

– А щавель на что? Вместо соли.

И после многотрудного предприятия была у меня отличная шамовка: уха из судака, картошечка печёная с грибами, огурчики сладенькие, помидорчики. А потом и ягодки на любой вкус. Десерт по-нынешнему. Но тогда и слова-то такого не слыхивал.

Потом мхов сухих набрал. На самом высоком месте настелил веток, прикрыл их мхами и прилёг. Лежу гляжу в небо. Хорошо-то как!

Это надо же, какое место открыл! И почему другие не знают? А может, это рай? Тётя Шура всё о рае говорит, что там ни забот, ни тревог, ни болезней… Жизень себе в удовольствии. Я здесь в удовольствии, значит, я в раю. Вот какой рай. Вернусь, расскажу монастырским, как хорошо в раю, только я имя раю не придумал. Я стал придумывать… и заснул.

А проснулся… среди звёзд. Кругом звёзды! Большие, яркие и совсем рядом, точно в раю, потому что звёзды такие волшебные и кругом. Только почему же темно? Наверное, и в раю ночь бывает.

Может быть, это не звёзды, а ангелы светят фонариками и разговаривают со мной? Но я их языка не понимаю. Хорошо светят, переливаются лучики. Вдруг они спрашивают о моих желаниях, просьбах, чтобы они их Боженьке передали?

Боженька! Сделай так, чтобы у нас в монастыре все были всегда сыты. И Колька с братьями не ссорились из-за чёрного хлеба. Пусть у них белого вдоволь будет. И пирожки с любой начинкой, и плюшки с сахаром, немного подгоревшим, так вкуснее.

И чтобы семьи были полными. А то у нас один дядя двоих девочек один растит, мамы нет, она, сучка, к мужику другому ушла. А муж после фронта вернулся, вот только не мужиком стал. Значит, на войне не только убить или покалечить могут, но из мужика не мужика сделать. Не надо так.

И чтобы детского дома у нас не было. Пусть у детишек этих хоть кто-то будет. Пусть хоть один, но родитель. Сделай, пожалуйста, меня тогда можно и не забирать в рай. У нас и в монастыре хорошо жить станет.

А ещё сделай так, чтобы те, безрукие и безногие молодые парни, что на базаре милостыню собирают, её никогда б больше не собирали. Возьми их к себе на хорошую жизнь. Они не виноваты, что такие с войны вернулись. Они родину защищали, их такими война сделала. Здесь им плохо, никто им хорошей жизни не хочет дать, а я вот не могу понять почему. Они же герои, они родину собой закрыли!

– И ты до сих пор их помнишь? – печально спросила Молодость.

– Да. Я их не боялся.

А потом они вдруг все разом исчезли? Куда их дели? Сколько их в стране было? Я до сих пор не могу понять, что с ними сделали. Умертвили, что ли? И все молчат. Как будто и не было их на свете белом. Их никто не вспоминает, а мне страшно.

Вот я и просил у Бога за них и верил, что Он поможет. И даже после того, как посмотрел назад и тьму увидел страшную. Понимаешь, сзади звёзд-то не было! Была тьма. Ад как он есть. Тётя Шура так говорила.

Тогда я стал смотреть только вперёд, хотел быть среди звёзд. И задремал…

Проснулся от крика птицы. Небо светлое, звёзд не видно, а тьма – лес. И островок снова к берегу прибило.

Надо было уходить на Большую землю. Я привязал обгоревшее поленце к верёвке и закинул на твёрдый берег, а другой конец верёвки закрепил за деревцо, чтобы островок вновь не унесло. Собрал пожитки, затушил костёр, нарубил осинок, настелил на мох – хлябь, – по ним перебрался на большую землю и домой.

И вот иду я по монастырю. Он застывший, вымерший, чужой. Ни звука, ни шороха. Ровно в другой мир попал. Вот где мне неуютно стало, страшно даже. Скорей-скорей в сарай, и лёг на тряпьё.

А ни свет ни заря маман явилась:

– Тебя где черти носили?!

– Нигде.

– Не ври.

– Не вру.

Доказательств, что меня черти носили, нет. Подозрения к делу не пришьёшь. Это мы знали, чай, монастырские. Но всё равно без доказательной базы меня под замок на хлеб и воду посадили, и ведро помойное в придачу поставили. Во скука!

На дверь – замок амбарный, едва подымешь. Но я-то его гвоздём запросто открывал. Вот я и решил бежать из заточения.

Как бегут из заточения? Через подкоп! Можно и через окно, но кто так сбегает из заточения? Только подкоп.

И я начал копать. Вот где ножичек пригодился – штык трофейный.

Подпол у нас был, в нём картошку, соленья, моченья на зиму хранили. И варенье.

А сейчас он пустовал. И если сделать подкоп до слухового оконца (то есть вентиляционного, но у нас оно слуховым называлось), то… свобода! И братья меч нам подадут! Здорово! И я стал копать. Сделался послушный. Сижу себе днём под замком, не рыпаюсь. Мамаша подозревать что-то стала. А что? Я ничё! Улик-то всё равно никаких нет. Землю я в этом подкопе с места на место перекладываю. Пусть спасибо скажет: когда я вырвусь на свободу, ей достанется увеличенный в объёме погреб. Во насколько!

А для поддержания физической формы я старое варенье трёхлетней выдержки с чёрным хлебом хомячил. Труд подпольщика тяжёлый. Теперь я это по себе знал.

Я докопался до оконца, а оно у нас без решётки было. Вот оно, сладкое слово «свобода»! Как же я в тот миг понимал революционеров.

Было всё как в кино. Я рванулся к оконцу. Голова уже была на свободе и… я застрял. И не мог понять почему. Если голова пролезала в щель чужого старая, то и туловище тоже. А тут нет. Из своего же подкопа – не чужого! – я не мог вылезти. Ни туда, ни обратно. Застрял, как ни вертелся. Наука, зараза, не работала (голова пролезла – пролезешь и сам)! Вот и верь науке. После этого я перестал верить на слово.

Я пытался вылезти сам, но никак не получалось. Так и торчала голова на уровне земли на улице. Я стал кричать, да кто днём услышит?

А тут Шарик подбежал, обнюхал мою голову и решил отомстить мне за все обиды: задрал ногу на мою головушку. Я заорал, Шарик испугался, зашёлся лаем и привлёк наконец внимание.

И от магазина мигом прибежали женщины. И все незнакомые.

– Во, ворюган, до чего додумался!

– Башку ему свернуть надо!

– А ну вылезай, гад!

– Я застрял.

– В милицию его!

– Уймитесь вы! Он ещё ребёнок.

– А ворует, как уркаган.

– Все они такие. Что взять с беспризорника? Ни отца, ни матери. Господи! Они, что ли, виноваты? Поди, есть захотелось.

– Вот такие и воруют.

– У меня, подысь, простони спёрли.

Женщины тут же принялись делиться, у кого что спёрли, а про меня забыли. А я пытался вылезти и от страха и огорчения совсем забыл про Боженьку, а потом не просил у Него помощи. Поэтому и не мог вылезти.

Тут подошла продавщица из магазина:

– Какой же он беспризорник! Это Лизкин, он живёт здесь.

И все жалеть меня начали, и платочком вытерли от Шарикина орошения, и конфетку дали.

– Какой хороший мальчик, а поди же!

– А делать-то что?

– Раздолбать это оконце к чёрту!

– С ума сошли! Чем?

– Кувалдой. Сейчас принесу.

– Давай маргарином намажу его, он и вылезет, – предложила продавщица и пошла в магазин.

Меня передёрнуло. Не любил я маргарин, солидолом называл. Но на какие муки не пойдёшь ради свободы.

Принесла тётя-продавщица ладошку маргарина, намазала мне голову, я и вылез. Вернее, обратно в подпол влез.

– Ты масло-то слижи. Это сливочное, не пропадать же добру, – напутствовала она.

Так я первый раз в жизни масло сливочное попробовал, понравилось мне оно.

Мамашу мою осуждать стали: как же над бедным ребёночком измывалась, дома закрыла, да ещё амбарный замок навесила! Явно из кулаков.

Я под их причитания потихоньку уполз.

А монастырские меня после этого Подпольщиком прозвали, и справедливо. Если бы они знали, что я делаю у них каждый день под носом! Как бы тогда звать стали?

В замке обязательно должна быть принцесса. Какой замок без принцессы? Я решил сделать её сам. Не просить же у наших девчонок куклы. Да и кукол-то у них хороших не было. А те, что были, страшилы, им бы ведьмами быть.

Я в городской библиотеке обложился книгами с картинками принцесс. На меня в библиотеке как-то не так стали глядеть. И я не так стал смотреть на принцесс в книгах – все на одно лицо. Мне даже они сниться стали – принцессы без лиц. У наших девочек куклы даже краше показались, чем дурынды эти рисованные. Хоть не на одно лицо.

И я стал вырезать из липы перочинным ножичком принцесс. Портил заготовки, исполосовал все руки, но ваял. Они у меня вроде получались, но на одно лицо – жуть! Я даже плакал. Мне хотелось такую, чтобы душу трогала. А не куклу.

Я не мог понять, в чём дело, почему у меня не получается. Потом, когда директор школы вызвала, чтобы узнать, почему у меня руки в порезах, подсказала:

– Ты до конца её сделай, одень, волосики приклей, глазки нарисуй, а потом видно будет. До конца надо дело доводить, а потом уже и решай сам.

Математичка, а такой совет? Особенно в части «решай сам». Я и решил.

Шерсть с Шарика? Укусит, гад! Перья с петухов? Хотел у матери клок волос оттяпать, когда спала, но рука не поднялась. Жалко.

В конце концов всё-таки шерсть с Шарика наклеил на марлю сапожным клеем, чтоб причёску делать… Опять не то, грубо, да и цвет какой-то… собачий… Оставалось одно – у людей позаимствовать. Но у кого? И я двинул в парикмахерскую. Меня оттуда турнули, но из мусорной корзины я пучок успел схватить. Вот только оказалось потом, что даже человечьи волосы для моей принцессы не подходят.

Я ходил по монастырю задумчивый, не играл. Малахольный – так говорили про меня. А я не был малохольный, я думал.

И тут мне козёл врезал под зад, не любил он меня почему-то. Вывел из задумчивости. И вмиг развеял все мои мечты.

И я дал ему бой. Надоел он мне своими выходками. Он не хотел отступать: вставал на задние ноги и пытался ударить меня рогами, – а я ловил его за рога и крутил ему голову. Я вспотел, устал. Но рогатый не уступал. Не шёл на ничью. Пока я не плюнул в него и точно попал в глаз. Это было, конечно, не по правилам, он обиделся и отошёл. Я подскочил к нему и выдрал клок шерсти с загривка. Будешь знать, гад вонючий! И отбежал подальше. Я хоть и был победителем, но осторожность героям не помешает.

И тут я просветлел: то, что я искал, у меня в кулаке! Козья шерсть! Трофейная!

Больше с козла, как победитель, я не стал драть контрибуции. А с его козлеток – бери не хочу. Сколько надо, без всяких сражений и потений. Сколько надо и когда надо. Да и надо-то немного. По насыщенности цвета и мягкости я такого не встречал. А когда я накрутил шерсть козлеток на спичку – чудо! Настоящие принцессовские волосы. Из них любую причёску можно соорудить. Я и соорудил. И не одну.

Я натёр личико принцессы церковной восковой свечкой. И деревяшка эта стала похожа на настоящую нежную кожу. На лице засверкали живые глаза. Я их из осколочков стекла сделал. Правда, немного разные получились – один глаз голубоватый, другой зеленоватый. Бутылки такие вот оказались. Но так даже интереснее стало, таинственность во взоре появилась. И реснички пушистенькие приклеил. Вот где помучиться пришлось! На головке – коронка. Настоящая, из церковной утвари сделал. Но главное, у моей принцессы было милое личико, а не безликий блин.

Завернул я своё сокровище в майку чистую и пошёл в ателье одевать. Здорово, прямо на заведующую попал. Она – член партии и к пионерам должна хорошо относиться. И я с ходу:

– Мне пионерская организация поручила принцессу прибрать по-принцессовски. Не одолжите красивой материи? А я мусор вынесу.

– Покажи принцессу.

Я показал головку. Все так удивились. Не поверили, что сам сделал.

– А всю покажи.

– Нельзя, она не прибрана.

Не мог же я деревяшку с сиськами показывать. А они у меня тоже были вырезаны, как положено, стояли, как у настоящих принцесс.

Женщины вошли в сомнение: как принцессу одеть? Но когда я им выложил платье, которые мне приглянулись, прониклись, и заведующая дала поручение лучший работнице из комсомолок одеть принцессу как положено. Так и сказала:

– Конечно, это не наш профиль – класс паразитов одевать, но такое чудо мы готовы прибрать как надо.

И одели. Даже трусики и нижнюю рубашонку сшили, да и туфельки красивые.

Я так удивился. Даже поразился!.. Да не тому, что красиво нарядили, а нижней рубашке! Кружевной! Вот учудили комсомол очки! И на хрена она принцессе? Я так и не понял.

Принцесса у меня получилась много лучше, чем на картинках в книжках. На зависть. Как живая. Я даже с ней разговаривать стал. Мальчишка с куклой? Вот тут всё началось.

Даже мелюзга пищала: «Зених, зенька, с печки бряк, растянулся, как червяк».

А когда я подходил к месту, где мы купались, все выскакивали из воды, трясли письками и орали: «Любовь – не картошка, а большая моркошка».

А главное, я перестал стрелять в живность и забросил рогатку. Страшное дело! Тут что-то не так! Это гораздо хуже, чем не лазить по чужим огородам, сараям и не стоять на шухере. Я стал не таким, и надо было доказать, что я такой…

Я полз.

День был безветренный и жаркий. И я полз в горячей пыли. И все наблюдали, как я полз, и притихли. А полз я классно, как в кино, держа рогатку в зубах, как кинжал, чтоб снять часового немца.

Полз я к стайке воробьёв, чтобы подстрелить одного. На открытой местности это было невозможно. Я должен был сделать невозможное, чтобы стать таким, как все. Своим.

Пот стекал на глаза, я задыхался от пыли. Но полз. Бесшумно. Как надо. Дополз до крапивы, прополз через неё, занял позицию. Окрапивленная рожица горела. Я вытер пот, видеть стал лучше, яснее. Прицелился и выстрелил.

Я стрелял не камешком, не кусочком железа, а пластмассовым шариком, чтобы только подбить воробушка. Не изуродовать или убить.

Но никто этого не знал, а то мне было б за это.

Я видел, что попал. Стайка взлетела, а тот, в которого я попал, не улетел далеко и трепыхался в траве. Я подбежал, схватил воробушка. Он был цел. На мою ладонь тут же посыпались перья. Воробушек закрыл глаза. Я подул ему в рот. Но глаза его не открылись, головка свалилась на бок – он был мёртв.

– Покажи, покажи! – орали ребята.

– Отстаньте, дураки!

И я побежал.

После этого мне стало безразлично чужое мнение. А охоту я не люблю. Убийство это.

И замок я построил. Не знал только, что с ним делать. Я должен был показать его или, как благородный человек, подарить. Но кому?.. Всем.

А королеву… Я её из живой лягушки хотел сделать. А эти дураки надуют её через соломинку и выпустят в пруд. Лягушка попытается нырнуть, а они станут ржать. Из замка сортир сделают.

И тут я вспомнил про девочку, хорошо и чистенько всегда одетую. На ней были настоящие платьица, и было видно, что это настоящее платьице, а не пойми из чего сшитый балахон, как на наших, монастырских девчонках. И у неё были такие глаза… И я решился. Пусть я беден и одет, как все (никак), но у меня есть замок.

Это было непросто. У них был собственный дом у пруда со ставнями, которые замыкались на ночь – от монастырских. Как войти в их двор? Бросить камешек в окно? Не поймут и спустят гвардейцев с цепи, те – с меня штаны, а то и хуже. Силы неравные.

Я не знал, что мне хотелось больше: показать своё чудо или увидеть девочку. Конечно, показать замок. Но и девочку увидеть тоже очень хотелось.

Я надел свой лучший камзол: шортики с одной лямкой (помощь америкосов вместо второго фронта), белую мамину кофточку с кружевным воротничком (у мушкетёров такие), взял папку с самопиской (в которой чернил и пера не было) и пошёл. Задворками, чтобы монастырские не прицепились.

И вот я колочу в запертые ворота, как герой в кино, уверенно и сильно.

– Мальчик, ты что стучишь? Там звонок есть.

А в кино и книгах звонков нет.

– Ты к кому?

Но, оглядев мой камзол, впускают.

– Я… от… организации… – И забыл, как называлась организация прикрытия.

– Пионерской?

– Да-да, от неё. От этой…

– Катерина, к тебе мальчик!

Вошла Катя и покраснела. От того, что была не прибрана, или от моего убранства. Хорошо, что её мамы не было. Ушла. Она не признала во мне монастырского, а то б наверняка не оставила нас наедине.

Тут я осмелел немного.

– Это вам, – сказал я.

Передал послание, поклонился, шаркнув при этом ножкой в рваной сандале, и вышел. Послание было написано на очень плотной бумаге (я спёр её в ремеслухе, на ней объявления о кино писали). Я аккуратно разлиновал бумагу карандашиком, написал, что надо, а потом стёр карандашные линии, получилось ровненько и понятно и даже без ошибок. Написание слов я специально по словарю проверял. А знаки препинания… Ну тут главное – слова. А они были, посудите сами.

«Прекрасная сеньорита…» Так надо писать незамужним девушкам.

«Прекрасная сеньорита!

От имени тайного ордена благородных рыцарей имею честь пригласить Вас в путешествие на фрегате „Свобода“. В сопровождение корвета „Аванте“ и других кораблей конвоя в страну сказочного замка, невиданного и никем не описанного. Вы будете первой.

И я, как благородный дворянин, гарантирую вашу безопасность ценой своей жизни».

И приписка: «Приходи завтра к пруду, где ручей впадает. Не пожалеешь. По прочтении уничтожить».

Подпись и гербовая печать с орлами. Это я старую увесистую монету на расплавленный сургуч с бутылок наскрёб и приложил.

Здорово получилось, и пахло почти как от канатов – океаном. Я-то знал, как пахнет океан.

Я стал ждать со страхом. Не потому, что она может не прийти, а потому, что вдруг послание попадёт в руки королевы. Как? Да по-разному: девочка сама решит показать послание, королева заподозрит что-то и потребует объяснений от дочери, донесут придворные. Мало ли какие могут быть повороты судьбы, интриги. (В кино-то как!) Вот тогда и начнётся… Королева (мать) наверняка поднимет шум. Как же! К ним во двор вторгся какой-то монастырский! Всё будет доведено до сведения кому надо и не надо. Я, мол, тайно, обманом проник в их двор, вёл себя неподобающе, делал компрометирующие предложения принцессе. И всё высматривал, как бы завладеть частью их королевства ночью. В виде яблок – ценных и редких. Как это недостойно благородного человека, да ещё и пионера…

Это будет пострашнее, чем в кино. В кино – это на экране, а тут в жизни и для меня. Опыт у меня был… давным-давно… но в память врезалось.

Тогда я даже не вторгался, а меня пригласили на день рождения. У нас в монастыре дети таких дней не отмечали. Меня приодели в чистенькое, наказали, чтобы я не опозорился, вёл себя хорошо, потому что я иду в гости к интеллигентной семье. Что это такое, я не знал, но думал, как в кино всё будет: причёски, красивые платья, шпаги и прочее. И всё внутри сжималось.

Но было по-другому. Дом был хороший, просторный. В большой комнате (гостиной называлась) стол, накрытый скатертью с кистями почти до пола.

А у нас в углу комнаты тумбочка – даже ноги деть некуда – плёнкой накрыта.

Стулья с резными спинками и забавными ножками. Красивые.

У нас табуретки две, с облупившейся краской.

И ещё на стене висел ковёр ручной работы. И как такое вручную можно сделать?! Многоцветный! Я глаз не сводил с него.

У нас на стене тоже ковёр висел: озеро, деревья, справа солнце всходит, слева заходит, лебеди белые на воде. А ещё тётка с рыбьим хвостом и большими сиськами. Тоже ручной работы, на старом одеяле.

Хорошо было. Я со всеми песни под большое пианино на трёх ножках пел.

Но тётя, что играла музыку, сказала, чтобы я про себя пел. Слуха у меня нет. Я перестал вслух петь, но не обиделся. Внутри всё равно всё пело. И я пел про себя.

Одна девочка хорошо пела про кузнечика, он был как огуречик и с мухами дружил. Но вот пришла лягушка, прожорливое брюшко, и съела кузнеца. Я слушал и думал: не только у нас в монастыре душевные песни про горькую жизнь поют.

У одной девочки бантики были из очень красивого материала. Не в косички вплетены, а сбоку на головке, и она не задавалась от этого.

Вот наша соседка из старого бинта сделала бантики, прилепила их, как у этой девочки, и с гордым видом ходила по монастырю. Может, у неё не было из чего сделать бантики, только старый бинт и был?.. Ачё выпендривалась тогда?!

Меня, хоть я и без слуха, тоже попросили спеть. Хоть я и без слуха. Я и запел, как мог. Но старался. Про жигана и как он просил шморинских: «Вы бейте, чем хотите, но только не ножом…» А в конце я с дрожью в голосе пропел: «Мне – вечная могила, вам – вечная тюрьма».

Мне сказали, что такие песни не следует петь, неприлично. А почему? Жигана зарезали. Жалко. Лягушка слопала кузнечика. Тоже жалко. А какая разница? Почему здесь прилично, а здесь – нет? А если б какой знаменитый композитор сочинил не про кузнечика, а жигана? Это было б прилично?!

Чай пили, и было много всего на столе. Особенно конфет шоколадных, разных. Я таких за всю свою жизнь не видел. Вкусные, жуть! Из Москвы привезли. Их там много, как у буржуев. Москва буржуинская, что ль?! А мы тянучки у бабок покупали за десять копеек.

Очень захотелось Кольку угостить, пусть такое чудо с братьями попробует. А попросить конфет я не решился, как-то это неинтеллигентно, неприлично. И я стал потихоньку их в карман прятать. Но это заметили и сказали, что так делать нельзя, это неинтеллигентно, неприлично. И я выложил всё на стол. А потом мне сказали, что тебе, мальчик, пора домой идти. Я пошёл, оделся, потом вошёл в комнату, где все были, и сказал:

– До свидания. Можете обыскать, я ничего у вас не взял.

Все замолчали. Стало очень тихо. Даже часы перестали тикать.

Не шли они для меня и сейчас. Стрелки не ползли, и день превратился в длинный-предлинный. Едва вечер наступил.

Но при неблагоприятном развитии событий я приготовился к побегу и запасся необходимым снаряжением, чтобы жить в изгнании, и даже взял книжку «Как выжить в лесу». Но до этого не дошло, и я заснул.

Утро было тихое. Тихо и на улице. А это было плохо, совсем плохо. Как в безветрие отправлять флотилию?

С утра я готовил флотилию к отплытию. Загружал корабли, проверял оснастку и читал молитву. Теперь я молил Боженьку о ниспослании ветра. Своими словами на всякий случай. Свежего ветра, но не штормового, так делают все моряки парусного флота. А я что, хуже?!

Я ждал там, где бурный поток речки впадает в пруд и где на якорях стояла моя флотилия. Якоря настоящие, ручной ковки, из толстой проволоки.

Я стоял, опоясанный ремнём через плечо наискосок, как в кино, солдатским ремнём. И со шпагой. Эфес был сделан из консервной банки, а на ней – рисунки. Издали он смотрелся как настоящий, с гравировкой. Такой эфес надёжно предохранял руку в поединках. Рукоятка шпаги витая, из блестящей медной проволоки.

Я ждал в широченных чёрных шароварах, сшитых ещё весной и ни разу не стиранных, поэтому они блестели, как кожаные.

В белой рубашке с кружевным воротником, на голове шляпа с пером и надписью «Партия – наш рулевой». Перо тетерев подарил, очень красивое, как у мушкетёра. Шляпу сам сделал из плаката. В ремеслухе со стены снял.

А за поясом пистоль (настоящий). Сделал из толстенной трубки, искусно закреплённой на изогнутой рукоятке из дерева, с резьбой и обожжённый на костре. Пистоль был заряжен селитрой с головок спичек, металлическим шариком и забит пыжом от валенка. В ушке *** две спички для надёжности.

Красавицы непременно должны опаздывать. Это всем известно. И я был готов к этому. Даже к тому, что она не придёт: королева не соблаговолит отпустить на столь компрометирующее свидание. А улизнуть в самоволку, да ещё на встречу с монастырским, такая девочка едва ли решится. На этот случай я заготовил на фрегат траурный флаг.

Но он не понадобился.

Она появилась, не заставила себя ждать. На ней было кружевное светлое платьице с бантиками, воланчиками, складочками… Таких я даже в кино не видел. Волосы были распущены, и в них два розовых банта. Она была в чёрных туфельках, белых носочках. А за спиной соломенная шляпка, в руках – светлая сумочка.

Она шла по берегу, солнце освещало её сзади, и казалось, будто она вышла из самого солнца. Из солнца – чудное явление. А может, и правда из солнца? День стал ещё светлее. Хотя он и так был хорош. А с появлением девочки стал ещё лучше.

– Доброе утро, – сказала она. – Я заставила вас ждать?

– Нет.

И я поклонился. Попытался ножками украсить поклон (как в кино мушкетёры делали), но они увязли в песке, пока я её ждал и смотрел, как она шла по берегу из солнца. Пришлось повертеться (так в кино мушкетёры не делают).

Но зато я быстро вылез из песка.

И тут то ли за мои страдания-ожидания, то ли в ответ на молитвы, а скорее из-за белого видения, появившегося прямо из солнышка, подул свежий бриз. Я чуть не заорал. Не сдержался и немножко подпрыгнул от радости, засунул палец в рот и поднял его над головой. Бриз дул как надо и куда надо. Я оглядел окрестности – пиратов не было. Рановато для них. Да и отвлёк я их сладкими сказками об огурчиках и помидорчиках, появившихся на плантациях огородников. Они наверняка в это время пахали брюхами чужие угодья и снимали причитающуюся им долю урожая.

Путешествие обещало быть хорошим. Девочка подняла крылья ресниц, посмотрела. Я всё сразу понял. Она взглядом сказала: «Вот я пришла и буду вам теперь верна. Вы не обидите меня?»

Я был суровый мужчина, но тут был готов сделать для неё всё-всё, что она захочет или попросит. Любой каприз исполнить. Даже флотилию пустить на дно со всеми сокровищами, лишь бы угодить ей.

Она улыбнулась. Улыбалась она, как солнышко из-за туч в пасмурные дни. Светло и радостно.

– О, прекрасная сеньорита, эскадра готова к отплытию и ждёт только сигнала.

– Вперёд! – прокричала она.

И я выхватил пистоль, чтобы дать сигнал к отплытию – так полагалось. Я красиво выхватил пистоль, не раз отрабатывал это движение. Поднял пистоль вверх, девочка зажала ушки, чиркнул коробком по спичкам, спички сгорели… а выстрела не было. Я менял спички и пытался выстрелить ещё и ещё раз – ни в какую.

Тогда я скрутил из верёвочки фитиль, поджёг его, поднёс к отверстию в стволе пистоля и стал дуть на него. Дул, пыжился – выстрела не было.

– А давай я в ладоши хлопну, вот и сигнал, – предложила она.

Она хлопнула. Тут и грохнуло, и я свалился, сражённый, на песчаный брег. Девочка испугалась, но не убежала.

– Больно?! Больно?! Где? Потерпи.

*** побежала на полянку. Я проковылял к пруду и посмотрел на себя – из воды на меня взглянула одноглазая рожа.

Девочка принесла каких-то травок, смочила платочек и наложила повязку. И таку неё это здорово получилось, что глаз сразу перестал болеть.

– Теперь ты настоящий генерал. Он израненный, он жалобно стонал.

– Я не стоню.

– Это из романса: «На квартиру к нам приехал генерал, весь израненный, он жалобно стонал», – очень красиво пропела она.

Надо же! Романс. А я думал – песня. Интересно, когда монастырские жалостливо про блатную жизнь поют, это романсы или песни?

Голосок у неё был, как у синего колокольчика. И я сказал ей об этом. Она поверила.

А ещё я хотел сказать, что на кораблях не бывает генералов, но раздумал, чтобы её не обидеть.

– А что на кораблях?

– На фрегате провизия и сокровища. А конвой – охрана.

– Я хочу, чтобы и мои сокровища плыли на корабле.

Она сняла колечко с пальчика, а я закрепил его на фрегате.

Я поднял пистоль с песка, засунул его за пояс, и мы прокричали:

– Вперёд!

Я выбрал якоря и поставил корабли на ветер.

Сначала они стояли без движения, но потом фрегат тронулся, и за ним потянулись и остальные. Эскадра набирала ход. Я предложил ей руку, и она взяла меня под руку, а не за руку. Как и положено. Мы пошли по тропинке крутого берега, где росли высочайшие сосны. Ветер усилился и сосны шумели. Шум их был похож на шелест волн. Немного по-другому, но всё равно здорово.

Мы на палубе, и ветер шумит в парусах. Мы стали смотреть наверх и слушать шум сосен. Кроны качались, и нас стало укачивать, честное слово. Я наскрёб смолы с надрезов у сосен, и мы жевали смолу. Жвакалка от укачивания. Вначале надо было сплёвывать горечь, я отворачивался, чтобы не смущать девочку, но она быстро привыкла. Налетали порывы ветра, и сосны шумели по-разному.

– Слушай, а в какой тональности шумят сосны?

Я и слова-то такие впервые слышал. Для меня тёмный лес привычнее.

– А сейчас на три четверти. Вальс? Ближе к минору или мажору. Я попробую записать мелодию. Только в миноре или мажоре? Как думаешь?

Я никак не думал. Мы таких слов-то не знали. У Кольки отец был минёр и подорвался на мине. Поэтому я сказал:

– Конечно, в мажоре.

– Да, правильно! – И она начала напевать вальс сосен вместе с соснами и кружиться.

– Я до сих пор помню ту мелодию вальса, – сказал я.

– Напой, – попросила Молодость.

Но я молчал. Пытался вспомнить ещё что-то.

– Ну что ты?

И я, забыв, что мне ухо танк проутюжил, запел, и меня унесло на высокий берег, под сосны и ветер. Молодость слушала, затаив дыхание. У меня на глазах были слёзы, и я не мог вспомнить, как тогда шумели сосны.

Ветер усиливался, на волнах появились барашки. Мы шли между двух разговоров: вверху сосны, внизу волны. И было легко и радостно. А сосны и волны разговаривали о нас.

– Смотри-смотри, на фрегате пожар! – закричала девочка и вцепилась мне в руку.

По бортам фрегата появились яркие вспышки.

– Ура! Пушки! Команда фрегата приветствует нас залпами пушек, просто из-за шума волн залпы неслышны, – закричал я.

– А я слышу, – улыбнулась девочка.

По бортам фрегата я встроил осколки зеркал, и они, когда фрегат стало бросать по волнам, отражали солнце, совсем как залпы. Сработало!

– Как здорово! – воскликнула девочка. – Ты это сам придумал?

– Сам.

– Правда?

– Правда.

И она сжала мою руку. До сих пор помню.

Она продолжала переживать за корабли – их сильно бросало на волнах. Но они все дошли и скрылись в тайной гавани лопухов.

И я бросился прорубать тропу для дамы. Круша шпагой джунгли осоки и крапивы, чтобы она не обожглась и не испачкалась. И мне пришлось по пояс в воде искать эскадру в лопухах и ставить суда к ногам девочки.

– Всё, – сказала она с сожалением.

Я промолчал и стал дальше рубить ядовитых врагов.

У воды появился лаз и ступеньки в крутом склоне.

– Ой! – воскликнула она.

И мы по лазу из зелени, по зелёному воздуху стали подниматься наверх. Она немного дрожала – видно, в первый раз по такому лазу шла среди ядовитого борщевика.

Мы поднялись на маленькую площадку, и она вздохнула полной грудью.

– Закрой глаза и не подглядывай, – попросил я.

Она закрыла глаза ладошками, но меж пальчиков сверкали глазки.

– Не жухай, – сказал я и снял маскировочное устройство. – Смотри!

Она увидела старые проржавевшие тазы. И губки у неё задрожали.

Я дал ей верёвочку:

– Дёргай. Сильно. И не смотри.

И тазы исчезли в зарослях кустарника. Она открыла глазки… и оказалась в зале из цветов, выложенных из разноцветных камушков, зеркалец, разноцветных стеклышек. Пол из мягкого ковра разноцветных, красиво подобранных мхов. Посередине зала фонтан из ягод земляники. Колонны были обвиты гроздьями ягод.

Другой, неведомый, но реальный мир. Тут тучка включила громадную люстру-солнышко. И всё вспыхнуло, засветилось.

Девочка не двигалась. Она окаменела.

Тут я должен читать магические заклинания. Но я забыл текст. И меня прорвало молитвой.

– Это на каком языке вы говорите? – спросила девочка. – На древнерусском?

– На арамейском. На нём Христос говорил. Не мешай, я разговариваю с духами дворца. Они только арамейский понимают. Меня монашки-сёстры учили молитвам на нём.

Я продолжал читать молитву и медленно тянуть за куст, к которому была привязана бельевая верёвка. И немного боялся, что может пойти что-то не так: старая верёвка лопнет или застрянет в моём изобретении для явления чудес.

Но тайное приспособление не подвело, и… из ягодного, земляничного фонтана забил настоящий, да так высоко, что я, автор конструкции, не ожидал столь мощной брызгалки.

Девочка запрыгала и захлопала в ладоши. А я должен был дальше поражать прекрасную даму… Но заклинаний не вспомнил, а молитва закончилась. Я больше не знал молитв ни на арамейском, ни на русском. Если только «Спаси и сохрани…», что не к месту. И меня осенило.

– Рухра, мухра-бахрама, всё сплошная чепуха, – понёс я быстро и, главное, непонятно.

Но чуда не происходило. То ли чудеса не реагировали на абракадабру, то ли что-то заело. (Наверное, шестерня от трактора проржавела, зараза, так что даже смазка солидолом не помогла.) И я, подняв руку, как Пушкин в лицее на картинке из учебника, с выражением, не на скорость, прочёл:

– Я помню чудное мгновенье,

Передо мной явилась ты…

Я знал только эти строчки и повторял их несколько раз, пока они не возымели действие на моё устройство и оно не сработало: стена, как занавес, раздвинулась, и… явилась принцесса, сидящая среди нежнейших водяных лилий. Она смотрела прямо на нас и была как живая.

Девочка смотрела на неё, и на ресницах у неё появились прозрачные большие шарики. Они становились всё больше и больше, начали сверкать на солнышке, а потом покатились из чёрных глазищ по щёчкам.

– Тебе не понравилось? – испугался я.

Она молчала.

И я, как истинный мужчина, вытер ей носик и щёчки манжетами своей мушкетёрской рубашки.

– Это от радости, – наконец тихо прошептала она.

Ничё се! Мы от радости вопили.

– Принцесса ваша, это дар от команды эскадры, – сказал я и поклонился.

Не мог же я сказать, что от меня. Вот ещё!

Глаза у девочки, и так большие, стали в два раза больше и в три раза темнее, и она стала похожа на сказочную принцессу, совсем как в кино. Нет, даже лучше.

И тут заиграл придворный оркестр из ветра, шума сосен и волн. Зал заполнили придворные в необычных костюмах: чёрных, белых, красных, пёстрых, разноцветных – бабочки, стрекозы – и закружились под музыку.

Люстра-солнце светило ярко, и зал был пронизан разноцветными лучиками и переполнен придворными в сверкающих нарядах.

Девочка прижимала принцессу к груди и молчала. А самая красивая придворная, с мохнатыми крылышками, села ей на носик. И Катя боялась пошевелиться.

В её глазах отражалось кружение бала, и они стали разноцветными. Глаза у принцессы тоже были разноцветные, и она была похожа на девочку. Королева и дочь. Потом придворные поднялись к солнышку, и солнышко стало махать нам разноцветными крылышками.

– В добрый путь! – крикнули королева с принцессой.

Точно, точно, они это вместе крикнули своим придворным.

А мы остались. Нам шумели сосны, обдувал тёплый ветерок, волны с белыми гребнями накатывали на тайную гавань, где стояла эскадра.

В целом мире были королева, принцесса и я. И это был лучший из миров. Как же было хорошо!

Мы сидели на маленькой площадке перед замком. Она достала из сумочки бутерброды. Мы уже собирались поесть, как с крутого обрыва посыпались камни и из кустов показалась страшная рожа пирата. Я испугался немного, уж больно рожа была большая да ещё и на собачьей голове. Я выхватил пистоль и направил на рожу.

– Гав! – пролаяла рожа.

– Шалопай! – воскликнула Катя.

И Шалопай на брюхе сполз к нам.

– Это мама послала за мной, она всегда так делает. А он всегда меня находит. Охрана.

Он втёрся между нами и стал лизать девочку в лицо, а потом и меня, после чего пошёл в замок, как к себе в будку. Шалопай попробовал землянику, попил из фонтана и лёг греться на солнце. А порода у Шалопая была разная, так сказала девочка. Поэтому он был таким большим и лохматым.

– А почему он Шалопай? – спросил я.

– Он звезду разбил и слопал.

– Дану!

– Рассказать?

– Угу, – единственное, что я мог выдавить из себя после такого.

– Давным-давно это случилось. Я маленькой была. Мы тогда в загородной резиденции жили.

Надо же, в резиденции. И что это такое? Но спросить не решился.

– У меня в саду звезда жила. Ты мне веришь?

– Конечно, это в садах всегда бывает.

– Она только ночью в махоньком прудике появлялась, который я для неё специально сделал. Сначала она только на небе была, но так с ней, моей подружкой, было очень неудобно разговаривать, приходилось всё время голову задирать. А мы ведь крепко подружились. Вот для неё я прудик и сделала, украсила его. Разговоры у нас были хорошими, потому что она приходила в хорошую, ясную погоду. А в плохую меня в сад не пускали, и я не знаю, приходила она или нет. Я всегда одна ходила, никто не знал о ней. А тут мама ко мне охрану приставила, мало ли что. Охранник вёл себя достойно и не шастал по кустам, как днём. А тут он первый прибежал к прудику и уставился на звезду. Наверное, удивился тому, какая она большая. А потом поднял лапу и… бац! Разбил звезду. И стал её лакать, да так шумно. Это, наверно, звезда плакала. И я заплакала. Потому что, когда я подняла голову, она была расплывчатой, неясной. Точно плакала, понимаешь!

Я понимал. Я и сам не раз видел, как звёзды плачут и слёзы летят с неба на землю.

– А эта мерзкая скотина-псина и говорит:

– Не плачь, хозяюшка, слижу твои слёзы,

Звезда появится опять.

Не плачь, хозяюшка,

Мечта твоя – ведь это я.

Ну, заколдованный немного,

Меня ведь надо поласкать,

И принцем стану я опять.

– И ты поласкала?

– Да, но он не стал принцем. Так и остался лохматым. Мама сказала, что я ещё маленькая, но, когда подрасту, такое может случиться. Только спешить не надо.

Мне очень хотелось, чтоб она меня поласкала. Но я боялся, что рано мне становиться принцем. Так и не получился из меня принц.

Мы, обняв Шалопая, ели бутерброды. Я в первый раз ел бутерброды с нежной, сочной ветчиной. Настоящей! Шалопай всё пытался слямзить у нас кусочек, но только ветчины. Смешно – и мы смеялись.

Вот бы Кольке с братьями по кусочку!

Я сидел в шароварах, закатанных выше колен, с пистолем за поясом, кружевной повязкой на пол-лица. Она – в мокрых туфельках, грязных носочках, в кружевном платьице, перепачканном землёй и зеленью ядовитых лопухов.

Бантик остался только с одной стороны причёски. Второй бантик – в волосах принцессы. И она прижимала её к груди.

Мы слушали музыку ветра, волн и сосен. Солнце было везде и было много цвета. Даже вода в пруду была синей – отражала небо. Вокруг летали бабочки, и поэтому даже воздух был цветным. А она – красивой, самой красивой на свете. Красивей я не видел.

Какое короткое лето! И жизнь…

И висит жизнь разноцветным букетом, позванивает колокольчиком, напоминает о том, что было совсем недавно, только что. И я смотрю на мою промелькнувшую жизнь.

– Тебе не хочется туда вернуться? – спросила Молодость.

– Нет, я только что оттуда.

– А изменить что-то в прошлом?

– Нет. Тогда мы были б другими. Совсем другими, и всё было б по-другому. А я не хочу быть другим. Что было – пусть было, что будет – пусть будет.

– А что стало с замком?

– Прошёл сильный ливень, и его залило водой.

– Жаль…

– Зато его не опоганила наша шпана.

– А фрегат?

– Потопили пираты.

– В будущее заглянуть не хочется?

– Нет.

– Почему?

– Неинтересно станет жить, если будешь знать, что с тобой произойдёт. Так и чокнуться можно. Со скуки.

А я ещё одно открытие сделал: у нас в монастыре тоже есть девочки. Не пиратки, а самые настоящие девочки. И я так этому удивился! Что ж я раньше-то их не видел? Где они раньше были?!

Я стал следить за собой. Парусиновые туфли на резиновой подошве зубным порошком намазывал, и, когда он высыхал, туфли становились белыми. И ничего смотрелись. Особенно издали. И порошок в дело шёл, хотя я им и зубы стал чистить. Иногда.

А брюки я не гладил. Нечем было.

Зато расчёской разжился.

Я её в кармане на булавку пристёгивал. Очень нужная вещь. Особенно когда к директрисе за изобретения мои вызывали. Тогда я даже ботинки носовым платком чистил. Хорошо действовало на директрису.

А в школе девочки всё равно были сами по себе, а мальчики – сами между собой.

Как-то мы совершенно не случайно вышли с девочкой Катей вместе из школы.

Погода была безветренная, солнечная, с лёгким морозцем. И я ни с того ни с сего сказал:

– Пойдём погуляем.

– Пойдём, – просто согласилась она.

Мы забросили портфели ко мне и побежали на пруд.

Мы стояли там, где летом отправляли флотилии в плавание.

– Помнишь, тебя здесь ранило? – улыбнулась девочка.

– Конечно. Разве такое забывается.

– Это были козни врагов. Они покушались на твою жизнь. Враги не хотели, чтобы ты командирил флотилией, мой генерал.

– Но они просчитались. Ты спасла меня. И я, одноглазый адмирал, командовал экспедицией.

– Уже лёд. Смотри, какой ровный, в нём аж берега и сосны отражаются! На него никто ещё не ступал. Мы будем первые.

– А как если он треснет и мы пойдём на дно океана?

– Не бойся. Смотри, он даже не трещит.

Мы разбежались и покатились по льду. Первые по первому льду. Впервые с девочкой. С такой девочкой.

Она не удержалась и упала. Лёд был ровным и прозрачным, как стекло. Мы лежали на льду и смотрели в другой мир, подводный.

– Интересно? – спросил я.

– Очень. Я никогда такого не видела. Аквариум – это не то. Вот бы туда.

– Пойдём, – сказал я.

Она посмотрела на меня, и я увидел два тёмных глаза. Нет… Это были не глаза, это были большие тёмные тайные миры.

– Пошли, – прошептала она.

И мы бы пошли, тем более мне надо было выведать у рыб, как они так плавают, меняют направление, и попытаться построить такую же подводную лодку, чтоб плавала, как рыба… Но я заблудился в её глазах и потерял направление, не знал, куда идти. Мир глаз был интереснее.

– Смотри, что там? Фрегат! – воскликнула она. – Сможешь его достать?

– Дай подумаю. – И я надумал. – Постелю доски, брошу на них фанеру, лягу, вырежу ножом проём и проволокой с крюком на конце… Раз, и готово.

– А зачем доски?

– Чтоб не утонуть.

Вот если б – раз, и готово! – достать прошлое. Только для чего? А если утопнешь в нём?

– Знаешь, а давай не будем. Там жучки, рыбки дом из него сделали. А мы лишим их дома. Зачем? Ты новый можешь построить?

– Да, даже лучше.

На том и порешили и побежали по льду путём флотилии к крутому берегу. Мы неслись на парусах радости, и она напевала вальс сосен, кружилась, а я бегал вокруг неё… Пока нас не остановил крутой берег.

– Берег ещё остро пах землёй. А вот когда сильнее похолодает, запах этот исчезнет.

– Откуда ты знаешь?

Напыжившись и встав в красивую позу, как в кино, я сказал:

– Поживёшь с моё – узнаешь!

От замка осталось лишь большое углубление в склоне.

– Какие прекрасные дамы и кавалеры жили в этом замке. Помнишь прощальный бал? Воздух от них был разноцветный, – сказала девочка.

– Радостно было, – согласился я.

Тогда всё цвело. А сейчас всё застыло, как на картине. Вроде и неживое. Только солнышко ярко светит, но не греет.

Мы осторожно спустились на плотину между прудами.

– А теперь закрой глаза. Нет, лучше я их завяжу шарфиком, – сказал я.

Шарфик у неё был мягкий, с удивительным запахом. Когда я завязывал его, то нечаянно прикоснулся к волосам, а потом своей щекой к её. На мгновение. И мы замерли. Я даже не мог дышать. И она тоже.

Потом я осторожно спустился с ней на плотину и стал развязывать шарфик. И опять прикоснулся к её волосам, а потом к её щёчке своей. Я не мог не прикоснуться. Само получилось. Она не отстранилась, а сама прижалась к моей щеке. Кожа у неё была прохладная, а потом стала горячей. Может, от моей щеки, моя ведь тоже вспыхнула. Так мы и стояли, едва дыша, и я развязывал шарфик как можно медленнее.

Какие это были мгновения! Почему это больше не повторялось?

Как же это было… Больше такого никогда со мной не случалось.

А когда развязал, отошёл за спину. Она не сразу открыла глазки, потом пушистые реснички дрогнули, и она увидела… застывшие вверху зеленоватые облака, с которых свисали сосульки. В витых колоннах струилась вода.

Заходящее солнце окрасило мир в разные цвета, от сосулек и колонн отражались лучики. Стены блестящие, но не гладкие, с наплывами, рисунками. И нигде не было острых углов. Всё вокруг сплошь изогнутые линии.

Девочка долго смотрела, и ротик опять у неё был приоткрыт, а глазки сияли. Такого не могло быть. А было ведь… Всё из льда. Девочка нашла палочку, подошла к самой большой колонне-сосульке и стукнула по ней. Выше, ниже, потом по другой, и застывшая вязь сосулек-колонн зазвучала мелодией. Она продолжала играть, а мне казалось, что от её ударов рождается не только звук, необычный звук, но и вспыхивают разноцветные огоньки. И огоньки, и музыка не исчезали сразу. Весь ледяной зал полнился музыкой и светом-цветом. Хрустальной музыкой и цветом. И я сказал ей об этом.

– Точно! А говоришь, медведь на ухо наступил.

– Не… танк проехал.

– А почему ты так здорово всё чувствуешь?

И мы молчали, слушали и смотрели. Как долго длилось это чудо, я не знаю. А потом она вдруг сказала:

– Жрать хочу.

Я открыл было рот, но ничего не сказал. Так и стоял. А она повторила и улыбнулась.

Я достал из кармана НЗ, завёрнутый в газету три дня назад: чёрный хлеб и огурец. Мы примостились на выступе и любовались заходящим солнышком, оранжевым цветом окрашивающим наш зал. И пировали.

– Вкусно-то как! – улыбнулась девочка. – После такого пира непременно должен быть десерт.

Она вывернула карманы своей шубки и нашла мятную конфетку, но в обёртке. Я ножичком соскоблил обёртку, и у нас был десерт. Вовремя десерт нашёлся, а то я за смолой идти хотел.

– Ау тебя варенье от конфетки осталось.

– Где?

– На губе.

– Вытри, – велела девочка.

Опустила крылья ресниц и подставила личико.

Я знал, если дама подставляет личико, то её непременно надо поцеловать. Так в кино происходит. Но я не знал, как это надо делать в жизни, и боялся поцарапать её своим носом – шершавый он был. Но я всё же, выпятив губы подальше, приблизился к её губам. Она глазки не открывала. Ждала. Но тут сверху загрохотало… Плотину прорвало! Нет, это Шалопай на брюхе сполз к нам, в гости пожаловал.

– Шалопай, – вздохнула она.

Я тоже, но с облегчением – не опозорился, не поцарапал её носом.

На Шалопае была сумка с едой и записка. В записочке мама девочки просила мыть руки перед едой. В сумочке бутерброды с колбасой, сыром, пирожки, солдатская фляжка и плотная бумага квадратиками. И мы продолжили пир втроём. Шалопай благородно отказался от пирожков и хлеба в нашу пользу. А колбасу смял в момент. А мы остальное тоже в момент.

– А что во фляжке? – спросил я.

– Кофе со сливками. Пей.

– Не. Не люблю. Фигня какая-то!

– А ты пробовал?

– Не. Всё равно фигня.

– Попробуй. Вкусно.

И я уступил. И не потому, что дамам надо уступать, как в кино, а потому, что об этом просила девочка Катя.

Она из белых квадратиков плотной бумаги сделала нам стаканчики, и мы пили из них кофе со сливками. Вкусно.

Мы сидели совсем рядом, и я чувствовал тепло её бедра. Наблюдали, как солнце уходило за горизонт, как менялся цвет хрустальной зоны и как тускнели краски.

А Шалопай не мог понять, что это булькает в сосульке-колонне, и лапой пытался поймать то, что там протекало.

А потом начал грызть самую красивую и толстую. И прогрыз… и радовался. Вот тут мы и помыли руки. Как мама девочки велела.

Надо было уходить, темнело быстро. Мы поднялись на крутой берег. Лёд на монастырском пруду чист, и на нём отражались первые звёзды.

– Ты мой мальчик?

– Да.

– А я твоя девочка!

– Да.

– Навсегда.

– Навсегда.

Мы, взявшись за руки, на попах скатились на лёд. И пошли по монастырскому пруду, прямо по звёздам.

Надо было загадать желание, и монастырские звёзды его обязательно исполнили бы. Но они не знали об этом.

– Попало? – спросил я Катю в школе.

– Нет. Просто мама спросила, почему я так поздно пришла.

– А ты?

– Ая сказала: «Мама, я же взрослая… Почти… Чуть-чуть».

– А мама?

– Промолчала. И только платочком глаза вытирала. Я спросила: что ты плачешь? А она: я не плачу, просто что-то в глаза попало.

А летом я подрался из-за Кати. Какая-то подвыпившая шпана лет по восемнадцать начала лапать Катю. И я кинулся на них. Они были много сильнее, но я озверел. А Катя начала кричать и бить их туфелькой. Они испугались и убежали. Мне разбили лицо и порвали новую белую рубашку. Она вытирала кровь платочком с моего лица и причитала совсем как взрослая:

– Потерпи, потерпи… Больно?

Целовала и прижимала к груди, к твёрдым бугорочкам под кофточкой.

От неё пахло свежестью и чем-то таким, что я раньше не чувствовал или не замечал. Таких рук, таких мягких губ, нежной кожи и твёрдых бугорков на груди мне не довелось больше в жизни повстречать. И то, что я испытал тогда, больше не повторилось.

В сентябре её место за партой пустовало. Я невольно смотрел туда. Но она не приходила, её в другую школу перевели, подальше от монастырских.

Потом я уехал из городка. И всё кончилось.

Началась другая жизнь. Пришла молодость. Она была, есть и будет. И другого не могло быть. Это вечно – хорошее и не очень. Но вечно молодо, и я жил в этом.

Вечное небо, вечные луга, и мы, трое шалопаев. А остальное где-то там… Да нам и в голову не приходило где! Где заботы, суета нужная и не нужная, злоба, удовольствия… Где числа, часы, время…. Мы уходили туда, где всего этого и в помине нет. Где день – ночь, зима – лето, осень – весна. Всё едино. Туда, где выцветшее небо и хрустальный воздух, где всё залито солнышком. Оно изливает свет, оно везде в своём прощальном ласковом тепле.

Осень, поздняя осень залита солнцем. Мы лежим на льду старицы и рассматриваем подводный мир.

– Ребят, а там нет законов, – сказал вдруг Слава Осипов.

– Без законов жить нельзя, – серьёзно возразил Юра Орлов.

– Почему? – удивился Слава.

– Наступит анархия, – авторитетно пояснил я.

– Надо жить в согласии с природой, – подытожил Юра.

– Это как? – не понял Слава.

– Слабого сожри. Вот я летом щуку поймал, стал разделывать… Оказалось, она сожрала окуня, а окунь – плотвичку, – сказал я.

– Ты поймал не просто щучку, а сучку-щучку. Только сучка может своих соперниц лопать, – заржал Слава.

– Разве так можно о женщинах? – ужаснулся Юра.

– Я не обо всех, а только о сучках.

– Женщина! Что может быть прекрасней? – вздохнул Юра.

– Смотрите, а рыбки играют чем-то.

– Напальчником.

– С нижнего пальца.

– Юр, это не твой ли б/у?

– Почему мой?

– Старик, тебя же видели здесь с очаровашкой. В кустах обнимались, шалостями занимались.

– Точно его.

– Пошляки. Она совсем не такая.

– Колись.

– Я ей стихи читал, романсы пел. Вы бы видели, как она слушает и смотрит, как в другой мир дверь приоткрывает.

– А потом?

– Она мне из лилий венок сплела. А я встал на колено и целовал ей…

– Что?! – заорали мы со Славой.

– Руки.

– Немытые… Как негигиенично.

– Ну вас, глупые вы, вам не понять деликатного обхождения с девушкой.

– Неужели ничего не было?

– Было, она обнажённой Афродитой вышла из воды, и я прикоснулся к её груди.

– Руками! Лапать стал!

– Полотенцем. Когда вытирал её.

– А потом?

– Суп с котом.

– А ты говоришь, это не твоё… Ну то, что там, у рыбок. Развратник ты, Юра.

– Как твой Руссо, да ещё и Жан, к тому же Жак. Мамзелей жмак.

– До чего же вы глупые. У вас на уме только одно.

– Конечно, у нас… одно. А у вас многие, и все с шестым размером. Минимум.

– Дозвольте глаголить, как сердце прикажет, – сказал Юра.

– Глаголь.

– Посмотрите, как здесь благостно.

– Это как?

– Когда нет времени, когда мы часть всего и всё – часть в тебе.

– Если не смотреть вниз и не видеть, как там трут друг друга, – ухмыльнулся Слава.

– Это не в счёт, это другой мир.

– В нашем хуже, – сказал я.

Мы не стали смотреть в другой мир. Нам было хорошо и в этом. Нам не хотелось и в тот мир, из которого мы пришли. Мы были в мире поздней осени. И не могли ей надышаться, налюбоваться прощальным поклоном красоты, где совсем недавно Юрий читал стихи обнажённой девушке.

– Юра, а какими стихами ты обнажал девушку? Поделись опытом, – попросил Слава.

– А потом и завалил на травушку-муравушку, – сказал я.

– Стихи китайских поэтесс десятого – двенадцатого веков до нашей эры.

Мы тут же превратились в придурков.

– Ну да… – только и промычали.

– А она, знаете, что сказала? Вот и встретились! Стихи и Ока. Она тоже текла здесь три тысячи лет назад, блуждала по пойме. И я блуждала в чьих-то генах. И вот встретились – я, стихи и Ока. Я и китайские поэтессы. А вы – с шестым размером.

– Глубоко… У меня даже внутри всё свело, – вздохнул Слава.

– Это от голода, – сказал я.

– Видишь, даже кишки осознают важность сего события. А в ваших дурацких головах только шестые размеры.

– Так воздадим же должное эпохальному событию, произошедшему в нашей жизни благодаря тысячелетиям и шестым размерам! – воскликнул я.

– Неувязочка. У китаез шестых не бывает, – возразил Слава.

– Зато у нас навалом, – парировал я.

– Давай поклянёмся перед этим чудом тысячелетий… – начал было Юра.

– И шестыми размерами…

– Что всегда будем помнить друг друга. И пусть наши потомки встретятся здесь через три тысячи лет.

И мы поклялись.

Хорошо клясться, когда молод и не можешь представить, что мы можем быть другими.

Мы нашли прекрасное место на берегу старицы – громаднейший ствол ивы – и решили развести костёр.

– Хорошо б что-то откушать, – вздохнул Юра.

– В ногах правды нет. А урчащее брюхо не располагает к высокому. Странно, почему?

– А кого есть будем?

– У кого что есть?

И появились хлеб, яйца, лук, помидорчики и… портвейн «777» из совхоза им. Ленина, с сургучной печатью.

И тут Славка начал трястись, прыгать и кудахтать.

– Батюшки, это он от голода так?

– А может, и снесёт что… – сказал я.

И тут из его дурацкого парусинового плаща и правда вывалилось… яйцо. Большой белый свёрток, на громадное яичко похожий.

– А я уж подумал, что тишины и тысячелетий не выдержал, – ухмыльнулся я.

Мы стали разворачивать белый свёрток… И прогремел взрыв. Мы разбежались. Осипов ржал как осатанелый, глядя на наши перепачканные шутихой рожи.

– Гад ты, Осипов, – сказал я.

– Утопить тебя мало, – согласился Юра.

– А давай и утопим. Весной в Астрахани выловят.

Да и утопили б. Но любопытство подвело: топить-то надо было с яйцом. А нам интересно было, что там…

И мы заставили этого эстрадника самого разворачивать свёрток. Надо ж было так точно свёрток под скорлупу замаскировать. Зараза! Под скорлупой-бумагой оказалась белая материя, под ней – промасленная бумага, а в ней… Мы своим глазам не поверили.

– И где восторг троглодитов? – осклабился Слава.

Какой восторг? Мы не верили происходящему. Уж не очередной ли это подвох? Перед нами окорок кило на три, просоленный, поперчённый, нашпигованный чесноком и чем-то обмазанный. В такое разве можно поверить посреди лугов, забытых в тысячелетиях?! У Юры слюни потекли. А он и не замечал. А я глотал свои. За такое можно и простить размалевание наших изящных личиков шутихой.

– Откуда такое?!

– От соседки, вестимо, – ответил Слава.

Мы не стали задавать нескромные вопросы, за какие такие услуги соседка отвалила такое. Или ещё глубже: «Материальное рождает…» Пусть себе рождает. А у нас будет прекрасный пир. Это точно.

И тысячелетия, поэзия и даже шестые размеры отойдут в сторону. У нас намечается самый настоящий пир среди всего этого великолепия. Среди вечности.

Мы разбрелись в поисках дров для костра. Хороших дров, чтобы огонь горел жарко и дал хорошие угли. И когда собрались обратно, Юра надел очки, сделанные из проволоки, прицепил колючкой бабочку там, где повязывают галстук, умудрился сделать причёску…

– Коллеки! Позвольте, как истинно думающему и до всего, рэшительно до всего додумывающемуся сам гэраждана, я бы сказал, одному из немногих, истинно страдающих за народ, одному из прогрессивно нерепрессированного представителя творческой интеллего, высказать опрэделенные суждения-соображения. На тему: что дала и задрала. Нет-нет, не надо рукоплесканий. Я имею в виду, что задрала и дала не свою, а хрю-хрюшкину ножку. Итак, в часы долгих раздумий при сборе топлива для стоянки среди вечности и тысячелетости нашей цивилизованной Мессии как Мессии, я пришёл к образу той, что дала. Слава, как она тебе дала?

– Ногу! И выражайся понятно, а то в лоб получишь.

– Ну и где свобода у демократов для народа? – вздохнул я.

– А вас я бы попросил… Хотя что просить у славного потомка сокола ОГПУ, – сказал Слава.

– Протестую и оду пою образу.

Тому, что ноженьку взяла,

От себя оторвала,

Славке нашему дала.

– А ещё могла бы дать, – пробурчал я.

Та, у которой кожа так бела,

А сама-то – хороша,

Кудри вьются до плеча,

С озорнинкою глаза,

Грудь большая, высока

(Шестого размера) и упруга,

Круты бёдра, стройный стан,

Ну а ноги – от плеча.

Улыбнётся, как с плеча

Рубанёт чем сгоряча.

И теряются тогда и сердца, и голова.

А она вся в сиянии пошла…

– А потом Аграфену сон свалил, – сказал Слава.

– Дурак, поэзию вечности испортил, садист, – возмутился я.

– Реалист. Я не виноват, что Аграфене девяносто. Но зато все зубы на месте, – ухмыльнулся Слава.

– Это она дала ножку?

– Да. Я ей крыльцо поправил.

– Надо ж!

– Есть бабушки в наших селеньях. И вкусную ножку спечёт, Пегаса подножкой сшибёт.

– Прям уж Пегаса!

– Ну клячу.

– Не надо бывших поэтов обижать.

– Эх вы, бывшего… Образ-то какой не дали закончить, – вздохнул Юра.

– Славик, иди помой руки. А мы костёр наладим, – сказал я.

– Здрасте! Где мыть, о лёд?

– Об него. Или лунку пробей.

И Слава ушёл, а мы с Юрой стали думать, что с образом делать. Не пропадать же добру. И вот появился Слава. Руки от краски он оттёр льдом.

– Покажи… – наступил на него Юра. – Сойдёт.

– Не совсем соблюдены нормы для работы с ляжкой, – проворчал я.

– Ляжки у женщин, – возразил Слава.

– А вас, голубчик, не спрашивают. Тут решаем мы, быть или не быть.

– Чему?

– Ну ты спросил? На это сам Шекспир не мог ответить, – сказал я.

Юра встал в киношно-театральную позу, поправил проволочные очки, откинул гриву волос:

– Мы в вечности и бесконечности. Нет, лучше – в бесконечной вечности. И только мы одни на вёрсты вокруг. Мы думали-думали и предлагаем вам, сударь, плоды наших вечно-бесконечных дум. Всё это для вас, кто с чистыми руками и благостным духом может выйти на диплом со следующей композицией. Центральная фигура композиции – она. Ню. Но не совсем. Она в лёгкой, прозрачной рубашонке-распашонке, с прекрасно сложенным телом юной семеночки: вся такая из шаров и полушарий, с чудесной причёской русых волос. Выписанная в лучших традициях реалистической школы ню. Как живая, без всяких фокусов авангарда. Она с кинжалом. Она разделывает продукт непосильного сельского труда – свинью. Она сосредоточена, она занята работой и тянет кишки из туши или просто отрезает ляжку… Пардон, ногу у хрюшки. С любовью отрезает, для своего избранника. Она центральная фигура композиции, воплощение женской красоты, непорочности. И чем бы эта красавица ни занималась, в ней не должно быть вульгарно-тяжеловесного тела. Она изящна, в ней всё гармонично. А туша хрюшки должна быть прописана как можно натуралистичнее, и кровь должна смотреться как настоящая, с оттенками отвратительности авангарда. И всё это на фоне буйства сельского – декора из цветов, трав, солнца, света, цвета. Молодость, красота женского тела, натурализм туши в оформлении буйства красочного декора и ты, дорогой товарищ.

– Посадят тебя в психушку, – сказал Слава.

– А из училища точно выпрут.

– Боже! Неужели это возможно?! И всё за сочетание красоты с натурализмом жизни и чистой живописью, – воскликнул Юра.

– За это. Не пережимай, это не театр. А вечность и бесконечность. Как вы кудахчете. А мне не светит, чтобы меня под зад за чистую или не очень живопись.

– Мы отзываем композицию, неоценённую в этом неэстетичном мире живописи, – вздохнул я.

– Но часть композиции пойдёт на угли. Не пропадать же добру, – заявил Слава.

Мы осторожно извлекли ту часть композиции, которая была под руками, и приспособили над углями.

– Вот если б и центральную фигуру сюда.

– Но она была закутана в одежду, и мы не смогли бы любоваться красотой тела, – возразил Слава.

Это было горестное замечание.

– Руки помойте, – велел Слава.

– Зачем? – удивился Юра.

– Меня заставляли, а сами?

– Тебе надо было, они у тебя вечно в краске.

– Ещё занесёшь бациллу модернизма в ножку, – хохотнул я.

– Свят, свят, спаси и сохрани искусство высокой кухни от напасти авангардизма извращений, – сказали мы хором.

Мы помыли руки о ледышку, что принёс хозяйственный Осипов со старицы. И я начал учить их делать стаканчики из бумаги. Мы нарезали из чертёжной бумаги, что изображала скорлупу, квадраты. (Была и чёрная бумага, но от неё, чёрного квадрата, эстета Славу тошнило, и мы от чёрного квадрата отказались. Пусть другие прутся от него. А почему тогда не от кирпича?)

Мы сложили квадраты по диагонали, концы согнули к середине и расправили внутри – получились стаканчики. Потом мы сделали вилки из сучьев. Расстелили скатерть – материю, в которую была завёрнута ляжка, – и стали ждать.

В животе урчало. У Юрки колоратурило в брюхе. И тогда он предложил сочинить симфонию.

– «Урчание». Вполне себе модерн, – согласился я.

– В брюхе. «Урчание таинств в темноте брюха», – поддержал Слава.

– Не брендь. Таинства не урчат.

– Послушайте! Они звучат, – воскликнул Юра.

И мы, встав рядом, стали выпячивать животы. Непростое это дело – они к позвоночникам прилипли и не хотели выпячиваться.

– Стойте тихо, закройте глаза и мысленно уноситесь в космос, – велел Юра.

Мы и унеслись. И тут же заурчало.

– Точно! Урчит! – заорали мы.

Но это были только звуки современной симфонии. А нам нужна была музыка.

– Когда тихо на лугах, в небе… Посмотрите, мы же в небе на лугах, – сказал Юра.

– Не брендь. Опять за своё.

– Посмотрите на лёд!

Мы посмотрели. И точно, на льду отражались небо, луга, ветка, мы и даже дымок от костра. И всё это на небе. Только небо на льду. Зеркальном льду.

– Значит, мы на небе, – сказал Юра.

Сорвалась и закружилась невесть откуда взявшаяся белая пушинка с зёрнышком и всё никак не могла приземлиться.

– Смотрите, – воскликнул Юра, – принцесса! Прекрасная принцесса в воздухе. Среди осени, увядания, совсем как Диана на сцене.

И моя душа летела вместе с ней. А потом я помогал снимать с неё костюм принцессы, мокрый от пота. И принцесса превратилась в скелет. Передо мной стоял скелет, обвитый канатами мышц. У ней даже сисечки были из мышц.

Я посмотрел ей в глаза. Они были чёрные. И всё. Она была опустошена физически и эмоционально. И как ей только удавалось превращаться в создание, не имеющее притяжения, в пушистое облачко? Создание, которое радовалось, грустило, страдало, любило танцем. На сцене красота, она реальна, материальна. Красота живёт в танце, танцем и нереальна, нематериальна, она возникает в душе и исчезает.

Чудо! А другое чудо – в нарядном костюме, со светлым личиком и радостной улыбкой – идёт на свидание со смертью.

А смерть пахнет потом, шкурой, кровью, навозом.

Коррида!

Что это? Праздник?.. Искусство?.. Идёт принцесса на праздник жизни и смерти. Это у неё в крови – поединок со смертью, и её не остановить. Победа или смерть! Принцесса…

И эта пушинка… Разве она может быть здесь в это время года? Заблудилась, поди, или до сих пор ищет место, куда приземлиться. Какой красивый парашютик с зёрнышком. Лети и приземляйся в хорошем месте, чтобы прорасти весной прекрасным цветком. И пушинка, и Диана, и принцесса – откуда они?.. Из другого мира, неведомого нам. И так необходимого.

Тишина… Что-то как… посреди лугов, увядания, покоя. И небо… Какое небо! Кем-то подсвеченное. Оно везде. И мы среди него. Симфония тишины.

– Давайте сочинять симфонию тишины, – предложил Юра, – а потом расскажем, что у каждого получилось.

И мы стали сочинять симфонию тишины.

Славка луга старается запомнить – его только цвет и форма интересуют. Стоит, правда, без движений и не дождётся, поди, финала – жрать хочется. По всему видно. Наверняка…

Я тоже стараюсь. Даже глаза прикрыл. А там темнота квадратиками.

Вот бы у злых девок сиськи не росли. Вообще! Здорово было бы! Хотя они в лифчики наверняка что-нибудь набивать бы стали. Нарвёшься на такую, вроде с сиськами, а потом… Свят, свят, свят, спаси и сохрани!

Что-то я не то сочиняю.

Давай заново…

Ачё к Юрке, вожаку коровьего стада, так девчонки липнут? Опять не то!

А!!! Мне урчание в животе мешает творить симфонию тишины о мироздании. Да ещё без звуков. Бездарен я в музыке. Даже без звуков. Да и танк по ушам, зараза, катался. А вот Юрка! Руки скрестил на груди, глаза закрыты, и весь там, в симфонии тишины и красоты. Или шаманит для нас… Нет, трёт шрам… Он, когда волнуется, вспоминает, всегда шрам трёт. А тут ещё и слёзы на лице. Ясно, она снова к нему явилась. Красота-то! Забыть не может.

Она ниоткуда явилась, может, из воздуха.

Ничего не было, ничего не предвещало, и вдруг она впереди него появилась. Идёт, пританцовывая, сумочкой помахивает. Но как идёт, как головку держит, плечики, какая фигурка! Радостная, весёлая. Красота с небес, что ли, пришла? Луч света в тёмном царстве быта. И что-то внутри случилось, озарило что-то. Всё исчезло, только она осталась. И Юрий полетел к ней. Долетел… почти… Но споткнулся, упал на неё, в падении сорвал юбчонку вместе с трусиками с её самой совершенной в мире попочки и получил страшенный удар по лицу шпилькой на её изящной ножке. Кровь залила лицо Юры, юбчонку, трусики и даже совершенную попочку.

– Дурак, что ли?!

– Я… я… я… – то ли икал, то ли рыдал Юрий.

Скорее рыдал. Посреди улицы сидел Юрий, обмотанный окровавленной юбчонкой. А рядом, как положено, полуобнажённая богиня красоты. Красота обняла Юрия и старалась успокоить. Пахло пылью, цветами и кровью. Красота снизошла на Юрия, прикоснулась к нему и оставила на лице память о прекрасном на всю его жизнь.

И опять красота прикоснулась и обнимала тишиной, в которой застыла навечно.

Красота зазвучала… Пиано, жалобно так… Запердела. Или кто-то из нас, от голода.

Может, это Юрий от переживаний? Но все стали смотреть на меня. Я-то тут при чём? Звук всё равно продолжался, и до нас дошло: это ножка сигнал подаёт, что готова! Через разрезы сок с паром пошёл. Какой же прелестный звук… Нет, божественный.

И мы, забросив сочинительство, ляжку кинули на угли, чтобы поджарилась до корочки. Это было прекрасное завершение симфонии тишины. И мы на лугах, среди неба приступили к бурному выражению восторга от созданного произведения. Мясо было прекрасно. И наши челюсти аплодировали тому, кто подготовил эту ножку к финалу.

– Друзья, мы брюхом осветим здоровье бабы Аграфены.

И мы выпили за её здоровье.

– Надо выпить за внучку или за прапраправнучку бабы Аграфены, – предложил Слава.

– А этот зверь откель? – спросил Юра.

– Артистка московская в гости пожаловала. Правда, у неё с дикцией фикция, но красива, спору нет. Всех очаровала, обласкала, никого из соседских богатырей не отвергла.

– И тебя?

– До меня только очередь дошла, а тут жёны богатырей как нагрянут к ней и окромсали роскошные волосы лесенкой, да ещё и надругались – сапожным кремом вонючим голову вымазали.

– Модерн.

– Авангард.

– Вот она срочно в Москву и сбежала.

– Голову мыть?

– Может, на съёмки очередного творения. Такого в кино ещё не было. Правду жизни казать. А ножку, что для режиссёра готовили, забыла.

– Ужас! Какая потеря для передового изькуйства.

– До того ль, голубчик, было в мягких закутках у нас: то соседям надо дать, то от соседок жизнь спасать.

– Слава, от всего нашего коллектива прими искреннее соболезнование. Какой пассан, одного тебя обошла, не одарила.

– Зато ничем не наградила.

– Да… да!

– Красота – страшная сила: и мир спасает, и в ад толкает.

– Соседские мужики принесены в жертву. Но такой красоте.

– Если где-то что-то убудет, то где-то что-то прибудет, сказал товарищ Михайло Ломоносов. Так выпьем за Михайло и за науку.

– Мы зубоскалим, валяем дурака, а ведь то, что сейчас происходит, праздник, он останется навсегда, и когда мы уйдём и нас не станет, праздник останется для других, праздник, который будет вечно, – сказал Юра.

Мы замолчали и сдвинули бокалы. И вверх, в голубое сияние земли с дымом костра поднималась: «Гори, гори, моя звезда…» Романс в тишине лугов был слышен далеко. Его разносил дым костра. А ещё на светлом небе зажглась, горела звезда. Она тоже слушала романс.

– Звезда Михаила Юрьевича Лермонтова. Она тоже слушает и посылает нам привет своим светом. Гори, гори, звезда Михаила Юрьевича.

А когда стемнело, мы пошли по звёздам, они отражались на льду старицы, и стояла такая тишина, что слышно было наше дыхание. Хотя мы старались дышать еле-еле.

И я не мог вспомнить, с кем я так же шёл по звёздам.

Можно было придумать себе судьбу и попросить у звёзд её исполнения. Но они были глупые и не попросили, не загадали. Так и прожили, как пришлось.

– А вы вспоминаете то время? – спросила Молодость.

– Не с кем.

– А ты вспоминай со мной. Мне интересно. Я живо их представляю, им там будет приятно. Если там, конечно, может быть приятно. Кто знает, есть ли что там? Но все надеются.

А пока мы здесь. Когда вспоминаешь детали, цвета, запахи, звуки, всё возвращается, и начинаешь жить, как тогда. Или почти как тогда. Это не прошлое, это настоящее.

Юра, помнишь, как ты говорил, что даже после армии ребята уже не те, не такие, не как мы? А разницы в годах-то нет. И не могли мы тогда представить, что тоже будем такими. Мы молоды и будем такими. А остальные – другие люди.

Даже болели… Да и не болели мы, так, по мелочам. А помнишь, как мы, словно чокнутые, на Оку в апреле потащились? Смотреть, как лёд поднялся, треснул. По-утреннему дошли хорошо.

А Ока белым-белым полотном льда выступила из-за поворота среди тёмных берегов и ушла лентой далеко вниз по течению. А когда солнце поднялось и зажгло лёд разноцветьем, всё заискрилось. Мы стояли, подставив лица солнцу, и смотрели на это буйство цвета и света, наслаждались теплом и запахами. А потом развезло, и на обратном пути мы месили холодную жижу. Дороги-то не было – грязь и талый снег. После никто даже не зачихал. А сейчас: тут болит, тут выпало, а тут, наоборот, не выпадает, тут выросло, а тут не растёт.

Осень светлой, тёплой, долгой и сухой не бывает. Чаще небо серое, дожди, солнце редко… Как в жизни. Я и не думал, что доживу до этого. А я дожил. Спасибо судьбе за ещё один прожитый день, несмотря ни на что, спасибо.

У меня ничего не болело. Я прислушался к себе… Нет, ничего… Так не должно было быть, а было. Я умер. А почему я тогда чувствую? Значит, не умер.

Но ведь ничего не болит. Так не должно быть. Чертовщина какая-то. Возможно… А! Я на том свете. Но я не испугался.

Ничего не происходило… Чего пугаться-то? Я осмотрелся и увидел женщину. Она была одета, как под венец собралась. Улыбалась открыто и счастливо. Она пошла ко мне и сейчас накроет волной-телом. Всемилостивейший, спасибо тебе за это – сразу в рай, без чистилища страшного. И тут на грудь мне прыгнул чёрт. Тяжёлый, чёрный. И впился в грудь когтями. От него противно пахло рыбой. Она в чёрта превратилась и в меня впилась. Я испугался, и сердце выскочило прямо в лапы чёрта. Я стал задыхаться, умирать и… проснулся. Кот лежал на груди и месил тесто.

– Страх какой! Кондратий хватит! А как сердце? – ужаснулась Молодость.

– Еле нашёл.

– Ты прогнал своего кота?

– У меня нет кота. Да ещё и чёрного.

– Мистика какая-то! И что с котом?

– Пришлось оставить озорника.

– Правильно. А как в самом деле красавица в кота превратилась, не гнать же её. Негуманно. А какие глаза у неё? То есть у кота?

– Чёрные и громадные. Бездонные.

– Может, приведение?

– Бредни кликуш. Но я с ним разговариваю, и он отвечает. Каждый раз по-разному. Как будто понимает.

– Видишь? А ты – бредни.

Ни хрена хорошего нет в старости, ребята. Вы там как?

За окошком тополь, за окошком ветер. Небесный колокольчик зазвенел. Ветер всё сильнее, тополя шумят тревожно и колокольчик не умолкает, зовёт кого-то.

А может, и вправду они слышат, что я о них думаю, вспоминаю, что они для меня живые. И я их не воспринимаю по-другому.

Я выхожу на балкон, чтобы послушать колокольчик. А если повезёт, то и понять, о чём он рассказывает. Тополя гнутся под ветром, колокольчик не умолкает, темно. И луна. Она цветная. Красная, синяя, жёлтая, голубая, оранжевая, изумрудная – всякая, только чёрного цвета нет. И большая.

Это ребята посылают мне сигнал, радуются, что я их помню живыми. А какие они для меня? Только живые. И навсегда. Я радуюсь вместе с ними. И пусть это букет закрыл луну. Оттого она и цветная. Всё равно здорово – разноцветная луна!

Но вот всё потемнело. Кому-то не нравится цветная луна…

На меня упала капелька. Уж не заплакал ли кто там? Я смотрю… Сбоку и выше сидит девушка в белом на стульчике, и капелька оттуда. Это она пролила слёзки – ей стало жалко разноцветную луну. Тёмная сила тучки проглотила луну, и девушка плачет.

Девушка раскачивается на стульчике, глядит в небо и плачет. Мне тоже жалко праздничную луну. И девушку – упасть может. Я ничем не могу помочь ни луне, ни девушке. А девушка ещё пролила слёзки. Но вот туча ушла и увела за собой разноцветную луну. И она стала обыкновенной, но сделалось светлее. И видно, что на тополе застрял стульчик (выкинул кто). На нём белый тюль, похожий надевушку в белом. А слёзки-дождинки – это плакала тучка, ей тоже было жалко разноцветную луну. Но что поделаешь, тучка должна была увести за собой разноцветную луну. И увела. Вот она и не цветная стала. А такая, какой должна быть. Букет на месте, и колокольчик перестал звонить. Тихо. Луна. Всё застыло.

Она была бледным видением на подушке.

Хорошо-то как, сказала она. И ничего не болит. Просто слабость. Голос у неё был какой-то детский.

И это впервые за время болезни. Такое долгое. Но внутри у меня что-то ёкнуло и сжалось.

Она улыбалась.

Я гладил её руки.

– Тебе что-нибудь надо? – спросил я.

– Да.

– Что?

– Поговори со мной. Мне хорошо.

Я протянул колечко. Обручальное. В глазах у ней блеснуло. Но она сдержалась, личико у ней просветлело. И она стала не бледным видением, а молодой.

– Шестьдесят лет с хвостиком мы вместе. И мне это было безразлично. Миг, как и не было. А сейчас я обручаюсь с тобой на вечность. – сказала она. И я надел ей колечко.

Кто-то или что-то бежало по воде затона, в белой коротенькой рубашонке, по лунной дорожке. Глюки? Сон? Или нечистая?

Такого не бывает и быть не может. Но оно бежало, и брызги разлетались в лунном свете звёздочками. Такого не могло быть. Плыть, но не бежать, но это бежало по воде всё ближе и ближе. И выскочила рядом со мной.

– Привет, – сказала ты.

– Ага, – сказал я.

– Давай искупаемся, – сказала ты.

– Я не умею бегать по воде, – ответил я.

– А мы плавать будем.

– А чего не попробовать, раз она по воде бегает.

– Только я плавать не умею, – сказала ты.

– Вернее, умею, но не очень умею.

– Ты хорошо плаваешь?

– Средне между топором и булыжником.

– А как же ты по воде бегаешь?

– Хочешь научу? – ответила она.

Нечистая стояла в лунном свете, рубашонка прилипла к телу, и казалось, что она голая. Ей ничего не казалось, она знала, что она в рубашонке. И всё что надо прикрыто. Чуть-чуть, правда.

– Я тебе нравлюсь? – сказала ты.

– Да.

– Почему?

– Ты естественная, – ответил я.

– А ещё?

– Умеешь по воде бегать.

– Хочешь вместе?

Ты подала руку и мы побежали по лунной дорожке затона. Мы бежали среди бриллиянтовых букетов брызг по притопленной водой мосткам.

С этого всё и началось. Ты пришла ко мне по лунной дорожке, в букетах из звёзд.

Я её рисовал. Удачные рисунки получались. На песке. Их смывали волны от пароходов. Особенно от больших сухогрузов и лайнеров. Вода сначала отходила от берега, когда они приближались, а потом накатывала на берег и всё смывала. Ты закрывала рисунки телом, хоть что-нибудь сохранить. Нам в голову не приходило, что время также всё смоет. Не закроешь телом – не сохранишь, и даже немного.

Я её по-разному рисовал – то с косичками, то с конопушками на личике. Хотя ни того ни другого у неё не было. Тебе нравились мои рисунки, но ты ревновала, что тебе такие нравились, как на песке. Но мне ты нравилась. Всегда. Я и как-то поймал рыбу. На удочку не получилось, так я сделал ловушку (мордою у наших рыбаков звалась), типа чернильницы-непроливайки, из её панталон. Ты взяла их вместо тряпок. Я вставил туда свои трусы, придав форму ловушки, и поставил в растяжку. И надо же, метровую щуку занесло! Она, видимо, гналась за рыбкой, та в укрытие, ловушку, щука за ней, рыбку слопала и попалась. Такая добыча. Едва справился и преподнёс Вале торжественно, как королеве, ценнейший дар, на истерзанных щукой руках, коленопреклонно.

– Сударыня, примите плоды трудов моих. Результат воплощения технических достижений в нейросетях поведения щучьих и воплощение коих в экологически чистом материале ваших панталон.

Готов и дальше постигать нейросети для вашего процветания среди сей красоты.

А ты приняла дар, как домохозяйка. И не знала, что с ней делать, жалко щуку стало. Пришлось отпустить. И ты стала целовать мои раны на руках. Они к вечеру и зажили. А в достижении инженерной мысли – ловушку из панталон – мелочь набралась. Мы из неё уху и сварили. Хорошая уха получилась, наваристая.

Намедни (лет шестьдесят назад) солнце освещало твою грудь, на соске капелька. Она светилась, переливалась весенней росинкой на цветке.

– Не вытирай, – сказал я. И слизнул капельку.

– И стал целовать сисечку.

– Что ты делаешь? – сказала ты.

– Капельку слизнул.

– А сисю слизываешь почто?

– Капелька – часть сиси, поэтому я не сисю слизываю, а капельку.

Ты улыбалась. Солнечно.

– А как эта сися станет меньше? – сказала ты.

– Глупости, – сказал я.

Но так случилось. Ты не комплексовала – не видно, никто не знает. Только я. А меньшую я любил больше. Ты даже старалась сокращать мышцы груди, чтобы уменьшить сисечку.

Глупенькая.

Густой снег покрывал наши лица. Мы стояли и ждали, когда снега будет много на ресницах, чтобы загадать желание, и оно непременно исполнится. И узнать, что ждёт нас, судьбу. У Вали реснички в снегу, я подул, и от тёплого дыхания снег растаял и превратился в росинки. А потом, когда дали уличное освещение, они стали оранжевыми. И оранжевые капельки покатились по алым щёчкам Вали. Как крохотные солнышки, играя лучиками. Ты улыбалась и слизывала их. Все желания слизала, и судьбу нашу слизала. Такая жалость. Так мы и не узнали, что ждёт нас. Но впереди была бесконечность.

Откуда нам было знать, что у бесконечности есть конец. Мы просто стояли под снегопадом. Нам было хорошо. И всё.

– Поцелуй меня, – сказала она.

Губы у неё были мягкие, нежные, сладкие. Как раньше. Но холодные.

Ей было страшно за него. Один остаётся.

И она заснула у меня на руках и ушла туда, где на белом небе переливаются звёзды разноцветными лучиками. В мир, который она любила, в который так трудно попасть, мы однажды были там вместе.

Это случается во второй половине февраля. Когда солнце стоит в определённой точке на небе и приоткрывает на небе необычный мир цвета и света.

После снегопада, днём, когда снежинки легли, не нарушив своего совершенства, и кругом белым-бело, снежинки играют на солнце лучиками.

Белыми, синими, красными, жёлтыми, оранжевыми, изумрудными и оттенками этих цветов. И можно, не сходя с места, любоваться этим миром и входить в цветной мир белого неба. Белый мир неба в цветных лучиках от звёзд снежинок.

И она ушла в него по лунной дорожке, целуя колечко. Она хорошо ушла. Покойно.

Вчера в магазине кассирша спрашивает:

– Сколько вы всего набрали? На всю семью?

– Нет семьи.

– Вдвоём с женой живёте? Для себя?

– Нет.

– Тогда зачем столько набрали?

– Не знаю.

Он повернулся и пошёл.

– Заберите покупки, – сказала кассирша.

Он даже не обернулся.

– Возьмите покупки, – сказала кассирша спутнице.

Спутница опустилась на пол и плакала. Она была случайной прохожей. И я накупил. Зачем, для кого?

Я шёл по району, откуда ты ушла в последний путь. Вроде всё как обычно, но внутри что-то не так. Может, ветер и облака. Они были светлыми, но через них не светило солнце. Как будто кто-то наблюдал за мной сверху. Она приходила, зная, что он будет в это время там, откуда она ушла. Посмотреть на него. Скучно ей без него.

Валя, а я ходил к дому, в котором мы прожили сорок лет. Посмотрел на окна.

Это не квартира на седьмом этаже, это жизнь, запечатанная потемневшими деревянными переплётами балкона. И выросшей выше балкона берёзой, украсившей балкон и нашу прошедшую жизнь.

Валя, представь, берёза выше нашего балкона, ты слышишь? Как жаль, что ты там не слышишь. И всё разрослось и хозяйничает в красе и силе.

Слышишь! Здорово! Мы этого не замечали, и раньше так было. Я не узнаю себя в зеркало. Это не я. Нет тебя, и я куда-то делся. Я квартиру сменил и район. Не получается у меня с новой жизнью. Не получается, не вписываюсь. Не стало у меня дома.

– Тебе снятся сны, когда ты молодой?

– Нет.

– А может быть, это защита организма. Представь, стали сниться постоянно сны о молодости. Как жить в реальном мире? С ума можно сойти!

– То-то старухи бродят сумасшедшие.

– Где?

– По телепомойкам. Смешно и жалко смотреть на этих примадонн. Так они почему-то себя называют. Кроёные-перекроеные, размалёванные. Парад расписного дурновкусия. Из-за денег на всё готовы.

– Это ты напрасно. Старости не хочется, праздника хочется. Стареть страшно. Вот и идут на…

– Заменители. Вроде это и есть молодость. Химзамените-ли молодости. Под скальпель ложатся. Жутко смотреть. Вот только не заменить, что было раз и никогда уже не повторится.

– А как у тебя было? – спросила Молодость.

– Что?

– Раз – и никогда.

– С кем?

– С ней.

Мы лежали в траве на краю обрыва над Окой и смотрели в небо. Оно было синим. Если долго смотреть в небо, то кажется, что ты в синеве и вокруг синева, только тёплый ветерок ласкает и напоминает, что ты над Окой.

Главное – не смотреть по сторонам, и ты будешь в синеве.

– Тамара, ты где?

– Здесь, рядом.

– А я в синеве. Иди ко мне.

– Я не умею.

– Ты гляди только в синеву и придёшь.

– Не получается.

– Почему?

– Что-то аль кто-то пугает, под попой веточка мешает, трава в лицо лезет. Я уж лучше здесь побуду.

Я слушал музыку света синевы, любви и покоя. А далеко плыли перья розоватых облаков. Из них появилось девичье личико, а из других – мужское. Они медленно приближались и слились наконец в поцелуе. Стали одним целым. Как же светло и радостно! И Тамара улыбалась светло и радостно.

Поднялся ветерок и стал выбирать площадку для посадки. И выбрал носик Тамары.

Стрекоза села ей на носик.

– Ц-ц-ц-ц, – зацыкала Тамара.

– Согнать? – спросил я.

– Не надо, только вот щекотно очень.

Появились истребители и атаковали вертолетик. Стрекоза улетела. А осы закружились над Тамарой. Она замахала руками, отгоняя ос, повернулась ко мне, бретелька лифчика опустилась, и её грудь ткнула меня в лицо. Она была прохладной и нежной.

И я прикоснулся к тёмному соску губами. Так получилось почему-то. Она не отпрянула. Он у неё напрягся и вырос, ожил и сам ещё сильнее ткнул меня в губы. Это не она. Это он сам. Он пах травами и был твёрдый. Я стал целовать прохладные груди, спустился ниже. А она гладила мою голову и прижималась ко мне всем телом.

Вот так всё и началось. С синевы, вертолетика и испуга. Случайно.

– А поутру они проснулись, кругом измятая трава, – пропела Молодость.

– А поутру она меня, сонного, нежно целовала в губы.

– Прям как в сказке.

– Завидуешь?

– Ревную. Давай мучай до конца.

Губы у неё были влажные. Я открыл глаза.

Алька лизал меня в губы, грязный, вонючий, блохастый пёс. Я врезал ему. Он даже не огрызнулся.

– Как грубо.

– Я думал, меня ласкают сонного. В таком блаженстве пребывал…

Алька обиделся и неделю не дружил со мной. Даже парное мясо из моих рук не брал.

– Конечно, он ведь с любовью, а ты!

Вот как бывает: ты с любовью, а тебя по морде! Ну прямо как у людей.

А потом она исчезла – Молодость. Перестала звонить. Молодость тучи лет закрыли. Не может она светить всегда, и плохо от этого делается. Тучи рано или поздно разойдутся, а годы… Как через них пробиться? Тучи лет не пробить. Вся надежда на неё.

Но она не звонила.

Только колокольчик звонил тихонько. И букет шаров прошлое напоминал. Какое время было!

Там всякое случалось, конечно. А запомнилось только хорошее. От этого внутри всё сжимается. Светлое время!

Я бы попросил прощение за мои прегрешения перед девчатами и ребятами. Были и такие. Тогда я не повинился, считал мелочью. Но сейчас это почему-то мешает мне, когда вспоминаю.

Но тогда я увижу всех… И даже тех, кого сейчас нет. Как вести себя с ними, зная, что они уйдут раньше?

Тополиная метель за окном. Весна. А мне кажется, что снег. И снег тот засыпает метелью мою весну и меня самого.

Моя весна висит недоступным букетом на светлом небосклоне прожитых лет.

Вот и молодость уже засыпало… Или она просто ушла туда, где только темнота. И теперь не может пробиться сквозь тьму и не пробьётся уже никогда. Никому это не удавалось.

Где всё? Промелькнуло. Как и не было.

А если она снова придёт? Я вновь встречусь и успею прикоснуться к ней до прощального салюта разорвавшегося сердца.

Салют, кто остается жить. Жизни, молодости!

Ошалевшим звоном взорвал тишину телефон. Я вздрогнул, пролил кефир на трубку и дрожащими руками попытался приладить её к уху. Она выскальзывала рыбкой. Я лёг на неё, и сквозь бульканье кефира прорвалось:

– Здравствуй! Это я.

Солнцем вспыхнули слова прошлого среди серости настоящего и мрака будущего.

– Ты пришла… пришла? – выдохнул я.

– Я и не уходила. Я никогда не уйду, не думай, – сказала она. – Ждал?

– Ждал. Мне хорошо с тобой.

– И мне. А без меня?

– В квартире годы-уроды улыбались ртами, полными пил-зубов и лекарств, пугали болезнями в облике врачей. Но теперь они затаились и выжидают, чтоб взять своё – меня.

– Жуть! – испугалась Молодость.

– Уроды напасть готовились по-настоящему, чтобы в нокаут меня свалить. А пока покусывали в своё удовольствие. «Что делать?.. Что делать?..» – думал я. И решил разогнать их.

– Чем?

– Гирей. Она двухпудовая, пылью памяти покрытая, в углу стояла. Я когда-то так, между прочим, запросто перекидывал её из руки в руку и даже вертел в воздухе перед девушками! Я подошёл к гире и небрежно, как раньше, взял её за ручку: «Ну, сволочи, смотрите и трепещите!» Уроды притихли, затаились, испугались. Но я почему-то не смог её поднять. Тогда я взял её двумя руками и на вдох – раз… Но только выдох, на сип похожий, получился. Она как вцементировалась в паркет. Не мог я её от пола оторвать. Я со всей силы пнул её ногой. Забыв о законах физики. Двухпудовая ответила тем же. Я запрыгал на одной ноге, завыл от боли и свалился на пол. Двухпудовая радостно осыпала меня десятилетиями копившейся на ней пылью. Я выл от боли. А уроды – от радости. Они были довольны окончательным моим исходом в их ряды. Теперь я их. Да ещё на костылях. Это была катастрофа!

– Сумасшедший!

Голосок у Молодости звенел от смеха, а потом перешёл в набат. Она давала мне указания, что надо делать и срочно.

Набат был обеспокоен. Тем и успокоил меня.

– Ты сделаешь как я говорю?

– Да.

– Сделай обязательно. А то твоя выходка может сыграть с тобой злую шутку и даст о себе знать в самый неподходящий момент. Это первая твоя спортивно-моральная травма?

– Не знаю. – И я начал вспоминать. – А когда купаться боишься, это тоже травма?

– Вполне себе спортивная – боязнь воды.

– Хуже. Водяного.

Это были не глюки, я всё взаправду видел. А одна женщина от страха даже бельё утопила.

Водяной это был, а кто ещё? На утопленника не похож. Голова серо-зелёная, с громадными блестящими глазами, вроде как из стекла. И трубка торчит рядом с головой.

Водяной, точно.

Женщины перестали в прудах Варнавинских поодиночке полоскать бельё. А мы купаться. Мало ли что.

И пошли пересуды. Только об этом в монастыре и говорили. А пресечь бред суеверный некому, одни женщины да ребятня. Мужиков-то почти нету. Такая травма обществу.

А я как раз сделал и испытывал устройство для глубоководного погружения. Здорово получилось. Противогаз (спёр у военных на складе, б/у) переделал в устройство для погружения, гофрированную трубку удлинил метра на три-четыре, благо этого добра в военной части в мусоре завались. На конце воздухозаборник на надёжном непотопляемом поплавке. Моё изобретение – на ноги резиновые перчатки приспособил. А к ним резиновые же пластины, чтобы плавать быстрее под водой. У лягушек метод позаимствовал. Испытания прошли успешно, и я готовился к погружению на глубину – дно обследовать.

И только стал опробовать, вот тебе и раз – Водяной!

Я же под водой должен действовать, а тут он.

Мне светило с ним встретиться. И я пошёл к тёте Шуре, чтобы она меня научила молитве, которая водяного бы от меня отогнала. Но такой молитвы у неё не было. И тогда она написала на бумажке молитву «Спаси и сохрани». Я засунул её в пузырёк, в котором раньше лекарство от поноса было. Залил сургучом, которых наскрёб с винных бутылок, крепко-накрепко обмотал верёвкой и повесил себе на грудь.

Теперь-то водяной меня ни-ни. И точно, я его ни разу не видел.

А слухи всё равно шли и всё страшнее делались.

Я осмелел и стал нырять на глубину метра на три и обследовать дно.

Ничего интересного там не было. Один раз нашёл финку и свинчатку – кастет из свинца. Финку спрятал: а как в леса придётся подаваться, партизанить? А из свинчатки грузил наделал. И продолжал обследовать дно. Как-то нашёл круг из жести. Большой. И зачем он такой? Интересно.

Подняв его со дна, я пошёл к берегу. У берега из воды поднял и несу впереди себя. Вижу, женщины бельё полоскать пришли. И тут они на камни бух и давай креститься. И чего переполошились? А я, чтобы совсем уж своим видом не пугать, жестянку в песочек воткнул, а сам под воду и до кустов, где у меня одежда спрятана была. Они меня и не заметили.

Противогаз мой ребята потом изрезали на рогатки.

«Не жлобься», – сказали.

Я и не жлобился. Хорошие резинки для рогаток получились. И мне дали.

А водяной как-то сам исчез после того, как я перестал купаться с пузырьком на шее.

Зато чудо случилось!

Явление иконы Пресвятой Богородицы из монастырского пруда произошло. Как дело-то было. Женщины бельё полоскать шли, тут и произошло явление. Из пруда икона сама появилась. Круглая такая икона в песочке засияла. И заняла она почётное место в комнате двух сестёр-монашек.

Была эта икона среди чудом сохранившейся части церковной утвари из порушенного, взорванного собора.

Я чувствовал себя виноватым перед образом, мне стыдно было. Ведь мы в неё, помню, как-то снежки бросали, когда она высоко висела перед одним из боковых входов в собор. И попадали. И не было в этом ничего антицерковного. Мы такого слова-то не знали, просто кидали как в мишень. Высоко висит, не каждый попасть может, а то и докинуть.

Позолота потускнела. Я предложил промыть её горячим самогоном. У мужиков слышал, что очень хорошо всякую копоть им оттирать. Так и сделали.

Позолота очистилась, и облик воссиял.

Среди икон и горящих лампад сиял и благоухал.

Да, благоухал на славу.

Недаром я флакон духов «Красная Москва» влил в самогон.

До сих пор помню это благоухание. За что и был травмирован солдатской пряжкой ниже пояса.

И молились женщины монастырские, верили в чудо благоухающее. Просили, чтобы чудо случилось: их-то вернулся живой, хоть когда-нибудь, хоть какой, но вернулся. Молилась и та тётенька, немножко тронутая. Мы в неё, помню, как-то камни бросали. Я попал, и она заплакала. И тётя Шура сказала: грешно это. Она до войны молодой самой красивой была. А как похоронку получила, с ней это и случилось. Она молилась, и взгляд у неё был просветлённый, чистый, глаза не тусклые, как обычно, безразличные, а светлые, красивые. И сама совсем молодой вдруг сделалась. Она смотрела на образ Богородицы, говорила тихо с мужем, желала здоровья ему, счастья. Ждала скорой встречи с ним…

Какой встречи?!

Она же похоронку получила!

Было тепло и тихо.

Я стоял и плакал. Тонкие свечи едва слышно потрескивали и были похожи на большие жёлтые звёзды. А одна была почему-то печальна.

Я стоял на вахте. Было тепло и тихо. Я глядел на звёзды. Они были большими и яркими. В городе такого не увидишь. А одна звёздочка была печальна и не переливалась. Сверху появилось громадное скопление сияющих звёзд, точно по течению шёл колёсный пароход. Красивый. Окутанный звуками старинных вальсов. Прекрасное видение прошлого медленно плыло мимо меня.

Казалось, совсем недавно я испытывал волненье от музыки, что звучала в саду и лилась в открытое окно аудитории. И было это волнение таким сильным, что я не мог заниматься.

Как же недавно это было! И вот я уже помкомандира землечерпалки, стою на вахте и углубляю судовой ход.

Музыка с парохода. Нарядные люди на верхней палубе… Неужели я и там жил недавно? Прошлое приближалось. Оно пройдёт в музыке радости, огнях мимо меня, поприветствует гудками, шумя лопастями колёс. Почему-то только со старых пароходов нас всегда приветствовали гудками.

Я ждал, дав ему ход.

Ночь. Берегов не видно. Только небо в громадных звёздах и среди них – одна печальная. Звёзды отражались в реке. Получалось, что я среди звёзд и углубляю звёздное небо. Из звёздного неба выныривают черпаки и могут принести всякое, не только песок, но и топляк, мусор, а то, не дай бог, и авиабомбу. Это смотря в какой части звёздное небо углубляешь.

А сейчас звёздочка блеснула. Надо рассмотреть чудо природное. Бытовое стекло не может так играть и переливаться в ковше с песком и водой. Что-то внутри меня просило, умоляло рассмотреть находку.

Я остановил машину и стал рыть палкой песок. Вот одна звёздочка, вторая, третья… Ожерелье на скелете! Он проступал из песка – череп и фрагменты костей.

А с острова слышится разухабистое: «И за борт её бросает в набежавшую волну».

А может быть, это она и есть – персидская княжна, что сидела «ни жива и ни мертва» в объятиях хмельного бандюгана? Её-то он и бросил за борт? Но за что?.. На потеху подельникам. И это было страшно даже для них, раз бандюганы «приуныли».

И каково: «Грянем, братцы, удалую за помин её души».

Удалую за преступление. А ведь до сих пор поют. Даже на концертах.

Не по-русски это.

Я посмотрел на небо: звёзды как-то потускнели. А печальную звёздочку и совсем не было видно. Звёздочки решили, что я красавицу тоже брошу за борт, сняв перед этим ожерелье.

Я осторожно промыл череп и косточки от песка, снял тельняшку и запеленал останки. Посмотрел на небо: звёзды опять ярко светились и радовались.

Я стал искать печальную звёздочку, что была для красавицы кем-то, чтобы посоветоваться, что делать дальше.

Отдать в музей? Но тогда не будет упокоения души…

Опять на дно? Но она лежала там века во мраке и одиночестве.

Сжечь, чтобы дым вознёс останки к звёздочке, что так переживает за неё? А ожерелье? Может, оно тоже имеет значение?

Я глядел в небо, пытаясь найти подсказку.

– Командир, командир, с Дарьей плохо! – закричала Настя лебёдчица.

– Что с ней?

– Схватки, похоже на преждевременные роды.

– И что?

– Ты командир, принимай роды.

И для меня всё исчезло. Только это, только Дарья.

– Всех из бытовки. В бытовку кипяток из котлов. У кого чистое бельё, снять с себя и в бытовку. Нож, ножницы кипятком. Аптечку. Кто рожал?

– Я, – сказала Настя.

– Вот и примем с тобой.

Настя побледнела. А может, и я такой же был.

Мы с Настей разделись до пояса, помыли руки хозяйственным мылом пару раз, расстелили на столе чистое бельё, раздели Дарью, уложили, обмыли и стали ждать.

Дарья стонала.

Я стоял и… не было ничего, а тут раз… и сейчас новый член команды появится.

– Командир, командир, дизель – пассажирский трёхпалубный – с верха прёт, ход просит.

А мне что, пропустите. Я стою, подняв вверх стерильные руки, воняющие хозяйственным мылом, равно хирург перед операцией.

И тут меня подбросило, я выскочил на мостик и стал подавать короткие, тревожные сигналы.

На дизеле не реагировали. Хода не сбавили и требовали пропустить. Сволочи!

Я пошёл на сближение к середине судового хода. Дал луч прожектора по боковому тросу, что шёл поперёк судового хода, и стал бить им по поверхности. Рации у нас не было, даже матюгальника и того не водилось.

Но я был не хуже. И выдал им всё, что о них думаю, называл вещи своими именами на настоящем волжском наречии.

Пассажиры сгрудились на один борт и слушали мою пламенную речь истинного волжанина.

Слышно было далеко – глотка у меня бурлацкая.

Наконец до них дошло, что у нас серьёзное ЧП и требуется экстренная помощь.

Дизель-теплоход застопорил ход и стал отрабатывать задним. И почти встал на месте. Надо же держать такую махину на одном месте по течению и не отдавать кормовой якорь. Не всякий сможет. А капитан дизеля держал. Старый волгарь, видно.

Мы укрыли Дарью тельняшкой и спустили в лодку, и тут она не выдержала и закричала.

– Дарьюшка, потерпи, немного осталось, – говорил я и прижимал к себе.

Лодка в четыре весла понеслась к теплоходу. Машинист и старший матрос гребли с такой силой, что я испугался, как бы они вёсла не сломали. Одно и правда сломалось, правда, уже перед самым теплоходом.

Нам с земснаряда светил прожектор, а с теплохода сигналили, куда приставать. Спустили трап, и два матроса, по-обезьяньи держась за поручни, повисли над водой, готовые к приёму лодки.

Дарья стеснялась, и мне пришлось помогать ей подниматься по трапу, сзади прикрывая голую попу.

И понесли Дарью в медпункт. Я рядом, по пояс голый, в рабочих штанах.

Кто-то набросил на меня китель.

– Ты кто, пацан? – спросил капитан.

– Вахтенный, помощник командира. Капитан, если всё пройдёт нормально, просигналь нам: короткими – мальчик, длинными – девочка.

– Слушаюсь! – ответил седой волгарь-капитан.

– Вы не беспокойтесь, всё пройдёт нормально, – заверил врач.

Я подошёл к Дарье. У неё были громадные глаза. Одни зрачки. Но она пыталась улыбаться.

– Командир, поцелуй меня на счастье, – попросила она.

И я в первый раз в жизни поцеловал девушку. У неё были мягкие, нежные губы. И глаза… Где-то я видел такие.

Обратно гребцы еле перебирали вёсла.

И я подумал: «Если бы не пассажирский… тогда… что могло быть… если…» И я покрылся потом.

Плескалась вода за бортом. «Да, да, да», – вторили ей вёсла.

Мы скрипели, углубляя судовой ход. Вахта в звёздах продолжалась. И только вниз по течению было заметно сияние уходящей жизни дизель-теплохода, трёхпалубного, белого, как мечты.

И тут из сияния мечты раздался рёв. Теплоход ревел длинными гудками-сиренами.

Я остановил землечерпалку, и мы слушали этот рёв – гимн новой жизни.

И мне казалось, что и пассажиры на теплоходе криками помогали этому прекрасному рёву.

А потом мы закричали: «УРА!!!»

Дарья родила.

Мир входящему.

Уж как пал туман на сыру землю, на сыру землю, на мою Волгу… и на мою головушку. После ночной вахты соображалка никак не могла решить, как поступить с красавицей.

Да упокойся с миром. Но как сделать так, чтобы ей было хорошо?

И тут раздался глас сверху… Журавль подал голос, он разговаривал со мной.

Туман рассеивало утреннее солнце, и стало видно, как журавль кружит над крутым берегом, над рощицей. Он звал к себе. И я знал, что сделаю с красавицей.

А журавль продолжал летать над рощей и звать.

И я пошёл на голос. Почти по отвесному склону. Приспособив тельняшку с красавицей на груди.

Для меня она была… если не живой, то просто самой красивой. Верил я в это.

Я поднимался с ней и осторожно, чтобы не навредить, прижимал её к груди.

Ей было тепло от моей груди. В первый раз тепло. И мне тоже было тепло.

Я поднимался и рассказывал ей о своём житьё-бытьё. А она слушала. С ней по-людски-то никто, поди, и не говорил в жизни.

Атаманы-бандюганы! Какие же они люди?

Вот она внимательно и слушала.

Интересного у меня в жизни ещё ничего не было. И я рассказывал про Волгу, про Дарью. Когда рассказывал про Дарью, от неё тепло пошло. Она слышала, и я подумал: «Как же я её хоронить-то буду, если она слышит?»

Но тут мой разум, вышедший из тумана, успокоил: душу нельзя похоронить, не бойся.

Какой он разумный, если не спит и из тумана выходит. Значит, подскажет мне, как выбраться в город, который я любил. Но тогда я не буду видеть Волги, пароходов, не почувствую запаха большой воды, леса, похожего на вспученные зелёные облака разных оттенков. Я не услышу голоса журавлей, от которых всё замирает внутри и ты переносишься в другое измерение, где нет земного и где начинаешь воспринимать всё по-другому. Не увижу, не услышу, не почувствую…

Я вздохнул. И красавица тоже. Или мне показалось.

Но не надо об этом, а то ей будет не очень хорошо.

Ещё немного, и я поднялся на самый верх и оказался среди цветов.

Всё было в цветах. Я не вставал, не поднимал головы. Я был по голову в цветочном лесу.

Я лежал и смотрел на цветы. Луговой лес цветов качался на синем небе. Или это цветное небо. Было удивительно.

Я пошёл по цветочному лесу к рощице. Рощица оказалась дубом, большим, с громадной гривой-кроной до земли. Он зашелестел листвой – обрадовался: пришли гости. Он знал красавицу раньше, когда был совсем молодым и видел, что происходило внизу, на Волге. Он шумел, говорил: «Вот и встретились! Как хорошо, теперь будем вместе и нам не будет скучно».

Ветер принёс взбалмошную тучку, она меняла форму, пыхтела, капризничала. И всё пыталась залезть на дуб. Ревновала. Дуб пытался успокоить её и стал шуметь ещё сильнее, но она продолжала капризничать. Это надоело Илье-пророку, что по небу на колеснице разъезжал. Он возмутился таким поведением тучки… и осадил громом, метнул в неё молнией. Она испугалась, пролила слёзки на луга, дуб и улетела обиженная.

После её слёзок всё засверкало под солнцем и чудный запах от цветов и трав поднялся над поляной.

Ей хорошо будет в таком месте. И не скучно. Теперь она будет лежать высоко над Волгой. С ней станут говорить листья, цветы и травы, а солнышко – ласкать лучами. Ветерок навеет прекрасные сны.

Я посмотрел на небо и увидел звёздочку. Она сияла.

Я выкопал могилку. И под тихие молитвы листьев дуба, под ладан цветочного леса осторожно опустил красавицу на цветы. Засыпал цветами. Прикрыл дерном в цветах, и вспыхнула лампада радуги в изголовье, и стала она землёй, травой, цветами.

Осень, тепло, штиль. И песня из динамика: «Я люблю тебя, жизнь, и хочу, чтобы лучше ты стала».

Летел я зачем-то по территории судоремонтного завода на свой земснаряд и не глядел под ноги (а надо бы по технике безопасности и элементарной предосторожности). Не глядел, потому что восторгом надулся, как воздушный шарик. И мои ноги не касались всего, через что можно упасть и травмироваться. Я летел, и по трапу взлетел на земснаряд, полетел бы и дальше, но врезался лбом в монтажную балку и вспомнил, зачем я летел на земснаряд. Мне надо было в полном составе привести своих орлов на заводской митинг. Сам секретарь парткома завода поручил. И сказал, чтобы пришли обязательно. А чё не привести за два часа до окончания смены.

– Шабаш, мужики, на митинг! – прокричал я.

– С хрена ли загуляли! Или стряслось что?

– Осуждать Пастернака будем.

– А чего его обсуждать – говно он.

– Тебе говно, а мне нравится. Вари да ешь. Вкусно.

– Как ешь?! Как вари?!

– Вы людоеды! – опешил я. – Писателя осуждать будем.

– А это что за овощ? Жидяра, что ли?

– Он антисоветскую книгу намарал и тайно, подло передал за кордон. Врагам нашим. Там её издали, Нобелевскую премию бросили.

– Как кость дворняге.

– За верный лай.

– За что клеймить-то?

– Не поделился жидяра.

– С кем?

– С теми, кому не дали.

– Они же на страну не срали.

– Какая жалость. А я и не знал, что премии Нобеля только за это дают.

– И чем больше навоняешь, тем ценнее для либералов за бугром.

– А здесь-то чего не издали?

– Вони побоялись.

– Или…

– Вот за это и надо заклеймить.

– А мы при чём?

– Вся совесть нашей страны – московская художественная интеллигенция, Союз советских писателей, – все возмущены, – сказал я.

– Да хрен с ней! У них наша совесть, пусть и осуждают. А мы при чём? У нас одна совесть – вкалывай.

– Весь советский народ осуждает, – не унимался я.

– Он читал?

– Кто?

– Весь советский народ.

– Если Союз писателей, интеллигенция осудили, то им можно верить. Значит, она антисоветская, клеветническая, – настаивал я.

– Командир, а ты читал? Тебе я поверю.

– Нет. Он, по-моему, поэт. Какие-то стихи писал.

– А ты ни хрена не понимал.

– Точно.

– Значит, он не овощ.

– Жаль. А то б в салат его и под водочку.

– Куда тебе под водочку? Ты от газировки пьянеешь.

– Я не враг здоровью.

– Вот и жрёшь эту пастернаковскую гадость.

– Так она обзывается.

– Да нет, книга обзывается… то есть называется «Доктор Живаго».

– Как? Доктор Жидяго?

– Повело.

– Ну не расслышал. Хотя какая разница? А ты откуда знаешь про этого Жидяго?

– В «Литературной газете» громадная статья вышла, – сказал я.

– Значит, только из газеты.

– Общезаводское мероприятие. Сам секретарь парткома мне поручение дал о стопроцентной явке под личную ответственность, – гнул я своё.

– Получается, пойдём туды – знаю куды, осудим того – не знаю кого. За то…

– Хрен знает за что.

– И почто?

– Жопу драть за что?!

– Пусть не клевещут.

– Мы не читали.

– Да ты вообще ничего не читаешь.

– Зато считать умею. Жаль, не Пастернак, а то я б с высокой трибуны заводоукрепления много рецептов дал с пастернаком.

– Ну что, пошли? – спросил я.

– Тебе, командир, очень надо?

– Я обязан привести коллектив.

– Пошли, мужики. Не будем подводить молодого командира. Пусть в бугры выбивается.

– Как-то не по-людски всё это, не по-русски, – сказал молчавший до сих пор сварной Юрий Мазанов.

Я знал из личного дела, что он сидел два раза. Но сварной был от Бога, Юрий Мазанов.

– Беда! Народ только узнал эту овощную фамилию. Наделал, огрёб деньжищи. А остальные жидяры от зависти травить его начали.

– До того знать не знали. Жрали говно-то это!

– А ты пробовал?

– Нет.

– Тогда помолчи. Очень вкусный и полезный овощ.

«Интересно получается, пастернака никто не ел, и говорить о его вкусе абсурдно. Пастернака никто не читал, а осуждать будем. Да ещё на митинге, – рассуждал я. – Бред какой-то!»

– Изволили забыть, во главе с нашей самой передовой, самой прогрессивной интеллигенцией. И мы должны верить на слово.

– Не знаю. На вкус, на цвет товарищей нет.

– На какой вкус? Мы же ни то ни другое не пробовали.

– Можем попробовать.

– Как? Что?

– Пробовать или почитать.

– Почитать Жидягу***, Живагу не дадут.

– А если Пастернака попробовать?

– Чокнулся.

– В лагере, на нарах.

– Чтобы перевоспитать. А он будет после воспевать перевоспитателей.

– И объявит на весь мир, какая у нас самая передовая, прогрессивно-репрессированная интелегонция.

– Опять понесло.

– А что я сказал, командир?! Просто развиваю ситуацию, что может быть, если…

– Да ничего. У интелегонции на доносы друг на друга времени не хватает просто.

– В художественной форме, – хмыкнул сварной Юрий Мазанов.

– Даже лучше, чем в своих творениях-варениях, – подхватил любитель пастернака и не любитель спиртного.

– Так идём Пастернака сжирать. Командира выручать. Время идёт, пора базару внимать, – сказал сварной Мазанов.

– Не идём, – заупрямился вдруг я.

Все замолчали.

Сварной пристально посмотрел на меня:

– Тебя, командир, осудят за то, что ты не осудил.

– Всё равно не пойдём.

– Давай скажем, коль пытать начнут, что на родах были.

– У кого?

– У меня. Корова телилась. Тройня шла, и мы помогали.

– Все?

– Все.

– Тройня. Окотись. Ветеринар.

– В рабочее время. За это совсем недавно знаешь что могло быть? Саботажник. Червонец минимум, без права переписки, – сказал Мазанов.

– Со мной дурно стало. Пастернаком отравился.

– Не брендь.

– У нас авария была, мы не могли судно оставить.

– Какая?

– Ты варил сегодня корпус?

– Варил.

– А почему? В корпусе, ниже ватерлинии, обнаружилась течь. Неожиданно прорвало шов. И мы, проявив высокие моральные качества советского рабочего класса, почитай героизм, бросились устранять ЧП. Мы телами своими закрыли пробоину и заварили её потом.

– Понесло.

– Почему? Это интелегонция лягает, а мы, рабочие, закрываем собой. Да, можем показать заплатку.

– А это мысль, если что, – поддержал Мазанов.

– Да за такое каждому по медали положено.

– Понесло.

– Ну ладно, одну на всех.

– Получите! – сказал сварной и развернул свёрток с воблой. – Сам делал. Пошли пиво пить.

– Пока его Нюрка не женила.

– А мы к тёте Шуре. У ней всегда свежее.

И мы пошли с наградным свёртком пить пиво.

А во мне звучала песня в исполнении Марка Бернеса, и то, что бесконечно мучило внутри, отпустило.

Это была, наверно, совесть, она перестала ныть, и я успокоился. Я поступил по совести. А по какой совести поступила совесть всего народа – интелегонского? Теперь мне были безразличны их мнение и тем более их совесть.

И пока я шёл с бригадой к пивнушке под открытым небом, я точно знал, что скажу секретарю парткома завода. Не стану врать про пробоину в борту, хотя она имела место быть, но мы заварили её ещё третьего дня.

И мы пошли по Волге на катере. Пиво пить.

Пахло рекой, катером, смолой и свежестью.

Пахло радостью, жизнью. Появились яркие большие шары пожелтевших ив.

И Пастернак, любящий здоровый образ жизни, стоявший за штурвалом, сбавил обороты и медленно вошёл под кроны деревьев в протоку, известную ему одному.

Катер шёл по цветному тоннелю, где и вода была цветной от покрывавших её листьев.

В конце тоннеля ларёк, похожий на старую избёнку, с надписью «Пейте пиво пенное – будет харя здоровенная!».

Здесь всегда было свежее пиво. Пена в кружках долго не оседала. А из-за пролитого пива можно было легко прилипнуть к стульчику как положено.

Мы расположились на поваленном дереве и стали разделывать воблу. А что её разделывать: шкуру снял – и всё. Ан нет! Положено резким движением оторвать брюшко, очистить и только потом спинку прозрачно-коричневатую отдирать.

– Тоже наука. А брюшко! Самое вкусненькое и жирненькое в нём, – сказал я.

– Темнота. Не наш ты человек, командир.

– А я всё равно больше брюшко люблю.

– Не… не наш. Не как все ты – брюшко тебе подай. Может, ещё и ляжечку барышни?

– И непременно гимназисточки. Все осуждают Пастернака, а мы воблу с пастернаком жарим, кушаем на природе, пивком запиваем.

– Кто виноват?

– И что делать? Из школы до сих пор помню, – сказал Пастернак.

– Командир. Он приказал. Приказ не обсуждается. Не сносить тебе головы, командир. Супротив линии партии прём, – вздохнул сварной.

– Нет. Я поступил по совести, по-комсомольски. Так нас партия учит: будь принципиален и честен, – возразил я.

– Партия к чему тебя призывала? Привести вверенный тебе коллектив на собрание, чтобы там все как один осудили, заклеймили калёным железом овоща… пардон, писателишку. А у вас, товарищ командир, совесть, видите ли. Совесть там у него! Пошёл против генеральной линии партии! А за это знаете что?.. – разошёлся сварной.

– Не бзди, командир. Выговор влепят, на крайность комсомольский билет отнимут. Но меньше третьего полкомандира не дадут, дальше земснаряда черпашки не пошлют, а осудить, заклеймить – это святое, – не унимался Пастернак.

– Я таким же был и сидел за это два раза, – сказал сварной.

– Когда?

– При товарище Сталине, жертва репрессий тоталитарного режима. И при дорогом товарище Хрущёве. Когда социалистическую законность восстановили поголовно, ленинские принципы… Вот из принципа и сидел, по полной тогда врезали, и гремел котелком по зонам.

– Всё как полагается: красные пришли – грабют, белые пришли – грабют. И куды бедному мужику податься? – улыбнулся Пастернак.

– А когда прижмёт, придёт беда: братья и сёстры отечество в опасности! – продолжал сварной. – Не жалейте жизни! Под танки! И гнал нас маршал Победы миллионами на убой и в плен. А начало войны кто просрал? Он! Миллионы пленных и убиенных на его совести, маршал Победы ведь тогда начальником Генерального штаба был. Вот кого надо было в первую очередь расстрелять. И что его тогда товарищ Сталин не расстрелял… непонятно – сказал Мазанов. – После школы мы воевать рвались. Горели. А меня учиться отправили. Ускоренно, правда. Лейтенант и… в штаб переводчиком. Я места себе не находил, завалил рапортами начальство с одной просьбой: на передовую отправьте! Надоел всем. Кажется, в штаб таких рапортов и не писал никто. Меня вызвали куда надо и объяснили как надо. В выражениях, очень доходчиво. Я утёрся и переводить стал. Старался очень. И таким хорошеньким стал, всем нравился. Особенно пленным. Умел я с ними контакт найти. И тянул из них нужную информацию. Вот тут меня и заприметил один из соратников товарища Берии. Уж не знаю, чем я ему приглянулся. Но он добился моего перевода в СМЕРШ.

Наконец-то! Я ведь рвался свершать героические дела. А он мне: «Героически можно только умереть. А дела вершить, да ещё и героические, учиться надо!» Опять! «Учёным свет, а неучёным – тьма». «Век учись, так дураком и помрёшь». «Сынок, выйдет из тебя толк. А бестолочь останется». «Отставить! Приступай к занятиям».

Чему меня только не учили. Даже расчёской драться… и убить ей. А стрелять, повиснув головой вниз, – так, вместо разминки. Для развития пространственной координации и умения стрелять из любого, даже немыслимого положения. Пощады он не давал и ошибок не прощал. Но если не его школа, не выжил бы я в той мясорубке. Сколько наших там полегло. Жуть! Работа такая. А он: «От нас немногих зависит жизнь многих. Заруби себе это на носу. Думай, анализируй, опережай хоть на чуть-чуть. Жив будешь сам и многим жизнь подаришь. Они и ведать-то о тебе не будут, и боже сохрани, чтоб в тебе волкодава заподозрили. Ты юный лейтенантик, впервые попавший на фронт». Получается, что и выглядеть я тоже должен был как самое настоящее недоразумение? «Правильно мыслишь», – сказал Батя. Так я своего полкана звал. «Как так?! Я же офицер». – «Да. Но из… как бы помягче… слишком образованно-эстетического окружения. – Он почесал тыкву. – В общем, так нужно для дела».

И слепили из меня горе-лейтенантика: с бледным лицом – загорать мне запрещалось, – форма висит как на чучеле, фуражка на ушах держится, погоны в разные стороны смотрят (зато и сзади видно, кто я). А чаще я и вовсе без погон ходил. Зато сапоги какие на мне были – непромокаемые, на специальной подошве. Ходил я в них как тень, бесшумно, даже по лестницам. А в кобуре громадный наган. Я его вместо молотка использовал. Не стрелял он.

Носил я и плоский штык-нож. Использовал как лопату. Вид устрашающий. Это для ворон. Пистолеты были, даже два. В карманах галифе, на специальных креплениях, совсем их не заметно. И я натренировался мгновенно их выхватывать. И нож для метания был. Ещё носил круглые тёмные очки, чтобы не было видно, куда смотрю. Вроде как со зрением у меня проблемы. И клюка с затейливой резьбой. Ручка в виде голой барышни. Я на неё опирался. Вроде как после ранения. Здорово это отвлекало. В клюке металлический штырь с острым наконечником. Я ей прекрасно пользовался. И этому меня полковник научил.

Был я официально переводчик, а не лейтенант контрразведки. Вот так. Идёшь такой на задержание и видишь: амбал перед тобой подготовленный. Ты ему: «Предъявите, пожалуйста, документы». Заметьте, пожалуйста. А ему смешно и странно видеть меня. А может, и жалко: как такой одуванчик Божий попал в самое пекло? Раз… и он мордой землю трёт. Я тут же его, ошарашенного, и потрошу. Жёстко, жестоко. Всякое бывало.

Как-то мой наган один умудрился выхватить и мне в лоб: «Сдавайся!» Я платочек вынул, пот с лица вытер и говорю: «Сам, гад, сдавайся». Он на курок – осечка. Он опять суетится, стреляет. Тут я ему в пах, он пополам согнулся. Я его клюкой и добил. Откуда ему знать, что молоток не стреляет?

На допросах я сама вежливость. Когда надо, голоса не повышал. Особенно офицеров любил потрошить, хорошо у меня получалось, язык знал в совершенстве. С берлинским акцентом и приличным знанием немецкой культуры. За что и воздали – в штаб перевели. Я к Бате. И официально так, что он удивился: «Товарищ гвардии полковник, за что честь такая? – Но не выдержал официоза и добавил: – На хрена козе баян?» Не любил я штабных. «Отдохнуть тебе надо, сынок, – отвечает. – Боюсь, сломаешься, молодой ещё. Такие нагрузки».

Явился на новое место службы и докладываю генералу: такой-то старший лейтенант – тогда я уже старший был – согласно приказу явился для дальнейшего прохождения службы. На меня все штабные поглазеть собрались, смешно им стало. Начштаба как увидел меня, так карандаш на карту выронил и пробормотал: «Это верно, явился». И звонить кому-то стал. Какую информацию он получил, я не знаю, но после звонка сказал: «Молодой человек, вас рекомендует Москва как блестящего переводчика. Но… неплохо бы и вид иметь соответственно характеристике. И не надо пугать местное население своим нарядом. Отвыкайте от гражданской жизни. Вы советский офицер, победитель!» Я вышел. Вот и всё. Теперь я щелкопёром штабным должен стать. Во повезло! А что делать? Приказ.

И стали меня наряжать. С непривычки странно всё: тут жмёт, там неудобно, руки в «мундире» резко не вскинуть. А стрелять как? Хотя в штабе это ни к чему. Да и сапоги для контакта не подходят. Слишком мягкие. Невесомые. Такими амбала не свалить. Намучились со мной снабженцы. Видимо, приказ был дан строгий. Но нарядили. Ох и нарядили! Смотрю я на себя в зеркало, а там стоят щёголи в золотых погонах (зеркало-то из кусков). Всё на мне в облипочку, по фигуре. Они мне, щёголи в зеркале, даже нравиться стали. Неужели это я? Надо ж! Потом я один, а их вон сколько. И куда я пистолеты пристраивать буду?

И тут слышу: «Любуешься, пижон штабной!» Батя появился рядом. Я даже не понял откуда. Смутился с досады: проглядел! У нас так не положено. Но вида не подал и небрежно, по-штабному или столичному бросил: «Как вы считаете, гвардии полковник, это не очень вызывающе для фронтового офицера?» – «В самый раз, товарищ фронтовой офицер. Пойдём учиться». – «Опять?! Чему?!» – «Ходить, сидеть, держаться, быть любезным с дамами. Быть вежливым и прочее, и прочее». Я чуть не взвыл: опять учиться! Да я и без него знал, как надо себя вести в высшем обществе. Из книг.

Всё равно пришлось учиться. В очередной раз. Теперь галантному поведению. И даже причёсываться расчёской, а не употреблять её в более практических целях. Правда, у меня и расчёски-то не было. Лишнее мы с собой не носили. А тут… Надо – так надо. И на всё про всё сутки.

Идём мы в штаб. Все внимание на нас обращают – два красавца, особенно Батя, от орденов в сиянии. В штабе шепчутся: «Из Москвы инспекция». Меня сразу и не признали. Из Москвы, в орденах. И без клюки. Начштаба был приятно удивлён.

И всё по старой. В штаб прикомандирован на задание: надо выявить пути утечки информации из штаба. И кто это делает? Как это всё происходит и через кого уходит? Полковник с проверкой из Москвы, а я переводчик. И закрутилось колесо. Нужно быстро просеивать информацию, анализировать, сопоставлять, проверять и выявлять. А вот с этим не получалось, как мы ни бились. Всё чисто. А секретная информация уходит. А я ещё и переводчик. То и дело дёргают переводить.

Взяли тут одного полковника: холёный, морда самоуверенная, наглая, на контакт не идёт. Мне интересно стало. Строевой офицер или… Вхожу, пенсне вынимаю, белоснежным платочком не спеша протираю и на нос одним движением, резко так. Был у меня и такой приём. И вежливо, почтительно начинаю шпрехать о Бетховене, Моцарте. Из Лермонтова по-немецки залепил, а сказал, что Гейне. Смотрю, поверил. Хорош гусь! А потом о Вагнере меня понесло. Люблю я Вагнера. И о национализме его не забыл. У него брови наверх и глаза круглые стали. А потом под нос фотографии о зверствах культурной немецкой нации ему сунул. Все жуткие. Особенно те, где трупики детей к столбам колючей проволокой прикручены. «Ваша работа!» – «Нет, нет… „Галичина“, Бандера… Не моя!» – «Признавайся, мразь!» И пистолет, который молотком мог только работать, в рот ему сунул. Он позеленел, заикаться стал. Машинистка завизжала. Я и сам испугался: как бы он не обделался. Влетел генерал, орёт. Хорошо, Батя из ниоткуда проявился, понял, в чём дело, успокаивать меня начал. И так правдоподобно.

Мы с ним давай потрошить немчуру. Ценный фрукт для нас оказался. И для начальства много ценного узнали. Генерал после допроса сказал: «Да… А на вас глядя, не подумаешь». Он понял, откуда мы и кто.

Кому-то и лестно такое слышать. А мне что, работа такая. Машинистке молчать приказали. Нашу часть вопросов и ответов не печатать. Руки у неё тряслись, и она так и не смогла понять, почему печатать надо не всё. А меня с тех пор стороной обходить стала. Для себя мы неожиданно нарыли то, что нам не хватало. И главное, в руках появилась ниточка. Если грамотно потянуть, толк будет, как говорил Батя. Он тогда выставил меня на улицу, чтобы прогулялся, сменил обстановку. Смотришь, весна и нашепчет что дельное о ниточке и прочем.

А на улице и правда весна, деревья зелёной дымкой окутаны, газоны, лужайки зеленью окрашены. Воздух сиреневый от заката. Легко дышится и надышаться не можешь. Девушки вылезли из коконов войны, зимы и запорхали по улицам. Вызывающе, откровенно глядят на оставшихся в живых мужчин. Им ласка нужна, тепло. Всё ожило, и они тоже. Весна после войны, после зимы. А на такого видного офицера как не глядеть призывно? Но я не замечаю. Иду проигрываю в голове варианты и ту информацию, что добровольно сообщил немчура после любезного разговора. Вот что значат правильный подход и умение общаться.

И тут… Неожиданно выскочила женщина и запричитала: «Пан офицер, пан офицер, прошу помощи. На колени встану – помогите». – «Что случилось?» – «Она рожает. Не получается, спасите, помогите! Деве Марии век за вас молиться буду!» Была это талантливая игра или в самом деле беда, я не знал. Но всё же сказал: «Пойдёмте». И мадам повела меня, но не в дом, а на задний двор.

Я сунул руки в карманы и снял пистолеты с предохранителей. Стал весь внимание. Во дворе на соломе мычала корова, телилась. Над ней девушка. «Видите, пан офицер? Помогите! Единственная кормилица помрёт, и мы помрём с голоду». – «Надо сбегать за ветеринаром». – «Нет их, поубивало. Вы только поможайте. У вас руки сильные».

И я стал помогать. Делать то, что мне говорили. И помог. Так я познакомился с пани Зосей и Евой. Она временно жила у пани Зоей. И ещё с двумя телятами. Меня окружала обстановка начала века: спокойная, уютная, рассчитанная на душевный комфорт и удобство. С фотографий на стенах смотрели лица солидные, значимые. Или это фото в начале века смогли такими сделать? Как картины они были.

Всё здесь было сделано на века. Веяло уютным, старым миром. И оставалось только диву даваться, как быстро он был уничтожен. И только в домах, сердцах остался у немногих. И мы пили чай, настоящий, довоенный, в сколке старого мира. Это был пир по случаю рождения телят. Значит, пани Зося и Ева не умрут с голоду и жизнь продолжается.

И она продолжалась под стук маятника настенных часов и разговоры обо всём, но только не о войне. Не хотелось говорить о дурном. Пани Зося одна, нет у неё никого, все пропали без вести. Но есть Дева Мария, и она молится Ей. Ева из лагеря домой добирается. И застряла здесь. А я… Занесла нелёгкая! Господин великий случай… Вечно он под ногами путался. Но здесь было хорошо.

Стемнело, где-то стреляли. Не могу жить во зле. Зло всегда приносит беду и становится ещё злее. Я не хочу жить в таком мире. Но и уйти не могу. Грешно. Понимаешь, мой мальчик? Я понимал. И уничтожал зло, делал это умело, хорошо и буду делать ещё лучше, если не убьют. «Оставайся, мне страшно за тебя», – сказала пани Зося. И я остался.

Ночью стреляли совсем рядом. Пани Зося молилась Деве Марии, чтобы не стреляли. Но она почему-то не помогала. Зло было сильнее. И Ева от страха шмыгнула ко мне под одеяло, как в убежище. И возник островок из тонкого запаха духов, тела, ласк и покоя. Крохотный островок любви и надежды среди мира лжи, вражды и смерти. Нам было хорошо.

И когда мы танцевали танго, она прижималась ко мне при всех, так никто не танцевал. Она глядела в глаза. Глаза у неё были серые-серые, я таких раньше ни у кого не видел. Она глядела на меня, и личико у неё светилось. Она как-то виновато улыбалась. И мы ни о чём не думали. Нам было хорошо, и мы жили в этом блаженстве.

Вальсы она любила старинные. Она медленно кружилась и уносилась в мечтах. Наверно, это были хорошие мечты. А в раме окна, как на картине, в сиреневой дымке ветви деревьев и на них зелёные листочки. За окном начинался бал весны. Нашей весны. Жизнь возрождалась, жизнь продолжалась. И мы были готовы к продолжению жизни. На своём крохотном островке среди весны и войны.

В работе я стал осторожнее и осмотрительнее. А к Еве чуток внимательней. Подкармливал её вкусненьким. Ева округлилась и стала мягче в движениях. Ласки её стали такими страстными, словно в последний раз, или это мне так казалось. Я решил выяснить, что с её домом и родными, и если всё в порядке, то это был бы приятный сюрприз для Евы. И послал запрос по своим каналам. Ответ пришёл быстро: Ева погибла в лагере. И всё кончилось.

И началось другое. Начали разматывать эту ниточку… и размотали. Вели, сколько надо, снабжая дезой вперемешку с вчерашними секретами и позавчерашними тайнами. Зато правдивыми. И в нужный момент всех взяли. Всё произошло просто. Я сказал, что она арестована, и вошли двое. «Вас надо досмотреть», – сказал старший. «Пусть он», – и Ева кивнула на меня. Старший группы отвернулся.

А что досматривать-то? Она была в одном халатике на голое тело. Я подошёл к ней и начал с причёски, проверил волосы, медленно взъерошил. Потом опустил руки на шею и погладил. Проверил по рукам, подмышкам. Там руки замерли на её груди. «Они вроде пополнели, округлились», – подумал я. Ева смотрела мне в глаза. А я не мог оторвать руки от её груди. «Мне всегда было с тобой хорошо. Даже сейчас», – прошептала она.

И меня захлестнуло весной. Той недавней, первой, и я видел, как она уходила. «Не мучай», – сказала она и чуть прижалась ко мне. Не как раньше.

Досмотр раскаяния. Досмотр прощания, последний. Она знала, что больше у неё такого никогда не будет. Глаза у неё были большими, круглыми, они наполнились влагой, которая чудом не проливалась. «Всё», – сказала Ева. «Всё», – сказал я. «Дай воды». Она отпила и её увели.

Я остался один. Островок был уничтожен. Остался мир, военный мир, в котором было очень тихо и в котором ещё затаились осколки бала весны. Я осторожно взял стакан и допил воду, её воду. Она была солоновата. Потом мне передали записку от Евы: «Прости, так надо». К дальнейшей разработке меня не допустили.

За эту операцию меня наградили и дали внеочередное звание. Впервые я не обрадовался. Мне было безразлично.

Только много лет спустя мне сообщили, что она покончила с собой. И я понял смысл записки. Она убила себя и ребёнка. Нашего ребёнка. Она была беременна.

Я попал в рай. Рай был полон света, тепла, женщин с обнажёнными руками и немыслимыми декольте. Женщин в соболях и других мехах. Мир, полный запахов. Я даже представить себе не мог, что женщины источают запах. А когда их много… Это мир запахов. По-разному они пахли. И я принюхивался. Запахи в нашем деле играли не последнюю роль. И я принюхивался по привычке. Вот уж верно: чёрного кобеля не отмоешь добела.

И все были красивы. Все! Поголовно. Но кто же женщин считает по головам? Есть и другие части тела, гораздо интереснее. И я принюхивался, искал запах весны среди войны. Но того запаха всё не было. Это был другой мир. Здесь пили не разбавленный спирт из алюминиевых кружек, а то и одной, пуская её по кругу. А из бокалов, которые непременно менялись под разные сорта вин. Старые вина тягучи и ароматны. Справа и слева набор столовых предметов, чтобы разные кушанья есть разными приборами. И надо знать что и какими. Совсем недавно я ел одной алюминиевой ложкой из консервных банок. А то и финкой. А тут… Вилка в левой руке. Нож – в правой. Этикет, так принято. Кто принял? Принято – так принято. А мне один хрен, я хоть с левой, хоть с правой могу точно палить. А то и с обеих рук.

В раю ни врагов, ни друзей… А так, те, кто приятен или удовольствие доставить может, и нужен. Нужные люди ценились в раю. Привыкай, это тебе не фронт. В раю приёмы, рауты, выставки, театр, музыка. Танцы. А одна жена из закордонной державы так прижималась в танго, что бросало в жар. И я не знал, что делать. Потом бросило нас в постель. И тут я знал, что делать. Но она знала гораздо больше. И учила. Век живи – век учись. Любила она «Столичную», и после её приёма рай превращался в ночь на Лысой горе. И, спустившись с горы, она сладенько засыпала. А я, чтобы не терять время зря, проверял сейф дипломата. Много нужного для нас там было.

В театрах в раю служили сплошь Народные артисты. И я был как-то на спектакле о войне. Удивительная на сцене была война! Бутафорская, вся из лжи и нелепостей. Но пафосная, героическая. Надо было терпеть, хоть и тошнило. И я терпел изькуйство.

Всякое случалось… Как-то пришлось явиться на концерт после «Вальпургиевой ночи», правда, она днём была. Сижу в ***, *** среди благости – дурмана духов и пудры, красоты женщин, в чудесном зале. Пусть будет так вечно и бесконечно… и чтоб не знать, не вспоминать прошлое.

Объявляли исполнительницу: выдающаяся артистка… солистка Большого академического… ордена… лауреатка премий… И всё уходило куда-то в темноту, сладкую дрёму. И из этой темноты маленький духовой оркестр рвал душу над братской могилой… Это где-то далеко-далеко, когда-то… И так давно.

И гробы.

Их много.

И бледные лица,

И пустота…

Ты следующий.

Только где и когда?

Я слушал оркестр. Она нас выслала вперёд. «Она нас выслала вперёд!» – визжала безглазая с косой. Я вспомнил, сунул руки в карманы… а там носовой платок и расчёска вместо пистолетов. И тут я увидел солистку – от вокала про весну и ручьи она покраснела, но солдатский духовой оркестр перевизжала. Так осрамиться! Но другие решили иначе. От восторга вскочил какой-то эмоциональный молодой человек, который, видно, понимает тонкости вокального искусства. Опять плюс. Концерт был не для простой публики. Для дипломатического корпуса. И солистка, Народная артистка и прочее, прочее, удостоила меня не только вниманием, а и благоволить ко мне стала.

Она и ввела меня в избранный круг любителей живописи, куда входили только эстеты и иностранцы из дипкорпуса. Я стал своим на закрытых вернисажах, смотрел на полотна, млел от живописи и вкрадчиво, драматическим тенором, переходящим в баритон, в души утончённо-эротическим дипломатическим дамам вещал…

Они глаз с меня не сводили. Особенно одна дипкрасотка. Она воспринимала вас с уровня секса. И даже тут.

Мазанов переходил от картины к картине и говорил. И не одно и то же, а по-разному.

А сам думал: «Если это считать живописью, то это, что малюют на старых одеялах и картоне: озеро, слева солнце, справа луна, лебеди и русалка на переднем плане с очень большими сиськами, – что? Пожалуй, надо приобрести несколько штук *** живописи и за бесплатно. Смотришь, лет через сорок – пятьдесят за шедевры наивного искусства сойдут» – и заканчивал искусствоведческим обобщением. Это художники, пожалуй, одни из первых поняли, что в живописи ни что и как, а кто.

Наследники не оставили камня на камне от устоявшихся живописных структур и далеко ушли вперёд. Диапазон приёмов чрезвычайно широк – от классики до подражаний абстрактному искусству… И пошло-поехало.

Живописцы, творящие в самых неожиданных направлениях и иногда с непредсказуемыми последствиями, что ярко подтверждает представленные.

Это поток неистовый, неуправляемый, перехлёстывающих «поверх барьеров», в том числе и направленческих, дерзко пролагающих себе путь.

Следы былой культуры не исчезли в этих работах бесследно, но каждый отклик традиции, каждый готовый приём напористо вовлечён в новое качество.

«Здорово! Но непонятно. Переведи», – велел Батя. «А я сам не знаю». Батя чуть смехом не подавился: «А как же ты это плетёшь?» – «Из книг. На все случаи жизни есть клише. Только комбинируй и приспосабливай к живо-писи». – «Вот именно что писи». И пригласили меня оценить одну работу, дипдамой у коллекционера купленной. За большие деньги. Общество собралось изысканное и закрытое. Работы известного авангардиста представили. Тут словоблудием не обойтись. Что делать? Общество ведь ждёт. И я начал блефовать.

Я долго смотрел с разных точек, понюхал даже. Близкоблизко к шедевру наклонился, чуть ли не носом по нему елозил. Осмотрел с обратной стороны. Задумался и рискнул: «С вашего дозволения скажу следующее: работа хороша и протягивает нить от классики к современному искусству. Но меня смущает некоторая старательность, напряжённость мазка, не свойственная этому мастеру. И мне показался… запах краски…» – «Что?» – «Ничего. Работе сколько лет? Откуда такой свежий запах? И подпись… Возможно… Нет, всё же что-то настораживает». – «Ну знаете!..» – «Нет-нет! Я не претендую на истину в последней инстанции. Вы просили моё мнение, и я его высказал. Но чтобы быть уверенным, надо провести детальное обследование. С рентгеноскопией».

И провели, и выявили – подделка. И я приобрёл известность в определённых кругах. Батя спросил: «Как ты это определил?» – «Никак. Надо было что-то изрекать. Вот я и блефовал. Сами научили». И Батя был доволен: «С тобой скучать не будешь. И в театр ходить не надо. А теперь серьёзно: обкатку в определённых кругах прошёл, пришла пора поработать как следует. В Париже! Понюхать надо, проверить кой-кого. Тем более, тут одна дипкрасотка уж больно о тебе печётся: „Вот готовый и грамотный атташе по культуре“. Её мужа с большим повышением в Париж переводят. Тебе и карты в руки. Ты только поосмотрительней с ней. Искусством занимайся. А то наукрепляешь дружбу между народами. Смотри, чтоб потом расхлёбывать не пришлось!» – «Слушаюсь», – отчеканил я.

Во мне всё пело, вокруг звучала музыка жизни. Музыка новой, неведомой жизни, на пороге которой я стоял. Пришла машина, чтобы отвезти меня на вокзал. Откуда в международном купе я дожжен был отправиться в город мечты, любви и искусств – Париж. И привезли. На Лубянку к следователю!

Нелепо? Да, и мне было смешно. А потом страшно. На фронте так не было. Я не мог понять, за что… и мне было нехорошо. Зато влепили хорошо. Враг народа! Да ещё и тайный. Ученье – свет.

И я нёс его, переводя регламенты, инструкции и прочие технологические премудрости с немецкого на русский на заводе, на зоне. И даже с его помощью осветил неверность перевода, из-за которого наше изделие горело. Материал был не тот. И это ставило в тупик инженеров при испытании правильно собранного оружия. Технологи исправили просчёт, и всё пошло нормально. А начальник лагеря из бывших комиссаров получил медаль. А может, и орден. За такие вот дела.

И он вызвал меня к себе. Это Фортуна мне улыбнулась. И она голосом гражданина начальника Медведя прохрипела: «Я на совещание в Москву еду. И встречусь с Ним. Пиши личное обращение». И я протянул давно написанное обращение: «Здравия желаю, дорогой товарищ Л. Берия! Это я, то недоразумение, что накрыли Вы своей маршальской шинелью в приёмной, пока я спал. Я явился тогда лично доложить о проведённой мной операции. Но вместо доклада заснул. Не спал двое суток. Вы не разрешили меня будить и накрыли своей шинелью. Заснул я лейтенантом, а проснулся через десять часов старшим лейтенантом. Вы лично присвоили мне внеочередное звание за ту операцию. Проснулся под охраной двух волкодавов из НКВД. Оказалось, они по Вашему приказу охраняли мой сон и мух отгоняли. Хранил я Вашу шинель как самую дорогую награду. Из-за неё и попал в недоразумение: уликой она оказалась в моём террористическом заговоре против Вас. Я её чуть ли не ядом пропитал и хотел вернуть Вам. Я, как Вам известно, не только добывал чужие секреты, но и умело охранял государственные. Кроме того, у меня до сих пор сохранена личная агентура за рубежом. Дорогой товарищ Берия Л. П., очень прошу исправить это недоразумение. И так хочется, чтобы вернули мне Вашу шинель, которой я смогу снова накрыться и сладко заснуть. И увидеть во сне свой доклад и встречу с Вами, так и не состоявшуюся».

Медведь прочёл и прорычал: «Как бы и меня не накрыли шинелью за это послание!» Но взял. И уехал.

И опять бытовуха в параллельном мире уродов. День за днём шли неотличимые, одинаковые дни, где нет движения, а значит, и времени. И вдруг молния среди ясного дня – комиссия с ревизией. Никто понять ничего не мог. У нас образцово-показательное учреждение… И началось: зачистка лагеря, завода. Всё перевернули вверх дном, много что нашли, изъяли. Даже крутого блатаря из сортира. Его подельники утопили, так надо было понимать. Или ещё кто…

Лагерь трясло, начальство понять ничего не могло… И наконец явился сам виновник волнений и потрясений – генерал-ревизор с кабаньей мордой по фамилии Зверь. И начал зверствовать. И откуда только всё знал? Даже тайные вещи ему были известны. Во сыскарь! Не иначе как из учреждения хотел образцово-сверхпоказательный зверинец сделать. Благо и начальник – Медведь.

Перед отъездом прошёлся перед строем, в который весь лагерь встал, остановился перед нашим отрядом. Морда красная, глаза мутные, видать, один из тех, кто говорил на Соловках перед вновь прибывшими заключёнными: «Там власть советская, а у нас соловецкая…» И как рявкнет по-немецки: «Заключённый Мазанов, выйти из строя!» После этого даже листья на деревьях перестали шелестеть. «Зэка такой-то, по такой-то статье…» – по-русски и чётко, по-военному, не лагерной скороговоркой, доложил я. Он ухмыльнулся довольный: «За мной!»

Отряд с жалостью глядел на меня, когда я поплёлся за ним. Я это почувствовал, спасибо. Я и сам струхнул. «Всё, допрыгался. Кончился мой бал жизни», – подумал я. До сих пор помню те свои мысли. Надо же, бал жизни… Как красиво. Жуть! И это про лагерную жизнь.

В приёмной у начальника лагеря, когда мы вошли, секретарь вскочила и по стойке «смирно» вытянулась. И воздух враз потяжелел. «Переодевайтесь», – сказал Зверь по-русски и показал на свёртки. «Как на флоте – в чистое. Последний парад наступает», – ответил я по-немецки. И хватило ведь ума дураку! «У вас их много ещё будет, парадов этих, юморист», – сказал Зверь по-русски.

В пакетах лежала новенькая форма с золотыми погонами капитана, со всеми моими наградами. У меня руки трястись стали, первый раз в жизни. Я пуговицы на кителе застегнуть не мог. Секретарь помогла и чаю дала. Вхожу в кабинет, а он опять: «Почему без доклада?!» И я начал: «Заключённый Мазанов, по статье…» Его хохот слышал весь лагерь. А я покраснел. Тоже первый раз в жизни.

«Плечи расправь, головку выше. Ты офицер! Русский офицер! – Извинений от этих, что вас упекли, не дождёшься, посему я прошу прощения. И лично исправлю содеянное. Рекомендует тебя серьёзная контора – будешь работать в проекте товарища Берии. В конверте деньги, документы. На объекте должен быть вчера».

Вчера – так вчера. Не привыкать. В очередной параллельный мир попаду скоро. Интересно, какой он…

Мне не дали даже проститься с отрядом. Так было надо. А я не прочь был покрасоваться перед сидельцами с наградами да в форме. И стал я под начальством Зверя работать в проекте, которым руководил сам товарищ Л. П. Берия.

На вверенном участке у меня даже комары летали и жужжали по моему дозволению. Так мы берегли покой и безопасность наших учёных, чтобы они в комфортной обстановке создавали надёжный щит для нашей родины. И получил я майора. Как и предрекал товарищ Зверь.

Потом умер товарищ Сталин. Но я как-то не очень патриотично реагировал на эту трагедию. Работы было много. Возникли проблемы, и их надо было срочно решать. А товарищ Берия пошёл в гору и забрался на самую вершину. Я за него радовался. Но он не смог закрепиться, и его столкнули. Он слетел и разбился насмерть как агент многих разведок мира и узурпатор власти. На вершине что-то происходило, но нам это было непонятно. Мы работали. К тому же надо было оживить личную агентуру, и меня опять стали готовить к поездке в Париж.

Но тут сверкнуло и внизу: Зверя повязали, а вместе с ним и меня. Меня как активного участника антипартийного заговора и спецагента товарища Берии. Я тогда о себе ещё больше узнал, чем при первом аресте. Я должен был ликвидировать неугодных товарищу Берии членов политбюро. Смешно! И я очень смеялся, когда вещдок – шинель товарища Берии – мне опять предъявили. Смеялся до тех пор, пока приговор не огласили – на всю катушку. Тут и всплакнуть пришлось.

И снова встретил меня стуком алюминиевых ложек о чашки параллельный мир уродов. «Да здравствует восстановленный мир социалистической законности и ленинских принципов руководства!» – ежедневно вещали газеты и напоминали котелки поминальным звоном о прошлой жизни. Надежды не было. Теперь точно. Таков демократический закон – суров и грозен он.

В виде исключения отправили меня в образцовый лагерь, где строго соблюдается законность. «Социалистическая, надеюсь», – сказал я. «Конечно. Не как при диктатуре». И на том благодарствую.

Зона была образцово-показательная, там законность и порядок блюли. Особенно блатные. Те пикнуть не смели. Такой был там начальник лагеря и с вновь прибывшими знакомился лично, не по анкете. Дошла очередь и до меня. Вхожу: «Гражданин начальник…» И онемели мы оба. Медведь передо мной. И он от радости начал выражаться. Мат в его исполнении был вершиной художественного сквернословия. Лагерь замирал в восхищении и страхе. Все знали: начальник без причин не выражается. А тут ещё и пьёт… Значит, жди попраний социалистической законности.

Особенно то блатных касалось. Правда, попрания были. Меня просить стали: сходи поговори, из-за тебя же. Я и пошёл. Он мрачный. Водки налил: «Пей». – «Не буду». – «Почему?» – «Нельзя мне. На испытаниях изделий задело меня, как выпью, голова начинает». – «Что молчал?» – «Раньше не было». И тут я узнал о себе такое… Что я не только герой войны, один в поле воин, выявивший кучу вражеской агентуры, но и весь израненный, истерзанный инвалид. Что у меня провалы в памяти и даже немотивированные, неожиданные припадки с потерей речи. И что меня ни на каких работах использовать нельзя. Много чего поначитали, когда комиссовали. И что меня не в лагере содержать надо, а в лучших санаториях. Как героя войны, естественно. И с его лёгкой руки сюда я и устроился…

Сварной лёг на ствол дерева и глядел вверх, где вместо неба была яркая листва, и запел:

– Досталось нам время такое, прошли мы сквозь годы и войны. У смерти в гостях мы не раз побывали. И я улыбаюсь тебе…

– Юрий Палыч, а если позовут, пойдёшь опять?

– Служить бы рад, прислуживаться тошно.

Он глядел в разноцветное небо.

Что он там видел и кого?

И пел.

Очень вовремя мы родились, где б мы ни были.

С нами Россия.

Я тоже смотрел вверх, прищурившись, и всё превращалось в яркое осеннее небо.

Лучики солнышка пробивались сквозь листву и на разноцветном небе вспыхивали звёздочки вновь рождённых мною миров. Разноцветное небо во вспыхивающих звёздах. Так же вспыхивали лучики на камешках ожерелья княжны. Они играли, разговаривали со мной.

Сейчас княжна видит с высокого берега море осеннего, прощального цвета. И когда подует ветер, кажется, что цветные волны шумят на море. И княжна любуется ими.

Я приду к вам, княжна, в следующую навигацию. Когда лес напротив разной зеленью окутается, как облачками. Так бывает только весной. Я обязательно приду, и мы встретимся.

– И ты с ней встретился… с той, с первой, с которой было в первый раз? – спросила Молодость.

Через много лет в апреле я приехал в Мысы.

Была большая вода, и она всё прибывала. Пойму Оки затопило. И на лугах даже верхушек дубов не было видно.

Большая вода весеннего половодья Оки – в ширину двадцать – двадцать пять километров и до горизонта по течению.

Дул низовик, и двухметровые волны накатывали на берег. Такой воды не было лет сто. И это было хорошо для поймы. Но большая вода приносила и беду.

Сто лет назад она даже затопила Мысы, размыла старое кладбище, гробы поплыли меж домов, мимо лодок с молодыми влюблёнными. Старики предрекали большую беду и молились, чтобы отвести её. Напрасно молились, не помогло. Она пришла с новым строем.

Я шёл по берегу, слушая шум волн. А волны напоминали о том, что под большой водой. Вот только вспомнить не так просто, когда не видишь те места и тех, кого уж нет.

Всё под толщей воды и лет.

Когда вода сойдёт, любимые места появятся вновь и будут ещё краше.

А дорогих лиц нет.

Не могу представить их ушедшими. Никак душа не смирялась. Не получалось, как ни старался, но всё, что было, не вернуть. А что появится в новой красе под водой весеннего разлива?

Я не заметил, как она появилась и откуда. Словно из воздуха. Но она стояла передо мной.

– Здравствуй. Мог бы и почаще приезжать. Есть к кому и есть зачем. Да и отведать нашей кулугурской пищи. Забыл вкус-то, поди?

– Здравствуй. Какая ты красивая, Тамара.

– Не подлизывайся. Раньше-то куда глядел?

– Честно, красивая.

Солнце сияло, играло в её волосах. И я сказал ей об этом.

– Какие вы галантные стали.

Она смутила меня этим замечанием:

– Я сказал правду.

Она рассмеялась, и смех у неё был мягкий, похожий на мелодию.

– Может, вы, сударыня, святость обрели?

– Обретаешь с вами.

– И много их было.

– Да, было. Пять-шесть. Это через брачную контору – И?..

– Всех выгнала.

– Своего искала? Нашла?

– Нашла. Да он, гад, запил. Да так сильно, что хулиганить начал. Я его и решила…

– Тоже выгнать.

– Порешить подлеца. Извёл, житья не дал.

– Серьёзно?

– Серьёзней не бывает. Связала его пьяного верёвками. Собрала детей. Сидим ждём, пока очухается. А он как зенки открыл, так и захрипел: «Пиво давай!» – «Сейчас. – И топор ему под нос. – Житья от тебя нет, скотина двуногая! Вот мы с детьми посоветовались и решили порешить тебя. За такие отходы эволюции даже условное едва ли дадут. А может, и медаль за мужество получу. Прощайтесь, дети, и уходите. А ты целуй икону Пресвятой Богородицы, древнерусскую, кулугурскую. И говори последнее на этом свете слово». И он последнее слово в таких выражениях стал говорить, что я ему скорей мешок на голову и по башке.

– Топором?!

– Я что, на дуру похожа? Валенком. Он и свалился, притих, не шевелится и даже не мычит. Я так перепугалась. Вот страха натерпелась! Но откачала потом.

– Чем?

– Самогоном. А потом развязывать давай.

– И простила?

– Простила… Да от него что? Сразу видно что. Такой запах – обоср… я. Я детей забрала и бежать от этой мрази.

– И что дальше?

– Ничего. После такого случая житья не стало. Уехал он. Сгинул. А я даже в дом не вернулась. Поганое это место для меня. Так и стоит заколоченный. Вначале помыкалась, даже побиралась, милостыню просила. Но мысовские в беде не оставили, мир не без добрых людей. И бывшие, как прослышали, помогать стали. Я не просила, сами. И хорошо помогают. Всё-таки их дети. Ты-то как? Большие надежды ведь подавал.

– Никак. Чтобы реализовать надежды, надо принять правила игры, системы. А я хочу быть самим собой.

– И стал?

– Да. Живу не суечусь, ни под кем не хожу. С другой стороны, квартира в хорошем районе есть. Для столицы это много.

– Жениться тебе надо. Бери мысовскую – не прогадаешь. Надёжней нет и не будет жены.

– Так у тебя дети есть?

– Есть. Пять.

– И все от разных мужей?

– Все. И от тебя один есть.

– Что, от меня?!

– Дочь.

Меня шатнуло. И если б не её груди, я б точно упал. Они удержали меня.

– Видишь, куда без нас. И даём, и кормим, и вас держим. Женись на мысовской – не прогадаешь.

– Ты серьёзно?

– Чесслово.

– Что ж ты не сообщила?

– А сам чего не догадался? А то сладку ягоду ели вместе. Горьку ела я одна.

– Я могу прийти?

– К кому?

– К дочери.

– Приходи. Заодно и меня увидишь, чайку попьём, посмотришь, как живу.

Вот так догнала и треснула меня судьба. А может, осчастливила? Надо же, взрослая дочь! Ей ведь лет четырнадцать-пятнадцать будет. И что я с ней делать стану? С собой брать надо. Но как… Ладно, посмотрим. А пока судьба сделала мне прекрасный подарок – дочь, вот только социально и нравственно незащищённую. Это плохо.

И я налил себе старого коньяку, мысовского, на дубовой коре и травах настоянного, выпил. И… стоп! Что ж это я? Приду, а от меня пахнет. И я слил коньяк в бутыль. А чтобы соблазна не было, вылил за окно всю бутыль.

– Ты что сделал? – спросила сестра.

– Коньяк вылил, чтобы соблазна не было.

– Умён! У вас в столице все такие? Там же цветы посажены редкие. Теперь погибнут.

– А может, наоборот.

– И с чего это ты решил выпить? Ты ж кулугур – не пьёшь. Что случилось?

Пришлось рассказать.

– Батюшки, бабка я! А я и смотрю, что-то Катька на тебя похожа.

– Надо идти, – сказал я.

– Никуда ты не пойдёшь, морда ты бессовестная! Кто же так ходит? Надо подготовиться.

Я не знал, как подготовиться, и отложил свидание.

Мы стали готовиться, я учился теперь под управлением тепла. Тепло появилось где-то в душе. Душа-то существует отдельно, вот в ней что-то зародилось. И от этого стало хорошо, и «это» стало управлять приготовлением к встрече. У меня было приподнятое настроение. Оно и так в Мысах всегда хорошее. А тут такие события! Совсем до небес оно взлетело.

И я не сожалел о прошлом. Не виноват был я, не знал ничего о дочери. И это незнание ещё больше укрепило «то», что управляло мною. И это «то» было прекрасно.

Я всё пытался дать ему определение, понять, что же это такое, но не мог. Сестра сказала, что на меня снизошёл светлый дух, ангел крылом задел. А почему я этого не заметил, если задел, и почему дух раньше не сходил на меня? Что он ждал, зараза?! Сестра сказала, что я сам был заразой. А тогда почему я стал заразой? Тёмное дело. А ещё темнее покупка подарков. Дело нехитрое, но как угодить, попасть в точку, в которой сосредоточены желания индивидуума.

Я хотел сделать подарок дочери, но сестра сказала, что это непедагогично и даже аморально. Подарки в таких случаях делают всем, а у Гали детей пятеро. И кому что?

Но сестра сказала, что народ всё знает и он подскажет, кому какой подарок надо покупать. И она запустила спящую агентуру. А ещё меня по вечерам не пускала в горницу. Там под прикрытием молебен шёл обмен добытой информацией и её анализ.

На третий день мне выдали список, кому что покупать.

– А что Тамаре? – спросил я.

– Общество постановило: приласкай как следует. Она девушка горячая и временно не замужем. Ей можно и даже очень нужно. Общество не осудит, а будет даже очень удовлетворено, если ублажишь хорошо, – сказала сестра.

Надо же! Все узнали. Девяностолетние агенты.

Застоялась, видно, агентура, дорвалась до работы.

Подарки были куплены, красиво упакованы.

– Ленточки не забудь, – напутствовала сестра.

– Зачем?

– Деревня! Мальчикам подарки – с синей ленточкой, девочкам – с розовой. Надо перевязать. Не перепутай. С ума сойдёшь с тобой!

А как тут не сойти? Я в это время разглядывал себя в зеркало. Я был хорош в светло-кремовом костюме, купленном со скидкой девяносто процентов. Такие здесь никто носить не будет.

– А это что? – спросила сестра.

– Что «что»?

– На ногах.

– Кроссовки.

– Уж лучше босиком идти, чем в этом позорище!

Пришлось опять ехать. Теперь за туфлями. Кремовыми. Нашёл. Но проклял поездки в Растяпино, которое называлось теперь Дзержинск.

Славное название и вполне соответствует тому, что там делают над землёй и особенно под землёй. Производство вполне соответствовало образу пламенного революционера. Но там можно было всё купить.

Теперь я был хоть куда. И в который раз рассматривал себя в зеркало. Интересно рассматривать себя в зеркало раз в десять лет. Забавно. Да ещё в таком виде.

– Жених! – заключила сестра. – Без порток, а в шляпе.

Я ещё раз оглядел себя:

– Всё нормально.

– А галстук?

– Какой такой галстук? Я что, на свадьбу пойду?

– Не позорь меня перед Мысами. Галстук обязательно нужен.

– Не поеду я больше в город имени пламенного революционера. Сил нет! Да и галстуки терпеть не могу.

Но есть женщины в русских селеньях… Они не только свершают подвиги, но и способны найти выход из эстетическо-моральных тупиков.

Сестра переворошила сундук и извлекла пояс прапрапра-бабушки. Ручной работы. Такие в музеях нечасто встретишь. Мне он показался забавным, но он шёл к костюму. И сестра решила сделать из него галстук-бабочку. Такую красоту, историческое наследие – и ножницами!

Впрочем, у бабок такого наследия в сундуках тьма. Я, вспомнив навыки вязания морских узлов, сделал из пояса прелестный декоративный бант.

– Вот видишь, прапрапра и ещё много «пра» бабуля, ты участвуешь в судьбе нашего балбеса, – вздохнула сестра.

– Конечно, конечно, она слышит, – усмехнулся я, – прям вся внимание.

– А вот и слышит!

И тут её портрет упал со стены.

– Что я говорила! – И сестра перекрестилась по древнерусскому благочинию. – Знак подала. Это к счастью.

«Во край кулугурский!» – подумал я, но промолчал.

– А что, если и вправду слышит, прости, Господи, меня, Фому Неверующего? – пробормотал я.

– Неверующий, а у Господа прощения просишь.

– Так повелось.

– Да не так. У тебя на генетическом уровне наше древнерусское благочиние заложено.

И тут меня опять ударило высоким нервным напряжением, прямо-таки шарахнуло:

– Всем всё есть! А Гале, матери моего ребёнка, нет! Не могу я просто так к ней пойти.

Сестра замолчала и не стала развивать тему благочиния.

– Да-да-да… – протянула она, – можно порыться в сундуках.

Она стала рыться в сундуках на чердаке.

– Она девушка современная, а тут для музеев всё. Нешто это? – И она протянула подвески.

Я потёр их в руках и ахнул:

– Так это же из белого и простого золота! Таких сейчас не делают.

Я возликовал. Но ушко у одной подвески было сломано, и я невольно посмотрел на портрет прапрапрабабушки (а может, и ещё пра?). Она молчала, и только я отвернулся, как она горестно вздохнула. И так громко, что я вздрогнул и у меня спина инеем покрылась, так холодно стало. Я медленно повернулся. Но это сестра горестно вздыхала. Она духи и набор косметики, что я из Парижа ей привёз, вынимала.

– Не жалко?

– У меня другие есть. Помнишь, лет десять назад прислал духи с фабрики из Парижа?

– Да они, поди, в яд превратились.

– Любовный. Как девки ими надухманятся, так мужики к ним и липнут. Специально ко мне ходят за этим амбре-парфюмом.

Ладно, чем чёрт не шутит! А может, и вправду духи выдержанные любовную силу приобретают? Если по науке, то они свои свойства должны терять и даже кожу обжигать. Но в Мысах всё наоборот. Тут десятилетней выдержки французский парфюм ведёт себя не так. Лишний повод кулугуров мысовских в ереси уличить. А то и в колдовстве.

Белое видение промелькнуло за окном. Или показалось? Хотя здесь всё возможно.

Но видение в светлом платьице, облегающем фигуру, босое, уже стояло на пороге. Так быстро пройти и войти без единого звука могут только здесь. Это вошла Тамара. Девчонка девчонкой.

– Привет!

– А ты куды так вырядился?

– Знакомиться.

– С кем?

– С дочерью.

– Молодец, решил признать. А кто, если не секрет?

– Как кто? Ты что? Быстро шла иль в церковь ходить стала.

– Не знаю. Все только говорят, а кто – не знают.

– Катя твоя, – сказал я.

Тамара рухнула на пол и так и сидела на нём.

– А при чём тут Катька! У ней есть отец. Второй-то ей зачем?

– Ая?

– Ты не участвовал.

Тут и мы с сестрой приполились рядом. Вот те на!

– Вы что, издеваетесь? – спросила Тамара.

– Нет… подожди, погоди… ты же сама намедни мне сказала, что Катя – моя дочь.

– Здрасте. Это вы в церковь ходить стали. Я что, добавила «чесслово»?

– Да.

– Хрен на! Книжки читать детям надо, Москва малахольная. В «Замке лгунов» врали и что говорили?

– Чесслово, – вспомнил я. – Ну…

– На хрену баранки гну, – сказала Тамара. – Я бы не против. Но чего не было, того не было. Давай по стакану… муки… И я побежала.

– Погоди ты со своей мукой. Дай ситуацию перемолоть, а потом и забирай, что получится.

– Что перемалывать?

И мы поведали ей план эпохального мероприятия. Она от души смеялась. Наверно, вся улица слышала.

– Раз так, – сказала сестра, – то устроим праздник детям. Берите подарки и рядком… рядком, говорю… идите по Мысам. Медленно, чтобы всё успели разглядеть.

– Да с хрена ли загуляли-то! – воскликнула Тамара. – В честь чего? Святого нешто какого?

– Постой. Твоя прабабка солнцепоклонница была. Вот и причина – помянуть надо. Поди, и не поминаешь пращуров.

Тамара покраснела. А у самой когда праздник был? Забыла.

На том и порешили.

И идём мы по Мысам: я разодетый, что попса из ящика, а она в платьице светлом или халатике в облипочку, похожем на распашонку. Бабы судачат: «Бесстыжая, всё наружу. Тоже мне, многодетная. Ничего не скажешь. Наша порода, кулугурская!»

А мы несём подарки и в руках, и за плечами. Идём медленно, как задумано, и разговариваем. В избах занавески отодвигаются. Всем разглядеть надо, тем более непонятно это. Судачат, поди. Как же без этого. А она счастливая и не скрывает этого.

Я остановился, причёску ей поправил, воротничок у платьица (или распашонки) и так, чуть-чуть, поцеловал.

Это я ей досадить немного хотел. Обидно мне было, что Катя не моя дочь. А я-то губу раскатал. Поэтому я ещё и руку опустил на её попу и прижал её к себе.

– Ты что делаешь? Смотрят же.

– Улица пуста.

– Глупый. У наших улиц глаз поболе, чем у КГБ в этой вашей Москве.

А сама не отстраняется, напротив, только теснее прижимается.

– Так оттолкни меня.

– Не могу, руки заняты. – И ещё плотнее прижалась.

После этого она через полгода замуж вышла в очередной раз. И на этот раз удачно. И мне приятно было. Значит, и от меня какая-то, пусть и самая маленькая, польза была. А может, это духи эль франсез в Мысах в любовный дух-прельщение, ворожбу превращаются?

Кто знает… А духи-то я подарил.

А потом была радость у детей и визг на всю округу. Мы хорошо помянули наших пращуров-язычников.

И разведка доложила правильно, что детям было надо, просто очень необходимо для радости.

Кате мы не сказали, что так всё получилось. Ни к чему ей это знать. Она хорошая, и папа у неё хороший.

А у меня внутри появилось то, чего никогда раньше не было.

Потом мы гулять пошли. Катя, Тамара и я.

Остальная орава вместе со щенками и кошками так напрыгалась, наплясалась, что свалилась и заснула в самых неожиданных местах и позах. Вместе с охраной из бабушек, прабабушек и прапра хорошо спали – прошлое и будущее вперемешку.

А у нас праздник продолжался, и мы шли под сиреневым небом, смотрели на изумрудный воздух распускающихся почек в берёзовых волосах.

А тихо-то как!

И в тишине по берегу идёт троица. Где это видано, чтоб нарядные, равно на бал, люди гуляли по берегу над затопленным миром. Они помнят прекрасным, ярким, ласковым летом. И сколько в нём цвета и света. Сколько жизни. Когда уйдёт большая вода, он снова возродится и будет ещё краше. Так всегда после большой воды. А сейчас его просто нет. Он не мёртв, его просто нет.

Они дошли до старой дороги, она была не совсем затоплена, и по ней можно было уйти далеко в море – в луга. И они пошли. А Катя встретила подружек, и они остались играть и болтать о своём.

Уже о своём.

Оно появилось. Пора.

Ветер дул с земли и у берега было тихо. Но чем дальше они уходили по дороге, тем сильнее низовик гнал волны. Они уже были с белыми барашками и шумели всё громче. Если посмотреть с берега, кажется, они по волнам идут. Двое в бальных нарядах шли куда-то по волнам, прямо по белым гребням.

Они держались за руки и шли… и всё дальше уходили от берега. Чисто видение.

И осталось в людской памяти, как весной на закате двое в бальных платьях по волнам шли.

Чудо!

Уж не предки ли напоминали видением, что остался дух древнерусский, коей и превратился в прекрасное белое чудо?

И это было в самом деле.

Все Мысы видели.

И они ступили в бальную залу – незатопленную лужайку, покрытую зелёным ковром трав.

Их шумом приветствовали волны в белых кружевах на гребнях.

И над всем громадная люстра заходящего солнца. А вокруг люстры всё красное, тёмно-красное. Но к востоку потолок зала темнел, переходил в красно-сиреневый, сиренево-розовый и фиолетовый.

Это был самый прекрасный бальный зал на свете.

А бал продолжался. Бал волн. И в каждой части зала танцевали свой танец.

– Слышишь?

– Да. Это танго.

– Танго волн.

Он подал ей руку, она обняла его за шею и…

Они танцевали танго, танго волн. Среди волн.

Они танцевали над лугами, над друзьями, которые были там. Над тем, что было и чего не было. Что сбылось и не сбылось. Они танцевали и жили в том далёком и светлом, когда всё было бесконечно и вечно.

И вот они снова среди цветов, солнца, на траве над Окой.

Они танцевали свою юность, которая осталась там, и им было так же легко и хорошо, как тогда.

– Ты был первым.

– И ты первой.

– Мне тогда было очень хорошо. Как никогда потом.

– И мне было очень хорошо.

Удары волн. Ещё и ещё…

– Я хочу тебя прямо сейчас, здесь и сейчас. Ты чувствуешь? Ничего не могу с собой поделать. Пусть я сошла с ума. Но всё равно хочу – здесь и сейчас

Шумят волны – здесь и сейчас.

И чего только не нашепчет страстное танго волн и не надует музыка ветра, звучащая над прошлым буйством лугов их молодости.

Они стояли на клочке лугов, залитых большой водой, и ждали.

Всё уходило с закатом солнца, уходили и краски. Только шум волн оставался.

А на земле Мысов, на фоне заходящего солнца, маленьким маячком памяти стояла её дочь и махала ручками.

Солнышко махала ручками.

– Спасибо тебе за всё!

– За что?

– За то, что нашла меня.

– Полно.

– Я жил здесь и сейчас.

– А теперь?

– Здесь и там. Время возвратилось. Это не воспоминания. Это в самом деле вернулось время, и я заново живу в нём. Я чувствую так же, как тогда. Я не побывал в молодости, я живу в ней. Она бессмертна, и всё, что было, бессмертно. И всё это со мной. Навечно. Всё.

Я умывался. Прохладная вода была приятна. А она стояла рядом и держала полотенце. Она всегда стояла рядом с полотенцем, когда я умывался. Я брал полотенце и тряс головой, брызги летели во все стороны.

– Не балуй! – говорила она сердито.

А в глазах огоньки. Когда я не делал так, глаза у неё темнели и она вопросительно смотрела на меня: что опять не так?

– Как лучше?

– Когда лучше, – отвечала она.

Я знал, когда лучше, и целовал её с влажным лицом. Она прижималась ко мне всем телом и говорила:

– Не шали…

А сама прижималась ещё плотнее. Губы у неё были мягкие.

Всё исчезало.

Оставались только прохлада, чистота и близость тел.

Она опять говорила:

– Не шали…

Или это было «шали»? Не разобрать. Но это не имело никакого значения, когда кофточка у неё становилась влажной и прозрачной, а под ней ничего не было. Только она сама. Одна кофточка не разделяла нас, не мешала, она сближала нас. Она да ещё это её тихое «не шали» или «шали».

Сердечко её начинало биться сильно, ударяло меня, будто пыталось выскочить наружу. Но у него ничего не получалось.

Она вставала мне на ноги, прижималась ещё плотнее, и я шёл. Я шёл, а она стояла у меня на ногах. Мы не боялись упасть. Но мы и не прилипли друг к другу, а просто стали одним. И сердечко её не выскочит и не убежит. Оно под защитой моей груди. Но оно всё равно колотится как сумасшедшее.

– Ты что? Как в первый раз.

– У меня с тобой всегда в первый раз. Смотри, там квадрат чёрный и в нём кто-то сидит. – И она ещё сильнее прижималась.

– Я посмотрю.

– Не надо. Вдруг…

Чёрный квадрат превращался в чёрного кота. На фоне чёрной форточки чёрный кот. Ещё не хватало! Надо прогнать, у нас нет кота.

– Прогнать? – спрашиваю я.

– Не надо. А если это не кот? Пусть сам уйдёт.

А этот кто-то или что-то уходить не хочет.

– Давай пригласим его сюда, – тихонечко шепчет она.

– Зачем?

– Может, ему одиноко.

– Кому?

– Тому, кто там.

– Не надо. Он будет третьим, станет смущать нас.

– Ты прав. Знаешь, а я больна.

– Чем?

– Тобой.

– Это заразно?

– Надеюсь.

– А как лечить?

– Любовью. Твоей.

В чёрном квадрате форточки чёрный кот превращается в кота лунного. Луна появилась из-за тучки и стала квадратной. А кот исчез.

– Всё исчезло. Я в другое измерение попала… Измерение губ, рук, ласк. И это происходило со мной когда-то давно, я помню, но это происходит и сейчас. И от этого мне непонятно, жутко и очень хорошо одновременно. Всё сразу и хочется и не хочется прекратить: развеять это прошлое в настоящем, остановить блуждание чувств, ощущений, прикосновений тел во времени. Я даже вспоминаю детально, как это происходило, хотя и было давным-давно. То состояние и это возвращаются откуда-то издалека, через века. Или это у нас в самом деле раньше было когда-то? Дурочка я, наверно. Ты меня такой сделал давно. В прошлом…

– А меня тогда кто дурачком сделал? Я почему-то глаза девочки из шестого класса до сих пор помню…

Молодость молчала, и было слышно, как она шмыгала носиком.

– А помнишь, ты пришёл на танцплощадку в морской форме? Девочка стояла и весь вечер смотрела только на тебя.

– Помню. Я был на третьем курсе училища. Она походила на принцессу, которую я ей подарил когда-то. Я смотрел только на неё и не мог сдвинуться с места. Весь вечер смотрел на неё и больше ничего не видел.

– И что, не подошёл? Она так ждала.

– Не знаю. А откуда тебе всё известно? И то, что она ждала?

– Я та девочка из шестого класса…

Content

Евгений Сухов
Из невозвратной стороны